На огненной черте

ЧЕЛОВЕК НА ВОЙНЕ…

Прошлое каждого народа, его история, постоянно живет в настоящем, воплощается в современности, существенно влияет на традиции, мировоззрение, культуру как всего народа в целом, так и на духовный мир и сознание каждого человека.

Великая Отечественная война своей темой патриотизма советских людей, темой защиты Родины, защиты самого прогрессивного в мире социалистического строя широко отражена в нашем искусстве и особенно в литературе — прозе, поэзии, драматургии. Лучшие литературные произведения, посвященные событиям 1941—1945 годов, нашли свое сценическое воплощение и заняли важное место среди спектаклей военно-патриотической темы.

Драматические произведения о войне А. Корнейчука, К. Симонова, С. С. Смирнова, Ю. Чепурина, А. Салынского, А. Арбузова продолжают развивать тему героической защиты Родины и революционных завоеваний Октября, начало которой в советской драматургии было положено К. Треневым, Вс. Вишневским, Б. Лавреневым, Всеволодом Ивановым.

Пьесы, вошедшие в сборник «На огненной черте», написаны в разное время и принадлежат перу писателей разных поколений. «Русские люди» К. Симонова, «Сталинградцы» Ю. Чепурина, «Старые друзья» Л. Малюгина были созданы по горячим следам жестоких битв, овеяны славой подвигов первых военных лет. «Люди, которых я видел» С. С. Смирнова — уже более позднее художественное осмысление событий сурового военного времени, а «Соловьиная ночь» В. Ежова и «Алексей и Ольга» И. Герасимова, И. Ционского — опыт современного обобщения и оценки проблем, вызванных к жизни Великой Отечественной войной.

Эти произведения несут в себе золотую россыпь жизненной правды грозного времени войны, они проникнуты пафосом суровой борьбы и трудной победы.

Крупные масштабы героических событий не исключают пристального внимания к отдельному человеку, его духовному миру, определяющему сознание и поступки. Работая над спектаклем на военно-патриотическую тему, очень важно и для актера, и для режиссера глубоко и правдиво воссоздавать характеры людей, через призму психологии героя раскрывать истинную сущность событий, времени, эпохи.

Задача театра — показывать идейную основу героизма советских людей, их безусловное моральное превосходство. И чем сложнее и многограннее предстает в спектакле характер советского человека, тем большее звучание приобретает пьеса.

Уже выросло поколение советской молодежи, которое знает о своих сверстниках сороковых годов только по художественной литературе, видит их лишь на киноэкранах и на сцене театра.

Эти встречи сверстников разных поколений в своем глубоком идейно-философском и общечеловеческом смысле несомненно обогащают духовно современную молодежь, все больше укрепляют преемственность поколений.

Сознавая всю ответственность этой высокогуманной задачи, мы, актеры и режиссеры, должны еще более глубоко и тонко проводить в нашем искусстве неизменно актуальную тему героизма советского народа.

Тема Великой Отечественной войны, совмещая трагизм потерь и счастье победы, навсегда останется в искусстве темой светлой и бережной любви народа к павшим за свободу нашей Отчизны, сплоченности и мужества советских патриотов, непоколебимой прочности социалистического строя.

Нельзя забыть людей, которые в тяжелые дни войны с фашизмом отдали свои жизни ради нашего сегодня. Запечатленные искусством в образах, они будут жить вечно. И вечной будет память о них.

Народный артист СССР,

лауреат Государственной премии СССР,

главный режиссер Центрального театра Советской Армии

А. А. ПОПОВ

К. Симонов

РУССКИЕ ЛЮДИ

Драма в трех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И в а н  Н и к и т о в и ч  С а ф о н о в — командир автобата.

М а р ф а  П е т р о в н а — его мать, 55 лет.

В а л я  А н о щ е н к о — шофер, 19 лет.

А л е к с а н д р  В а с и л ь е в и ч  В а с и н, 62 года.

И в а н  И в а н о в и ч Г л о б а — военфельдшер, 45 лет.

П а н и н — корреспондент центральной газеты.

И л ь и н — политрук.

Ш у р а — машинистка.

Х а р и т о н о в — врач-венеролог, 60 лет.

М а р и я  Н и к о л а е в н а — его жена, 55 лет.

К о з л о в с к и й — он же Василенко, 30 лет.

М о р о з о в.

Л е й т е н а н т.

С т а р и к.

С е м е н о в.

Р о з е н б е р г.

В е р н е р.

К р а у з е.

Н е и з в е с т н ы й.

Р а н е н ы й.

К о м а н д и р ы, к р а с н о а р м е й ц ы, н е м е ц к и е  с о л д а т ы.

Место действия — Южный фронт.

Время действия — осень 1941 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната с большой русской печкой, с иконами в углу. Рядом с ними пришпилена большая фотография Сафонова и кепке и шоферских рукавицах.

Вечер. М а р ф а  П е т р о в н а  сидит за картами. Против нее  М а р и я  Н и к о л а е в н а  в пальто.

М а р ф а  П е т р о в н а (отрываясь от карт). А то, может, разденешься?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Нет, нет, я ненадолго.

М а р ф а  П е т р о в н а. А помнишь, Маруся, как мы на женихов с тобой гадали, а? Это в каком году-то было? Дай бог памяти. Это было в году… в тысяча девятьсот восьмом году это было. Думали все, какие они явятся? Ах, хорошие, наверно. И вот оказалось все напротив. Мой и пожить со мной не успел — помер. А твой, ты извини, — какой гадюкой оказался!

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Марфа Петровна…

М а р ф а  П е т р о в н а. Ты уж извини, — гадюка. Говорю, что думаю.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Ну, а что же ему было делать? Что же ему было делать? Пришли, стали в доме жить. А потом городским головой назначили. Он не хотел.

М а р ф а  П е т р о в н а. Верю, что не хотел, но его главная мысль не об этом. Ему все равно, кем быть. Его главная мысль, чтобы живым остаться. Раз струсил, два струсил, три струсил, а дальше и до подлости дошел. Ты мне не говори, я его тоже знаю. (Наклоняется над картами.) И выходит тебе, Маруся, казенный дом. А дальше дороги тебе не выходит. Как тут жила, так и помрешь, дура дурой. Вот сын твой придет с войны, он вас отблагодарит. Скажет: «Спасибо вам, родители, за то, что фамилию мою опоганили, отмыть нечем». Вот что он вам скажет.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Только бы жив был… Я от него из Тирасполя последнее письмо получила.

Стук в дверь.

М а р ф а  П е т р о в н а (идет к двери). Кто там?

Г о л о с. Быстрей.

Марфа Петровна снимает крючок. Входит  н е м е ц к и й  ф е л ь д ф е б е л ь, с о л д а т  и  К о з л о в с к и й. Козловский в пальто, в полувоенной фуражке, с полицейской повязкой на рукаве.

К о з л о в с к и й. Сюда женщина входила? (Замечает сидящую за столом Марию Николаевну, подходит, быстро поворачивает ее за плечи.) Простите. Как вы сюда попали?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Подруга детства. Здравствуйте.

К о з л о в с к и й. Здравствуйте. (Смотрит на карты.) Ах, гаданье… Тройка, семерка, туз… Давно вы здесь?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Давно.

К о з л о в с к и й (поворачивается к фельдфебелю). В следующий дом. Тут нет.

Козловский, немецкий фельдфебель и солдат уходят. Марфа Петровна, заперев дверь на крючок, брезгливо вытирает руки о висящее у двери полотенце.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Козловский. Знаете, в первый день, когда познакомились с ним, милый был человек. Каких-то родственников своих здесь вспоминал: дядю пятнадцать лет не видал, говорил. Сидел, чай пил… А сейчас просто страшен. Дергается весь.

М а р ф а  П е т р о в н а. Погоди, и твой тоже дергаться будет. Люди когда до окончательной подлости доходят, так сразу дергаться начинают. Эх ты! Взяла бы в платочек платьишка связала, с чем пришла тридцать годов назад, да и ушла бы от него. А немцам порошку бы на прощанье всыпала. Да где уж там… А ведь хорошая ты девка была, красивая, веселая. Где все, скажи, пожалуйста?..

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Я пойду. Поздно уже. Но только не думай так плохо…

М а р ф а  П е т р о в н а. Иди уж! Тошно будет — заходи. Сперва поворчу, потом пожалею. Тебя, конечно. А твоего мне не жалко. Тьфу! Ну его к черту! (Провожает гостью, закрывает дверь на крючок, прислушивается. Потом громко, повернувшись к печке, говорит.) Ну.

С печки легко соскакивает  В а л я  в куртке и мужских сапогах.

Ну вот и проехали гости. Сердце-то колотилось небось?

В а л я. Ага.

М а р ф а  П е т р о в н а. Все ж таки страшно?

В а л я. Ага.

М а р ф а  П е т р о в н а. Эх ты, разведчица! Чаю-то хочешь?

В а л я. Ага.

М а р ф а  П е т р о в н а. Что ты мне все «ага» да «ага», как басурманка. Ты скажи: «Спасибо, тетенька, премного благодарна, налейте мне чаю».

В а л я. Спасибо, тетенька, налейте чаю.

М а р ф а  П е т р о в н а. Вот то-то.

Далекие выстрелы.

Опять стреляют. (Пауза.) Скажи-ка, девушка, а вот ко мне тут мужчина от вас являлся, про сына говорил, привет передавал. Ну, это, конечно, прочих дел не считая. Где тот мужчина: цел или нет?

В а л я. Его вчера в бою убили. Потому меня и послали.

М а р ф а  П е т р о в н а. Да, видный был. А ты что, девушка, через лиман вплавь, что ли?

В а л я. Вплавь. (Пауза.) Когда он придет, а?

М а р ф а  П е т р о в н а. Придет в свое время. Сейчас на улицах все патрули ихние топают. Вот оттопают, пойдут свой кофий пить, тут он и придет как раз. Человек он такой, аккуратист.

В а л я. Как его звать-то?

М а р ф а  П е т р о в н а. Как раньше звали, не помню, а теперь Василием зовут. Теперь всех у нас так зовут: кого Василием, кого Иваном…

В а л я. Я ведь тут раньше шофером у председателя горсовета работала, так что я многих знаю.

М а р ф а  П е т р о в н а. Шофером? Ну, тогда, может, и знаешь. Он, говорят, до немцев известный человек был в городе.

В а л я. Кто — он?

М а р ф а  П е т р о в н а. Да Василий.

За окном близкий выстрел.

Вон, опять бьют… А ты говоришь, почему не идет. Придет в свое время. Ты лучше чайку попей.

В а л я. Ой, дайте.

М а р ф а  П е т р о в н а (наливает чай). Ишь какая. Пришла, целый кувшин воды сразу, а теперь чаю.

В а л я. Да ведь нет у нас там воды. Водокачку взорвали. Стакан на день, хоть из лимана соленую пей!

М а р ф а  П е т р о в н а. Да… времена. (Пауза.) Ну, а сын-то живой, что ли? Все командует у вас там?

В а л я. Командует. Он вам передавал поклон низкий. (Замечает карточку на стене.) А это что, он?

М а р ф а  П е т р о в н а. Он. Да ты на карточку не гляди. Он не так чтобы интересный из себя, но зато орел парень.

В а л я. Его у нас любят все.

М а р ф а  П е т р о в н а. Это у него сыздетства. Он отродясь заводилой был.

В а л я. И маленький когда был — тоже?

М а р ф а  П е т р о в н а. Ох, не приведи господи. Только ко мне и ходили с жалостями на него. Ну, а я говорю: лови. Поймаешь — уши надеру, а не поймаешь, — значит, ушел, его счастье. (Задумчиво.) А ты что это интересуешься, девушка?

В а л я. Так просто.

М а р ф а  П е т р о в н а. А-а. А то я подумала…

В а л я. Что подумали?

М а р ф а  П е т р о в н а. Может, любовь у вас…

В а л я. Нет, он только шутить любит. У меня, говорит, мой шофер вместо невесты. Меня невестой объявил. Все невеста да невеста.

М а р ф а  П е т р о в н а. Я не против, а только не время сейчас в невестах-то сидеть. Сегодня невеста, а завтра вдова. Так женой и не будешь.

В а л я. Так «невеста» — это ж он в шутку.

М а р ф а  П е т р о в н а. Ну, если в шутку. (Пауза.) Сейчас жизнь такая — мало в ней шуток. Ты хоть глазком-то глянула, когда немцы были?

В а л я. Нет, я только голоса слышала. Я шевельнуться боялась.

М а р ф а  П е т р о в н а. По-русски говорил — это с ними Козловский был. Нездешний человек и подлый. Они его из Николаева привезли. А это, я считаю, хорошая примета, что привезли, потому что, значит, подлецов им в каждом городе не хватает. Одних и тех же из города в город возить приходится. (Прислушивается, потом смотрит на стенные часы-ходики.) Ну, вот теперь они кофий пьют. Это ежели уж нагрянут теперь, то, значит, бог попустил! (Не сходя с места, говорит.) Василий?

Молчание.

А Василий?

Валя невольно смотрит на дверь.

М а р ф а  П е т р о в н а. Василий?

Из-за занавески, в дверях соседней комнаты, потягиваясь, показывается  б о р о д а т ы й  м у ж ч и н а.

М о р о з о в. Ой, Марфа Петровна, и вздремнул я крепко.

М а р ф а  П е т р о в н а. Даже немцы не побудили?

М о р о з о в. Нет, на немцев у меня свое чутье, а как вы с девушкой журчать стали, так я опять заснул, — думаю, пускай поговорят. (Жмурясь от света, садится.) Ох, и темно же у тебя в подполье!

В а л я (внимательно всматривается в него и вдруг всплескивает руками). Сергей Иванович!

М о р о з о в. Я вам, товарищ водитель, не Сергей Иванович, а Василий. Ясно?

В а л я. Ясно, товарищ Морозов!

М о р о з о в. И я вам, товарищ водитель, не Морозов, а тоже Василий. Ясно?

В а л я. Ясно.

М о р о з о в. И я вам, товарищ водитель, не председатель горсовета, а опять-таки Василий. Тоже ясно?

В а л я. Тоже ясно.

М о р о з о в (шутливо). Ну, а раз все ясно, то где же машина? Опять, наверно, не в порядке? Опять что-нибудь там? Рессора лопнула, да? Или как?

В а л я. Все вы шутите, Сер… Все вы шутите.

М о р о з о в. Да. Все мы теперь шутим. Шутим, товарищ водитель.

В а л я. Мы, значит, вас-то и ждали.

М о р о з о в. Выходит, что нас. Ну, давай цыдульку-то.

Валя достает из-за пазухи маленькую бумажку.

Ну, а ежели бы немцы?..

В а л я. Проглотила бы.

М о р о з о в. Ну ладно, коли так. (Читает бумажку.) Да уж придется вам, товарищ водитель, тут суточки посидеть. Тут мне такое воззвание прислали. Это не просто гранату в комендатуру кинуть. Это размышлений требует. Ну, что там слышно у вас в обороне вашей?

В а л я. От лимана до поселка — наши. На Заречной — наши. И потом по Ряжской и до лимана обратно, а кругом немцы.

М о р о з о в. Ясно, немцы. Они на тридцать верст вперед ушли уж. Вот, как говорят, не чаяли, не гадали, в тылу немецком оказались. Ну что ж, война. Бывает. У вас-то хоть в полгороде, за лиманом, Советская власть, а у нас — немецкая.

В дверь кто-то тихо скребется. Морозов вытаскивает револьвер. Марфа Петровна делает знак, чтобы они уходили. Валя залезает на печку. Морозов уходит за занавеску. Марфа Петровна подходит к двери.

М а р ф а  П е т р о в н а. Кто там?

В дверь опять скребутся. Марфа Петровна открывает дверь, и через порог падает на пол комнаты  о к р о в а в л е н н ы й  ч е л о в е к  в штатском, видимо сидевший, прислонясь к двери. Марфа Петровна молча втаскивает его и, заперев дверь на крючок, становится около него на колени.

Ты кто есть?

Р а н е н ы й (слабым голосом). А тут кто?

М а р ф а  П е т р о в н а. Мы, свои.

Р а н е н ы й. Водицы…

М а р ф а  П е т р о в н а. Девушка!

Валя слезает с печки.

Подай воды. Подымем его.

Р а н е н ы й (услышав, качает головой). Не надо. Тут есть кто? Мне сказать надо… Я помру сейчас.

М а р ф а  П е т р о в н а (оставляет Валю с ним). Пои, пои его, девушка. (Идет за занавеску и говорит негромко.) Василий!

Р а н е н ы й. Это кто, это свои?

В а л я. Свои, свои…

Входит  М о р о з о в.

Р а н е н ы й. Я из окружения шел… Они… меня увидели… и вот… А документы взяли они… Моя фамилия… Водицы…

В а л я (дает ему еще воды). Ну, фамилия?

Р а н е н ы й. Моя фамилия… Ой, водицы…

Ему дают еще воды. Человек, вздрогнув, затихает.

В а л я (отпускает его голову. Смотрит на его пиджак, у которого выворочены карманы и разорваны рукава). Ой, как разорвали все. Документы, наверно, искали.

М о р о з о в (поднимается, стоит руки по швам). Ну что ж, прощай, неизвестный товарищ. (Неожиданно стирает слезу рукавом.) Вот, кажется, и привык, а жалко людей. (Смотрит на Валю.) А ты что ж, водитель, не плачешь?

В а л я. Не могу. Я уже все видала, Сергей Иванович, что и не думала никогда видеть — видала. Не могу плакать. Слезы все.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Штаб Сафонова. Прокуренная комната железнодорожного помещения. Несколько дверей. С а ф о н о в, И л ь и н. За машинкой — Ш у р а.

С а ф о н о в. Одиннадцатый день. И Крохалева позавчера убили. Или нет, когда? Ты у меня какой день за комиссара? А, Ильин?

И л ь и н. Два дня. Нет, три.

С а ф о н о в. Три? Дни через эту бессонницу мешаются. Ты вызвал этого… Васина?

И л ь и н. Вызвал.

С а ф о н о в. Хороший старик, говорят?

И л ь и н. Говорят.

С а ф о н о в. Он у меня начальником штаба будет, если хороший. А звание я ему восстановлю по случаю нашей полной осады. Да, Ильин, мало людей остается.

И л ь и н. Вали второй день нет. Неужели ее немцы взяли?

С а ф о н о в. Не хочу я этого слышать. (Пауза.) Нет, ты мне скажи, почему мужики такие сволочи? Девка вызывается в разведку идти, а вы молчите.

И л ь и н. Женщине легче. Я могу пойти, если надо. Только толку меньше будет.

С а ф о н о в. Это верно. А писателя вызвал?

И л ь и н. Вызвал.

С а ф о н о в. Я его хочу начальником особого отдела.

И л ь и н. А разве Петров совсем?

С а ф о н о в. Что совсем? Умер. Вот тебе и совсем. Шура его вылечить обещала, а не вылечила, соврала.

Ш у р а. Я около него двенадцать часов сидела. Я ему голову держала. У меня руки болят, я печатать не могу. Вот видите, как дрожат, а вы говорите…

С а ф о н о в. Это все история. Это мы потом тебе благодарность вынесем, а теперь — не вылечила, соврала, вот что сейчас я знаю.

Открывается дверь. Входит  В а с и н, очень высокий, сутуловатый, с бородой. В штатском пальто, подпоясан ремнем. На плече винтовка, которую он носит неожиданно ловко, привычно.

В а с и н. По вашему приказанию явился.

С а ф о н о в. Здравствуйте, садитесь.

В а с и н. Здравия желаю.

С а ф о н о в. Вы в техникуме военное дело преподаете?

В а с и н. Преподавал. Сейчас, как вам известно, у нас отряд.

С а ф о н о в. Известно. Сколько потеряли студентов своих?

В а с и н. Шесть.

С а ф о н о в. Да… Садитесь, пожалуйста. Курить хотите?

В а с и н (берет папироску). Благодарю. (Зажигает спичку, закуривает, дает прикурить Сафонову.)

Прикуривать тянется Ильин. Васин неожиданно тушит спичку. Ильин удивленно смотрит на него.

(Чиркает другую спичку.) Простите. Старая привычка: третий не прикуривает.

С а ф о н о в. Блажь. Примета.

В а с и н. Не совсем. Это, видите ли, с бурской кампании повелось. Буры — стрелки весьма меткие. Первый прикуривает — бур ружье взял, второй прикуривает — прицелился, а третий прикуривает — выстрелил. Так что примета почву имеет.

С а ф о н о в. Вы, я слышал, в русско-японской участвовали?

В а с и н. Так точно.

С а ф о н о в. И в германской?

В а с и н. Так точно.

С а ф о н о в. А в гражданской?

В а с и н. В запасных полках, по причине инвалидности.

С а ф о н о в. А в германскую войну, я слышал, вы награды имели?

В а с и н. Так точно. «Георгия» и «Владимира с мечами и бантом».

С а ф о н о в. А чем доказать можете?

В а с и н. В данное время не могу, так как с собой не ношу, а доказать могу тем, что храню.

С а ф о н о в. Храните?

В а с и н. Так точно, храню.

С а ф о н о в. «Георгия» — это ведь за храбрость давали?

В а с и н. Так точно.

С а ф о н о в (после паузы). Вас Александр Васильевич зовут?

В а с и н. Так точно.

С а ф о н о в. Так вот, Александр Васильевич. Хочу я вас к себе в начальники штаба взять. Как вы считаете, а?

В а с и н. Как прикажете.

С а ф о н о в. Да что ж, прикажу. Как здоровье-то ваше? Можете?

В а с и н. Полагаю, что могу.

С а ф о н о в. Город хорошо знаете?

В а с и н. Здешний уроженец. Родился здесь в тысяча восемьсот семьдесят девятом году.

С а ф о н о в (мысленно считает). Однако старый вы уж человек.

В а с и н. Совершенно верно.

С а ф о н о в. А вот опять воевать приходится.

В а с и н (пожимая плечами). Разрешите приступить к исполнению обязанностей. Вы приказом отдали?

С а ф о н о в. Отдам. (Шуре.) Печатай: «Приказ № 4 по гарнизону. Начальником штаба обороны города назначаю…» (Васину.) Ваше как звание-то? (Прислушивается, прерывает диктовку.)

Далекие пулеметные очереди.

Это на лимане, по-моему, а? (Прислушивается.)

В а с и н (прислушиваясь). Так точно, на лимане у левого брода.

С а ф о н о в (Ильину). Поди свяжись с Заречной. (Шуре.) Она где туда переходила?

Ильин выходит.

Ш у р а. У брода.

С а ф о н о в. Ведь все тихо было, а?

Ш у р а. Тогда тихо.

С а ф о н о в. Да. (В задумчивости ходит.)

В а с и н. Вы спросили…

С а ф о н о в (спохватившись). Я говорю, вы какое звание в старой армии имели?

В а с и н. Штабс-капитан.

С а ф о н о в. Ну, штабс — этого теперь нету. Значит, капитан. А из Красной Армии с каким званием в запас уволены?

В а с и н. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, по инвалидности, в должности комбата.

С а ф о н о в. Ну, комбата теперь тоже нет. Значит, майор. (Шуре.) Значит, пиши: «…назначаю майора Васина А. В.»… (Пауза.) У меня шинели для вас нет. У меня тут только шинель комиссара моего осталась, так вы ее возьмите и носите.

В а с и н. Разрешите заметить, что все это будет незаконно.

С а ф о н о в. Знаю, что незаконно. А что же, мне прикажете, чтобы у меня начальник штаба вот так, в лапсердаке ходил? Я вам должен звание присвоить, хотя и права не имею. Коли до наших додержимся, так и быть, простят они это нам с вами. Что, еще возражать будете?

В а с и н. Нет. Разрешите приступить к исполнению обязанностей.

С а ф о н о в. Приступайте. Пойдем в ту комнату. Я тебе, Александр Васильевич, карту покажу. Только погоди. На дворе-то с утра холодно? Я еще не выходил.

В а с и н. Так точно, холодно.

С а ф о н о в. Шура! У тебя там где-то бутылка стояла, а? (Наливает в жестяные кружки.) Водку-то пьете?

Васин молча пьет.

Как вижу, лишних слов не любишь?

В а с и н. Точно так, не люблю.

С а ф о н о в (вздыхая). А я вот, есть грех, люблю. Ну это ничего, это пройдет. Ты мне напоминай в случае чего. Будешь?

В а с и н. Так точно, буду.

Сафонов и Васин выходят. Шура, бросив машинку, прислушивается. Когда она не стучит, стрельба за окнами слышнее. Входит  П а н и н. По-штатски кланяется Шуре, снимает и кладет мешающую ему фуражку.

П а н и н. Здравствуйте, Шурочка.

Ш у р а. Здравствуйте.

П а н и н. Как поживаете, Шурочка?

Ш у р а. Хорошо. (Возвращает ему тетрадку.) Я прочла, товарищ Панин. Мы позавчера вечером сидели с Валечкой и плакали. Это вы сами написали?

П а н и н. Нет, я стихов не пишу. Это мой товарищ написал. Мы с ним вместе на Западном фронте были.

Ш у р а. А где он сейчас, здесь?

П а н и н. Нет, его убили.

Ш у р а. Неправда.

П а н и н. Я тоже, Шурочка, сначала думал — неправда, а потом оказалось — правда.

Ш у р а. Мы позавчера ночью сидели. Печку зажгли. Капитан на полчаса спать лег, а мы с Валечкой все читали и плакали. А потом Валечка собралась — и туда, в разведку пошла. А капитан открыл глаза и меня спрашивает: «Вы чего тут с ней читали?» И я ему опять прочла все. А он грустный лежал. «Хорошо», — говорит. Расстроился даже.

П а н и н. Капитан?

Ш у р а. Ну да, капитан. А чего вы удивляетесь?

П а н и н (пожимая плечами). Так…

Ш у р а. Он еще оттого расстроился…

С а ф о н о в  входит.

С а ф о н о в. А, писатель! Здорово.

П а н и н. Привет.

С а ф о н о в. Шура! Выдь-ка на минуту.

Шура выходит.

Тут у нас теперь, писатель, дело такое. Сил нету больше. Мало сил. Ты себя к этой мысли приучил, что помирать, может, тут придется, вот в этом городе, а не дома? Сегодня-завтра, а не через двадцать лет. Приучил?

П а н и н. Приучил.

С а ф о н о в. Это хорошо. Жена у тебя где?

П а н и н. Не знаю. Наверно, где-нибудь в Сибири.

С а ф о н о в. Да. Она в Сибири, а ты вот тут. «В полдневный жар в долине Дагестана и снилось ей…» В общем, ей и не снилось, какой у нас тут с тобой переплет выйдет. Положение такое, что мне теперь писателей тут не надо. Так что твоя старая профессия отпадает. (Пауза.) Член партии?

П а н и н. Кандидат.

С а ф о н о в. Ну, все равно. Петров ночью умер сегодня. Будешь начальником особого отдела у меня.

П а н и н. Да… но…

С а ф о н о в. «Да» — это правильно, а «но» — это уже излишнее. Мне, кроме тебя, некого. А ты человек с образованием, тебе легче незнакомым делом заниматься. Но чтоб никакой этой мягкости. Ты забудь, что ты писатель.

П а н и н. Я не писатель. Я журналист.

С а ф о н о в. Ну журналист — все равно забудь.

П а н и н. Я уже забыл.

Открывается дверь, и входит  В а л я. Она вся мокрая, в накинутой на плечи шинели.

В а л я. Товарищ капитан…

С а ф о н о в. Будь ты неладная. (Бросается к ней, неловко целует в щеку, отпускает.) Что же ты людей с ума сводишь, а?

В а л я. Я все сделала, товарищ капитан.

С а ф о н о в. Ну и хорошо. Но ты что думаешь, нам только это и важно? А что ты есть — живая или мертвая, — нам это тоже важно, может быть. В кого из пулемета стреляли? В тебя?

В а л я. Ага.

С а ф о н о в. Да ты же обмерзла вся. Шура! (Кричит.) Шура!

В а л я. Товарищ капитан, разрешите доложить…

С а ф о н о в. Никаких доложить. Сушись иди.

В а л я. Никуда я не пойду, прежде чем не доложу. Понятно?

С а ф о н о в. Говорю тебе, иди сушись, потом… (Останавливается под ее взглядом.)

В а л я. Понятно?

С а ф о н о в. Понятно, понятно. Ну давай скорей. (Слушает ее нетерпеливо, стоя у стола и постукивая пальцами.) Была?

В а л я. Была.

С а ф о н о в. Передала?

В а л я. Передала.

С а ф о н о в. Пакет где?

В а л я. Вот.

С а ф о н о в. Иди сушись.

В а л я. Нет, еще не все.

С а ф о н о в. Ну?

В а л я. Морозов велел передать, что завтра ночью переправлять людей будет, чтобы не стреляли.

С а ф о н о в. Все? Сушиться иди.

В а л я. Нет, не все.

С а ф о н о в. Ты же зубами стучишь, дура. Сушись, говорю.

В а л я. Он велел передать, что в два часа ровно.

С а ф о н о в. Все?

В а л я. Все.

Входит  Ш у р а.

С а ф о н о в (Шуре). Ну иди, грей ее там. Я же не могу. Дай ей чего-нибудь. В крайнем случае мой полушубок, штаны дай. Ясно?

Ш у р а. Ясно, товарищ капитан.

Шура и Валя выходят в другую комнату.

С а ф о н о в. Проклятая девка.

П а н и н. Почему проклятая?

С а ф о н о в. Упорная.

П а н и н. Это хорошо.

С а ф о н о в. А я разве говорю, что плохо? Я любя говорю проклятая.

П а н и н. Любя?

С а ф о н о в (услышал неожиданную интонацию этого слова). Ну да, сочувствуя. Что же я, человека на смерть пустил, так я за него уже и волноваться не могу? А если его нет два дня?..

П а н и н. Кого его?

С а ф о н о в. Ну ее. Что ты ко мне, писатель, привязался?

П а н и н. Опять писатель?

С а ф о н о в (улыбнувшись). Прости, пожалуйста, товарищ начальник особого.

В комнату входит  В а с и н. Он в сапогах и в кителе старого образца с кожаными пуговицами. На плечах у него шинель.

В а с и н. Товарищ капитан, портупея у вас есть?

С а ф о н о в. Что? Есть, есть портупея, найдем. (Подходит к Васину, берет его за пуговицу, радостно.) Ага, помню. Это в тысяча девятьсот двадцать пятом году такие в армии носили; помнишь, Панин? С такими пуговицами. Да?

В а с и н. Совершенно верно.

С а ф о н о в. Хорошие пуговицы.

Из другой комнаты выходят  Ш у р а  и  В а л я. Валя в галифе капитана, в сапогах, закутанная в полушубок, крепко прижимает его руками к груди.

В а л я. Ох, как тепло, Шурка, в капитанском полушубке. Прямо мехом к телу… Хорошо. (Заметив Сафонова.) Спасибо, товарищ капитан. (Пауза.)

Входит  И л ь и н.

И л ь и н. Капитан, к аппарату.

С а ф о н о в. Пойдем, Александр Васильевич; пойдем, начальник особого.

Сафонов, Ильин, Васин и Панин уходят.

В а л я. А я их и не заметила. Ну, ничего. Он и правда, знаешь, какой теплый. А я замерзла… вода, знаешь, даже льдинки в ней. Еле доплыла.

Ш у р а. А он тут переживал.

В а л я. Кто это он?

Ш у р а. Капитан.

В а л я. Это почему же?

Ш у р а. Не знаю. Может, ты знаешь?

В а л я. Нет. (Пауза.) Все ты врешь, Шурка.

Ш у р а. Ей-богу.

В а л я. Ой, холодно. (Поеживается.) Вот даже в полушубке, а все-таки холодно. А знаешь, Шура, я думаю, наверно, мне скоро опять идти.

Ш у р а. Да ну?

В а л я. Наверно.

Ш у р а. Неужели капитан тебя опять пошлет? Я просилась, а он не велит. Почему?

В а л я. Потому что я здешняя. А ты нездешняя.

Ш у р а. Опять тебя. А сам переживает. (Пауза.) Я на него иногда гляжу, а у него глаза озорные, даже страшно. Он, наверно, до войны озорник был. Беда для баб.

В а л я. Он некрасивый.

Ш у р а. Это ничего, что некрасивый. А все равно, озорник был, я знаю. А сейчас притих. Он что тебе, не нравится?

В а л я. Нет.

Ш у р а. А когда понравится?

В а л я. После войны.

Ш у р а. А война, она знаешь, какая будет?

В а л я. Какая?

Ш у р а. А вдруг длинная-предлинная. Нельзя после войны. Не скоро.

В а л я. Ничего, я терпеливая.

Ш у р а. А я нет.

Молчание. Входят  И л ь и н  и  К о з л о в с к и й, одетый в рваное штатское платье.

И л ь и н. Где капитан?

В а л я. В той комнате.

И л ь и н (Козловскому). Садитесь. Замерзли? Водки хотите?

К о з л о в с к и й. Не откажусь.

И л ь и н. Шура, налей водки товарищу.

Шура наливает в жестяную пружку водки. Козловский пьет.

К о з л о в с к и й. Ну вот. А то прямо из воды — и еще ведут тебя через город.

И л ь и н. А вы что же думали? Сразу: переправился — и полное доверие, да?

К о з л о в с к и й. Нет, я не думал, но все же… Немцы-то стреляли по мне. Довольно наглядно было. Как по-вашему?..

И л ь и н. Что верно, то верно. Потому и водки даем, что наглядно.

Входит  С а ф о н о в.

Товарищ капитан, вот переправился с той стороны, от немцев.

С а ф о н о в (подходит к Козловскому). Здорово! (Пожимает ему руку.) Откуда идешь?

К о з л о в с к и й. Из-под Николаева пробираюсь.

С а ф о н о в. Так. Чего же это ты? Уж лиман перешел, а потом назад к нам?

К о з л о в с к и й. Я узнал в городе, что тут, на поселке, еще наши, — хоть в окружении, да все-таки наши. Я и подумал: чем дальше идти, дойдешь ли, а тут переплыл, и готово.

С а ф о н о в. Документов небось нет?

К о з л о в с к и й. Есть.

С а ф о н о в. Ишь ты. С документами.

К о з л о в с к и й. Девушки, у вас ножниц нет?

Ш у р а. Зачем?

К о з л о в с к и й. Вот пороть нужно рукав.

Валя подходит к нему, помогает распороть рукав.

Партбилет без карточки, конечно. Но главное сохранилось, верно?

С а ф о н о в (рассматривает вымокший партбилет). Верно. Какое звание-то?

К о з л о в с к и й. Младший политрук Василенко Иван Федорович.

С а ф о н о в. Тезки, значит. Что, замерз?

К о з л о в с к и й. Замерз.

С а ф о н о в. Согрели тебя?

К о з л о в с к и й. Согрели.

С а ф о н о в. Это насчет воды у нас плохо, а водка — это у нас есть. Только знаешь, такая жажда бывает, что без воды и водки пить не хочется. Ну, по случаю спасения придется тебе стакан чаю дать. Шура, а Шура!

Ш у р а. Сейчас.

С а ф о н о в. Ты давай сейчас иди спи. Хочешь?

К о з л о в с к и й. Хочу.

С а ф о н о в. Там моя шинель лежит. На ней устройся. А потом мы тебе проверку сделаем и к месту определим. Мне каждый человек нужен. Я тебе отпуск по случаю твоих переживаний не могу дать. Понятно?

К о з л о в с к и й. Понятно.

С а ф о н о в. Иди. Она тебе чай туда принесет.

Козловский идет к двери.

(Неожиданно.) Какой части?

К о з л о в с к и й. 137-й гаубичной.

С а ф о н о в. Кто командир?

К о з л о в с к и й. Чесноков.

С а ф о н о в. Комиссар?

К о з л о в с к и й. Зимин…

С а ф о н о в. Ну, иди, иди, грейся.

Козловский выходит.

В а л я (что-то мучительно вспоминая). Вот не видала я его. Не видала, а голос слыхала. Где я могла его голос слыхать?

С а ф о н о в. Голос слыхала. Фантазия одна. Что он, Шаляпин, что ли, чтобы его по голосу запоминать?

В а л я. Нет, я слышала, Иван Никитич.

С а ф о н о в. Опять свое. Ты чего бегаешь? Тебе тоже спать надо. Ясно?

В а л я. Ясно.

С а ф о н о в. Ну и иди, пожалуйста. А то: голос слыхала. Увидала — интересный военный, конечно, познакомиться сразу захотелось. «Где-то я вас встречала, да где-то я ваш голос слыхала…» Ну, это я шучу, конечно. Ты, главное, спать иди, вот что.

Валя и Шура выходят.

(Ильину.) Панин ушел, что ли?

И л ь и н. Нет, здесь.

С а ф о н о в. Ты ему скажи, чтоб он потом зашел, с ним поговорил. Человек этот, Василенко, вроде человек хороший. Я, конечно, с радостью. Но все-таки пусть поговорит, чтобы порядок был.

Молчание.

Что меня волнует, Ильин, это меня то волнует, что где Глоба. Дошел ли Глоба до наших войск, или не дошел Глоба — это меня больше всего волнует. Потому что помирать я готов, но помирать меня интересует со смыслом, а без смысла помирать меня не интересует. Ну, пошли. (Выходит. В двери останавливается.) Вернись, скажи Александру Васильевичу, чтобы с нами пошел.

Ильин пересекает сцену, заходит в одну из комнат. Из комнаты Сафонова выходит  К о з л о в с к и й. Шинель внакидку, в руках бумажка, приготовленная для закурки. Из двери выходит  И л ь и н, проходит через комнату, вслед за ним неторопливо идет  В а с и н.

К о з л о в с к и й. Товарищ майор, разрешите обратиться?

В а с и н. Да.

К о з л о в с к и й (вглядываясь в него). Только что из окружения. Закурить нет ли, товарищ майор?

Васин, достав баночку, аккуратно насыпает ему махорки.

(Испытующе глядя на него.) Товарищ майор, я вас где-то видал, по-моему.

В а с и н (спокойно). А я вас нет. Простите, ваше звание?

К о з л о в с к и й. Василенко, младший политрук.

В а с и н. А я вас нет, не видал, товарищ младший политрук. (Пауза.) Огонь у вас есть?

К о з л о в с к и й. Спасибо. Есть.

Васин прячет коробку и выходит. Молчание. Козловский один на сцене.

(После паузы, удивленно присвистнув.) Дядя, а?

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Обстановка второй картины. На сцене  Ш у р а. У нее опухшие, заплаканные глаза.

Входит  П а н и н.

П а н и н. Почему глаза заплаканные?

Ш у р а. Ничего. (Плача.) Если бы вы знали, как мне Ильина жалко! Так жалко. (Плачет.)

П а н и н. Шура!

Шура плачет; не отвечая, уходит в другую комнату.

Входит  В а л я.

В а л я. Здравствуйте, товарищ Панин.

П а н и н. Здравствуйте, Валечка.

В а л я. Ох, дела! Сейчас ребятам патроны возила. Как начали строчить, мне мою машину поранили всю, прямо жалко. А меня нет.

П а н и н. Что, совсем машину?

В а л я. Нет, ходит. Я ей говорю: отправляйся на ремонт. А она говорит: разрешите, товарищ водитель, остаться в строю. Я говорю: ну, разрешаю. Так она и осталась. Храбрая у меня машина.

П а н и н. С Ильиным утром вы ездили?

В а л я. Ага. И главное, знаете, я ему говорю: «Дайте я вас еще подвезу, мы быстро проскочим». А он говорит: «Нет, тебе дальше нельзя, я пешком пойду». Ну я пошумела, а потом осталась — приказание! А если бы на машине — все в порядке было бы. Жалко мне его, товарищ Панин.

П а н и н. Что же делать, Валечка, без этого не бывает и, главное, быть не мотает.

В а л я. Я ничего, а вот Шура — видели, наверное?

П а н и н. Видел.

В а л я (почти шепчет, доверительно). Вы знаете, они ведь уже сговорились обо всем с нею, — что там после войны будет, неизвестно. Так они тридцать первого вечером, когда тихо, уже свадьбу решили сделать, а вот сегодня тридцатое, и убили его. Вы представьте себе, товарищ Панин, как это грустно. Вот она и плачет все.

П а н и н (внимательно глядя на нее). А ведь это все неправда, Валечка.

В а л я. Что неправда?

П а н и н. Да вот все, что вы говорите: свадьба… Тридцать первого. Просто так красивее, вот вы и придумали. И грустнее тоже.

В а л я. А разве это хуже, если красивее?

П а н и н. Нет, лучше.

В а л я. Его и так жалко, потому что он правда хороший был. А так если… так совсем жалко, до слез. У него, может быть, жена где-нибудь… Она, может, только через год узнает, а нам над ним сейчас поплакать хочется.

П а н и н (задумчиво). Да, жена через год узнает. Это вы хорошо придумали.

В а л я. Правда? Вы не смеетесь?

П а н и н. Нет, не смеюсь. (Пауза.) Слушайте, Валечка, вы умеете пистолеты разбирать, а?

В а л я. Умею.

П а н и н. Вы же шофер, вы все умеете. Сделайте мне одолжение, разберите его, а я его тряпочкой вытру. А то, вы знаете, что вчера случилось? Я ночью за слободой был. Там немножко побоялись наши. Ну я же теперь начальник особого отдела. Я эту штуку в руки взял и пошел.

В а л я. Я слышала. Мне Иван Никитич говорил.

П а н и н. Это он вам говорил, а самое главное, наверное, не сказал. Ко мне потом лейтенант подходит и говорит: «Вы, товарищ комиссар, кому-нибудь прикажите ваш пистолет почистить, а то у вас в дуле набилось — не выстрелит».

В а л я (смеясь, берет пистолет). А мне про вас что говорили!

П а н и н. Что?

В а л я. Что вы раньше в кобуре вместо пистолета одеколон носили, и щетку, и зубной порошок. Это правда?

П а н и н. Правда. Это очень удобно.

Входит  К о з л о в с к и й.

К о з л о в с к и й. Вы меня вызывали?

П а н и н (тихо Вале). Вы его там в уголке почистите сами, а потом мы с вами поедем.

Валя отходит в угол, чистит пистолет.

К о з л о в с к и й. Вы меня вызывали?

П а н и н. Да, вызывал.

К о з л о в с к и й. Позвольте узнать зачем, а то ведь я с передовой пришел.

П а н и н. Ничего. Я должен вам заметить, что в следующий раз, если вы произведете такой самовольный расстрел, я вас судить буду.

К о з л о в с к и й. Была такая обстановка, что один трус мог увлечь за собой всех, и мне пришлось…

П а н и н. Ложь! У вас в роте не было такой обстановки. Вы должны знать, когда нужно расстрелять на месте, а когда судить.

К о з л о в с к и й. Товарищ Панин, да все равно же… (Тихо.) Между нами говоря, конец… Где тут суды разводить! И я погибну и вы!

П а н и н. Может быть, и вы погибнете и я, но это ни при чем. Пока здесь есть армия и есть закон. Ясно вам это?

К о з л о в с к и й. Ясно.

П а н и н. И бросьте мне эти разговоры: ах, была — не была, все равно пропадать. Это не храбрость — это разложение.

К о з л о в с к и й. Да я сам готов двадцать раз под пули!

П а н и н. Возможно, но мне до этого дела нет. Все! Идите!

Козловский выходит.

Ну как, Валечка, собрали?

В а л я. Сейчас. Раз-два — вот и все. Ой, ну скажите, товарищ Панин, ну где я раньше слышала его голос?

П а н и н. Да чей голос?

В а л я. Василенко.

П а н и н. Не знаю, Валечка, откуда ж мне знать? Поехали! Только давайте уговоримся: где приказал стоять, там и стойте. За мной не ездить.

В а л я. Есть за вами не ездить, товарищ комиссар!

П а н и н. А то я человек штатский, приказывать не умею, так я уж заранее на вас накричать решил. Чтоб с самого начала боялись.

Панин и Валя уходят.

Из соседней комнаты выходят  С а ф о н о в  и  В а с и н.

С а ф о н о в. В третью роту? Ну что ж, иди. Только ты, Александр Васильевич, там не очень. Понятно?

В а с и н. Нет, непонятно. Я выполняю свой долг. А если… Что ж, другим потом легче вперед будет идти.

С а ф о н о в. Не хочу я этого от тебя слышать. Не другие, а мы еще с тобой вперед пойдем. Сталин что сказал? Сказал, что еще пойдем мы вперед. Пойдем, и все тут! (Задумчиво.) Сталин… Я, Александр Васильевич, тому иногда не верю, другому иногда не верю, а ему всегда и везде верю. Я его речь по радио когда слушал, у меня контузия еще не прошла, слова в ушах мешались, но и вместо них все равно для себя его слова слышал. «Стой, Сафонов, и ни шагу назад! Умри, а стой! Дерись, а стой! Десять ран прими, а стой!» — вот что я слышал, вот что он лично мне говорил.

В а с и н. Фантазер вы, Иван Никитич.

С а ф о н о в. Конечно, а как же? И ты тоже фантазер. Мы все, русские, фантазеры. От этого воюем смелей. Но смелость смелостью, а все-таки…

В а с и н. Ничего. Меня, милый, в ту германскую войну шесть раз дырявили, а в эту еще ни разу. Так что у меня еще все впереди!

С а ф о н о в. Вот это верно. Ты, Александр Васильевич…

Т е л е г р а ф и с т (из другой комнаты). Товарищ капитан, вторая рота на проводе.

С а ф о н о в. Иду.

Сафонов выходит. Входит  К о з л о в с к и й.

К о з л о в с к и й. Здравствуйте, товарищ майор.

В а с и н. Здравствуйте, товарищ младший политрук.

К о з л о в с к и й. А где капитан?

В а с и н. Сейчас придет.

Пауза.

К о з л о в с к и й. Так где-то я вас все-таки видел, товарищ майор.

В а с и н. Я уже вам говорил! Не помню, чтобы я вас видел.

К о з л о в с к и й. Но, может быть, вы меня не видели, а я вас видел?

В а с и н. Может быть.

К о з л о в с к и й. Вы в Николаеве не жили?

В а с и н. Жил с двадцать третьего по двадцать девятый год.

К о з л о в с к и й. Может быть, я вас там видел?

В а с и н. Может быть, если вы там жили. Разрешите узнать, зачем явились?

К о з л о в с к и й. За боеприпасами. Но это ведь к капитану.

В а с и н. Нет, можете и ко мне. Винтовочных?

К о з л о в с к и й. Да.

В а с и н. Двести штук дам. (Пишет.) Получите у Семененко.

К о з л о в с к и й (беря бумажку). А подпись капитана не нужна?

В а с и н. Нет.

К о з л о в с к и й. Хотя ведь вы, в сущности, старший начальник.

В а с и н (сердито). Старший начальник? Капитан Сафонов — начальник гарнизона, а я — его начальник штаба; и это вам должно быть известно.

К о з л о в с к и й. Конечно, но я так сказал, потому что меня удивляет несоответствие знаков различия…

В а с и н (вставая). А меня удивляет несоответствие ваших знаков различия и ваших мыслей, товарищ младший политрук, и несоответствие количества сказанных вами слов с количеством дел, которые вы делаете. И несоответствие этого разговора с той обстановкой, какая у нас есть.

К о з л о в с к и й (присаживаясь). Ну что это вы, товарищ майор, я же не хотел… Что вы подумали?..

В а с и н. Встать, когда с вами разговаривает старший!

Козловский встает.

Можете идти. Вы свободны.

Входит  С а ф о н о в.

С а ф о н о в. Что тут за шум? О чем спор идет?

В а с и н. Тут спора не может быть, товарищ капитан. Я сделал замечание младшему политруку, и все. Разрешите отправиться в третью роту?

С а ф о н о в. Да, да. Александр Васильевич, иди.

Васин выходит.

Ты что это со стариком вздоришь? Ты мне не смей.

К о з л о в с к и й. Да я, Иван Никитич, с ним по-простецки, по-нашему, а он, в общем… интеллигенция.

С а ф о н о в. Что интеллигенция? Ты этого даже и слова-то не понимаешь. Что ты — некультурный сукин сын — так этим гордишься? А между прочим, если тебя, дурака, за пять лет в университете обтесать, так ты тоже будешь интеллигенция, вот и вся разница. А если не обтесать, так не будешь. Старика обижать никому не позволю! Ишь ты: «по-простецки», «по-нашему»… А он что же, не наш, что ли? Ты еще под столом ползал, когда он за то, что немцев бил, награды имел. Зачем пришел?

К о з л о в с к и й. За патронами. Да мало дал. Вот.

С а ф о н о в. И смотреть не хочу. Раз мой начальник штаба тебе столько дал — значит, столько мог. Ты мне тут этого не заводи: сначала к одному, потом к другому. Иди.

Козловский выходит. За дверью шум.

Г о л о с  Г л о б ы. Да что ты меня не пускаешь? Вот тоже!

Входит  Г л о б а  в штатском. За ним  к р а с н о а р м е е ц  с винтовкой.

К р а с н о а р м е е ц. Товарищ капитан, к вам. Разрешите пустить?

С а ф о н о в. Ну конечно, пускай, ведь это же Глоба!

Г л о б а. Он самый.

С а ф о н о в. Ой, Глоба, да ты ли это?

Г л о б а. Я.

С а ф о н о в. Живой?

Г л о б а. Живой.

С а ф о н о в. А может, не ты? Может, дух твой?

Г л о б а. Ну, какой же там дух! На пять пудов разве дух бывает? И потом, я же фельдшер, а медицина духов не признает.

С а ф о н о в. Это верно. Убедил. Ну, садись. (Кричит.) Шура! Покушать дай. И воды там из бидончика стакан налей. Глоба пришел, ему порция причитается.

Ш у р а (показываясь в дверях, смотрит на Глобу). Здравствуйте.

Г л о б а. Здравствуй, Шура.

С а ф о н о в. Ну, что же ты, радуйся — живой пришел!

Г л о б а (махнув рукой). Они на меня не радуются. Они меня считают за нехорошего человека. Я им откровенностью своей не нравлюсь.

С а ф о н о в. Это кому же им-то?

Г л о б а. Вот Шуре хотя бы и вообще всем им, женщинам, сословию ихнему всему.

С а ф о н о в. Был?

Г л о б а. Да.

С а ф о н о в. Что же слышно?

Г л о б а. Слышно то, что наши наступать собираются.

С а ф о н о в. Да? Может, и нас отобьют, Глоба, а?

Г л о б а. Может быть.

С а ф о н о в (закрыв руками глаза). Эх, Глоба. Иногда так захочется и чтобы сам живой был, и чтобы другие, которые… тут кругом, чтобы все живые были. Так, говоришь, наступать будут?

Г л о б а. Возможно. Я у генерала был.

С а ф о н о в. Как ты доложил?

Г л о б а. Как приказано, чтобы выручали, сказал, но что если против плана это идет, то мы выручки не просим, сказал. Ну, и что все-таки жить нам, конечно, хочется — это тоже сказал.

С а ф о н о в. И это сказал?

Г л о б а. И это сказал. Да они сами, в общем, представляют себе это чувство.

С а ф о н о в. Что приказывают нам?

Г л о б а. Конечно, пакет с сургучом я нести не мог. Поскольку я шел как бегущий от красных бывший кулак, то мне, конечно, пакет с сургучом был ни к чему при разговоре с немцами. Но устный приказ дан такой: «Держись, держись и держись!» А что и как — это пришлю, говорит, на самолете известие.

С а ф о н о в. А тебе больше ничего?

Г л о б а. Ничего. Я думаю, Иван Никитич, как и что — это еще там, где выше, решают. Этот генерал нам с тобой мозги путать не хотел. Говорит: «Держись!» — и все.

С а ф о н о в. Тяжело добираться?

Г л о б а. Да ведь я такой человек — где как: где — смелостью, где — скромностью, а где просто на честное слово. Меня и то генерал отпускать не хотел, говорит: «Сиди тут, Глоба». А я говорю: «Характер мне не позволяет. Там, говорю, ребята будут страдать, ожидая известия вашего». Он говорит: «Я скоро пришлю». А я говорю: «Так то же на самолете, а я на своих двоих, это быстрее». Что тут слышно, Иван Никитич?

С а ф о н о в. Ну, что ж, как ты ушел, в ту ночь Крохалев от ран помер. Петров тоже. Сегодня утром Ильина убили. Так что я теперь и за командира и за комиссара. В общем, много кого уже нету. Ну ладно, это лишнее.

К р а с н о а р м е е ц (открывает дверь). Товарищ капитан, к вам тут гражданский один.

С а ф о н о в. Ну давай. (Глобе.) Я же начальник гарнизона, у меня тут все дела. Давай гражданского.

Входит  с т а р и к.

С т а р и к. Просьба к вам, товарищ начальник.

С а ф о н о в. Просьба? (Морщится.) Эх, мне просьбы эти…

С т а р и к. И не за себя только, а еще за двух человек.

С а ф о н о в. Чего же вы от меня хотите? Нет у меня ничего, так что и просить у меня — это лишнее. Если насчет еды, то, сколько могу, даю. Всем поровну — как мне, так и вам.

С т а р и к. Нет, нам не то.

С а ф о н о в. Если насчет воды, то опять же — вода как мне, так и вам. Старый человек, уважаю тебя, но стакан на душу — это уж всем.

С т а р и к. Нам не воды.

С а ф о н о в. А чего же вам?

С т а р и к. Нам бы трехлинеечки.

С а ф о н о в. Это зачем же вам трехлинеечки?

С т а р и к. Известно зачем.

С а ф о н о в. Ты, значит, папаша, это за троих просишь? Это, значит, в твоих годах все? Приятели, что ли?

С т а р и к. Приятели.

С а ф о н о в (Глобе). Видал? (Старику.) А вы что, в армии были, что ли, папаша?

С т а р и к. Все были, кто в германскую, кто в японскую. Я вот в японскую был. Мне в ту германскую уже года вышли. Ну, а в эту вроде как опять обратно пришли. Так как же насчет трехлинеечек?

С а ф о н о в (вставая и подходя к нему). Ты понимаешь, папаша, что значит, если ты, чтобы человек плакал, сделать можешь? Я огонь, воду и медные трубы прошел. Я в шоферах десять лет был. Это дело такое — тут плакать нельзя. А ты меня в слезу вогнал. Дам я тебе, папаша, трехлинеечки. Только ты приходи вечером, когда у меня тут начальник штаба будет, тоже с японской войны, вроде тебя. Вы с ним сговоритесь, по-стариковски.

Старик выходит.

Да, значит, такое дело. Неизвестно еще, что и как, куда наши ударят. Ну что же, придется тогда, что надумали, делать. (Подходит к Глобе, закрывает дверь, тихо.) А надумали мы с теми, кто на немецкой части города сидит, мостик через лиман у немцев в тылу рвануть. Не миновать мне завтра ночью Валю опять туда посылать.

Г л о б а. Жалко?

С а ф о н о в. Мне всех жалко.

Г л о б а. Да… А я на это дело просто смотрю. Смерть перед глазами. Счастье жизни нужно человеку? Нужно. Ты его видишь? Ну и возьми его. Пока жив. Она девушка добрая. Вот глядишь и вышло бы все хорошо.

С а ф о н о в. Ни к чему говоришь. Боюсь я за нее, вот и все.

Г л о б а. А за себя не боишься?

С а ф о н о в. За себя? Конечно. Но только мы с тобой, Глоба, другое дело. Мы ж начальство. Мы себе не можем позволить бояться. Потому что если я себе раз позволю, то и другие позволят. А потом я уже не позволю, а они опять позволят. Мы с тобой, значит, ни разу бояться позволить себе не можем. Разве что ночью, под одеялом. Но одеял у нас с тобой нет, так что это исключается.

Входит  В а л я.

Что, привезла Панина?

В а л я. Нет, он там остался.

С а ф о н о в. Где — там?

В а л я. Там, в первой роте. Ух, устала. (Снимает рукавицы, садится.)

С а ф о н о в (Глобе). Ну, что ты будешь делать? Как назначил его начальником особого отдела, так он все показывает людям, что не боится. А это, между прочим, все и так знают.

В а л я. Я уж его удерживала, удерживала.

С а ф о н о в. Уж молчи! Удерживала она! Я знаю, как ты удерживаешь. Сама лезет не знаю куда, потом рассказывает — удерживала она!

Л е й т е н а н т (в дверях). Товарищ капитан, к телефону.

Сафонов выходит.

Г л о б а (Вале). Как живете, Валентина Николаевна?

В а л я. Как все, товарищ Глоба. Как все, так и я.

Г л о б а. А как все живут?

В а л я. А кто как.

Г л о б а. Эх, времена пошли. Женщины вдруг на фронте. Я бы лично вас берег, Валечка. И вас и вообще. Пусть бы вы нам для радости жизни живыми всегда показывались.

В а л я. У нас что же, другого дела нет, как вам показываться для вашей радости жизни?

Г л о б а. А то как же? Для чего создается женщина? Женщина создается для украшения жизни. Война — дело серьезное. Во время ее жизнь украшать больше, чем когда-нибудь, надо, потому что сегодня она — жизнь, а завтра она — пар, ничего. Так что напоследок ее, жизнь-то, даже очень приятно украсить.

В а л я. Так что же, по-вашему, жизнь — елка, что ли, игрушки на нее вешать?

Г л о б а. А хотя бы и елка. Вполне возможно. Я не про тебя говорю, ты девушка серьезная, тебе даже со мной разговаривать скучно. Но женщина все-таки — это радость жизни.

В а л я. Не люблю вас за эти ваши слова.

Г л о б а. А меня любить не обязательно.

Входит  С а ф о н о в.

С а ф о н о в. Что за шум?

Г л о б а. У нас тут с Валентиной Николаевной снова несогласие насчет роли женщины в текущий момент. До свидания, Иван Никитич, я к себе пойду. И, как всегда, в медицинской профессии будут меня ждать неожиданности. Семь дней меня не было, и кто, я ожидал, будет живой, — умер, а кто, я ожидал, умрет, — непременно живой. Вот увидишь. (Выходит.)

В а л я. Устали?

С а ф о н о в. Ну да, устал. Мне же думать надо. А это, Валя, Валечка, колокольчик ты мой степной, это тебе не баранку крутить.

В а л я. Ну вот, стали начальником, так уж баранку крутить… смеетесь.

С а ф о н о в. А как же? С высоты моего положения. (Усмехается.) Хотя и баранку надо с соображением крутить, конечно. Не то что ты вчера.

В а л я. А что?

С а ф о н о в. А то, что когда я с тобой ехал, сцепление рвала так, что у меня вся душа страдала.

В а л я. Я не рвала. Оно отрегулировано плохо. Я ехала правильно.

С а ф о н о в. Неправильно. И на ухабах педаль не выжимала.

В а л я. Выжимала.

С а ф о н о в. Нет, не выжимала. Ты мне очки не втирай. Ты не думай, что если я с тобой тихий, так мне можно очки втирать.

В а л я. Я ничего про вас не думаю. Я только говорю, что выжимала.

С а ф о н о в. Ну, бог с тобой. Выжимала, выжимала… Только глаза на меня такие не делай, а то я испугаюсь, убегу.

В а л я. Я вас как вожу, так и вожу. Я над машиной начальник, раз я за баранкой. Понятно?

С а ф о н о в. Понятно.

В а л я. Поспали бы. Ведь уже трое суток не спите.

С а ф о н о в. А ты откуда знаешь? Ты сама только вчера от немцев вернулась.

В а л я. Знаю. Спрашивала.

С а ф о н о в. Спрашивала?

В а л я. Так, между прочим спрашивала.

С а ф о н о в. Да… (Пауза.) Тебе сегодня ночью или завтра в крайнем случае опять к немцам идти придется.

В а л я. Хорошо.

С а ф о н о в. Чего же хорошего? Ничего тут хорошего. Послать мне больше некого, а то бы ни в жизнь не послал бы тебя опять.

В а л я. Это почему же?

С а ф о н о в. Не послал бы, да и все тут. И вообще ты лишних вопросов начальству не задавай. Понятно?

В а л я. Понятно.

С а ф о н о в. Придется тебе (оглянувшись на дверь) идти к Василию и сказать, что мост рвать будем, и все подробности, чего и как. Но только это запиской уже не годится. Это наизусть будешь зубрить, слово в слово.

В а л я. Хорошо.

С а ф о н о в. Да уж хорошо или нехорошо, а надо будет. Два раза ходила — и в третий пойдешь, потому что Родина этого требует. Видишь, какие я тебе слова говорю.

В а л я. А знаете, Иван Никитич, все говорят: Родина, Родина и, наверное, что-то большое представляют, когда говорят. А я — нет. У нас в Ново-Николаевке изба на краю села стоит и около речки две березки. Я качели на них вешала. Мне про Родину говорят, а я все эти две березки вспоминаю. Может, это нехорошо?

С а ф о н о в. Нет, хорошо.

В а л я. А как вспомню березки, около, вспомню, мама стоит и брат. А брата вспомню — вспомню, как он в позапрошлом году в Москву уехал учиться, как мы его провожали, — и станцию вспомню, а оттуда дорогу в Москву. И Москву вспомню. И все, все вспомню. А потом подумаю: откуда вспоминать начала? Опять с двух березок. Так, может быть, это нехорошо? А, Иван Никитич?

С а ф о н о в. Почему нехорошо? Это мы, наверно, все так вспоминаем, всяк по-своему. (Пауза.) Ты только, как там будешь, матери скажи, чтобы она с немцами не очень ершилась. Она нужная нам, помимо всяких там чувств. И потом ты ей это тоже скажи. Я ее еще увидеть надежду имею.

В а л я. Хорошо, я скажу.

Пауза.

С а ф о н о в. Ну и сама тоже. Осторожней, в общем. Сказал бы я тебе еще кое-что, да не стоит. Потом, когда обратно придешь.

В а л я. А если не приду?

С а ф о н о в. А если не придешь — значит, все равно, не к чему говорить. (Накрывшись шинелью, укладывается на диване. Лежит, открыв глаза.)

В а л я. Ну и засните. Хорошо будет.

С а ф о н о в. Совсем спать отвык. Не могу спать.

В а л я. А вы попробуйте. Я вам песню спою.

С а ф о н о в. Какую?

В а л я. Какую детям поют — колыбельную… (Запевает: «Спи, младенец мой прекрасный…») Вы бы уж побрились, что ли. А то какой же это ребенок — с бородой.

С а ф о н о в. Хорошо, вот ты вернешься, я побреюсь.

В а л я. А если не вернусь, так и бриться не будете?

Молчание.

Придется уж вернуться, раз так.

С а ф о н о в. Не могу спать.

В а л я. И песня не помогает?

С а ф о н о в. Не помогает.

Пауза. Сафонов закрывает глаза и мгновенно засыпает.

В а л я (не замечая этого). Знаете, Иван Никитич, а я вот не боюсь идти. В первый раз боялась, а теперь нет. Мне кажется, что приду обратно сюда, чтобы вы побрились. А вы будете ждать. И все будут. Чего вы молчите? (Замечает, что Сафонов спит.) Вот и заснул. А говорил, спать не могу. (Тянется к нему. Ей, видимо, хочется разбудить его. Преодолевая это желание и уже не глядя на него, прислонившись к столу, тихо допевает: «Провожать тебя я выйду, ты махнешь рукой…»)

Молчание.

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

У Харитонова. Старый добротный дом частнопрактикующего провинциального врача. Большая столовая, очевидно служащая общей комнатой. Несколько дверей. Два стенных шкафчика — один с посудой, другой белый, аптечного вида. На сцене за чайным столом  Р о з е н б е р г  и  В е р н е р.

Вернер, прихлебывая из рюмки вино, зубрит что-то вполголоса.

Р о з е н б е р г (открыв дорожный чемоданчик, раскладывает перед собой разные сувениры: фотографии, документы). Что, Вернер, все практикуетесь в русском языке?

В е р н е р. Да, практикуюсь.

Р о з е н б е р г. Это хорошо. Нам тут долго придется быть.

В е р н е р. По-вашему, война…

Р о з е н б е р г. Война — нет, недолго, а вот после войны. Завоеватель может презирать народ, им покоренный, но он должен знать его язык, если бы даже ему пришлось лаять по-собачьи. В чужой стране никому нельзя верить, Вернер.

В е р н е р. Но вы же верите Харитонову?

Р о з е н б е р г. Да, потому что он мерзавец. И если русские придут, они его расстреляют. Но его жене я уже не верю. Они могут прийти и не расстрелять ее. И уже по одному этому я ей не верю. (Продолжает разбирать карточки.) Сегодня Краузе подарил мне еще целый чемодан всего этого. Не смотрите так. Да-да, я люблю рыться в этом.

В е р н е р. У вас привычки старьевщика.

Р о з е н б е р г. Ничего. По этим бумажкам и фотографиям я изучаю нравы. Иногда при этом обнаруживаются любопытные вещи. Вот, например, удостоверение личности младшего лейтенанта Харитонова Н. С. Н. С., замечаете? Оно разорвано пулей. Очевидно, его владелец убит. Но меня интересует не это. Меня интересуют инициалы Н. С., потому что нашего хозяина дома зовут С. А. Трудно предположить, но вдруг предположим, что это его сын. А у него сын в армии, это мне известно. Что мы можем из этого извлечь? Очень многое. Во-первых, если даже это просто совпадение, то на нем можно построить интересный психологический этюд: узнавание, неузнавание, ошибка, горе матери и так далее. Все это входит в мою систему изучения нравов. Да, с чего же я начал?

В е р н е р. Вы начали с жены Харитонова.

Х а р и т о н о в (открывая дверь). Вы меня звали?

Р о з е н б е р г. Нет, но раз вы уже вошли, — откуда у вас жена, доктор?

Х а р и т о н о в. Из Вологды.

Р о з е н б е р г. Вот видите, Вернер, она из Вологды, а мы еще не взяли Вологду. (Харитонову.) У нее есть родные?

Х а р и т о н о в (растерянно). Есть немножко, есть.

Р о з е н б е р г. Что значит немножко?

Х а р и т о н о в. Сестры.

Р о з е н б е р г. Сестры — это, значит, по-вашему, немножко? Но у сестер ведь есть мужья? А?

Х а р и т о н о в. Я не понимаю вас, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Вы меня прекрасно понимаете. Скажите вашей жене, чтобы она принесла нам чаю в самоваре.

Харитонов уходит.

Вот видите, Вернер, у ее сестер есть мужья. Может быть, один из них инженер, другой — майор, это уж я не знаю. И может быть, этот майор завтра окажется здесь. А она — сестра его жены, и она скорее позволит ему убить нас, чем нам — его. Это ведь, в сущности, очень просто.

Входит  М а р и я  Н и к о л а е в н а  с чайной посудой.

Скажите, Мария Николаевна, у ваших сестер есть мужья?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Да, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Они русские?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Да. Вы будете пить молоко?

Р о з е н б е р г. Нет. Вы не завидуете им, что у них русские мужья, а у вас неизвестно какой национальности?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. У меня тоже русский.

Р о з е н б е р г. Я не об этом говорю. Не притворяйтесь, что вы меня не понимаете.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Может быть, нести вам самовар?

Р о з е н б е р г (вставая). Несите. Мы сейчас придем.

Мария Николаевна уходит.

(Вернеру.) И после этого вы думаете, что я могу ей верить?

Розенберг и Вернер уходят в соседнюю комнату. Входит  М а р и я  Н и к о л а е в н а. За ней  Х а р и т о н о в. На улице несколько выстрелов. Мария Николаевна крестится.

Х а р и т о н о в. Ну что ты крестишься?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. За них.

Х а р и т о н о в. За кого — за них?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. За наших.

Х а р и т о н о в. Когда ты научишься держать язык за зубами?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Тридцать лет учусь.

Х а р и т о н о в. Опять?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Да.

Х а р и т о н о в (тихо). Маша, поди сюда. Ты была у Сафоновой?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Была.

Х а р и т о н о в. Говорила все, что я велел?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Говорила. (Пауза.) Противно мне это.

Х а р и т о н о в. Противно? А если я буду убит, тебе не будет противно?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. При чем тут ты?

Х а р и т о н о в. Очень просто. Ты завтра же пойдешь к ней опять и упомянешь, между прочим упомянешь, что мне надоели немцы, что я их не люблю и боюсь. Что я был не рад, когда меня назначили городским головой. Поняла?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Поняла. Только зачем тебе все это?

Х а р и т о н о в. Затем, что это правда. Затем, что я предпочел бы сидеть весь этот месяц в подвале и не трястись за свою шкуру. Я больше чем уверен, что к этой старухе ходят… Да, да, партизаны. Немцам она все равно не скажет, что я их не люблю, а им, этим, может быть, и скажет. В Херсоне уже убили городского голову. Я не хочу, чтобы они убили его здесь, потому что «он» — это я.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Боже мой! Чем весь этот ужас, бросили бы все и ушли, как я говорила, куда-нибудь в деревню, спрятались бы.

Х а р и т о н о в (шипящим, злым голосом). Куда спрятались бы? А вещи? Мои вещи без меня всегда вещи, а я без моих вещей — дерьмо. Да-да, дерьмо, нуль. Понятно тебе, дура?

Кто-то стучится в сенях.

Пойди открой.

Мария Николаевна выходит и сейчас же возвращается обратно. Вслед за ней идет  М а р ф а  П е т р о в н а — вне себя, простоволосая, со сбитым набок платком.

М а р ф а  П е т р о в н а. Изверги!

Х а р и т о н о в. Тише.

М а р ф а  П е т р о в н а. Убили, на моих глазах убили!

Х а р и т о н о в. Кого убили?

М а р ф а  П е т р о в н а. Таню. Таню, соседку. Я думала — черт с тобой, но ты же доктор. Родить она собралась. Так повела к тебе. Нашла к кому! Лежит она там, у тебя под окнами.

Х а р и т о н о в. Тише! При чем тут я?

М а р ф а  П е т р о в н а. При всем. Ты подписывал, чтобы после пяти часов не ходили, чтобы стрелять?

Х а р и т о н о в. Не я, комендант.

М а р ф а  П е т р о в н а. Ты, ты, проклятый!

На ее крик из соседней комнаты выходит и останавливается в дверях  Р о з е н б е р г.

Р о з е н б е р г. Кто тут кричит?

М а р ф а  П е т р о в н а. Я кричу! За что женщину посреди улицы убили?

Р о з е н б е р г. Кто эта женщина?

Х а р и т о н о в. Это тут одна… Они шли ко мне. Там роды… соседка у них. И вот патруль выстрелил.

Р о з е н б е р г. Да, и правильно сделал. После пяти часов хождение запрещено. Разве нет?

Х а р и т о н о в. Да, конечно, совершенно верно.

Р о з е н б е р г. Если кого-нибудь застрелили после пяти часов — женщина это или не женщина, безразлично, — это правильно. А вас за то, что вы ходили после пяти часов, придется арестовать и судить.

М а р ф а  П е т р о в н а. Суди. Убей, как ее… (Наступает на него.) Так взяла бы за горло сейчас этими вот руками…

Р о з е н б е р г (поворачиваясь к двери в соседнюю комнату). Вернер! Позвоните дежурному! (Спокойно.) Кажется, придется вас повесить.

М а р ф а  П е т р о в н а. Вешай!

Р о з е н б е р г (Харитонову). Как ее фамилия?

Х а р и т о н о в. Сафонова.

Р о з е н б е р г. У нее, наверно, есть кто-нибудь в армии? Муж, сыновья?

Х а р и т о н о в. Нет. То есть, может быть, есть… я не знаю.

М а р ф а  П е т р о в н а. Есть. И муж есть, и сыновья есть. Все в армии.

Р о з е н б е р г. Придется повесить!

М а р и я  Н и к о л а е в н а (вдруг бросается к Марфе Петровне, обнимает ее, став рядом с ней). И у меня тоже сын в армии. И меня вешайте! Я вас ненавижу! Ненавижу!

Х а р и т о н о в. Маша, ты…

М а р и я  Н и к о л а е в н а. И тебя ненавижу! Всех вас ненавижу, мучителей! А вот мы — подруги, и сыновья у нас у обеих в армии. Да… (Рыдает.)

Входят  д в о е  с о л д а т.

Р о з е н б е р г. Возьмите… (Секунда колебания.) Вот эту. (Указывает на Марфу Петровну.) А эту оставьте.

Х а р и т о н о в. Спасибо, господин капитан. Она не будет больше…

М а р ф а  П е т р о в н а. Благодари, благодари, иуда, в ножки поклонись.

Солдаты хватают ее за руки.

Плюнула бы этому немцу в морду, да лучше тебе плюну! (Плюет в лицо ему.)

Солдаты выталкивают Марфу Петровну. Мария Николаевна, обессилев, плачет.

Х а р и т о н о в. Господин капитан. Вы не обращайте внимания. Она это так… Нервная женщина. Они, правда, подруги были.

Р о з е н б е р г. Ничего, доктор, я прощаю вашу жену, помня о ваших заслугах. (Говорит отчетливо, глядя на Марию Николаевну.) Я же не могу забыть ваших заслуг. Ведь вы же как-никак составили мне список на семнадцать коммунистов и вчера еще на пять. Вы же мне указали местонахождение начальника милиции Гаврилова. Вы же меня предупредили, где спрятан денежный ящик вашего банка. Вы же… Впрочем, я не буду перечислять, этот перечень, кажется, расстраивает вашу жену. Она плачет, вместо того чтобы радоваться, что вы нам так помогли. Ну ничего, успокойте ее. (Уходит в соседнюю комнату.)

Молчание.

М а р и я  Н и к о л а е в н а (тихо). Это все правда?

Х а р и т о н о в. Правда. Да-да, правда! Ты говори спасибо, что ты жива после того, что наделала!

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Я не хочу быть живой, мне все равно. Если бы не Коля, я хотела бы только умереть.

Входят  Р о з е н б е р г  и  В е р н е р.

Р о з е н б е р г. Мария Николаевна, не забудьте про чай.

Мария Николаевна выходит.

(Вернеру тихо.) Сейчас мы произведем интересный психологический этюд. Еще немножко изучения нравов, того самого, которое, вы так не любите… Доктор!

Х а р и т о н о в. Слушаю.

Р о з е н б е р г. Я надеюсь, что вы нам искренне преданы, доктор?

Х а р и т о н о в. Искренне, господни капитан.

Р о з е н б е р г. И все, кто борется против нас, — это и ваши враги, доктор? Так или не так?

Х а р и т о н о в. Так, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Как так? Точнее.

Х а р и т о н о в. Враги, господин капитан.

Р о з е н б е р г. И когда они погибают, вы должны этому радоваться, доктор?

Х а р и т о н о в. Да, должен, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Нет, точнее. Не «должен», а «рад». Так ведь?

Х а р и т о н о в. Рад, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Я надеюсь, что ваша жена сказала неправду и ваш сын, конечно, не борется против нас?

Х а р и т о н о в. Нет, господин капитан, к сожалению, это правда, он в армии. Я с ним давно уже в ссоре, но он в армии.

Р о з е н б е р г. К вашему большому сожалению?

Х а р и т о н о в. Да, господин капитан, к сожалению.

Р о з е н б е р г. И если бы его уже не было в армии, то ваши сожаления кончились бы?

Х а р и т о н о в. Конечно, господин капитан.

Р о з е н б е р г. Подойдите сюда поближе. (Закрывая удостоверение одной рукой, оставляя только карточку.) Это лицо вам знакомо?

Х а р и т о н о в. Николай!

Р о з е н б е р г. Я вижу, знакомо. (Открывая все удостоверение.) Здесь, на этой дырке, доктор, ваши сожаления кончились. Вы можете быть довольны. Ваш сын уже не в армии. Правда, я лично не видел, но я в этом уверен. Можете уже не сожалеть.

Харитонов молчит.

Ну как, вы рады этому, доктор?

В е р н е р. Розенберг!

Р о з е н б е р г (поворачиваясь к нему, холодно). Да? Одну минуту терпения. Значит, вы рады этому, господин доктор? (Резко.) Да или нет?

Х а р и т о н о в (сдавленным голосом). Да, рад.

Р о з е н б е р г (Вернеру). Ну вот видите, Вернер, доктор рад. И мы с вами сомневались в нем совершенно напрасно. Вы можете идти, доктор. Мне все ясно. Спасибо за откровенность. Вы поистине преданный человек. Это очень редко в вашей стране и тем более приятно.

Харитонов выходит.

В е р н е р. Зачем вся эта комедия? Если нужно расстрелять — расстреляйте или скажите мне, если вы сами неврастеник и не умеете. Но то, что вы делаете, — это не солдатская работа.

Р о з е н б е р г. У вас устарелые взгляды, Вернер. Изучение нравов входит в наши обязанности.

В е р н е р. Вы мне осточертели с вашим изучением нравов. Я завтра же попрошусь в полк, чтобы больше не видеть вас с вашим изучением нравов. Я буду убивать этих русских, будь они прокляты, но без ваших идиотских предварительных разговоров, которые мне надоели.

Р о з е н б е р г. Вы не будете пить чай?

В е р н е р. Нет. (Выходит.)

Х а р и т о н о в  входит и бессильно прислоняется к притолоке. Входит  М а р и я  Н и к о л а е в н а  с самоваром.

Х а р и т о н о в (тихо). Маша! Послушай, Маша!

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Что тебе?

Х а р и т о н о в. Я хочу тебе сказать…

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Что еще ты хочешь мне сказать?

Х а р и т о н о в. Я хочу тебе сказать… Нет, не могу. (Уходит.)

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Сейчас я принесу заварку.

Р о з е н б е р г (искоса смотрит на нее, держа в руке удостоверение). У вас, оказывается, был сын в армии?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Почему был? Он в армии и есть.

Р о з е н б е р г. Нет, был. Или, как говорит ваш муж, к сожалению, был. Но теперь, как говорит опять-таки ваш муж, его, к счастью, нет. Но знаете, ваш муж рад, что его нет.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Что вы говорите? Что вы говорите?

Р о з е н б е р г. Нет… вы не подумайте только, что это имеет какое-то прямое отношение ко мне. Я не был бы так жесток с матерью. Но ко мне случайно попало вот это. Поэтому я и говорю «был».

Мария Николаевна сжимает в руках удостоверение, тупо смотрит на него и так, не выпуская, садится за стол. Сидит молча, оглушенная.

(После паузы.) Я бы не рискнул вам сказать, но я подумал, что вы разделяете взгляды вашего мужа, а ваш муж сказал, что он рад этому, несмотря на свои родительские чувства.

Мария Николаевна молчит.

Что же вы молчите? Да, да, он так и сказал. Доктор!

Входит  Х а р и т о н о в.

Доктор, вы ведь сказали, что вы рады, а?

Мария Николаевна поднимает голову, смотрит на Харитонова.

Харитонов молчит.

Или вы мне сказали неправду? Вы не рады?

Харитонов молчит.

М а р и я  Н и к о л а е в н а (молча кладет удостоверение и говорит механически). Сейчас я вам заварю чай.

Р о з е н б е р г. Спасибо, прекрасно.

Мария Николаевна за спиной Розенберга и Харитонова подходит с чайником к одному шкафчику, потом к другому, аптечному. Порывшись там, возвращается к столу.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Вот чай.

Р о з е н б е р г. Прошу вас, налейте. Знаете, солдатам всегда приятно, когда женская рука наливает им чай или кофе. Верно ведь, а, доктор?

Харитонов молчит.

Что вы молчите? Потеряли дар речи?

Мария Николаевна наливает Розенбергу чай.

Ну, доктор, может быть, вы выпьете чаю со мной, а? Вы взволнованы. Ничего. Выпейте. Вы же наш преданный друг. Я рад сидеть за одним столом с вами.

Х а р и т о н о в. Спасибо.

Р о з е н б е р г. Мария Николаевна, налейте чаю вашему мужу.

Пауза. Мария Николаевна смотрит на Харитонова, потом тем же механическим движением молча наливает чай и ему.

Ну, доктор.

Х а р и т о н о в. Я прошу простить, господин капитан, но мне дурно… я не могу…

Р о з е н б е р г. Ну, как угодно, как угодно.

М а р и я  Н и к о л а е в н а (спокойно). Вам больше ничего не нужно, господин капитан?

Р о з е н б е р г. Нет, спасибо. Вернер, я иду к вам! (Взяв чашку, выходит.)

Харитонов сидит на диване, опустив голову на руки. Мария Николаевна стоит у стены. Молчание.

Х а р и т о н о в. Маша!

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Что?

Х а р и т о н о в. Маша, я не могу так.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Оставь меня. Я не хочу тебя слушать.

Х а р и т о н о в. Бросим все, уедем, убежим. Я боюсь их всех. Я ничего не хочу.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Поздно. Я же тебе говорила. А теперь поздно. Ты даже не знаешь, как поздно.

Раздается грохот отодвинутого в соседней комнате стула. Дверь открывается. Вбегает  Р о з е н б е р г  и останавливается.

Р о з е н б е р г. Что вы там намешали?! Что вы там намешали, вы, вы! (Падает лицом вперед на пол.)

Мария Николаевна стоит неподвижно.

Х а р и т о н о в (суетясь). Что с вами? Что с вами? (Подбегает к Розенбергу, пытается поднять его с полу.)

Мария Николаевна безучастно молча стоит у стены.

Входит  В е р н е р.

В е р н е р (четким шагом подходит к Розенбергу; нагнувшись, берет его за руку, слушает пульс). Кто это сделал?

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Мы. Мы его отравили — я и муж.

Х а р и т о н о в (с колен). Нет, господин капитан, она говорит неправду… Это не мы. Это не я. Не я…

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Мы, мы. Встань. (Подходит к Харитонову, приподнимает его.) Встань, Саша, встань. (Быстро.) Это мы с ним. Мы вас ненавидим. Мы это сделали, мы оба — я и он.

Х а р и т о н о в. Господин Вернер! Господин Вернер!

В е р н е р. Вы думаете, что я вас буду отдавать под суд?

Х а р и т о н о в. Господин Вернер, это не я.

М а р и я  Н и к о л а е в н а. Да, мы это сделали. Вы убили нашего сына. Мы отравили этого вашего негодяя.

В е р н е р. Я вас не отдам под суд. Я вас просто повешу обоих через двадцать минут. (Открывает наружную дверь.) Эй, кто-нибудь.

М а р и я  Н и к о л а е в н а (прижав к себе совершенно обезумевшего от ужаса Харитонова, кричит, прислонясь к стене). Ну и вешай! Вешай!

КАРТИНА ПЯТАЯ

Ночь. Берег лимана. Деревья. Спуск к воде. Задняя стена какого-то строения. Через сцену медленно идут  В а л я  и  С а ф о н о в. У Сафонова правая рука на перевязи.

В а л я. А я в прошлый раз как раз тут и переплывала.

С а ф о н о в. Вот как раз потому, что прошлый раз тут, — сегодня в другом месте поплывешь. (Смотрит на часы.) Сейчас поедем.

В а л я. Светятся. Хорошие.

С а ф о н о в. В Улан-Баторе купил, уже давно.

В а л я. Где это?

С а ф о н о в. Улан-Батор? Это город такой, в Монголии. Далеко… Сейчас меня на Южную балку отвезешь, провожу тебя и… Запальники и шнур не забыла?

В а л я. В машине лежат. Что, поедем?

С а ф о н о в. Сейчас…

Из-за дома выходит  В а с и н.

В а с и н (оглядываясь). Товарищ капитан!

С а ф о н о в. Я.

В а с и н. Сейчас поедете?

С а ф о н о в. Да, а что?

В а с и н. Я, с вашего разрешения, останусь тут, в роте, до утра. Телефон все еще не починили, я сам подежурю.

С а ф о н о в. Только к рассвету в штабе будь, ладно?

В а с и н. Так точно. (Уходит.)

С а ф о н о в. Сейчас поедем… Да, вот тебе и последнее испытание, Валентина Николаевна… Ты у меня теперь старая разведчица. Я теперь тебя по имени-отчеству принужден звать.

В а л я. А «вы» — не надо.

С а ф о н о в. Нет, теперь я уже принужден, ничего не поделаешь.

Слышна канонада.

Совсем наши близко к лиману подошли. Наступают. Ты представь себе, наступают наши!.. А то уж больно обидно помирать было, тем более что лично я в загробную жизнь не верю. Теперь и сказать можно. Я только вчера, когда эту канонаду в первый раз услышал, в первый раз поверил, что живы будем. И поскольку у меня надежда быть в живых появилась, прошу тебя, Валентина Николаевна, делай что надо, а так зря не прыгай. Я тебя очень хочу живой видеть.

В а л я. Я тоже. (Вдруг мечтательно.) Сафоныч, а Сафоныч?

С а ф о н о в. Что?

В а л я. Ничего.

С а ф о н о в. Ну, а все-таки?

В а л я. Я когда у твоей матери была, твою фотографию увидела и спрашивала про тебя разное. Она говорит: «Вот он маленький какой был». А мне интересно, какой ты был маленький! А она вдруг меня спрашивает: «А чего ты, девушка, так интересуешься?» Я говорю: «Ничего, просто так». А она говорит: «А я думала, любовь у вас». Я говорю: «Нет, я просто так».

С а ф о н о в. Валя… (Хочет обнять ее здоровой рукой.)

В а л я. Не надо, Сафоныч, не перебивай, я тебе рассказывать хочу. (Пауза.) Я ей говорю: «Он меня все невестой в шутку зовет». А вернулась оттуда — ты меня сразу и звать перестал. Почему? Это ведь в шутку…

С а ф о н о в. Потому и перестал, что в шутку… А когда вернулась… (Снова пытается ее обнять.)

В а л я. Не надо. Это тебя Глоба научил, да?

С а ф о н о в. При чем тут Глоба?

В а л я. Я знаю, он это всем говорит: «Живем только раз. Она девушка добрая… а что завтра — неизвестно, может, умрем». А я не хочу только оттого, что, может, завтра умрем. Я хочу…

С а ф о н о в (отпустив ее, только продолжая держать за руку, ласково). Ну, чего ты хочешь, колокольчик ты мой степной? Чего ты хочешь? Что сделать мне для тебя?

В а л я. Проводи меня, Сафоныч. И что-нибудь хорошее на прощанье скажи. А то я что-то боюсь сегодня. Нет, ты не думай, я немножко… Это ничего?

С а ф о н о в. Ничего. (Пауза.) Ты с собой револьвер взяла, в случае если что?

В а л я. Нет. Я наган оставила, он тяжелый.

С а ф о н о в (морщась, достает здоровой рукой маленький браунинг). Вот мой, возьми.

В а л я (берет, смотрит на браунинг). Это хорошо. Если что-нибудь, если немцы — лучше тогда живой не быть… Верно?

С а ф о н о в. Верно. И лучше мне тогда тоже живому не быть. Вот что я тебе сейчас скажу. А остальное после. После, когда наши придут, когда поверишь, что не потому, что завтра умереть можем. (Пауза.) Ну, поедем. (Идут к дому.) Ты куда его положила?

В а л я. В карман.

С а ф о н о в. А ты лучше за пазуху, на грудь. Верней.

Сафонов и Валя уходят.

Некоторое время на сцене пусто. Потом снизу, из-за края обрыва, ведущего к воде, появляется голова  Н е и з в е с т н о г о. Тихий свист. Ответный свист. Входит  К о з л о в с к и й.

К о з л о в с к и й. Вы здесь?

Н е и з в е с т н ы й. Здесь.

К о з л о в с к и й. Черт бы их взял! Нашли место для прогулок.

Н е и з в е с т н ы й. Вы хоть слышали, о чем они говорили?

К о з л о в с к и й. Нет. А мне это не нужно. Я знаю и так. Передайте Розенбергу…

Н е и з в е с т н ы й. Он убит.

К о з л о в с к и й. Убит! А кто вас послал?

Н е и з в е с т н ы й. Вернер.

К о з л о в с к и й. Передайте господину капитану: во-первых, в городе затевается какой-то взрыв или что-то в этом роде, что — я пока не знаю, но затевается; во-вторых, примерно через час у Южной балки будет переправляться вот эта, которую вы здесь видели. Фамилия — Анощенко, зовут — Валентина.

Н е и з в е с т н ы й. Это связано со взрывом?

К о з л о в с к и й. Очевидно, да.

Н е и з в е с т н ы й. У нее будут документы?

К о з л о в с к и й. Очевидно, нет. Но если как следует взяться…

Н е и з в е с т н ы й. Конечно. Но это будет точно сегодня?

К о з л о в с к и й. Да, через час.

Н е и з в е с т н ы й. Тогда я спешу.

К о з л о в с к и й. Да, конечно. Передайте господину капитану: то, что я задумал с дядей…

Н е и з в е с т н ы й. Что?

К о з л о в с к и й. Передайте господину капитану: то, что я задумал с дядей, — он знает, — пока не выходит. И начальник гарнизона, и он пока держатся друг за друга. Попробую еще.

Н е и з в е с т н ы й. Все?

К о з л о в с к и й. Все. Да, я вас хотел спросить: из-за лимана слышна близкая канонада…

Н е и з в е с т н ы й. Русские начали наступать и подошли ближе. Ну, все? Я спешу.

К о з л о в с к и й. Все.

Неизвестный исчезает. Долгое молчание. Слышны тихие всплески воды. Откуда-то сверху раздается близкий выстрел, потом второй. На сцену, не замечая Козловского, входит  В а с и н  с  к р а с н о а р м е й ц е м. У Васина в руках карабин.

В а с и н. Плохо следите. Здесь кто-то подплывал к берегу.

К р а с н о а р м е е ц. Так вы же стреляли, товарищ майор. Ничего же не видно.

В а с и н. Не видно, потому что поздно заметили. Вызовите мне командира! Быстро! Я буду ждать здесь. (Всматривается в темноту.)

Козловский пытается незаметно пройти.

Стой! (Вскидывает карабин.)

К о з л о в с к и й (видя, что ему не уйти). Свои.

В а с и н. Кто свои?

К о з л о в с к и й. Я, товарищ майор, Василенко.

В а с и н (подходя к нему, продолжает держать карабин на изготовку). Что вы здесь делаете?

К о з л о в с к и й. Товарищ майор… Да опустите карабин, это же я. Я вам сейчас объясню…

В а с и н (не обращая внимания, продолжает держать карабин). Что вы здесь делаете?

К о з л о в с к и й. Да вот пошел проверять посты, как и вы, очевидно.

В а с и н. Это не ваша рота. Что вы здесь делаете?

К о з л о в с к и й. Я же говорю, товарищ майор. Проверяю посты. Ну что ж, что не моя рота? Мы, политработники, обязаны всюду иметь глаз.

В а с и н. Политработа тут ни при чем. Это не ваша рота. Извольте ответить, что вы здесь делаете, я вас в последний раз спрашиваю.

К о з л о в с к и й (вдруг решившись). Александр Васильевич! (Пауза.) Дядя Саша!

В а с и н. Бросьте глупые шутки. Племянник!

К о з л о в с к и й. Да, племянник.

В а с и н. У меня нет племянника Василенко.

К о з л о в с к и й. Да, но у вас есть племянник Николай Козловский. Коля.

В а с и н. Так.

К о з л о в с к и й. Александр Васильевич, я вам сейчас все объясню.

В а с и н. Так. Я слушаю.

К о з л о в с к и й (с надеждой). И меня поймете, вы поймете. Я вам только добра желаю. Вы слышите?

В а с и н. Я уже сказал вам, что слушаю.

К о з л о в с к и й. Вы меня плохо помните?

В а с и н. Да. Плохо.

К о з л о в с к и й. Но вы вспомните Николаев, вспомните, как вы бывали у мамы на Трехсвятской улице. Мне тогда было пятнадцать.

В а с и н. Вы что, действительно мой племянник?

К о з л о в с к и й (торопливо). Действительно. Действительно. Я с вами поэтому и говорю сейчас так. Я же мог бы ничего не сказать.

В а с и н. Что вы здесь делали?

К о з л о в с к и й. Я… я буду говорить с вами начистоту. Вы должны понять меня, как бывший офицер, как дядя, как брат моей матери, наконец.

В а с и н. Ну? Я вас слушаю.

К о з л о в с к и й. Я хочу вас спасти. Немцы завтра же предпримут последнюю атаку города. Мы все погибнем. И вы погибнете, если…

В а с и н. Если что, разрешите узнать?

К о з л о в с к и й. Если я не спасу вас и себя. Зачем вам погибать? Вы же с ними ни душой, ни телом. Зачем?

В а с и н. Вы затем и явились сюда под чужой фамилией, чтобы меня спасти?

К о з л о в с к и й. Нет, не буду лгать. Не только за этим. Но и за этим. Да, за этим. Мы не должны забывать своей родни и крови. Я не забываю. Я знал, что вы здесь.

В а с и н. Что же вы мне предлагаете?

К о з л о в с к и й. Спастись.

В а с и н. Позвольте спросить, как?

К о з л о в с к и й. К утру переплыть туда, там будет все готово. Вместе — вы и я. Вас хорошо встретят, я вам ручаюсь. Они поймут, что вы только по необходимости… Я уже говорил там о вас.

В а с и н. Говорили?

К о з л о в с к и й. Да, говорил. Я говорил, что у меня здесь дядя, что он нам не враг и что его нужно спасти.

В а с и н. Так. А сюда вы зачем пришли?

К о з л о в с к и й. Оттуда переплывал человек. Я с ним говорил… Я хотел переправиться туда с вами под утро и договорился об этом. Я все равно хотел отсюда идти к вам, так что даже лучше, что мы встретились здесь.

В а с и н. Весьма возможно.

К о з л о в с к и й. Вы согласны?

В а с и н. Мне надо подумать.

К о з л о в с к и й. Соглашайтесь. Другого выхода все равно нет. Вы выдадите меня — ну, меня расстреляют. Я смерти не боюсь, иначе я сюда не переправился бы. Но что из этого? Погибну я — через полдня погибнете вы: я — от руки русских, вы — от руки немцев. Зачем вам это? Зачем вы на этой стороне? Что вам хорошего сделали они, чтобы из-за них губить и себя и меня? Если бы не все это, не эта революция, вы бы давно имели покой, уважение, были бы генералом, наконец. Но это неважно, не в этом дело. Дело в том, чтобы спастись сейчас. Ведь так? Вы согласны?

В а с и н. А вы точно знаете, что завтра предстоит атака?

К о з л о в с к и й. Да, да. Точно.

В а с и н. Хорошо. Пойдемте в штаб и там у меня спокойно обсудим, как лучше все это сделать.

К о з л о в с к и й. Зачем? Что ж тут обсуждать?

В а с и н. Как что? Вы говорите со мной, как мальчишка. Если это делать, то делать как следует. Надо захватить штабные документы, карты. Если переходить, надо переходить так, чтобы это ценили; делать это, как взрослые люди, как офицеры наконец, а не как какая-нибудь дрянь. Неужели вы этого не понимаете?

К о з л о в с к и й. Да. Вы совершенно правы, но…

В а с и н. Но вы боитесь, что я вас там выдам? Я мог бы сделать это и здесь, не таская вас в штаб. Не валяйте дурака. Сейчас придет караульный начальник, и пойдем. И скорей, потому что если делать, то делать, нам с вами некогда терять время. Кстати, вот вы — так называемый разведчик, а вы знаете, что сегодня, через полчаса у Южной балки должна туда переходить Анощенко? Вы сообщили это вашему лазутчику? Не догадались, верно?

К о з л о в с к и й. Нет, я догадался, я сообщил. Вы обо мне слишком плохо думаете.

В а с и н. Ну, простите, — если так, то это хорошо.

Входят  к а р а у л ь н ы й  н а ч а л ь н и к  и  к р а с н о а р м е е ц.

Товарищ сержант, смените часового. Тут, очевидно, кто-то подплывал к берегу. Я слышал всплески, а он ничего не слышал — проспал, и арестуйте.

К а р а у л ь н ы й  н а ч а л ь н и к. Есть, товарищ майор.

В а с и н. Я взял у вас в караульном помещении карабин, возьмите его обратно. (Козловскому.) Ну, скорей. (Взглянув на часы.) До рассвета осталось три часа, пошевеливайтесь!

Васин и Козловский скрываются.

Конец второго действия

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Штаб Сафонова. Ночь. За столом, очевидно, после ужина, Г л о б а, П а н и н, л е й т е н а н т. Ш у р а  убирает со стола. Глоба мурлычет себе под нос. Молчание. Лейтенант, вынув из кармана гимнастерки фотографию, разглядывает ее.

Г л о б а. Это что у тебя?

Л е й т е н а н т. Девушка.

Г л о б а. А ну дай.

Все молча, по очереди смотрят на карточку.

Интересная из себя. (Передает Панину.)

П а н и н. Да, красивая. (Отдает лейтенанту.)

Л е й т е н а н т. Полгода не видел. Забыла уже, наверно.

Г л о б а. Дай-ка! (Смотрит еще раз. Отдает карточку.) Нет, не забыла.

Л е й т е н а н т. Не забыла?

Г л о б а. Факт. Очень симпатичная девица. Полное доверие у меня лично вызывает. Не забыла. Ты и беспокоиться брось.

Л е й т е н а н т (смотрит на карточку, Панину). А у вас есть, товарищ старший политрук?

П а н и н. У меня? Где-то есть.

Л е й т е н а н т. Показали бы.

П а н и н. Далеко где-то.

Л е й т е н а н т. Показали бы.

П а н и н (роется в карманах, вынимает карточку). Измялась вся.

Л е й т е н а н т (смотрит). Ишь какая! (Перевертывает.) Простите, тут письмо… Я случайно…

П а н и н. Ничего, тут ничего особенного не написано.

Л е й т е н а н т. А глаза какие! Эта — ждет! Эта непременно ждет…

Входит  С а ф о н о в.

С а ф о н о в (отряхиваясь). Первый снег пошел. (Пауза.) Что, дом вспомнить потянуло? Далеко теперь твой дом, а, писатель?

П а н и н. Далеко.

С а ф о н о в. Глоба, а твоя где фотография, не вижу.

Ш у р а. А ему по его характеру целый альбом нужно возить.

Г л о б а. Вот это уж неверно, Шурочка. Человек я, правда, холостой, но чтобы целый альбом возить, — это нет. Если возить фотографию, так это уж надо одну какую-нибудь, чтобы сердце билось при взгляде, — например, хотя бы вашу. Но вы же мне не подарите?

Ш у р а. Нет, не подарю.

Г л о б а. Ну, вот видишь. Хотя у капитана, впрочем, тоже нет фотографии. То есть она могла бы тут с ним рядом сидеть, да он все отсылает ее от себя.

С а ф о н о в. Ты не трогай этого. Знаешь же, что больше некого…

Г л о б а. А хотя бы меня.

С а ф о н о в. Твое время еще придет. Я тебя на крайний случай держу.

Г л о б а. Это на какой же такой крайний случай?

С а ф о н о в. Крайний случай? А вот если пропадет она, ты и пойдешь.

Молчание.

Теперь еще отсидеться два дня — и порядок. (Панину.) И придется тебе, начальник особого, сдать свои дела и опять в писатели податься.

П а н и н. Да, в газете уже, наверное, думают, что пропал их собственный корреспондент…

Быстро входит  В а с и н, за ним К о з л о в с к и й.

В а с и н. Товарищ капитан, переправилась Анощенко?

С а ф о н о в (взглянув на часы). При мне нет, но сейчас уже, должно быть… А что?

В а с и н. Где, у Южной балки?

С а ф о н о в. Да, а что?

В а с и н. Товарищ лейтенант, соедините со второй ротой! Быстро!

Козловский, стоящий рядом с Васиным, выхватывает револьвер, но Васин, очевидно незаметно следивший за ним, поворачивается, легким движением перехватывает его руку и вывертывает ее. Револьвер падает.

Прежде чем брать в руки оружие, надо уметь с ним обращаться.

С а ф о н о в. Что это значит?

В а с и н. Сейчас. Товарищ Панин, возьмите красноармейцев и выведите его отсюда.

П а н и н (открыв наружную дверь). Дежурный!

Входит  к р а с н о а р м е е ц.

(Отворив дверь в соседнюю комнату.) Идите.

Козловский не двигается.

Ну!

Козловский, Панин и красноармеец выходят.

С а ф о н о в. Что случилось, Александр Васильевич?

В а с и н. Сейчас. (Лейтенанту.) Соединили?

Л е й т е н а н т. Есть. Соединил.

В а с и н (в телефон). Задержите Анощенко, если еще не переправилась. Я спрашиваю: переправили или нет? (Пауза.) Я знаю, о чем можно по телефону разговаривать и о чем нельзя. Переправили или нет? Понятно. (Положив трубку.) Переправили. Опоздал.

С а ф о н о в. Александр Васильевич, может, объяснишь все-таки?

В а с и н. Так точно. Сейчас объясню. (Кивает на дверь, в которую увели Козловского.) Вот этот мой племянник объяснит. Пойдемте.

Сафонов и Васин проходят в соседнюю комнату.

Ш у р а. Иван Иваныч!

Г л о б а. Ну?

Ш у р а. Что же это? Неужели пропадет Валечка? А?

Г л о б а (угрюмо). Молчи.

Ш у р а. Неужели пропадет?

Г л о б а. Молчи.

Ш у р а. Неужели вам даже сейчас ее не жалко, что пропадет?

Г л о б а (хватив кулаком по столу). Молчи об этом. Не будет этого!

С а ф о н о в (показывается в дверях). Глоба!

Г л о б а. Да?

С а ф о н о в. Глоба, одевайся в штатское, скорей. Где оно у тебя?

Г л о б а. На медпункте.

С а ф о н о в. Беги. (Закрывает дверь.)

Г л о б а. Вот и пришел мой крайний случай, Шурочка. (Идет к двери, оборачивается.) Там у тебя, наверно, из-под одеколона пузырек есть, так ты мне водки в него приготовь, чтобы, как переплыву, греться было чем. (Выходит.)

Ш у р а (подходит к столу, где стоит ее машинка, роется в ящиках, достает флакон, задумчиво смотрит на него). Валечкин. Осталось немножко… Все равно теперь…

Входят  С а ф о н о в, В а с и н, за ними, между  П а н и н ы м  и  к р а с н о а р м е й ц е м, К о з л о в с к и й  без пояса, в гимнастерке с сорванными петлицами.

С а ф о н о в. Глоба ушел?

Ш у р а. Да.

С а ф о н о в. Хорошо. (Васину.) Ну что ж. Надо кончать. По-моему, все ясно.

В а с и н. Я не видел его четырнадцать лет, и он значительно изменился. Но все-таки, очевидно, мог бы узнать… если бы был внимательнее. Готов за это понести ответственность.

С а ф о н о в. Да что там ответственность, Александр Васильевич. Подумаешь, из-за такой сволочи расстраиваться. Ну, племянник он тебе, ну и шут с ним. Расстреляем — и не будет у тебя племянника. Товарищ Панин! Пойди к себе, протокол составь. Только недолго занимайся. Ему до утра незачем жить, лишнее ему жить до утра. Понятно?

П а н и н. Понятно.

Козловский, съежившись, стоит у стенки.

К р а с н о а р м е е ц. Пойдем!

К о з л о в с к и й (проходя мимо Васина). Я умру, но будете вы прокляты!.. Вы… вы мне не дядя… вы…

С а ф о н о в. Конечно, он тебе не дядя. Кто же захочет быть дядей такой сволочи.

Панин, красноармеец и Козловский выходят.

В а с и н. Я подам рапорт, товарищ капитан, и буду просить расследовать это дело, со своей стороны…

С а ф о н о в. А иди ты со своим рапортом, Александр Васильевич. Нам с тобой некогда рапорты писать, нам еще завтра драться нужно. (Опускает голову на стол, молчит.)

В а с и н. Что с вами, Иван Никитич?

Молчание.

С а ф о н о в (глухо). Про мост она им не скажет, это мы поправим. Глобу пошлем. Она не скажет… А если… Все равно не скажет. А ты понимаешь, Александр Васильевич, что это значит — не скажет?

Входит  л е й т е н а н т.

Л е й т е н а н т. Товарищ капитан, самолет из армии вымпел сбросил. Примите.

С а ф о н о в. Из армии? Давно я приказов не получал, устала у меня голова от самостоятельных действий. (Читает приказ.) Да, вот какое дело. Придется нам, кажется, Александр Васильевич, отложить эту мысль насчет в живых остаться, отсидеться. Армия нам поможет — это безусловно, но и мы ей, оказывается, тоже помочь должны. Что ж, придется мост отставить, отставать придется мост, Александр Васильевич.

В а с и н. Отставить?

С а ф о н о в. Отставить. (Протягивает Васину приказ.) Лейтенант! Позвони командирам, кто на месте есть, скажи, я собираю.

Лейтенант уходит.

Прочел, Александр Васильевич?

В а с и н. Так точно. Ну что ж, Иван Никитич, авось нас никто не попрекнет: будем живы — не попрекнут, умрем — тоже не попрекнут.

Входит  П а н и н.

С а ф о н о в. Ну что, закончили?

П а н и н. Да. А насчет протокола…

С а ф о н о в. Не надо. Эти подробности мне теперь лишние. Панин, вот получил я приказ. Александр Васильевич, давай карту! Армия к лиману подходит. Немцы находятся прижатые к воде. И что была наша мысль взорвать мост у них в тылу, так теперь мысль эта неправильная. Приказано оставить город, собрать все силы и захватить мост, хотя бы на два часа, до подхода наших частей. Чтоб они по этому мосту потом дальше могли идти. Это решение командования, оно глядит в будущее.

П а н и н. Ясно.

С а ф о н о в. Ясно, но тяжело. Придется нам с тобой, Панин, с людьми говорить. Потому что взорвать мост — это пустяки рядом с тем, чтобы взять мост. Потому что люди устали. Они уже надеялись, что им переждать теперь два дня, пока наши придут, и все. А им еще надо теперь мост брать, жизнь свою класть за этот мост. Это объяснить надо людям. Понимаешь, Панин?

П а н и н. Объясним.

С а ф о н о в. Это вроде как человек воюет полгода, потом ему отпуск завтра дают, а перед отпуском за два часа говорят: иди опять в атаку. Для него эта атака самая тяжелая. Сделаем, но тяжело. Мост — это я лично на себя беру, а ты, Александр Васильевич, возьмешь легкие орудия и у Южной балки будешь вид делать, что вдоль лимана прорваться хочешь. Но такой вид делать, Александр Васильевич, чтобы похоже было, чтобы они про мост забыли, совсем забыли, чтобы на тебя все внимание обратили.

В а с и н. Значит, демонстрация?

С а ф о н о в. Да, демонстрация. Но только ты забудь это слово. Люди всерьез должны у тебя идти: это не всякий выдержит, чтобы знать, что без надежды, на смерть идешь. Это ты можешь выдержать, а другой может не выдержать. Вот Панин с тобой пойдет за комиссара.

В а с и н. Я только опасаюсь, что они не попадутся на эту удочку.

С а ф о н о в. Попадутся, я так придумал, что попадутся.

Входит  Г л о б а  в штатском.

Вот Глоба поможет, чтобы попались. Иди сюда, Глоба!

Глоба встает перед ним.

Вот какое дело. Пойдешь на ту сторону, найдешь Василия, передашь ему, что взрыв моста отставить. Ясно?

Г л о б а. Ясно.

С а ф о н о в. Сделаешь это…

Г л о б а. И обратно?

С а ф о н о в. Нет, сделаешь это и… потом пойдешь в немецкую комендатуру.

Г л о б а. Так.

С а ф о н о в. Явишься к немецкому коменданту или кто там есть из начальства, скажешь, что ты есть бывший кулак, лишенец репрессированный, в общем, найдешь, что сказать. Понятно?

Г л о б а. Понятно.

С а ф о н о в. Что угодно скажи, но чтобы поверили, что мы у тебя в печенках сидим. Понятно?

Г л о б а. Понятно.

С а ф о н о в. Так. И скажешь им, что бежал ты сюда от этих большевиков, будь они прокляты, и что есть у тебя сведения, что ввиду близкого подхода своих частей хотим мы из города ночью вдоль лимана прорваться у Южной балки. Ясно? И в котором часу, скажешь. Завтра в восемь.

Г л о б а. Ясно.

С а ф о н о в. Ну, они тебя, конечно, в оборот возьмут, но ты стой на своем. Они тебя под замок посадят, но ты стой на своем. Тогда они поверят. И тебя держать как заложника будут: чтобы ежели не так, то расстрелять.

Г л о б а. Ну, и как же выйдет: так или не так?

С а ф о н о в. Не так. Не так, Иван Иванович, выйдет не так, дорогой ты мой. Но другого выхода у меня нету. Вот приказ у меня. Читать тебе его лишнее, но имей в виду: большая судьба от тебя зависит многих людей.

Г л о б а. Ну, что же. (Пауза.) А помирать буду, песни петь можно?

С а ф о н о в. Можно, дорогой, можно.

Г л о б а. Ну, коли можно, так и ладно. (Тихо.) В случае чего, встречусь я с ней там, на один цугундер посажены будем, — что передать, что ли?

С а ф о н о в. Что же передать? Ты ей в лицо посмотри: если увидишь, что ей, может, это ни к чему, то не говори, а если увидишь — к чему, то скажи: просил Сафонов передать, что любит он тебя. И все.

Г л о б а. Хорошо. Говорят, старая привычка есть: посидеть перед дорогой, на счастье. Давай-ка сядем.

Все садятся.

Шура!

Ш у р а. Да.

Г л о б а. Ну-ка мне полстаканчика на дорогу.

Шура наливает ему водки.

(Выпив залпом, обращается к Шуре.) Что смотришь? Это я не для храбрости, это я для теплоты пью. Для храбрости это не помогает. Для храбрости мне песня помогает. (Пожимает всем руки. Дойдя до двери, поворачивается и вдруг запевает: «Соловей, соловей-пташечка». С песней скрывается в дверях.)

Молчание.

С а ф о н о в. Ты слыхал или нет, писатель? Ты слыхал или нет, как русские люди на смерть уходят?

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Обстановка четвертой картины. Дом Харитонова. Хозяев нет. Столовая обращена в караульное помещение. Все опустошено. Поломанная мебель, изорванные занавески, забытые портреты на стенах. Окна забиты снаружи досками. Одна из внутренних дверей обита железом и закрыта на засов. Через застекленный верх наружной двери от времени до времени видны каска и штык часового. На сцене за столом  В е р н е р  с обвязанной головой и писарь  К р а у з е.

В е р н е р. Вы дурак, Краузе, потому что, когда взяли эту девицу, надо было сначала ее допросить (кивнув на обитую железом дверь), а потом уже сажать с остальными.

К р а у з е. Разрешите доложить, господин капитан, ее посадили с остальными потому, что вас не было.

В е р н е р. Все равно, был я или не был, ее нельзя было сажать с ними. Теперь она говорит только то, о чем они сговорились. Теперь она уверяет, что она была прислана к этой старухе, и все. А причиной этому то, что вы дурак. Ясно вам это?

К р а у з е (вставая). Так точно, господин капитан.

В е р н е р. Введите ее.

С о л д а т  вводит  В а л ю. У нее измученный вид. Руки бессильно висят вдоль тела.

Я слышал, вас избили?

В а л я. Да.

В е р н е р. И вас опять изобьют завтра так же, как и сегодня, если вы сегодня будете говорить то же, что и вчера. Но если вы скажете что-нибудь новое, то вас больше не будут бить, вас просто расстреляют. Вы слышите, даже не повесят, а только расстреляют. Даю солдатское слово.

Валя молчит.

Зачем вы переправились?

В а л я. Я уже сказала. Я переправилась сюда (говорит смертельно усталым голосом заученные слова), чтобы успокоить мать одного нашего командира, чтобы сказать, что вскоре их всех освободят. Она сидит здесь, она может сказать, что я говорю правду.

В е р н е р. Конечно, она может сказать это после того, как вы сговорились, благодаря тому, что мой писарь — идиот. А зачем у вас с собой был браунинг? Для того чтобы передать сыновний подарок?..

В а л я. Нет. Браунинг… я взяла его для того, чтобы застрелиться, если…

В е р н е р. У нас не дают стреляться женщинам. Мы их избавляем от этого труда. Имейте это в виду.

В а л я (все тем же смертельно усталым голосом). Я же сказала: я пришла к матери одного из наших командиров…

В е р н е р (ударив по столу кулаком). Я слышал это! Краузе!

К р а у з е. Да.

В е р н е р. Давайте старуху.

К р а у з е  вводит  М а р ф у  П е т р о в н у. У нее растрепанные седые волосы и руки висят так же неподвижно, как у Вали.

(Марфе Петровне.) Для чего вот эта (кивает на Валю) приходила к вам? Должна была прийти к вам, если бы мы не задержали ее?

Марфа Петровна молчит.

Сколько раз она у вас была?

Марфа Петровна молчит.

Сейчас без двух минут семь. Если до семи ты мне не ответишь, будешь повешена. Все. (Откидывается на спинку кресла в позе ожидающего человека.)

М а р ф а  П е т р о в н а. Я вам отвечу, господин офицер. Если уже две минуты осталось, то я вам отвечу.

В е р н е р. Ну?

М а р ф а  П е т р о в н а. Я слыхала, что вы из города Штеттина, господин офицер.

В е р н е р. Ну?

М а р ф а  П е т р о в н а. Хотела бы я полететь к вам туда невидимо, в ваш город Штеттин, и взять ваших матерей за шиворот, и перенести их сюда по воздуху, и сверху им показать, чего их сыновья наделали. И сказать им: «Видите вы, суки, кого вы народили? Каких жаб на свет родили! Каких вы гадюк на свет родили!» И если бы они не прокляли вас после этого, то убила бы я их вместе с вами, с сыновьями ихними!

В е р н е р. Молчать!

М а р ф а  П е т р о в н а. Молчу. Я тебе все сказала. Прошли твои две минуты. Вешай.

В е р н е р (смотрит на часы). Еще десять секунд. Я жду.

М а р ф а  П е т р о в н а. Нечего мне больше тебе говорить.

Пауза.

В е р н е р (смотрит на часы). Ну? (Пауза.) Вывести и повесить.

Краузе уводит Марфу Петровну. Она в дверях молча поворачивается к Вале и низко ей кланяется. Передав ее солдатам, Краузе возвращается. Пауза.

(Взглянув еще раз на часы.) Ну вот сейчас ее повесят. Через минуту. Только потому, что ее все равно повесят, я разрешил ей сказать то, что она сейчас сказала. Вы будете говорить?

В а л я. Я уже вам сказала: я переправилась сюда успокоить мать одного из наших командиров…

В е р н е р. К кому вы сюда шли?

В а л я. Я уже сказала.

В е р н е р. Хорошо. Значит, вы взяли браунинг на тот случай… Я сам, правда, не одобряю этих случаев, но вот Краузе, он их любит. Когда вы сменитесь с дежурства, Краузе, вы можете взять ее к себе под домашний арест. Ясно?

К р а у з е. Ясно, господин капитан.

В е р н е р. Он сменится с дежурства в десять, если вы, конечно, до этого не передумаете.

Входит  с о л д а т.

С о л д а т. Господин капитан, явился перебежчик. Разрешите?

В е р н е р. Давайте его.

Входит  Г л о б а.

Откуда?

Г л о б а. Оттуда, господин офицер, сам перешел.

В е р н е р. Кто вы?

Г л о б а. Я фельдшер. Глоба моя фамилия.

В е р н е р. Садитесь.

Г л о б а. Покорно благодарю, господин офицер.

В е р н е р. Почему перешли?

Г л о б а. Да что ж, господин офицер, своя рубашка ближе к телу. Не пропадать же всем русским людям через этих большевиков.

В е р н е р. Ну, говорите, что вы хотели сказать. Наверное, что-то хотели?

Г л о б а. Конечно, господин капитан. Я во сне видел, как уйти оттуда, они у меня все отняли. Сам пять лет сидел, а теперь через них же и пропадай. У меня сообщение важное есть, только вот… (Оглядывается на Валю.)

Валя молча, с ненавистью смотрит на него.

В е р н е р. Ничего. Ее сегодня все равно… В общем, можете при ней.

Г л о б а. Разрешите папиросочку, господин офицер.

В е р н е р. Краузе, дайте ему папиросу.

Г л о б а (закуривает). Покорно благодарю! (Тихо, перегибаясь через стол.) Господин офицер, у них воды совсем больше нет. Патронов нет. Они решили, кто здоровые, особенно из начальства, сегодня к ночи у Южной балки вдоль лимана пробиваться. Они ночью атаку там думают делать. Они думают, что не ждет немец этого, то есть, простите, не ждете, значит, вы этого… и вот хотят.

В е р н е р. Это правда?

Г л о б а. Истинная правда, господин офицер. Я как только узнал, так сразу же и перебежать решился, потому что, думаю, если так просто, то, может, и расстреляете вы меня, а сообщение вам принесу, то вы сразу, что я человек преданный, увидите.

В е р н е р. Когда это должно быть?

Г л о б а. Скоро, в восемь часов.

В е р н е р (задумывается, вынимает из планшета карту). Подите сюда. Здесь?

Г л о б а (заглядывает). Так точно, здесь.

В е р н е р. А чем вы можете доказать?

Г л о б а. Так скоро же начнется. Сами увидите.

В е р н е р. А вы знаете, что русские подошли к самому лиману? Слышите?

Слышна канонада.

Г л о б а. Слышу, господин офицер. Так ведь это же тут. А у меня домик под Винницей. И жена там, и все. Я через вас только туда и попасть могу. А что все правда, вы не сомневайтесь. Я же у вас, господин капитан. Вы, если что, меня раз-два — и готово. Это же мне вполне ясно.

В е р н е р. Да, это должно быть вам ясно, очень ясно. Краузе, уведите их.

Краузе выводит Валю и Глобу в комнату с железной дверью, возвращается.

А теперь соедините меня со штабом.

К р а у з е (берется за телефон). Готово, господин капитан!

В е р н е р (по телефону). Господин майор, тут прибыл перебежчик оттуда — из той половины города. Он заявляет, господин майор, что у них ни воды, ни патронов и что они, отрезанные от своих, не знают, что происходит на самом деле. Он сообщает точные сведения. Сегодня в восемь они будут пробовать прорваться из города у Южной балки, вдоль лимана. Он сообщает, что это должно начаться в восемь часов. Да. Да. По-моему, взять туда четвертую роту от моста. Да. Ну что ж, на мосту останется два взвода, и потом… потом, они никогда не решатся из города идти прямо на мост… Да, конечно, проверю. Слушаю. Будет сделано. (Кладет трубку, берет лист бумаги, и что-то пишет.) Краузе! Сегодня вы им дадите есть. Ясно?

К р а у з е. Ясно.

В е р н е р. Вы вызовете их сюда, дадите им по куску, и когда подойдет этот, Семенов, вы передадите ему с куском незаметно эту записку. Это уже не в первый раз, он поймет.

К р а у з е. Может быть, просто вызвать его одного, господин капитан?

В е р н е р. Это слишком просто. Это просто для нас, но просто и для них. Мы его спросим через час. (Пауза.) Да, когда дадите им хлеб, до моего прихода оставьте их здесь. Здесь у них скорее развяжутся языки. А сами выйдите и посматривайте через эту дверь.

К р а у з е. Хорошо, господин капитан.

Вернер выходит.

(Отворив железную дверь.) Эй, вы! Идите сюда!

Входят  С е м е н о в, Г л о б а  и  В а л я.

(Взяв тарелку с несколькими кусками хлеба.) Берите хлеб. Господин комендант приказал вам выдать хлеб. (Вале.) Вы берете?

Валя молчит.

(Швыряет к ее ногам кусок хлеба. Глобе.) Вы?

Глоба подходит и берет хлеб. Краузе подходит к Семенову и дает ему хлеб в руки. Семенов ест хлеб, стоя спиной ко всем. Глоба внимательно смотрит на него. Краузе выходит.

В а л я (тихо). Ну, Иван Иванович, скажите, что это неправда, что вы это все придумали. Скажите, мы же здесь все свои, а?

Г л о б а (громко). Оставь ты. Довольно я там унижался. Я теперь за все отплачу. За все ваши пакости. За мой дом поломанный. За тюрьму, где я сидел, за все.

В а л я. Какой же вы мерзавец. Если бы я только знала… Я бы вас убила. И Иван Никитич убил бы!

Г л о б а. Ну, это если бы да кабы… А теперь руки коротки.

В а л я (Семенову). Товарищ, вы слышите, что он говорит. Ведь вот он же сейчас пришел и всех выдал и рассказал, как наши хотят из города выйти, и где, и когда. Они все погибнут из-за него. Если бы у меня что-нибудь было. (Подходит близко к Глобе, с трудом поднимает руку.) Вот! (Ударяет его.)

Глоба с силой отталкивает ее. Она, пошатнувшись, валится на стул у стены. Долгое молчание.

Г л о б а (заметив, что Семенов отвернулся, подходит к Вале, тихо толкает ее). Валя!

В а л я (громко). Что?

На ее голос оборачивается Семенов.

Г л о б а (меняя тон). Вот что я вам скажу, барышня. Вы не очень! Я не люблю, когда меня руками трогают. Это я вам, конечно, на первый раз по вашей женской слабости прощу. А там, имейте в виду, и до вас руками коснуться можно.

В а л я. Как я могла раньше не догадаться? Вы же всегда такие вещи говорили, что мне противно было. Вот вы какой! А я не догадалась.

С е м е н о в (быстро подойдя к ней). А ты не огорчайся! (Кивнув на Глобу.) Это же свой, товарищ, это же он так. Для осторожности. (Глобе, сердито.) Что ты, в самом деле, дурака валяешь? Что мы, немцы, что ли? Всем нам один конец. Что же, до самой смерти, что ли, теперь друг друга подозревать? Смотри, до чего ее довел. С заданием перешел?

Г л о б а. А иди ты знаешь куда? Все вы думаете, что для вас с заданиями ходят. Жить я хочу. Понятно? Вот и все мои задания. Ничего мне такого ваша Советская власть не дала, чтобы помирать мне за нее.

В а л я (Семенову). Они у меня все руки вывернули. Ну, ударьте же хоть вы его, ради бога, чтобы почувствовал он, какой он гадюка.

Семенов подходит к Глобе и замахивается.

Г л о б а (выкрутив ему руку). Ну-ну, потише, а то я сейчас в дверь стукну, скажу немцам, что ты тут партизанскую войну разводишь. Я им знаешь какие сведения принес? Они тебе за меня ноги переломают. (Пауза. Внимательно смотрит на старые дубовые часы с маятником. На часах ровно восемь.) Что, часы правильные?

Все молчат.

Часы, говорю, правильные?

С е м е н о в. А что тебе часы? (С интересом). Зачем тебе, который час, знать надо?

Г л о б а. Я спросил: часы правильные? И больше я вопросов к тебе не имею, так что молчи. (Прислушивается.)

Из тишины доносятся первые далекие выстрелы. Свет гаснет.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Обстановка пятой картины. Берег лимана. Тревожная музыка близкого боя. Д в а  к р а с н о а р м е й ц а, поддерживая, вводят на сцену  В а с и н а. Сажают его.

П е р в ы й  к р а с н о а р м е е ц. Ну, как, товарищ майор?

В а с и н. Ничего.

В т о р о й  к р а с н о а р м е е ц (отодрав рукав рубашки, перевязывает Васину грудь). Ишь как бежит. Сейчас я стяну, товарищ майор, потуже: легче будет.

В а с и н. Кого-нибудь из командиров ко мне.

П е р в ы й  к р а с н о а р м е е ц. Сейчас, товарищ майор. (Уходит.)

В а с и н. Седьмая и, кажется, последняя.

Входит  П а н и н.

П а н и н. Александр Васильевич, куда вы ранены?

В а с и н. Кто это?

П а н и н. Панин.

В а с и н. Седьмая, и, кажется, последняя. Как там, товарищ Панин?

П а н и н. Немцы, видимо, ждали. Их много. Были готовы и встречают.

В а с и н. Это хорошо. Хорошо, что встречают. Очень хорошо, что встречают… (Пауза.) А от капитана никого нет?

П а н и н. Пока нет. Что прикажете делать, товарищ майор?

В а с и н. По-моему, нам приказ не меняли: наступать. Сейчас третий взвод подойдет, поведете его.

П а н и н. Есть.

В а с и н. Вместо меня примете команду.

П а н и н. Есть.

В а с и н. Кажется, слышно что-то от моста… а?

К р а с н о а р м е е ц. Так точно. Слышно, товарищ майор.

В а с и н. Плохо слышу. Сильно стреляют, а?

К р а с н о а р м е е ц. Сильно, товарищ майор.

В а с и н. Это хорошо.

Вбегает  л е й т е н а н т.

Л е й т е н а н т. Где майор?

В а с и н. Я здесь. Откуда?

Л е й т е н а н т. Капитан просил передать, что наши уже у самого моста. Уже идет бой. Вы можете отходить.

В а с и н. Хорошо! (Вдруг громким голосом.) Последний раз в жизни хочу сказать: слава русскому оружию! А капитану передайте, капитану передайте, что… (Опускается на руки красноармейца.)

П а н и н (наклоняется над ним, потом выпрямляется, снимает фуражку). А капитану передайте, что майор Васин пал смертью храбрых, сделав все, что мог, и даже больше, чем мог. И еще передайте, что команду над ротой принял начальник особого отдела Панин. Можете идти.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Обстановка седьмой картины. Свет загорается снова, на часах десять. Г л о б а — по-прежнему ходит по комнате. В а л я  полулежит на стуле. С е м е н о в  из своего угла внимательно наблюдает за обоими.

Слышна близкая канонада.

Г л о б а (прислушиваясь). Десять… Что ж, десять — хорошее время. Подходящее.

С е м е н о в. Для чего?

Г л о б а. Для всего. Смотря что кому надо. Совсем забыли про нас хозяева. Видать, не до того им, а?

С е м е н о в (угрюмо). Не знаю.

Г л о б а. Не знаешь? А я думал, как раз ты и знаешь.

За стеной раздаются совсем близкие выстрелы и пулеметная трескотня.

С е м е н о в (испуганно). На улицах стреляют, а? Уже на улицах!

Г л о б а. А чего ты боишься? Это же ваши небось стреляют. Небось в город входят! Это мне бояться надо. А тебе что?

В а л я. Неужели пришли? (Семенову.) Наши идут, а?

С е м е н о в. А ну тебя… (Прислушивается.)

Г л о б а (подходит к нему). Ты что же? Тебе что, не нравится, что ли?

С е м е н о в. Отстань. (Прислушивается.)

Г л о б а. А ну, повернись-ка!

Семенов поворачивается.

Дай-ка я на тебя посмотрю, какой ты был? Так. Ну, а теперь какой будешь? (Бьет его по уху.) А это для симметрии. (Снова бьет по уху и третьим ударом валит на пол.) А теперь лежи, тебе ходить по земле не для чего. Привыкай лежать. Расстреляют — лежать придется.

В а л я. Что вы делаете?

Г л о б а. А то и делаю, Валечка, что морду ему бью, сволочи. Наши в город ворвались. Теперь кончена моя конспирация. Немцы тикают. И сейчас нас с тобой стрелять будут. Это уж точно, это у них такая привычка. И не хочу я перед смертью, чтобы ты меня по ошибке за сволочь считала. Вот что значит.

В а л я (бросается к нему, обнимает его). Иван Иванович, милый! Иван Иванович!

Г л о б а. Ну, чего?

Валя молча прижимается к нему.

Ну, чего там? Чего расплакалась? Как на меня кричать — так не плакала. А теперь в слезу? Сердитая ты, девка. Я думал, глаза мне выцарапаешь.

В а л я. А я так намучилась. Если бы вы только знали, как измучилась!

Г л о б а. А я — на тебя глядя. Ничего, Валечка, ничего. Ты уж извини. Мы еще с тобой сейчас «Соловей, соловей-пташечка» споем. Только ты, голуба, имей в виду, сейчас расстреливать придут. Это уже непременно.

В а л я. Пускай. Мне теперь все равно… Но наши, наши ведь придут?

Г л о б а. Придут! А как же! Потому нас и расстреляют, что наши непременно придут. Это как пить дать.

Семенов порывается к двери.

(Опять сваливает его на пол.) Ну, куда? Ты же сидел с нами и еще посиди. Тебе же немцы с нами сидеть велели. Ну и сиди. (Обращается к Вале.) Слезы-то вытри. Ну их к черту. Мне их показать можно, а им, сволочам, не надо. Дай-ка я тебе в глаза погляжу. (Смотрит.)

В а л я. Что?

Г л о б а. Мне Иван Никитич наказал: в глаза тебе посмотреть и сказать, если вместе помирать будем, одно слово.

В а л я. Какое слово?

Г л о б а. Что любит он тебя, просил сказать. Вот и все. Больше ничего.

В а л я. Правда?

Г л о б а. Что ж, разве я перед смертью неправду тебе скажу?

Совсем близко выстрелы. Дверь с треском открывается, вбегают  К р а у з е  и  с о л д а т  с автоматом.

К р а у з е. Все в камеру!

Г л о б а (обняв Валю за плечи). Пойдем!

Глоба и Валя проходят в камеру.

К р а у з е. Быстрей! (Семенову.) Ты!

С е м е н о в (бросаясь к нему). Господин Краузе… я же ваш. Вы же знаете. Меня нарочно сюда…

К р а у з е (отпихивает его сапогом). В камеру!

С е м е н о в. Подождите! Я должен вам сказать очень важное.

К р а у з е. Ну, быстрей!

С е м е н о в. Этот человек, он — их. Он все лгал.

К р а у з е. Теперь нам все равно. В камеру.

С е м е н о в (хватает его за руку). Господин Краузе, позовите господина капитана! Я сам его позову! (Бросается к наружной двери. Когда он оказывается на пороге ее, Краузе стреляет ему в спину. За дверью слышно падение тела.)

К р а у з е (солдату). Ну!

Солдат, подойдя к двери камеры, выпускает внутрь камеры автоматную очередь. Из камеры слышен голос Глобы, поющий: «Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет… Эх, раз и два…» Солдат выпускает вторую очередь. Короткая тишина. За окном близкая трескотня выстрелов. Краузе и солдат выбегают. Снова выстрелы, потом долгая тишина. В дверях камеры появляется  В а л я. Она трогает себя за плечо, за руку. Рука не действует. Видимо, она ранена в плечо и в грудь. Прислоняется к стенке.

В а л я (обращаясь назад, в камеру). Иван Иванович!

Тишина.

Иван Иванович, Иван Иванович, вы живой?

Молчание.

Иван Иванович, милый, что же это? Смотрите, а я живая.

Молчание.

Неужели я одна живая?

Молчание.

Валя опускается в кресло у стены. Слышны выстрелы и грохот шагов. В комнату вбегают  к р а с н о а р м е й ц ы  и  М о р о з о в.

М о р о з о в (останавливается в дверях). Товарищи!

Молчание.

(Всматривается.) Товарищи, есть тут живой кто?

В а л я. Я.

М о р о з о в (подходит к ней). Это что? Это они сейчас тебя, да? У меня индивидуальный пакет есть.

В а л я. Нет, вы сначала посмотрите… может быть, он там живой…

М о р о з о в. Кто?

В а л я. Глоба.

Морозов выходит и молча возвращается.

Он меня собой заслонил, когда они в нас стрелять стали. А может, он все-таки живой?

Морозов качает головой.

А наши совсем пришли, да?

М о р о з о в. Совсем, совсем, успокойся.

В комнату вбегает  С а ф о н о в  в сопровождении  л е й т е н а н т а  и  к р а с н о а р м е й ц а.

С а ф о н о в. Ну, вот тут ихняя комендатура была. Тут у них арестованные где-нибудь поблизости… (Замечает Валю.) Валя!

В а л я. Я…

С а ф о н о в (одному из красноармейцев). Давай кого-нибудь — врача или Шуру! Давай скорей! (Бросается к Вале.) Что это? Что ты молчишь?

М о р о з о в. Должно быть, сознание потеряла. Только что говорила.

С а ф о н о в (берет ее за руку). Правда? Пройдет? Будет она живая, а?

М о р о з о в. Будет. Она-то будет. (Кивая на дверь камеры.) А вот там…

С а ф о н о в (вскочив, проходит в камеру, возвращается с обнаженной головой). Глоба… Погиб Глоба… Хороший был человек… (Вытирает глаза рукавом.) Много у меня сегодня потерь. Почти силы нет все это выдержать. Но надо.

Вбегает  Ш у р а.

Ш у р а. Ой! Валечка! Господи ты боже мой…

С а ф о н о в. Не кудахтай! Перевяжи, пока врача нет. (Подходит к столу, наливает стакан воды, возвращается к Вале.) Вот воды ей дай. (Отходит.) Фамилии товарищей, которых немцы здесь повесили, узнали?

Л е й т е н а н т. Узнали. Вот список.

С а ф о н о в. Завтра будем похороны делать. Последнее слово скажем погибшим товарищам. Последнее прости… (Пауза.) Так как же фамилии?

Л е й т е н а н т (читает). «Антонов, Иван Николаевич; Петрова, Анна Сергеевна; Синцов, Петр Андреевич; Неизвестный; Харитонова, Мария Николаевна; Никольский, Василий — это мальчик; Сафонова, Марфа Петровна; Ганькин, Алексей Тимофеевич…» Что с вами, Иван Никитич?

С а ф о н о в. Ничего… Ничего. (Вставая.) Ничего такого. Только очень жить я хочу. Долго жить. До тех пор жить, пока я своими глазами последнего из них (схватив из рук лейтенанта список), которые это сделали, мертвыми не увижу! Самого последнего, и мертвым. Вот здесь вот, под ногами у меня!

1941—1942

Конец

И. Герасимов, И. Ционский

АЛЕКСЕЙ И ОЛЬГА

Драматическая поэма в двух частях

Стихи Ольги БЕРГГОЛЬЦ.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

К р ы л о в }

К а з а н ц е в }

Ш у с т о в }

В о е в о д и н }

К о ш к и н }

Д а л ь с к и й } — солдаты.

К о м а н д и р  в  п о л у ш у б к е.

О л я  К о ш к и н а.

М о г и л ь щ и к (человек в шапке).

С т а р у ш к а.

Ш о ф е р.

Ж е н щ и н а - р е г и с т р а т о р.

Ж е н щ и н ы, к р а с н о а р м е й ц ы, а р т и с т ы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Музыка. В серое небо врезаются два луча прожектора. Они освещают низкие черные тучи. Затем лучи спускаются все ниже и ниже… В темноте на фоне красной кирпичной стены стоит безмолвная  г р у п п а  ж е н щ и н. Молодые и старые, они, кажется, ничем не отличаются друг от друга.

Наконец луч вырывает из тьмы лицо  д е в у ш к и.

Д е в у ш к а.

Они давно покинули жилища

там, где-то в недрах города,

вдали;

они одни из первых на кладбище

последних родственников отвезли

и, спаяны сильней, чем кровью рода,

родней, чем дети одного отца,

сюда зимой сорок второго года

сошлись сопротивляться до конца.

Луч высвечивает другую группу. Это тоже неподвижно стоящие  к р а с н о а р м е й ц ы.

К р а с н о а р м е е ц.

Будет вечер — тихо и сурово

о военной юности своей

ты расскажешь

комсомольцам новым —

сыновьям и детям сыновей.

Наша молодость была не длинной,

покрывалась ранней сединой,

нашу молодость рвало на минах,

заливало таллинской волной.

Наша молодость неслась тараном —

сокрушать фашистский самолет.

Чтоб огонь ослабить ураганный,

падала на вражий пулемет.

Прямо сердцем дуло прикрывая,

падала, чтоб Армия прошла.

Страшная, неистовая, злая —

вот какая молодость была.

А любовь — любовь зимою адской,

той зимой, в осаде на Неве,

где невесты наши ленинградские

были непохожи на невест…

Лица их — темней свинцовой пыли…

Руки — тоньше, суше, чем тростник…

Как мы их жалели, как любили,

как, тоскуя, пели мы о них!

Это их сердца неугасимые

нам светили в холоде, во мгле.

Не было невест еще любимее,

не было красивей на земле.

Музыка. Исчезла группа солдат. На сцене у стены лишь скорбная группа женщин. Они по-прежнему неподвижны. И только маленькая, сухонькая  с т а р у ш к а  движется, пытаясь кого-то разглядеть во тьме.

С т а р у ш к а. Граждане… Да что же это?.. Где же нынче вход-то?

Молчание.

Ведь раньше здесь вход был… Я знаю… А теперь все завалено…

Ей никто не отвечает.

Господи боже мой… Мы же условились… Он же уйдет… (Исчезает.)

Г о л о с  п о  р а д и о. Повторяю. Граждане, район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение пешеходов и транспорта прекратить. Населению укрыться.

Группа женщин неподвижна. З а т е м н е н и е. Звук метронома.

II

Луч прожектора нашел кладбище. Небольшой догорающий костер, вокруг которого сидят трое — ч е л о в е к  в  т е л о г р е й к е  и  л и н я л о й  м е х о в о й  ш а п к е  и  д в о е  с о л д а т . Подходит четвертый — ш о ф е р.

Ш о ф е р. Эй, гаврики, чего огонь развели? А патруль нагрянет?

П е р в ы й  с о л д а т. Они сюда не ходят.

Ш о ф е р. Ну так немец на кумпол плюнет.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. На хрена мы ему?.. У тебя нет ли курнуть? Мы тут по крохе собираем-собираем…

Ш о ф е р (достал кисет). На, одну пожертвую. (Положил щепотку махорки в протянутую Первым солдатом ладонь.) Сегодня на Петроградской чистили… Полон кузов — одни ремесленники… (Пауза.) А Костя не приезжал?

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Еще не было… А и приедет — все равно класть уже некуда…

Ш о ф е р. Завтра я со светом вообще стану. Как так можно… Машине смазка полагается. А где она, смазка?

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Ну вот. Твою разгрузим, а Костиных не знаю куда и складывать.

Пауза.

Ш о ф е р. Э-э, а все люди… Сколько людей… Везет же мне в этой жизни. Ребята по Ладоге хлеб возят, а я тут… Я их до войны боялся. Если какие похороны по городу, за квартал стороной обходил, а сейчас по полному кузову вожу…

В т о р о й  с о л д а т. Ладно… Ты вот там не слыхал ли чего?

Ш о ф е р. Слыхал, что и вы: Федюнинский, кажись, наступает.

П е р в ы й  с о л д а т. Может, к весне раздыхаемся?

Ш о ф е р. Народ вон говорит, как блокаду прорвут, всех на особый паек посадят… санаторный… чтобы калорийность пищи была и витамины.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Пей хвою, и весь тебе витамин.

Ш о ф е р. А все же для поправки здоровья должна быть особая жратва. Вот до войны в Елисеевском колбаса такая была…

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Ну, завел… Докуривай да пошли, разгружать надо.

Они тяжело поднимаются.

Г о л о с  п о  р а д и о. Артиллерийский обстрел района продолжается…

З а т е м н е н и е. Метроном.

III

И снова луч прожектора осветил  г р у п п у  ж е н щ и н. Но это уже не безмолвная толпа. Слышится нестройный гул, в котором можно различить то всхлип, то слабый выкрик. Женщин неровным кольцом окружают  л ю д и  в  с о л д а т с к и х  ш и н е л я х. Женщины едят. Одни грызут сухари, другие слизывают с ладоней крошки, третьи скребут о дно котелков ложками.

Г о л о с а. Нет, нет, Павлик, достаточно…

— Что вы, мама, кушайте… И мне хватит… Нам ведь много дают…

— Ты вот, Нюра, махорку возьми… Мне ни к чему, а ты, может, на хлеб сменяешь…

— Отправят-то вас скоро?

— Кто его знает?..

— Нас-то не отпускают… А вы, мама, коли сможете, и завтра приходите… и послезавтра… каждый день…

— Николаю Ивановичу привет передай.

— Какому?

— Учителю.

— Помер он… Вчера…

А рядом с толпой стоит молодая женщина, с виду совсем ребенок. Рядом с ней пожилой солдат. В одной руке у него вещевой мешок, а вторую он протянул, подставив ладонь, чтобы женщина, которая стоит рядом и грызет сухарь, не обронила крошек. Это  К о ш к и н  и его дочь  О л я. Она поднимает голову, и Кошкин бережно ссыпает с ладони все, что на нее попало.

Г о л о с. Вторая! Строиться!

К о ш к и н. Вторая… Меня во вторую определили… Надо идти… А ты, дочка, завтра приходи… Слышишь ты меня?.. Слышишь?.. А, доченька?..

О л я. Слышу.

К о ш к и н. Придешь?

О л я. Приду…

Кошкин поцеловал Олю и побежал. В последний момент он оглянулся.

К о ш к и н (издали). Так приходи! Слышишь?! Приходи.

Кошкин скрывается в темноте.

О л я (про себя). Завтра… А будет ли завтра?..

Г о л о с  п о  р а д и о. Артиллерийский обстрел района продолжается.

З а т е м н е н и е. Метроном.

IV

В классе нет парт, по стенкам двухэтажные нары. В строю  ч е т ы р е  к р а с н о а р м е й ц а. Перед ними  к о м а н д и р  в  п о л у ш у б к е.

К о м а н д и р. Это вся рота?

К р ы л о в. Так точно. Нас осталось четверо — рядовые Шустов, Казанцев, Воеводин и я — младший сержант Крылов.

К о м а н д и р. М-да… Вот что, младший, пойдите на кухню, получите паек на отделение.

К р ы л о в. На отделение?

К о м а н д и р. На шесть человек. Двоих я сейчас пришлю. Идите.

Крылов хочет идти.

Минуточку. Прошу всех запомнить — соль, перец, горчицу употреблять запрещаю. Поймаем, будем наказывать по военному времени. А то жрут черт знает что, а потом или в госпиталь, или туда, за ограду, на кладбище. Понятно?

К р ы л о в. Понятно.

К о м а н д и р. Идите.

Крылов уходит.

А вы, товарищи, располагайтесь, отдыхайте. (Уходит.)

Пауза. Шустов потянул носом.

Ш у с т о в. Слышите?

В о е в о д и н. Чего «слышите»?

Ш у с т о в (блаженно). Капуста…

К а з а н ц е в. Ведь условились о еде не говорить… Условились, кажется…

Ш у с т о в. Не могу молчать, хоть убей. (Снова потянул носом.) Капуста… Могу с любым поспорить на пайку хлеба или на десять папирос… Удивительно вкусная вонь… (Опять потянул носом.) И с кем угодно могу поспорить — это квашеная капуста… Она года три пролежала в бочке, и сейчас из нее варят щи… Самые вкусные щи на белом свете…

К а з а н ц е в. Шустов, мы же договорились…

В о е в о д и н. Пусть говорит. Пусть он говорит. Мне, например, уже неважно, что именно мы будем есть, а важно, чтобы это была еда. Кислая ли, сладкая, соленая или горькая, только бы еда… Только бы еда, которой можно набить брюхо. Только бы приглушить это чертово… это змеиное… это сосущее чувство голода… А вкус… запах… Что там вкус… Это давно потеряло для меня значение.

Ш у с т о в. Сейчас поесть бы да выспаться. Больше ничего и не надо… Ничего.

Входит К р ы л о в. Он несет в руках хлеб — ком, похожий на глину, — и на нем несколько кусочков сахару. За ним входят двое пожилых солдат. Это  К о ш к и н  и  Д а л ь с к и й.

К о ш к и н. Это вторая, что ли?

К р ы л о в. Вторая.

К о ш к и н. Принимайте пополнение. Рядовой Кошкин.

Д а л ь с к и й. Моя фамилия, товарищи, Дальский.

Ему никто не отвечает.

Очень приятно…

К р ы л о в. Да-да, капитан сказал, что пришлет вас, располагайтесь. Хлеб я и на вас получил.

В о е в о д и н. Вот это на шестерых?.. Это?..

К р ы л о в. Это все, что нам положено.

Ш у с т о в. Будет трепаться!.. (Ко всем.) Просто у него сохранился запас дешевого юмора…

К р ы л о в. Мы не на фронте, а в тылу. Мы пришли сюда не воевать, а отдыхать. Здесь хорошо топят… Не свистят пули… И даже есть тюфяки… соломенные… Понял? Здесь второй эшелон. Понял? Сто пятьдесят граммов в зубы и по сухарю утром. Понял?

В о е в о д и н. М-да… Нечем, извиняюсь, и на двор сходить будет…

К р ы л о в. Все! Будем делить…

Крылов наклонился к хлебу, натянул нитку, разрезал кусок пополам, а потом каждую половину еще на три части. Все внимательно следят за каждым его движением.

Казанцев!

К а з а н ц е в. Я!

К р ы л о в. Садись.

Крылов на каждую пайку положил по кусочку сахару. Казанцев садится к нему спиной. Крылов показывает пальцем на первую пайку.

Кому?

К а з а н ц е в. Шустову.

Шустов берет свою пайку, взвешивает на ладони, но не ест.

К р ы л о в. Кому?

К а з а н ц е в. Воеводину.

Воеводин берет пайку, оглядывается, будто ищет кого-то.

В о е в о д и н (Шустову). Махнем?

Ш у с т о в. Не пойдет. У тебя корки меньше.

К р ы л о в. Кому?

К а з а н ц е в. Вот этому товарищу, извините… фамилию не запомнил… в общем, который в шарфе…

Крылов протянул пайку Дальскому, тот взял ее и неожиданно, не жуя, проглотил.

К р ы л о в. Кому?

К а з а н ц е в. Мне.

Крылов отложил его пайку в сторону.

К р ы л о в. Кому?

К а з а н ц е в. Тебе.

Крылов берет свою пайку и кивает Кошкину на оставшуюся.

К р ы л о в (Кошкину). Ваша. Все…

Кошкин взял пайку, сгреб крошки, ссыпал их себе в рот, а пайку завернул в тряпочку и спрятал в вещевой мешок. Все расходятся по нарам.

К о ш к и н (Крылову). Разрешите… Я ненадолго…

Крылов кивает. Кошкин уходит. К расположившимся на нарах Шустову, Воеводину и Казанцеву подсаживается Крылов.

К а з а н ц е в (Крылову). Помнишь, когда мы сюда шли, солдат кормил девушку?

К р ы л о в. Ну?

К а з а н ц е в. Это был вот этот самый Кошкин.

К р ы л о в. Ну и что?

К а з а н ц е в. Мне лицо ее запомнилось… Лицо… Какое у нее удивительное лицо…

В о е в о д и н. Ты чего? Лицо как лицо…

К а з а н ц е в. Нет, нет… (Крылову.) Ты помнишь Афродиту?

Ш у с т о в. Вот дурак…

К а з а н ц е в (не обращая внимания, Крылову). Понимаешь, она вроде бы замороженная.

В о е в о д и н. А кто они?.. Ну, которые там стояли?..

К р ы л о в. Жены, дочери, матери… Своих, ленинградских, навещают… У солдата паек побольше. Вот и приходят… подкормиться…

В о е в о д и н. Они какие-то… Ну… даже и слова не подберу…

К а з а н ц е в. Замороженные… Они все… Все замороженные… Это называется дистрофия. Оледенение это. Все медленно-медленно остывает: кровь, потом клетки — и полное безразличие. Сначала от человека остается только оболочка, будто его заморозили и сделали ходячий манекен из него. А потом смерть… Ты меня слушай, я знаю, я ведь на историческом был…

К р ы л о в. Плевать я хотел, где ты был. Понял? И твой шепот действует мне на нервы.

Ш у с т о в. И мне.

К р ы л о в. Ты можешь сказать хоть одно толковое слово: о чем твой бред?

К а з а н ц е в. Неужели тебе не понятно?

К р ы л о в. Ну и что? Что? Я и сам все время вспоминаю ее лицо. Других не запомнил, а ее запомнил… А что делать-то?..

К а з а н ц е в. Ее надо разморозить.

К р ы л о в. Ну тебя к черту! Хочешь устроить благотворительное общество?

К а з а н ц е в. Да нет же… Нет… Просто если каждый даст по крошке… Ну хоть вот столько…

К р ы л о в. Если каждый от этой занюханной пайки будет отрывать по крошке, то отсюда некому будет идти на передовую. Ясно? А нам еще надо будет жить на морозе, ползать на брюхе, стрелять и бросать гранаты! Ясно? За нас никто другой пойти не может. Это тебе ясно?

К а з а н ц е в. Я думал, что ты поймешь…

К р ы л о в. Я тебя отлично понял.

К а з а н ц е в. Ну хорошо… Ну хорошо…

Ш у с т о в. Чего вы там?.. Ну?.. Чего?.. Дайте покоя…

В о е в о д и н. Они все про женщин толкуют. Женщина…

Ш у с т о в. Интересно… Сто лет не видел женщин…

В о е в о д и н. А ты их никогда не видел.

Ш у с т о в (обиженно). А ты видел?

В о е в о д и н. Я видел…

Шустов хочет что-то сказать, но Крылов перебивает его.

К р ы л о в. Успокойся, он видел. До войны у него была женщина… Замужняя… Она его любила… А у тебя никого не было…

Ш у с т о в (с иронией). Да?.. А у тебя?

К р ы л о в. И у меня не было. И вот у Казанцева тоже не было.

К а з а н ц е в. А я ничего и не говорю.

Ш у с т о в (Крылову). И откуда ты все это знаешь?

К р ы л о в (усмехаясь). Из анкетных данных…

В о е в о д и н (Казанцеву). А ты тоже псих — нашел время с девчонкой хороводиться!

К а з а н ц е в. Ну при чем тут хороводиться… Я просто хочу… Слушай, ты поверь…

В о е в о д и н. Кому верить? Тебе?.. Тебе я, может, и верю… А бабам — ни одной не верю… Вот у моей… был муж… Ясно? Значит, врала обоим… Вот и все. И хватит об этом…

К а з а н ц е в. Ну при чем тут это? Разве я об этом?.. Как вы не понимаете?.. Неужели вы не понимаете?..

Ему никто не отвечает, и только Дальский поднимается с нар, подходит к нему и как маленького гладит по голове.

Д а л ь с к и й. Я понимаю…

З а т е м н е н и е. Метроном.

V

И на следующий день солдаты делились последним куском хлеба со своими матерями, женами, сестрами.

Та же  т о л п а  ж е н щ и н, некоторые пришли с малыми ребятишками. Все — и женщины и солдаты — будто застыли. А луч прожектора выхватил из темноты лицо  ж е н щ и н ы.

Ж е н щ и н а.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья,

на детских санках, узеньких, смешных,

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных…

А девушка с лицом заиндевелым,

упрямо стиснув почерневший рот,

завернутое в одеяло тело

на Охтинское кладбище везет.

Везет, качаясь, — к вечеру добраться б…

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин!

Провозят ленинградца,

погибшего на боевом посту.

Скрипят полозья в городе, скрипят…

Как многих нам уже недосчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слезы вымерзли у ленинградцев.

Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.

Нам ненависть заплакать не дает.

Нам ненависть залогом жизни стала:

объединяет, греет и ведет.

О том, чтоб не прощала, не щадила,

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила

на Охтинском, на правом берегу.

Толпа оживает. Голоса, всхлипывания. Скрежет ложек о днище котелков.

У края стены  О л я. Рядом с ней — Д а л ь с к и й. Оля грызет сухарь.

Д а л ь с к и й. Его и еще одного гражданина — их обоих до завтра в караул назначили. Вот папа ваш и просил меня передать вам… Кушайте… Кушайте на здоровье… Не правда ли, эти сухари очень вкусные?..

О л я (тихо). Как довоенные…

Д а л ь с к и й. Откровенно говоря, не знаю, поскольку до войны я их не ел. И знаете, теперь я думаю, что это была большая глупость с моей стороны…

Оля грызет сухарь. Подходит  К а з а н ц е в.

К а з а н ц е в (Оле). Вы дочь Кошкина?

Оля молчит.

Извините, пожалуйста, у меня к вам поручение.

О л я (взволнованно). Отец?.. Что… Он…

К а з а н ц е в. Нет, нет! С ним все в порядке!.. Он просил… Вот!.. Он просил передать…

Казанцев вытащил из кармана сухарь и протянул его Оле. Она посмотрела на сухарь, потом подняла руку в варежке. В ней был зажат точно такой же. Казанцев только теперь увидел Дальского. Тот стоит невозмутимо, потом поворачивается и уходит. Оля берет у Казанцева сухарь и быстро прячет его в карман.

Вы ешьте… Ешьте…

Оля молчит.

Хотите погреться?.. Вот… там… костер развели… шагов десять всего отсюда… Пойдемте…

Оля покорно идет за ним. Они присаживаются к костру, который, как и вчера, чуть-чуть горит.

Почему ты все время молчишь?

Оля молчит.

Ну не молчи, пожалуйста… Расскажи мне что-нибудь…

Оля словно не слышит его.

Ну хорошо, хочешь, тогда я расскажу тебе про этот костер… Вернее, не про костер, а про огонь? Знаешь, откуда появился огонь?

Оля молчит.

Понятно, не знаешь. Так вот, огонь похитил некий Прометей на Олимпе из горна Гефеста, чтобы отдать людям. Гефест был единственным на земле кузнецом… Понимаешь, единственным!.. И потому его сделали богом. Тебе это понятно?

Оля молчит.

Ага, про богов тебе неинтересно… хорошо… Тогда, знаешь что, я расскажу тебе о своей маме… Ну, во-первых, она у нас почему-то рыженькая. Вот и я тоже, понимаешь, позолоченный. Во-вторых, она у нас веселая и ужасная хохотушка. У нее есть любимая присказка, которую она очень часто повторяет: «Горе не беда!..» Ты даже не представляешь, как это у нее смешно получается…

Оля молчит.

В общем, о своих близких никогда интересно не расскажешь. Вот про богов можно интересно, а про близких — нет. Хотя они, может быть, получше этих богов… М-да… Что-то не получился у меня рассказ…

О л я (тихо). Ты кто?

К а з а н ц е в (обрадованно). Боец.

О л я (устало). А-а…

К а з а н ц е в. Казанцев я… Алексей Казанцев…

Оля вынула из кармана сухарь, протянула его Казанцеву.

О л я. На.

К а з а н ц е в. Ты что?

О л я. Отцу отдай…

К а з а н ц е в. Нет, это тебе… А он… Утром нам еще дадут… Нам каждое утро дают, понимаешь?..

О л я. Нет…

К а з а н ц е в. Да… Да, да… В армии, понимаешь ли, легче…

О л я. Он слабый… У него сердце…

К а з а н ц е в. Что ты!.. Забирай и не сомневайся!.. У нас мировые ребята, последним поделятся… Понимаешь?..

Оля медленно кладет сухарь в карман.

О л я (вздохнув). Ты скажи ему: я завтра не приду.

К а з а н ц е в. Хорошо. Я передам.

О л я. Ты скажи, я не смогу.

К а з а н ц е в. Обязательно, я же обещал.

Неподалеку зашумел мотор грузовика. Кто-то издали кричит.

Г о л о с  ш о ф е р а. Эй, бабоньки, здесь?

Ему ответил нестройный гул.

Все, что ли, тут?

Г о л о с а. Все! Все!

Г о л о с  ш о ф е р а. Ну тогда давай, бабоньки, давай! Садись — довезу, только побыстрей! С гостей ехать веселей, шевелись!..

Казанцев помогает Оле встать.

К а з а н ц е в (кричит). Эй!

Г о л о с  ш о ф е р а. Ну, все сели?!

Г о л о с. А Оли нет!.. Кошкиной Оли!.. О-оля!..

К а з а н ц е в (кричит). Здесь она!.. Здесь!.. (Оле.) Идем, а то еще уедут. Идем!..

Казанцев взял Олю под локоть и, поддерживая, повел ее вперед. Навстречу им идет  С т а р у ш к а, та самая, что не могла вчера найти вход на кладбище.

С т а р у ш к а. Вот беда, абсолютно ничего не вижу… Неужели его опять нет… (Казанцеву.) Молодой человек, не вы ли, простите, здесь директор?..

К а з а н ц е в. Нет, нет.

С т а р у ш к а. Как жаль… А я вот уже второй день ничего не могу добиться…

К а з а н ц е в. Обождите, я сейчас вернусь и постараюсь помочь вам.

Казанцев и Оля уходят.

С т а р у ш к а. Да, да, придете вы, как же…

Старушка подходит к костру, навстречу ей выходит  Ч е л о в е к  в  ш а п к е.

Господи, ну вот и вы наконец… Мы же с вами вчера договорились встретиться, а вы… Это неблагородно…

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. А, это вы, мамаша… Вы уж извините, но не могу. Отдельную копать при такой мерзлости грунта, силы надо как у Ивана Поддубного иметь. А у нас, сами знаете, паек как у всех. По норме.

С т а р у ш к а. Что вы, голубчик, миленький, я же не задаром… Вот же, посмотрите, колье… с бриллиантом… Тут и отец его, и братья похоронены… Как же ему в общей, голубчик вы мой… У него книг одних поболе сорока вышло… Вот одолеем немца, потом люди на могилку-то приходить будут…

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Это мы понимаем…

С т а р у ш к а. Ну вот… Ну и хорошо… Берите, пожалуйста, колье… бог уж с ним… и сделайте милость… Вот там, где семейный участок наш… Я покажу…

Входит  К а з а н ц е в. Его не замечают.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Да нет, мамаша, нам эти камушки ваши ни к чему. Не понимаем мы в них. Да и нет им сейчас никакой цены. Если копать, так и поесть надо. Хлеба… Вот…

С т а р у ш к а. Сколько же хлебца-то, голубчик?

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Пятьсот граммов. Норма…

С т а р у ш к а. Господи, да где ж я возьму столько?.. Я и сама-то… Ведь я не рабочую получаю… Да ведь это же бриллиант настоящий, чистой воды, вы за него…

Человек в шапке поворачивается, хочет уйти.

Ну вот, господи, куда же вы, не уходите… Вот тут есть у меня… Это все, до корочки…

Казанцев видит, как к хлебу тянется ладонь Человека в шапке.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е (взвесив на ладони хлеб). Да что вы, мамаша, тут и двухсот граммов не будет…

С т а р у ш к а. Что же делать-то… Ведь это я и за завтра получила… Берите и колье, берите и хлеб этот, но только…

Казанцев одним прыжком очутился рядом с Человеком в шапке.

К а з а н ц е в. Отдай!!!

Человек в шапке отскочил от Казанцева, в его руке блеснул клинок лопаты.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Фу ты!.. Ну чего ты кидаешься? Смажу ведь по башке!..

К а з а н ц е в (вырвал у него лопату). Отдай!!!

Человек в шапке возвращает Старушке хлеб.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Вот сами видите, как связываться… (Обиженно вздыхая.) Тут еще и жизни решишься…

К а з а н ц е в. Сволочь!

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Ну-ну, тише… Сам небось к хлебу кинулся… А у нас тут свой был разговор, и все… А вы, мамаша, сами кушайте свои корочки. А я не могу… Не положено.

С т а р у ш к а (Казанцеву). Что же вы, молодой человек, как же нехорошо вы поступили… Что же мне теперь…

Старушка поплелась прочь.

К а з а н ц е в (вскинув лопату, как винтовку). Ну, подлец, сейчас я тебя убью.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. За что?

К а з а н ц е в. За то, что ты сволочь и мародер.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. За старуху, что ли?

К а з а н ц е в. За хлеб.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е (устало). Ну и дурак.

К а з а н ц е в. Пусть… А тебя я все равно убью… Повернись… Некогда мне с тобой…

Человек в шапке садится у костра.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Мне-то что, убивай… Лучше уж сидя помереть, не так ноги ломит… У тебя-то небось не пухнут… Ну убивай, чего же ты…

К а з а н ц е в. Кто ты такой?

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. А хрен его знает… Тебе что, автобиография моя нужна?..

К а з а н ц е в. Ну?!

Ч е л о в е к  в  ш а п к е (покачал головой). Интересное у нас нынче собрание… Лекальщик я… С оптико-механического… Слыхал?

К а з а н ц е в. Нет.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Это понятно. Потому что эвакуировались они все… А меня, вот видишь, на эту должность мобилизовали…

К а з а н ц е в. Зачем у старухи хлеб требовал?

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. А жрать я что должен? Ты покопай отдельную, я на тебя погляжу.

К а з а н ц е в. Не лекальщик ты. Ты — червь могильный! Ублюдок — вот ты кто!

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Ты убивай! А не лайся!.. Убивай!.. А то как двину!.. Пришел тут мне мозги вправлять!.. Ты троих прокорми, как я, а потом уж нотации читай… Я твоего хлеба суток трое не видел. На одной дуранде сижу… Ну чего смотришь, рыжий? Бей!.. Только вот адресок мой возьми… Там баба и пацанов двое, и каждому в рот положи…

Человек в шапке внезапно замолк, охнул и прижал рукавицу к глазам. Казанцев вынул из кармана пачку папирос, достал оттуда одну, протянул мужчине.

К а з а н ц е в. На, закури…

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Чего?

К а з а н ц е в. Закури, говорю…

Человек в шапке взял папироску, закурил от костра, затянулся.

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Хорош табак… На Урицкого всегда табак хорош был…

К а з а н ц е в. Ладно… Я тебя, понимаешь, сегодня убивать не буду… Но если ты, сволочь, еще хоть раз…

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. До чего же табак хорош…

К а з а н ц е в. Ты понял?!

Ч е л о в е к  в  ш а п к е. Приходи… Куда я денусь?.. Если не помру, тут буду… А и помру — тоже тут буду…

З а т е м н е н и е. Метроном.

VI

На авансцене, в луче, пожилая  Ж е н щ и н а  и  С о л д а т.

Ж е н щ и н а.

Мне скажут — Армия…

Я вспомню день — зимой,

январский день сорок второго года.

Моя подруга шла с детьми домой —

они несли с реки в бутылках воду.

Их путь был страшен, хоть и недалек.

И подошел к ним человек в шинели,

взглянул — и вынул хлебный свой паек,

трехсотграммовый, весь обледенелый.

И разломил, и детям дал чужим,

и постоял, пока они поели.

И мать рукою серою, как дым,

дотронулась до рукава шинели.

Дотронулась, не посветлев в лице…

Не ведал мир движенья благодарней!

Мы знали  в с е  о жизни наших армий,

стоявших с нами в городе, в кольце.

С о л д а т.

…Они расстались. Мать пошла направо,

боец вперед — по снегу и по льду.

Он шел на фронт, на Нарвскую заставу,

от голода качаясь на ходу.

Он шел на фронт, мучительно палим

стыдом отца, мужчины и солдата:

огромный город умирал за ним

в седых лучах январского заката.

Он шел на фронт, одолевая бред,

все время помня — нет, не помня, зная,

что женщина глядит ему вослед,

благодаря его, не укоряя.

Он снег глотал, он чувствовал с досадой,

что слишком тяжелеет автомат,

добрел до фронта и пополз в засаду

на истребленье вражеских солдат.

Исчезают Женщина и Солдат. На сцене опять казарма. Ночь. На нарах спят красноармейцы, и лишь лежащие по соседству  К а з а н ц е в  и  Д а л ь с к и й  тихо разговаривают. Дальский что-то не то шьет, не то штопает.

К а з а н ц е в. Нет-нет, он очень плохой человек, раз решил обобрать старуху. И я… Я хотел его за это убить…

Д а л ь с к и й. Понятно… И теперь жалеете, что не убили?

К а з а н ц е в. Нет, просто думаю…

Д а л ь с к и й. Думайте, мой дорогой, больше думайте… Все ничто перед живым.

К а з а н ц е в. Но ведь он, могильщик этот… Он же скот…

Д а л ь с к и й. Конечно, скот… Но с другой стороны, что ему делать, дорогой мой? Что?.. Человек в отчаянии всякую подкормку ищет. Вы же сами говорите — и у него трое ртов и каждому дай…

К а з а н ц е в. За то и пожалел…

Д а л ь с к и й. А вот вы мне скажите, почему наш город… Наш прекрасный город… Город, в котором лично я люблю каждый, простите, булыжник… почему он должен сам себя жевать?..

К а з а н ц е в. Это ясно — война…

Д а л ь с к и й. Спасибо. Большое вам спасибо. А я вот и не знал… Вы мне еще про Бадаевские склады расскажите — сгорели, мол, потому и пухнем… Слушайте, ну почему мы так врать друг другу любим?.. Вот вы говорите: «война»… Но ведь о войне до войны нужно думать… И вот что я вам еще скажу: что бы ни было, хоть война, хоть мир — думать о живом нужно, а не про то, как его шлепнуть… Пока в нем живое — он человек, а как в землю ляжет, — ничто. Ни он вам, ни вы ему. Уж вы мне поверьте, дорогой.

К а з а н ц е в. Странно, но я раньше никогда не думал о смерти. Сколько раз видел ее, а не думал…

Д а л ь с к и й. Раньше и я не думал. А зачем о ней было думать? До войны-то?.. Я, например, о ней не думал. Я работал. Работал, вы только не смейтесь, в кукольном театре. Играл для детей. Я очень люблю детей. И куклы сам делал. Не таких, конечно, как эти — получше.

Дальский показывает Казанцеву свое шитье — это небольшие куклы — девушка и юноша.

А теперь… Как теперь не думать о ней, о костлявой… Когда она тут, рядом… Мне один старый приятель рассказывал: звонит какой-то генерал с фронта в Смольный — не могу-де линию держать, потери большие, давайте подмогу. А Смольный и отвечает: знаете, генерал, зачем мы саперов у вас взяли?

К а з а н ц е в. Зачем?

Д а л ь с к и й. А затем, что они на Пискаревке могилы роют. Приезжайте, посмотрите, у кого потерь больше, у вас или у населения… А ведь оно в атаки не ходит.

К а з а н ц е в. Сволочь же этот немец! Эх и сволочь!.. Вы знаете, я нынче впервые подумал о смерти, когда дочку Кошкина увидел… Там все они, те женщины, очень плохи были… Но она, мне показалось, умирает совсем… И глаза… Правда… Одни только глаза… И она сказала, что завтра не придет… Вы слышали?

Д а л ь с к и й. Не слышал.

К а з а н ц е в. Она сказала… Она совсем ведь еще молодая, лет восемнадцать-девятнадцать… Как наши ребята… Из нашей роты… Мы вот четверо остались, а они погибли под Нарвой… И там, у Невы, на переправе… Нет, вот этого я никак не могу понять — не могут же люди уходить бесследно и навечно… Люди же!.. Люди!.. Не может же быть такой несправедливости в природе… И дочка Кошкина… Я все время вижу ее глаза… Как у богинь… У мраморных, у греческих богинь… Правда?

Д а л ь с к и й. М-м-м… Да, вероятно, вы правы…

К а з а н ц е в (обиженно). Ну вот, я говорю, а вы, оказывается, и не слушаете — занялись своими куклами…

Д а л ь с к и й. Нет, почему же, вот уже закончил. Взгляните, не правда ли, Ромео и Джульетта?..

Дальский бережно поставил куклы на полку над нарами, на которой в обычное время стоят вещевые мешки. Казанцев надулся.

Ну-ну, не обижайтесь на меня, дорогой мой. Я сейчас попробую искупить свою вину.

Дальский вынул из кармана бумажник, вытащил оттуда два розовых билета и протянул их Казанцеву.

Это на завтра. Вернее, уже на сегодня. Начало в шестнадцать ноль-ноль.

К а з а н ц е в (взял билеты, читает). «Театр музыкальной комедии». Здесь работает театр?.. В Ленинграде?.. Сейчас?..

Д а л ь с к и й. Представьте себе…

К а з а н ц е в. Да, но…

Д а л ь с к и й. Вас не устраивают места?.. Простите, но это кресла бенуар.

К а з а н ц е в. Ах что вы… Какие там места… Совсем другое… Как же я… Как же мне туда…

Д а л ь с к и й. А это, дорогой мой, уже, так сказать, вопрос природной смекалки.

К а з а н ц е в. И все равно — вам спасибо. (Читает.) Кресло бенуар. (Почти поет.) Место номер один и место номер два!

Д а л ь с к и й. Тише, сумасшедший! А то вместо театра пойдете на гауптвахту.

Но было уже поздно. Рядом с Казанцевым поднял голову разбуженный Крылов.

К р ы л о в. Который час?

К а з а н ц е в. Кто его знает.

К р ы л о в. А чего шумите? Чего спать не даете?.. (Командует.) Спать!

К а з а н ц е в (шепотом). Разрешите обратиться?

К р ы л о в (удивленно). Ну? Чего тебе?

К а з а н ц е в. Увольнительную в город.

К р ы л о в. Нашел время увольнительную просить. Спи.

К а з а н ц е в (протянул билеты). Имею билеты в театр…

К р ы л о в. Что? Откуда еще билеты?!

Пауза.

Д а л ь с к и й. Это я их, так сказать, презентовал… Сам-то я вряд ли смогу дойти…

К а з а н ц е в (Крылову). Я вас… я тебя очень прошу…

К р ы л о в (зло, шепотом). А адрес Кошкина тебе не нужен?

К а з а н ц е в (спокойно). Нужен.

К р ы л о в (после паузы). Ну ты же и гад!.. Ну и гад! Ты даже сам не понимаешь, какой ты гад!.. (Устало.) Ладно. Завтра получишь сухой паек…

К а з а н ц е в. Ну вот за это… За это…

К р ы л о в. Все!.. Мы который уже день здесь?

Д а л ь с к и й. Третий. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя, и древо, приносящее плоды…

З а т е м н е н и е. Метроном.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

VII

В луче света  Ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а.

Вечер. Воет, веет ветер,

в городе темно.

Ты идешь. Тебе не светит

ни одно окно.

Слева — вьюга, справа — вьюга.

вьюга — в высоте…

Не пройди же мимо друга

в этой темноте.

Если слышишь — кто-то шарит,

сбился вдруг с пути, —

не жалей, включи фонарик,

встань и посвети.

Если можешь, даже руку

протяни ему.

Помоги в дороге другу,

другу своему,

и скажи: «Спокойной ночи,

доброй ночи вам…»

Это правильные очень,

нужные слова.

Ведь еще в любой квартире

может лечь снаряд,

и бушует горе в мире

целый год подряд.

Ночь и ветер, веет вьюга,

смерть стоит кругом.

Не пройди же мимо друга,

не забудь о нем…

Женщина исчезает.

Комната Кошкиных в старом ленинградском доме. Около «буржуйки» стоит железная кровать, на которой лежит  О л я, укрытая двумя одеялами и пальто. Непонятно, спит она или не спит. Стук в дверь. Оля не отвечает. Снова стук. Дверь открывается, входит  К а з а н ц е в. Он оглядывается, видит кровать, подходит, Оля открывает глаза.

К а з а н ц е в. Добрый день. Если бы вы знали, как я рад, что застал вас дома.

Оля не отвечает.

Извините, пожалуйста… Если можно, оденьтесь, а я пока выйду на минуточку…

Казанцев пошел к двери, по дороге поднял с пола старую куклу, отряхнул пыль, посадил в угол. Вышел. Оля как лежала, так и лежит. Пауза. Снова стук в дверь. Оля не отвечает. Входит  К а з а н ц е в. Подходит к кровати, смотрит на Олю. Вдруг испуганно гладит ее по лицу.

Вы больны?

Оля опять не отвечает.

А я за тобой пришел… У меня билеты в театр… Настоящих два билета…

О л я (еле слышно). Я сегодня умру. Ты уйди…

К а з а н ц е в. Чепуха! Так не умирают!.. И никуда я не пойду… К чертям тогда театр… Не хочешь вставать? Ну и ладно. И не надо. Тогда я чего-нибудь сейчас соображу. Вот чаю… Ну конечно, чаю. Ты пока лежи, а я все сам соображу.

Казанцев поставил свой карабин к стенке, взял с подоконника чайник, присел к печурке, растопил ее, она быстро загудела.

Мировые дровишки эти книжки!

Перед тем как бросить в печку очередную книжку, он раскрыл ее и прочитал наугад.

«Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, зима отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподню…» Хорошо! Правда? Пусть же нас согреет товарищ Чарльз Диккенс! (Бросает книжку в печку.) Варварство, конечно… Но что поделаешь… Все чудесно… Все будет отлично… Ты знаешь, какая хорошая штука чай?.. Сейчас… Сейчас закипит, миленький…

Казанцев нашел в углу тряпку, расстелил ее на полу возле печурки, как скатерть, поставил чашки, достал из рюкзака свой паек — сухарь, пайку хлеба, два кусочка сахару — и все это разложил на тряпке.

Ну вот. Как в «Метрополе». Может быть, все-таки поднимемся?.. Давай-ка попробуем…

Казанцев сначала нерешительно приподнял пальто, помедлил, потом быстро снял его, потом одеяло, затем другое. Оля лежит в синем кашемировом платье. С помощью Казанцева она садится.

Вот так и сиди… И будем пить чай…

Он налил в чашки кипяток, взял с тряпки сухарь.

Мы сейчас его съедим, а хлеб оставим на потом. Вот, держи чашку. Пей.

Оля взяла чашку, зажала ее между ладонями, потом поднесла ее ко рту.

Замечательный чай, правда? У меня мама почему-то такой чай, без заварки, называла «генеральским». Правда, смешно?.. Ну давай я тебе еще налью, тут осталось. Ты можешь взять и этот кусочек сахару. Я не люблю сладкого…

Оля допила кипяток, вздохнула, как после тяжелой работы, посмотрела на Казанцева.

О л я. А ты зачем пришел?

К а з а н ц е в. Вот те раз!.. Я же сказал… У нас есть один чудак, ты его знаешь — длинный такой. Я не знаю толком, чем он занимается. Говорит, что артист. Но он здорово делает куклы. Я сам сегодня видел. Совершенно великолепные куклы. Так вот, этот чудак дал мне два билета в театр, на оперетту. Это очень смешная оперетта… Хотя я ее не видел. Я до войны терпеть не мог оперетту. Я больше драму любил. А сейчас я бы с удовольствием даже оперетту посмотрел… И я подумал, что ты тоже со мной пойдешь… И из-за этого… И ради этого через весь город прочапал… Ну да ладно!..

О л я. Куда билеты?..

К а з а н ц е в (терпеливо). Я же тебе сказал, в театр.

О л я. «В театр»… «В театр»… А я смогу?.. Я же не смогу…

К а з а н ц е в (уверенно). Сможешь. Ты только встань и увидишь, что сможешь.

Оля поднимается с постели, прикрывает ее одеялом, приглаживает волосы и поворачивается к Казанцеву.

Ну! Вот видишь?!

Казанцев смотрит на часы, берет с кровати пальто, подает его Оле.

Мы еще успеем. До начала целый час. А тут ведь близко?.. Правда, близко ведь?..

Он протянул Оле алюминиевую расческу, но она уже взяла платок, и Казанцев помог ей завязать концы на спине.

О л я (тихо). Нет… Не дойти мне…

Казанцев взял ее под руку, на ходу прихватил карабин.

К а з а н ц е в. Дойдешь… Дойдешь… Дойдешь…

З а т е м н е н и е. Метроном.

VIII

Музыка из оперетты «Марица». Яркие лучи освещают два кресла, в которых сидят и смотрят на сцену театра  О л я  и  К а з а н ц е в. Кроме них, никого не видно, но кажется, будто театр битком набит людьми. Между колен у Казанцева зажат карабин.

Со сцены слышны голоса артистов, которых мы не видим.

П е р в ы й  а р т и с т  (стучит). Что это, замок или сумасшедший дом? Приехал я, граф Токки Балладья! А где музыка? Прислуга! Эй! Долго я буду ждать?!

В т о р о й  а р т и с т. Извините, ваше сиятельство, звонок испортился.

П е р в ы й  а р т и с т (ворчит). «Испортился, испортился»…

В т о р о й  а р т и с т. Баронесса сейчас выйдет, а пока угощайтесь, ваше сиятельство, — виноград, апельсины, шоколад, шампанское…

П е р в ы й  а р т и с т. Друг мой, мне все это ужасно надоело! Нет ли у тебя дуранды?!

Невидимый зал взрывается от хохота, аплодисменты. Смеется и аплодирует Казанцев.

К а з а н ц е в (Оле). Здорово. Правда, здорово?!

Оля не отвечает. На сцене продолжается спектакль.

П е р в ы й  а р т и с т. А вот и вы! Дорогая баронесса, нельзя же бегать от человека, который вас так любит!!! Ха-ха-ха!..

А р т и с т к а. Но, дорогой граф, вы забываете, что я вас не люблю! Ха-ха-ха!..

П е р в ы й  а р т и с т. Конечно, забываю! Какой же дурак будет об этом помнить?! Ха-ха-ха! И кроме того, вы меня полюбите! Ха-ха-ха!

А р т и с т к а. Не понимаю!

П е р в ы й  а р т и с т. Она не понимает!.. (Интимно.) Не понимает, а дополнительный паек получает!

И опять зал взрывается смехом и аплодисментами. Кто-то кричит: «Во дает!» Казанцев аплодирует и нечаянно плечом подталкивает Олю. Испуганно поворачивается к ней и замечает, что и она чуть улыбается. Тогда Казанцев еще яростнее аплодирует. Оля улыбается.

К а з а н ц е в. Ну нравится?

Оля кивает.

Нет, ты скажи, нравится?

О л я. Нравится.

А на сцене звучат куплеты.

П е р в ы й  а р т и с т (поет).

Марица, ближе!

Как трепещешь, вижу.

Как звучит это имя!

Музыка! Шимми!

А р т и с т к а (поет).

В это утро жизнь как праздник.

Надо веселиться!

Нет, не будем мы грустить,

Как вчера Марица!

Гей, Марица! Гей, Марица! Гей, Марица!

З а т е м н е н и е. Метроном.

IX

В луче молодая  Д е в у ш к а.

Д е в у ш к а.

В те дни исчез, отхлынул  б ы т. И смело

в права свои вступило  б ы т и е.

А я жила.

Изнемогало тело,

и то сияло, то бессильно тлело

сознание смятенное мое.

Сжималась жизнь во мне…

Совсем похоже,

Как древняя шагреневая кожа

с неистовой сжималась быстротою,

едва владелец — бедный раб ее —

любое, незапретное, простое

осуществлял желание свое.

Сжималась жизнь…

Так вот что значит — смерть:

не сметь желать

с а м о й  совсем не сметь.

Не знаю — как, но я на дне страданья,

о мертвом счастье бредя, о тепле,

открыла вдруг, что ты — мое желанье,

последнее желанье на земле.

Я так хочу.

Я так хочу сама.

Пускай, озлясь, грозится мне зима,

что радости вместить уже не сможет

остаток жизни —

мстительная кожа, —

я так хочу.

Пускай сойдет на нет:

мне мерзок своеволия запрет.

Я даже пела что-то в этот вечер,

почти забытое, у огонька,

цветным платком плотней укрыла плечи

и темный рот подкрасила слегка.

В тот самый день сказал ты мне, смущаясь:

— А все считают, ты — моя жена… —

И люди нас не попрекнули счастьем

в том городе, где

бредила война.

Снова комната Кошкиных. Входят  О л я  и  К а з а н ц е в. Слабо голубеет в черноте окно. Казанцев опускает штору и зажигает коптилку, сделанную из консервной банки.

К а з а н ц е в. А дров у нас больше нет.

О л я. Ничего. Я привыкла.

Оля садится на кровать, Алексей растирает ей замерзшие руки.

К а з а н ц е в (вдруг спохватился). Ох, какой же я дурак! У нас же есть водка. Почти триста граммов. Мы сейчас ее выпьем, и сразу будет тепло. Замечательная водка! Вот увидишь, как будет здорово. И еще у нас осталась целая пайка на закуску. Можно устроить шикарную пирушку. (Снимает с подоконника коптилку, ставит ее на печку, достает из-под шинели флягу, аккуратно разливает водку по чашкам. Потом поболтал флягу, убедился, что в ней еще осталось, закрывает пробку, делит хлеб, берет себе маленький кусочек.) Ну вот. Мы даже можем чокнуться… Только ты пей сразу. Это неважно, что она так плохо пахнет… Это настоящая водка. Зато увидишь, как сразу станет тепло… Ну, за что мы выпьем?

Оля молчит.

Давай за чудака Дальского, который дал нам билеты. Хорошо?

Они чокнулись. Оля пьет и быстро ест хлеб. Алексей тоже пьет и заедает своим крохотным ломтиком.

Отлично!..

О л я. Верно… Теплее стало…

К а з а н ц е в. Я же говорил… (После паузы.) Вот покурю еще здесь и тогда уж пойду.

О л я. Куда?

К а з а н ц е в. К своим. В казарму.

Оля быстро схватила его за рукав шинели.

О л я. Нет!

К а з а н ц е в (смущенно). Но мне надо… Понимаешь, там они ждут меня…

О л я. А я?.. Тут хватит места… И будет тепло, если хорошо укрыться… А места тут хватит, вот посмотри…

К а з а н ц е в. Да… Ладно… Чего уж, действительно… Тогда я пойду завтра утром.

О л я. Ну вот… Ну вот… Утром у нас дают кипяток. Горячий. По пол-литра на человека… Мы поедим, а потом пойдем.

К а з а н ц е в (весело). Ох и врежут же мне в батальоне по первое число! Еще, чего доброго, искать начнут. Ну да черт с ним…

О л я. Тогда давай ложиться, а то, если мы будем долго вот так сидеть, замерзнем.

Она встала быстрее, чем обычно, взбила подушку, сложила два одеяла, сняла платок, положила его поверх одеял и пальто свое кинула наверх. Казанцев тоже снял шинель, положил ее сверху, стягивает с себя сапоги, расстилает на голенищах портянки. Оля, съежившись, глядит на Казанцева.

К а з а н ц е в. Ты ложись. Быстрее…

Он задувает коптилку, поднимает штору. В комнату проникает свет луны. Казанцев ложится под одеяло.

О л я. Ты закутай ноги. Подоткнись, тогда будет совсем тепло.

Казанцев покорно подоткнул одеяло со всех сторон.

К а з а н ц е в (после паузы). Понимаешь… У меня никогда не было девушки… То есть они были, еще в седьмом классе я с одной поцеловался… А потом увидел, как она целуется с другим парнем… Просто ей нравилось целоваться со всеми… А так у меня не было девушки… Даже сам не знаю почему… Может, оттого, что я рыжий. Хотя это форменная чепуха. Как ты считаешь?

О л я. Чепуха.

К а з а н ц е в (обрадованно). Ну вот видишь! Я знал, что ты так скажешь… Ты — красивая и добрая.

Оля поворачивается к нему лицом.

Ты что? Может, неудобно?

Оля всхлипывает, плачет.

Ну что… Что?.. Я ведь тебя не обидел… Ну скажи, что?..

О л я. Ничего… нельзя… Я сейчас совсем как старуха… От голода это…

К а з а н ц е в. Это все неважно. Я тебя полюбил — это самое важное. Я тебя даже очень полюбил…

О л я (всхлипывая). Нет… Я сама знаю… Чувствую… Совсем я как старуха.

К а з а н ц е в. Говорю тебе, все это полная ерунда… Ты такая хорошая, что все это ерунда… Если бы я показал тебя моей маме, она бы очень обрадовалась.

О л я. У тебя есть мама?

К а з а н ц е в. Я тебе о ней говорил. Она далеко, на Урале… Я ей напишу про тебя.

О л я. Зачем?

К а з а н ц е в. Я ей напишу, что после войны мы с тобой поженимся.

О л я. После войны — это долго… Мы можем умереть…

К а з а н ц е в. Тогда сейчас…

О л я. Что?

К а з а н ц е в. Ну конечно, мы можем это сделать сейчас. Так даже лучше. Мы пойдем утром в загс, и нам дадут свидетельство… И очень даже просто. Какой же я обалдуй, что не подумал об этом сразу. Ты будешь моей женой. Будешь меня ждать. Все очень просто!..

Оля провела рукой по лицу Алексея, и он чуть не задохнулся.

Ты устала… Ты спи… А утром мы пойдем…

З а т е м н е н и е. Метроном. Музыка. А в окно уже пробивается белый луч рассвета, он, дымясь, разрезает комнату и освещает спящих Олю и Казанцева. Хлопает дверь. На пороге с винтовкой наперевес стоит синий от злости  К о ш к и н.

К о ш к и н (щелкнув затвором). Одевайся!

К а з а н ц е в (просыпаясь). Что?.. Тревога?..

К о ш к и н (орет). Встать! Я т-тебе покажу тревогу! Одевайсь!

К а з а н ц е в. Сию минуту… Только вы…

К о ш к и н. Последний раз говорю!..

Оля, скованная ужасом, смотрит на отца. Казанцев, подергивая плечами от холода, наматывает портянки. Кошкин берет карабин Казанцева за ремень, закидывет его за плечо. Казанцев натягивает сапоги, надевает шинель, шапку, подходит к Оле.

К а з а н ц е в. Ты не бойся… Вообще… И за меня не бойся… Я приду… Вот увидишь… Самое главное — не бойся…

К о ш к и н. Ремень!

К а з а н ц е в. Извините… Не понял…

К о ш к и н (зло). Ремень сюда!

К а з а н ц е в. Почему это?..

К о ш к и н. Потому что дезертир ты, сука!

К а з а н ц е в. Но-но… Вот уж никогда так не смеялся… Какой же я дезертир?..

К о ш к и н. Молчать! Ремень!

Казанцев, пожав плечами, протянул ему ремень.

Кошкин сунул его в карман.

Вперед!

О л я. Папа…

К о ш к и н. Молчи!.. С тобой разговор впереди…

К а з а н ц е в (Оле). Ты сухарь съешь… До свиданья… (Улыбается Оле.) И ты только, пожалуйста, не волнуйся… Все будет в порядке… (Подмигнул ей.) Помнишь: горе не беда!..

Кошкин ткнул его стволом в бок. Казанцев направляется к двери.

З а т е м н е н и е. Метроном.

X

В казарме готовились ко сну. Все были на месте, пустовало лишь место Казанцева. На полке над местом Дальского стоят уже не две, а четыре куклы, он мастерит пятую. К р ы л о в  шумно вздыхает. В о е в о д и н  смотрит на него, закуривает.

В о е в о д и н. Вернется. Ты не психуй, младший. Куда он денется? Вернется. Это я тебе точно говорю.

Крылов тоже закуривает.

Я сегодня но городу прошел. Все памятники укрыты. Обидно даже. Первый раз в Ленинграде, а так ничего и не увидел. В библиотеку зашел… В Салтыковку, что ли… Работает… Посидел там, погрелся… Журналы полистал… А женщина, про которую я тебе рассказывал, тоже библиотекарь… В окопах и не вспоминал о ней. А сейчас что-то томит на сердце…

К р ы л о в. Ты же с ней порвал.

В о е в о д и н. Если честно — не смог… Она плакала, когда нас призывали… Сутки целые под окном у казармы стояла…

К р ы л о в. А говорил: не веришь ей.

В о е в о д и н. Это из-за мужа ее. Как так может быть — ей девятнадцать, а уже муж… Сам не знаю почему — два дня только о ней и думаю… По городу ходил, тоже думал…

К р ы л о в. Ты вот что… Ты напиши ей письмо. А то она может решить, что ты уже неживой…

Пауза. Крылов опять смотрит на место, где должен быть Казанцев.

(Воеводину.) Слушай, он ведь никогда не опаздывал… Такой надежный парень…

В о е в о д и н (думая о своем). Придет… Значит, считаешь — написать?..

К р ы л о в (после паузы). Вот ведь выдумщик чертов!.. Дался ему этот театр… А если не придет?.. И потом, ведь мог он попасть под обстрел? Мог. Могли его задержать патрули? Могли. Да мало ли что могло произойти…

Шустов вдруг приподнимается на нарах.

Ш у с т о в (зло). Морду ему, гаду, набить, чтобы других не подводил!

К р ы л о в. Может, я и Кошкина напрасно послал… Может, он и не заходил к ним… Может, я старика зря погнал… Но ведь другому-то нельзя было… Никто из нас не знает города, могли бы и не найти…

Д а л ь с к и й. Вы совершенно напрасно волнуетесь, молодые люди. Как вам известно, извозчиков в Ленинграде нет, такси — тоже… Это значит, что он идет пешком… Придет… Часом раньше, часом позже… Придет…

К р ы л о в. А все вы… Это все из-за вас!.. Дергали вас давать ему билеты в театр… Нашли времечко…

Д а л ь с к и й. Что значит «времечко»?.. Раз театр работает, значит, в зале должны быть зрители… Что же за театр без зрителей? (Устанавливает новую куклу рядом с другими.) «Любите ли вы театр?», — спрашивал один великий критик, в шутку прозванный друзьями неистовым Виссарионом.

К р ы л о в. Ну что вы тут мелете? И что это еще за Виссарион? (Показал на куклы.) И чем это вы, черт вас возьми, занимаетесь? Убрать!

Дальский смотрит на него печальными глазами.

Убрать к ядреной матери! Тут вам казарма, а не балаган! Ясно?!

Д а л ь с к и й (тоскливо). Ясно…

Дальский бережно снимает свои куклы с полки. Все недоуменно смотрят на Крылова. Видно, что и ему самому неловко.

Входит  К о м а н д и р  в  п о л у ш у б к е. Крылов первый замечает его.

К р ы л о в. Встать!

К о м а н д и р. Отставить! Вольно… Пусть отдыхают пока. Но в любое время может быть приказ — выступать. Так что всем быть в боевой готовности.

К р ы л о в. Есть.

Командир в полушубке уходит.

Д а л ь с к и й (невозмутимо). «Да будут светила на тверди небесной для освещения земли и отделения дня от ночи… И был вечер, и было утро… День четвертый…»

Крылов с ненавистью смотрит на Дальского, Воеводин перехватил этот взгляд.

В о е в о д и н. Спокойно, младший… Может, успеют… Спокойно…

З а т е м н е н и е. Метроном.

XI

В луче света — Ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а.

И на Литейном был один источник.

Трубу прорвав, подземная вода

однажды с воплем вырвалась из почвы

и поплыла, смерзаясь в глыбы льда.

Вода плыла, гремя и коченея,

и люди к стенам жались перед нею,

но вдруг один, устав пережидать, —

наперерез пошел,

но не прорвался,

а, сбит волной,

свалился на ходу

и вмерз в поток,

и так лежать остался

здесь,

на Литейном,

видный всем, —

во льду.

А люди утром прорубь продолбили

невдалеке

и длинной чередой.

к его прозрачной ледяной могиле

до марта приходили за водой.

Тому, кому пришлось когда-нибудь

ходить сюда, — не говори: «Забудь».

Я знаю все. Я тоже там была,

я ту же воду жгучую брала

на улице меж темными домами,

где человек, судьбы моей собрат,

как мамонт, павший сто веков назад,

лежал, затертый городскими льдами.

По улице, пробиваясь сквозь вьюгу, с трудом идут  К а з а н ц е в  и  К о ш к и н. Казанцев — чуть впереди. Кошкин шагает с винтовкой наперевес.

К а з а н ц е в. Извините, пожалуйста. Зачем же это вы меня так ведете… как арестанта?

К о ш к и н. Шагай. Ты и есть арестант.

К а з а н ц е в. Почему это арестант?

К о ш к и н. Молчи, гад. Ты лучше молчи. Иди, не оглядывайся. Побежишь — выстрелю.

К а з а н ц е в. Разве был приказ доставить меня живого или мертвого?

К о ш к и н. Только доставить. Но если побежишь — выстрелю. Видел небось, у нас в казарме висит: «Смерть паникерам и дезертирам!»

К а з а н ц е в. Слушайте, вы бы мне хоть ремень вернули, а то под шинель поддувает. Холодно… И вообще, вы вполне могли бы разрядить мою пушку и отдать мне. Вам сразу стало бы легче.

К о ш к и н. Пошел ты!..

К а з а н ц е в. Ну и напрасно… Вам же хуже…

Пауза.

К о ш к и н. Эх ты, Оля, Оленька… Доченька ты моя… Бабы дуры… Это каждый знает… Все бабы — дуры-дурехи… Разве не учил я тебя… А-а! Ничему их не научишь… А какая девчонка!.. И мать ее была красивая. Не просто красивая, а очень красивая. Первая на весь Клин… Куда там нашим, питерским… Ох и тяжелая же у меня жизнь! Ох и тяжелая… Пожрать по-людски за всю эту жизнь и то было некогда…

К а з а н ц е в (Кошкину). Послушайте, давайте мы хоть рядом пойдем. Я ведь все равно никуда не убегу. Ну подумайте сами, куда же это я побегу?..

К о ш к и н. Шагай!

К а з а н ц е в. Но ведь встречные-то что могут подумать?.. Еще подумают, что я ракетчик, что ли… Или, еще хуже, шпион немецкий…

К о ш к и н (угрожающе). Шагай!

Вдруг Кошкин замедляет шаги, останавливается, облокотившись на винтовку. Казанцев оглядывается.

К а з а н ц е в. Вам плохо?

Кошкин молчит.

Вы снега поешьте… Снега…

Кошкин молчит. Казанцев набрал в рукавицу снег, подходит к Кошкину. Когда Кошкин, зевая, открывает рот, Алексей почти насильно набивает туда снег. Кошкин давится и сердито смотрит на Казанцева.

К о ш к и н. Пошли!..

К а з а н ц е в. Ну хватит дурака валять, давайте сюда.

Он почти силой вырывает у Кошкина винтовку, снимает с его плеч карабин.

Прижимайтесь ко мне… Пошли…

Они идут, притулившись друг к другу, съежившись от мороза.

К о ш к и н. Нет… Не могу… Стой… Отдохнуть надо… Отдохнуть.

К а з а н ц е в. Вот это другое дело. Тогда сюда, к стене… Здесь ветра нет… И посидеть можно…

Они садятся. Кошкин никак не может отдышаться.

Пауза.

А у меня водки немного осталось… Граммов сто всего… Давайте поровну разделим. (Достает флягу.)

К о ш к и н. Откуда ж она у тебя?

К а з а н ц е в. А я, знаете ли, когда ее нам выдают, не сразу пью. Только к случаю. Вот и накопилась.

Они выпили.

Хоть немного теплее будет.

К о ш к и н. Понемножку доходит. (Достает папиросы.) На, закури.

Закуривают.

К а з а н ц е в. Мне ваш город очень нравится. Какой же у вас город!.. Вот если бы не война, какой бы город был! Ах и сволочь же немец! Ах и сволочь же… Я Ленинград раньше часто во сне видел… И все, что в библиотеке нашей было про него, — все перечитал…

Но торжеством победы полны,

Еще кипели злобно волны,

Как бы под ними тлел огонь;

Еще их пена покрывала,

И тяжело Нева дышала,

Как с битвы прибежавший конь…

К о ш к и н. Это ты чего…

К а з а н ц е в. Обождите, пожалуйста…

И долго с бурными волнами

Боролся опытный гребец,

И скрыться вглубь, меж их рядами

Всечасно с дерзкими пловцами

Готов был челн — и наконец

Достиг он берега…

К о ш к и н. С тобой, ей-богу, с ума сойдешь… Ты что это… молитву, что ли?

К а з а н ц е в. Пушкин это… Александр Сергеевич…

К о ш к и н. Скажи, пожалуйста… А мне показалось, молитва, словно бы за поминовение.

К а з а н ц е в. Я, знаете ли, последнее время все о жизни и смерти думаю… Понимаешь, какая история… Был когда-то такой град Китеж. Вы о нем слыхали, наверно. Ну так вот, чтобы не покориться татарам, ушел он на дно озера…

К о ш к и н. Как так? А люди?

К а з а н ц е в. Вот именно. Я читал — они стали скрытниками.

К о ш к и н. Чего?..

К а з а н ц е в. Скрытниками. Название им такое дали. Выходят они, значит, из невидимого града и бродят среди живых людей… Вот я и думаю, может, и наши ребята, что погибли под Нарвой, тоже станут скрытниками. Пройдет много лет, и они будут бродить среди живых… Может, именно это и есть бессмертие?..

К о ш к и н. Может быть. Ведь говорится: человек родится на смерть, а умирает на живот.

Пауза.

К а з а н ц е в. Послушайте, мне кажется, что мы с вами идем уже целую вечность, а я ведь вам ничего не сказал… Вот маме своей решил написать, а вам еще ничего не сказал. Почему-то совсем забыл, что вы отец Оли…

Кошкин насторожился.

Вы не думайте, все хорошо. Мы ведь с Олей пожениться решили…

Кошкин сплюнул окурок.

К о ш к и н. А ну давай винтовку! Поднимайсь!

Кошкин вырвал винтовку из рук Казанцева. Алексей укоризненно качает головой.

К а з а н ц е в (тихо). Вы что, не верите?

К о ш к и н (рявкает). Поднимайсь, кому говорят!

Казанцев встает. Кошкин вскидывает винтовку на руку.

Вперед! Скрытник… Зараза…

Они снова двинулись в путь, впереди Казанцев, за ним, с винтовкой наперевес Кошкин. З а т е м н е н и е. Метроном.

XII

Утром. К р ы л о в, как обычно, принес на всех хлеба. И снова ниткой начал резать его на равные части.

К р ы л о в. Дальский!

Д а л ь с к и й. Да-да…

К р ы л о в. Что значит «да-да»?!

Д а л ь с к и й. Это значит — я вас слушаю.

К р ы л о в. Надо отвечать по уставу — «Я».

Д а л ь с к и й. По уставу так по уставу. Пожалуйста, мне ж не трудно… Ну я…

К р ы л о в. И без всяких «ну»!.. Садитесь спиной, будем делить.

Д а л ь с к и й. Позвольте, но ведь всегда товарищ Казанцев…

К р ы л о в. Уж вы бы помолчали… Садитесь!

Д а л ь с к и й (пожав плечами). Пожалуйста…

Входят замерзшие  К а з а н ц е в  и  К о ш к и н  с винтовкой наперевес.

Мне бы хотелось, чтобы, когда придет товарищ Казанцев…

К а з а н ц е в (хрипло). Казанцев пришел…

Все повернулись к Казанцеву. Кошкин приставил винтовку к ноге.

К о ш к и н (едва ворочая замерзшими губами). Разрешите доложить, арестанта доставил.

К р ы л о в. Какого еще, к черту, арестанта?! А ну верните ему ремень!

Кошкин замешкался.

Быстрее! И никому ни сполслова. Слышите?! (Казанцеву.) А с тобой… с тобой мы еще поговорим… Ночью пойдешь в наряд. Хватит, отдохнул, а теперь гальюны почисть. Понятно?

К а з а н ц е в. Так точно, понятно.

Шустов фыркнул.

К р ы л о в (тыча пальцем). Кому?

Дальский долго раздумывает, прежде чем ответить, покачивает головой.

Д а л ь с к и й. Кошкину.

Кошкин берет пайку.

К р ы л о в. Кому?

Дальский прикрывает глаза и снова покачивает головой.

Что вы там колдуете?

Д а л ь с к и й. Ответственность. В каждом деле нужна ответственность.

Ш у с т о в. Видели?! Колдует чего-то! Черный маг! Индусский факир!

Д а л ь с к и й. Вы ошиблись, я не факир. Но популярность не меньшая, чем у факира.

К р ы л о в. Хватит! Дальше! Кому?

Д а л ь с к и й. Ну пусть будет Казанцеву. Замерз же человек…

Казанцев берет пайку.

К р ы л о в. Кому?

Д а л ь с к и й. Товарищу Шустову.

К р ы л о в. Кому?

Д а л ь с к и й. Товарищу Воеводину.

К р ы л о в. Кому?

Д а л ь с к и й. Вам. Эта уже вам.

К р ы л о в. А эта — ваша.

Дальский, как обычно, не разжевав, сразу же проглотил свою пайку. Из коридора команда: «Встать! Смирно!»

Построиться! Шевелись!

Все встали, построились. Кто жует свою пайку, кто заворачивает в платок, кто прячет в карман.

Ш у с т о в (хлопнув Казанцева по плечу). Богатырь! Даже жирок завязался. Ишь гладкий какой стал! (Он подмигнул и загоготал.) Ну как она?

К а з а н ц е в. Слушай, мне всегда не нравились такие шуточки.

Ш у с т о в. А подводить других тебе нравится?

В о е в о д и н. Оставь его. Ты свою злость не здесь показывай. Для этого передовая есть.

Ш у с т о в. Да?.. А может, на передовой будет поздно? Может, он на передовой у меня за спиной драпанет? Тогда что?

К а з а н ц е в (возмущенно). Ну это ты…

К р ы л о в (кричит). Смирно!

Входит  К о м а н д и р.

К о м а н д и р. Вольно!

К р ы л о в. Вольно!

К о м а н д и р. Вот что. Завтра в семнадцать ноль-ноль выступаем. (Улыбается.) Отдохнули? Отдохнули. И хватит, не правда ли? Отформировались. Так что всем быть готовыми. Все.

Командир ушел. Все расходятся по своим местам.

Дальский удерживает Казанцева.

Д а л ь с к и й. Вы были в театре?

К а з а н ц е в. Да.

Д а л ь с к и й. С ней?..

К а з а н ц е в. Большущее вам спасибо… Большущее.

Вдруг Шустов рычит, именно рычит. На четвереньках он мечется по нарам то в одну, то в другую сторону, подкидывая вещевые мешки, шинели, тюфяки. Он обращается ко всем шепотом.

Ш у с т о в. Пайка… Здесь… Была… (Рычит, потрясая вытянутыми ладонями.) Пай-ка!!

Шустов медленно поворачивает голову в сторону Казанцева. Алексей стоит прямо, словно в карауле. Шустов мягко спрыгивает на пол, сгибает в локтях руки, растопыривает пальцы и идет на Казанцева.

Ты!!! Ты!! (Хрипит.) Суке своей носишь, а сам, а сам… чужое… чужое жрать!.. (Надвигается на Казанцева.) Сволочь… Хлеб… Хлеб — это… Это святыня!!

Когда его от Казанцева отделяет один лишь шаг, между ними встает Кошкин. Он протягивает Шустову ладонь, на которой лежит пайка хлеба.

К о ш к и н. На!.. Искать не умеешь, сопляк!..

Некоторое время Шустов смотрит на хлеб, затем берет его и быстро ест. Дальский около нар нагибается и поднимает с полу пайку хлеба. Все это видят. Мертвая тишина. Дальский с протянутой рукой выходит на середину.

Д а л ь с к и й. Простите, а это чья?..

Пауза.

К р ы л о в. Я спрашиваю, чья это пайка?

Воеводин отворачивается. Шустов подходит к нарам, он плачет. Плачет беспомощно и жалко. Кошкин подходит к Дальскому, берет свою папку хлеба, аккуратно заматывает его в тряпочку и кладет в карман.

Д а л ь с к и й. Вот такие пироги…

Друг на друга никто не смотрит.

К р ы л о в (оглядываясь). Казанцев!

Но Казанцева в комнате уже нет.

Казанцев!.. (Воеводину.) Быстро! Там! В пирамиде! Его карабин!

Воеводин выскакивает из комнаты и тут же возвращается.

В о е в о д и н. Карабина там нет. И его нет.

Крылов выбегает в коридор.

К р ы л о в (кричит). Казанцев!.. Алеша!.. Казанцев!..

Ответа нет.

Все!.. Вот теперь все…

З а т е м н е н и е. Метроном.

XIII

В луче — К р а с н о а р м е е ц  в шинели.

К р а с н о а р м е е ц.

…Милая Наташа,

прочти и своей родне скажи:

спасибо вам за ласку вашу,

за вашу правильную жизнь.

Но я прошу, Наташа, очень:

ты не пиши, как прошлый раз,

мол, «пожалей себя для дочки,

побереги себя для нас»…

Мне стыдно речи эти слушать!

Прости, любимая, пойми,

что Ленинград ожег мне душу

своими бедными детьми.

Я в Ленинграде, правда, не был,

но знаю — видели бойцы:

там дети плачут, просят хлеба,

а хлеба нет… А мы — отцы…

И я, как волка, караулю

фашиста сутками в снегу,

и от моей свирепой пули

пощады не было врагу.

Промерзну весь — дрожу, устану…

Уйти? А вспомню про детей —

зубами скрипну и останусь.

— Нет, — говорю, — постыдный гад,

палач детей, — я здесь, я слышу.

На, получай еще заряд

за ленинградских ребятишек!

— Наташа, береги Катюшу,

но не жалей меня, жена.

Не обижай тревогой душу,

в которой ненависть одна.

Нельзя дышать, нельзя, жена,

когда дитя о хлебе плачет…

Да ты не бойся за меня.

А как я жить могу иначе?

Комната Кошкиных. О л я  что-то пишет. Стук в дверь. Входит  К а з а н ц е в.

О л я. Ты?

К а з а н ц е в. Я.

О л я. Здравствуй, А я к тебе собиралась вечером. Я очень волновалась… когда вчера… вы ушли с отцом… Я тоже хотела… Но не смогла… От страха, наверно…

К а з а н ц е в. Я же обещал.

О л я. Ага… Я знала, что ты придешь. Вот видишь, даже записку на дверях хотела повесить. (Читает.) «Я на работе, в сберкассе, Лиговка, 17». Рядом.

К а з а н ц е в. Чего-чего?

О л я. Сегодня я в первый раз вышла на работу. А после работы, если бы хватило сил, пошла бы к вам… к тебе…

К а з а н ц е в. Неужели сейчас сдают деньги?

О л я. Деньги? Не знаю… Я давно не была на работе. Может, кто и приходил. У нас много вкладчиков. У нас всегда было много вкладчиков. И ведь каждый может прийти в любое время.

К а з а н ц е в (весело). Правильно. А я-то, болван! Я совсем забыл, что люди все покупают на деньги, а излишки, у кого они, конечно, есть, кладут в сберкассу. Когда-то я учил: «Товар, деньги, товар», а может, так: «Деньги, товар, деньги».

О л я. Ну вот и я точно так подумала сегодня.

К а з а н ц е в (удивленно). Что?

О л я. Очень просто. Проснулась и вспомнила: надо же составить годовой отчет. Все сберкассы, наверно, давно сдали, а мы нет. У нас никого уже не осталось, только я. Вот и вспомнила: без годового отчета никак нельзя, иначе все запутается, особенно проценты.

К а з а н ц е в (восхищенно). Здорово! Это так здорово! Ты очень правильно подумала!

О л я (вздыхает). Только мне тяжело… Пока… Пока тяжело…

К а з а н ц е в. Ты умница. Ты обязательно справишься. А сейчас мы пойдем не в сберкассу, а в загс. У меня только один час, иначе из меня опять сделают дезертира.

О л я. Наклонись.

Алексей наклонился. Оля провела ладонью по его лицу.

А разве так можно?.. Вот так… сразу… в загс?..

К а з а н ц е в. Только так и можно. Ведь мы еще вчера решили.

О л я. А может, не надо?..

К а з а н ц е в. Надо.

О л я (встав из-за стола). Послушай. У меня перед войной был один случай… Во дворе у нас жил мальчишка. Я его давно знала. Он пошел после школы работать на Кировский завод. Понимаешь, мы даже с ним дрались когда-то. А вот когда он пошел на Кировский, с ним что-то случилось. Однажды шла я вечером домой, а он стоит в подъезде. «Ты, — говорю, — чего тут?» А он мне: «Тебя жду». И стал ко мне приставать, и хотел поцеловать, а я убежала.

К а з а н ц е в. Зачем ты это рассказываешь?

О л я. Ты слушай… Сидела я на работе. Вдруг он заходит. Увидел меня, сел к столу для вкладчиков и так три часа на меня смотрел… Девчонки наши смеялись, шушукались, а он все сидел. Весь красный — ему стыдно, а он все равно сидит. Дождался, когда у меня смена кончилась, и говорит: «Давай погуляем…» Ну, пошли мы гулять, а он все молчит… Я ему говорю: «Мы ведь с тобой маленькие дрались… Сто лет друг друга знаем, чего же ты сейчас идешь и молчишь, как полено?» И тогда он сказал: «Я, наверно, в тебя влюбился». Мне его стало жалко, понимаешь, очень даже жалко, и я ему сказала: «Если ты такой закостенелый стал, что даже говорить ничего не можешь, то черт с тобой, давай целоваться». И он меня поцеловал… И я его тоже… Вот я тебе все и рассказала…

К а з а н ц е в. Зачем?

О л я. Чтобы ты все знал. И если мы сейчас не пойдем в загс, я совсем не обижусь.

Она устала от разговора и опустилась на стул.

К а з а н ц е в (улыбаясь). Смешная… Ты красивая… Ты такая красивая!.. Но иногда бываешь еще очень смешной…

З а т е м н е н и е.

XIV

В луче лицо  Д е в у ш к и.

Д е в у ш к а.

…А в темноте, почти касаясь кровли,

всю ночь снаряды бешеные шли,

так метров семь над сонной нашей кровью,

и рушились то близко, то вдали.

Ты рядом спал,

как спал весь город — камнем,

сменясь с дежурства.

Мы с утра в бою…

Как страшно мне,

услышав свист, руками

я прикрываю голову твою.

Невольный жест, напрасный — знаю, знаю…

А ночь светла.

И над лицом твоим

с тысячелетней нежностью склоняясь,

я тороплюсь налюбоваться им.

Я тороплюсь, я знаю, что сосчитан

свиданья срок.

Разлука настает.

Но ты не знай…

Спи под моей защитой,

солдат уставший,

муж,

дитя мое…

Загс. Большая комната. Топится железная печурка, возле которой вместо дров лежат ножки канцелярского стола с жестяной бляхой. За письменным столом сидит худая  Ж е н щ и н а  с черными усами.

Ж е н щ и н а (говорит по телефону, вернее кричит). Вы уже третий раз звоните, и я третий раз отвечаю: нет у меня галифе с красными генеральскими лампасами. Нет! Это не костюмерная! Нет, это не канал Грибоедова!.. Что? А это уже не ваше дело! А потому что это военная тайна. И все! Кончено! Вам нужны, черт побери, галифе с лампасами, а у меня их нет. Все!

Женщина вешает трубку. Входят  О л я  и  К а з а н ц е в. Они молча стоят. Наконец усатая женщина замечает их.

Ну?!

К а з а н ц е в. Не понял…

Ж е н щ и н а. Ко мне?

О л я. Здравствуйте.

Ж е н щ и н а. Из жилуправления?.. Давайте быстрее!.. Ну чего вы стоите? Где сводка?..

К а з а н ц е в. Вы извините. Мы совсем не из жилуправления… Мы…

Женщину одолевает кашель.

Вам помочь?..

Ж е н щ и н а (машет рукой). Не обращайте внимания. (Постукивает себя по груди.) Астма… Ну садитесь, чего же вы?

Оля и Казанцев садятся.

Только, пожалуйста, не хнычьте и не нойте — все еле ходим, но все работаем… Знаю, что не сладко, но…

К а з а н ц е в. Простите, о чем вы?

Ж е н щ и н а. О чем вы, о том и я… Опять сегодня черт знает какая сводка — почти три с половиной тысячи!.. С ума можно сойти!..

К а з а н ц е в. Мы не за этим… Мы…

Ж е н щ и н а. А, понимаю, понимаю… Извините… (Вдруг кричит.) Но мне некогда, некогда мне, понимаете, некогда выписывать справки! Обращайтесь в «Похоронное бюро». Это их работа. Там целый трест. У меня не сто рук, черт возьми!..

К а з а н ц е в (тихо). Не кричите на нас, пожалуйста…

Ж е н щ и н а. Смотри какой! А может, ты сядешь на мое место работать? Я бы на тебя тогда посмотрела!.. Всем нужны справки. Зачем вам справки?

К а з а н ц е в. Нам не нужны справки.

Ж е н щ и н а. Господи, боже мой, что же вам тогда нужно?

К а з а н ц е в. Нам нужно пожениться.

Ж е н щ и н а. Что?

К а з а н ц е в. По-же-нить-ся…

Женщина вздрагивает, и кашель снова одолевает ее.

Ж е н щ и н а. Вы?

К а з а н ц е в. Да, мы. Мы хотим пожениться.

Ж е н щ и н а (после паузы, приказывает). Паспорт и красноармейскую книжку!

Казанцев и Оля подают документы. Женщина неожиданно морщится, плачет, достает платок, прижимает его к глазам.

К а з а н ц е в. Что с вами?

Ж е н щ и н а (всхлипывая). Ничего… Ничего… (Платком вытирает глаза.) Боже мой… Ничего… Ничего… Когда все время регистрируешь только смерть… Ну вот… Ну что же делать-то теперь… Что же я, дура, сижу-то?.. Я сейчас…

Она суетится, никак не может выдвинуть ящик стола.

Звонит телефон, она снимает трубку.

Алло!.. Алло!.. У телефона!.. (Бросает трубку.) А, чтоб вас!.. (Казанцеву.) А вам это очень нужно? Да?

К а з а н ц е в. Очень.

Ж е н щ и н а. И именно сегодня?

К а з а н ц е в. Да. Через час я ухожу на фронт.

Ж е н щ и н а (Оле). Подождите, пока вернется.

К а з а н ц е в. Нет. Только сегодня. Сейчас. Мы решили.

Ж е н щ и н а (вдруг говорит тихо-тихо, почти шепотом). Что ж, может, вы и правы… Я, представьте, никогда не выходила замуж — все откладывала… Но я не жалею… Зачем?.. (Спохватившись.) Ой, что же я разболталась… Нужно же все привести в порядок!.. Раз люди в такое время еще женятся, боже мой, может быть, кто-нибудь придет и с новорожденным?!

Женщина вынимает из письменного стола две толстые книги, печати, стирает с них пыль, вздыхает, глядя на Олю и Алексея, и говорит совсем обыденным тоном.

Ну так где же ваши документы?

З а т е м н е н и е.

XV

Казарма. Все в шинелях. К р ы л о в  беспокойно смотрит на часы. К нему склоняется  Д а л ь с к и й.

Д а л ь с к и й (тихо). Вы не спешите. Еще успеете доложить…

К р ы л о в. А если он не вернется?

Д а л ь с к и й (доверительно похлопывая Крылова по руке). Он вернется. Только не спешите докладывать…

Из коридора команда: «Выходи строиться!»

К р ы л о в. Вот вам и «придет»… Пошли… (Замечает куклы под нарами Дальского.) А это?

Д а л ь с к и й (печально). А!.. Не нужно…

Входит  К а з а н ц е в.

К а з а н ц е в. Правильно, после себя всегда надо оставлять что-то хорошее.

Д а л ь с к и й (оборачиваясь). Что я говорил?! Пусть я не индусский факир! Но что я говорил!..

Крылов поворачивается, а Казанцев уже собирает на нарах свой вещевой мешок.

К а з а н ц е в. Здравствуйте.

К р ы л о в. Казанцев…

К а з а н ц е в. Я!

К р ы л о в (молитвенно). Сволочь… Какая же ты удивительная сволочь… Ты… Ты можешь объяснить свою отлучку?

Казанцев стоит по стойке «смирно», приставив карабин к ноге.

К а з а н ц е в. Могу.

К р ы л о в. Ну?

К а з а н ц е в. Разрешите доложить, мне полагается отлучка. Вот… Пожалуйста…

Он протягивает Крылову вдвое сложенную бумажку.

К Крылову подходят  Ш у с т о в, В о е в о д и н  и  Д а л ь с к и й.

К р ы л о в (читает). «Свидетельство… о браке…»

Все смотрят на Казанцева, а он все так же стоит по стойке «смирно».

(Читает). «Гражданин Казанцев Алексей Сергеевич, девятнадцати лет, и гражданка Кошкина Ольга Матвеевна, восемнадцати лет, вступили в брак двадцать первого… м-м-м… о чем в книге записей актов гражданского состояния о браке произведена соответствующая запись под номером…»

Ш у с т о в. Дай-ка… (Читает.) «После регистрации брака присвоены фамилии… присвоены фамилии… мужу — Казанцев, жене — Казанцева». (Воеводину.) А?..

В о е в о д и н (берет бумажку у Шустова). Первый раз такую штуку вижу… (Читает вздыхая.) «Жене — Казанцева…»

Кошкин сидит на нарах, ни на кого не глядя.

К р ы л о в (отдавая бумажку Казанцеву). Ладно, потом разберемся. Пошли.

Из коридора опять команда: «Выходи строиться: вторая!»

Ш у с т о в (подходит к Казанцеву, шепчет). Алеша… Слышишь, Алеша…

Казанцев поворачивается к нему, Шустов виновато смотрит на Алексея и неловко протягивает ему сахар.

На-ка… ей…

Казанцев подставляет ладонь, и тут же Воеводин протягивает ему свой сахар. Дальский тоже вынимает из кармана белые комочки, сначала нюхает их, блаженно прикрыв глаза, затем кладет их в ладонь Казанцеву. Тогда и Крылов достает свой сахар.

Входит  О л я.

О л я. Здравствуйте.

Г о л о с. Сколько раз подавать команду?!

К р ы л о в. Пошли… А ты догонишь… Я скажу комбату…

Все, оглядываясь, уходят. Кошкин подходит, обнимает Олю и, не оглянувшись, уходит.

К а з а н ц е в (высыпает Оле в карман пальто сахар). На. От наших ребят подарок. Я же тебе говорил — у нас мировые ребята.

О л я. Послушай… Я боюсь… Я никогда не была на войне и боюсь… Страшно там?..

К а з а н ц е в. Страшно. Но ты не бойся. Я к тебе еще приду. Вот увидишь… Обязательно приду…

О л я. Хорошо. Только ты меня поцелуй… Ты ведь меня еще не целовал.

Казанцев подходит к Оле и целует ее.

К а з а н ц е в. Только ты жди… Обязательно жди… Слышишь?!

З а т е м н е н и е.

XVI

У красной кирпичной стены стоят  ж е н щ и н ы. Их мужья, сыновья, братья уходят снова на фронт. Женщины неподвижны и безмолвны. Стучит в тишине метроном. Слышна команда: «Равняйсь! Смирно! Нале-во! На ре-мень! Шагом марш!» Полк уходит…

На авансцене  Ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а.

Я никогда героем не была,

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

И не хвалюсь я тем, что в дни блокады

не изменяла радости земной,

что, как роса, сияла эта радость,

угрюмо озаренная войной.

Сестра моя, товарищ, друг и брат,

ведь это мы, крещенные блокадой!

Нас вместе называют — Ленинград!

И шар земной гордится Ленинградом.

Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце и стуже, в голоде, в печали,

мы дышим завтрашним

счастливым, щедрым днем, —

мы сами этот день завоевали.

И ночь ли будет, утро или вечер,

но в этот день мы встанем и пойдем

воительнице-армии навстречу

в освобожденном городе своем.

Мы выйдем без цветов,

в помятых касках,

в тяжелых ватниках,

в промерзших полумасках,

как равные, приветствуя войска.

И, крылья мечевидные расправив,

над нами встанет бронзовая Слава,

держа венок в обугленных руках.

Музыка.

З а н а в е с.

Ю. Чепурин

СТАЛИНГРАДЦЫ

Народная драма в четырех действиях, пяти картинах, с эпилогом

Светлой памяти генерал-лейтенанта К. А. Гурова, члена Военного совета 62-й армии.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Д ы б и н — командарм.

Л а в р о в — начальник штаба армии.

К л и м о в — командир дивизии.

Ж и л и н — начальник штаба дивизии.

Ш е л е с т — комиссар дивизии.

Я ш к а  Б у б е н — краснофлотец.

К у д р о в — снайпер.

Ф а р м а н о в  Ф а т а х — боец-узбек.

А н д р е й — сержант.

В и т ь к а.

С о к о л — адъютант Климова.

З е м ц о в — молодой военинженер, командир понтонного батальона.

З о я — телефонистка.

Т е л е ф о н и с т.

Р а д и с т.

Г р е б е ш к о в — писарь наградного отдела.

З а х а р ы ч — бакенщик.

Ю л ь к а — его дочь.

Е г о р — жених Юльки, студент с Урала.

С л е п о й  с т а р и к.

Г а л ч и х а.

М у ж  Г а л ч и х и.

В а л е н т и н а  А н д р е е в н а.

Ж е н я — ее дочь, 15 лет.

М о л о д а я  ж е н щ и н а.

П р о х о р — рабочий завода.

И г н а т ь е в н а — его жена.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к.

К о м е н д а н т  п е р е п р а в ы.

Ч а с о в о й  н а  п е р е п р а в е.

Г о р б о в — начальник штаба бригады.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я.

К о л я д а — боец.

П е р в ы й  о ф и ц е р  с в я з и.

В т о р о й  о ф и ц е р  с в я з и.

Т р е т и й  о ф и ц е р  с в я з и.

С к в о р ц о в — офицер связи.

Р а н е н ы й.

Ш а м р а й — подполковник.

А д ъ ю т а н т Д ы б и н  а.

С в я з н о й.

В т о р о й  с в я з н о й.

Р а с т е р я в ш и й с я  б о е ц.

Х е н н е с — немецкий офицер.

Т а у б е — немецкий солдат.

Б о й ц ы,  к о м а н д и р ы,  ж е н щ и н ы,  д е т и,  р а б о ч и е  з а в о д а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Правый берег Волги. Избушка бакенщика утопает в зелени. Виден левый берег реки. Близко к вечеру. З а х а р ы ч  выносит сигнальные фонари, торжественно заворачивает их в парусину, спускается в яму, вырытую около старой опрокинутой кадки.

Гудок парохода.

З а х а р ы ч. Плачешь? Сигнальные огни ищешь? Похоронены… На ощупь иди. Теперь — на ощупь… А как пароходу без моих огней?.. Говорил начальству — слушать не хотят. Того — нельзя, того — не можем, этого — не имеем права. (Взрывается.) А город за городом сдавать — на то право у вас имеется?

Входит  Е г о р.

Е г о р. Юльку не видал, Захарыч? Станки на паром грузить заканчивают. Последнее задание выполню, и можно ехать.

Протяжный гудок парохода.

З а х а р ы ч. Как надрывается! Человек будто. (Кричит в рупор.) На ощупь иди! На о-шупь!.. (Егору.) Юлька? На воде она, у лодок мельтешится.

Е г о р. Решил, отец? С нами едешь?

З а х а р ы ч. С кем это с «вами»? Ты мне не зять покуда. Аль тайком обкрутились?

Е г о р. Поехали бы на Урал одной семьей. Не передеремся, чай…

З а х а р ы ч. «На Урал»! До Урала добраться надо. Я — лицо должностное. У меня имущества казенного рублей на триста. На кого брошу? «На Урал»! Кабы за десять верст… Нет-нет да и проведал…

Е г о р. Путь не ближний, верно.

З а х а р ы ч. То-то и оно-то… Это тебе, приезжему человеку, все одно — Царицын али Китай-город. А я, может, через год ослепну, ежели волжской водой умываться перестану. А Юльку не держу — не удержишь.

За сценой Юлька поет широкую, надсадную песню.

Вот она! Огни на Волге потухли, немец кровью Волгу замутил, а она горло дерет.

Вбегает  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Отец, все лодки отправила.

Е г о р. Где ты пропадала? Ехать скоро.

Ю л ь к а. Тихо, тихо, Егор Лексеич.

Е г о р. «Тихо»! Немец к городу прорвался. Все уезжают. А отец не хочет. Ему Волгу жалко. А нас — не жалко.

Ю л ь к а. Успокоился? И ему сейчас шепну словечко, и он станет добрый-добрый… Папаня, мы… пожениться мы решили…

З а х а р ы ч. Вчерашние это новости. Опоздала.

Ю л ь к а. Егор проболтался?

З а х а р ы ч. А то у отца-то глаза помутнели.

Ю л ь к а. А чего ж? Вчера сказал — еду, нынче — не еду. (Ласкается.) А внучонка обещал нянчить…

З а х а р ы ч. Ты подлезешь, ерша те в бок. (Пауза.) Эх, ребята, ребята!.. Нашли время. Уж не знаю — плакать или смеяться… (Смотрит в сторону Волги.) Тебя растил — знал, что потеряю. А вот Волгу… Ну что ж! Ухи свежей на прощанье похлебаем, будто свадьбу отпразднуем. (Юльке.) Ты узлы-то проверь, не забыл ли чего. (Ушел в хату.)

Ю л ь к а. Погрузили станки?

Е г о р. Без меня закончат. На полчаса отпустили: за тобой, за стариком. Вещи взять.

Ю л ь к а. Как это все… сразу. Не верится.

Е г о р. Все когда-нибудь сразу случается. Поедем на Урал, работать станем, жить заново начнем.

На Волге рабочие поют песню.

Ю л ь к а. Почему так: кто бы на Волгу ни вышел, обязательно его на песню тянет?

Е г о р. Погрузка легче идет.

Ю л ь к а. А по мне, когда глядишь на Волгу, глазу и душе просторно делается. Вечером плывешь на лодке, вода тихая-тихая. Течет, течет… Смотришь, и будто вся жизнь перед тобой проходит… Вспоминается, что позади осталось, и думается, что впереди будет… И обязательно или слезы к горлу подступят, или петь захочется… (Пауза.) Может, и они так. Хорошо поют, потому что для себя поют.

Вбегает запыленный  К о л я д а  с пустым ведром.

К о л я д а. Хлопцы, воды трохи не найдется свиженькой? Трэба в машине жару збавиты.

Из хаты выходит  З а х а р ы ч.

З а х а р ы ч. Воды найдем. Что там, за городом-то?

К о л я д а. Бой! А вас бомбами не трогает?

З а х а р ы ч. Волгу бомбит, а про город не слыхать.

К о л я д а. Це фриц думает город целым у лапы заграбастать… А ось як его раздразнимо — спалит, кат…

Коляда набрал воды, ушел.

Ю л ь к а. Отец, не забудь костер погасить. Приказано Волгу в темноте держать.

З а х а р ы ч. Да ведь Волгу-то, Юлька, разве твоей юбкой прикроешь? В нее звезда упадет — вот тебе и огонь. Луна на себя посмотреться захочет — вот и опять свет. А звезд ведь сколько на небе? Тыщи!.. (Пауза.) Можно и приглушить. Уха, поди, разогрелась.

Ю л ь к а. А тихо вдруг как! Будто уснуло все…

Слышен гул самолета.

З а х а р ы ч. Вот тебе и тихо. Накликала.

Е г о р. Разведчик. Не опасно. Разливай, Захарыч, уху. А я разолью… (Достал бутылку.)

З а х а р ы ч. Диета? (Горько.) Давай разгонную… (Выпил водку и вдруг.) Никуда я отседова не поеду…

В Волгу падает бомба. Взрыв. Все трое ложатся на землю.

Воздухом берет, сукин сын!..

Частые, надрывные гудки парохода.

Ю л ь к а. Отец! Пароход тонет!

Далекие крики о помощи.

Раненые! (Сбросила с головы косынку, сняла туфли, бежит.)

З а х а р ы ч (преградил дорогу). Куда?

Ю л ь к а. Пусти! (Бросается в Волгу.)

Е г о р (снимает сапоги). Ч-черт!..

З а х а р ы ч. Выше бери, дочка! Снесет! Так! Наперерез, наперерез! Эко горе… Тридцать семь лет кормила ты меня, матушка. Ужели сейчас выдашь? (Бросается в Волгу.)

Голос за сценой: «Егор! Его-ор Лексе-ич!» Вбегает  П р о х о р.

П р о х о р. Егор Лексеич, где ты провалился? Станки! Станки…

Е г о р. Чего кричишь? Толком говори.

П р о х о р. Паром наш… разбомбило… у самого берега… Тонет… Семерых убило…

Егор и Прохор убежали. Некоторое время сцена пуста.

С Волги доносятся крики. Ю л ь к а  вводит раненого  Б у б н а.

Б у б е н. Хорошо, что… подсобила… Раненый я. Мог на дно прогуляться… Раны умеешь перевязывать?

Ю л ь к а. Угу.

Б у б е н. Быстро!

Ю л ь к а. Боюсь.

Б у б е н. Плыть не боялась, а тут испугалась. Странная женщина!

Ю л ь к а. Я не женщина — девушка.

Б у б е н. Поживем — увидим.

Ю л ь к а. Дурак. А еще моряк.

Б у б е н. Не промахнулась. В Черном море пять лет плавал — в луже тонуть пришлось.

Ю л ь к а. Пойдем в хату, там перевяжу.

Б у б е н. Зовут тебя как?

Ю л ь к а. Юлька.

Б у б е н. Отдышусь — разгляжу. Моя будешь. Все! (Откинул голову.)

Ю л ь к а. Больно?

Б у б е н. Витьку спасли?

Ю л ь к а. Кого?

Б у б е н. Нету Витьки! (Рванулся.) Фриц… семь гробов!.. Ребятишек топить?

Ю л ь к а. О ком ты?

Б у б е н (не сразу). Мальчишку я из виду потерял. Хороший пацан… С нами на пароходе плыл… Отчаянный…

За сценой шум, голоса. Бубен пытается приподняться.

Спасают?

Ю л ь к а. Спасут, спасут…

Б у б е н. Врешь, всех не спасут. Разведчик это в нас… сыпанул… Значит, и на город налетит фриц. Уезжай, Юлька, на ту сторону. Если тебя фриц убьет, я тогда ему… семь гробов!..

Юлька уводит Бубна в хату. Входят  В и т ь к а  и З а х а р ы ч. Старик идет сзади, растопырив руки, как это делают, когда загоняют цыплят.

З а х а р ы ч. И не думай лучше, не пущу! Закоченел ты весь. К костру иди. Ты зачем к острову подался, когда я к тебе подплывать стал?

В и т ь к а. Испугался. Захлебываться стал. Платье намокло.

З а х а р ы ч. Платье? Ты разве девчонка?

В и т ь к а (обиженно). Разве платья только девчачьи бывают? И на тебе платье.

З а х а р ы ч. Боек ты, ерша те в бок! Ну и ладно. Платье так платье.

Гул самолета.

В и т ь к а. Дедушка, опять они! У-у, гадины!..

З а х а р ы ч. Наши. Отогнали немца.

Витька плачет.

Мокрый ты, и еще сырость разводишь. Эка, срам какой! Не девчонка вроде, сам сказал. Ну об чем ты?

В и т ь к а. Утонул он…

З а х а р ы ч. Кто?

В и т ь к а. Моряк. Ты не знаешь! Хо-ороший!

З а х а р ы ч. Моряка другого найдем.

В и т ь к а. Такого не найдешь. Наган обещал дать.

З а х а р ы ч. Ухи горячей похлебай — согреешься.

В и т ь к а. Не хочу. (Плачет.)

З а х а р ы ч. Будет, будет! Сейчас Юлька моя придет-переоденет тебя.

Из избушки выходит  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Кто здесь плачет?

З а х а р ы ч. Никто не плачет, показалось тебе. (Тихо.) Мальчонку я из воды вытащил. Переодеть бы его.

Ю л ь к а. Сейчас. (Ушла.)

З а х а р ы ч. Отца нет, что ли?

В и т ь к а. На фронте.

З а х а р ы ч. Солдатом?

В и т ь к а. Солдатом! Майором.

З а х а р ы ч. Гляди ты! Живой, значит?

В и т ь к а. Не знаю. Целый год его не видал.

З а х а р ы ч. А мать?

В и т ь к а. Нет у меня. Умерла.

З а х а р ы ч. А на пароход как попал?

В и т ь к а. Тетка меня потеряла. Паникуха она. Сама все время в погребе сидит и меня не выпускает. (Доверительно.) Я от нее убежал. Мечта у меня одна есть.

З а х а р ы ч. Какая?

В и т ь к а. Поехать в Африку и уничтожить там всех знахарей. А потом поднять восстание и открыть второй фронт.

З а х а р ы ч. Верно, ерша те в бок! На тебя вся надежа.

В и т ь к а. У меня и граната есть, моряк подарил. (Достает из кармана гранату.) Порох только в ней подмок. Угли еще есть! (Положил в костер гранату.)

З а х а р ы ч (вскочил). Что делаешь? (Выхватил из огня гранату, отбросил в сторону.)

В и т ь к а. Ты думаешь, я с гранатами обращаться не умею? Взрывателя в ней нет, а порох мокрый. Она бы только пшикнула.

З а х а р ы ч. «Пшикнула»! Да ты озорник, я вижу.

В и т ь к а. Ага! Лен Андреевна, учительница, отцу на фронт писала: «Виктор ваш озорник, а учится на «отлично». Во!

З а х а р ы ч. Тебя Витькой звать?

Вбегает  Е г о р. Волосы растрепаны.

Е г о р. Станки потонули!

З а х а р ы ч. Как так? Господи!

Е г о р. Веревки давай… Говорил — ехать надо. Дотянули! Теперь не уедешь. Всех на оборону мобилизуют…

В дверях избушки — Б у б е н  и  Ю л ь к а с одеждой для Витьки.

Б у б е н. Прощай! (Неожиданно обнимает Юльку, крепко целует.) Может, еще мелькнешь на горизонте…

Егор поражен.

В и т ь к а (бросаясь к Бубну). Дядя Яша!

Б у б е н. Семь гробов! Витька! Жив? А я думал: прощай, Африка! Сам выплыл или помогли?

В и т ь к а. Ага.

Б у б е н. Что «ага»?

В и т ь к а. Дедушка этот. А тебе?

Б у б е н. Девушка эта.

Е г о р. Юлия, иди сюда.

Ю л ь к а. Ну?

Е г о р. Что же это получается? Кому не лень — подходи, целуй, щупай?

Ю л ь к а. Егор!

Е г о р. Ладно, после поговорим. Держи веревку. Станки потонули. (Захарычу.) Тащи вещи к воде.

Убежал с Юлькой.

Б у б е н (Захарычу). Кто это?

З а х а р ы ч. Юлькин жених. Студент с Урала. На завод приехал практику отбывать.

Б у б е н. Дочка у тебя — хороша.

З а х а р ы ч. Юлька? В ажуре девка.

Б у б е н. Ногу вылечила, а сюда… (показывает на грудь) ранила. Пойдем, Витька. Покажем фрицам семь гробов…

Уходит вместе с Витькой.

З а х а р ы ч. Отчаянный! Одно слово — флот. (Несет узлы к лодке.) Жизнь у царицынских песков прожил, а теперь подумать не могу, чтобы немец в Волге ноги мыл, которыми Расею топтал…

Тяжелые раскаты. Крики толпы. Пробегает  ж е н щ и н а  с  у з л о м.

Гражданка, что там?

Ж е н щ и н а. Центр бомбят.

З а х а р ы ч. Господи! (Крестится.) С земли не удалось, — с воздуха, паразит, решил рассчитаться.

С криками пробегают  ж е н щ и н ы  с  д е т ь м и.

Г а л ч и х а. Люди добрые! Сюда бежим, тут к переправе ближе.

П е р в а я  ж е н щ и н а. Гриша! Гриша-а!

В т о р а я  ж е н щ и н а (первой). Моего не видала?

Т р е т ь я  ж е н щ и н а. Всю семью мою… как в подвале сидели…

Ч е т в е р т а я  ж е н щ и н а. Куда бежать-то?

Г а л ч и х а (мужу). Глухой черт! Здесь я, здесь!

П я т а я  ж е н щ и н а. Помогите!

Ш е с т а я  ж е н щ и н а. С дитем я!

Г а л ч и х а (увидела лодку). Бабы, лодка!

Женщины перевертывают лодку.

З а х а р ы ч. Откатись, бабы! Худая она, потонете.

В т о р а я  ж е н щ и н а. Дедушка, меня посади!

П я т а я  ж е н щ и н а. Меня! Меня!

П е р в а я  ж е н щ и н а (все кого-то ищет). Гриша-а! Гриша-а-а!

Г а л ч и х а. Я вперед всех прибежала. (Мужу.) Кидай узлы.

Ш е с т а я  ж е н щ и н а (Захарычу). Хоть детенков увези. Мне все одно.

В т о р а я  ж е н щ и н а. Пропадем здесь. Дедушка, помоги!

Г а л ч и х а. Бабы, тащи лодку на воду!

З а х а р ы ч. Да вы что? Белены объелись?

Входит  Е г о р.

Егор Лексеич, скажи им — дырявая лодка, потонут.

Женщины бросаются к Егору.

Ш е с т а я  ж е н щ и н а. Товарищ, ребятишек перевези.

Е г о р. Неисправная эта лодка, худая, понимаете?

Г а л ч и х а. Бабы! Бросьте его уламывать!

Ч е т в е р т а я  ж е н щ и н а. Ему самому, видно, бежать надо.

Ш е с т а я  ж е н щ и н а. Детей бы пожалели!

Е г о р. Тише! Чего набросились? Не еду я никуда. Мне станки из Волги доставать надо. (Ушел в избушку.)

Г а л ч и х а. Бабы! Плоты подошли. Все уедем!

Женщины убегают в сторону Волги.

Д в о е  р а б о ч и х  несут  д е в о ч к у  лет пятнадцати. Ноги девочки обернуты простыней, пропитанной кровью. За рабочими, пошатываясь, идет  В а л е н т и н а  А н д р е е в н а.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Ну вот, Валентина Андреевна, чем могли, тем помогли.

В а л е н т и н а  А н д р е е в н а. Спасибо. Большое спасибо вам…

В т о р о й  р а б о ч и й. На завод спешим.

П е р в ы й  р а б о ч и й. О муже своем не беспокойтесь. Все передадим, как вы приказали.

За сценой голоса рабочих.

Может, вы до лодок-то сами дойдете? Вот Захарыча попросите, он слова не скажет, перевезет.

З а х а р ы ч. Об чем разговор!

Входит  г р у п п а  р а б о ч и х, во главе с  П р о х о р о м. С ними  И г н а т ь е в н а.

В т о р о й  р а б о ч и й. Прохор Тимофеевич! Прохор Тимофеевич! Приказали — все, кому можно, на завод чтобы шли… Бой там.

П р о х о р. Знаю. (Рабочим.) Бросай имущество, пошли… Нам только до завода добежать, там и получим все, что для боя положено.

Т р е т и й  р а б о ч и й. Не имеем мы права, Прохор Тимофеевич, станки в Волге оставлять.

П р о х о р. Хочешь, чтобы мы город немцу оставили?

Ч е т в е р т ы й  р а б о ч и й (в сторону Егора). Отчаливать надо было, а не с бабой прощаться!

Т р е т и й  р а б о ч и й. Что же начальству про станки скажем, Прохор Тимофеевич? В Волге они.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Не бойсь, Василий, Волга станки не украдет.

П р о х о р. Вернемся — достанем. К заводу, мужики! (Повернувшись в сторону избушки.) Егор Алексеич, тебя ждем!

Е г о р (выходит из дома). Не могу я с вами. Не пойду! Я за станки отвечаю. Станки достать обязан. (Ушел в избушку.)

И г н а т ь е в н а. Прошенька! Тебе помирать скоро, а ты за ружье схватился.

П р о х о р. Потому и схватился, что помирать не хочу.

И г н а т ь е в н а. Да как же я одна-то останусь?

П р о х о р. Ты с нами не вяжись, лучше Валентине Андреевне помоги. Успокой… (Ушел следом за рабочими.)

И г н а т ь е в н а (Валентине Андреевне). Уходи ты отсюда, милая. Дочку бери да уплывай. За лодочником иди, а я посижу, погляжу за ней.

Ж е н я. Мама, я с тобой… (Пытается приподняться.) Стрелять будут. Не уходи…

В а л е н т и н а  А н д р е е в н а. Я здесь, Женечка, здесь.

Ж е н я. А Верочку не нашли? Я хочу к ней. Она подошла и говорит: «Женя, не плачь… У тебя другие ножки вырастут». (Слабо улыбнулась.) Ты ее найди… По кусочкам найди…

В а л е н т и н а  А н д р е е в н а. Я приду, Женечка, приду. Лодочника найду и приду… (Ушла.)

Входит  с л е п о й  с т а р и к. Левой рукой прижал к груди  р е б е н к а, в правой — посох, которым он нащупывает дорогу.

С л е п о й. Чу… чу…

И г н а т ь е в н а. И ты, Иван Яковлевич, в путь-дорожку собрался?

С л е п о й. Где ни помирать…

И г н а т ь е в н а. Дитятко-то чей?

С л е п о й. Настенки Будниковой, соседки. Дом-то в аккурат загорелся, она этого-то схватила, а старшую впопыхах и забыла… В дом обратно побежала, да вот и нет… Горе! Не плачь… Не плачь!

Ж е н я. Мама! Мама!

И г н а т ь е в н а. Что тебе, доченька?

Ж е н я. Мама…

И г н а т ь е в н а. Чего, родная?

Ж е н я. Мама…

Игнатьевна приподнимает девочку.

Я… я… Ма-а-ма… (Глубоко вздыхает и умирает.)

И г н а т ь е в н а (крестится и начинает голосить). Господи! Где мать-то? Мать-то где?

С л е п о й (долго не может найти место, где лежит девочка). Погоди, погоди, Игнатьевна… Где вы? Померла? Померла?

И г н а т ь е в н а. Ох сердце разрывается! Уноси птенца-то!

За сценой женский голос: «Дедушка! Дедушка!» Вбегает  м о л о д а я  ж е н щ и н а. Увидела слепого, бросилась ему навстречу.

М о л о д а я  ж е н щ и н а. Иван Яковлевич! Жив? Жив? (Схватила ребенка.) Крошка моя! Лапушка моя! Солнышко…

С л е п о й. Вот что значит мать! Подошла — он и замолчал. А дорогой кричал все…

М о л о д а я  ж е н щ и н а. Дедушка, век благодарить буду.

С л е п о й. А большенькая-то где?

М о л о д а я  ж е н щ и н а. Не успела ее… выхватить… Задохнулась… Умерла… (Плачет.)

Вбегает  В а л е н т и н а  А н д р е е в н а, за ней  З а х а р ы ч.

В а л е н т и н а  А н д р е е в н а. Умерла? Умерла? (Осторожно подходит к девочке.) Женя! Женечка! (Бросилась на грудь дочери.) Женечка! Женюрка! Вернись! А-а-а! (Рыдает.)

М о л о д а я  ж е н щ и н а (целует ребенка). Ишь как проголодался… Того гляди грудь проглотит. Тяни, тяни, чего смотришь?.. Ягодка… Радость моя…

З а х а р ы ч. Надо бы вам ее на лодку сразу. На воде воздух мягче, — глядишь, продержалась бы.

С л е п о й (Валентине Андреевне). Плачь… Плачь, милая. Никто тебя не осудит… Слезами вся боль выйдет.

З а х а р ы ч (взял мертвую девочку на руки). Пойдемте. Хоть на бревне — а перевезу! Мертвую, а — перевезу!

Раздается негромкое шипение, глухой взрыв. За сценой вспыхивает огромное зарево.

С л е п о й. Что там? Будто глаза мне ожгло.

З а х а р ы ч (неопределенно). Горит…

Е г о р. В нефтяные баки, видать, попало.

Вбегает  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Стойте! Куда вы? Отец, нефть на Волге горит. Вся Волга горит!

Е г о р (Юльке). Не уехали вовремя, теперь кувырком все пошло. Уезжай, Юлия! Деньги возьми, на ту сторону переплывешь, в Рыбачьем хуторе остановишься.

Ю л ь к а. Не надо… Пусть у тебя… Приедешь ведь…

Е г о р. Прощай… (Порывисто многократно целует Юльку и уходит.)

Со стороны Волги выбегают  ж е н щ и н ы  с  д е т ь м и.

П е р в а я  ж е н щ и н а. Гриша-а! Гриша-а-а!

П я т а я  ж е н щ и н а. Боже мой! Боже мой!

В т о р а я  ж е н щ и н а. Куда же нам? Куда?

П я т а я  ж е н щ и н а. Горит! Вся Волга горит!

Г а л ч и х а. Бабы! В степь бежать надо. Надо в степь!

Т р е т ь я  ж е н щ и н а. Бежать надо! Бе-жа-ать!

Ш е с т а я  ж е н щ и н а. Куда же я с ребенком?

В т о р а я  ж е н щ и н а. Господи! За что же нам горе такое? Беда такая лютая!

Вбегает  с е д а я  ж е н щ и н а.

С е д а я  ж е н щ и н а. Немцы… Немцы поселок захватили!..

Толпа приходит в движение.

З а х а р ы ч. Стойте! Катер с левого берега пришел. Военные идут!

Входят  К л и м о в,  Ш е л е с т,  С о к о л,  З е м ц о в,  с в я з н о й.

К л и м о в. Сокол! Укрыть всех людей в овраге.

С о к о л. Есть!

З е м ц о в. Товарищ полковник, разрешите идти?

К л и м о в. Да.

Земцов ушел.

Связной!

С в я з н о й. Слушаю.

К л и м о в. Десять минут сроку. Узнать, где находится КП армии.

С в я з н о й. Есть — узнать, где находится КП армии. (Убежал.)

К л и м о в (Соколу). Избушку — под узел связи.

С о к о л. Понятно.

К л и м о в. Комиссар, иди сюда.

Шелест подошел к Климову, оба склонились над картой.

С о к о л. Бабоньки, сейчас я вас провожу. Мешаете вы тут…

Г о л о с а  ж е н щ и н.

— Куда же мы?

— В огонь, что ли?

— Все одно, один конец.

— Куда же нам-то?

Г а л ч и х а. Светопреставление! Все бегут.

Шум.

К л и м о в (оторвался от карты). В чем дело, товарищи? Кто бежит? Бойцов здесь видели?

Г а л ч и х а. Нет.

К л и м о в. Рабочие на левый берег переправлялись?

В т о р а я  ж е н щ и н а. Все на заводе. Бой там сейчас.

К л и м о в. Ну вот. А мы им на помощь прибыли. И о вас позаботимся. Сокол! Нефть отгорит, людей переправить на левый берег! Женщин с детьми — в первую очередь.

Толпа начинает успокаиваться. Вдруг вбегает  р а с т е р я в ш и й с я  б о е ц. На лице ужас. Он, как рыба, глотает воздух.

Р а с т е р я в ш и й с я  б о е ц. Ап… прорвались… Ап… танки прорвались!.. Больше… ап… сотни… Прямо… ап… сюда жмут. (Пронзительно.) Спасайтесь, граждане! (Увидел Климова, ахнул, волчком повернулся на месте и, подобрав полы шинели, стремглав побежал обратно.)

Толпа в ужасе делает движение. Мгновение — и снова вот-вот паника овладеет сотнями людей.

К л и м о в (шагнул вперед; жест в сторону убегающего бойца). Вот это орел! (Адъютанту.) Адъютант! Разведчику Сидору Петровичу — благодарность за быстрое выполнение моего приказа и за точное сообщение о количестве прорвавшихся танков. А за то, что он, не спросив у меня разрешения, опять на поле боя убежал, арест! (Смотрит вслед убежавшему, восхищенно.) Вот это орел!

Толпа в недоумении.

Г а л ч и х а. Это… ваш?

К л и м о в. Молодец! Вот это разведчик!

Ш е л е с т (Климову). Чей это?

К л и м о в (тихо). А черт его знает… Растерялся, видать, парень.

Ш е л е с т. Прибыли на рекогносцировку местности, а выходит, с хода в бой вступать надо.

К л и м о в. Надо…

Взрыв. Женщины припадают к земле.

Сокол! Я же сказал: покажи женщинам, где укрыться.

Г а л ч и х а. Мы сами найдем. У вас и без того заботы много.

Женщины, дети ушли, Захарыч и Юлька уходят в избушку.

К л и м о в (Шелесту). Комиссар, в штаб армии тебе самому придется сходить: я поеду навстречу дивизии. Так и доложишь командующему: наша дивизия в шестидесяти километрах от Сталинграда. К переправе должна подойти в полночь. С рассветом вступим в бой.

Вбегает  с в я з н о й.

С в я з н о й. Товарищ полковник! КП армии переехал.

К л и м о в. На левый берег?

С в я з н о й. Ближе к немцам.

К л и м о в. А чего же кричишь? Проводишь на КП комиссара.

С в я з н о й. Есть!

К л и м о в. На переправе, Вася, встретимся. Не прощаюсь.

Шелест и связной ушли.

Сокол! Лети к соседу слева. Выяснить обстановку, нанести на карту.

С о к о л. Есть! (Ушел.)

Сумерки сгущаются. Из избушки выходят  З а х а р ы ч  и  Ю л ь к а.

К л и м о в. А вы кто такие?

З а х а р ы ч. Бакенщиками мы. Я — лицо должностное. Пароходы-то не идут. А делов от меня и казенное имущество никто не принимает.

К л и м о в. А она?

З а х а р ы ч. Дочь, Юлька. На ту сторону собиралась ехать, да поломалось все.

Ю л ь к а. Я сама себе хозяйка.

К л и м о в. Давно, отец, на Волге живешь?

З а х а р ы ч. И-их! В Волге родился. Мамаша бредень тянула, когда в тяжестях была, в воде и приключилась оказия.

К л и м о в. Ну-ка, отец, присядь поближе. Разговор военный и сугубо секретный.

З а х а р ы ч (Юльке). Отойди в сторону.

К л и м о в. Она не мешает. Волгу хорошо, говоришь, знаешь? Мост перекинуть надо, чтобы дивизия моя прошла.

З а х а р ы ч. Мо-ост? Через коренную не протянешь. Матерьялу много надо. Да и времени немец не даст. (Ворчливо.) Через Волгу — мост… Не через канаву, чать…

К л и м о в (встал). А я думал — большую помощь ты нам оказать можешь.

З а х а р ы ч. Да ведь это… Да ведь что не так присоветую — сам же первый расстреляешь…

К л и м о в (кричит в сторону катера). Товарищ Земцов!

Подходит  З е м ц о в.

Ну? Докладывай решение.

З е м ц о в. Не знаю, что делать, товарищ полковник!

К л и м о в. Сколько времени надо, чтобы понтон через Волгу протянуть?

З е м ц о в. Невозможно через всю, товарищ полковник. Широко.

З а х а р ы ч. А зачем тебе через всю? До острова понтон, или как бишь его, а с острова на тот берег мостки можно перекинуть. Место одно подходящее знаю. Мелко, и быстряк не так крутит.

К л и м о в. Ну вот, видишь, и помощник тебе… Действуй, отец! Показывай место, где мостки строить.

З а х а р ы ч. А на работу сколько?

К л и м о в. Ночь.

З а х а р ы ч. Но-очь? Да я раньше за одну ночь еле-еле успевал перемет раскинуть.

К л и м о в. А теперь вместе с моими инженерами мозгами пораскинешь — мост построите.

З а х а р ы ч (соображая). Ночь… Я, конечно, постараюсь, но не ручаюсь…

Захарыч и Земцов ушли.

К л и м о в (Юльке). А вы теперь куда?

Ю л ь к а. Куда глаза глядят.

К л и м о в. Сейчас — на меня.

Ю л ь к а. Нет, не на вас — на Волгу. (Вдруг.) Зачем они пришли?

К л и м о в. Чтобы умереть на чужой земле. (Пауза.) Улица Революции далеко отсюда?

Ю л ь к а. Рядом. Только у немцев она.

К л и м о в. Сынишка у меня там.

Ю л ь к а. Всех разбросало… Мне… куда?

К л и м о в. На мост, отцу, саперам помогать. Дивизия моя идет. Сейчас — мост, только мост…

С о к о л (кричит). Товарищ полковник! Товарищ полковник!

К л и м о в. Ну?

С о к о л. Сосед слева приказал передать что…

Ушли. Входит  ж е н щ и н а. Она ведет за руки  д в о и х  д е т е й.

Ж е н щ и н а (остановилась на обрывистом берегу). Гри-и-ша-а!.. Гриша-а-а!

Становится почти темно. На Волге горит нефть.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ

Левый берег Волги. Ночь. Спуск на переправочный пункт армии. Виден горящий город. На сцене — ящики с боеприпасами. У спуска на переправу стоит  ч а с о в о й. В неглубокой земляной нише примостилась телефонистка  З о я. Далекая ружейно-пулеметная перестрелка мешается со стуком топоров: на острове идет строительство моста.

Вбегает  С о к о л. Он совершенно измучен.

С о к о л (сбросил шинель). Неужели не пришли?

Ч а с о в о й. Нет, товарищ лейтенант.

С о к о л (тяжело опустился на ящик). Может, просмотрел — мимо прошли?

Ч а с о в о й. Не иголка — дивизия. Полковник раза три подходил. Тоже спрашивал.

С о к о л. Только сейчас с железной дороги я, и там их не видали. Не знаю, как полковнику докладывать. Дал он командующему слово, что на рассвете дивизия в бой вступит. Скоро светать начнет — и ни души…

За сценой голоса.

Не они?

Ч а с о в о й. Насчет парома вашего крик: отобрать собираются. Хорошо, что вы пришли… Измучился я…

С о к о л (вскочил). Кто отбирает? Я, чтобы паром получить, восемнадцать верст верхом скакал.

Входят  к о м е н д а н т  переправы и  д в а  х о з я й с т в е н н и к а.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Товарищ комендант…

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Товарищ комендант…

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Дайте же мне…

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Вторые сутки ничего не могу перебросить…

К о м е н д а н т. Тише! Говорите кто-нибудь один!

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Я не могу людей голодными оставить…

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. У меня ответственность — двести шестьдесят ящиков гранат…

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Вы хотите, чтобы меня расстреляли?

К о м е н д а н т. С ума сойти!.. С фронта — немец, с флангов Волга, а с тыла — интенданты…

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к (второму). В конце концов, нужно иметь уважение к старшим, товарищ интендант. У меня больше прав на погрузку. Моя часть — гвардейская, а сам я (распахнул шинель) орденоносец.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. А я депутат Верховного Совета, если на то пошло. (Быстро-быстро достал из планшета газету.) И… указ о награждении имеется.

К о м е н д а н т. Товарищи! Товарищи, выслушайте же… Полчаса назад немец последнюю баржу с боеприпасами потопил. Дивизия Колосова отрезана, вторые сутки без патронов сидит. Патроны ей доставить не могу.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Паром пустой стоит.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. С десяти вечера. Безобразие!

К о м е н д а н т. Паром предназначен для прибывающей дивизии полковника Климова.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Пока она прибудет…

С о к о л. Не отдам паром! Нам дивизию переправлять.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Переправляйте!

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Дивизии-то нет?

С о к о л (шагнул вперед). Есть!

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к (осмотрелся по сторонам). Не вижу.

С о к о л (нашелся). Какой же дурак в военное время так дивизию располагает, чтобы ее видно было?

Входит  К л и м о в.

(Облегченно.) Вот и товарищ полковник.

К л и м о в. В чем дело?

К о м е н д а н т. Товарищ полковник, разрешите ваш паром использовать. Луна за облака зашла, рейс сделаем.

К л и м о в. До тех пор, пока не переправится моя дивизия, парома дать не могу.

Комендант и хозяйственники, препираясь между собой, уходят.

(Адъютанту.) Где дивизия?

С о к о л. Нет.

К л и м о в. На станции был?

С о к о л. Только сейчас оттуда.

К л и м о в. И что?

С о к о л. Эшелоны наши еще не прибыли.

К л и м о в. Что начальник станции говорит?

С о к о л. Или мимо проехали, или… под бомбежку попали.

К л и м о в. Что-о?

С о к о л. Вчера с обеда немцы все железнодорожные станции в радиусе ста километров бомбили. (С надеждой.) Или пешком идут.

К л и м о в. «Или, или»!.. За каким же чертом я посылал тебя, если ничего толком сказать не можешь?

З о я. Товарищ полковник, вас к телефону.

Климов уходит в земляную нишу.

Ч а с о в о й. Тяжело, поди, с таким громом служить, а?

С о к о л. Я этот гром на тихую украинскую ночь не променяю. На том берегу как?

Ч а с о в о й. У самой воды бой идет.

С о к о л. Эх, сейчас бы туда дивизию нашу!

К л и м о в (у телефона). Климов у телефона. Слушаю, товарищ сорок шесть. Нет. Не пришла. Не знаю. (Волнуется.) Есть, товарищ сорок шесть. Ясно. Доложить через двадцать минут. Будет исполнено, товарищ сорок шесть. (Положил трубку, достал портсигар, он — пустой.) Сокол, курить!

Вошел  к о м е н д а н т. Следом за ним — х о з я й с т в е н н и к и.

К о м е н д а н т. Товарищ полковник, дивизии вашей еще нет.

С о к о л. Придет.

К о м е н д а н т. Если до рассвета я не подброшу патроны, гранаты, продукты…

С о к о л. Нас это не касается.

Климов ходит взад-вперед, мучительно соображает.

Большая пауза.

К л и м о в (коменданту). Переправляйте боеприпасы!

К о м е н д а н т (кричит). Приступить к погрузке! (Уходит.)

Хозяйственники уходят вслед за комендантом.

С о к о л. Как же так, товарищ полковник, я доставал, верхом на лошади скакал…

К л и м о в. Бери машину, еще раз все дороги на этом берегу обшарь…

Уходит вместе с Соколом.

С двух сторон на сцену вваливаются  к р а с н о а р м е й ц ы. Бойцы, присланные с поручениями на левый берег, стремятся проникнуть на паром. У кого из них мешок за плечами, у кого — термос. Другие бойцы цепочкой грузят ящики с боеприпасами.

Г о л о с а.

— Сторонись!

— Дер-жи-и!..

— Эй, глухари! Бабий базар!

— О-ох!

— Тише, о-о, черт!..

Катят пушку.

З а п е в а л а.

Солдат видит — баба дышит,

Рубашонку грудь колышет,

Молодая!

В с е.

Э-эх!.. Молодая…

З а п е в а л а.

Черноброва, круглолица,

Да в глаза взглянуть боится,

Доля злая…

В с е.

Э-эх!.. Доля злая…

Удалились.

Ч а с о в о й (бойцу, который особенно настойчиво пытается проскочить на паром). Куда лезешь! В снаряды немец угодит, утонешь, дурья голова!

Б о е ц  с  г а з е т а м и. Хрен с ней! А приказ не выполнить я не имею права. Газеты свежие везу. (Тихо, словно по секрету.) Тут и про переправу и про часовых написано. На-ко, почитай.

Голос запевалы за сценой:

Расставались — целовались,

Обнимались — миловались

До рассвета…»

В с е.

Э-эх!.. До рассвета…

Ч а с о в о й (другому бойцу, писарю Гребешкову). Стой! Стой, приказываю!

Г р е б е ш к о в. А ему — можно?

Ч а с о в о й. Газеты он везет. Политическое дело. Или не понимаешь?

Г р е б е ш к о в. А я ордена везу. Моего начальника миной ранило, а я доставить их должен или нет?

Ч а с о в о й (почтительно). Наградные ордена? (Негромко.) А медали есть? Ты приедешь — погляди. Подушкин моя фамилия. Я медалью награжденный. (Громко.) Проходи! (Торжественно.) И это есть лично-политическое дело… (Наседающим бойцам.) Стой! Стой, говорю! Специального назначения посудина. Вооружение доставляет.

Н е с к о л ь к о  б о й ц о в  катят огромную бочку.

Это еще что такое?

П е р в ы й  б о е ц. Али по нежному запаху не чувствуешь? Водка!

Ч а с о в о й. Не могу. Не дозволено.

П е р в ы й  б о е ц. Хы! «Теоретик» мне! Наркомом разрешено, а он: «Не дозволено»!

В т о р о й  б о е ц. Ребята! Тиш-ше!.. Не расколите!.. Не подвергайте смертельной опасности солдатскую радость.

Входят  х о з я й с т в е н н и к и.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к (строго). Петров, я же сказал — отставить! Все на погрузку боеприпасов! Убрать бочку!

П е р в ы й  б о е ц. Есть — на погрузку боеприпасов! (Остановился.) Только, товарищ интендант, пусть бочка заради бога поблизости находится, на виду.

В т о р о й  б о е ц. Потому как на нее глянешь — силы прибавляются.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Если силы прибавляются, нехай стоит.

Погрузка продолжается.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Отчаянные! Смотришь и думаешь: куда торопятся люди?

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Будто на свадьбу. Каждый боится опоздать.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к (первому). Помоги шинель снять — в пот ударило… И рука… О-о!.. Заживать не хочет.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к (помогая снять шинель). Гриша, мне на складе крупы не хватило… Выручи до завтра, а я тебе консервов могу одолжить.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Когда мы из-за пшенной крупы дружбу теряли. Степан? Конечно, выручу.

Вбегает  п е р в ы й  б о е ц.

П е р в ы й  б о е ц (второму хозяйственнику). Товарищ интендант! Гвардейцы хлеб наш выбросили, а мясо свое пихают.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Правильно делают.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Что? Правильно? Я паром достал, а вы — порядки на нем устанавливать?!

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Если бы не мое горло, еще бы неделю сидели.

Входят  к о м е н д а н т  и  Ю л ь к а.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к. Товарищ комендант!

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Правильно действуют.

К о м е н д а н т. Да бросьте вы ругаться, товарищи. И гранаты, и хлеб, и мясо — все погрузили.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Тогда разрешите уж и эту… (Показывает на бочку.) Что она тут без закуски делать будет?

К о м е н д а н т. Не возражаю. (Юльке.) Сейчас найду вам полковника Климова. (Ушел.)

Появляются  б о й ц ы.

П е р в ы й  х о з я й с т в е н н и к. Петров! Погрузить бочку.

П е р в ы й  б о е ц. Есть!

Бойцы катят бочку.

Стойте! Такие вещи на руках надо!

З а п е в а л а.

Эх, солдату только б силы,

На руках тебя носил бы,

Дорогая…

В с е.

Э-эх!.. Дорогая…

Смех. Дружно и осторожно подняли бочку. Ушли.

Входят  К л и м о в  и  С о к о л.

К л и м о в. В чем дело?

Ю л ь к а. Это я к вам.

К л и м о в (всматривается). А… «Куда глаза глядят».

Ю л ь к а. С моста я… От товарища Земцова. Передать он велел, что можно начинать погрузку. Мост строить закончили. А вы, я вижу, и без приглашения грузитесь…

К л и м о в. Да… Хорошо… Значит, вы… Все в порядке, значит?

Ю л ь к а. В порядке! Отец одно твердит: «Уважим полковника! Для его орлов все сделаем».

К л и м о в. Хорошо. Только дело в том, что… дивизия моя еще не пришла.

Неловкое молчание.

Ю л ь к а. А сына нашли своего?

К л и м о в. Нет, не нашел. Пропал Витька…

Ю л ь к а. Постойте! Его Витькой зовут? Пароход тонул, отец мальчонку спас. Его звали Витькой. Нет, не он… Слыхала я мальчонка говорил: «Папа у меня майор».

К л и м о в (быстро). Полковником я недавно. Что, что он еще говорил?

Ю л ь к а. Про Африку много говорил…

К л и м о в. Он! Витька!

Ю л ь к а. Сказал, что матери у него нет…

К л и м о в. Мой! Мой сын… Где он?

Ю л ь к а. С моряком в город ушел.

Гул самолетов. Свистит бомба. Глухой взрыв.

Ч а с о в о й. Товарищ полковник, паром с бойцами тонет! (Во всю силу легких.) Во-оздух!!.

Вспыхнуло зарево.

Снаряды сейчас рваться на пароме начнут.

К л и м о в. Где лодки?

Вбежал  к о м е н д а н т.

К о м е н д а н т. Лодки на во-о-ду!..

Климов, Юлька, комендант бегом спускаются к Волге.

За сценой шум. Начали рваться снаряды.

Ч а с о в о й (наблюдая за паромом). А-а-а!.. Уходит! Под воду уходит…

Зарево исчезло.

Все! Будь ты проклят! Вот служба — хуже пытки. Стой и смотри, как живых людей фашист топит…

З о я (у телефона). Слушаю!.. Слушаю!.. Есть! Как? Как? Повторите!.. Товарищ сорок шесть… Товарищ сорок шесть!..

Связь оборвалась.

(Схватила трубку.) «Урал»! «Урал»!.. (Бросила трубку, плачет.) Товарищ часовой…

Ч а с о в о й. Ложись! Не ровен час — осколок залетит.

З о я (сквозь слезы). Связь оборвалась… Что-то передать хотели…

Ч а с о в о й. А плакать к чему? Перестань! И зачем вас таких набирают!

З о я (плачет). Я… доброво-ольно…

Ч а с о в о й. Одно слово — женщина…

З о я. Лично от командира дивизии две благодарности имею… (Рванулась в сторону.)

Ч а с о в о й. Куда ты?

З о я. Может, это на берегу… Обрыв найду… (Убежала.)

Ч а с о в о й. Эх!..

К о м е н д а н т  ведет под руку писаря  Г р е б е ш к о в а; одной рукой Гребешков прижал к груди маленький чемодан.

К о м е н д а н т. Тонешь, а чемодан не выпускаешь? Если бы я не успел, так бы с барахлом и на дно пошел?

Г р е б е ш к о в. Пошел бы.

Ч а с о в о й. Товарищ комендант, да ведь… это… парень с орденами… Орденов у него много…

К о м е н д а н т (вежливо). Тем более непростительно, товарищ. Орденоносец, а жизнь свою не бережете.

Ч а с о в о й. В чемодане этом ордена…

Г р е б е ш к о в. Туда… ребятам… награды вез. Писарь наградного отдела я… Гребешков…

К о м е н д а н т. Доложу командующему… Молодец!..

Г р е б е ш к о в. Закурить бы…

Входят  Л а в р о в, К л и м о в, Ю л ь к а, Ш е л е с т  и  н е с к о л ь к о  б о й ц о в. Лавров и Климов несут  в т о р о г о  х о з я й с т в е н н и к а.

К л и м о в (Лаврову). Да вы ему голову поднимите, черт возьми! Заходите! Идите первым…

Л а в р о в. Молчите! Без вас знаю.

Положили тяжелораненого.

В т о р о й  х о з я й с т в е н н и к (приподнялся). Степана… спасли? Накладные… у меня в кармане… Возьмите… Макароны… мясо недополучено… (Умирает.)

Ч а с о в о й. Кто это? Неужто тот, что о солдатах такую заботу имел?

Все обнажили головы. Пауза.

Л а в р о в (тихо). Унесите… (Коменданту.) Полковника Климова ко мне.

К л и м о в (докладывает). Командир дивизии полковник Климов.

Ш е л е с т. Комиссар дивизии, старший батальонный комиссар Шелест.

Погибшего уносят.

Л а в р о в. Где дивизия?

К л и м о в. Не знаю.

Л а в р о в. Как вы доложили Военному совету?

К л и м о в. Дивизия прибывает на левый берег в полночь. На рассвете вступает в бой.

Л а в р о в (Климову). Где дивизия?

К л и м о в. Товарищ генерал…

Л а в р о в (присутствующим). Вы свободны.

Все, кроме Лаврова, Климова и Шелеста, уходят.

Ты думаешь, у начальника штаба армии только и работы — твою дивизию разыскивать?

К л и м о в (вспыхнул). Моя дивизия…

Л а в р о в. Я не разрешал говорить вам, полковник Климов!

К л и м о в. Виноват.

Л а в р о в. Командующий седьмые сутки глаз не смыкает. Я штаб из-за тебя бросил. Да не дай бог, что-нибудь с командующим случится… Кто его в первую очередь обязан заменить?

К л и м о в. Вы.

Л а в р о в. Так что же, по-твоему, начальник штаба армии — боевой заместитель командующего или курьер?

К л и м о в. Получив приказ Военного совета прибыть на рекогносцировку местности, я оставил дивизию на начальника штаба полковника Жилина.

Л а в р о в. Что такое начальник штаба? Ты — хозяин. Ты отвечаешь.

К л и м о в. Вы же сами сказали: начштаба — это первый боевой заместитель командира.

Л а в р о в (смутился). Ну… да. (Резко.) Хороший начальник штаба, а не тряпка какая-нибудь. (Короткая пауза.) Человека посылал?

К л и м о в. Дивизия на станцию не приходила. Немцы всю вторую половину вчерашнего дня бомбили подходящие резервы.

Л а в р о в. Мы все тылы оголили. На западной окраине бой идет, а вот на одном участке немец к Волге рвется, остановить нечем. (С трудом сдерживает себя.) Вы понимаете, что значит сейчас для нас свежая дивизия? Военный совет приказал установить виновных и радировать Верховному Главнокомандующему.

К л и м о в. Виноват я.

Ш е л е с т. И я.

Л а в р о в. Оба хороши.

Голос часового за сценой: «Стой! Кто идет?»

Г о р б о в (его еще не видно). Свои.

К о м е н д а н т. Кто «свои»?

Г о р б о в. А в чем дело?

К о м е н д а н т. Я — комендант переправы.

Г о р б о в. А я — полковник Горбов. По приказанию командующего армией штаб моей бригады прибыл с правого берега.

Л а в р о в. Что, что? Кто там?

Г о р б о в  входит и, увидев Лаврова, замер в положении «смирно».

Кто, говоришь, приказывал? А ну иди сюда!

Г о р б о в. Я… мы… Товарищ генерал-майор, разрешите доложить…

Л а в р о в. Говори.

Г о р б о в. Три свежих полка противник на нас бросил… Комиссар бригады убит… Начальник штаба тяжело ранен. Документы, штаб… я сюда перевез…

Л а в р о в (спокойно). Ты считаешь, что если бригада будет драться с фашистами на правом берегу, а ты со штабом будешь сидеть здесь, на левом, тебе удастся выполнить поставленную перед тобой задачу?

Г о р б о в. Несомненно. Сейчас наладим радиосвязь…

Л а в р о в (взорвался). Шкуру спасаешь? Командующий армией в сорока метрах от немца сидит, а ты… в дезертиры?..

Вошел  в т о р о й  с в я з н о й.

В т о р о й  с в я з н о й. Товарищи командиры, полковника нашего тут не видали?

Л а в р о в. Что такое? Какого полковника? Кто ты? Из какой дивизии?

В т о р о й  с в я з н о й. Красноармеец Лукьянов. Из бригады полковника Соловьева.

Л а в р о в. Зачем здесь?

В т о р о й  с в я з н о й. Связной первого батальона. В штаб бригады меня послали. На том берегу целый час штаб искал, сказали — сюда он переехал.

Л а в р о в. Где ваш батальон?

В т о р о й  с в я з н о й. У самой воды бой ведет. К центральной пристани мы фрицев не допускаем.

Л а в р о в. Кто боем руководит?

В т о р о й  с в я з н о й. Капитан Дорохов.

Л а в р о в. Скажешь Дорохову: помощь получите. Сейчас ваш штаб будет на том берегу.

У Горбова вырывается вздох облегчения, он хочет что-то сказать, но Лавров опережает его.

Полковник Климов! Принять командование бригадой и восстановить положение. А этого (жест в сторону Горбова) расстрелять перед строем бойцов бригады. О выполнении приказа доложить.

К л и м о в. Есть!

Горбова обезоружили и увели.

Товарищ генерал-майор… У меня же есть свои бойцы. Я с ними с начала войны. Каждого знаю… (Ему очень тяжело.)

Л а в р о в. Военный совет отвечает за всю армию, в том числе и за вашу дивизию. Выполняйте приказание! (Другим тоном.) Выручай, Климов. Восстановишь положение — не забуду. (Пожал руку.) Удачи!

К л и м о в (тихо). Спасибо, товарищ генерал.

Л а в р о в (увидел ящики с боеприпасами). Это что?

Ч а с о в о й. Боеприпасы.

Л а в р о в (коменданту). Вызвать начальника боеснабжения!

К о м е н д а н т. Есть! (Ушел.)

Л а в р о в (часовому). Давно стоишь?

Ч а с о в о й. С вечера.

Л а в р о в. Скучно?

Ч а с о в о й. Привык, товарищ генерал.

Л а в р о в. Вижу, что привык. Ящики от луны блестят, а ты прикрыть не догадаешься…

Входит  к о м е н д а н т.

К о м е н д а н т. Ваше приказание выполнено. Начальник боеснабжения сейчас прибудет.

Л а в р о в (коменданту). Пусть ждет. Покажи, где понтоны ставишь.

Ушел с комендантом. Пауза.

К л и м о в (Шелесту). Ну вот, комиссар, и навоевались мы вместе.

Ш е л е с т. Набрось, Сережа, шинель на плечи — ветер какой…

К л и м о в. Все равно теперь…

Ш е л е с т. Ты не очень-то там горячись. Слышишь?

К л и м о в. Прощай… (Обнял Шелеста.)

Ш е л е с т. Я тебя провожу…

Ушли. Входит  З о я.

З о я. Товарищ часовой, что здесь случилось? Полковник сейчас встретился, показалось, будто плачет он.

Ч а с о в о й (отвернувшись.) Знай свое дело!

З о я. А вот я сама обрыв нашла. Связала. Опять со штабом говорить можно…

Входит  н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я (тихо). Где он?

Ч а с о в о й. Приказал здесь дожидаться.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Кричал?

Ч а с о в о й. Все было. Мне так легонько сказал, а вроде как обухом по голове ударил.

Входят  Б у б е н  и  н е с к о л ь к о  б о й ц о в. Среди них Е г о р.

Б у б е н (часовому). Браток, кто здесь «феньками» заведует?

Ч а с о в о й. Какими «феньками»?

Б у б е н. Гранатами Ф-1.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. В чем дело?

Б у б е н. Одну тыщу гранат. Паром на наших глазах потонул. Как бога его ждали, пришлось самим плыть.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Требование есть?

Б у б е н. Если бы не требовалось, не приплыли бы.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я (тщательно рассматривает бумажку. Возвращает Бубну). Не могу! Неразборчиво написано.

Б у б е н. Товарищ начальник, бумажку эту комбат на камнях писал, не в кабинете.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Не мое дело.

Б у б е н. Что же моторку вхолостую гонять? Обстреливает фриц. Гранаты вот так (жест) нужны!

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я (рассматривает бумажку). Не то сто, не то тысяча. И подпись не разберешь. А я за каждый ящик головой отвечаю. Поезжай, оформи как следует, потом говорить будем.

Б у б е н (увидев, что уговоры бесполезны, делает товарищам знак). Ты что же, бюрократ, шутишь? Братва на том берегу без гранат сидит, а ты обратно с голыми руками посылаешь?

Во время скандала, который устраивает Бубен, его друзья быстро таскают ящики к лодке.

Тебе, может быть, на пишущей машинке манифест отпечатать да гербовую печать приложить, писчебумажная твоя душа?

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Вы не кричите!

Б у б е н (увидев, что ящиков уже нет). Виноват. Давайте бумажку, я ее как следует оформлю… (Идет.)

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. А… ящики где?

Б у б е н. Уплыли.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Что-о-о? Тридцать ящиков?

Входят  Л а в р о в  и  к о м е н д а н т.

Л а в р о в. Ага! Убрал! Убрал ящики, говорю, сукин сын! Догадался.

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Не убрал! Украли, товарищ генерал.

Л а в р о в. Кто украл? Что украли?

Н а ч а л ь н и к  б о е п и т а н и я. Тридцать ящиков гранат. (Показал на Бубна.) Он! Пока я требование разобрал, они тридцать ящиков погрузили и увезли.

Л а в р о в. Долго бумажки читаешь. (Коменданту.) Подобрать хорошего парня. (Начальнику боепитания.) А тебе другую работу дам, где бумажки читать не придется. Передать хозяйство. (Бубну.) Ты склад ограбил?

Б у б е н. Я, товарищ генерал.

Л а в р о в. Сколько ящиков взял?

Б у б е н. Не знаю. Пока я тут оформлял… (жест), ребята погрузили.

Л а в р о в. Почему сам за боеприпасами приехал?

Б у б е н. Не могу я, товарищ генерал, спокойно смотреть! На моих глазах фриц две баржи и паром потопил.

Л а в р о в. А тебя что, мины не берут?

Б у б е н. Берут не берут, а гранаты доставлю.

Л а в р о в. Доставишь?

Б у б е н. Доставлю.

Л а в р о в. Двести штук возьмешь себе, остальные раздашь. Распределишь гранаты — в штаб армии ко мне явишься…

Б у б е н. Есть!

Лавров ушел. Начальник боепитания — за ним.

Толковый генерал!

Ч а с о в о й. Доставал, доставал — и при пустом интересе остался.

Б у б е н. Что я, воровать приехал? Так и думал — снабдить всю армию.

Ч а с о в о й. В штаб наказывал прийти. Определенно награждение последует: у нас тут, в Сталинграде, тому, кто не растеряется, жить можно.

Входит  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Яша!

Б у б е н. Юлька! Каким ветром тебя сюда?

Входит  Е г о р. Бубен помрачнел.

Ю л ь к а. Яша! Егор рассказал: под начальством он у тебя…

Б у б е н. А-а… Понимаю. (Официально Егору.) Почему не уехали?

Е г о р. Товарищ старшина второй статьи, баркас с гранатами я отправил, а моторная лодка стоит, как приказали. Вас дожидается…

Ю л ь к а. Встретились мы с ним…

Б у б е н. Ненадолго. (Егору.) Поехали!

Ю л ь к а. Яша, разреши Егору остаться… Я его на своей лодке подвезу. Можно? На десять минут…

Б у б е н. Не могу…

Ю л ь к а. На пять… На три минуты… Проститься… только.

Бубен резко повернулся, ушел.

(Смотрит вслед Бубну.) Что с ним?

Е г о р. Приглянулась ты ему. (Хочет обнять.)

Ю л ь к а (отстраняясь). Подожди. Ты что же, добровольно в армию пошел? Или мобилизовали?

Е г о р. Немцы к пристани прорвались, когда я со станками возился. Батальон бойцов у завода «Баррикады» оборону занял — я под начальство этого моряка попал. Все документы у меня забрали. Красноармеец теперь я.

Ю л ь к а. А в городе как?

Е г о р. Прет фашист, ничем его сдержать не могут. Боюсь, к рассвету всех нас в Волгу сбросит.

Ю л ь к а. Да ты что!..

Е г о р. Юлия, ты поближе к этому берегу держись, чтоб не потеряться нам в случае чего. Может быть, вернусь я. Попроси Яшку Бубна, чтобы отпустил он меня.

Ю л ь к а. А потом? Потом-то мы куда?

Входит  С о к о л, за ним — г р у п п а  б о й ц о в  дивизии Климова. Среди них  К у д р о в,  Ф а р м а н о в,  А н д р е й.

Пришло подкрепление. Смотри, Егор! А ты говоришь!..

Ушла с Егором.

С о к о л. Вот и тут можно, сюда проходите. Кудров! Фатах!.. Черти! Мы уж и надежду потеряли…

К у д р о в. Воды бы питьевой, товарищ лейтенант.

С о к о л. Вода — рядом. Сейчас комдиву о вас доложу. Умрет от радости. (Кричит кому-то.) Спичек не зажигать!

На правом берегу вспыхнул новый очаг пожара. Бойцы замерли.

К у д р о в. Вот это полыхает! Как там живые люди не задохнутся? Ад кромешный…

А н д р е й. Пропал мой город. Наш квартал горит…

К у д р о в. Вот это война. Крутом гудёт. Это же… мать его, фрица, свободно убить могут…

А н д р е й. Небо как раскалилось. Плесни на него водой — лопнет…

К у д р о в. Волга-матушка!..

Входит полковник  Ж и л и н.

Ж и л и н. Сидите, товарищи, отдыхайте. (Соколу.) Где же полковник Климов?

С о к о л. Я пошел вас встречать — он тут оставался. Сейчас найдем. Ищет вас где-нибудь.

Ж и л и н (показывая бойцам на горящий город). Страшно?

К у д р о в. А ты как думаешь?

Ж и л и н. Давно в армии, товарищ боец?

К у д р о в. Пятьдесят семь дён.

Ж и л и н. А не знаете, как нужно командиру отвечать.

К у д р о в. Почему не знаем? Больно хорошо знаем. Мудрости в том особой не имеется.

Ж и л и н. Делаю вам замечание.

К у д р о в. А ты кто будешь-то?

Ж и л и н. Не «ты», а «вы», товарищ красноармеец! Я начальник штаба дивизии, полковник Жилин.

К у д р о в. Начальник штаба? Виноват. (Встал, пошел.)

Ж и л и н. Вернитесь! Смирно!

Кудров козырнул, щелкнул каблуками.

Вот так. Чем занимались до войны?

К у д р о в. Охотник. В тайге вырос.

Ж и л и н. Охотник, а с оружием обращаться не умеете. Возьмите винтовку, как положено. Фамилия?

К у д р о в. Кудров.

Ж и л и н. А почему, товарищ Кудров, хромаешь? Ноги натер? Переобуйся. Портянки переверни.

Ушел с Соколом.

К у д р о в. Тоже хороший командир. Такие ранги имеет, а с нашим братом о портянках разговор ведет.

Ф а р м а н о в. Пазар… (Кивает в сторону горящего Сталинграда.) Там есть пазар…

К у д р о в. Базар? Ты, Фатах, отдаешь отчет своим словам или нет? Какой к черту базар — в огне все!

Ф а р м а н о в. Пазар… немес… Фриц-собака… Огонь…

К у д р о в. Вон ты о чем… Пожар! Пожар не уймешь. Всю Волгу вылить — не хватит.

Ч а с о в о й. Вы огнем любоваться бросьте. Еще наглядитесь. Подкрепляйтесь, ежели есть чем…

К у д р о в. Это верно. Доставай, Фатах, сухари, селедка там… Шестьдесят верст пешком без передыху отмахали — не шутка.

Ф а р м а н о в. Моя не хочет… Страшно!.. Кушать не хотим…

А н д р е й (Кудрову). Потерпи. Сейчас комдив придет — переправляться будем…

Ч а с о в о й. Не хотел при лейтенанте говорить ребята: не дождетесь вы комдива своего.

Б о й ц ы.

— Почему?

— Что случилось?

— Убит?

Ч а с о в о й. На ту сторону его генерал направил, потому как, вас не дождавшись, вручили ему другую партию. Бригаду в бой повел.

К у д р о в. А… мы?

Ч а с о в о й. Невозможно было ждать. Фрицы к Волге лезут. Пока тут стою, на моих глазах немец три баржи и паром потопил. А ребят потонуло сколько!.. Горе!

К у д р о в. Как хотите, братцы, а я чистую рубаху надену…

Входят  Ш е л е с т,  Ж и л и н,  С о к о л.

Ш е л е с т. Где вы пропадали, полковник?

Ж и л и н. К узловой подъехали — «юнкерсы» налетели. Эшелоны, которые для нас приготовили, разбомбило. А начальник станции других не давал. Пять часов с ним скандалил. Пришлось — пешим маршем.

Ш е л е с т. Отставших нет?

Ж и л и н. Нет.

Ш е л е с т. Здравствуйте, товарищи!

Б о й ц ы. Здравствуйте, товарищ комиссар!

Ж и л и н. Как же без комдива?

Ш е л е с т. Сейчас узнаем. (Зое.) «Урал». Хозяина. (Взял трубку телефона.) Товарищ сорок шесть, докладывает Шелест. Прибыли. Да… Да…

К у д р о в. Верно ты, Фатах, сказал. Ничего в глотку не лезет. (Соколу.) Товарищ лейтенант, цигарку бы свернуть да затянуться до самого сердца.

Ш е л е с т (Соколу). Скажите, чтоб тише. (В трубку телефона.) Ясно. Будет сделано, товарищ сорок шесть. (Положил трубку.) Переправляться надо.

Ж и л и н. Как?

Ш е л е с т (Зое). Вызовите строительство моста.

З о я. Даю.

Ш е л е с т. Климову спасибо скажи: все для переправы подготовил. (Взял трубку.) Земцов? Можно переправлять? Встречай. Выходим… (Положил трубку.) По приказанию командующего армией первый наш полк переправляется немедленно, прорывается к немцам в тыл, отвлекает от берега часть сил противника и помогает полковнику Климову закрепиться на берегу. С первым полком иду я.

Ж и л и н (Соколу). Лейтенант, стройте бойцов.

С о к о л. Есть. Стано-о-вись!..

Гул самолетов. Над Волгой повисла ракета.

Ш е л е с т. Немец мост ищет. Эх, сейчас бы хорошего стрелка!

Кудров вскинул винтовку, выстрел. Ракета погасла.

Кто стрелял?

К у д р о в. Я, Афанасий Кудров.

Ж и л и н. Молодец! Получишь снайперскую винтовку. Будешь Волгу в темноте держать.

К у д р о в. Скажи, чтобы скорее тащили, а я пока из этой постараюсь.

Взрыв бомбы. Зарево близкого пожара. Вбегает  к о м е н д а н т.

К о м е н д а н т. Товарищ комиссар, мост горит!..

Входят  З а х а р ы ч  и  Ю л ь к а.

З а х а р ы ч. Доложить прибыли, что мост мы закончили.

Ш е л е с т. А он горит!

З а х а р ы ч. Хрен с ним. Для того и строили, чтоб горел.

Ш е л е с т (Юльке). Он что? Пьян?

З а х а р ы ч. Нахлебался водички, она в градус и ударила.

Ю л ь к а. Горит фальшивый мост — отца выдумка. Немец бомбу сбросил — не попал. А ребята сами фальшивый мост подожгли.

Ш е л е с т (в восторге). Старик! Эх, старик! Как только увижу полковника Климова… медаль будешь иметь! (Бойцам.) Товарищи! У центральной пристани идет рукопашный бой. Полковник Климов ждет нас… (Захарычу.) Веди на мост!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Улица. В глубине сцены виден большой дом. На переднем плане кусок стены — все, что уцелело от квартиры. На полу разбитая мебель, тряпье, камни, земля — следы разорвавшихся мин и снарядов. Немцы обстреливают стену из пулемета и, уверенные в том, что за стеной нет ни одного живого бойца, с криками идут в атаку. Раздается команда: «Огонь!» Из-под обломков мебели поднимаются бойцы под командой  Б у б н а: А н д р е й, К у д р о в, Е г о р  и  д р у г и е. Швырнув в сторону немцев гранаты, они скрываются за стеной. Слышны шум и крики немцев.

Б у б е н (негромко). Огонь!..

А н д р е й. Нету больше…

Б у б е н. Врешь!

Из-за стены падает ручная граната.

Ложись!

К у д р о в. Сволочь! (Подполз, схватил гранату. Хотел швырнуть обратно — задержался.)

Б у б е н. Бросай!

К у д р о в. Записка к ней привязана.

Б у б е н. А ну… (Прочитал записку.) Ультиматум.

Е г о р. Читай.

Б у б е н (читает). «Полковник Климов послал вас на верную смерть, вы попали в окружение, и мы пять суток беспощадно истребляем вас…»

А н д р е й. Ребята, фриц хочет, чтобы мы пощады попросили.

К у д р о в. Об том не сказано.

Б у б е н (читает). «Мы даем вам три минуты подумать. В городе не осталось ни одного живого бойца. Полковник Климов сдался в плен немецкому командованию…» (В сторону немцев.) Брешешь, сука!

Е г о р. Дальше-то… дальше что?

Б у б е н. «…У вас нет патронов, хлеба, воды, поэтому бросай оружие и… (замялся) переди наша сторона…»

К у д р о в. Как, как?

Б у б е н. Эх!.. (Ищет гранату.)

А н д р е й. Патронов бы, товарищ старшина второй статьи, для ответа.

Б у б е н. Штыками ответим! Беги в соседние окопы. Бумажку комиссару передай. Доложишь: в живых осталось восемь человек. Отбиваться нечем. Но не сдадимся. Понял?

А н д р е й. Понял.

Б у б е н. Крой… Подожди!.. Скажешь, что мы… (Махнул рукой.) Ладно… Беги…

А н д р е й. Понятно, товарищ старшина второй статьи. (Ушел.)

Голос за сценой: «Немецкий командований ожидает еще один минут!»

К у д р о в (немцам). Подумать дай, дура-лошадь!

Б у б е н. Посмотри, может, у кого-нибудь хоть одна граната осталась.

Б о е ц. Нету.

Б у б е н. Погорячились. Без «феньки» помирать скушно…

К у д р о в. Виноват, братцы, виноват… (Достает из-под половицы что-то завернутое в одеяло). Имеются три штуки…

Е г о р. Хозяйственный мужик! И на войне с запасом.

К у д р о в. Запас хлеба не просит…

За сценой снова шум. Немцы кричат: «Немецкий командований больше не может ждать».

А нам не к спеху…

Б у б е н (торопливо разворачивает сверток). Запеленал, будто дитёнка…

Близкие крики. Бубен и Кудров бросают в немцев гранаты. Взрывы. Тишина.

К у д р о в. Вот те «переходи наша сторона».

За стеной слышны немецкий говор, крики, команда.

Ф а р м а н о в. Товарищ командир, за спиной у нас… Ой, сколько их!..

Е г о р. Этих не остановишь…

Б у б е н (встал). Штыки у всех?

Б о й ц ы. Имеются.

Б у б е н. Сбрасывай барахло, чтобы в пот не ударило. (Сбросил шинель, остался в тельняшке, надел бескозырку.)

Бойцы также готовятся к неравному бою.

Кто письма не успел отправить? Давай сюда!..

Кудров, Фарманов и еще один боец отдают ему свернутые треугольниками письма. Бубен прячет письма под камень.

К у д р о в. Когда-нибудь наши будут новый дом строить — найдут.

Молча прощаются.

Е г о р (Бубну). А я Юльке ничего не написал.

Б у б е н. Такую девку захватил, черт…

Е г о р. А ты думал: раз Волга впадает в Каспийское море…

Пьяные немцы запели песню.

Б у б е н. Фриц! Не пой, сволочь!

Стало тихо. Слышно громкое шипенье. Это стреляет наша «катюша».

(Восторженно.) Не пой, сволочь, когда наша «катюша» поет. Братцы!.. Полковник жив! Слышите?..

Ф а р м а н о в. «Катюша»!

К у д р о в. Спой, «катюша», спой, милая, фрицам, чтоб их!..

Разрывы.

Б у б е н. Семь гробов! Гитлеру, Геббельсу, Герингу, Муссолини, Маннергейму, Антонеску…

К у д р о в. Эх, а Риббентропу-то!

Вбежал  А н д р е й  с пулеметными лентами в руках.

Ф а р м а н о в. А-а, фриса домой пошла…

А н д р е й. Живем, братцы!.. (Бубну.) Товарищ старшина второй статьи, комиссар тебя требует.

Б у б е н. Есть идти к комиссару. Кудрову дашь десятка два, ребятам по обойме, остальные — себе. Остаешься за старшего. Понял? Стрелять только в крайнем случае. (Исчез за выступом стены. Пауза.)

К у д р о в. Затишка, аж страшно…

Е г о р. Эта затишка нам боком выйдет…

А н д р е й. Чего пугаешь? Впервой, что ли?

К у д р о в. А что, ребята, сидим мы тут, любезности с немцами разговариваем, а вдруг и впрямь фриц в городе полный хозяин?

Р а н е н ы й (он лежит в ванне). Рота, за мной! Огонь! Огонь! Т-так!..

Бойцы смотрят друг на друга.

А н д р е й. Кто это?

Е г о р. Остроухов… Раненый. Живой еще…

Р а н е н ы й. Ку-да? Огонь! Ого-онь! Подпускай ближе… За мной!.. (Подражает пулемету.) Та-та-та… Огонь — пли! Огонь — пли!.. Т-так… Мария! Мария-а! (Страшно кричит.) А-а-а!.. Кровь! Уберите кровь!..

К у д р о в. Что ты! Что ты! Нету крови.

Р а н е н ы й. В животе кровь… Кругом кровь…

Пауза.

Ф а р м а н о в. Сколько так сидеть будем?

А н д р е й. Пока приказ не получим.

Е г о р. От кого? Командира полка убило.

К у д р о в. А комиссар на что? Комиссар дивизии с нами.

Ф а р м а н о в. Зачем вперед не идем? Зачем назад не идем? Зачем сидим так?

К у д р о в. Трудно мне с тобой по политическим вопросам разговор вести: не агитатор я. (Внушительно.) А затем сидим, что полк наш имеет первый номер, и потому все опасные дела без него обойтись не могут. Мы вот прорвались в тыл к фрицам, положили их без числа, без счета, а тем временем полковник наш фрицев от воды отпихнул, чтобы им пить нечего было…

Е г о р. А нам — жрать…

К у д р о в (не обращая внимания на реплику Егора). А вот нынче полковник дом этот… Андрей, Домом специалистов, что ли, он зовется?

А н д р е й. Ага.

К у д р о в. Специалистов дом возьмет, мы со своими соединимся, ты враз забудешь, что пять суток в окружении сидел, зубами от голода щелкал.

Ф а р м а н о в. Моя не понимает…

К у д р о в (Егору). А ты, Егор, не суйся, когда человеку положение объясняют.

Е г о р (Андрею). Давай патроны.

А н д р е й. Подучи.

Е г о р. Пять штук? Всего? Я лучше кирпичами буду.

К у д р о в. Злой ты, парень.

А н д р е й. С голоду.

Б о е ц. Со страху.

К у д р о в. А что? Верно! И я со страху злой стал, когда к Волге впервые подошел, пожар увидал.

Б о е ц. Хы! Это что! Вот я намедни натерпелся страху, да! На всю жизнь. Признаться, второй год на фронте, а с фрицами до этого случая встречи не имел. Мое дело было пищу готовить да за кухней следить. Иду как-то с термосом по берегу, смотрю — пленного фрица ведут. Такой меня интерес разобрал, иду и на него глазею. Подводят ребята немца к блиндажу, а около блиндажа какой-то дядька дрова колет: фуфайка стеганая на нем, шапка каракулевая, а брови нахмуренные. Невзрачный, одним словом, на вид человек. Подбежал я к нему, за рукав дергаю, кричу: «Папаша, бросай работу, пленного фрица ведут! Глядь, какого пымали!» Повернулся он к фрицу лицом, ребята конвойные руки по швам и докладывают: так и так, что делать с фрицем? Он говорит: «Фрица — на допрос, а этого, — на меня показывает, — на передовую. Ему, я вижу, на фрицев охота поглядеть». И вот я и попал…

К у д р о в. Кто же это был-то?

Б о е ц. Командующий армией.

К у д р о в. Ну?

Б о е ц. Вот тебе и «ну»!

А н д р е й. Какой он из себя?

Б о е ц. Описать невозможно. Потому как от страху у меня все тогда в глазах помутнело.

Бойцы смеются. Их смех отрывистый, короткий: видно, нервы у всех предельно напряжены.

К у д р о в. Гляжу на эту семейную кровать и своих вспоминаю. И такая злоба у меня к фрицу является, что бил бы его живого и мертвого, сволоча…

Е г о р. Чудо будет, если спасут нас…

К у д р о в. А ты в чудеса верь! На земле чудеса бывают.

Е г о р. Какие?

К у д р о в. Да вот хоша бы, кто смерти боится, того, говорят и воротами придавит.

Ф а р м а н о в (быстро). Зачем сказал так?

К у д р о в. Ага! Понял! Ты на меня, Фатах, не обижайся, я — человек лесной, откровенный. Гляжу на тебя и думаю: ты, поди, до войны такой арап был, пробу негде ставить. А тут дурачком прикидываешься: «Моя не понимает».

Ф а р м а н о в. Моя не понимает.

К у д р о в. Врешь! Ты все понимаешь! Хлеб — понимаешь? Вода — понимаешь?

Ф а р м а н о в. Мой домой Андижан хотим… Мой дом хорош есть… Солнце много. Чайхана… Жена Жахар. Плов. Барашек. Абрикос, виноград много есть… (Другим тоном.) Здесь хлеб нет… Табак нет. Немес стреляет. Наш не хочет так… Моя жить хотим…

К у д р о в. Живи… (Негромко напевает.)

Бежал бродяга с Сахалина

Сибирской дальней стороной…

Пауза.

А ты думаешь, я домой не хочу? В тайгу родную. Думаешь, у меня по глухим лесам, по тишине душа не истосковалась?.. Хорошо у нас в тайге, красиво. Особливо утром. Пройдет дождь и будто серебра на дерева навесит… Изумрудными каменьями роса горит. Каких только птах у нас нет! Иную простым глазом не различишь, а зальется… и-их! Выйдешь утречком, глянешь на мир — божья благодать! Крикнешь: «А-га-га!» А леший тебе в ответ: «У-го-го!»

Немцы дают очередь из пулемета.

Е г о р. Тише, черт!..

А н д р е й. Рассказывай, рассказывай, Кудров! Я с фрицев глаз не спускаю. Пугни их еще разок… У тебя у самого голос, как у лешего.

К у д р о в. А воздух какой! Захлебнешься! Чистый! Он, как здоровая кровь, силу в себе имеет. (Другим тоном.) А жрать здорово хочется. Охоты нет говорить. Не могу рассказывать.

Ф а р м а н о в. Зачем война? Зачем немес-фашист пришел?

К у д р о в. Плов твой узбекский жрать, жену твою Жахару мучить.

Фарманов вскочил, застонал.

А-а, понимаешь? Пришел фриц наш хлеб жрать, на наших постелях спать, наших баб портить.

Ф а р м а н о в. У-у-у! (Как всегда в минуты сильного волнения не находя русских слов, произносит проклятия в адрес немцев на узбекском языке.) Пусть только подойдет к моей жене фриц-собака!

К у д р о в. Зубами скрипишь? Гордый ты человек, Фатах, а на настоящую драку неспособный.

Ф а р м а н о в. Фатах — трус?

К у д р о в. Этого не скажу. Ты зубами заскрипел, когда я правду о фрицах сказал. Значит, не накипело в твоем нутре, ежели злоба твоя, как искра на ветру, вспыхнет и опять погаснет… (Быстро вскинул винтовку, выстрелил.) Пятьдесят седьмой. (Вынул стреляную гильзу, рассматривает ее.) А у меня вот с каждым часом злость на фашистов все больше и больше. Оттого и промаха не знаю… (Достал из кармана пригоршню стреляных гильз.) Как до сотни догоню, в партейные буду подаваться. Слово себе такое дал.

Ф а р м а н о в. Учи Фатаха так стрелять. Учи… Как ты, снайпер будем…

А н д р е й.

Снайпер с девушкой встречался

Очень осторожно,

Только раз поцеловал

Из пяти возможных…

К у д р о в. Веселый ты, Андрей! Ты кем до войны-то, слышь, был?

А н д р е й. Тут, в Сталинграде, живописцем работал.

К у д р о в. Это вроде инженера, что ли?

А н д р е й. Не-е, мастер по жилищному строительству. Оштукатурят строители квартиру и меня приглашают. Прихожу и соображаю: какой же ей нарядный вид придать, чтобы людям не скучно жить было? Приправлю стены «синим камнем», медным купоросом, значит, и начну расписывать. Эх!.. Потом женился…

К у д р о в. Была не была?

А н д р е й. Нюра моя модельщицей работала в литейном цеху, тоже художественная работа… Приятно жили! Она работает, я работаю. Вечером встретимся, идем в кино, в театр. Оба смеяться любили. Я иной раз так насмеюсь — на работу выходить не могу. Сколько раз бюллетень брал. Ей-богу!

Бойцы смеются.

Эх, Нюра, Нюра!.. (Отвернулся.)

К у д р о в. Ничего, Андрюша, встретитесь…

А н д р е й. Может быть, не встретимся, может, повстречаемся… (Достал из-под разрушенного пола гармонь, наигрывает, поет.)

Может быть, не встретимся,

Может повстречаемся,

Может, все забудется

В горький час беды.

Все равно, хорошая,

Выйди, попрощаемся,

Мне дорога дальняя

Сквозь огонь и дым.

Выживу, не выживу,

Что со мною станется,

Не к добру загадывать,

Сердце бередить.

Может, не доехать мне

До последней станции,

Может, посчастливится —

Буду невредим…

К у д р о в. Пой! Пой, Андрюша!

Бойцы настороженно следят за немцами и в то же время слушают песню.

А н д р е й.

Выйди, моя милая,

В сад, где пахнет вишнями,

Встретим зорьку алую

Мы в последний раз.

Разве, моя милая,

На земле мы лишние,

Что двенадцать месяцев

Смотрит смерть на нас?..

Пауза.

К у д р о в. И на самом деле: выходит, русский на земле лишний, а он фриц, не лишний!

Е г о р. Размечтались! Смотри…

Андрей бросается к пулемету.

К у д р о в. Стой! Погоди, не стреляй!

Ф а р м а н о в. Кто бежит?

К у д р о в. Мальчонка какой-то… Из большого дома выскочил к нам, верно, перебежать хочет…

Б о е ц. Снимут его гады сейчас.

А н д р е й. Кудров, прикрывай его огнем… Я — из пулемета…

Стреляют. Вбегает  В и т ь к а. Он грязный, оборванный.

Ранен?

Витька падает, его окружают бойцы.

Е г о р. Испугался он только. О камни поцарапался.

Б о е ц. Посчастливилось парню.

А н д р е й. Ты чей?

В и т ь к а. Это вас так мало?

К у д р о в. А тебе много надо?

В и т ь к а, Кто у вас командир?

А н д р е й. Зачем тебе?

В и т ь к а. Доложить обстановку.

Бойцы смеются.

А н д р е й. Стратег. Отдышись сначала!

В и т ь к а. А вам в тот дом надо? Ага?

А н д р е й. Больно любопытный…

В и т ь к а. А чего же! Тут вы не пройдете! Оборону ихнюю не перегрызешь… Я вам другой ход покажу. Тут кругом фашисты все заминировали, а вон там, где детплощадка была, не успели. Если будете слушать мои приказания, мы из детской площадки ворвемся.

Бойцы смеются.

К у д р о в. Ну, ты даешь жизни! Где ты, паря, раньше был? Давно бы мы в твоем доме на постелях спали. Жизнь, Фатах!

Входит  Б у б е н.

Б у б е н. Почему стреляли? (Увидал Витьку.) Витька!

В и т ь к а. Дядя Яша!

Б у б е н. С неба свалился?

В и т ь к а. Дядя Яша, фашисты минометы на крышу вытаскивают. По вас стрелять хотят…

Б у б е н. Ясно. С земли не взяли, с неба хотят. Кудров, наблюдать за крышей! (Витьке.) Много немцев там?

В и т ь к а. Целый гарнизон. Тыщи две.

Б у б е н. Придется зарываться в землю. (Витьке.) Идем к комиссару.

Ушел с Витькой.

К у д р о в. От горшка два вершка, а разговор генерала имеет.

Бойцы наблюдают за домом.

А н д р е й. Эх, сейчас бы какой-нибудь художественной пищи, вроде сухаря. Когда я на Юго-Западном был, трофеи мы однажды немецкие взяли: эрзац — сливочное масло. Коробочка золотом отделана, ключик для раскупорки — чисто, аккуратно. Снимешь крышку, а там… пусто! Запах один.

К у д р о в. То есть это как же?

А н д р е й. Очень просто. Такой масляный дух идет, что голова кружится. Садятся фрицы в кружок, макают хлеб в запах и рубают почем зря…

К у д р о в. Ну ты скажи!.. И надолго хватает?

А н д р е й. Пока фрицы новое село не разграбят и настоящего масла не наворуют.

Е г о р. Брось сказки, тошно! У людей от голода судорога, а ты клоуна из себя строишь.

К у д р о в. А по мне, Андрюша, сейчас русских щей бы…

А н д р е й. Ложка есть… (Вынул из-за голенища металлическую ложку.)

Е г о р. Не выбраться нам, братцы! Какой бой без оружия!

А н д р е й. У солдата всегда есть личное оружие. (Поднял руку с ложкой.) Во!

К у д р о в. Ложка!

А н д р е й. Это не ложка.

К у д р о в. А что же?

А н д р е й. Пулемет — знаете, что такое?

Г о л о с а. Знаем.

А н д р е й. Миномет?

Г о л о с а. Знаем.

А н д р е й. Пулемет, миномет, а это — «ложка-кашемёт», или, как по-научному, ЛК-42 — «ложка-кашемёт образца 1942 года».

Г о л о с а.

— Вот черт!

— Придумает же!

А н д р е й. Как и всякое оружие, «ложка-кашемёт» состоит из трех основных частей: едало, стебель едала и держало. Едало представляет собой углубление яйцевидной формы, при помощи которого пища вводится в организм человека. Стебель едала… (показывает на черенок) имеет ребро жесткости и два боевых уступа.

Г о л о с а.

— Мать честная!

— В сам деле оружия!

А н д р е й. Стебель едала служит для соединения едала с держалом. Держало имеет вид расширенной металлической пластинки и служит для прихвата средним, указательным и большим пальцем правой руки, согласно уставу.

Бойцы смеются.

(Егору.) Ты чего, Егор, скис, мешаешь ребятам с веселой душой смерть принять?

Входят  Ш е л е с т,  Б у б е н  и  В и т ь к а.

Ш е л е с т. Здравствуйте, товарищи!

Б о й ц ы. Здравствуйте, товарищ комиссар!

А н д р е й. Есть нечего, товарищ комиссар, так баснями себя тешим.

Ш е л е с т. Дело неплохое.

Свистит мина, взрыв.

А н д р е й. Не бойся, братцы, это немцы по нас пока пристрелку делают. Фатах, под стенку не ложись — обвалится.

Ш е л е с т. Пока немцы сделают пристрелку, стемнеет. Ночью они стрелять не будут. Ночь наша. Товарищ Бубен! Будем брать штурмом Дом специалистов.

Ф а р м а н о в (Кудрову). Говори комиссару!.. Зачем штурм? За Волгу уходить надо.

Шелест слышит эти слова, но не подает виду.

К у д р о в. За Волгой от одного срама жизнь не в радость станет.

Ш е л е с т. Правильно, товарищ Кудров! За Волгой для нас земли нет. Нам или жить, или умирать — здесь, в Сталинграде. (Фарманову.) А вы… когда соединимся с нашими товарищами, разрешаю вам переправиться на левый берег. В госпиталь. В тыл. Санитаром. А сейчас отдайте мне свою винтовку.

Ф а р м а н о в (вскочил). Моя не дает! Моя немес бьет! Моя госпиталь не хочет!

Ш е л е с т. Товарищ красноармеец, отдайте винтовку, а сами… берите мой автомат.

Фарманов стоит, широко раскрыв глаза.

Мне штык нужен.

Ф а р м а н о в (схватил автомат). Хорош есть! Спасибо. Клянусь здоровьем матери, Фарманов не будет трусом.

В и т ь к а. Стрелять умеешь?

К у д р о в. А ты?

В и т ь к а. Я-то умею. Я двух фашистов убил. Я их, гадов, до самой смерти теперь буду убивать.

К у д р о в. Следует.

В и т ь к а. Меня за Волгу три раза отправляли, а я убегал. (Шелесту.) Товарищ комиссар, прикажите мне любой приказ.

К у д р о в. Стратег!

Ш е л е с т. Товарищи! К нам в гости пришел сын нашего комдива. Вот он.

Б о й ц ы.

— Полковника нашего?

— Отчаянный!

— Братва, качать его!

В и т ь к а. Не надо. Вы подбросите, а немцы из пулемета в меня попадут…

К у д р о в. Говорю — стратег!

Ш е л е с т. Мы его качать будем, когда отцу целым и невредимым доставим.

Б о й ц ы. Доставим!

Ш е л е с т. Товарищи! Пять суток мы не имеем связи с дивизией. Но вы знаете, что полковник Климов отшвырнул фашистов от Волги и ведет бой за соединение с нами. Немцы укрепились в Доме специалистов и мешают нашему соединению. Поможем нашим друзьям, ворвемся в этот дом, который отделяет нас от боевых товарищей. Фашисты прислали нам ультиматум. Нам предлагают сдаться. Нам обещают пощаду. Но мы не сдаемся. И не сдадимся!

А н д р е й. Не сдадимся, товарищ старший батальонный комиссар!

Ш е л е с т. Товарищ Бубен, последние патроны отдаем вам. Будете поддерживать штурм. Ваша группа идет последней. Мы будем действовать оттуда. Пойдем с одними штыками. Прорвемся, товарищи! Начало штурма — красная ракета.

Б у б е н. Понятно.

Ш е л е с т. А Виктор нас поведет. Только от меня ни на шаг. Оружие тебе не дам, чтобы легче по камням было ползти.

В и т ь к а. Без оружия меня скорее убьют. Я без нагана не пойду.

Ш е л е с т (обнял Витьку). Ну ладно, дам наган. Идем! (Бойцам.) Не прощаюсь…

К у д р о в. Увидимся, товарищ комиссар!

Шелест, Витька ушли.

Е г о р (тихо поет).

Извела меня кручина,

Подколодная змея…

В с е (подхватывают).

Догорай, гори, моя лучина,

Догорю с тобой и я.

К у д р о в. Господи! До чего же помирать неохота! Кончится война, приеду я лет через пять в Сталинград и у школы, где подбил первый немецкий танк, литр водки выпью. Потом пойду на вокзал, где сжег второй танк…

А н д р е й. Не дойдешь: пьяный будешь, тебя милиционер задержит.

К у д р о в. Вот и хорошо! Скажу: «Браток, доведи до вокзала, я там второй фрицевский танк спалил, давай вместе второй литр разопьем».

Б о е ц. И что за война! Один дом, и никак его не отобьешь!

А н д р е й (неожиданно вскакивает). Чуть не раздавил. Смотри!

К у д р о в. Музыкальная скрипка… Дай погляжу. (Осторожно берет скрипку.) Ты скажи! Легкая, как перышко, а уцелела… (Тронул пальцами струну.)

Ф а р м а н о в. Часы так… бум… бум…

Скрипка пошла по рукам. Бойцы бережно рассматривают инструмент. Вдруг раздается пронзительный крик раненого, который лежит в ванне: «Пристрелите! Пристрелите меня!»

Пауза.

Е г о р. Яша, просьба у меня одна к тебе есть. Исполнишь?

Б у б е н. Говори…

Е г о р. Юлька мне карточку свою подарила. Возьми.

Б у б е н. Зачем?

Е г о р. Чувствую, не увидеть мне ее больше…

Б у б е н. Ну и дурак…

Е г о р. Возьми.

Б у б е н (берет фотокарточку). Давай, сберегу. А после боя морду тебе набью за хлюпкое настроение…

Вспыхнула ракета.

Внимание! Начало штурма. Приготовиться! Все по местам. Кто струсит и побежит — пристрелю! Смелый на всю жизнь другом останется.

А н д р е й. У солдата, как у живописца, все под рукой должно быть. Мазнул — и все в порядке!

Крики «ура» бойцов, штурмующих дом.

К у д р о в. Фатах, Фатах, не копошись, не копошись, спокойность надо иметь…

Ф а р м а н о в. Наши пошли!

Б у б е н. Огонь!

К у д р о в. Фатах! Видишь, из окошка пулемет сечет наших. А ну!

Ф а р м а н о в. А ну!.. (Стреляет из автомата.)

К у д р о в. Наши у дома почти. Мальчонка впереди…

А н д р е й. Мины немец ложит… Эх, как ложит, сволочь! Убит кто-то…

К у д р о в. Комиссар упал…

А н д р е й. Не разговаривай. Бей!

К у д р о в. Бью.

Б о е ц. Комиссар убит, ребята!

К у д р о в (в сторону соседних окопов). Ребята! Комисса-ар убит!!.

По цепи передаются эти страшные слова.

Б у б е н. Комиссара вынести надо. Кто добровольно?

Г о л о с а  б о й ц о в.

— Я!

— Меня пошлите!

— Разрешите, товарищ командир!

Б у б е н. Щуплого надо и сильного…

Ф а р м а н о в (шагнул вперед). Я.

Б у б е н. Ползи!

Фарманов исчез за стеной.

К у д р о в. Хорошо ползет. Хорошо…

Б о е ц. Мальчишка в подвал прыгнул.

К у д р о в. Фатах до комиссара добрался…

А н д р е й. К нам возвращается…

Б у б е н. Вторая группа пошла. Огонь не прекращать!

К у д р о в. Убиты… Нет… Ползут… (Андрею.) Бей! Пол-зу-ут… Ах, Фатах!.. Фаташка, дорогой!..

Б у б е н (кричит Фарманову). Голову не поднимай! Эх, неопытность!..

К у д р о в. Фатах! Поднажми, Фатах!

Фарманов подползает все ближе и ближе, и, когда до него остается несколько метров, бойцы во главе с Бубном, не сговариваясь, выскакивают из-за стены, бросаются на помощь Фарманову, втаскивают окровавленных и обессилевших  Ф а т а х а  и  Ш е л е с т а.

Простреленный ты весь, Фатах…

Ш е л е с т. Бубен, веди… ребят… Дом взять!.. (Упал.)

Б у б е н. Егор! Ты лучше всех нас эти развалины знаешь. Умри, но прорвись! Доставить комиссара в штаб. Доложишь, что и как… Жив останешься — Юльке привет. Прощай…

Е г о р. Прости, если я тебя чем… (Уносит Шелеста.)

Б у б е н. Андрей, останешься здесь с пулеметом. Смотри, чтобы фрицы в спину нам не ударили. В дом ворвемся, прикроем тебя, приползешь… Фатаха принесешь. За мной!

Бубен и бойцы ушли.

А н д р е й. Фатах, чем мне помочь тебе? Кровью ты весь истекаешь.

Ф а р м а н о в. Моя жить хочет… Моя фашист убивать хочет… Хочешь смотреть, какой Фатах Фарманов есть?.. Хочешь? (Схватил автомат, пополз за товарищами.) Там товарищи мои, знаешь?

Крики «ура». Перестрелка.

А н д р е й. Фатах, милый! В дом наши ворвались!

Ф а р м а н о в. Сил у меня нет, умираем.

А н д р е й (вскочил). Фатах, наши в доме! Ура!

Выстрел. Андрей падает.

Ф а р м а н о в. Андрей… Зачем так?.. Андрей!

Крики немцев.

Собака немес! Спина бить хочешь! (Дает очередь из автомата.) С песнями, товарищ, умираем! Фриц, знаешь! (Теряя силы, отбивается от наседающих немцев.)

Автомат замолчал: кончились патроны.

Патрон нет, кинжал нет, — камень есть… Фатах не будет трусом! (Схватил камень, подбегает к окну.)

Крики «ура».

Наша дом вошла! Наша… (Повернулся лицом к приближающемуся врагу.) Меня убивай, мала польза будешь… (В восторге кричит что-то по-узбекски, а затем по-русски.) Бубен — хорош!! Комиссар хорош! Кудров — хорош! Советска народ — хорош! (Сраженный пулей, повис на подоконнике.)

Е г о р  втаскивает  Ш е л е с т а. Увидев убитых Андрея и Фарманова, бросается к ним.

Е г о р. Андрей! Андрей! Фатах, что с тобой? Ранен? А меня… немцы не пропустили… Сюда они ползут… Близко… (Мечется.) Куда же мне?

За стеной крики немцев, отрывистая команда.

Товарищ комиссар! Товарищ комиссар! Разрешите, я — в дом… Потом за вами приду… К нашим разрешите…

Ш е л е с т. Иди, товарищ, спасайся…

Егор убежал за стену. Пулеметная очередь. Е г о р  вбегает обратно, ищет, куда ему спрятаться, прижимается к камням. Близко слышны голоса гитлеровцев. На сцену врывается  Т а у б е. Он осматривает убитых бойцов, обращается к кому-то за кулисы на немецком языке. Зовущий жест.

Вбегает  Х е н н е с.

Т а у б е. Герр обер-лейтенант, входите: никого нет.

Х е н н е с. Но я видел своими глазами, сюда кто-то вбежал.

Т а у б е. Вам показалось, герр обер-лейтенант.

Х е н н е с. Проверить!

Таубе стреляет из автомата в трупы Андрея, Фатаха и целится в Егора. Егор вскочил — Хеннес отпрянул назад.

Е г о р. Не убивайте! (Поднял руки.)

Х е н н е с. Черт вас возьми! Я говорил!

Т а у б е. Виноват. (Целится в Егора.)

Е г о р. Не убивайте!

Х е н н е с. Отставить! (Егору.) Где есть остальной зольдат?

Е г о р. Н-нет… никого…

Х е н н е с. А вы? Почему вы здесь?

Е г о р. Комиссара… мне велели отнести.

Х е н н е с (живо). Комиссар! Кто есть комиссар? Это? Это?

Егор молчит. Хеннес выходит из себя, отдает приказание на немецком языке Таубе. Таубе наводит на Егора автомат.

Шелест стонет.

(Егору.) Это?

Е г о р. Да…

Ш е л е с т. Сволочь!

Х е н н е с. Сколько здесь было русских? Я жду…

Е г о р. Тринадцать.

Шелест стонет.

Х е н н е с. Зачем так? Поднять его!

Ш е л е с т. Я… сам… (С трудом встал, опирается о выступ стены.)

Х е н н е с. Господин комиссар, я хочу беседовать с вами. Где есть штаб полковника Климова?

Ш е л е с т. От меня вы ничего не услышите.

Х е н н е с (Егору). Русский зольдат, мы оставляем вас живой. Вы можете сказать, где есть штаб полковника Климова?

Е г о р. Да…

Ш е л е с т. Это не русский!

Х е н н е с. Покажите комиссару, что делает русский, когда перестает быть инструментом. Таубе, дайте русскому зольдату автомат.

Е г о р. Господин офицер… Я… я…

Х е н н е с (показал на Шелеста). Стреляй!

Предатель не может поднять автомат, его руки трясутся. За стеной крики «ура». В Доме специалистов идет гранатный бой.

Ш е л е с т. Вот мои солдаты! Русские!.. В доме… Я слышу тебя, Бубен, слышу! (Падает.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Командный пункт Климова — бетонная труба-туннель. Место, где помещается сам Климов, отгорожено плащ-палатками. Справа от зрителей — небольшой стол. Слева — широкая двуспальная кровать. На столе несколько телефонов. В углу пристроился т е л е ф о н и с т. Он не отрывает трубку от уха. Стены туннеля серые, мрачные, освещаются фронтовыми «молниями» — лампами, сделанными из снарядных гильз. На кровати, укрывшись шинелью, спит  З о я. К л и м о в  разговаривает по телефону.

К л и м о в. «Фиалка»… «Фиалка»… Дорохов? Климов. Докладывай. Жмет? Держись! Терпи, говорю. До «свадьбы» пятнадцать минут осталось. Что-нибудь придумаю. Да. Подкрепленье? Получил. Много. Орлы! Тебе — в первую очередь… А пока от меня помощи ждешь, ты сам Зорину помоги. (Положил трубку.) Хоть бы с полсотни боевых ребят… (Взял трубку первого телефона.) Зорин! Свяжись с Дороховым…

Входит  С о к о л.

С о к о л. Товарищ полковник, ваше приказание выполнено. Начштаба сейчас будет.

К л и м о в. Что там?

С о к о л. Подкоп заканчивают. Такой подземный ход под Дом специалистов подрыли — вся наша дивизия разместиться может. Полторы тонны взрывчатки подтащили. Взрыв будет! Ни одного фрица в живых не останется!

К л и м о в. Беги к артиллеристам. Как только услышат взрыв, по ориентирам четыре и шесть — заградительный огонь.

С о к о л. Есть! (Ушел.)

К л и м о в (телефонисту). Подполковника Гончарова.

Т е л е ф о н и с т. Есть! «Ландыш»! «Ландыш»! Я — «Пол-литра». «Пол-литра», говорю, вызывает…

К л и м о в. Какой «пол-литра»? Что за позывной, черт возьми!

Т е л е ф о н и с т. Опять сбился, товарищ полковник! Позывной на эти дни чудной дали: «палитра» какая-то! А что это такое, никто не объяснил. Такого и слова-то нет, наверно.

К л и м о в. Есть такое слово. А не узнал, что оно означает, — плохой солдат.

Т е л е ф о н и с т (в трубку). «Ландыш»! «Ландыш»! (Протянул трубку.)

К л и м о в. «Ландыш»! Почему не отвечаешь? Мина у блиндажа разорвалась? Обрыв? Связал? Молодец! Как твоя фамилия? Ерохин? Давай, Ерохин, хозяина. Климов. Чем порадуешь, Гончаров?.. Что? Повтори… Гончаров… (Бросил трубку.) Радист!

Радист из-за плащ-палатки: «Слушаю».

Лови позывные Гончарова. Телефонная связь оборвалась. Гончарова давай…

Входит  Ж и л и н.

Ж и л и н. Что с Гончаровым?

К л и м о в. Черт знает… Недоброе что-то. Доложить не успел. Дежурный! Проволочную связь с Гончаровым.

Голос дежурного: «Есть!»

Закончили?

Ж и л и н. В подкопе спички гаснут, воздуха не хватает. Саперы задыхаются, а работают.

Голос радиста за плащ-палаткой: «Буря», я — «Дождь». «Буря», я — «Дождь». Ты слышишь? Ты слышишь? «Буря», я — «Дождь», «Буря», я — «Дождь»… Перехожу на прием… Не отвечает Гончаров, товарищ полковник. Питание у них вышло или передатчик миной разбило — не иначе. Радист у них мировой».

К л и м о в. Давай еще раз. (Жилину.) Если Гончаров не выдержит, значит, подготовка к взрыву Дома специалистов насмарку.

Перестрелка. Вбегает  С к в о р ц о в.

С к в о р ц о в. Товарищ полковник!.. Офицер связи… младший лейтенант Скворцов… (Качнулся, но усилием воли заставил себя стоять.) От Гончарова… КП полка окружен. Немцы сняли боевое охранение. Прошли наше минное поле… (Опустился на кровать.)

К л и м о в. Что?

Скворцов хочет встать.

Сидите!

С к в о р ц о в. Бой… Подполковник приказал… Артогонь по КП. Эх, ребята!.. (Упал.)

Ж и л и н. Мертв.

К л и м о в. Кто минировал участок Гончарова?

Ж и л и н. Инженер Земцов.

К л и м о в. Ко мне Земцова!

Ж и л и н. Есть (Ушел.)

К л и м о в (телефонисту). Минбат! (Взял трубку.) Пшенов? Огонь по КП Гончарова. Да! Да! Давай!

Входит  С о к о л. Бойцы уносят Скворцова.

Сокол, лети к соседу слева. Пусть демонстрируют наступление, чтобы отвлечь силы немцев от Гончарова.

С о к о л. Ясно, товарищ полковник. (Ушел.)

Т е л е ф о н и с т (радостно). Товарищ полковник, есть! Скорее!

К л и м о в. «Ландыш»? Гончаров? Жив? Ну, ну…

Входят  Ж и л и н  и  З е м ц о в.

Лезут? Силы подбросили? Ага… ага… Держись! Держись! (Положил трубку телефона, обратил внимание на газету, которой накрыт стол, читает вслух.) «В Уфе открылся новый родильный дом». (Улыбается.) Родятся ребятки. (Военинженеру, неожиданно строго.) Ты какого же черта такие мины ставишь, по которым немцы пешком ходят? Проверить лично и доложить фамилии виновных! Так и знай: Гончаров погибнет — тебя первого расстреляю.

З е м ц о в. Есть! Слушаю. Разрешите идти? (Ушел.)

Ж и л и н. Что у Гончарова?

К л и м о в. Держится. Из Дома специалистов прямой наводкой по нему бьют. Скорее взрывать надо.

Ж и л и н. Осталось вынуть несколько кубометров земли.

К л и м о в. Саперам помочь! Всех, кто есть в штабе, на помощь саперам!

Жилин ушел. Входит  р а д и с т.

Р а д и с т. Радиограмма из штаба армии.

К л и м о в (читает). «Немедленно высылайте боевое донесение». Радируй: будет!

Р а д и с т. Есть! (Ушел.)

К л и м о в (телефонисту). Поднимай Зойку, а сам беги, саперам помогай!

Т е л е ф о н и с т (снимает со спящей девушки шинель). Будить страшно. Как спит… Ишь, губами чмокает, улыбается…

К л и м о в. Не трогай. Иди… Я сам…

Телефонист ушел. Климов осторожно накрыл девушку шинелью.

С о к о л (входит). Товарищ полковник, комендант переправы и лодочник просят разрешения войти.

К л и м о в. Давай.

С о к о л. Входите!

Входят  к о м е н д а н т  п е р е п р а в ы  и  З а х а р ы ч.

З а х а р ы ч (без предисловий, Климову). Ну не безобразие, ты скажи?

К о м е н д а н т. Товарищ полковник…

З а х а р ы ч (коменданту). Погоди! (Климову.) Я опосля вчерашнего боя всех раненых не могу на ту сторону перекинуть, люди на глазах мрут, а он… этот… Отдай, вишь, ему эти две лодки.

К о м е н д а н т. Товарищ полковник, мне надо переправить с того берега сто сорок ящиков гранат, двести пятьдесят ящиков патронов.

З а х а р ы ч. Тебе патроны, а у меня люди кровью истекают. Не дам!

Климов на секундочку задумался.

К л и м о в (Захарычу). Ты перевезешь на тот берег всех раненых.

З а х а р ы ч. Слушаюсь.

К л и м о в (коменданту). А ты с того берега доставишь сюда все, что положено. (Захарычу.) Отвечаешь за каждого человека. (Коменданту.) За каждый патрон. Отсюда все лодки загружать ранеными, оттуда — боеприпасами. Ясно?

З а х а р ы ч. Мудро, ерша те в бок. И порожних рейсов не будет.

К о м е н д а н т (виновато улыбнувшись). Мозга за мозгу, товарищ полковник, зашла, такой ерунды не могли сообразить.

Захарыч и комендант уходят. Входит  Ж и л и н.

К л и м о в. Почему до сих пор боевое донесение в штаб армии не отправляешь?

Ж и л и н. Написано.

К л и м о в. Читай!

Ж и л и н (читает). «В результате пятидневных боев соединиться с отрезанным первым полком не удалось. К исходу сегодняшнего дня противник несколько раз пытался сбросить дивизию в Волгу. Все атаки отбиты, но дивизия понесла большие потери и в данный момент является небоеспособной. Прошу Военный совет оказать поддержку людьми или немедленно отвести дивизию на отдых.

К л и м о в. А название почему не указал?

Ж и л и н. Название — чего?

К л и м о в. Дома отдыха для дивизии.

Ж и л и н (обиженно). Это боевое донесение, товарищ полковник!

К л и м о в. Жалобная книга. (Рвет донесение.)

Ж и л и н. Я не понимаю…

К л и м о в. Что же, черт тебя возьми! Через три минуты дом штурмовать, а ты бумагу слезами мочишь? Принимал участие в разработке плана операции, а теперь хвостом виляешь?

Ж и л и н. План был составлен вчера. Со вчерашнего дня дивизия непрерывно ведет бой. Она потеряла две трети своего состава. Я буду говорить откровенно, Сергей Васильевич! Я привык говорить правду. Потеря отрезанного полка для нас с тобой очевидна.

К л и м о в. Полк в тыл к немцам послал я. Дальше?

Ж и л и н. Эта потеря…

К л и м о в. Крови пролито много. Знаю. Но задачу, поставленную командующим, я выполнил? Заданный рубеж держу? Короче — что ты предлагаешь?

Ж и л и н. Объяснить Военному совету всю серьезность обстановки, доказать, что полоса земли, на которой мы висим, не имеет ни стратегического, ни тактического значения, и просить разрешения вывести уцелевшие полки дивизии на доформирование. Они заслужили это большой кровью.

К л и м о в. А победа разве поцелуями дается?

Ж и л и н. До победы надо дожить.

К л и м о в. И ты смеешь, полковник, бросая город на растерзание фашистскому зверю, говорить о жизни?

Жилин порывается что-то сказать.

Молчи! Ты думаешь, наши бойцы меньше нас с тобой любят жизнь? Ради жизни они стоят и будут стоять здесь насмерть.

Ж и л и н. Если бы эти красивые слова прибавили нам тысячу бойцов…

К л и м о в (горячо). Ту самую тысячу, которую мы потеряли из-за того, что дивизии с ходу пришлось вступить в бой.

Ж и л и н. Я тридцать лет в армии и позволю себе напомнить, что если к началу выполнения боевой задачи командир лишается более половины своего состава, он обязан пересмотреть план операции или приступить к осуществлению последней только с санкции высшего начальства.

К л и м о в. Ты предлагаешь бежать?

Ж и л и н. Это крайности. Ты знаешь, дивизия находится в чрезвычайно тяжелом положении. Но ты не подозреваешь, насколько это положение катастрофично. В полку Зорина — девяносто восемь штыков. У Гончарова — сто тридцать штыков. Пульбат Дорохова почти весь выведен из строя. Полки истекают кровью. Всякой нагрузке есть предел.

К л и м о в. Ты — математик. Ты подсчитал все: сколько потеряли, где, когда, чего… А я не математик. Я — командир дивизии. За пять дней боев моя дивизия стала в пять раз меньше. Но я знаю: каждый боец сегодня дерется за троих, а завтра будет драться за пятерых. Ты видел офицера связи? Он вбежал в блиндаж почти мертвым, но он заставил себя жить еще одну минуту, чтобы выполнить приказ. Я плохой математик. Я плохой и командир. Я доверил тебе дивизию на железной дороге. Я доложил командующему. Я верил, что полки не задержит в дороге никакая сила, а ты побоялся расстрелять двух вредителей на железной дороге… Ты знаешь, чего это нам стоит? Если бы ты опоздал на час, немцы не подошли бы к заводу. Если бы ты опоздал на два часа, мы не отдали бы им площадь. Если бы ты опоздал на три часа, мы вгрызлись бы в землю у самой воды и удержали бы ее, потеряв десяток бойцов. Но ты опоздал на пять часов! За это время немцы прошли площадь, укрепились в Доме специалистов и пятые сутки поливают нас оттуда огнем. Это тоже математика?

Ж и л и н. Плохая математика в результате плохой тактики.

К л и м о в (вскипел). Тактика? (Схватил обрывки боевого донесения.) Эта?

Жилин порывается что-то сказать.

Молчи! Пока ты сочинял свою хваленую «тактику» хоронил дивизию, вымаливал разрешение переправиться на левый берег, сто тридцать бойцов Гончарова отбили восемь атак, сожгли одиннадцать немецких танков и сорвали новое наступление врага. Вот моя тактика!

На лице Жилина растерянность.

Все! Пиши!

Жилин пишет.

Рубеж будет удержан. Настроение бодрое.

Ж и л и н (бросая карандаш). Но это же неправда!

К л и м о в. Твою правду можешь доложить Военному совету. Разрешаю.

Вошел  р а д и с т.

Р а д и с т. Штаб армии. Опять насчет боевого донесения.

Климов берет бумажку, которую только что писал Жилин, и уходит с радистом за плащ-палатку.

Голос Климова: «Рубеж будет удержан. Настроение бодрое. В пополнении не нуждаемся. Зашифровывай…»

Голос радиста: «Двадцать два. Сорок три. Двадцать девять. Одиннадцать. Сорок семь. Пятьдесят три. Двадцать шесть. Двадцать восемь».

Ж и л и н. Я тридцать лет в армии…

Голос радиста: «Готово, все».

Голос Климова из-за плащ-палатки: «Подожди… Полковник, ты свою правду зашифровывать будешь или открыто передашь — пусть немцы послушают?»

Жилин выхватывает пистолет, подносит его к виску.

З о я (вскочила с постели, кричит). Товарищ полковник!

Вбегает  К л и м о в.

К л и м о в. Что такое? (Увидел у Жилина пистолет, выхватил оружие. Зое.) Молодец! (Держит на ладони пистолет.) ТТ, образца тысяча девятьсот тридцать восьмого года. А какого образца дурак ты, полковник? (Короткая пауза). Положи на стол партийный билет!

Ж и л и н. Вы не имеете права…

К л и м о в. Я командир дивизии и не привык повторять или отменять своих приказаний.

Жилин кладет партбилет.

После боя получишь. Если… заслужишь… (Горячо.) Если бы ты сейчас убил себя, я бы второй раз расстрелял тебя за то, что в такую минуту ты оставляешь дивизию без начальника штаба.

Ж и л и н (просветлел). Сергей Васильевич!..

Вбегает  С о к о л.

С о к о л. Товарищ полковник, к взрыву все готово. Тол заложили. Вашего приказания ждут.

К л и м о в (возвращает оружие Жилину). Непосредственное руководство операцией по захвату Дома специалистов поручаю тебе. Отдавай приказание!

Ж и л и н. Есть! (Соколу.) Красную ракету в зенит!

С о к о л. Есть! (Ушел.)

Ж и л и н. Сергей Васильевич…

К л и м о в. После боя… после боя…

Ж и л и н (горячо). Я считаю своим долгом…

К л и м о в. И о долгах, старина, после. Рассчитаемся… (Телефонистке.) Давай, Зойка, командиров полков. По очереди…

Жилин секунду стоит, не зная, что ему делать, потом решительно выходит из блиндажа.

З о я (вызывает). Говорите, товарищ полковник!

К л и м о в. «Фиалка»? Дорохов, начинаем «свадьбу». (У другого телефона.) «Ромашка»? Начинаем «свадьбу». (У третьего телефона.) «Василек»? Начинаем «свадьбу». (У четвертого телефона.) «Ландыш»! «Ландыш»? «Чайная роза», черт возьми! Гончаров, начинаем… (Положил трубку.) Пусть фрицы этот букет понюхают… (Зое.) Выспалась?

З о я. Ага.

К л и м о в. Чтобы тебе не мешали, я всех из штаба выпроводил. Мертвая тишина была.

З о я (улыбнулась). Да, тихо…

Голос Сокола за сценой: «Сюда… Сюда!..»

Вбегает  С о к о л.

С о к о л. Товарищ полковник! Саперы бикфордов шнур зажгли, через пять минут взрыв — а… тут…

К л и м о в. Ну?

С о к о л (обернувшись в сторону входа, кричит). Сюда!

К л и м о в. Кто там?

С о к о л (задыхаясь от быстрого бега). Снайпер… из окружения. От комиссара, товарища Шелеста.

Вбегает  К у д р о в. Его трудно узнать. Шинель изорвана в клочья. Голова перевязана. В руках винтовка.

К у д р о в. Разрешите…

К л и м о в. Как фамилия?

К у д р о в. Афанасий Кудров.

К л и м о в. Откуда?

К у д р о в. Товарищ полковник, немцев в доме — тыщи… Прижали было нас… Ну да моряк у нас есть. Нами командует вместо комиссара. Яшка Бубен. Дает немцам жизни. Бой, одним словом, мы ведем…

К л и м о в. А комиссар? Комиссар где?

К у д р о в. Не приносили разве?

К л и м о в. Погиб?

К у д р о в. Ранило его тяжко. Моряк решил… Приказал Егору… такой с нами был… через немцев прорваться… к вам доставить… Не был?

К л и м о в. Нет.

К у д р о в. Обоих, значит… А мне приказано сказать… Ворвались мы в дом.

К л и м о в (вскочил). Что?

К у д р о в. Девять человек. Угол у фрицев отбили. Держим! Час держим. И ребята сказали: «Беги, Кудров, за подмогой. Беги, а мы будем драться до тех пор, пока не останется у нас ни силы, ни крови, ни воздуха в легких».

К л и м о в (Зое). Саперный! (Взял трубку.) Холодов? Сколько минут осталось до «свадьбы»? (Положил трубку, подошел к схеме.) Откуда, с какой стороны в дом ворвались?

К у д р о в. Не разбираюсь.

К л и м о в (торопливо). Это — Волга. Здесь — мы. Это — Дом специалистов. Вы находились… вот… Около какой стены сейчас твои товарищи находятся?

К у д р о в. Со стороны детплощадки мы нагрянули. Ищи, ежели нарисована.

К л и м о в. Ясно.

К у д р о в. Мальчонка нас провел… (Вдруг.) Товарищ полковник… так это же… сын же ваш! Витька! Господи! Забыл! Письмо наказал вам передать. (Передает записку.) Товарищ полковник, выручать их надо! Дом захватить. Дом возьмем — легче жить станет.

К л и м о в (с трудом сдерживая волнение). Товарищ Кудров! Дом мы возьмем. Взорвем и возьмем.

К у д р о в. Верно! Чтобы всех фрицев… Сколько они нам крови испортили… (Спохватился.) Погоди! А ребята? Товарищ полковник, ребята как же?

К л и м о в. Удастся — спасем…

К у д р о в. Выходит, они… Комиссара мы потеряли. Андрея нет… Фатах-азиятец — светлая душа… И этих?.. Всех… Один я, значит, в живых останусь… (Тяжело опустился на край кровати.)

К л и м о в (Зое). Отведите товарища в санчасть.

К у д р о в (встал). Нет! С ними хочу смерть принять… (Резко повернулся, направляется к выходу.)

К л и м о в (строго). Товарищ красноармеец!

К у д р о в (остановился). Это… как же? Как же это? А без динамита, грудью вперед, штыками выручить смелости не хватает?!

К л и м о в. Я приказал — санчасть.

Кудров, ругаясь, уходит. Зоя — за ним.

(Развернул письмо сына, читает.) «Папа, милый! Целую тебя крепко-крепко. Писать больше некогда. Твой сын Виктор Сергеевич Климов». (Повторяет.) «Писать больше некогда»… Это он писал… Его рука… Его подпись… (Поцеловал записку.) Девять человек своих и тысячи немцев… Потерять девять бойцов сегодня или завтра потерять дивизию?..

Упал на кровать вниз лицом. Вбегает  С о к о л.

С о к о л (восторженно). Товарищ полковник! Две минуты осталось! Штабисты гранатами запаслись, тоже взрыва ждут. Вот сейчас из фрицев перья посыпятся!..

К л и м о в. Николай… Коля, свои в доме… Девять человек… С ними Витька мой…

С о к о л (ошеломлен). Наши? Ваш? Товарищ полковник! Так еще полторы минуты осталось… Я успею добежать… Саперы оборвут шнур… (Делает движение.)

К л и м о в. Отставить!

С о к о л. Погибнут они!

К л и м о в. Отставить! (Через борьбу.) Беги! Колька… Беги!

С о к о л. Есть!

К л и м о в. Стой! (Ему очень тяжело.) Чего стоишь? Беги!

Сокол стремглав убегает.

Я сказал «отставить» и не предупредил полки… Они ждут взрыва… Они готовы к штурму… (Схватил трубку телефона, опустил ее.) А если Сокол не успеет добежать и взрыв произойдет раньше? А я дам приказ не идти на штурм! (Отдернул занавеску, скрывавшую план города.) Дом специалистов… Выход на площадь… Железная дорога… Западная окраина города… Потом я выгоняю противника в степь, на простор… Девять человек своих и тысячи немцев. Потерять девять бойцов сегодня или завтра потерять дивизию? Только так… Только так… Прощайте, дорогие! (Выбежал из блиндажа.)

Доносится его голос: «Сокол, назад!»

(Вошел.) Одна минута… Только одна минута… Держись, Климов! Пережить одну минуту, а дальше все пойдет хорошо… (Медленно отсчитывает вслух секунды.) Раз, два, семь… Одиннадцать, шестнадцать… Почему нет Сокола?.. (Догадался.) Да, я его тогда… (У телефона.) Холодов? Сокол у тебя? (Кричит.) Гони его! Взорвать дом! Взорвать!

Вбегает  З о я, плачет.

З о я. Товарищ полковник, он… он… Кудров…

К л и м о в. Что? Убит?

З о я. Гранат полны руки нахватал, по-матерному обругал, вырвался и убежал…

К л и м о в. Кончится война, мы расстреляем его, Зойка, за бесчеловечное отношение к женщине.

З о я. Зачем вы шутите, товарищ полковник, когда…

Входит возбужденный  Ж и л и н.

Ж и л и н. Сергей Васильевич, я встретил Сокола. Это безрассудно. Зачем ты отменил взрыв?

Глухой взрыв. Климов стремительно выходит из КП.

З о я. Товарищ полковник… Там же его сын… (Плачет.)

Ж и л и н. Сергей Васильевич! (Выбегает.)

Доносится его крик: «Се-ер-гей!..»

З о я. Неужели нельзя иначе? Я сойду с ума…

Далекие крики «ура». Приглушенная трескотня пулеметов. Входит  К л и м о в. Он без головного убора.

К л и м о в. Гончарова.

З о я (всхлипывая). Вызываю.

К л и м о в (тихо, спокойно). Гончаров? Климов. Ну? Дальше! Ворвались? В доме гранатный бой идет? Передовые группы подходят к площади? Сейчас… Сейчас… (Зое.) Артиллеристов! (Взял трубку.) По пяти штук на трубочку. Отрезать! Да. (Зое.) Перестань всхлипывать. (В телефон.) Не тебе… Ты молодец… (Положил трубку. Зое.) А ты… тоже молодец… Дорохова!

З о я. Даю.

К л и м о в (в трубку). Дорохов? Как дела? Умница. Пленных взяли? Положить их, обезоружить и сюда! А сам замри на этом месте. Понял? Гранат подброшу.

Входит  т е л е ф о н и с т.

Т е л е ф о н и с т (протянул бумажку). Товарищ полковник, от начальника штаба. На КП полка он.

К л и м о в (прочитав). Хорошо! Молодец!

Т е л е ф о н и с т (торжествующе). Узнал я, что такое палитра, товарищ полковник. Доска какая-то, краски на ней художники растирают.

К л и м о в. Молодец. Смени Зойку. Она не выспалась. То и дело глаза закрывает, аж до слез… (Руководит боем.)

Приходят и уходят связные. Вручают пакеты. Короткие приказания. Часто слышатся слова: «Дом специалистов».

Входит  С о к о л.

(Соколу.) К коменданту штаба. Арест трое суток.

С о к о л. За что?

К л и м о в. Кричал тебе — слыхал?

С о к о л. Слово «Сокол» слыхал, а «назад» не слыхал. Мины… как начали!..

К л и м о в. Дурень! А если бы мы с тобой дивизию погубили?.. (Ушел.)

С о к о л (хотел выйти следом за Климовым, вспомнил, что арестован). Арест! (Зое.) Да если бы наши ребята в доме уцелели, я бы после войны добровольно года на два в тюрьму сел.

Голоса за сценой: «Сюда! Полковник приказал. Осторожно! Тише!»

З о я. Сюда… к нам кого-то несут.

С а н и т а р  и  д в о е  б о й ц о в  вносят  Б у б н а. Тельняшка на нем окровавлена.

С о к о л. Кто?

С а н и т а р. Моряк. Насилу справились… Удержать не могли… вгорячах был. А теперь… помирает…

Б у б е н. Товарищ полковник… Как вы фрицев… За все… А ребят не спасли…

С о к о л (санитару). Врача!

С а н и т а р. Есть! (Ушел.)

Б у б е н. А ребят не спасли… Приподымите меня…

Зоя наклонилась над Бубном.

Кто это? Юлька? (Хочет приподняться.) Последний раз взглянуть… Умираю я… Чувствую… Дышать легче… Прощай, Юлька… Помни Яшку Бубна… Карточку твою мне… Егор подарил… С собой возьму…

З о я. Вы не умрете… Вы будете жить!

Б у б е н. Помнишь, говорил: «Может, мелькнешь на горизонте»? Не довелось… Витька где? Витьку вытащили? (Уронил голову.)

З о я (Соколу). Коля! Вина ему!

Б у б е н. Не надо… Ничего… (Тихо, с трудом поет.)

…Не страшны ему ни горе, ни беда,

Ведь ты моряк, Яшка, моряк не плачет…

Входит  в р а ч.

З о я. Товарищ военврач! Спасите его… Спасите… Полковник вас… очень просил… И я вас очень… прошу…

В р а ч (осмотрел Бубна, тихо Зое). Поздно, девушка.

Вбегает  Е г о р.

Е г о р. Товарищ лейтенант, срочный пакет полковнику Климову. Из штаба армии. Немцы офицера связи подстрелили… Мне приказано донести. От лодочной переправы я бежал…

С о к о л. Давай сюда. Полковника нет. Отнесу.

Б у б е н (приподнялся). Егор!

Е г о р (растерялся). Яша!..

Б у б е н. Живой? Спас? Комиссара спас?

Е г о р. Не смог…

Б у б е н. Где комиссар? Почему не донес? Сюда почему?

Е г о р. Умер он… Почти до лодок его дотащил. Сюда мертвого хотел, да пакет… Связного убили… Бегом приказано…

Б у б е н (горько). Эх, сволочь! Тебе как… как человеку доверил… А ты… шкуру свою…

Е г о р. Не виноват я…

Сокол и Егор уходят.

Б у б е н (собрав последние силы, рванулся). Где комиссар? (Упал, тихо.) Я не прощу ему за комиссара, товарищ полковник… Витька где? Кудров где?.. Юлька!.. (Умирает.)

За сценой голос Климова: «Комендант! До рассвета перевести КП дивизии в подвал Дома специалистов!»

Голос в ответ: «Есть!»

Входят  К л и м о в  и  Ж и л и н.

К л и м о в. А ты, полковник, говоришь, сознанье чуть не потерял. Мы у командующего не одни. В обморок начнем падать — курортов не хватит, а их еще отвоевать надо. (Увидел мертвого Бубна, тихо.) Умер?

З о я. Да.

К л и м о в (всматривается в лицо моряка). Что говорил перед смертью?

В р а ч. О комиссаре… О товарищах… Они все погибли?

К л и м о в. Да.

Вбегает  К у д р о в. Шинель изорвана. Голова забинтована.

Вот единственный от всего полка…

К у д р о в. Товарищ полковник, ваше приказание выполнено… Насчет пленных фрицев…

К л и м о в. Ведите пленных в особый отдел.

К у д р о в. Нету их, товарищ полковник… Они все дорогой померли…

К л и м о в. Что-о?

С а н и т а р. Тише… Человек тут умер…

К у д р о в (увидел Бубна). Яша!.. Яша!.. (Вынул пригоршню стреляных гильз.) Посмотри, сколько я их набил… Теперь сто… Ровно сто… (Гильзы выпали из рук, рассыпались.) Яша, подымись, я вместо тебя лягу… (С криком упал на грудь Бубна.) Я за тебя не прощу!.. Я за Фатаха не прощу!..

К л и м о в (негромко). Встаньте!

Кудров встал.

Товарищи! Дорогой ценой досталась нам сегодняшняя победа. Когда товарищ Бубен, товарищ Кудров и их боевые друзья ворвались в Дом специалистов, они сказали: «Будем биться с врагом до тех пор, пока у нас не останется ни силы, ни крови, ни воздуха в легких». Эти слова, эту клятву мы напишем на знаменах дивизии. (Повернулся к Бубну.) У нас нет цветов, чтобы украсить твою могилу. Но мы клянемся не забыть тот кусок нашей земли, который примет тебя… (Пауза.) Унесите!

Бубна уносят.

(Возвращает Жилину партбилет.) В следующий раз, Григорий Васильевич, такими вещами не разбрасывайся! А за блестящее проведение операции — спасибо!

Ж и л и н. Разрешите приступить к перемещению КП в Дом специалистов?

К л и м о в. Да.

Входит  С о к о л.

С о к о л. Товарищ полковник, пакет.

К л и м о в. Откуда?

С о к о л. Из штаба армии. Офицера связи немцы подстрелили, пакет другой боец принес.

К л и м о в (вскрыл пакет, читает). Что? Приказ на отход? (Жилину.) Читай! (Подошел к карте.)

Ж и л и н (читает). «Сегодня в четыре ноль-ноль отойти с занимаемого вами рубежа, оставить на своем участке боевое охранение и сосредоточиться в овраге «Кривой палец». В шесть ноль-ноль начать операцию за овладение западной частью названного оврага. Военный совет».

К л и м о в (во время чтения ориентируется по карте). Ничего не понимаю! Отходить назад? Лезть в овраг, в капкан к немцам? А то, что отвоевали сегодня? А смерть комиссара? А кровь, которую мы пролили! (Зовет.) Радист!

Вошел  р а д и с т.

Штаб армии.

Радист ушел.

Ж и л и н. Только, умоляю, не горячись…

Радист из-за плащ-палатки: «Товарищ полковник, к аппарату». Климов ушел за плащ-палатку, и оттуда доносится его голос: «Передавай. Товарищ сорок шесть… докладывает Климов. Ваш приказ один сорок один выполнить не могу. Борьба стоила много крови, и если опять…» Радист: «Штаб отвечает». Пауза. Работает телеграфный аппарат. К л и м о в  вышел из-за плащ-палатки, держит в руках бланк с ответом командующего.

Ж и л и н. Что?

К л и м о в (читает). «Не выполнишь приказ — расстреляю».

Ж и л и н. Но это же…

К л и м о в. Пусть так. Все равно — наших могил на левом берегу не будет! (Жилину.) Пиши приказ: через тридцать минут полкам начать отход в указанном направлении. (Пауза.) Где тело моего сына? (Нетвердой походкой выходит.)

З а н а в е с

КАРТИНА ПЯТАЯ

Командный пункт штаба армии — просторная землянка. Стены обиты досками. Слева другое отделение блиндажа. Горит электрический свет. Далекая пулеметная перестрелка. По блиндажу нервно ходит подполковник  Ш а м р а й. Шикарные рыжие усы придают ему бравый вид. А д ъ ю т а н т  к о м а н д а р м а  склеивает карту. Шамрай задевает ее, карта падает со стола.

А д ъ ю т а н т. И чего вы волнуетесь, товарищ подполковник?

Ш а м р а й. На три часа вызывал. Десять минут четвертого, а его нет.

А д ъ ю т а н т. Разве вы у командующего один?

Ш а м р а й (насторожился). Многих вызывает?

А д ъ ю т а н т. К хорошим командирам сам ходит, а кого и вызывает.

Ш а м р а й. Гм… И что же, больше кричит?

А д ъ ю т а н т. Напрасно у вас такое мнение о командующем. Обыкновенный человек. Вот со мной, например, обращение приличное.

Ш а м р а й (воспрянул духом). Люди разрисуют!..

А д ъ ю т а н т. Конечно, если вы за собой вину какую чувствуете…

Ш а м р а й (зашагал снова). Хотя бы уж сразу!

За сценой возмущенный голос Дыбина: «Ты за это головой отвечаешь! С тебя первого за каждого неподобранного раненого спрошу! У тебя врачи санитарами руководят или санитары врачами? Почему раненый на поле боя остался? А я знаю. Расследовать этот факт и доложить!»

Входят  Д ы б и н  и  Л а в р о в.

Д ы б и н (Лаврову). Парень в голову ранен, санитары решили возиться не стоит. А он не хочет умирать. Если бы я на него не наткнулся…

Шамрай приветствует генералов, но Дыбин проходит мимо. Лавров, поравнявшись с Шамраем, сочувственно качает головой.

Связь с Климовым есть?

А д ъ ю т а н т. Нет, товарищ командующий.

Д ы б и н. А ты почему не разбудил, когда Быков звонил?

А д ъ ю т а н т. Вы же на пять минут заснули…

Д ы б и н. Так ты что — хочешь, чтобы я навеки уснул? Немцы к Волге лезут, на моей шее петлю стягивают, а он мой предсмертный сон охраняет!

Л а в р о в. Это я приказал не будить вас.

Д ы б и н. Ты? А-а… Заступник… (Адъютанту.) Член Военного совета пришел?

Л а в р о в. Кузьма Акимович пошел на правый фланг.

Д ы б и н. Он опять отдыхать не ложился?

А д ъ ю т а н т. Нет.

Д ы б и н. Свалится старина. (Адъютанту.) Карту!

Ш а м р а й (лихо стукнув каблуками). Товарищ командующий, подполковник Шамрай прибыл по вашему приказанию.

Д ы б и н. На сколько вчера отошел?

Ш а м р а й. Половину бани отдал.

Д ы б и н. Сегодня?

Ш а м р а й. Всю оставить пришлось.

Д ы б и н. А я предупреждал, что, если ты оставишь баню, твои соседи окажутся под ударом?

Ш а м р а й. Весь день бился!

Д ы б и н. Садись.

Ш а м р а й. Разрешите стоять?

Д ы б и н (строго). Садись.

Шамрай садится. Пауза.

Подполковник Шамрай, ты водку пьешь?

Ш а м р а й (вскочил). Никак нет, товарищ генерал-лейтенант!

Д ы б и н. Сиди. Ты баб любишь?

Ш а м р а й (вскочил). Никак нет, товарищ командующий!

Д ы б и н (горячо). Жизнь не любишь, сукин сын, потому так плохо и воюешь. Защищать тебе нечего. «Весь день бился!» А ночь приходит — сидишь. Почему ночью противника не штурмуешь? Темноты боишься или немца? К рассвету доложить, что сидишь в бане.

Л а в р о в. Бери баню, Шамрай, а то мы с командующим давно о березовом венике скучаем.

Д ы б и н. КП куда перенес?

Ш а м р а й. В заводскую трубу.

Д ы б и н (угощает Шамрая папиросой). Ну тогда на, подыми, раз в трубу, черт усатый! Ты у меня смотри! (Мягко, просительно.) Возьми баню, Шамрай!

Ш а м р а й (просветлел). Возьмем баню, товарищ командующий! Разрешите идти?

Д ы б и н. Не идти, а бегом!

Шамрай козыряет, поспешно уходит.

Хороший командир, только в руках держать надо. А на Климова кричи не кричи — толку нет. Ну пусть мне только связь дадут, я с ним поговорю!

Л а в р о в. Вы на него напрасно, товарищ командующий!

Д ы б и н. Что напрасно? Дрогнул, струсил — факт.

Л а в р о в. Это еще неизвестно.

Д ы б и н. Как неизвестно? (Взял со стола радиограмму.) Это что? Ему приказ послали, чтобы любой ценой закрепился в Доме специалистов, а он (читает): «Разрешите не выполнить…» Антимонию разводит. Три запроса сделали, чтобы объяснил, в чем дело, — полчаса молчит.

Л а в р о в. Связи нет.

Д ы б и н. И плохо. Ты же понимаешь, Николай Иванович. Мы с тобой всю ночь сидим, огород городим, составляем план операции, и что же? В жизнь-то провести я его не могу! Я же должен быть уверен в том, что Климов прочно закрепился на своем участке и обеспечил мне безопасность левого фланга, чтобы я смело действовал на правом. Я, что ли, за него должен о связи беспокоиться? Не заступайся!

Л а в р о в. Не заступаюсь. Я только хочу сказать, что Климову верить можно.

Д ы б и н. Ну и верь! Что у тебя?

Л а в р о в. Оперативный приказ.

Д ы б и н. Адъютант! Схему третьего участка! Людей надо. А где их взять? (Пауза) Эх, людей у нас с тобой, Николай Иванович, маловато! А у противника четырехкратное превосходство. Шутишь!

Л а в р о в. Зато у нас есть одно преимущество, Василий Иванович.

Д ы б и н. Какое?

Л а в р о в. Нам некуда отступать.

Д ы б и н. Это верно. А хорошо бы ударить немца с двух рук. Ох, хорошо бы… (Адъютанту.) Пусть офицеры связи никуда не уходят.

А д ъ ю т а н т (открыл входную дверь). Офицеры связи, никуда не уходить!

Д ы б и н. Адъютант, тише!

Тишина.

(Лаврову.) А если Луков сначала ударит первым полком…

Близкий разрыв мины.

Адъютант, я же просил, нельзя ли потише!

А д ъ ю т а н т. Это немцы, товарищ командующий.

Д ы б и н (улыбнулся). Немцы? Вот черти!

Дыбин и Лавров уходят в левое отделение блиндажа. Быстро входят  п е р в ы й  и в т о р о й  о ф и ц е р ы  с в я з и.

П е р в ы й  о ф и ц е р. Вот бьет…

А д ъ ю т а н т. Тише. А третий где?

В т о р о й  о ф и ц е р. Руки ему сейчас осколком… Часовой перевязку делает.

П е р в ы й  о ф и ц е р. Весь день по оврагам, по горелому железу бегаешь, ноги ничего не чувствуют. Остановишься — дрожат.

В т о р о й  о ф и ц е р. Рефлекс скаковой лошади…

П е р в ы й  о ф и ц е р. Сколько на блиндаже накатов, адъютант?

А д ъ ю т а н т. Шесть.

П е р в ы й  о ф и ц е р. Легкая мина не возьмет, а тяжелая — проткнет.

А д ъ ю т а н т. Садитесь. Отдыхайте. Не скоро еще.

П е р в ы й  о ф и ц е р (опускается в кресло). Когда я готовился к защите диссертации, вот так, бывало, придешь в университетскую библиотеку, опустишься в глубокое кресло, сядешь…

Входят  Д ы б и н  и  Л а в р о в. Офицеры связи вскочили.

В т о р о й  о ф и ц е р. Офицер связи от дивизии полковника Быкова лейтенант Седов.

П е р в ы й  о ф и ц е р. Офицер связи от дивизии полковника Жукова младший лейтенант Куликов.

Входит  т р е т и й  о ф и ц е р  с в я з и.

Т р е т и й  о ф и ц е р. Охвицер связи вид пидполковника Батракова лейтенант Махиня.

Д ы б и н. Сейчас получите приказы.

Перестрелка из автоматов.

Адъютант, узнай — в чем дело?

Адъютант ушел. Первый и второй офицеры получают от Лаврова пакеты. Третий офицер делает слабое движение руками, но поднять их не может. Второй офицер подскакивает и открывает планшет товарища.

В т о р о й  о ф и ц е р. Давайте я ему положу, товарищ генерал-майор.

Л а в р о в. С руками что?

Т р е т и й  о ф и ц е р. Сейчас миной… царапнуло.

Л а в р о в. А как же доберешься? Ползти ведь придется.

Т р е т и й  о ф и ц е р. Ничего, товарищ генерал, до свадьбы заживэ…

В т о р о й  о ф и ц е р. Мне по пути, я его провожу.

Л а в р о в. Отправляйтесь! О начале операции будет сообщено дополнительно.

Вбегает  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, к командному пункту прорвались немецкие автоматчики. Наша разведрота бой ведет.

Д ы б и н. Ты что мне офицеров связи пугаешь?

Л а в р о в. Товарищ командующий, я сейчас…

Д ы б и н. А ну, Николай Иванович, подпусти поближе, ошпарь гранатами и автоматами. Николай Иванович, ты сам-то не очень. Не увлекаться!

Лавров уходит. Перестрелка ближе.

(Офицерам связи.) Приказы доставить любой ценой. Приступить к выполнению по моему особому приказанию. Личных документов при вас нет?

П е р в ы й  о ф и ц е р. Нет.

Т р е т и й  о ф и ц е р. Нэма.

В т о р о й  о ф и ц е р. Партбилет я сегодня получил. А заодно и фотокарточка… Жена с дочкой. Возьмите, товарищ командующий, чтобы фрицы не издевались в случае чего… (Протянул документы.)

Д ы б и н. Положи. Идите!

Офицеры козырнули. Ушли. Адъютант берет автоматы и гранаты и направляется к выходу. Перестрелка.

Лезут. Куда лезут, сволочи?

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, разрешите взять пятерых автоматчиков для охраны нашего блиндажа.

Д ы б и н. Возьми. Положи пару гранат мне на стол.

Адъютант кладет гранаты, выходит.

(Прислушиваясь, склонился над картой.) Здесь сто пятьдесят метров от воды, здесь — шестьдесят, здесь — сорок. Но ведь это земля! Это моя земля!

Перестрелка.

Противное ощущение, черт возьми! Будто стоит кто-то за спиной и ждет, когда я наклоню голову, чтобы опустить нож. Нет, фон Паулюс, будем встречаться лицом к лицу. (Прошелся по блиндажу, увидел фото, оставленное офицером связи.) Глаза как у моей Валюшки: такие же лукавые, с прищуркой. Спит девчушка и не знает, что ее отец с пакетом в руках ползет сейчас мимо смерти. Спит и не знает, что в этот страшный путь послал его я, Дыбин, жестокий человек…

Гудит зуммер.

(Взял трубку телефона.) Сорок шесть слушает. Так, так. Дальше. Подожди, посмотрю карту. Еще восемьдесят танков подошло? Ясно. (Положил трубку. Спрятал фото.) Спи, девочка! Если тебе не доведется, как и моей Вальке, увидеть своего отца, будьте сестренками. К черту! Я не хочу умирать. (Взял трубку другого телефона.) Включай сорок четвертый. Василий Гаврилыч, ну-ка стукни по букве «П». Да, да. Да!

Перестрелка.

(Повышает голос.) А это немецкие автоматчики стреляют. Ничего, сижу, слушаю. (Кладет трубку. Продолжает работать.) Ну, Паулюс, будем играть ва-банк.

Разрыв мины. Обваливается потолок в боковом отделении блиндажа. Вбегают  К у д р о в  и  а д ъ ю т а н т.

К у д р о в. Вот бьет, мать его, фрица! По своей земле, как вору, приходится красться; ползком, на карачках.

Д ы б и н. Здорово фрицы воюют? А?

К у д р о в. И не говори…

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, связной это. От полковника Климова.

Д ы б и н (быстро). А чего молчишь?

К у д р о в. Виноват, товарищ командующий. Ранги-то не разгляжу. (Протянул пакет.) Примите пакет. Все патроны расстрелял, пока по назначению прибыл.

Д ы б и н (разрывает пакет). А фрица хоть одного по дороге убил?

К у д р о в. Ночью не видать, а они мертвые-то не кричат, не объявляют.

Д ы б и н (прочитал донесение). Какой приказ Военного совета? Какой овраг «Кривой палец»? Что за бред?

К у д р о в. Не могу знать.

Д ы б и н. Откуда ты?

К у д р о в. Из оврага же.

Д ы б и н. Кто тебе бумажку дал?

К у д р о в. Полковник Климов.

Д ы б и н. За каким чертом его в овраг «Кривой палец» занесло?

К у д р о в. Боем руководит.

Д ы б и н (бросил бумажку на стол). Адъютант! Начальника штаба! Бегом! (Схватил трубку телефона.) Кузнецов? Своего левого соседа слышишь? Климова слышишь? Нет? Срочно пошли к нему своего связного. От моего имени передай, что, если Климов сейчас же не восстановит со мной связь или не явится лично, я его утром трибуналом судить буду. (Положил трубку.) Что он наделал! Что наделал! Отошел от Дома специалистов, отступил, какой план испортил!..

Входит  Л а в р о в. Он радостно возбужден.

Л а в р о в. С полроты автоматчиков просочилось. Ребята прижали немцев к нефтебакам и шпарят по ним вовсю.

Д ы б и н. Что мне твои автоматчики, когда все летит к черту!

Л а в р о в. Как? Немцы начали наступление раньше, чем мы думали?

Д ы б и н. Зачем им наступать, когда Климов добровольно немцам весь свой участок отдал. Дом специалистов сдал, понимаешь!

Л а в р о в. Не может быть!

Д ы б и н. Не может, не может! Читай!

Л а в р о в (читает). «Телефонной связи с вами установить не удается. Все рации вышли из строя. Прошу разрешить после окончания операции в овраге «Кривой палец» явиться в штаб армии…» (Пауза.) Это недоразумение.

Д ы б и н. Опять ты свое! «Недоразумение». Преступление, а не недоразумение.

Л а в р о в. Не мог он без причины в овраг попасть. Кто это принес?

К у д р о в. Я, товарищ генерал.

Л а в р о в. Где бой идет?

К у д р о в. Кругом. В овраге и у самой воды.

Д ы б и н. Дом специалистов — наш?

К у д р о в. Из рук в руки переходил. А сейчас — не знаю.

Л а в р о в (строго). Тебе пакет час назад вручили. Почему так долго шел?

К у д р о в. Мальчонку я на себе тащил. Витьку…

Д ы б и н. Какого Витьку?

К у д р о в. Сына полковника нашего.

Д ы б и н. Климова?

К у д р о в. Ага. Вместе с нами в Доме специалистов немцев бил. Ноги мальчонке повредило во время взрыва.

Л а в р о в. Где он сейчас?

К у д р о в. В медсанбат я его сдал. Поблизости тут.

Д ы б и н. Дом специалистов… Дом специалистов…

К у д р о в. Разрешите идти?

Д ы б и н. Жди.

Л а в р о в. Товарищ командующий, а если послать Климову наш последний резерв автоматчиков?

Д ы б и н. Поздно! Придется жертвовать. Жертвовать всем: Климовым, берегом, землей. Бьем в намеченном направлении на правом фланге. Остальное сейчас — к черту! Армия защищает город, и с нас спросят не за потерю одной дивизии, а за потерю ключевой точки всего фронта и, в данный момент — всей страны.

Вошел  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Есть связь с Климовым! Вот радиограмма. Только что приняли.

Д ы б и н (прочитал про себя). Вышел к нам в штаб. А зачем он мне сейчас нужен? Если б я узнал о его поражении на полчаса раньше, я бы все перевернул. Я бы мог сделать это и сейчас, но что у него осталось? Может, он на КП с пустым чемоданом идет прощения просить? А мы теперь сиди и жди у моря погоды.

За сценой голос часового: «Стой, говорю!»

(Адъютанту.) Что там?

Адъютант вышел. Слышен взволнованный голос Юльки: «Не могу я ждать… Понимаете, не могу!.. Заявить должна!» Входит  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, лодочница вас хочет видеть.

Д ы б и н. Не до лодочницы сейчас.

А д ъ ю т а н т. Плачет она. Говорит, что-то важное передать надо.

Д ы б и н. Зови!

Входит  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Вы должны его задержать…

Д ы б и н. Кого! В чем дело?

Ю л ь к а. Сейчас… Все в голове перемешалось…

Д ы б и н. Садись.

Ю л ь к а. Жених у меня был. Девять дней с ним не виделись. А сегодня…

Д ы б и н. Что — сегодня?

Ю л ь к а. У лодок встретились… (Разрыдалась.)

Л а в р о в. Воды!

Адъютант подает воду. Юлька пьет, стакан дрожит в ее руке.

Ю л ь к а. Ласковый он был… Не разобрала сначала почему: радость затмила. Будто чуяла, что его встречу, сердце весь вечер болело. Немцы лодку мою пробили, вода хлынула… а я доплыла… Увидела его: бледный, худой! Пять суток он в окружении находился.

Д ы б и н. Ну?

Ю л ь к а. Не от холода дрожь его била. (С трудом, как стон.) К немцам он меня звал. Сказал, что с ними уже договорился. Убить его хотела, да не смогла… (Плачет.)

Л а в р о в. Кто такой? Фамилия?

Ю л ь к а. Егор Лапин.

К у д р о в (шагнул вперед). Кто? Кто?

Ю л ь к а. Егор Лапин.

К у д р о в. Сво… Виноват, товарищ командующий! Я его знаю. В окружении с ним вместе пять суток страдали.

Д ы б и н. Что?

К у д р о в. Ну да. Приказали Егору этому комиссара нашей дивизии раненого с поля боя вынести, он его где-то бросил.

Д ы б и н (Юльке). Где он сейчас, знаешь?

Ю л ь к а. Знаю.

Д ы б и н. Пойдешь покажешь!

Ю л ь к а. Не могу его видеть… Расскажу, как найти…

Д ы б и н. Николай Иванович, разберись.

К у д р о в. Разрешите мне, товарищ командующий, Егора этого пымать. Я охотник, от меня не уйдет. Хочу ему, зверю, в глаза глянуть.

Ю л ь к а (у двери). Он меня ждет…

К у д р о в. Ну вот, тебя ждет, а от меня дождется!

Лавров, Юлька и Кудров уходят. Гудит зуммер.

Д ы б и н (взял трубку телефона). Ну? Ну? Слушай, Быков, ты у меня не один. Его судьбе не завидуй. Вы мне оба за этот рубеж ответите.

Входит  К л и м о в.

К л и м о в. Товарищ командующий, полковник Климов по вашему приказанию…

Д ы б и н. Вижу. Ты что? Хочешь, чтобы я поставил тебя перед столом военного трибунала? Ты понимаешь, что ты наделал? Весь план нашего контрнаступления скомкал.

К л и м о в. Я действовал согласно вашему приказу, товарищ командующий.

Д ы б и н (вспылил). Какой к черту приказ, когда ты в овраге торчишь? Какое имел право без моего разрешения от Дома специалистов в овраг отойти?

К л и м о в. Я действовал, как было указано в вашем приказе один сорок один.

Д ы б и н. Покажи приказ!

Климов протягивает приказ.

(Прочитал приказ, вскочил, схватил карту.) Ты приказ выполнил?

К л и м о в (насторожился). Выполнил.

Д ы б и н. С точностью?

К л и м о в. Как было приказано.

Д ы б и н. Доложи.

К л и м о в (у плана-карты). Согласно вашему приказу, я оттянул полки в овраг «Кривой палец», а на своем прежнем рубеже у Дома специалистов оставил боевое охранение. Немцы впустили меня в овраг, не приняв боя.

Д ы б и н (нетерпеливо). Дальше!

К л и м о в. Ровно через пятнадцать минут с трех направлений на мое боевое охранение у Дома специалистов рванулись немцы…

Д ы б и н. Сняли охранение и зашли тебе в тыл?

К л и м о в. Нет.

Дыбин, оторвавшись от карты, резко оборачивается.

Я такое боевое охранение у Дома специалистов оставил, что мои бойцы выдержали восемь атак, сами перешли в контрнаступление и улучшили свои позиции.

Д ы б и н (просветлел, слушает, будто боясь вспугнуть неожиданную радость). Дальше!

К л и м о в. Убедившись, что прорыв у Дома специалистов не удался, противник захотел вернуть овраг обратно…

Д ы б и н (быстро). Отдал? Овраг «Кривой палец», спрашиваю, отдал?

К л и м о в. Нет. Мои бойцы отстаивали его так ожесточенно, что немцы оттянули с берега большую часть своих сил, бросили их на овраг. Мое боевое охранение воспользовалось этим, снова выскочило вперед, сковало значительную группу врага, расширило плацдарм западнее Дома специалистов и закрепилось на захваченном участке.

Д ы б и н (прошелся по блиндажу. Скрывая восхищение, строго). А зачем такое боевое охранение оставляешь, которое в наступление ходить может?

К л и м о в (осторожно). В приказе не было указано о размере боевого охранения. Усилил малость…

Дыбин подходит к Климову, порывисто обнимает его, целует.

За что?

Д ы б и н. Знаешь, чей приказ ты выполнил? Немецкий. (Берет со стола бумагу.) Вот какой приказ мы послали тебе. Вот за невыполнение какого приказа я тебя расстрелять хотел. Я приказывал тебе Дом специалистов любой ценой удержать. Понял?

К л и м о в (прочитал приказ — нервная разрядка). Разрешите сесть, товарищ командующий.

Д ы б и н. Садись.

Климов тяжело опускается на стул. За сценой голос Лаврова: «Климов пришел?»

Входит  Л а в р о в.

Л а в р о в. Ага, явился? Ты что же, полковник, меня перед командующим в дурацкое положение ставишь? Думаешь, если я хорошо к тебе отношусь…

Д ы б и н. Крой, крой его, Николай Иванович! Что твой любимец-то наделал, а? Всю музыку фон Паулюсу испортил. (Подает Лаврову немецкий приказ.) Гляди, что ему немцы подсунули.

Л а в р о в. Ложный приказ!

Д ы б и н. А вместо этого… Дом специалистов удержал да плюс еще триста метров земли у противника отбил. А? Немецкой дубиной и немцев же по голове. (Заразительно смеется.)

К л и м о в. Какой негодяй приказ этот мне подсунул? Я найду его!

Д ы б и н. Об этом не беспокойся. Предоставь нам — разберемся. Ты лучше скажи, какую мне для тебя награду придумать. Чем наградить? Чего ты хочешь, Климов?

К л и м о в (не сразу). Не знаю…

Л а в р о в. Проси больше, полковник, торгуйся и не уступай.

Д ы б и н. Ну?

К л и м о в. Сказать страшно, засмеете, а помочь откажетесь.

Д ы б и н. А ты попробуй. Может, и не откажем.

К л и м о в. Пушек противотанковых у меня не хватает. Мне бы пушек пяток… При переправе потерял.

Д ы б и н. Ой, хитрый жулик! Ловко подъехал. Дам пушек не пять, а семь. Что скажешь?

К л и м о в. Спасибо скажу.

Д ы б и н. А кроме пушек ты, Климов, мечтаешь еще о чем-нибудь?

К л и м о в. Отоспаться бы досыта, товарищ командующий…

Д ы б и н. Верю… (Пауза.) И все-таки не об этом ты мечтаешь, полковник.

Делает знак Лаврову. Лавров уходит.

Нет, Климов, в самом деле. Представь на минутку, что я — всемогущий царь. Волшебник. Как в сказке. Я могу сделать для тебя все, что ты захочешь. Чего бы ты сейчас хотел? Не ври…

К л и м о в (тихо, грустно). На сына бы взглянуть…

Д ы б и н. На сына? Чего не могу — того не могу.

Автоматчики, охраняющие штаб, негромко поют песню: «Ой да ты калинушка, ты малинушка…»

А я, Климов, ребятам петь разрешил. Пусть поют, если охота.

К л и м о в. Хорошо поют.

Д ы б и н (взял трубку телефона). Члена Военного совета. (Климову.) А ты поседел, Климов. Когда успел?

К л и м о в. Не знаю. В зеркало смотреться времени нет, товарищ командующий…

Д ы б и н (у телефона). Кузьма Акимыч? Все в порядке. Все остается по-старому, как заварили. Да, вот передо мною сидит. (Смеется.) Я и говорю. Приходите, ждем. (Положил трубку.) Да, плохой я волшебник. Сидят мои ребята, как Ермак на берегу, и объяты их головы одной думой: скорее бы победить… Многие смерть чуют… (Пауза.) И большой у тебя сын, полковник?

К л и м о в. Был — такой. А теперь не знаю. Давно не видал.

Входят  Л а в р о в  и  В и т ь к а. Одна нога у мальчика перевязана.

Л а в р о в (кашлянул). Товарищ командующий…

Д ы б и н. И все-таки я волшебник, Климов. Хотел ты сына — получай сына.

Климов медленно, точно завороженный, встает, идет навстречу сыну.

В и т ь к а (кричит). Папа! Пустите меня! (Вырывается из рук Лаврова, делает шаг вперед, падает.)

Климов берет сына на руки.

К л и м о в. Что с тобой?

В и т ь к а. Нога… Ходить я не могу.

Д ы б и н. Ногу вылечим.

Л а в р о в. До свадьбы заживет.

В и т ь к а (сквозь слезы радости). Я жениться не буду.

Д ы б и н. Это ж почему?

В и т ь к а. Рано…

К л и м о в. Товарищ командующий, дивизия готова к выполнению любого боевого задания.

Д ы б и н. Как же тебе задания давать, когда ты приказы не выполняешь? Немцы пишут — отходи назад, а ты лезешь вперед.

К л и м о в. Ваш приказ я выполнил, хотя и не получал его.

Входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  о ф и ц е р ы  с в я з и.

В т о р о й  о ф и ц е р. Товарищ командующий, на участке нашей дивизии немцы стягивают танки.

П е р в ы й о ф и ц е р. Замечено: около двух полков пехоты противника сосредоточиваются в районе завода «Богатырь».

Д ы б и н. Заметались! Теперь пусть хоть самого черта сосредоточивают. Сегодня наступать будем мы. Ну, Климов, держись! (Лаврову.) Николай Иванович, сколько времени осталось?

Л а в р о в. Подошло.

Д ы б и н. Сейчас наша музыка начнет играть. (Лаврову.) Отдавай приказ на огонь.

Л а в р о в (снял трубку телефона). Сорок четыре. Василий Гаврилович, у тебя все готово? Огонь!

Д ы б и н. Так ты, Климов, о пушках мечтаешь? А я, грешник, еще и о другом думаю: хоть бы одним глазком на жену взглянуть…

Вбегает  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, шифровка из штаба фронта.

Д ы б и н (прочитал шифровку про себя, тряхнул ею). Вот он ключ от Берлина, полковник Климов!

Л а в р о в. Что?

Д ы б и н (читает вслух). «Северная и южная группировки наших войск замыкают кольцо вокруг группировки немецких войск генерал-фельдмаршала Паулюса».

Л а в р о в. Побожись, Василий Иванович.

Д ы б и н. Истинный крест, не вру. (Смешно крестится.)

Канонада.

З а н а в е с.

ЭПИЛОГ

Гаснет свет. Канонада переходит в музыку победы, которая становится все радостнее и торжественнее. Вспыхивает свет — море света. Зима. Заснеженный, сверкающий на солнце крутой волжский берег. На первом плане слева — выход и спуск из блиндажа Дыбина. Справа — уходящая вдаль замерзшая Волга. Красные флажки на фоне снега придают картине праздничный вид. Берег полон движения: проходят бойцы, возвращаются из эвакуации жители города. У входа в блиндаж командарма стоит  ч а с о в о й.

Ч а с о в о й. Тишина-то какая!

Из блиндажа выходят  Д ы б и н  и  Л а в р о в.

Д ы б и н. А помнишь, Николай Иванович, как тебя осенью в блиндаже засыпало и ты приказал, чтобы тебе в дыру телефон просунули, боем руководить?

Л а в р о в. Как не помнить!.. А помните, как однажды…

Входит  б о е ц.

Б о е ц. Товарищ командующий, пленных немецких генералов привели.

Д ы б и н. Убери их к черту, чтобы настроение не портили!

Входят  К л и м о в  и  К у д р о в.

К л и м о в. Товарищ командующий, генерал-майор Климов по вашему приказанию явился.

К у д р о в. Товарищ командующий, Герой Советского Союза старший сержант Афанасий Кудров прибыл по вашему приказанию.

Д ы б и н. Вот это гости! А то — немецкие генералы… (Климову.) Ну вот, Климов, и дожили до первого праздника. А?

К л и м о в. Дожили, товарищ командующий.

Вбегает  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ командующий, член Военного совета просит вас не опоздать на митинг.

Д ы б и н. Опять шумишь? Дай же, адъютант, людям к тишине привыкнуть…

Вдруг врываются звуки духового оркестра, шум, возгласы толпы.

А д ъ ю т а н т (жест в сторону города). Все равно — там, товарищ командующий…

Д ы б и н. Так это — там. Чтобы эту музыку услышать, мы шесть месяцев бились. Пусть шумят, радуются наши орлы. Эх, был бы у меня сейчас дворец, накрыл бы я столы и сказал…

Л а в р о в. А вот сейчас на митинге и скажете…

Д ы б и н. Что ты, Николай Иванович. Не смогу. Где слова подходящие взять?

Появляются  г о р о ж а н е. Они тянут салазки с домашним скарбом.

Г а л ч и х а. Да ты ногами-то быстрей перебирай! Шевелись, говорю, Петенька. Последними выезжали и опять через тебя в хвосте плетемся.

М у ж  Г а л ч и х и. Кричи, кричи шибче. Я сегодня на тебя — добрый.

Л а в р о в. Молодцы! Барахлишко — на салазки, тонут по пояс в снегу, а идут, возвращаются… Хоть и мертвые камни, а родные, зовут…

Д ы б и н. Куры откуда-то взялись… Петухи поют. Вчера дохлой кошки нельзя было найти, а сегодня петухи.

Вбегает  В и т ь к а.

В и т ь к а. Афанасий Павлович, скорее, на киноаппарат нас будут снимать!

К у д р о в. В присутствии старших по званию ты, Витька, должен обращаться ко мне по всей форме.

В и т ь к а. Опоздаем ведь.

Д ы б и н. Не опоздаем, сынку! День только начинается. Солнца сколько! Февраль… весной пахнет.

Из-за обрыва появляются  п л е н н ы е  н е м е ц к и е  с о л д а т ы.

К у д р о в. Вот они — фрицы. (Немцам.) Не оглядывайся, не оглядывайся, твоих тут нет, не признаешь.

Д ы б и н. Что же ты, товарищ Кудров, столько фашистов упустил? Это ведь твои все, а?

К у д р о в. Которые мои, те больше не ходят, товарищ командующий.

Д ы б и н. Сколько ты гитлеровцев здесь уложил?

К у д р о в. Сто девяносто штук.

Д ы б и н. До двухсот не догнал.

К у д р о в. Фрицев примемся догонять, и я свой счет до положенного числа догоню.

Дыбин, Лавров, Климов и Кудров поднимаются на обрыв. Проходят  б о й ц ы.

Д ы б и н. Орлы-гвардейцы! Фашисты отброшены от Волги. И не удержаться им за Доном, за Днепром. Не удержаться на нашей земле! Бейте врага по-волжски, по-русски, гоните его на запад, гоните до тех пор, пока не станет свободной вся наша Советская страна!

Крики «ура!». Музыка.

З а н а в е с.

С. С. Смирнов

ЛЮДИ, КОТОРЫХ Я ВИДЕЛ

Героическая драма в трех действиях, восьми картинах, с прологом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Р у с а к о в  П е т р  И в а н о в и ч — генерал армии, командующий фронтом, 48 лет.

Ш е в ч е н к о  Г р и г о р и й  О с т а п о в и ч — генерал-майор, командир стрелковой дивизии, 33 лет.

Г р о м о в  А н д р е й  М и х а й л о в и ч — капитан, командир стрелкового батальона, 25 лет.

К р у п и н  В а с и л и й  П е т р о в и ч — капитан, заместитель командира батальона по политической части, 30 лет.

К о в а л е в а  М а ш а — санинструктор, 20 лет.

П е т р е в и ч  Л ю с я — телефонистка, 22 лет.

Б ы с т р о в — старший лейтенант, адъютант Русакова, 28 лет.

Л е т ч и к — младший лейтенант, 19 лет.

Д у б о в о й — старшина роты, 25 лет.

Ш а п к и н  П е т р  Е г о р о в и ч — сержант, 38 лет.

С у б б о т и н  Р у с л а н — ефрейтор, ординарец Громова, 20 лет.

Г у л а й  М и х а и л — пулеметчик, 25 лет.

С к р и п к а  М а к с и м — стрелок, 26 лет.

В а л и е в  М у с а — стрелок, 24 лет.

С а п е р, 48 лет.

А р т и л л е р и с т, 26 лет.

К р а ф т — генерал, командующий немецкой группировкой, 53 лет.

А д л е р — офицер разведки, гауптман, 40 лет.

Ш м и д т — штурмфюрер СС, 25 лет.

Я н — солдат немецкой армии, поляк по национальности, 30 лет.

Действие происходит зимой 1944 года.

ПРОЛОГ

В левой половине сцены освещается кабинет генерала армии Русакова — комната в простой крестьянской хате. Рабочий стол, солдатская койка, под ней — два чемодана. Около стола — сейф. У стола на стене — большая карта фронта, на которой виден глубокий выступ, выдающийся на восток и пронзенный у основания двумя жирными красными стрелами, сходящимися своими остриями. У карты в раздумье стоит  Р у с а к о в, высокий, плотный, в очках. Входит  Ш е в ч е н к о.

Ш е в ч е н к о. Товарищ командующий, генерал-майор Шевченко прибыл из госпиталя для прохождения дальнейшей службы.

Р у с а к о в (снимает очки и идет к нему навстречу). Вольно! Рад тебя видеть, Григорий Остапович. (Пожимает ему руку.) Что-то быстро вылечился. Сбежал, что ли?

Ш е в ч е н к о (смеясь). Врачи отпустили, товарищ командующий. Невмоготу уже. Да еще чуть от вас не забрали.

Р у с а к о в. Как так?

Ш е в ч е н к о. Кадровики метили на соседний фронт к генералу Чижову. Еле упросил.

Р у с а к о в. Ну это дудки! Не дам! Четвертый год вместе воюем, как можно?.. Вовремя успел, Григорий Остапович. Послезавтра операцию начинаем. (Показывает на карту.) Вот.

Ш е в ч е н к о. Операция на окружение?

Р у с а к о в. Да. Видишь, какой мешок. А в мешке лакомый кусочек — десять дивизий. И знаешь, кто ими командует? Старый знакомый. Господин Крафт. Тот, что в сорок первом нам с тобой бока намял. Вот есть возможность свести с ним счеты.

Ш е в ч е н к о. Серьезный противник. А сил достаточно?

Р у с а к о в. Как считать. Если по арифметике, то недостаточно. И войск, и танков, и артиллерии у нас тут меньше.

Ш е в ч е н к о. Как же окружать с такими силами?

Р у с а к о в. А ты не по арифметике считай. Другой счет забываешь — суворовский! Не по числу, а по умению. Маневр решает!

Ш е в ч е н к о. Зима-то гиблая. По такой грязи маневрировать. Как бы погода не помешала, товарищ командующий.

Р у с а к о в. Мешать будет, а помешать не должна. Пора нам наступать во всякую погоду. Словом, принимай свою дивизию, она по-прежнему в армии Трофимова. Наступать вот где будешь. (Показывает на карте.) Видишь, тут село — Яновка. А за ним в десяти километрах Писаревка — Крафт со своим штабом сидит. Ну, в Писаревку они тебя не пустят, пока мы кольцо не сожмем, а Яновкой с ходу овладеть надо. Возьмешь ее, закрепись и стой, как скала. Врасти в землю! Ключевая позиция. Поезжай сейчас к командарму, он тебя с задачей познакомит. Да, я забыл тебя с орденом Ленина поздравить. За Днепр.

Ш е в ч е н к о. Служу Советскому Союзу!.. А как мои люди, товарищ командующий?

Р у с а к о в. Все, кого представлял, награждены. Одного задержал… (Достает из сейфа бумаги.) Вот. Капитан Громов. На Героя.

Ш е в ч е н к о. Вполне заслуживает, товарищ командующий. Исключительно храбрый, талантливый офицер. Командир лучшего батальона.

Р у с а к о в. Знаю его, помню. Парень-то геройский, да вот, говорят, зарываться стал. Цирковые номера откалывает. В атаку в первой цепи ходит, танки гранатами подбивает. Чего доброго, еще в разведку уйдет. В легендарные герои рвется.

Ш е в ч е н к о (смеясь). Уже доложили! Такая натура, товарищ командующий. Любит поиграть со смертью. Русский характер.

Р у с а к о в. Русский характер-то посложнее, Григорий Остапович. Нет, для нашего народа война вовсе не спорт, не игра со смертью, а прежде всего работа. Тяжелая, кровавая, неприятная, но, к сожалению, необходимая работа. И воюют наши люди, как работают, — истово, основательно воюют и, главное, просто, не рисуясь. Вот ты в госпитале повидал, наверно, как наши солдаты раны переносят, как помирать умеют — спокойно, душевно, без паники, без злобы на живых. Вот оно, настоящее геройство, скромное, будничное. А Громов твой уже с рисовочкой. Чапая из себя разыгрывает.

Ш е в ч е н к о. Значит, вы против, товарищ командующий?

Р у с а к о в. Поглядим, как он в этой операции действовать будет. Документы у меня полежат. (Прячет бумаги в сейф.) Не бойся, не забуду. У меня все. Иди.

Входит  Б ы с т р о в.

Б ы с т р о в. Генерал армии Чижов на проводе.

Русаков берет трубку. Шевченко и Быстров уходят.

Р у с а к о в. Сосед?.. Здравствуй, Иван Андреевич… Да… Послезавтра. А что?.. Напирает сильно?.. Понятно. Ну вот, мы кашу заварим, и тебе полегче станет. Поможем по-соседски… Так… Так… Это можно… Хорошо, завтра на Военном Совете обсудим…

Свет гаснет. Справа освещается кабинет Крафта. Ковры, мягкие кресла, дубовый письменный стол как-то не вяжутся с маленькими окнами и неуклюжей печью крестьянской хаты. У стола — К р а ф т. За его спиной на стене — карта фронта. Перед Крафтом — А д л е р.

А д л е р (докладывает). За последние дни передвижение русских усилилось, господин генерал. Вчера у села Рыжковка замечены танки. Возможно, Русаков перебрасывает к основанию нашего выступа танковую армию генерала Гусарова.

К р а ф т. Я не верю этому, Адлер. Просто разведчики засекли несколько русских танков и выдают их за целую армию. С разведчиками это случается.

А д л е р. Это не единственный сигнал, господин генерал. Все данные говорят о том, что русские готовятся…

К р а ф т. Готовятся отрезать нас?

А д л е р. Я не поручусь, но… Признаться, мысль об окружении является при одном взгляде на карту фронта. Этот выступ висит, как балкон на фасаде дома. Стоит подрубить его у основания — и он рухнет.

К р а ф т. Не так просто, Адлер. На этом балконе — десять дивизий. Не сбрасывайте их со счета.

А д л е р. Но, господин генерал…

К р а ф т. Мой дорогой Адлер, вспомните, что говорил великий Фридрих: «Бог помогает большим батальонам». У Русакова здесь меньше сил, чем у нас, и он не решится на опасную игру. А со мной тем более. Еще в сорок первом он почувствовал, что у меня тяжелая рука. Он помнит это и не станет рисковать. А если рискнет, я дам ему последний урок. Смотрите, что произойдет, если он попытается окружить нас. (Показывая на карте.) Южнее нашего выступа, совсем близко, стоят наши танковые корпуса. Если Русаков отрежет выступ, фельдмаршал Манштейн бросит эти корпуса сюда, на выручку к нам. Мы рванемся навстречу танкам, и… (соединяет руки) Русаков сам оказывается отрезанным. Я захлопну его в мышеловке.

А д л е р. О, это была бы блестящая операция, господин генерал!

К р а ф т. Да. Но Русаков не решится шутить со мной. Он не посмеет, Адлер.

Свет гаснет. В темноте слышится голос диктора: «Таким образом, окружены десять немецких дивизий. За пять дней наступления наши войска освободили более трехсот населенных пунктов. Операции по уничтожению окруженных гитлеровских войск продолжаются. Мы передавали сводку Советского Информбюро».

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Склон и вершина небольшого холма, поросшего желтой прошлогодней травой и жидкими голыми кустами. Вокруг — черные поля в пятнах снега. Вдали громыхает бой, доносятся пулеметные очереди и треск автоматов.

На пеньке, торчащем из склона холма, сидит  с а п е р  и ножом стругает палку, на которой набита дощечка с надписью: «Мины». Около него на земле — две разряженные немецкие мины.

Слева слышится шум машины. Сапер встревоженно встает, но тут же успокаивается — машина остановилась где-то рядом. По склону холма поднимаются Ш а п к и н, Г у л а й, С к р и п к а  и  В а л и е в.

Ш а п к и н. Пошли, славяне, глянем. С высотки видно будет. Другой-то дороги вроде нету.

С к р и п к а. Вот дядько скажет. (Саперу.) Куда дорога, дядько?

С а п е р. Прямо на небо, племяш.

С к р и п к а. Как — на небо?

С а п е р. А вот так… (Показывает надпись на дощечке.)

Ш а п к и н. Эх, елки-метелки! Как же нам на Яновку-то проехать?

С а п е р. Не могу знать, товарищ сержант. По леву руку дорога есть, километра три отседова, — так все одно машина не пройдет: мосток там на речке сорванный. Да вы обождите. Скоро наши ребята подойдут, мины поснимаем, и поедете.

Ш а п к и н. Пожалуй, обождем. Капитан подъедет — скомандует, чего делать. Отдыхай пока, славяне!

В а л и е в. Один татарин, два шеренга стройся! Закуривать будем.

С а п е р. Из какого полка-то, ребята?

Г у л а й. Папа, не будьте любопытны. Саперу это вредно. Он через любопытство подорваться может.

Сапер презрительно оглядывает Гулая и не отвечает.

Ш а п к и н (смотрит вдаль). Вон Яновку видно. Бой идет, славяне!

С а п е р. Ваши, что ль, дерутся?

Ш а п к и н. Наши. Полсела отбили, а дальше не пускает.

С к р и п к а. Сильно стреляют. То, похоже, немец атакует. А?

Г у л а й. Ситуация! А комбат генералу обещал до вечера всю Яновку забрать.

Ш а п к и н. Обещал — заберет. У него слово — камень. Вот приедет туда — наведет порядок. Сразу рванем! Дорогу бы только очистили — боеприпасы возить надо.

С а п е р. Очистим.

С к р и п к а. А вот, хлопцы, когда я служил адъютантом у полковника Булкина, мы с ним одного разу не заметили, что написано, и на минное поле поехали…

Г у л а й. Встать! Смирно! Музыка играет чушь. Герой, Европы и Азии Максим Скрипка выступает с мемуарами за свои героические подвиги. Концерт идет под заглавием «Восемьдесят тысяч километров по минам, или Фантазия для скрипки с оркестром». Прошу, маэстро! Заливайте!

С к р и п к а. Дурень ты! Еще того не было, чтоб Скрипка сбрехал. Сказал — ехал, значит, ехал. На машине…

Г у л а й. Точно, моя балалаечка. На машине. На швейной.

С к р и п к а. Иди ты… (Обиженно.) Могу и не рассказывать. Пожалуйста. Просто факт был интересный…

С а п е р. Вологжан промеж вас нету, ребята? Земляков ищу.

Ш а п к и н. Вологодских? В нашей роте нету. Зато калининских много.

С а п е р. Тверяки — соседи. А вы сами, извиняюсь, откудова будете?

Г у л а й. Вы, папа, часом не женского пола? Исключительно любопытны.

С а п е р. Женского пола — это который языком зазря много чешет. С тобой разговора нету — ты и не обзывайся. (Шапкину.) Я так полагаю, что всякий человек к человеку обязательно интерес должон иметь. Животные и те сойдутся — обнюхаются, познакомятся.

Гулай принюхивается к саперу.

А человеку и подавно надо знать, как другие люди живут. У меня дед был, сто два года прожил, в севастопольскую еще воевал. Бывало, говорит мне: «Ты у людей жить учись. Встретишь какого человека — приглядывайся, расспроси, как и что. Человек, говорит, только на деньги бедный бывает, а на жизнь всякий человек богат». Оно и точно. Какой ни худой человечишко, а поглядишь — живет по-своему. Другому интересно. Вот я, к примеру, человек самый что ни на есть простой — плотник вологодский, и все тут. А уже третью войну воюю.

С к р и п к а. Ого! Три войны? И не убило.

С а п е р. Убить не убило, а ранения имею. И что, ребята, интересно. Воюю, воюю — все ничего, а как до границы дошел — хлоп, ранило! Хоть лопни — не пущает нечистая сила за границу. В четырнадцатом году мы в Восточную Пруссию пошли, генералу Самсонову на помощь. До границы доходим — речушка там плохонькая. Пошел я вброд. Только на берег подымаюсь — дозор немецкий наскакал. И делов-то всего три выстрела, а меня одного в руку ранило. Ну, теперича ладно, подлечился я в лазарете. Революция прошла, пошел я на гражданскую воевать Колчака били — ничего мне. Деникина били — живой, здоровый остался. В двадцатом году погнали мы белополяков. Так погнали — куды там. Киев забрали, Житомир, а у Шепетовки меня опять покалечило, да тяжело — осколком в бок. Гляжу, после войны в том самом месте границу поставили. Вот мать честная!

Ш а п к и н (смеясь). Чудеса, елки-метелки!

С а п е р. Вот думаю — как оно нынче будет? Неужто только до границы дойду? Больно мне охота по Германии пройти — поглядеть, как они живут, немцы эти. Почему второй раз воевать полезли? Разобраться хочу в этом вопросе.

С к р и п к а. Вы, дядько, всю войну за минера служите?

С а п е р. Нет, племяш. Я, ежели хочешь знать, сапер на все руки. И минное, и подрывное, и понтонное дело понимаю. В Сталинграде дивизию генерала Родимцева через Волгу переправлял. Днепр второй лодкой переехал. А особый мастер я мосты ставить. Мостов навел — без счету. У нас вся деревня плотники первостатейные. Карандаш топором зачинить можем. В общем сказать, по саперному делу я все могу. Одного, ребята, не могу. Командовать. Ты мне приказывай — все как положено сделаю, а сам командовать не могу. Характер не позволяет. Разов пять меня за старшого ставили — не идет дело, да и только. Комбат говорит: «Быть тебе во веки веков простым солдатом». И в колхозе вот так. Простым плотником работаю — хорошо. Ну, теперича ладно, как бригадиром поставят — все вразвал пошло Вот мать честная!

Ш а п к и н. Бывает. Вот у нас в Ерофей Палыче один слесарь был…

С а п е р. Это в каком смысле, в Ерофей Палыче?..

Ш а п к и н. Станция такая есть — Ерофей Палыч. У нас в Приамурье. Работал я там в депо.

С а п е р. С Амура? Сибиряк, стало быть?

Ш а п к и н. Коренной. Таежное племя!

С а п е р. Ишь откудова! Полный переворот война народу делает. Со всех краев людей соберет. Вот, ребята, сколько воюю, а как попаду опять на фронт, погляжу на людей, поспрошаю, кто да откудова, — и такое у меня в душе волнение происходит… ну… просто шапку снять охота. Какая она огромадная, Россия наша, сколько в ней силы человечьей! Скажем, я, к примеру, вологодский, они вот сибиряк… (Валиеву.) А ты небось из Крыма.

В а л и е в. Зачем Крым? Мы сын казанского народа. Один татарин, два шеренга стройся.

С а п е р. Хороший город Казань. Приходилось. (Скрипке.) А ты, видать, отседова? С Украины?

С к р и п к а. Мы с-под Харькова.

С а п е р. Колхозник?

С к р и п к а. Та нет. На сахарном заводе работал.

С а п е р. Небось сладко. Кем был-то?

С к р и п к а. Та так… Вроде и директором.

Ш а п к и н. Ну чего опять загибаешь, Максим? Я-то знаю. Бригадиром ты был, а не директором.

С к р и п к а. Товарищ сержант, еще того не было, чтоб Скрипка сбрехал. Я же не сказал, что директором. Вроде директором — то ж совсем другое дело.

С а п е р. Это как же — другое?

С к р и п к а. Та вы обождите, я ж скажу. Я ж начальника цеха завсегда заменял. Как до курорту поедет — я его заменяю. Одного разу, в сороковом году, в маю месяце поехал вот так, а главного инженера в той час до Киева вызвали, а назавтра директор заболел. Зовет он меня до телефону. Товарищ Скрипка, говорит, Максим Петрович, вы на заводе теперь за главного будете. Ну то правда, не сезон был, на ремонте стояли, а все ж таки то ж завод. Пять суток за директора, за главного инженера та за начальника цеха был. Где ж тут брехня? Я еще мало сказал.

Все смеются.

Ш а п к и н. Ну и ну. Подвел базу.

С а п е р. Такое набуровил, что не проглотишь. (Кивает в сторону Гулая.) А этот шалтай-болтай откудова?

Ш а п к и н. Николаевский. А работал в Одессе.

Г у л а й (напевает).

Город Николаев,

Французский завод,

Там работал мальчик —

Двадцать первый год.

С а п е р. Тоже небось «вроде директор» какой был?

Ш а п к и н. Шоферня. Баранку крутил.

Г у л а й (обиженно). «Шоферня»! Разбираться надо, товарищ сержант. Баранки тоже ассортимент имеют — где бублик, а где сахарная сушка Вот, папа, могут тебе сфантазировать, что я картошку на трехтонке возил. А я был личный, персональный водитель первого класса у товарища Пиньковского, директора Одесской государственной консерватории. Лимузин эм один. Это ж интеллигентный труд. Заслуженные, народные! Людвиг ван Бетховен! Симфония! Виолончель! Пятьдесят червонцев ежемесячно! Это ж средства были на тот отрезок времени. В выходной наденешь костюмчик бостон, рубашечку зефир, галстук — бабочка «фантазия», возьмешь тросточку, выйдешь на бульвар — так люди ж думают, мастер вокала идет. Это ж консерватория! А вы — «шоферня»!

С а п е р. Ишь ты, консерватория! Один, значит, сахар делал, а другой консервы. Сытно, видать, жили. Тот «вроде директор», а этот возитель директора. Вот мать честная! А я, ребята, так полагаю — всяк сверчок знай свой шесток и выше носа не подпрыгивай.

Г у л а й. Вы, папа, как я вас понимаю, — крупный философ. Вы прямо-таки малый саперный Спиноза.

С а п е р. Сопляк ты вонючий! Ты кому такие слова говоришь?! Ты еще без порток бегал, а я уж две войны отвоевал. Видать, мало тебя отец ремнем учил. «Спиноза»! Я б тебе всыпал пониже спинозы, чтоб языком не чесал.

Ш а п к и н. Ты, Гулай, как смола. Человек постарше тебя.

Г у л а й. Да чего вы, папа, на меня взъелись? Спиноза — это ж такой мудрец был. В древнеримской Греции.

С а п е р. Пущай был. Все одно не имеешь права. Интеллигенция сопливая!

Г у л а й. Темнота и дикость! Твердокаменный век!

Ш а п к и н (прислушиваясь). Вроде сильней стреляют в Яновке. А? Как бы ребята из села не подались. Что ж комбат-то не едет? (Смотрит.) Не видно. Девки его, верно, задержали.

С а п е р. Это что ж он, с девками спутался?

Ш а п к и н. Да нет. Наши — санинструктор и телефонистка — с ним едут. Он у нас насчет женского пола строгий, даром что молодой. Вот жалко, запивать стал. С женой у него история вышла — переживает. А вообще геройский комбат. Скрипка наш про него даже стих написал. А ну прочитай, Максим.

С к р и п к а. Та не стоит…

Все, пересмеиваясь, упрашивают Скрипку.

Ну добре, прочитаю.

С а п е р. А ну, а ну!

С к р и п к а.

Капитан товарищ Громов —

Наш геройский командир.

Мы, солдаты третьей роты,

Завоюем увесь мир.

С а п е р. Постой, постой! Это как же выходит? Одна рота и весь мир завоюет?

С к р и п к а. Та то ж стихи, а не вправду. Вы, дядько, не цепляйтесь, а дослухайте до конца.

С а п е р. Ну давай, давай!

С к р и п к а.

Я солдат товарищ Скрипка,

А по имени Максим.

Немцев бьем мы дуже шибко

С их выходит керосин.

Вот теперь уже все!

Все смеются.

С а п е р. Да-а. Складно-то оно складно, да вроде не очень ладно. Смыслу-то мало. А? Про керосин чего-то наплел.

С к р и п к а. Так то ж рифма. Максим — керосин. Рифма у меня замечательно выходит. Прошлого месяца до нас капитан, корреспондент с дивизионки, приезжал, слухал мои стихи. Понравилось. Рифма, говорит, у вас, товарищ Скрипка, богатая. Если б, говорит, до нее смыслу добавить, то вы б были как настоящий поэт.

В а л и е в. Который поэт — про большой любовь стих писать надо.

Г у л а й. А ты, потомок Чингисхана, не вякай. Я твой «болшой любов» знаю. (Растопырив широко руки.) Люса! Люса!

В а л и е в. Люса — хороший девушка. Пойдет за татарин — татарин жениться будет. Ты, Михаил, не знаешь — не понимаешь. Толстый женщина — добрый женщина. Хороший хозяйка будет, в дом сидит, с другой мужик совсем не гуляет. Бери. Михаил, толстый жена — хорошо будет.

Ш а п к и н. Вон едут.

Слышится шум машин. Шапкин уходит и тут же возвращается с  Г р о м о в ы м. За ним — С у б б о т и н, в кожаных шоферских перчатках, М а ш а  и  Л ю с я.

Г р о м о в. Черт! Что же делать?! Вон она, Яновка.

С а п е р. Саперы наши подойти должны, товарищ капитан. Очистим.

Г р о м о в (с сердцем). Не могу я ждать, старик. У меня две роты в Яновке бой ведут. Немец жмет. Слышишь?.. Сейчас надо.

С а п е р. Что ж поделаешь, коли он мин понаставил?

Г р о м о в. Слышь, старик, какие тут мины?

С а п е р. Известно… немецкие, товарищ капитан.

Г р о м о в. Да нет. Противотанковые или противопехотные?

С а п е р. Да вот тут недалече я две снял — пехотные. А как оно там подале — кто его знает. Всяко бывает. Он ведь хитрый.

Г р о м о в (подумав). А ну, Суббота, Курскую дугу помнишь? Повторим? А?

С у б б о т и н. Как прикажете.

М а ш а. Товарищ капитан, что вы хотите делать?

Г р о м о в (резко). Что надо! Шапкин, остаетесь за старшего. Ждать здесь. Как разминируют — жмите в Яновку. Девчат заберите.

Ш а п к и н (взывая). Товарищ капитан!..

Г р о м о в. Еще ты меня воспитывать будешь? Мне и замполита хватит. Не может того быть, сержант, чтоб Андрей Громов на поганом минном поле голову сложил. Давай жми, Суббота! (Сбегает с холма, Субботин — за ним.)

С а п е р. Куды, товарищ капитан? Нельзя! Подорветесь!

Г о л о с  Г р о м о в а. С дороги, старик! Суббота, четвертую! Жми!

Звук мотора удаляется. Все бегут на вершину холма — смотреть. Маша остается на месте, закрыв лицо руками. Последним бежит наверх сапер. Один за другим следуют четыре взрыва. Маша всякий раз вздрагивает и сжимается. Но после каждого взрыва вновь слышится удаляющийся звук мотора.

С а п е р. Видать, проскочили. Фу ты, сатана! Аж взмок. Ну, ребята… Ну, я вам скажу. Сколько воюю, впервые такого отчаянного вижу. Две головы у него, что ли?

Ш а п к и н. Одна, да буйная. Пропадет ни за грош.

Маша обессиленно садится на пенек.

Л ю с я (подходит к ней). Маша, ну перестань. Разве можно так? Живой ведь. Машка, как не стыдно! Ребята догадаются. Идем в машину. (Уводит Машу.)

Ш а п к и н (смотрит). Уже в Яновке.

С к р и п к а. То он назло, хлопцы. Факт! Вчера в атаку пошел, а сегодня на мины… За смертью ходит. То все через жену. Точно!

Ш а п к и н. Жена женой, а он всегда такой был. Под Курском тоже по минам гонял. Весь задок у машины побило. И сейчас небось покорежил. А машину майор Салтыков дал.

Г у л а й (хохочет). Ситуация получается. Вагон смеху. У меня, братцы, научный интерес поглядеть на майора, когда он свой драндулет увидит. Это ж будет картина художника Репина «Иван Грозный убивает своего сына».

С к р и п к а. То не обязательно, чтоб побило. Сейчас подморозило, можно быстро ехать. Раз — и проскочил. А мина назади рвется.

С а п е р. Его счастье — на противотанковую не попал. А то б отвоевался. Ну отчаянный мужик!

Издали доносится крик: «Эге-ей!»

Вон и ребята поспешают. Эге-ей! Давай сюды!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Землянка ротного командного пункта. Сколоченный из досок стол, топчан с постелью командира роты. Топится небольшая печка, около которой свалены дрова. На столе горит коптилка, сделанная из снарядной гильзы. В углу на полке — телефон. У телефона, прижав к уху трубку, сидит на низенькой скамейке  Л ю с я — дежурный телефонист. Входит  М а ш а, снимает санитарную сумку и шинель и вешает их на гвоздь.

Л ю с я (прикрывая рукой микрофон). Матом кто-то ругается. Сильно! Майор Салтыков, кажется… Ой, слушать невозможно!

М а ш а. А чего ж ты слушаешь?

Л ю с я (кладет трубку). Да я уже привыкла. Тут еще ничего, а у нас на Волховском был один капитан, вот ругался… Просто ужас!

Маша озабоченно прислушивается.

Ты чего? Что-нибудь случилось?

М а ш а. А ты ничего не знаешь? Ой, Люська, какая обстановка опасная! Там капитан Громов пришел. Я слышала, они с нашим лейтенантом говорили. Понимаешь, разведчики «языка» взяли, а он сказал, что у немцев приказ есть — сегодня ночью Яновку во что бы то ни стало у нас забрать. Ночное наступление будет.

Л ю с я. Ну и пускай. Отобьют их.

М а ш а. Ты ничего не понимаешь. Главное, у нас патронов нет. Обещали и до сих пор не подвезли. Громов так переживает, мне его жалко.

Л ю с я. Да это не он, а ты за него переживаешь. Ничего, подвезут. (Переносит скамейку к печке и садится, подбрасывая в огонь дрова.) Сырые. Вот у нас в Белоруссии дрова хорошие, березовые. Горят весело так. Бывало, сидим в избе вечером с мамой, прядем, а печка гудит. Песню поем. (Напевает.)

Чаму ж мне ня петь,

Чаму ж ня гудеть?

Парсючок под лавочкой

Бульбочку грызеть.

Чаму ж мне ня петь…

М а ш а. Какая-то ты безразличная стала, Люська. Ни до чего тебе дела нет. Ты понимаешь, что значит атаку отбивать, если патронов не хватает? Вот ты представь себе: вдруг фашисты сюда, в эту землянку, ворвутся.

Л ю с я. Ну и что? Я, может, хочу, чтоб меня убили.

М а ш а. Сумасшедшая!

Люся, согнувшись, морщится от боли.

Что с тобой? Живот болит? Я тебе салол дам. Съела чего-нибудь?

Л ю с я. Не знаю. Вчера Муса моченое яблоко дал. Вкусное.

М а ш а. У меня мама моченые яблоки хорошо делает. Я любила. А теперь как-то ничего из еды не люблю. И есть не хочется.

Л ю с я. Дурочка ты моя, Машка. Только зря себя мучишь. Худая стала. Я бы так не могла любить.

М а ш а. А я могу.

Л ю с я. Без надежды можешь?

М а ш а. Могу.

Л ю с я. Ох, врешь, Мария. Без надежды — это не любовь. Ты ж надеешься. А сейчас и подавно, раз у него с женой так вышло.

М а ш а. Нет. Может, и надеялась, да перестала. Все равно смотрит, как сквозь окно. Ну и пускай. Я его все равно люблю. Мне лишь бы он живой был. Люська, он такой отчаянный. Помнишь, как он по минам поехал? Я его тогда четыре раза подряд схоронила. Как взрыв услышу, что-то вот тут оборвется и сразу так пусто, страшно на сердце. Тоска какая-то черная, как ночь. Нет, Люська, ты этого не можешь понять.

Л ю с я (укоризненно). Я-то не могу понять?

М а ш а (обнимает ее). Ой, прости, Люсенька. Я сама не знаю, что говорю.

Люся морщится от боли.

Я про салол-то и забыла. (Берет санитарную сумку и достает таблетки.) На, прими две.

Люся берет таблетки, но, пока Маша относит сумку, незаметно кидает их в печку.

Ну чего не глотаешь? Воды дать?

Л ю с я. Уже проглотила. Я и без воды могу.

Входит  Г у л а й.

Г у л а й. Дамочки, привет! (Люсе.) Крути шарманку, Люська! Вызывай начальника штаба. Комбат велел позвонить.

Л ю с я (подходит к телефону и крутит ручку). Орел, Орел!.. Я Ласточка!.. Орел!.. Заснул он, что ли?..

Г у л а й. Тоже мне ласточка! Ты моя Курочка-Ряба, а не ласточка. (Пытается обнять Люсю, но она ударяет его по руке.)

Л ю с я. А ну!.. А то звонить не буду. Орел!.. Орел!..

Г у л а й. Бледные у тебя позывные, Люська. Тоже мне позывной «Орел». Надоело. Вот я в седьмом полку у радиста позывные слышал! «Могила, могила, я гроб, я гроб!.. Как слышите?.. Прием».

Л ю с я (смеясь). Ну тебя, Гулай!.. Орел!.. Орел!.. Тришкин, ты что, спишь, что ли?.. Да это я… Ласточка. Позови седьмого… К нам? Ага! (Гулаю.) Он как раз к нам пошел.

Г у л а й. Порядок! (Уходит.)

Л ю с я (продолжая разговор). Тришкин, тебе еще долго дежурить?.. И мне час. А потом пойдем с Машей домой, в село. Ох, у нас хозяйка в этот раз хорошая попалась. Сегодня пироги нам печет… С капустой… А я люблю… Ну не спи… (Кладет трубку, снова садится у печки и напевает.)

Чаму ж мне ня петь,

Чаму ж ня гудеть?..

Почему я такая несчастливая? У тебя еще надежда есть, ну хоть чуть-чуть. А у меня? Лучше б уж убило, в самом деле.

М а ш а. Вот дуреха, вот дуреха! Ну что ты говоришь?

Л ю с я. Правда, Маша, я несчастливая. Тринадцатого числа родилась, да еще в понедельник — несчастливый день. И на фронте вот в тринадцатый полк попала. Мне и цыганка на Курской дуге нагадала, что я несчастливая.

М а ш а. Что с тобой, Люська? То ревешь без причины, то какие-то мысли мрачные. Раньше ты не такая была.

Л ю с я. «Раньше»… Эх, ничего ты не понимаешь.

М а ш а. Ну вот опять! «Не знаешь», «не понимаешь»! Раньше ты со мной всем делилась, а теперь какая-то скрытная, как чужая… Подруга называется.

Л ю с я. Ну чего ты обижаешься? Ты ведь знаешь — тяжело мне. Уж того не будет, что было.

М а ш а. Да что ты, старуха, что ли? Человека себе не встретишь?

Л ю с я. А кому я нужна буду?

М а ш а. Почему? Вот дуреха! Смотри, как Муса за тобой ухаживает. То конфетку, то яблочко принесет. Всем говорит, что жениться хочет.

Л ю с я. А ну его, твоего Мусу! Заладил свое — «один татарин, два шеренга стройся».

М а ш а. Ну ты прямо как маленькая, Люська. Это же лучше, что веселый. А главное — душа у него хорошая. Я людей чувствую. Он очень хороший, Муса. Вот смотри: Гулай тоже все с шуточками, но он злой, что ли, все над другими смеется. А Муса никогда другого человека не заденет, только сам над собой шутит. Значит, добрый.

Л ю с я. Ну, добрый. Мне-то что?

М а ш а. Вот выходи замуж за Мусу. Любить тебя будет.

Л ю с я. Как же! Нужна я ему буду. Я другой раз с ним поговорю, посмеюсь, а потом думаю: зачем это? Все равно… (Морщится.)

М а ш а. Что — все равно?

Л ю с я. Так… Ничего.

Входит  Г р о м о в  и  К р у п и н  в мокрых плащ-палатках.

Маша и Люся встают.

Г р о м о в (расстилает на столе карту). Вот смотри. Один пулемет сюда, в лощину, поставим, два — на высотку, и еще вот тут, у мельницы.

К р у п и н. Верно. Так все прикрыто будет.

Г р о м о в. Да! На полчаса прикрыто. А потом камнями воевать будем. Если патронов не подвезут, это не поможет. Эх, я бы этих снабженцев!.. (Присаживается.) Устал что-то.

М а ш а. Товарищ капитан, каша с мясом есть. Покушаете?

Г р о м о в (мрачно). Спасибо, не хочу. (Люсе.) Вызывай командира полка.

Л ю с я. Орел!.. Дай Голубя… (Громову.) Товарищ капитан, порыв на линии с Голубем. Пошли устранять.

Г р о м о в. Вот черт!.. (Крупину.) Ты, Василий Петрович, дежурь тут, пока связь не восстановят, а я пойду к пулеметчикам. Скажешь Салтыкову: если боеприпасов не будет, можем Яновку не удержать. Пусть генералу доложит — патронов на полчаса боя.

К р у п и н. Ясно.

Громов уходит.

(Присаживается к печке.) Эх, хорошо! Тепло у вас, девушки. (Нюхает воздух.) Что такое? В другие землянки зайдешь — махоркой и портянками пахнет. А у вас тут ароматы благородные. Духи, что ли?

М а ш а. «Красная Москва». Это мне командующий фронтом подарил, когда орден вручали.

К р у п и н. Смотри, пожалуйста, а я уж и забыл, как «Красная Москва» пахнет. А ведь жена душилась. (Закуривает.)

М а ш а. Василий Петрович, почему другие наступают, а мы больше в обороне сидим?

К р у п и н. Такое место, Машенька. Тут немцы сильно упираются. Вот смотрите. (Достает блокнот и рисует.) Противник окружен. Другие дивизии на него со всех сторон наступают — и с севера, и с юга, и с востока кольцо сжимают. А мы с вами на западном участке. Тут самое тонкое место кольца — ближе всего к немецкому фронту. Вот окруженные и цепляются здесь за каждый метр — надеются отсюда к своим прорваться. Ничего, не пустим!

Л ю с я (прислушиваясь). Кто-то идет, что ли? Захлюпало.

К р у п и н (смеясь). Это у меня в сапогах хлюпает. Все лужи собрал.

М а ш а. А вы снимите, подсушитесь. А то простудитесь.

К р у п и н. Нет, уж это дома. Пустяки, привык. Вот если бы моя женушка это хлюпанье услышала! Ой, девушки, хлебнул бы я тогда горя! На спину — банки, на грудь — горчичники, на горло — компресс. Пол-литра водки в ноги втерла бы, да таблеток грамм двести пришлось бы съесть.

М а ш а (смеясь). Врач?

К р у п и н. Нет. Экономист по образованию и медик по призванию. Детей у нас нет, вот она на мне свою любовь к медицине и упражняла. Да я, по правде сказать, тогда гнилье порядочное был. Математик, ученый червяк. То в аудитории, то в кабинете. Чуть сквозняк — бронхит, чуть ноги промочил — ангина.

М а ш а. Да что вы! Я и не помню, чтобы вы болели.

К р у п и н. Война, Машенька! Она ведь такая — кого калечит, а кого и лечит. Вот попал на войну, и оказалось, что я вовсе не склад болезней, как раньше думал, а нормальный, здоровый человек. Я без смеха сейчас вспомнить не могу, каким я на фронт приехал.

М а ш а. Расскажите, Василий Петрович.

К р у п и н. Я ведь, девушки, на фронт строевым командиром попал. Это потом уже меня на политработу взяли. Зимой сорок третьего окончил я зенитное училище и оказался на Северо-западном, под Старой Руссой. Был я тогда лейтенантом. Только лейтенант из меня, признаться, невзрачный был. Теперь уж я военную форму носить научился, а тогда выглядела она на мне приблизительно как седло на собаке. Пистолет, бывало, все на живот съезжает, поясной ремень как-то по диагонали располагается, гимнастерка пузырем топырится, погоны — один вперед сползет, второй назад завалится. Помню, однажды приезжает из штаба армии поверяющий — генерал-майор. Выскакиваю я к нему из землянки, только хотел Доложить, а он мне сразу: «Это что за вид?!» И знаете, что я ему ответил? «Пардон, говорю, товарищ генерал».

Маша и Люся хохочут.

М а ш а. Это генералу-то «пардон»?

К р у п и н. Ну да. А генерал — строевик заядлый. Смотрю — побагровел, того и гляди, удар его хватит. «Что?! — кричит. — «Пардон»! Я тебе покажу «пардон»!» Как пошел, как пошел меня чистить. В общем, я теперь этого слова слышать не могу — душа в пятки уходит. А вот в другой раз провожу я занятия с солдатами…

Гудит телефон.

Л ю с я (берет трубку). Я Ласточка… Ага, сейчас… (Крупину.) Майор на проводе.

К р у п и н (берет трубку). Алло!.. Товарищ третий, докладывает капитан Крупин. Шестой приказал доложить, что груз до сих пор не прибыл… Через час?.. Ясно!.. Пока спокойно… Да мы-то готовы, лишь бы было чем… Слушаюсь. (Кладет трубку.) Пойду. Где тут у вас пулеметчики?

М а ш а. Я вас провожу. (Уходит с Крупиным.)

Л ю с я (напевает).

Чаму ж мне ня петь,

Чаму ж ня гудеть?..

Входит  В а л и е в.

В а л и е в. Это мы. Салям алейкум, Люса. Здравствуй.

Л ю с я. Здравствуй, Муса. Чего пришел?

В а л и е в. Маша Ковалева лекарство брать будем. Сержант Шапкин мало-мало больной стал. Сказал: один татарин, два шеренга стройся — айда, лекарство бери. Мы подумал: Люса давно не видал. Айда, пошел.

Л ю с я. Как же — давно? Вчера только виделись. Чудак ты, Муса. Ну зачем я тебе нужна?

В а л и е в. Мы, Люса, тебе жениться хотим.

Л ю с я (усмехаясь). У вас, у татар, говорят, закон есть — на татарке жениться.

В а л и е в. Ай, глупый человек сказал. Старый закон был, худой закон. Советский власть новый закон давал. Русский, белорусский, татарин — все равно. Всякий девушка жениться можно.

Л ю с я. А правду говорят, что у татар женщина плохо живет? Нельзя никуда ходить. С другим мужчиной слова не скажи.

В а л и е в. Ай, зачем ты глупый человек слушал? Глупый человек татарский закон не знает, не понимает. Везде ходить будем — клуб, кино, гости ходить будем. Другой мужик говори, пожалуйста. Другой мужик гулять нельзя, говорить можно.

Л ю с я. Вот видишь. А если я с другим гулять захочу?

В а л и е в. Муж есть, зачем другой мужик надо? Который жена другой мужик гуляет — шибко худо будет. Татарский закон — строгий закон. Старый время худой человек такой жена убивал, резал.

Л ю с я. Муса… а что, если девушка другого человека любила?.. Ну, в общем, гуляла с ним. Как же замуж выходить?

В а л и е в. Какой человек любишь, такой человек замуж ходи… Зачем другой человек любить?

Входит  М а ш а.

М а ш а. Тишина какая-то зловещая стоит. Даже жутко. Сейчас, Муса, я тебе дам таблетки. (Снимает шинель и берет сумку.) Вот хорошо, что ты пришел. А то Люся совсем загрустила, тоскует. Даже плакала.

Л ю с я. Ну зачем ты?

В а л и е в. Ай-ай, Люса. Зачем плакал? Какой беда есть?

Л ю с я. Никакой беды. Просто так.

В а л и е в. Просто так худо плакать, когда война есть. Война пошел — веселый надо быть. Война сам худой — много кровь есть, много слезы. Зачем другой слезы надо? Сам себе трудно делай.

М а ш а. Правильно, Муса. Вот ты никогда грустный не бываешь.

В а л и е в. Зачем грустный? Мы всегда веселый. Другой человек глядит — тоже веселый станет. Шутка делаем, песня поем. Люса, хочешь, смешной песня будем петь? Веселый будешь.

Л ю с я. Я же по-татарски не знаю.

В а л и е в. Русский песня, все понимать будешь. Старый время купец на Казань пел. Богатый человек, деньга много, ходил-гулял, вино пил, безобразия всякий делал. Потом песня пел.

М а ш а. Тише! Стреляют!.. (Прислушивается.) Нет, показалось. Ой, скорей бы уж они атаковали, а то хуже измучаешься — все думаешь: вот-вот начнется.

Л ю с я. А ты не думай. Все равно!

В а л и е в. Зачем бояться? Немец полезет — крепко бить будем. Давай смешной песня петь. (Поет.)

Мы казанский син купца,

Сам имеем лавка,

Сирный спичка без конца,

Шурум разный, тряпка.

Когда Казань мы проживаем,

Удобства жизни находим —

Два часа бульвар гуляем,

Шесть часов подвал сидим.

А в Панаевском саду

Музыка играется,

Разный сорта барышня

Туды-сюды шляется.

Мы, барышня, любим вас

Каждый день и каждый час.

Слышны вой снарядов и близкие взрывы.

М а ш а. Вот! Начинается…

Снова близкие взрывы. Крики за сценой: «Ковалева!», «Маша!» «Санинструктор!»

Ой, кого-то ранило! (Набрасывает шинель, хватает сумку.)

В а л и е в. Айда, окоп бежал! (Убегает с Машей.)

Гремят взрывы.

Л ю с я (присев на топчан, сгибается и морщится от боли). Хоть бы убило! Хоть бы убило! Не могу я больше… (Горько плачет.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната в крестьянской хате, где поместился Громов. Дощатый стол, застеленный газетами, скамьи у стен, кровать и под ней чемодан. В стене против зрителей — два окна. Справа — дверь в сени.

С у б б о т и н  возится у печи. За столом — Г р о м о в. Около него — наполовину выпитая бутылка, миски с капустой и огурцами, колбаса и хлеб.

Г р о м о в. Нет, ты мне доложи, Суббота, почему ты Руслан?

С у б б о т и н. Откуда я знаю, товарищ капитан. Назвали так.

Г р о м о в. Должен знать. Солдат все должен знать. Суворов Александр Васильевич требовал. И я тоже требую. Нет, ты мне доложи — почему Руслан? У нас собака была Руслан. А ты человек.

С у б б о т и н. Ну и что ж. Вон котов всех Васьками зовут. Выходит, человеку и Василием называться нельзя?

Г р о м о в. Вот… Правильный ответ. Люблю солдатскую смекалку. Суворов Александр Васильевич любил, и я люблю. Молодец, Суббота! Вот тебе за это… (Наливает в стаканы.) Выпьем во славу русского оружия.

С у б б о т и н. Не могу я пить, товарищ капитан. Душа у меня этого самогону не принимает.

Г р о м о в. Ну и черт с тобой. Сам выпью. Во славу русского оружия. (Чокает стаканы друг о друга и выпивает один за другим.) Суббота, давай еще самогону!

С у б б о т и н. Нету уже, товарищ капитан. Вы уже все выпили.

Г р о м о в. Врешь, Суббота! Врешь! Там две бутылки было… Я одну выпил… одна осталась. Давай сюда! Я приказываю!

С у б б о т и н (умоляюще). Хватит, товарищ капитан. Захмелели.

Г р о м о в. Ты кого учишь? Ты командира учишь? Выполняй!

С у б б о т и н (достав из-за печи бутылку и ставя ее на стол). Ну ее, такую службу! Отпустите меня в роту, товарищ капитан. Не могу я глядеть, как вы сами над собой такое делаете.

Г р о м о в (наливая в стакан). Не твое дело! Когда захочу, пошлю в роту. Во славу русского оружия! (Пьет.) Ты думаешь — ты Руслан, значит, ты меня учить можешь? Ты думаешь — ты тот Руслан, про которого Пушкин писал? Врешь, Суббота. Тот Руслан богатырь был, а ты нет. И у того Людмила была, а у тебя нету Людмилы. Суббота, почему у тебя нету Людмилы? Я тебе найду Людмилу… Найду и женю. Вот… в третьей роте телефонистка Люська. Люська — это Людмила… Я тебя на ней женю.

С у б б о т и н (смеясь). А я на ней не хочу жениться, товарищ капитан. Она мне не нравится. На ней татарин женится.

Г р о м о в. Все равно. Прикажу — и женишься.

С у б б о т и н. Это не по службе приказ. Могу не выполнять.

Г р о м о в. Приказ командира — закон. Значит, все! (Задумывается.) Нет, Суббота, не женись. Правильно говоришь. Ни за что не женись. Расстреливать будут — все равно не женись. Все бабы — потаскухи и сволочи!.. Вот… Смотри. (Расстегивает карман гимнастерки и достает письмо.)

С у б б о т и н. Не надо, не надо, товарищ капитан. Я уже знаю.

Г р о м о в. Не твое дело! На, читай! Громко!

С у б б о т и н (умоляюще). Сколько можно читать, товарищ капитан? Ну зачем вы себя нарочно мучите?

Г р о м о в. Не твое дело! Читай еще раз. Я приказываю.

С у б б о т и н (читает). «Здравствуй, Андрюша. Андрюша, мне очень тяжело писать это письмо, но лучше сказать тебе прямо, чем скрывать и обманывать. Андрюша, я встретила одного человека, и я уже не могу быть твоей женой. Андрюша, я знаю — тебе будет тяжело читать это письмо, и у тебя будет против меня зло. Андрюша, пойми, я еще молодая, и мне трудно одной, и я очень полюбила этого человека…»

Громов сидит, опустив голову на руки. Субботин останавливается, думая, что он уснул.

Г р о м о в (стукнув кулаком по столу). Читай! Чего замолчал?

С у б б о т и н (читает). «…Завтра мы уезжаем с ним, где он работает. Андрюша, я очень тебя прошу — не надо нас искать. Андрюша, так будет лучше для Светланочки. Она еще ребенок, и ей не надо знать, что у нее другой отец. Андрюша, ты не беспокойся за Светланочку. Этот человек очень хороший, и он будет ей как родной отец. Андрюша, твой аттестат я посылаю тебе обратно, вчера дала заявление в военкомат. На Светланочку ничего присылать не надо — этот человек имеет хорошую зарплату, и мы будем хорошо обеспечены. Андрюша, прости меня и прощай навсегда. Я тебе желаю всего наилучшего в твоей боевой жизни. Клава». Все.

Г р о м о в. Светланочка… дочка… Волосики беленькие… как шелк… Сволочь! Потаскуха!.. Все равно найду. Увезу ребенка… (Наливает и пьет.) Дай письмо! (Прячет письмо в карман.) Пусть лежит. Чтоб огнем жгло.

Входит  К р у п и н.

К р у п и н. Андрей! Опять! Как тебе не стыдно?

С у б б о т и н. Они обратно письмо мне приказывали читать.

Г р о м о в. Ты что? На меня жаловаться? Марш отсюда!

Субботин уходит.

(Наливает в два стакана самогону.) Вася, ты мой политический заместитель… Выпьем во славу русского оружия.

К р у п и н (берет стакан и выплескивает в печь). Довольно, Андрей! В тряпку превратился. И так я, наверно, выговор получу за то, что молчал столько. Хватит нянчиться! Сегодня пишу докладную. Пойдешь на дивизионную парткомиссию.

Г р о м о в. Ты меня не пугай! Политик! Андрей Громов ничего не боится. Хочу и пью. А чей батальон в полку лучший? Андрея Громова. Первый батальон. Кто в Яновку немцев не пустил? Первый батальон! Лучший батальон!

К р у п и н. Был лучший, пока командир был хороший. А теперь командир пьянствует, а в батальоне безобразия творятся.

Г р о м о в. Какие безобразия? Доложи.

К р у п и н. Пока ты самогон глушишь, у нас рота пропала. Вторая рота не прибыла на место. Утром из Мироновки вышла и исчезла.

Г р о м о в. Накажу. Петрова накажу. Сниму к чертовой матери с роты. Другого поставлю.

К р у п и н. Петров — новый человек. Только из запасного. Ориентируется еще неважно на фронте. Заблудиться мог. Лишь бы они на немцев не нарвались.

Г р о м о в. Все равно накажу. И начальника штаба накажу. Почему допустил? Где начальник штаба? Приказываю искать роту.

К р у п и н. Ишь ты! «Приказываю»! Думаешь, он ждет, пока ты проспишься? Уже час, как уехал.

Г р о м о в. Молодец! Проявил солдатскую смекалку. Тогда выпьем во славу русского оружия. (Тянется к бутылке, но Крупин отодвигает ее.)

К р у п и н. Ты-то когда проявишь смекалку, Андрей? Всю добрую славу свою в бутылке утопил. Смотреть противно.

Г р о м о в. Врешь!.. Моя слава в бутылку не влезет. Дай!

К р у п и н. Не дам.

Входит  С у б б о т и н.

С у б б о т и н. Товарищ капитан, там старшина с третьей роты пришел. Чепе у них.

К р у п и н. Здрасте! Не хватало еще чепе! Вот, Андрей…

Г р о м о в. Зови старшину!

Субботин уходит. Входит  Д у б о в о й.

Д у б о в о й. Старшина Дубовой. Разрешите обратиться, товарищ капитан.

Г р о м о в. Разрешаю.

К р у п и н. Что у вас там случилось?

Д у б о в о й. Чепе произошло, товарищ капитан. Красноармеец Петревич родил.

Г р о м о в. Что, что?

К р у п и н. Чего родил?

Д у б о в о й. Дите, товарищ капитан.

К р у п и н. Ты что, старшина, под банкой, что ли? Чего говоришь-то? Красноармеец родил.

Д у б о в о й. Так он же ж девка, товарищ капитан.

К р у п и н. Кто девка?

Д у б о в о й. Красноармеец Петревич. Люська, телефонистка наша. Девка же.

Г р о м о в. Неправильно, старшина! Родила — значит, не девка.

Д у б о в о й. Так точно, товарищ капитан. Была девка, стала баба.

К р у п и н. Когда же она родила? Где? В медсанбате?

Д у б о в о й. Никак нет. В хате тут. В расположении роты. Полчаса, как родила.

К р у п и н. Без врача?

Д у б о в о й. Так точно. Не ждали ведь такого случая, товарищ капитан. Санинструктор наша, Ковалева Маша, с ней там. И хозяйка в хате есть, она в этом деле понимает — помогала.

К р у п и н. Ну и ну! Порадовал, старшина! (Хватается за голову.) На всю дивизию прославимся. В штабе полка прохода не дадут — скажут: не батальон, а родильный дом капитана Громова.

Г р о м о в. Не скажут… У меня лучший батальон… Первый.

К р у п и н. Вон он, лучший! Как же это вы прозевали, старшина? Ее же в тыл надо было, там бы родила. Что ж, не замечали, что она того… в интересном положении, как говорится?

Д у б о в о й. Так она ж сама справная, толстая, незаметно было. Правда, последнее время вроде еще потолстела. Думаем, расхарчилась, а оно вон как… Ковалева подружка ей и то не знала. Такая секретная девка, виноват, товарищ капитан, — баба.

К р у п и н. А отец-то кто?

Д у б о в о й. Оно, конечно, точно не известно, товарищ капитан. А ребята так догадываются, что Песков, помкомвзвода.

К р у п и н. Это какой же Песков? Что-то я такой фамилии не знаю.

Д у б о в о й. Так мы ж его еще летом под Ахтыркой схоронили, товарищ капитан. Ногу ему миной оторвало. Он вот с Люськой и гулял весной. Пожениться с ней думал.

К р у п и н. Вот оно что. Значит, сироту родила?

Д у б о в о й. Так точно. Сироту.

К р у п и н. Куда ж она теперь поедет? Где ее дом-то?

Д у б о в о й. Белорусская она. Деревня-то в оккупации. Она потому и скрывала, говорит: ехать-то все одно некуда. Да ее сейчас Маша на Урал, к своим, зовет. Должно, туда и поедет.

Г р о м о в. Слышь, старшина! Кого она родила?

Д у б о в о й. Дите, товарищ капитан.

Г р о м о в. Да нет… Пол! Пол!

Д у б о в о й (недоуменно). Целого, товарищ капитан.

К р у п и н (смеется). Капитан спрашивает — дочку или сына.

Д у б о в о й. А-а! Виноват, товарищ капитан. Дочку, дочку. Девку родила.

Г р о м о в. Девочка… дочка… (Кричит.) Суббота! Дай чемодан! Сюда!

Входит  С у б б о т и н  и ставит чемодан на кровать.

(Подходит, открывает чемодан и вынимает вещи для ребенка лет трех — платье, пальто, туфельки.) Возьми старшина. Передай ей… Хорошие вещи… Сам в Киеве покупал.

Д у б о в о й. Зачем, товарищ капитан? Дите еще малое. Я ей бязи портяночной на пеленки дам.

Г р о м о в. Не твое дело! Я приказываю! Бери!.. Вырастет девочка… А мне уже не надо… Все!

Д у б о в о й (берет вещи). Слушаюсь, товарищ капитан.

К р у п и н. Надо врача ей вызвать. В медсанбат отвезти. (Громову.) Я пойду организую.

Д у б о в о й. Разрешите идти, товарищ капитан?

Г р о м о в. Разрешаю.

Крупин и Дубовой уходят.

(Берет бутылку и наливает себе.)

Субботин убирает чемодан.

Во славу русского оружия! (Пьет, закусывает.) Вот, Суббота, какие дела… Война идет, людей убивают… а тут человек родился… Солдатская дочь родилась… Сирота… (Помолчав.) А я тебя женить хотел на этой Люське. Выходит, ты Руслан, а остался без Людмилы.

С у б б о т и н. А мне ее и не надо.

Шум подъехавшей машины. Субботин выбегает посмотреть, кто приехал. Слышен голос Русакова: «Где комбат?» Входят  Р у с а к о в  и  Ш е в ч е н к о. Громов, пошатнувшись, встает.

Р у с а к о в. Это что такое?

Г р о м о в. Товарищ генерал армии, первый батальон выполняет задачу. Командир батальона капитан Громов.

Р у с а к о в. Выполняет задачу? Вижу, какую ты задачу выполняешь. (Шевченко.) Полюбуйся, Григорий Остапович, что в твоем «лучшем» батальоне делается. И ты мне его на Героя представлял? Комбат пьянствует, а рота блуждает по передовой, попадает в засаду и теряет пять человек ни за что. И это командир?!

Г р о м о в. Виноват, товарищ генерал армии.

Р у с а к о в. Виноват? Ты преступник! Ты солдат своих пропил! Негодяй! Командир батальона? Капитан? Нет! Ты опозорил свои погоны. Под арест! В трибунал сегодня же! Разжаловать в рядовые — и в штрафной. Вон отсюда!

Громов, понурив голову и пошатываясь, уходит. Запыхавшись, вбегает  К р у п и н.

К р у п и н. Товарищ генерал армии, заместитель командира первого батальона по политической части капитан Крупин.

Р у с а к о в. Хорош заместитель по политической части. А ты где был? Почему допустил до этого?

К р у п и н. Виноват, товарищ генерал армии.

Р у с а к о в. «Лучший батальон»! «Первый батальон»! Разгильдяи! Где заместитель по строевой?

К р у п и н. Позавчера тяжело ранен. Эвакуирован в тыл.

Р у с а к о в. Где адъютант старший?

К р у п и н. Адъютант старший Кошкин уехал искать вторую роту.

Р у с а к о в. Раньше надо было думать о роте. (Успокаиваясь.) До возвращения старшего адъютанта будете командовать батальоном. Громова арестовать — и в трибунал.

К р у п и н. Слушаюсь.

Входит  М а ш а, бледная, взволнованная.

М а ш а. Разрешите, товарищ генерал? Рядовой Ковалева.

Р у с а к о в (присматриваясь). А-а! Никак, старая знакомая? Это я тебе, стрекоза, орден Красного Знамени за Днепр вручал?

М а ш а. Мне, товарищ генерал.

Р у с а к о в. Помню, помню. Заслужила. Вот хоть один человек здесь есть, который свое дело хорошо делает. Ну чего тебе, стрекоза? Обращайся.

М а ш а. Товарищ генерал, у капитана Громова личная трагедия. Его бросила жена и увезла… неизвестно куда дочку увезла. Он любит дочку… Товарищ генерал, он не пил раньше.

Р у с а к о в. Это еще что? Откуда эта заступница явилась? Черт знает что тут творится! Выходит, этот Громов еще бабник?

М а ш а. Товарищ генерал…

Р у с а к о в. Молчать! Ты, стрекоза, прыгай, да не запрыгивай куда не надо — в тыл попадешь! Кругом! Марш!

Маша убегает, закрыв лицо руками.

Милую завел? За любовника пришла просить?

К р у п и н (твердо). Никак нет, товарищ генерал. Санинструктор Ковалева — серьезная, строгая девушка, хорошая комсомолка. И у капитана Громова нет никакой милой.

Ш е в ч е н к о. Это правда. Ковалева ведет себя очень скромно.

Р у с а к о в. А что ж это за выходка?

К р у п и н. Разрешите объяснить, товарищ генерал… Ковалева любит капитана Громова. Любит серьезно, по-настоящему… Кстати, без взаимности. Громов не обращает на Ковалеву внимания, даже обижает ее… Она переживает, конечно. Это глубокая любовь, товарищ генерал. Она заслуживает уважения.

Р у с а к о в. Ох, беда мне с этим женским полом. Обязательно любовь разведут. Кто мелкую, кто глубокую. Выходит, я ее зря обидел, эту стрекозу?

К р у п и н (твердо). Зря, товарищ генерал.

Р у с а к о в. А ты, капитан, на передовой такой же смелый, как с начальством?

К р у п и н. Об этом не мне судить, товарищ генерал.

Ш е в ч е н к о. Капитан Крупин — исключительно смелый офицер.

Р у с а к о в. Ну тогда еще ничего. А со стрекозой этой уладим. Найдем случай. Можете идти, капитан.

Крупин уходит.

И твоя вина тут есть, Григорий Остапович. Сам знаешь — прозевал. На первый раз взыскивать не буду — вижу, что тебе и так тяжело.

Ш е в ч е н к о. Тяжело, товарищ командующий. Жалко Громова. В первый раз сорвался — и сразу в штрафной. Я бы ходатайствовал…

Р у с а к о в. Решения отменять не буду. Не проси. Не прощу я Громову этих пяти человек. Если мы, Григорий Остапович, безобразия прощать будем, нам с тобой народ не простит.

Ш е в ч е н к о. Понимаю, товарищ командующий. И все-таки жалко. Такой командир… Яновку его батальон отстоял.

Р у с а к о в. Что ж, из штрафного тоже возвращаются. Если настоящий человек — делом оправдается, а дерьмо — туда и дорога! На этом кончили! Едем! (Уходит с Шевченко.)

Шум отъезжающей машины. Медленно входит  Г р о м о в  и останавливается у стола.

Г р о м о в. Все!.. Андрей Громов — штрафник… (Наливает из бутылки в стакан, берет его и вдруг бросает об пол.)

В дверь заглядывает  С у б б о т и н.

Нет… Не будет этого… (Достает пистолет и подносит к виску.)

С у б б о т и н (кидается и хватает его за руку). Что вы делаете, товарищ капитан? Нельзя!

Г р о м о в (борется). Пусти, Суббота!

Вбегает  К р у п и н  и вместе с Субботиным отнимает пистолет. Громов садится.

К р у п и н (пряча пистолет в карман). Ты с ума сошел?

С у б б о т и н. Стреляться хотели.

К р у п и н. Ладно, иди.

Субботин уходит.

Баба! Тряпка!

Г р о м о в. Вася, друг боевой! Все! Жизнь кончена!

К р у п и н. Стыдно, Андрей! Не ждал я от тебя. В атаки ходишь, а тут скис, как баба. Знаю — трудно. Но ведь заслужил?

Г р о м о в. Заслужил.

К р у п и н. Значит, терпи.

Вбегает  М а ш а.

М а ш а. Товарищ капитан… Андрей Михайлович… Я хочу…

Г р о м о в. Пожалеть хотите? Бедный Громов?.. Кто вас просил лезть? «Личная трагедия»!.. Идите вы с вашей жалостью…

К р у п и н. Андрей!

Маша растерянно стоит, потом поворачивается и, опустив голову, медленно уходит.

Зачем обидел? Ведь любит она тебя. Ради тебя на все идет. А ты в лицо ей плюешь.

Г р о м о в. Теперь все равно, Вася.

К р у п и н. Не будь тряпкой! Теперь-то и не все равно. В атаку многие ходят. И у виска спусковой крючок нажать не так уж трудно. Твое испытание потяжелее. Вот сейчас будет ясно, чего ты стоишь. Человек ты или так… хлам. Возьми себя в руки, Андрей. Не верю, что пропадешь. Вернешься! Ждать тебя будем.

Г р о м о в. Спасибо, Вася. (Встает и обнимает его.) Прощай, мой друг боевой. Не поминай лихом…

К р у п и н. Не прощай, а до свиданья. До свиданья, Андрей. А теперь… прости, но я должен… (Подходит к двери и делает знак.)

Входят  д в а  с о л д а т а  с винтовками.

Капитан Громов, вы арестованы. (Солдатам.) Ведите.

Громов, опустив голову, идет к двери. Солдаты выходят за ним. Крупин с отчаянием машет рукой. Входит  С у б б о т и н.

С у б б о т и н. Товарищ капитан, разрешите обратиться.

К р у п и н. Да.

С у б б о т и н. Отпустите меня в роту, товарищ капитан. Не могу я больше здесь… Душа болит. Такой человек зазря пропал.

К р у п и н. Такие люди не пропадают, Субботин. Мы с тобой еще услышим об Андрее Громове. А в роту… Что ж, иди, если хочешь.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Тот же холм, что в первой картине. На гребне в окопе — пулемет, около которого — Ш а п к и н  и  Г у л а й. Здесь же с винтовками — В а л и е в, С к р и п к а, С у б б о т и н. На склоне холма на прямой наводке установлена пушка, замаскированная голым кустарником. Около нее — а р т и л л е р и с т  и  д в а  б о й ц а  его расчета. Один возится у пушки, другой перетирает снаряды.

Ш а п к и н (вглядываясь в даль). Смотри, полсела горит. Спалит Яновку, сволочь!

Слышна стрельба.

Видать, людей стреляют. Эх, сейчас бы в атаку! На пулеметы полез бы.

С у б б о т и н. Если б капитан Громов был, не отдали бы Яновку.

С к р и п к а. Что оно получается? Люди кругом наступают, а мы как те раки — назад ползем.

Г у л а й. Шестая непромокаемая раковая дивизия. Уря, уря! Вперед — назад!

Ш а п к и н. Чудак! Нашей дивизии такой участок достался. Немец через нас к своим прорваться метит. На него наши со всех сторон жмут, а он на нас напирает. Это как молот и наковальня.

С к р и п к а. То мы, значит, наковальня! Все по нас достается?

Ш а п к и н. Точно. Наше дело сейчас — стоять и ни шагу назад.

Г у л а й. Понял, маэстро Скрипка? Ни шагу назад! А ты шагов тысяч пять намотал на спидометр, когда из Яновки драпал.

С к р и п к а. Я не драпал, а организованно отступал согласно приказу командования. Еще того не было, чтоб Скрипка от немцев драпал.

Г у л а й. Факт! На войне всегда так. Враг бежит, а мы отступаем.

С к р и п к а. Та это бой не такой сильный. А вот одного разу, когда я служил адъютантом у полковника Булкина…

Г у л а й. А ну, а ну давай!.. Это когда вы на танках плыли через Черное море в Москву. На Курской дуге, недалеко от Ташкента.

С к р и п к а. Ох и трепло ты, Гулай. Не дает поговорить, цепляется, как той репей. Я про тебя стих написал, ну точно! Вот послухайте, хлопцы. (Читает.)

Есть один красноармеец

По фамилии Гулай,

Воевать погано вмеет,

Только брешет, как бугай.

Все смеются.

Ш а п к и н. Здорово он тебя, Гулай. Один-ноль в его пользу.

Г у л а й. Да нет. Аут! (Скрипке.) Ты ж не скрипка, ты — балалайка. Надо ж разбираться в зоотехнике. Бугай — это ж бык, а не Жучка! Как же он брешет? Тоже мне Эдуард Багрицкий!

С к р и п к а. То неважно. Ты ж брешешь — значит, правда.

Г у л а й. Темнота и варварство! (Шапкину.) Табачком не угостите, товарищ сержант?

Ш а п к и н. Нет, не угощу. Пока ты свой табак на сахар меняешь, можешь не стрелять — никто не даст.

Г у л а й. Может, у меня такой организм — требует сахара. Медицина рекомендует. Для мозговой деятельности.

С к р и п к а. Тебе — мозговая деятельность, а нам — табачок.

Г у л а й. Волки! (Артиллеристам.) Вот кто мне протянет руку братской помощи. Артиллерия! Как бога войны прошу — дайте бумажки закурить вашего табачку, а то у меня спичек нету.

А р т и л л е р и с т. Держи, пехота! (Достает кисет.)

Ш а п к и н (артиллеристу). А ну стой, друг! Спрячь кисет! Спрячь, говорю.

Артиллерист прячет кисет.

Ты нам уговора не порти. Не давай даром. Пускай заработает табачок.

Г у л а й. Это как же ж зарабатывать?

Ш а п к и н. А вот как. Давай развлечение нам сделай. Станцуй или спой чего-нибудь.

Г у л а й. Будьте любезны! Споем. Какую обожаете?

Ш а п к и н. Давай заводи свою николаевскую. (Артиллеристу.) Ох и песня! Без начала, без конца. Четыре месяца с ним в одном расчете воюю — никак допеть не может.

Г у л а й. Так эта же ж песня, если вы хотите знать, сорок восемь километров в длину.

С к р и п к а. Тю, обратно забрехался.

Г у л а й. Дура! Лично проверял. Сядешь за баранку, на шестьдесят в час газанешь, как запел — точно на сорок восемь километров хватит.

Ш а п к и н. Ну давай, давай! А мы припев подтянем.

Г у л а й (поет).

Город Николаев,

Французский завод,

Там работал мальчик —

Двадцать первый год.

С вами, мальчишки,

С вами пропадешь.

С вами, негодяями,

На каторгу пойдешь.

Он зашел в пивную,

Сидает за стол.

Сымает фуражку,

Кидает под стол.

Все подхватывают припев:

С вами, мальчишки… и т. д.

— Ты со мною, милая,

Что мы будем пить?

Она отвечает:

— Голова болить.

— Я в тебе не спрашиваю,

Что в тебе болить,

А я в тебе спрашиваю,

Что мы будем пить?

С вами, мальчишки… и т. д.

— Дайте вы мне пива,

Дайте мне вина.

Дайте мне мальчишечку

В кого я влюблена.

Подали мне пива,

Подали вина,

Эх, не того мне подали,

В кого я влюблена.

С вами, мальчишки… и т. д.

Слышится гул самолетов. Все смотрят в сторону немцев.

С к р и п к а (обеспокоенно). Что то за самолеты, хлопцы? То, похоже, немцы. А?

Г у л а й. Наши, наши. Где моя каска?

Ш а п к и н. «Юнкерсы»… Глядите, а это наш «ястребок» их атакует… Зажег одного…

С у б б о т и н. Еще один горит… Третьего, третьего сбил!.. Ура!

Все подхватывают «ура!».

Ш а п к и н. Падает!.. Падает!.. Сбили парня!.. Смотри, парашют раскрыл… К немцам попадет…

Все ложатся и выглядывают из-за холма.

Нет, на ничейную садится… (Кричит.) Ложись, ложись, парень! А ну, славяне, давай летчика выручать! Чтоб такой парень пропал… да я лучше сам в землю лягу… Гулай, к пулемету… Бей!.. Только с навесом, чтоб пули поверху шли. А мы навстречу поползем. Валиев, Субботин, за мной!

Шапкин, Валиев и Субботин уползают. Гулай бьет из пулемета.

С к р и п к а (кричит). Ползи до нас, хлопец! Сюды давай! Сюды! За пригорок, за пригорок заползай!..

А р т и л л е р и с т. Наши «ястребки» прилетели! Вот бой идет!

Пулемет замолкает.

Г у л а й. Дай ленту, Скрипка! (Артиллеристу.) Слушай, бог войны. Вон там, на высотке, у фрица пулемет сильно галдит. Ты б туда одним снарядиком плюнул. А?

Скрипка подносит ленту. Гулай заправляет.

А р т и л л е р и с т. Не могу, друг. Мы на прямой наводке, зря плеваться не можем. Будь спокоен: наша цель появится — не смолчим. А то дадим туда один снаряд, а они нам десять.

Г у л а й (устраиваясь за пулеметом). Это ж у вас работка — не бей лежачего. Курорт Сочи — Мацеста. Месяц цели не будет — значит, сиди и читай роман Александра Дюма «Три мушкетера»?

А р т и л л е р и с т. Бывает. Ты сам-то их прикрывай. Вон они встретились. Назад ползут.

Гулай стреляет. Ползком возвращаются  С у б б о т и н, В а л и е в, Ш а п к и н  и  л е т ч и к — молодой парень в комбинезоне.

Л е т ч и к (еще охваченный жаром недавнего боя, вскакивает на ноги и смотрит на небо). Вот дают прикурить! Вот дают наши!.. Гриша!.. Гриша! «Мессер» на хвосте! Давай в пике!.. Так! Правильно!.. Теперь свечку… Хорошо!.. Ого, Крылов-то, Крылов!.. Есть. Гробанулся один! Вот дает дедушка Крылов!

С к р и п к а. Та какой же ж тут дедушка? Они ж отсюда как те комары. Не узнаешь.

Л е т ч и к. Мура, браток! По почерку видно. Вон гляди, над селом разворачивается. Это и есть дедушка Крылов. Герой Советского Союза капитан Крылов Иван Иванович! Гляди, походочка какая! Король воздуха! Властелин неба!

Ш а п к и н. А ты чего хромаешь? Раненый?

Л е т ч и к. Мура, браток! Ногу ушиб. Заживет, как на собаке. А я им дал прикурить, братки? Верно? Видели? Три «юнкерса»! За Колю Пяткина. Ведущий мой был Коля Пяткин. Ас первейший. Король неба! Сегодня утром гробанулся. Пять «фоккеров», три «мессера» и мы вдвоем. Я, понимаешь, сцепился с двумя… Захожу «фоккеру» в хвост, а второй сверху… (Показывает на руках.) Раз очередь!.. Гроб! Сам — в пике… Второй висит. Свечу дал… Все! Гляжу, Коли нет. А он уже у самой земли. Костром горел… Сволочи!.. Пока восемь штук за Колю не гробану, спать не буду. Гляди, гляди! Крылов дерется… Давай, давай, капитан!.. Так… Эх, в хвост ему «мессер» заходит… Черта лысого его возьмешь!.. Вот он сейчас…

Никто не слышит шума подъехавшей машины и не замечает появившегося  Ш е в ч е н к о.

Ш е в ч е н к о (кладет руку на плечо летчику). Здравствуй, сокол ясный!

Все оборачиваются.

Ш а п к и н. Смирно!

Ш е в ч е н к о. Вольно, вольно!

Л е т ч и к. Виноват, товарищ генерал, не заметил.

Ш е в ч е н к о. Ничего. Зато ты там наверху все, что надо, заметил. Это ведь ты сейчас три самолета сбил?

Л е т ч и к. Так точно, товарищ генерал. Только меня тоже сбили.

Ш е в ч е н к о. На то и драка. Без синяков не бывает. А дрался ты замечательно, вся пехота тебе «ура!» кричала. Молодец! Какое звание носишь?

Л е т ч и к. Младший лейтенант, товарищ генерал.

Ш е в ч е н к о. Так вот, младший лейтенант. Видите, где моя машина стоит? Идите в машину. Я тут с пехотой побеседую, и поедем к командующему фронтом. Сам тебя ему представлю. Выполняйте!

Летчик уходит. Шевченко присаживается на пенек. Солдаты окружают его.

Ну, орлы, как обстановка?

Ш а п к и н. Вроде спокойно, товарищ генерал. Яновку забрал и не лезет.

Ш е в ч е н к о. Имейте в виду, орлы: спокойствие это предательское. У немцев времени нет. Для них сейчас вопрос жизни и смерти — скорее наше кольцо прорвать. А тоньше всего это кольцо как раз тут, где наша дивизия стоит. Поняли? Нам с вами врасти в землю надо. Учтите, противник в Яновку танки подтянул. Ждите гостей, артиллеристы. Хоть под гусеницами погибай, но танки пройти не должны. Ясно?

А р т и л л е р и с т. Ясно, товарищ генерал. Не пропустим.

Ш е в ч е н к о. И ночью, ночью не зевать, орлы. Кто у тебя ночью на посту стоять будет, сержант?

Ш а п к и н. Вот… рядовой Скрипка. И Субботин.

Ш е в ч е н к о. Глядите, орлы, чтоб ушки на макушке были. Не дремать, а то мигом у немца очутитесь. Ясно, товарищ Скрипка?

С к р и п к а. Товарищ генерал, когда Скрипка стоит на посту, уся Европа может спать спокойно.

Ш е в ч е н к о (смеясь). А Европа и не знает, кто у нее ночной сторож.

Слышится вой снаряда. Все ложатся. Субботин, столкнув с пня Шевченко, падает на него. Взрыв. Пауза. Все встают.

Ш а п к и н. Целы, товарищ генерал?

Ш е в ч е н к о (Субботину). Ты что ж это, орел, пихаешься? Разве так с генералами обращаются? Навалился как медведь.

С у б б о т и н. Виноват, товарищ генерал. Испугался за вас.

Ш е в ч е н к о. То-то, что виноват. Напрасно испугался. Уши есть, слышу, куда снаряд летит. Ничего бы со мной не случилось.

С к р и п к а. Ой! Гляньте, товарищ генерал! (Показывает на пень, в середине которого теперь торчит большой осколок снаряда.)

Ш а п к и н. Вот угадал! Точно где вы сидели, товарищ генерал. (Пробует вытащить осколок.) Черт, горячий еще. И засел глубоко.

Ш е в ч е н к о. Гм… Действительно… (смеясь). Как раз бы в живот. Приколол бы к этому пеньку, и сидел бы ваш генерал, как жук на булавке. (Субботину.) Выходит, я перед тобой виноват, орел. Спас ты комдива. А это что за кровь у тебя на руке? Задело?

С у б б о т и н (ощупывая руку). Я и не заметил. Поцарапало.

Ш е в ч е н к о. Выходит, побратимы мы с тобой стали. А ну давай на перевязку. Не возражать, живо. До свиданья, орлы! Осколок сберегите, потом заберу на память. (Уходит с Субботиным.)

Скрипка и Валиев разговаривают о чем-то с артиллеристами.

Г у л а й. Везет же ж людям!

Ш а п к и н. Генералу-то? Повезло.

Г у л а й. Да нет, Субботе везет. Теперь ему очень просто орден повесят за генерала. А у него уже «Слава» третьей степени.

Ш а п к и н. А тебе все завидно? Чужие ордена считаешь?

Г у л а й. Факт. У одного два ордена, а у другого значок «Первое мая». Игра природы! И чего я сам генерала не пихнул? Дикость!

Ш а п к и н. Скажи, Михаил, чего ты все орденами бредишь?

Г у л а й (оглянувшись). Товарищ сержант, как боевому другу и командиру, могу приоткрыть завесу. При условии — ша!

Ш а п к и н. Будь спокоен. Могила!

Г у л а й. Понимаете, есть одна… Ну, в общем, Катенька Пономаренко. Диспетчер такси была. Сейчас на Урале, в эвакуации. Это ж, я вам скажу, не девушка, а ноктюрн Шопена. Колоссальная наружность. В кино брали толпу играть. Так все же дело в том, что перед войной вокруг нее один бухгалтер свое сальдо-бульдо разводил. Вы же понимаете: что мне бухгалтер?! Детский лепет! Абсолютно неопасная профессия. Так вы ж представьте себе, что она мне теперь за этого бухгалтера пишет. Гвардии лейтенант, на Ленинградском. И заметьте — «Красное Знамя» имеет. Так этого ж еще мало. Вы, может, думаете — он в пехотной части или там танкист. Ничего подобного! «Катюши»! Вы ж понимаете: Катенька-Катюша. От двух бортов дуплетом в угол.

Ш а п к и н (смеясь). Да, брат, плохо дело. Гвардии лейтенант да еще «Красное Знамя». Это тебе на Золотую Звезду стараться надо.

Г у л а й. На Золотую не вытяну. Риску много — убить могут. А посмертно мне не хочется. Нет, товарищ сержант, мне бы небольшой подвиг, так… на «Отечественную» любой степени. Даже «Красная Звезда» пойдет. Остальное добьемся через личное обаяние. Так не везет же ж. Вот я имею надежду на это окружение — будем фрицев доколачивать, может, генерала какого заарканю. Это ж красота была бы. Хенде хох, и будьте любезны — орден!

Гремят взрывы, то близкие, то далекие.

Ш а п к и н. Подготовочку он, что ли, делает? А ну, славяне, по местам!

Все занимают места в окопах. В наступившей тишине издали слышится рокот моторов.

С к р и п к а. Танки! Чтоб я пропал, танки!

А р т и л л е р и с т (негромко). Расчет, к бою! Бронебойным заряжай!

Бойцы заряжают орудие.

Ш а п к и н. Справа два идут. И вон подальше еще… А вон… Черт! Прямо на нас. Противотанковые гранаты приготовить!

С к р и п к а (нервно). С пушки, с пушки его надо вдарить… (Артиллеристам.) Давай, хлопцы, стреляй!

А р т и л л е р и с т. Тихо, пехота! (Стоя в окопе и не сводя глаз с приближающегося танка, лезет, в карман; достав кисет, старательно сворачивает самокрутку и закуривает.)

С к р и п к а. Гляньте, та он сдурел. Танка идет, а он закуривает. Та ты что? До кумы на вареники пришел? Стреляй!

А р т и л л е р и с т. Тихо, пехота! (Курит и неотрывно смотрит на танк.)

Рев мотора и лязг гусениц приближаются.

С к р и п к а. Та что ж то такое, хлопцы? Чего он не стреляет?

Г у л а й. Слушай, артиллерия, я с детства не переношу, когда меня гусеницами давят. Они ж железные.

А р т и л л е р и с т. Тихо, пехота!

Гул и лязг нарастают.

Ш а п к и н. Эй, парень! Чего не стреляешь? Ведь близко уже. Метров сто пятьдесят осталось. Давай огонь!

А р т и л л е р и с т. Тихо, пехота!

Гул и лязг становятся оглушительными. Люди вжимаются в окопы. Гулай убирает пулемет. Шапкин и Валиев берут гранаты. Артиллерист затаптывает самокрутку и склоняется к пушке. Выстрел — и сильный взрыв. Грохот и лязг обрываются, наступает тишина.

Затем все разом, крича «ура!», бросаются к артиллеристу.

Ш а п к и н. Вот работа! Один снаряд — и нету танка. Ну силен парень!

В а л и е в. Ай шибко рвался — земля дрожал.

А р т и л л е р и с т. В боеукладку попал. Так целил.

С к р и п к а. Глянь, башню как откинуло. (Артиллеристу.) А я уж думал, ты того… помешался… Курит и не стреляет.

А р т и л л е р и с т. Чудак-рыбак, у меня привычка такая: танки идут — закуриваю. Нервное, видать. Я ж его нарочно подпускал, чтоб верняк был. Промажешь, так он и из меня и из вас блин сделает. А тут уж точно… Расчет нужен. Зря ты боялся.

С к р и п к а. Я? Еще того не было, чтоб Скрипка танка боялся.

Гулай снова устанавливает пулемет.

Ш а п к и н. Вон там еще подожгли. И вон подбили… Ага, назад повернули… Уходят. Ну, славяне, теперь часок и отдохнуть можно, пока немец очухается.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Хата в Писаревке. В комнате, имеющей нежилой вид, стоят кровать, стол, лавка. В углу — охапка соломы. Слева — окно. В стене против зрителей — входная дверь.

На соломе лежит  с а п е р, в нижней рубашке, прикрытый своей шинелью. Открывается дверь. Д в а  н е м е ц к и х  с о л д а т а  вносят раненого Громова. За ними входит  А д л е р. Солдаты кладут Громова на кровать и уходят. Громов в своей командирской гимнастерке, но с солдатскими погонами. На выцветшей гимнастерке заметны следы нескольких орденов. Ворот расстегнут, и видна перевязка на левом плече.

А д л е р (Громову). Тебе следует подумать. Будет плохо. Ты молодой. Ты имеешь впереди жизнь. Надо жалеть свою жизнь.

Г р о м о в. Напрасно беспокоитесь.

А д л е р. Подумай. Я скоро вернусь. Ты будешь иметь пока маленькую компанию. Этот русский солдат тоже ранен и взят в плен. Но его рана смертельна, он умрет, а ты ранен легко, ты скоро будешь опять здоров… если ответишь на вопросы. (Уходит.)

С а п е р. Где они тебя забрали-то, сынок?

Громов молчит.

Где, спрашиваю, в плен взяли? Глухой, что ли?

Г р о м о в. Слышь, старик, зря они тебя ко мне подложили. Все равно и тебе ничего не скажу. Стреляйте меня, и все.

С а п е р (приподнимаясь). Постой-постой… Будто знакомы… Это не ты под Яновкой через минное поле на машине гонял? Да нет… помнится, тот капитан был.

Г р о м о в (присматриваясь). Сапер?

С а п е р. Товарищ капитан!..

Г р о м о в. Тсс! Не капитан я уже, старик. Видишь — солдат.

С а п е р. Это понятно. Разведка — такое дело…

Г р о м о в. Да нет же, отец, не в разведке я. Был капитан, стал солдат. Неделю назад разжаловали.

С а п е р. Вон оно что! Провинился, значит?

Г р о м о в. В штрафной попал. А сегодня на рассвете высотку пошли отбивать. Рвануло около меня, очнулся у немцев. Обидно, отец, рана-то вроде пустяковая, и не чувствую, а вот оглушило — до сих пор голова трещит. А ты когда попал?

С а п е р. Тоже сегодня в ночь. Проходы в ихнем минном поле делали — для пехоты на утро. Я вперед пополз, а ребята отстали. Ну, он ракет понавесил и из пулемета дал. Меня и угадало, почитай, в самый пуп. Стал отползать, да из памяти вышел. Опомнился, когда меня немцы крючком в свои окопы волокли.

Г р о м о в. Допрашивали тебя?

С а п е р. Пробовали. Да я прикинулся, будто ослаб, говорить не могу. Рана-то смертельная, и впрямь помалу слабею. Скорей бы отмучаться.

Г р о м о в. Я, по правде сказать, тоже симулирую, будто контузия не прошла — мол, ходить не могу. Видел — принесли. Пусть сволочи хоть перед смертью на себе потаскают. А так вроде пошел бы… Ну-ка попробую, пока никого нет. (Встает и ходит.) Больно, черт… (Ходит и останавливается у окна.) Эх, высадить бы окошко!

С а п е р. Днем куды побежишь? Кабы ночью. Да ведь коли до ночи доживем, небось охрана будет.

Г р о м о в. Эх, отец! Смерти я не боюсь, хоть пытать будут. Одно меня мучает — а вдруг подумают, что сбежал я к немцам. Дескать, разжаловали, а он со зла переметнулся. Мои ребята меня знают, те не поверят. А вот комдив — подвел я его, неизвестно, что он теперь обо мне думает. Эх, как придет эта мысль — кровь кипит. Пусть живьем сожгут — все вытерплю, только б знали, что погиб честно.

С а п е р. Верно, сынок. Последний тот подлец, кто за свою обиду Родину продает. От Родины все вытерпеть должон — хоть в тюрьму тебя, хоть под расстрел. Разве ж на Родину зло держать можно? Это как мать. Я вот мальчонком баловной был, все от матери попадало. Бывало, отвесит подзатыльник — а у ней кольцо на пальце медное, обручальное, — так шишка и вскочит. Да еще сгоряча набежит, не разберется, кто правый, кто виноватый, зря влепит. Ну, ясное дело — больно, обидно, заревешь в голос. А потом поплачешь, потоскуешь — опять к ней идешь ласкаться. Малец, а понимаешь, что мать-то одна.

Г р о м о в. Идут!.. (Быстро ложится на кровать.)

Появляется  А д л е р  и, распахнув дверь, вытягивается. Входит  К р а ф т.

А д л е р (кивая в сторону Громова). Вот этот, господин генерал. Вы сами желаете говорить с ним?

К р а ф т. Да. Мне нужна практика. Без нее мой русский язык заржавеет. (Подходит к Громову и пристально смотрит ему в лицо.)

Громов, не мигая, встречает этот взгляд.

(Показывая на гимнастерку, где заметны следы орденов.) Где есть твои э-э…

А д л е р. Ордена, господин генерал.

К р а ф т. Да-да! Ордена! Где есть твои ордена?

Г р о м о в. Дома остались.

К р а ф т. Ты есть солдат или офицер?

Г р о м о в. Солдат.

К р а ф т. О, солдат имеет много орденов! За что ты имеешь ордена?

Г р о м о в. За то, что хорошо бил фашистов.

К р а ф т. Ты есть храбрый солдат. Как много фашистов ты убил?

Г р о м о в. Да так, штук тридцать, сорок.

К р а ф т. О, ты есть храбрый солдат. Я имею интерес немного знать один э-э…

А д л е р. Участок, господин генерал.

К р а ф т. Да! Участок. Я желаю знать маленький участок русского фронта. Это есть участок, где ты имел быть взятым в плен. Тебе будут делать вопрос, ты будешь отвечать.

Г р о м о в. Не буду. Расстреливайте.

К р а ф т. Мне очень жалко расстреливать храброго русского солдата. Я не хочу это делать. Я буду давать тебе время думать. Ты имеешь… (смотрит на часы) шесть часов.

Г р о м о в. Не надо. Время потеряете.

К р а ф т. Шесть часов. Ответ есть жизнь, молчание есть расстрел. (Уходит вместе с Адлером.)

Сцена поворачивается, открывая двор. Смеркается, дует ветер со снегом. У ворот на часах  Я н.

К р а ф т. Погода меняется. Метеослужба радировала, что с севера идет снежная буря.

А д л е р. Тем лучше, не правда ли, господин генерал?

К р а ф т. Да, нам легче будет прорваться. Однако вернемся к пленному, Адлер. Я согласен — он похож на переодетого офицера. Но ведь это не была разведка?

А д л е р. Нет, господин генерал. Это была атака, и он действовал, как простой солдат.

К р а ф т. Странно. Но он кое-что знает. Как упорно он отказывается отвечать.

А д л е р. Может быть, применить особые методы?

К р а ф т. Нет, Адлер. Особые методы хороши, когда вы видите страх смерти в глазах пленного. Хотя бы мгновенный проблеск страха, только щель — этого достаточно. Действуя физической болью, как рычагом, вы раздвигаете эту щель. Но есть иные люди. С ними пытка может дать обратный результат. Она мобилизует их волю, разжигает фанатизм. Это именно такой человек, Адлер.

А д л е р. Да, пожалуй, это так.

К р а ф т. С ним надо действовать тоньше, умнее, Адлер. Я намеренно дал ему шесть часов. Как бы он ни готовил себя к смерти, жажда жизни берет свое. В нем надо разбудить жизнь. Вот что, Адлер. Сделаем психологический опыт. Пошлите ему офицерский обед, лучшие сигареты и моего рома. Пусть он ест, пьет, курит, и пусть в нем заиграет жизнь. Посмотрим, окажусь ли я прав. Если это не развяжет ему язык, можете расстрелять его на рассвете. Кстати, его следует разлучить со вторым пленным. Надо заставить его думать наедине.

А д л е р. О, этому солдату осталось жить час-два.

К р а ф т. Во всяком случае, поместите часового внутри. Пусть не позволяет им разговаривать.

А д л е р. Слушаюсь.

К р а ф т. Я пойду к себе ужинать. Предупредите полковника. (Уходит за ворота.)

Адлер подходит к Яну, что-то говорит, показывая на дом, и тоже уходит. Ян входит в дом. Сцена поворачивается, снова открывая комнату. Ян, поставив у стены автомат, зажигает керосиновую лампу на столе, потом завешивает шторой окно и начинает возиться у печки, растапливая ее. Входит  с о л д а т  с подносом, передает его Яну, что-то тихо говорит и уходит. Ян молча ставит поднос на табуретку у изголовья Громова. На подносе — еда, сигареты, фляга.

Г р о м о в. Это еще что?

С а п е р. Видать, генерал… Обхаживает. А ты поешь, сынок.

Г р о м о в. Давай вместе, отец.

С а п е р. Да я и глядеть на это не могу. Какая еда, коли пуля в животе? Пуля досыта накормила, до смерти хватит. А вон, похоже, сигареты лежат. Сигаретку дай, потяну малость.

Г р о м о в. Да ведь нельзя тебе, наверно, с такой раной.

С а п е р. Это кабы я в нашем госпитале лежал, тогда б нельзя было. А тут, сынок, все навыворот получается. Тут то лекарство хорошо, через какое на тот свет скорее попадешь. Дай одну. Хоть и не поравнять с нашей махорочкой, а все дымком побалуюсь напоследок. На душе полегчает.

Громов, распечатав пачку, достает сигарету и знаком просит Яна передать саперу. Ян передает и зажигает спичку. Сапер закуривает.

Г р о м о в. А что же во фляге? Чай, что ли? (Нюхает.) Ого! (Пробует.) Ром! Честное слово, ром!

С а п е р. Гляди. Ублаготворяют тебя.

Г р о м о в. Что ж, они думают — выпью рому, да и расскажу все?

С а п е р. А пускай думают. Ром, конечно, дело, надо выпить. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. И я глоточек сделаю, коли дашь.

Г р о м о в. Пей все, отец. Я не буду.

С а п е р. Почему такое?

Г р о м о в. Зарок дал не пить. Дело одно было… В общем, зарок на всю жизнь.

С а п е р. На всю жизнь? Тогда этот зарок уже не годится.

Г р о м о в. Почему?

С а п е р. Потому для нас с тобой жизнь уже окончилась. Ежели рассудить, то мы с тобой уже на том свете. И зарок твой кончился.

Г р о м о в (смеясь). Ловко рассудил. Эх, выпить, что ли, в самом деле? Уговорил, отец! Во славу русского оружия! (Пьет и делает знак Яну.)

Ян передает флягу саперу.

С а п е р (отпивая). Хорош! Хотя водочка-матушка, та, пожалуй, повкуснее будет.

Г р о м о в (закусывая). Огонь по жилам пошел. Эх, отец, даже умирать жалко стало.

С а п е р. Кому не жалко.

Г р о м о в. Я тебе скажу… (Оглядываясь на Яна.) Слышь, отец, а этот вонючий фриц, видно, всю ночь торчать будет.

Я н. Я не фриц. Я есть поляк. Я хорошо разумею по-русски.

Громов и сапер оторопело смотрят на Яна, потом друг на друга.

Г р о м о в. Приставили слушать, что мы с тобой говорить будем.

Я н. То неправда. Гауптман Адлер не ведает, что я разумею по-русски. Я имею приказ сторожить и не позволить вам говорить.

Г р о м о в. А чего ж позволяешь?

Я н. А, вшиско едно смерть. Вам смерть, мне смерть, немцам смерть. Всем смерть. Вшиско едно.

С а п е р. Как звать-то тебя?

Я н. Ян.

С а п е р. С Варшавы?

Я н. Лодзь.

С а п е р. Тоже хороший город. Служил я в Лодзи до той войны. Мануфактура там знаменитая.

Я н. О да. Я есть ткач.

С а п е р. Рабочий класс, стало быть? А как же это у тебя, парень, получилось: Гитлер твою Польшу себе заграбил, людей ваших сколько поубивал, а ты ему служить пошел?

Я н. Что можно делать? Мобилизация. Не пойдешь — расстрел.

Г р о м о в. В плен бы давно сдался.

Я н. Надо иметь случай. Я не имел. Я был в штабе. Фронт — далеко. Пан товажиш, что мне сделают, коли я пойду в плен?

С а п е р. А ничего не сделают. Пошлют в лагерь для пленных. Ты не бойся — лагеря у нас не то что у Гитлера. Харч дают как положено, папиросы тоже. Ну, конечное дело, работать там надо, не без этого… (Морщится от боли.)

Г р о м о в. Он же поляк. Могут и в лагерь не послать. У нас на фронте польская дивизия есть. Имени Костюшко. Иди да воюй. Польшу освобождать будешь.

Я н. То правда, пан товажиш?

Г р о м о в. Что я тебе, врать буду?

Я н. Пан товажиш, есть приказ генерала Крафта — завтра утром вшиско войско иде на прорыв.

Г р о м о в. Завтра утром?

Я н. Да. Коли я останусь живой, я не пойду до немцев, я пойду завтра в плен до русских.

С а п е р. Это коли живой будешь Думаешь, наши-то ушами хлопают? Сунетесь… жару дадут… употеете красным потом… Генерал Русаков поймал… не выпустит. (Говорит сквозь стиснутые зубы — донимает боль.)

Я н. То так. Немцы говорят: завтра пойдем на страшный суд.

С а п е р. Правду говорят… Учти, можно не успеть… в плен-то. Бой — дело такое… сгоряча хлопнут. Чего тебе, парень, до завтра ждать, коли сегодня удобный случай подвернулся?

Я н. Какой случай?

С а п е р. Да вот, бери этого человека и беги с ним вдвоем. Он ходить-то может, не то что я. Сейчас, ночью, и бегите.

Я н. О, то не можно. Бардзо войска. Охрана.

С а п е р. Да ты глянь за окно — погода какая. Вон вьюга как зверь воет. В такую ночь только из плена бегать. За два шага от часового пройдешь — не приметит.

Я н. Не можно. Поймают — расстрел.

С а п е р. Боишься? Ну смотри. Вспомнишь ты меня завтра, когда наши вас добивать будут. Вспомнишь, да поздно. Ты подумай — нам-то помирать не так обидно: знаем, за что помрем. За Россию, за Советскую власть! А ты за что помирать будешь? А?

Я н (молча смотрит на сапера, потом подходит к окну и приподнимает штору). Ночь темна, снежна. То правда.

С а п е р. Верное дело. Ты тут его проведешь, а когда к передовой подойдете, он дорогу покажет. То не простой солдат. Грамотный человек. Офицер.

Г р о м о в. Брось, отец!

С а п е р. Не бойся, сынок. Я людей понимаю, знаю, когда можно сказать. (Яну.) С ним придешь — тебя как своего встретят. Помог офицеру бежать. Понял?

Я н. Не можно, пан товажиш. Расстрел.

С а п е р (приподнимаясь). Ну и подыхай как пес! За Гитлера подыхай! Вот тебе мое предсмертное слово: сложишь ты завтра свои кости на нашей земле. В одной могиле погниешь с теми, кто твою Польшу разорил. Ожидай свою собачью смерть! (С искаженным от боли лицом падает на солому.)

Я н (с ужасом смотрит на него и невольно вытирает рукой пот, выступивший на лбу). То правда. Вшиско едно смерть. Так — смерть, так — смерть. Я достану пану офицеру немецкую шинель, автомат. Я ведаю пароль — можно пройти. Почекайте, я пойду взять шинель.

Г р о м о в. Стой! Слышь, ты в штабе работаешь? У генерала?

Я н. Так.

Г р о м о в. Можешь сейчас в штаб пройти?

Я н. Так. То можно. Але зачем?

Г р о м о в. Вот что… Может, удастся тебе в штабе какие-нибудь документы взять? Попробуй стащить… И бежим с ними.

С а п е р. Толково. Попробуй, Ян. Документы доставишь — большую помощь нашим сделаешь. Отблагодарят.

Я н. То трудно… А, вшиско едно! Можно спробовать. А ну, чекайте. Я скоро. (Уходит.)

С а п е р. Ходить-то можешь?

Г р о м о в (встает и ходит). Порядок. Дойду. Даже голова перестала болеть. Ром помогает. Спасибо генералу!

С а п е р. Еще хлебни… Флягу с собой… тоже…

Г р о м о в. Отец, ты-то остаешься!

С а п е р. Ненадолго остаюсь, сынок… Видать, к концу… Боль… в глазах темно… Так что мы с тобой, почитай, вместе отправимся… только в разные стороны!

Г р о м о в (прислушиваясь). Тихо. Вроде самолет гудит.

С а п е р. Ты что?!. Чудится. Метель воет.

Г р о м о в. Да нет же, ты послушай! И не один самолет.

Прислушиваются. Гул самолетов.

С а п е р. И то правда… Оказия! Похоже, «кукурузники» наши.

Взрывы бомб. Звенят стекла.

Г р о м о в. Наши! Бомбят!

С а п е р. Ну отчаянные ребята!

Вбегает  Я н  с шинелью и автоматом.

Я н. Пан товажиш, скорее! Русские самолеты. В штабе никого — все до убежища. Заберем документы. Вот шинель… (Помогает Громову надеть шинель.)

Г р о м о в (берет автомат, сует в карман флягу и подходит к саперу). Отец, прощай! Спасибо тебе. (Нагибается и целует его.)

С а п е р. Прощай, сынок! Долгой тебе жизни… большой, светлой жизни… Добрый путь, ребята! Бегите!

Г р о м о в. Адрес хоть дай — кому написать про тебя. Фамилия как твоя? Из какой части?

С а п е р. Не до того сейчас. Беги, сынок… время не ждет. Это и неважно… Скажи там — солдат помер. Русский солдат…

Я н. Пан офицер, скорее, скорее. Будет поздно.

Г р о м о в (махнув рукой). Эх!.. Прощай, отец! (Вместе с Яном убегает.)

С а п е р. Уйдут! Побомбили бы подольше… Постой! Я ведь еще не помер. Помогу самую малость… (С трудом встает, придерживая рукой рану на животе, сдирает с окна штору и ставит лампу на окно, прибавляя фитиль.) Свети, родная, свети сильней! Сам бы загорелся, чтоб посветить… да огня уже нету. Догорел… (Падает на пол.) Беги, сынок, беги. Это неважно, как фамилия… Нас всех не упомнишь, которые погибли… Скажи — солдат помер… Русский солдат…

Взрывы приближаются.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Комната в хате — временный командный пункт батальона. Слева — дверь, в стене против зрителей — два окна. Печь, кровать, застланная плащ-палаткой, широкая лавка у стены под окнами, стол с коптилкой и телефоном. За окнами воет вьюга. У стола что-то пишет  К р у п и н. Входит  Ш е в ч е н к о. Крупин вскакивает.

К р у п и н. Товарищ генерал…

Ш е в ч е н к о. Вольно… Где Кошкин?

К р у п и н. Сдает участок соседу. Командир полка приказал вывести батальон в село. На новое место идем, товарищ генерал?

Ш е в ч е н к о (снимая папаху и присаживаясь к столу). Дивизию в резерв командующему фронтом вывели.

К р у п и н (разочарованно). Как?

Ш е в ч е н к о. Вот так. Что? Не нравится?

К р у п и н. Приятного мало, товарищ генерал. То впереди были, а сейчас, когда дело к концу, в хатах отдыхать будем. Мы, откровенно говоря, уже на Писаревку нацелились. На Крафта.

Ш е в ч е н к о. Мало ли что. Может, я тоже нацелился. Наше дело солдатское, начальство лучше знает, на что нацеливать. Только отдыхать не придется. Выходим на рубеж у Яновки, где мы неделю назад стояли. Там будем оборону занимать.

К р у п и н. Да от кого же там сейчас обороняться, товарищ генерал? Разве что от вьюги? За десять километров от передовой.

Ш е в ч е н к о. Это еще неизвестно, как обернется. Есть предположение, что немцы ночью на прорыв пойдут.

К р у п и н. Неужели они туда смогут прорваться, товарищ генерал? Впереди столько войск.

Ш е в ч е н к о. Раз командующий фронтом нас туда посылает, значит, предвидит эту возможность. В общем, учтите, капитан: самый последний рубеж держать придется. За спиной у вас уж никого не будет. Если немцы к вам прорвутся — костьми лечь, но не пропустить. Так и передайте Кошкину.

К р у п и н. Слушаюсь.

Ш е в ч е н к о (встает). Надо ехать. О Громове слышали?

К р у п и н. Слышал, товарищ генерал. Лучшего друга я потерял.

Ш е в ч е н к о. Да… жалко… Ковалева знает?

К р у п и н. Знает.

Ш е в ч е н к о. Плакала?

К р у п и н. Представьте, нет, товарищ генерал. Только какая-то странная ходит. Как потерянная. Я уж ее отвлечь стараюсь — поручения разные придумываю. Вот сейчас послал из медсанбата Петревич привезти, телефонистку, которая родила.

Ш е в ч е н к о. Да-да, надо ее сегодня же отправить в тыл, а то завтра тут горячо будет. До свиданья, капитан. (Пожимает руку Крупину и идет к двери.)

Навстречу Шевченко сходят Маша и Люся с ребенком.

М а ш а. Ой! Извините, товарищ генерал.

Ш е в ч е н к о. А-а! Вот они, подружки. А ну-ка, давайте поглядим на новое пополнение.

М а ш а. Вот на кровать положим.

Люся кладет ребенка на кровать и развертывает одеяло.

Ш е в ч е н к о. Спит фронтовичка. Спокойная, видно. А ведь под взрывы снарядов, под пулеметную дробь родилась. Вот, капитан, дочь русского солдата. И мать солдат. (Люсе.) Куда же вы решили ехать?

М а ш а. К моим родителям в Свердловск она едет, товарищ генерал. У меня отец — мастер на Уралмаше. Живут только вдвоем с мамой — братья на фронте. Квартира у нас хорошая. Я уже написала им, что фронтовая подруга с дочкой приедет. Они рады будут.

Ш е в ч е н к о. Правильно, девушки. Наша фронтовая дружба — самая крепкая. Столько вместе пережили… Через много лет, как родные, встречаться будем. (Маше.) Вы тут проследите. Машину Салтыков даст — я приказал. До Петровска ее довезут и в санитарный поезд устроят. (Люсе.) Там в машине пару чемоданов найдете — это от дивизии подарки вам и дочке.

Л ю с я. Спасибо… Только зачем? Не надо…

Ш е в ч е н к о. Как это — не надо? Что мы, такие бедные? Двух фронтовичек в тыл провожаем, и чтоб без подарков? Не выйдет. Ну, счастливого вам пути. (Пожимает руку Люсе.) Растите хорошую дочку. Что нужно будет — не стесняйтесь, пишите. (Крупину.) Проводите меня, капитан.

К р у п и н (Маше и Люсе). Если по телефону позвонят, скажите, что через полчаса буду. Я в хозвзвод зайду.

М а ш а (подходит к Шевченко). Разрешите спросить, товарищ генерал. Это правда, что Громов?..

Ш е в ч е н к о. Правда, Маша. Что поделаешь — война… (Помолчав.) До свиданья, девушки. (Уходит с Крупиным.)

Маша стоит, опустив голову, потом, вздохнув, подходит к кровати и смотрит на ребенка.

Л ю с я. Жалко мне уезжать, Маша. Как из родного дома.

М а ш а. Ничего, тебе у моих тоже понравится… Как же все-таки малышку назвать?

Л ю с я. Может, Таня? Или Светлана… Тоже хорошее имя.

М а ш а. Вот ты, Люська, говорила, что несчастливая. У тебя хоть малышка есть. А что у меня? Одно воспоминание. Да и то… Как он мне сказал… «Идите вы с вашей жалостью…» (Отходит к окну и стоит спиной к зрителям, понурив голову.)

Л ю с я (подходит и обнимает ее) Обе мы несчастливые… Ну не надо, Маша, не надо…

М а ш а (поворачиваясь). Да я не плачу. Ты понимаешь, Люська, вот почему-то не могу плакать. А мне бы легче стало, если б плакала. И вообще… как-то непонятно на душе у меня. Вот подумаю, что он к немцам попал, и понимаю — нет его в живых. Ведь он такой… Ты же сама знаешь, Люська. Разве он в плену может живым остаться? Конечно, нет. Умом это понимаю, а представить его мертвым не могу.

Л ю с я. А может, и правда живой.

М а ш а. Нет… Это просто я воображаю… Ой, Люська, как мне тяжело будет. И ты уезжаешь. Я ведь уйду отсюда.

Л ю с я. Из роты? Куда уйдешь?

М а ш а. В госпиталь фронтовой. Меня давно зовут. Подполковник Семенов, помнишь? Ну, полковым врачом у нас был. Хирургической сестрой к нему пойду. Они со штабом фронта вместе стоят. Я уж и с майором Салтыковым договорилась, он отпускает. (Смотрит на часы.) Ой, уже времени много. Я побегу за машиной, а то и так в Петровск ночью приедем. (Уходит.)

Люся присаживается около ребенка. Входит  В а л и е в.

В а л и е в. Салям алейкум. Здравствуй, Люса.

Л ю с я. Здравствуй, Муса.

Наступает неловкое молчание.

В а л и е в (показывая на ребенка). Дочка?

Л ю с я. Дочка.

В а л и е в. Можно глядеть дочку?

Л ю с я. Гляди.

В а л и е в (подходит на цыпочках и смотрит; шепотом). Спит.

Л ю с я. Ты громко говори. Она крепко спит, не проснется.

В а л и е в. Хороший дочка. Красивый. На тебя, Люса, похож.

Л ю с я. Как же похожа? Я белая, а у нее волосики темные.

В а л и е в. Все равно Глаза похож.

Л ю с я (смеясь). Да у нее глаза закрыты. Как же ты видишь?

В а л и е в (смущенно). Все равно похож… Люса, ты скоро ехать будешь?

Л ю с я. Сейчас поеду. Маша за машиной пошла.

В а л и е в. Почему не сказал — татарин замуж пойдешь?

Л ю с я. Да что ты, Муса! Какое замуж? Видишь, какая я невеста. С приданым. Кому чужая дочка нужна?

В а л и е в. Почему чужой? Худо говоришь, Люса. Замуж пойдешь — наш дочка будет. Родной дочка.

Л ю с я. Ну да! Сам говорил — татарский закон строгий.

В а л и е в. Сердце новый закон дает. Сердце самый сильный закон дает.

Л ю с я. Брось. Муса. Что тебе отец скажет, когда жену с чужой дочкой приведешь? Говоришь не подумавши.

В а л и е в. Ты, Люса, не знаешь — не понимаешь. Ты медсанбат был — мы думал, день думал, ночь думал. Все придумал, какой дело делать надо. Два письмо писал. Вот. (Достает два письма.)

Л ю с я. Чего же ты придумал?

В а л и е в. Люса, Урал ехать не надо. Надо Казань ехать. Казань сестра живет, один письмо сестра давай. Сестра машина берет, тебя деревня везет. Сорок километров деревня отец-мать живет. Отец-мать другой письмо давай. Радый будет. Мы отец-мать писал — наш жена Люса приехал, наш родной дочка привез.

Л ю с я. Какая же родная? Она на тебя и не похожа.

В а л и е в. Как — не похож? Мы волос черный имеем, дочка тоже черный волос. Похож мало-мало, Люса, как дочка знать? Мы не писал — не знал, как звать.

Л ю с я. Еще никак. Может, Таней назову. Или Светланой.

В а л и е в. Хороший имя Дина. Красивый имя. Сестра Казань живет, Дина звать. Поедешь — видать будешь.

Л ю с я. Нет, Муса, я на Урал поеду.

В а л и е в. Зачем Казань не едешь? Татарин замуж не хочешь?

Л ю с я. Нет, Муса, я не потому, ты не обижайся. Ты очень хороший, Муса, и я тебя… в общем, ты мне хороший друг был. Спасибо тебе. Только я на Урал поеду… Не могу я, понимаешь. Сейчас не могу. Может, после войны встретимся… тогда… Я тебе писать буду. Муса. Ты мне будешь отвечать?

В а л и е в (грустно). Русский язык плохо писал. Ошибка много.

Л ю с я. Это ничего. Я пойму. Будешь писать? Да?

В а л и е в. Будем… Война кончай — тебя, Люса, искать будем.

Л ю с я. Зачем искать? Я тебе адрес пришлю.

Шум подъезжающей машины. Входит  М а ш а.

М а ш а. Едем. Вещи мы по дороге взяли. Вот документы. Что ж ты маленькую не собрала? Дай, я заверну. (Склоняется над ребенком.) Ух ты, малышка. Как тебя звать будут?

Л ю с я. Дина.

М а ш а (оборачиваясь). Как?

Л ю с я (улыбаясь). Дина. Тебе не нравится?

Маша смотрит на Люсю и Валиева. Валиев радостно улыбается.

М а ш а. Очень нравится. Хорошее имя. (Хлопочет возле ребенка.)

Входит  Г у л а й.

Г у л а й. Привет, дамочки! (Отряхивается.) Вот дает метель… Там у машины капитан Крупин вас ожидает. А меня сюда пихнул — на телефоне сидеть. Никто не звонил?

Л ю с я. Никто.

Г у л а й. Значит, едешь, Люська?

Л ю с я. Еду.

Г у л а й. Ну давай, давай! Тыл — тот же фронт и так далее… (Смотрит на ребенка.) Сильна! Дочь войны! Гвардии распашонка! (Лезет в карман, достает сверток и дает Люсе.) Держи!

Л ю с я. Что это?

Г у л а й. Сахар системы рафинад. В порядке охраны фронтового материнства и младенчества. Держи, говорю! Медицина рекомендует. Для мозговой деятельности. (Кивая на ребенка.) Только ей целым куском не давай — зубы сломает.

Л ю с я. Ну что ты, Михаил… Зачем это?

Г у л а й. Ты не вякай, а бери.

Л ю с я. Спасибо.

М а ш а. Ну вот и готова твоя Дина. Поехали.

В а л и е в. Люса, можно мы Дина брать будем? Машина понесем.

Л ю с я. Можно, Муса.

Маша передает Валиеву ребенка.

В а л и е в. Один татарин, два шеренга стройся! Айда пошел, Дина!

Люся вдруг обнимает и целует Гулая. Все, кроме Гулая, уходят.

Г у л а й (подходит к окну и, всматриваясь в темноту, напевает).

Вот идет девчоночка,

Девчоночка идет.

Этая девчоночка

Ребеночка несет.

С вами, мальчишки,

С вами, пропадешь,

С вами, негодяями,

На каторгу пойдешь.

Этому ребеночку

Месяц уж второй,

Он все время спрашивает:

— Где папаша мой?

С вами, мальчишки… и т. д.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Сцена разделена на три части, которые освещаются поочередно. Слева — командный пункт Русакова, справа — Крафта. Обстановка одинаковая — кресло и стол с расстеленной картой и телефонами. В центре сцены — тот же холм, что в первой и четвертой картинах. Он покрыт снегом, и над ним бушует метель. Освещается командный пункт Русакова. Р у с а к о в  сидит над картой, глубоко задумавшись. Входит  Б ы с т р о в.

Б ы с т р о в. Прилягте, товарищ генерал, вчера тоже не спали.

Р у с а к о в (очнувшись). А? Что? Опять меня в постель укладываешь? Нет, Быстров, сегодня спать не придется. (Встает и ходит по комнате.)

Б ы с т р о в. Да ведь наступление на семь назначено. А сейчас полтретьего. Успеете отдохнуть.

Р у с а к о в. Наше-то на семь, а вот на когда господин Крафт свое назначил — это неизвестно.

Б ы с т р о в. В такую погоду?

Р у с а к о в. Именно в такую погоду. Вьюга на господина Крафта работает, Быстров. И у него как раз сегодня такой момент наступил, когда, как Ленин говорил, промедление смерти подобно. Я вот сейчас сел и представил, что я не Русаков, а господин Крафт. На четверть часа с головой влез в шкуру этого немца. И вижу, что у меня, то есть у него, у господина Крафта, времени уже нет. Надо действовать немедленно. Я бы на его месте нанес удар всеми силами в четыре или в пять утра, чтоб к рассвету прорвать мой последний рубеж. Если он этого не сделает, он пропал. Правда, он все равно пропал, но этого он еще не знает, это пока я один знаю. Танки-то гусаровские на подходе. Господин Крафт и не подозревает, что они так близко.

Звонит телефон. Русаков берет трубку.

Г о л о с  С т а л и н а. Здравствуйте, товарищ Русаков. Говорит Сталин.

Р у с а к о в. Здравствуйте, товарищ Сталин.

Быстров уходит, притворив дверь.

Г о л о с  С т а л и н а. Доложите обстановку.

Р у с а к о в. Сейчас у меня спокойно, товарищ Сталин. Заканчиваем последние приготовления. В семь ноль-ноль перехожу в наступление по всему фронту кольца с задачей полной ликвидации окруженной группировки. Но вполне вероятно, что сегодня ночью противник предпримет решительную попытку прорыва. Погода ему благоприятствует — у нас сильная вьюга.

Г о л о с  С т а л и н а. Какие меры вы приняли на этот случай?

Р у с а к о в. Создал глубокую оборону на вероятных участках прорыва. Усилил артиллерией западный сектор. Пустил в ход свои резервы. Кроме того, я снял с южного участка внешнего фронта армию Гусарова и перебрасываю ее сюда, против окруженных. К утру танки Гусарова будут здесь.

Г о л о с  С т а л и н а. Мне не совсем ясно. Что вы оставили там, на юге внешнего фронта?

Р у с а к о в. Только один корпус Гусарова и артиллерию.

Г о л о с  С т а л и н а. Тогда я не понимаю вашего решения. Против Гусарова на внешнем фронте — танковые корпуса противника. Крупные силы. Они могут завтра прорвать фронт, если Гусаров ушел оттуда. Это неоправданный риск.

Р у с а к о в. Это не риск, а расчет, товарищ Сталин. Если даже они завтра прорвут фронт и двинутся сюда, они не успеют. К тому времени я разгромлю окруженную группировку и встречу их всеми силами.

Г о л о с  С т а л и н а. А если вы не успеете разгромить? Вы понимаете, что произойдет, товарищ Русаков?

Р у с а к о в. Этого не может быть, товарищ Сталин. Я ручаюсь.

Г о л о с  С т а л и н а. Вы сознаете всю ответственность вашего решения?

Р у с а к о в. Так точно, товарищ Сталин. Сознаю и беру на себя эту ответственность.

Г о л о с  С т а л и н а. Хорошо, я буду ждать результатов. До свиданья, товарищ Русаков. Желаю успеха.

Р у с а к о в. До свиданья, товарищ Сталин. (Кладет трубку.)

Входит  Ш е в ч е н к о.

Ш е в ч е н к о. Разрешите, товарищ командующий.

Р у с а к о в. Да, слушаю.

Ш е в ч е н к о. Сорок минут назад, товарищ командующий, перешли к нам через линию фронта двое. Один — наш, бежавший из плена, другой — немецкий солдат, поляк. Они бежали из Писаревки.

Р у с а к о в. Кто наш? Солдат или офицер?

Ш е в ч е н к о. Разжалованный офицер, сейчас солдат штрафного батальона. Это бывший капитан Громов.

Р у с а к о в. Вот как? Он был в плену?

Ш е в ч е н к о. Вчера в бою Громов был ранен и захвачен в плен. В Писаревке его допрашивал сам Крафт. Он отказался отвечать, и ночью его должны были расстрелять. А вечером он уговорил солдата, который его охранял, бежать вместе с ним.

Р у с а к о в. Лихо.

Ш е в ч е н к о. Это не все, товарищ командующий. Когда Писаревку бомбили наши самолеты, Громов с помощью этого солдата пробрался в штаб Крафта и захватил несколько документов. Один весьма важен, товарищ командующий. Это обгоревший листок черновика боевого приказа. Из него ясно, что противник сегодня в четыре ноль-ноль наносит удар всеми силами с целью прорыва из окружения. Вот этот листок и перевод, я приказал срочно сделать.

Р у с а к о в (просматривая листок). «Выполнить долг перед Германией и фюрером… Четыре ноль-ноль… все оставшиеся войска…» Больше ничего?

Ш е в ч е н к о. Только один листок. Другие документы особого интереса не представляют. Вот они.

Р у с а к о в. Ну что ж… И это неплохо. Четыре ноль-ноль… Я ждал этого. (Смотрит на часы и берет трубку.) Шестого… Где сейчас Гусаров?.. Как связь нарушена?.. Да вы что? Я вас спрашиваю не о погоде, а о связи с Гусаровым… Меня интересует, где он сейчас, а не то, где он был час назад. Немедленно принять все меры… Я жду. (Кладет трубку.) Поезжай к себе, Григорий Остапович. Помни, что ты самый последний рубеж держишь. Дальше — никого. Если через тебя прорвутся, значит, все, упустили господина Крафта. Пока Гусаров не окажется за твоей спиной, стой как скала. Все! Иди. Пошли мне Быстрова.

Шевченко уходит. Входит  Б ы с т р о в.

Начальника штаба ко мне.

Свет гаснет. Освещается командный пункт Крафта. К р а ф т  сидит над картой. Входит  А д л е р.

К р а ф т. Их поймали?

А д л е р. Увы, господин генерал! Такая метель.

К р а ф т. Выяснили вы наконец, какие документы они унесли? Не хватало только, чтоб в руки Русакова попал сегодняшний боевой приказ.

А д л е р. Это исключено, господин генерал. Все копии уже были посланы в дивизии, а черновик полковник Бунке сжег лично. Они унесли второстепенные бумаги — разведсводку, донесение о потерях седьмой дивизии и копии радиограмм штаба группы.

К р а ф т. И еще одну вещь, Адлер.

А д л е р. Какую, господин генерал?

К р а ф т. Они захватили с собой рыцарский крест, который вы должны были получить в этом месяце.

А д л е р. Понимаю, господин генерал.

К р а ф т. Кончим с этим. Вы не нашли бригаденфюрера Гиббеля?

А д л е р. Господин генерал, оказывается, бригаденфюрер улетел еще днем.

К р а ф т. Проклятые трусы, они бегут, как крысы с тонущего корабля! Но корабль не потонет, он выплывет.

Вдали возникает гул артиллерии.

Слышите? Сражение началось. Четыре ноль-ноль. К рассвету Яновка снова будет нашей. А затем я брошу вперед остатки полков СС, и они проломят последние рубежи Русакова за селом.

А д л е р. Там сильные рубежи, господин генерал.

К р а ф т. Знаю. И я знаю, что может выставить Русаков на этих рубежах. Его резервы на исходе, а снимать войска с других участков он не станет, он готов к решительному наступлению. Но я учел даже эту возможность. Что бы он ни перебросил к Яновке, я прорвусь. Я собираю в кулак все силы, и это будет мощный таран, поверьте мне, Адлер. У Русакова есть пехота, артиллерия, даже кавалерия, но сегодня его слабое место — отсутствие танков. Правда, будь я Русаковым, я сделал бы одну гениальную дерзость. Это пришло мне в голову вечером, когда я сидел над картой и думал за Русакова.

А д л е р. Что же это, господин генерал?

К р а ф т (показывая на карте). Смотрите. В ста километрах отсюда танковая армия Гусарова держит на юге внешний фронт. Это железный частокол, которым Русаков огородил свои операции против нашего котла. Но сейчас на месте Русакова я снял бы эту ограду и перебросил бы корпуса Гусарова сюда, на север, против нас. Тогда… Но это было бы слишком страшно, Адлер. Об этом не хочется даже думать.

А д л е р. А если Русаков сделает это?

К р а ф т. О нет, Адлер. Русские многому научились в этой войне, но они еще не стали немцами. Они уже усвоили математику войны, но такие решения лежат уже в области чистого искусства. (Смеясь.) И все же, Адлер, когда я подумал об этом, мне захотелось надеть шубу. Я срочно запросил по радио штаб группы, и мне ответили, что корпуса Гусарова на месте. Нет, Адлер, я играю наверняка. Не позже восьми утра кольцо должно быть прорвано. Держите наготове мой самолет. Как только последние рубежи Русакова падут, мы с вами вылетим из котла и встретим наших с той стороны. Берите сигару, Адлер. Она помогает коротать время.

Свет гаснет. Освещается холм за Яновкой. Ш а п к и н  и  Г у л а й  — с пулеметом в окопе. Гул боя.

Ш а п к и н. Гляди, как гудит. Прет немец. А ты говоришь.

Г у л а й. Так прет же ж где! А на этом пупке таки будет парк культуры и отдыха имени меня. Нет, товарищ сержант, я после войны определенно пойду работать лектором на тему «Что такое не везет, и как с ним бороться».

Ш а п к и н. Все об орденах тоскуешь?

Г у л а й. А что ж. Я ж думал, раз мы столько впереди всех с Максим Максимычем шли, значит, первыми и в Писаревку заскочим. А что вышло? Люди вперед пошли, немцу хану делать, а нас обратно на этот пупок посадили сзади всех. Мы ж с вами пока отсюда до Писаревки добежим, ребята всех генералов перехватают. Тут же ж глубокий тыл.

Ш а п к и н. «Глубокий тыл»! Забыл, чего капитан сказал? Последний рубеж! Дальше — чисто поле. Прорвет нас с тобой немец — и пиши пропало. Вон, гляди, какая кутерьма идет. Видать, здорово лезет. Как бы скоро до нас не добрались.

Г у л а й. Будьте спокойны, сегодня мы имеем тут полную безработицу. Как при капитализме.

Свет гаснет. Освещается командный пункт Русакова. Звонит телефон.

Р у с а к о в (берет трубку). Гусаров? Наконец-то! Где твои корпуса, Гусаров?.. Так… Еще два часа? Медленно, Алексей Павлович! Опоздать можешь. Нужно, чтоб уже через час ты стоял за спиной Шевченко. Крафт рвется бешено… Знаю, что трудно… Знаю, что снег… Застрявшие машины бросай, завтра выручишь. Что хочешь делай, но через час хоть один твой корпус на рубеже обязан быть. Не будет — можем Крафта выпустить. Лети, лети, Алексей Павлович. (Кладет трубку и берет другую.) Шевченко мне… Григорий Остапович, как ты?.. Не отдавай Яновку, держи!.. Два часа еще стой! Хоть сам за пулемет ложись, но не пускай.

Свет гаснет. Освещается холм. Светает. Ш а п к и н  напряженно вглядывается вперед. Бой гремит близко.

Ш а п к и н. Ну, жди гостей. В Яновку, видать, прорвался. (Насмешливо.) Безработица!

Г у л а й. Мы ж от работы не отлыниваем.

Ш а п к и н. Гляди, гляди, вон они! Обошли Яновку. А ну давай пулемет перекатим.

Они вылезают из окопа и, перетащив пулемет, ложатся.

Г у л а й. До чего ж обнаглели. Идут, как цыгане. Шумною толпой.

Ш а п к и н. Ну поехали! (Дает длинную очередь.)

Г у л а й. Другой разговор. Пусть полежат, отдохнут. (Пригибаясь от пуль.) Сумасшедшие, куда вы стреляете? Здесь же люди!

Ш а п к и н. Хватит языком трепать! Давай сюда ленты.

Гулай отползает к окопу, берет коробки и ползет назад.

(Стреляет и вдруг, вскрикнув, обрывает очередь.) Гулай!.. Скорей!..

Г у л а й (бросаясь к Шапкину). Ранило, сержант?

Ш а п к и н. К пулемету! Бей!.. Прорвут!.. (Падает.)

Гулай стреляет. Вбегает  К р у п и н  и ложится рядом, строча из автомата.

Г у л а й. Ага! Задний ход… (Обрывает очередь. Крупину.) Хватит с них, товарищ капитан. Антракт. Сержанта бы пока перевязать. Ранило.

К р у п и н. Сейчас. (Достает индивидуальный пакет и подползает к Шапкину.) Убит он…

Г у л а й. Сволочи!.. Ладно, под расчет уплатим и на чай дадим… Товарищ капитан, ушли бы вы с этой пасеки. Тут же ж пчелки летают.

К р у п и н. Чего это ты меня гонишь? Ишь пасечник нашелся!

Г у л а й. Мое дело солдатское. К Максим Максимычу приставлен.

К р у п и н. А я, по-твоему, кто! Пижон с Дерибасовской?

Г у л а й. Вы ж заместитель комбата.

К р у п и н. А ты знаешь, какой я заместитель?

Г у л а й. В курсе дела. Политический. Только что ж вы среди меня одного политбеседу проводить будете? Какая ж тут политическая работа, под пулями?

К р у п и н. Под пулями-то она самая политическая, товарищ Гулай. А беседу мы с тобой вместе среди фашистов проведем. На тему «Крепка ли Советская власть». Понял?

Г у л а й. Соображаю. (Всматривается.) Вон… идут на беседу. Слово имеет Максим Максимыч. Прошу! (Стреляет.)

Крупин бьет из автомата. Крики атакующих немцев. Крупин вдруг приподнимается и, схватившись за грудь, тяжело падает на бок.

(Прерывает огонь.) Товарищ капитан!

К р у п и н. Ничего… Ранило. Стреляй!

Гулай стреляет. Свет гаснет. Освещается командный пункт Крафта.

К р а ф т (в телефонную трубку). Хорошо! Теперь части СС вперед! Одно усилие — и мы у своих. Передайте войскам — я жду известия о прорыве и вылетаю из котла. Я встречу их с той стороны и каждому из первой тысячи сам повешу Железный крест. (Кладет трубку и склоняется над картой.) Нет, господин Русаков, теперь вы меня не удержите!

Гаснет свет. Освещается командный пункт Русакова.

Р у с а к о в (в телефонную трубку). Гусаров? Откуда?.. Стоишь на рубеже? Спасибо, дорогой! И вперед! Дави их, Гусаров! Пусть Шевченко за тобой своих орлов поднимает. Вперед! (Бросает трубку и берет другую.) Третьего… Иван Игнатьевич, давай сигнал. Вперед, по всему кольцу! Кончать их пора! (Кладет трубку и склоняется над картой.) Ну, господин Крафт, будем подводить итоги.

Гаснет свет. Освещается холм. Уже светло. Г у л а й  строчит из пулемета.

К р у п и н (очнувшись). Гулай… Держишь?..

Г у л а й. Порядок. Лезут нахально, товарищ капитан. Черные, как тараканы. На тебе, на тебе…

Пулемет умолкает.

Эх, лента кончилась! (Торопливо достает из коробки новую ленту, потом выхватывает из-за пояса две гранаты и кидает.) Ага! Кислые лимончики? (Возится у пулемета, не замечая, как, обогнув холм, сзади подползают немцы.)

Н е м ц ы  бросаются на Гулая, схватывают его, и тотчас же на холм со всех сторон сбегаются  э с э с о в ц ы  в черных мундирах и маскхалатах. Крики: «Рус, капут!», «Рус, плен!» Несколько голосов кричат: «Штурмфюрер Шмидт!» Гулая опрокидывают на землю. Появляется  Ш м и д т.

Ш м и д т. Ауф!

Солдаты поднимают Гулая.

Солдат, мы не имеем время. Где пулемет? Где пушка? (Показывает в тыл.) Говори, и я буду отпускать тебя на твой дом, к жене, к матери.

Г у л а й. А может, ты сам пойдешь к матери?

Шмидт ударяет его.

(Повисает на руках солдат, но встает на ноги.) Дура! Кто ж так бьет? Я б тебе показал, как у нас бьют.

Ш м и д т (вынимая из ножен кинжал). Это есть острый кинжал. Ты имеешь десять пальцев, я имею десять минут. Айн минута — айн палец! (Делает знак.)

Солдаты наваливаются на Гулая.

(Заносит кинжал.) Где пушка? Где пулемет?

К р у п и н (очнувшись, приподнимается). Молчи, Гулай!

Г у л а й. Будьте спокойны, товарищ капитан!

Ш м и д т. Ферфлюхте швайн! (Выхватывает пистолет и дважды стреляет в Крупина.)

Крупин падает мертвый.

(Заносит кинжал.) Где пушка? Где пулемет? Айн! (Опускает кинжал.)

Видно, как вздрагивает Гулай.

Где пушка? Где пулемет? Цвай!

Г у л а й. Руби голову, черная сволочь! Быстрей будет!

Ш м и д т. Драй!

Сзади, быстро нарастая, слышится рев танков. Все оборачиваются, вглядываясь. Крики: «Панцерн!», «Рус панцерн!», «Аллес капут!» Эсэсовцы бегут назад.

Ферфлюхте швайн! (Стреляет в Гулая и бежит.)

Г у л а й (падает, но тут же приподнимается). Врешь… Мы живучие… Дави их, ребята… Гусеницами дави… тараканов… (Падает.)

Свет гаснет. Освещается командный пункт Крафта.

К р а ф т (стуча рычагом телефона). Алло! Алло!

Вбегает  А д л е р.

А д л е р. Господин генерал!.. Танки! Танки Гусарова!

К р а ф т (вскакивая). Вы сошли с ума! Где танки Гусарова!

А д л е р. Они атаковали наши колонны у Яновки, господин генерал! Войска бегут! Все кончено! Через полчаса они будут здесь!

К р а ф т (молча поднимает глаза к небу, потом, овладев собой, садится в кресло). Вот, Адлер, запомните это на всю жизнь. Нас, немцев, губит самонадеянность. Ведь я понимал эту возможность, и я не поверил, что Русаков сделает это. А он сделал, и я погиб. Мы проиграли, Адлер! И не только здесь. Мы проиграли везде.

А д л е р. Господин генерал, нельзя терять время. Танки приближаются. Ваш самолет наготове, машина у дверей. Едем, едем скорее!

К р а ф т. Мне больше некуда ехать и некуда лететь, Адлер.

А д л е р. Господин генерал…

К р а ф т. Корабль не выплыл. Корабль идет ко дну. Капитан не покидает корабля.

А д л е р. Господин генерал, я умоляю вас.

К р а ф т. Мой добрый Адлер, это уже ни к чему. Я не могу больше воевать за Германию — сегодня я потерял веру в себя. И я не хочу видеть, как эти танки, которые идут сюда, пройдут по Унтер-ден-Линден. А они пройдут там, Адлер. Я не хочу видеть это. Это слишком страшно.

А д л е р. Я остаюсь с вами, генерал.

К р а ф т. Нет, Адлер. Я еще ваш командующий, я еще имею право приказывать. (Берет перо, набрасывает две записки и встает.) Гауптман Адлер! Это вы передадите моему пилоту и отправитесь с ним. А это… перешлете моей жене. Я не желаю возражений! Исполняйте приказ! И прощайте, мой верный, добрый Адлер. (Обнимает его.) А теперь — марш!

Адлер уходит. Став за столом над картой, Крафт вынимает из кобуры парабеллум. Издали слышится шум танков и панические крики. Крафт подносит пистолет к виску. Свет гаснет. Выстрел.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Палисадник перед домом генерала Русакова. Слева — стена дома и крыльцо. У крыльца — а в т о м а т ч и к. Из дома  с о л д а т ы  выносят вещи — чемоданы, кровать, стулья. Справа через сцену пролегает дорога. Палисадник отделен от нее невысокой оградой. В палисаднике у ограды сидит на скамье  Г р о м о в  с погонами рядового. По дороге идет  М а ш а. Заметив Громова, она резко останавливается, потом быстро входит в палисадник. Громов, задумавшись, не замечает ее.

М а ш а. Андрей Михайлович?! Вы?.. Вы…

Г р о м о в (вскочив). Маша? Здравствуйте.

М а ш а. Значит, это была неправда?

Г р о м о в. К сожалению, правда. Мне просто повезло — я бежал.

М а ш а. Это чудо!.. Как я рада за вас!.. Ведь теперь вас должны восстановить? Правда?

Г р о м о в. Не знаю. Вот вызвал командующий фронтом.

М а ш а. Как хорошо…

Г р о м о в. Что у нас в батальоне, Маша?

М а ш а. Я уже не служу в батальоне, Андрей Михайлович. Я перешла сюда, во фронтовой госпиталь.

Г р о м о в. Как?!

М а ш а. А разве это имеет какое-нибудь значение?

Г р о м о в. Не знаю. Может быть… Маша, я очень виноват перед вами.

М а ш а. Бросьте, Андрей Михайлович, к чему поминать старое?

Г р о м о в. Старое?

С улицы через палисадник торопливо проходит  Б ы с т р о в  с пакетом в руке. Громов, вытянувшись, козыряет. Быстров, не глядя, отвечает ему, но потом приостанавливается.

Б ы с т р о в. Вы не капитан Громов?

Г р о м о в. Никак нет, товарищ старший лейтенант. Я рядовой Громов.

Б ы с т р о в. Да, конечно… Но… Подождите, товарищ Громов, сейчас я доложу генералу армии.

Г р о м о в. Слушаюсь.

Быстров идет к дому. Сцена поворачивается, открывая кабинет Русакова. За столом, углубившись в карту, сидит  Р у с а к о в. Сделав пометки на карте, он прячет ее в планшет, снимает очки и встает. Входит  Б ы с т р о в.

Б ы с т р о в. Товарищ генерал армии, самолет генерала Чижова на пути из Москвы сбросил вымпел у нашего штаба. Срочный пакет.

Р у с а к о в. Ну-ка давай! (Берет пакет, вскрывает его, вынимает оттуда две пары маршальских погонов.) Что такое? Погоны.

Б ы с т р о в. Погоны маршала.

Р у с а к о в. Ага, вот письмо. А ну, а ну… (Хлопает себя по карманам.) Куда же я очки положил? А ну, читай, Быстров.

Б ы с т р о в (читает). «Дорогой Петр Иванович! Лечу из Ставки к себе домой и делаю крюк, чтобы принести тебе радостную новость. Утром на заседании Государственного Комитета Обороны товарищ Сталин сообщил мне, что подписан Указ о присвоении тебе звания маршала Союза, и приказал поздравить тебя от его имени. Велел мне захватить из Москвы две пары маршальских погон, чтоб ты не ждал, пока твои интенданты добудут. Передаю все это и присоединяю свои горячие поздравления и с новым званием и с твоей большой победой. Благодарю за соседскую помощь — на моем фронте сразу легче стало после вашей операции. Гусарова поздравь с маршалом бронетанковых войск. Вечером сами услышите по радио все это. До встречи. Чижов». Все, товарищ Маршал Советского Союза. Разрешите поздравить.

Р у с а к о в. Спасибо, спасибо. (Рассматривая погоны.) Тяжелые эти погоны. Плечи болеть будут.

Б ы с т р о в. Почему тяжелые? А-а! В таком смысле… Ваши эти тоже нелегкие были, товарищ маршал. Разрешите мне погоны, я их сейчас на тот китель и на шинель.

Р у с а к о в. Давай. (Передает погоны.)

Быстров приносит из соседней комнаты китель и прилаживает погоны.

(Берет трубку.) Гусарова… Алексей Павлович? Здравия желаю, товарищ маршал бронетанковых войск!.. Не узнаешь? Русаков говорит. Да нет, не шучу. Поздравляю вполне серьезно. Вечером слушай радио — сам убедишься… Да… А вот меня называешь неправильно… Ну вот, теперь верно. Угадал… Спасибо. Ты как, дальше-то в путь готовишься? Ну-ну… Завтра заеду. Будь здоров, танковый маршал. (Кладет трубку.)

Быстров подает китель с маршальскими погонами.

(Переодевается.) Ну как? Идет?

Б ы с т р о в. Так точно, товарищ маршал. Идет.

Р у с а к о в (глядя на часы). Время тоже идет. Пора ехать. Там на новом месте все готово?

Б ы с т р о в. Так точно, товарищ маршал. Утром проверял. Сейф и мелочи следом за вами перебросим.

Р у с а к о в. Громов прибыл?

Б ы с т р о в. Ждет. Прикажете позвать?

Р у с а к о в. Постой! А ну-ка признайся, Быстров, ты-то себе новые погоны приготовил? Капитанские.

Б ы с т р о в (смеясь). Так точно, товарищ маршал. Приготовил.

Р у с а к о в. Ну ясно. Я ведь тебя знаю. Недаром такую фамилию носишь. Тогда вот что. Приказа этого я пока не подписывал, и сегодня ты еще старшим лейтенантом походишь. Давай мне эти погоны, а себе другие успеешь достать. Понял?

Б ы с т р о в. Понял, товарищ маршал. Сейчас. (Выходит и тотчас же возвращается с погонами.)

Р у с а к о в. Зови Громова. Машину — к дому.

Б ы с т р о в. Слушаюсь. (Уходит.)

Входит  Г р о м о в.

Г р о м о в. Товарищ генерал армии, рядовой Громов прибыл по вашему приказанию.

Р у с а к о в. Ну вот! Не успел явиться, как две ошибки допустил.

Г р о м о в (недоумевая). Виноват, товарищ генерал армии.

Р у с а к о в. Опять ошибка!

Г р о м о в (молчит, не понимая, потом замечает новые погоны Русакова). Виноват, товарищ Маршал Советского Союза. Не разглядел.

Р у с а к о в (усмехаясь). Ну то-то. А то ты еще и на передовой не разглядишь, что нужно. И вторая ошибка. Не рядовой, а капитан Громов.

Г р о м о в. Есть капитан Громов, товарищ маршал.

Р у с а к о в. Вот тебе от меня капитанские погоны за то, что лихо от немцев сбежал. За документы спасибо — пригодились. Действовал правильно, молодец!

Г р о м о в. Служу Советскому Союзу!

Р у с а к о в. Примешь опять твой батальон. Пятно смыл. А вот… (Подходит к сейфу и достает из него бумаги.) Это документы на представление тебя к званию Героя. Я тогда не уничтожил, подождать решил. Только не думай, что я их сейчас в правительство пошлю. Полежат еще здесь. (Снова запирает бумаги в сейф.) Пить бросил?

Г р о м о в. На всю жизнь, товарищ маршал.

Р у с а к о в (усмехнувшись). Ну вот! «На всю жизнь»! Хоть бы на войну хватило Любите вы, молодежь, пышные обещания. Пить бросил — значит, на всю жизнь. Влюбился — значит, до гроба. Кстати, я слышал, с женой у тебя неприятная история получилась?

Г р о м о в. Так точно.

Р у с а к о в. Тяжело, конечно. Понимаю. Но об стену головой биться нечего. Надо пережить. Чтоб перегорело.

Г р о м о в. Уже перегорело, товарищ маршал.

Р у с а к о в. Тем лучше. Ну попалась плохая женщина, что ж делать. Бывает. Встретишь еще хорошую, преданную. Только вот боюсь, Громов, не разглядишь, как мои погоны не разглядел.

Г р о м о в. Чего не разгляжу, товарищ маршал?

Р у с а к о в. Человека не разглядишь. Наступишь да мимо пройдешь. В жизни так бывает. Оглянешься, да уж поздно. Сам по дороге свою судьбу раздавил. Понял?

Г р о м о в. Понял.

Р у с а к о в. Ну вот и хорошо, если понял. Ехать мне пора. На новое место переезжаю. А ты здесь, в селе, подожди — сюда как раз ваша дивизия на отдых идет. Вот-вот должны быть. Ну, счастливо тебе. Можешь идти.

Громов уходит. Сцена поворачивается, вновь виден палисадник. М а ш а  сидит на скамье.

М а ш а (увидев Громова, вскакивает). Ну?.. Что?..

Г р о м о в (показывает погоны). Машенька, я опять наш батальон принимаю.

М а ш а. Как хорошо! (С грустью.) Только он уже не мой. Поздравляю вас, Андрей Михайлович.

Г р о м о в. Машенька, вы простили меня?

М а ш а. Андрей Михайлович, помните, вы мне сказали, что не хотите жалости? Так вот я тоже не хочу жалости. Понимаете?

Г р о м о в. Понимаю.

Из дома выходит  Р у с а к о в.

Р у с а к о в. А-а, старая знакомая! Не сердишься на меня?

М а ш а. Что вы, товарищ генерал.

Г р о м о в (быстро). Маршал.

М а ш а. Ой, извините! Я и не знала. Поздравляю вас.

Р у с а к о в. Спасибо. И за то, что не сердишься, спасибо. Ты, я слыхал, на новом месте? Ну что ж, посидела в окопах — хватит.

Вдали возникает песня. Поют «Священную войну».

Ну вот и ваши идут. Встречайте, а я поеду. (Пожимая руку Маше.) Желаю успеха. Будь здоров, капитан Громов. Людей готовь — скоро дальше пойдем.

Г р о м о в. Есть готовить людей, товарищ маршал.

Русаков уходит. Песня приближается.

М а ш а. Хорошо как поют. Русские солдаты, наверно, лучше всех поют. Правда?

Г р о м о в. Русский солдат… Русский солдат помер…

М а ш а. Что вы говорите?

Г р о м о в. Так… Я вспомнил одного человека… Он погиб. Он пожелал мне большой, светлой жизни.

М а ш а. Наверно, она будет. Мне кажется, после войны хорошая, светлая жизнь будет. Только до нее дойти надо. Через войну, через кровь, через горе людское надо пройти.

Г р о м о в. Пройдем! Через все пройдем.

Справа, в глубине, на дороге появляется  г о л о в н а я  к о л о н н а  дивизии. Впереди идет  Ш е в ч е н к о. За ним  С у б б о т и н  несет развевающееся боевое знамя, которое охраняют  С к р и п к а  и  В а л и е в  с автоматами. За ними — р я д ы  с о л д а т. Гремит песня:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война.

З а н а в е с.

В. Ежов

СОЛОВЬИНАЯ НОЧЬ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П е т р  Б о р о д и н — сержант.

И н г а — немецкая девушка.

Л у к ь я н о в — полковник, начальник гарнизона.

Г у р а — подполковник, заместитель Лукьянова.

Т и м о ф е е в — старший лейтенант, офицер комендатуры.

Ф е д о р о в с к и й — лейтенант, офицер комендатуры.

К у з о в к о в — старшина.

Ф и р с о в — младший сержант.

З у б о в — сержант.

К о б ы л к о — сержант.

Б у т е н к о — солдат.

Н и н о ч к а — младший сержант, переводчица.

К а т е н ь к а — ефрейтор.

С а ш е н ь к а — ефрейтор.

П р о ф е с с о р — француз из концлагеря.

З и з и — его дочь.

С о в е т с к и е  с о л д а т ы  и  о ф и ц е р ы, н е м ц ы  в  г р а ж д а н с к о м, н е м ц ы - м у з ы к а н т ы.

Действие происходит в Германии, в небольшом городке, в мае 1945 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Городская площадь, окруженная развалинами. Слева — уцелевшее мрачное здание. На нем — табличка на русском и немецком языках: «Советская военная комендатура». Под табличкой — ч а с о в о й. Справа — еще одно почти уцелевшее здание — универмаг. На витринах — одежда, галстуки, рубашки, головы манекенов в шляпах и белых крахмальных воротничках на шеях.

Ближе к авансцене — побитые плиты набережной. Авансцена образует берег реки, что-то вроде причала. На нем сидят лицами к зрителю  с е р ж а н т ы  П е т р  Б о р о д и н, З у б о в, Ф и р с о в, с о л д а т ы. Сидят тесно, плечом к плечу.

Несколько в стороне расположился  с т а р ш и н а  К у з о в к о в. По площадке то и дело проходят  с о в е т с к и е  с о л д а т ы  и  о ф и ц е р ы — в одиночку и группами. Очень редко появляются  н е м ц ы  в  г р а ж д а н с к о м, преимущественно старики и старушки. На кусочке сквера под уцелевшим деревом вповалку спят еще  н е с к о л ь к о  с о л д а т. Они спят на протяжении всего действия, не просыпаясь ни от чего. Сидящие у причала посматривают на реку, блаженно щурятся.

П е т р. Май, а вода какая светлая… (Помолчав, задумчиво.) Солнце… Небо… Речка… Берег…

З у б о в. Ты что, Петя, бредишь?

П е т р. Нет… Просто опять приучаюсь все называть нормальными человеческими именами… как до войны называлось.

З у б о в. Непонятно. Что значит — нормальными именами?

П е т р. Очень просто. Не «воздух», а небо… Не «водный рубеж», а река… речка.

Ф и р с о в. Реченька…

П е т р. И если надо переплыть на ту сторону, так и будет называться — «переплыть на ту сторону», а не «форсировать водный рубеж»… А лежать на берегу — это значит просто загорать, а не «удерживать плацдарм»… И если вон она, плывет по реке доска, так она и называется доска или дощечка…

Ф и р с о в. Досточка.

П е т р (кивнув). Да, а не «подручное плавсредство». (Опять задумался.)

З у б о в. Ничего… занятно… Трави… трави дальше.

П е т р (улыбнувшись). Ты вернешься, где будешь устраиваться на жизнь?

З у б о в. Еще не решил ни хрена… Пока домой поеду, к себе в село… А там видно будет.

П е т р. Ну, значит, так… Выйдешь ты под вечер за околицу, а перед тобой поле. Не «минное поле», а пшеничное, или ржаное, или там какое еще…

Ф и р с о в (волнуясь). Да ведь это ж… господи!.. Какое еще!.. Всякие поля могут быть. Овсяное там или какое другое. К примеру, просо можно посеять, гречиху… Можно горох и обратно же чучавику!..

З у б о в. Слушай, ты можешь заткнуться со своей чучавикой?.. Дай человеку говорить!

П е т р. Значит, поле… И не «проходы» в этом поле понаделаны, а идет через него дорога или тропинка…

Ф и р с о в (не выдержав, тихо). Стежка.

П е т р. Стежка… И не по-пластунски ты ползешь по ней, а пойдешь во весь рост, да еще прутиком будешь по ногам пощелкивать.

Ф и р с о в. Кошелки…

П е т р. Что… кошелки?

Ф и р с о в. Из прутиков… Корзины разные, по-нашему — кошелки, можно плести. Утречком, по росе, нарежешь тальничку…

З у б о в (потянувшись за автоматом). Смотри… Нажму вот здесь, только один разочек, и сразу отмучаешься!

Ф и р с о в. Ладно, ладно. Молчу. (Вздохнув.) Не понимаешь ты… Ведь это ж я к слову.

З у б о в. И я к слову.

П е т р. Придешь ты к реке, а на «предмостном укреплении» мальчишки с удочками… и бабы семечками торгуют.

Ф и р с о в. Жареные семечки, да?

П е т р. Конечно…

З у б о в. Большой стакан — рупь, маленький — полтинник.

П е т р. Точно… А мальчишки, как увидят, что ты идешь, побросают свои удочки и бегом к тебе: «Дядя Вась, а дядя Вась, расскажи что-нибудь про войну!» Ну, ты, конечно, поломаешься для виду, а потом присядешь на бугорок, на травку, достанешь коробку «Казбека»…

З у б о в. Я «Беломор» уважаю.

П е т р. «Беломор» — это ты потом будешь курить, а по первому дню купишь «Казбек»… Да-а, закуришь… И начнешь примерно так: «Служили мы, ребятки, в пехоте, в гвардейской дивизии полковника Лукьянова… (Видит, что уже многие прислушиваются к его рассказу, и неожиданно заканчивает.) И хотя командовал нами товарищ полковник, но все ж главней его был в нашем подразделении гвардии старшина Иван Михайлович Кузовков».

Все засмеялись, посмотрели на старшину.

К у з о в к о в (шумно вздохнул). Артист ты, Бородин!.. Другим вот сейчас задача — на какую специальность после армии учиться, а у тебя порядок, все ясно: тебе в цирк на клоуна надо идти, большие деньги загребать будешь!

Справа послышалась команда: «Смирно!»

(Повернул голову и вдруг вскочил.) Смир-рна-а!!!

Солдаты, разом поднявшись, поворачиваются и застывают по стойке «смирно». На шаг впереди шеренги стоит старшина. Долгая пауза. Входит  п о л к о в н и к  Л у к ь я н о в.

Он медленно проходит вдоль шеренги. Строгий, суровый, он чуть косит глазами на солдат. И те под его взглядом еще сильнее вытягиваются.

П е т р (негромко). Хоть бы раз скомандовал «вольно»…

К у з о в к о в (яростным шепотом). Отставить!

Лукьянов повернул голову в сторону площади, скользнул взглядом по высокой арке рядом с магазином, где был проход на одну из улиц и на карнизе которой висело большое полотнище со свастикой посредине.

Л у к ь я н о в (Петру). Бородин?

П е т р. Так точно, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Выйти из строя!

Петр делает шаг вперед.

Приведите себя в порядок, товарищ сержант.

Петр, скосив глаза, осматривает себя и, не поняв, что требует полковник, вытягивается еще сильнее.

К у з о в к о в (не выдержав, шепотом, не поворачивая головы). Пуговку…

Петр, быстро пробежав по пуговицам гимнастерки, застегивает одну из них.

Л у к ь я н о в (Кузовкову). Делаю вам замечание, товарищ старшина.

К у з о в к о в. Есть замечание, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Сможете снять этот флаг?

П е т р (оценивающе поглядев на арку). Постараюсь, товарищ полковник. Разрешите выполнять?

Л у к ь я н о в. Выполняйте.

П е т р. Есть! (Подбегает к развалинам здания, примыкающим к арке. Перекинув за спину автомат, взбирается наверх.)

Полковник наблюдает за ним. Позади собирается  н е с к о л ь к о  л ю б о п ы т н ы х  из проходящих по площади.

З у б о в. Шарахнуть бы с самоходки, и был бы полный порядок!

Ф и р с о в. Мало тебе… Не наломался еще…

Петр поднимается выше, до самого карниза арки, посреди которого укреплен флаг. Он ставит ногу на узкий выступ, идущий вдоль стены. Раскинув руки, впластавшись в стену, начинает передвигаться по выступу. Вот уже недалеко и флаг, но дальше часть выступа сбита и нужно сделать большой шаг, чтобы перебраться на продолжение его. Петр, напрягшись, пытается нащупать ногой продолжение выступа, но не дотягивается.

З у б о в (громко). Сейчас загремит.

Ф и р с о в (волнуясь). Тише ты!

Л у к ь я н о в. Отставить!

С о л д а т ы (дружно). Отставить!..

— Эй, сержант!..

— Отставить!..

Петр, виновато покосившись вниз, двигается назад. Останавливается на развалинах на уровне карниза. Что-то решая, смотрит на флаг. Снимает автомат. Прицеливается. Гремят очереди. Древко дрогнуло и переломилось. Флаг падает вниз.

О д и н  и з  с о б р а в ш и х с я. Ловко сработал сержант!

Общее оживление.

П е т р (спускается по камням вниз. Подбегает к Лукьянову). Ваше приказание выполнено, товарищ полковник!

Л у к ь я н о в. Можете идти, товарищ сержант.

П е т р. Есть! (Бежит к своим.)

Лукьянов идет к зданию комендатуры.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комендатура. Большой кабинет. В глубине кабинета на письменном столе сидит кудрявый  л е й т е н а н т  Ф е д о р о в с к и й. Одна нога его в ярко начищенном сапоге небрежно покоится на сиденье высокого кожаного кресла. Лейтенант напевает песенку, мастерски аккомпанируя себе на гитаре. Вокруг него в довольно живописных для военнослужащих позах расположились три военные девицы: Н и н о ч к а, К а т е н ь к а  и  С а ш е н ь к а. Появляется  Л у к ь я н о в. Он идет по кабинету. Звук его шагов скрадывает длинная ковровая дорожка, проложенная до самого стола. Сашенька случайно поворачивает голову, видит полковника.

С а ш е н ь к а (спрыгнув на пол, растерянно). Ах… Смирно!

Лейтенант и две другие девушки, соскользнув со стола, также вытягиваются перед полковником. Лейтенант механически, словно винтовку, приставляет к ноге гитару.

Ф е д о р о в с к и й (громко). Дежурный офицер лейтенант Федоровский.

Минута напряженного молчания. Полковник легким движением головы отсылает девушку к дверям, где стоит еще один стол с пишущей машинкой.

Л у к ь я н о в. Докладывайте, лейтенант Федоровский.

Ф е д о р о в с к и й (осторожно положив на стол гитару и снова вытянувшись). Что прикажете, товарищ полковник?

Л у к ь я н о в. Вам виднее… Что сегодня в городе?.. Как с питанием населения, как функционируют пункты медицинской помощи? Докладывайте.

Ф е д о р о в с к и й. Все будет исполнено, товарищ полковник. Теперь что — все успеем! Война-то ведь кончилась, товарищ полковник!

Л у к ь я н о в. Война кончилась, а служба — нет, и поэтому я надеюсь, что вы действительно все успеете. Сейчас вы всем займетесь, а вечером посидите здесь (взглянув на гитару) вместе с гитарой.

Ф е д о р о в с к и й (помрачнев). Есть… посидеть вечером вместе с гитарой.

Лукьянов, четко повернувшись, идет к двери.

(В сторону.) Все равно война кончилась.

Н и н о ч к а. Товарищ полковник, разрешите обратиться?

Л у к ь я н о в (поворачиваясь). Да.

Н и н о ч к а. Товарищ полковник, я подала вам рапорт с просьбой о переводе в часть, где служит мой муж, и…

Л у к ь я н о в. И я вам ответил, чтобы вы подождали демобилизации. Теперь это недолго.

Н и н о ч к а (волнуясь). Товарищ полковник!.. Мы не можем больше ждать!

Л у к ь я н о в. Вы пишете, что у вас большая любовь, а, говорят, большая любовь умеет ждать.

Н и н о ч к а. Да, товарищ полковник, большая любовь умеет ждать долго… очень долго… когда это необходимо, и поэтому мы ждали конца войны… Но большая любовь не может ждать ни секунды, когда необходимости нет, и поэтому мы теперь хотим быть вместе!

Л у к ь я н о в (помолчав). И все-таки вы подождете демобилизации. (Уходит.)

Н и н о ч к а. Абсолютно бессердечный человек!

Ф е д о р о в с к и й. Делаю вам замечание, товарищ младший сержант; действия начальства обсуждению не подлежат… А теперь, младший сержант Ниночка, попросите ко мне кого-нибудь из медсанбата.

Н и н о ч к а. Есть, лейтенант Костя! (Четко поворачивается и уходит.)

Ф е д о р о в с к и й (кричит в дверь). Кобылко! Сержант Кобылко!

В дверях появляется  с е р ж а н т  К о б ы л к о.

К о б ы л к о. Есть сержант Кобылко!

Ф е д о р о в с к и й. Узнать, что сегодня рубает Германия! Одна нога здесь…

К о б ы л к о. Есть узнать, что рубает Германия. Разрешите идти?

Ф е д о р о в с к и й. Иди.

Сержант Кобылко выбегает из комнаты.

А сейчас, ефрейтор Катенька, ефрейтор Сашенька, давайте еще одну тихонечко… (Берет гитару, тихонько запевает.)

Девушки подхватывают. Вбегает  с е р ж а н т  К о б ы л к о.

К о б ы л к о. Разрешите доложить, товарищ лейтенант?

Ф е д о р о в с к и й. Валяй.

К о б ы л к о. Германия рубает хлеб, сало и гороховый концентрат.

Ф е д о р о в с к и й. Как в очередях?

К о б ы л к о. Полный порядок. Тишина. Дети, старушки, котелки.

Ф е д о р о в с к и й. Ясно. Можешь исчезнуть.

К о б ы л к о. Есть исчезнуть. Разрешите доложить?

Ф е д о р о в с к и й. Что еще?

К о б ы л к о. Там фрицы… В смысле — немцы… пришли, музыканты, разыскали их по приказанию товарища полковника.

Ф е д о р о в с к и й (оправляя форму). Ничего, я сам их приму. Давай заводи… Да, а кто же переводить будет? Ниночку я отослал в медсанбат.

К о б ы л к о. Разрешите, товарищ лейтенант?

Ф е д о р о в с к и й. Ну?

К о б ы л к о. В роте у старшины Кузовкова — сержант Бородин, тот, что флаг давеча сшибал…

Ф е д о р о в с к и й. Ну?

К о б ы л к о. По-немецки чешет, как Риббентроп.

Ф е д о р о в с к и й. Ну что ж, если как Риббентроп, годится. Давай немцев и этого сержанта ко мне… пулей.

К о б ы л к о. Есть! (Убегает.)

Входят  н е м ц ы - м у з ы к а н т ы  с инструментами в руках, беленькие старички в аккуратных, но потертых фраках. Робко здороваются, выстраиваются вдоль стены. Слышны голоса: «Сержанта Бородина в комендатуру», «Бородина к лейтенанту Федоровскому».

Ф е д о р о в с к и й. Здравствуйте, товарищи… то есть граждане немцы. (Прошелся, оглядывая музыкантов. Останавливается около одного, трогает виолончель.)

Музыкант открывает футляр.

…Это можете? (Насвистывает мелодию романса: «Я встретил вас и все былое…».)

Музыкант часто кивает, вынимает виолончель, усаживается, начинает играть. Это звучит так неожиданно прекрасно, что все замирают. Вбегает  с е р ж а н т  К о б ы л к о, за ним — П е т р  Б о р о д и н.

К о б ы л к о. Товарищ лейтенант, разрешите…

К а т е н ь к а (шепотом). Тише!

Кобылко и Петр застывают у порога. Музыкант, доиграв фразу, останавливается. Ефрейтор Катенька и ефрейтор Сашенька аплодируют. Старый музыкант кланяется.

Ф е д о р о в с к и й (Петру). Немецкий знаешь?

П е т р. Более или менее, товарищ лейтенант Федоровский (косится на Кобылко). Риббентроп… (Петру.) Переводить сможешь?

П е т р. Постараюсь.

Ф е д о р о в с к и й. Скажи им, чтобы собрали всех, ну и открывали сезон. В парке там эстрада уцелела. В общем скажи… пушки кончили стрелять, время музыке играть!

П е т р (музыкантам). Товарищ лейтенант просит вас собрать всех ваших коллег и открыть музыкальный сезон в парке, на летней эстраде. Товарищ лейтенант привел известное изречение, что «когда пушки стреляют — музы молчат», а теперь же пушки умолкли — и… слово за музами.

Среди музыкантов оживление, возгласы: «Прекрасно сказано», «Прекрасно». Они робко аплодируют. Один из них, видимо дирижер, — он без инструмента, делает шаг вперед.

Д и р и ж е р. Прекрасно сказано!.. Господин офицер, мы с удовольствием подчиняемся вашему приказу. Ведь мы — музыканты. Музыка — наш хлеб.

Ф е д о р о в с к и й. Чегой-то они хлопают?

П е т р. Они одобряют ваши слова. Они просят сказать господину офицеру, что музыка их хлеб.

Ф е д о р о в с к и й. И даже с салом! (Громко смеется.)

П е т р (музыкантам). Товарищ лейтенант говорит, что вам будет положен специальный продовольственный паек.

Д и р и ж е р. Мы очень благодарны. Поверьте, нам было очень нелегко. Мы очень боялись…

Ф е д о р о в с к и й (взглянув в окно). А это что еще за посольство?

К а т е н ь к а (подойдя). Ой, совсем старый старичок и девочка… тянут такую тяжелую тележку… Зачем они?

К о б ы л к о. Барахлишко, не видишь?

С а ш е н ь к а. Смотрите, флажки по бокам — французский и итальянский.

К о б ы л к о. Из концлагеря или с каких других работ. Расползаются людишки по всей Европе. Я тут недавно четырех видал, они, правда, на лошади ехали, так у них на дуге четыре флага приделано — каждый свой повесил, тоже француз был, итальянец, поляк, а один флаг я не знаю какой… Э-э, да они к нам вроде! (Бросается к дверям.)

Ф е д о р о в с к и й. Отставить!.. Пусть войдут.

Открывается дверь. Входит  п р о ф е с с о р — старый, изможденный человек в сермяге, а с ним  З и з и  в черном залатанном гимнастическом трико, в коротенькой юбочке.

П р о ф е с с о р. Здравствуйте… бонжур!

З и з и (тихо). Бон джорно.

Ф е д о р о в с к и й. Здравствуйте.

П е т р. Вы говорите по-немецки?

П р о ф е с с о р. Я говорю по-русски. Я говорю на многих языках.

Ф е д о р о в с к и й. Чем могу служить?

П р о ф е с с о р. Мы идем из концлагеря, дороги впереди… Мы низко склоняемся перед русской армией за нашу свободу, за нашу жизнь.

Профессор, а затем Зизи низко кланяются.

Мы просим господина советского коменданта подать нам… несколько хлеба, совсем немного хлеба… и разрешите отдохнуть… длинная дорога… Наш дом а Пари…

Федоровский повернулся к Кобылко.

О нет бесплатно, нет бесплатно!.. Зизи — танцовщица, это ее шанс. Мы можем… как это по-русски?.. Концерт… дать концерт! Зизи!

Зизи выходит на середину комнаты, замирает. Профессор достает большую губную гармошку. Комендатуру заливают звуки веселого «матчиша». Зизи, высоко вскидывая тонкие ножки, танцует канкан. Кончив танцевать, она опять замирает с опущенными глазами, тяжело дыша. Ефрейтор Катенька и ефрейтор Сашенька аплодируют. Тихо аплодируют и немцы.

Ф е д о р о в с к и й (широко улыбаясь). Ничего танчик, только малость похабный.

П р о ф е с с о р. Я не понимаю… Кес кесе «похабный»?

Ф е д о р о в с к и й. Ну как вам попроще объяснить… В общем… В общем идейно порочный…

П е т р. Товарищ лейтенант хочет сказать…

Ф е д о р о в с к и й. Отставить, Бородин.

П р о ф е с с о р (взволнованно). Нет, нет… Нет порочный, нет порочный! Зизи очень скромная, очень деликатная… как это? …барышня. Ее мать была итальянка, она очень боялась бога… Зизи училась в студии искусств… класс балета. Она танцевала Чайковского… как это?.. танец маленьких лебедей… Да, да, маленьких лебедей… (Помолчав, вздохнул.) Она не стала большим лебедем.

С а ш е н ь к а. Наша Катенька тоже танцевала танец маленьких лебедей…

К а т е н ь к а (очень грустно). И тоже не стала большим лебедем.

П р о ф е с с о р. Зизи и теперь может танцевать маленьких лебедей. Но это невозможно соло. (Поворачивается к Катеньке.) Может быть, мадемуазель ефрейтор окажет нам честь… Я мог бы исполнить музыку.

К а т е н ь к а. Ой, что вы!.. Нет, нет. Это же было так давно, тысячу лет назад. Я и спину-то держать не смогу.

С а ш е н ь к а (горячо). Сможешь, Катенька! Ты все можешь! Миленькая, хорошенькая, родненькая, золотце, станцуй с этой девушкой. Это же будет так замечательно хорошо!.. Товарищ лейтенант, разрешите!

Ф е д о р о в с к и й. Ну-ну… Только чтоб — во!.. Учти — Европа.

К а т е н ь к а. Нет, нет!.. А может быть, попробовать, а? Очень хочется попробовать… (Обводит всех глазами.) Так хочется попробовать… (Быстро сбрасывает сапоги, остается в чулках, подбегает к Зизи.)

Взявшись за руки, Катенька и Зизи замирают в исходной позиции. Профессор подносит к губам гармошку, раздается мелодия танца маленьких лебедей. Катенька, в своей защитного цвета юбке и гимнастерке, и Зизи старательно, как впервые выпущенные на сцену юные балерины, исполняют танец. Немцы-музыканты вдруг один за другим начинают подыгрывать, каждый на своем инструменте, и вот уже звучит весь оркестр. А когда танец кончается, все надолго застывают в молчании, как бы вспоминая каждый свое. Зизи и Катенька долго смотрят друг на друга, а потом вдруг обнимаются и начинают реветь. Пауза.

Ф е д о р о в с к и й (негромко). Сержант Кобылко!

К о б ы л к о. Есть сержант Кобылко!

Ф е д о р о в с к и й. Выдать артистам буханку хлеба и полкило сала.

К о б ы л к о. Есть выдать артистам буханку хлеба и полкило сала.

П р о ф е с с о р (вздохнув). Простите, господин комендант, но я не есть артист. Я есть профессор-лингвист… И я мог когда-то изъясняться в совершенстве на четырнадцати языках.

Ф е д о р о в с к и й. Ясно. Сержант Кобылко… Выдать профессору две буханки хлеба и килограмм сала.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

На несколько опустевшей площади стоит небольшая  ш е р е н г а  с о л д а т, среди них — З у б о в, Ф и р с о в, П е т р  Б о р о д и н. Перед строем прохаживается старшина  К у з о в к о в.

К у з о в к о в. Глаза бы мои на вас не глядели… Партизаны! Орда татарская!.. Что есть главное в обмундировании? Единообразие! Есть оно у вас? Нет у вас никакого единообразия в обмундировании… Строевым тоже ходить разучились. В общем, разболтались вы на войне… А ведь какой у нас сегодня день? Праздник, можно сказать, первое мирное увольнение. Ну, ничего, война кончилась, теперь я вами займусь!

З у б о в (ласково). Да не тяни ты, Иван Михайлович!

К у з о в к о в. Сержант Зубов, выйти из строя!

Зубов, позванивая орденами и медалями, которыми у него увешана вся грудь, делает шаг вперед.

З у б о в. Ну вот он я… вышел.

К у з о в к о в. Ты что же, не знаешь — в строю я тебе не Иван Михайлович, а товарищ старшина.

З у б о в. Ладно, Иван Михайлович, пусть будет товарищ старшина.

К у з о в к о в. Кто будет?

З у б о в. Вы будете.

К у з о в к о в. Орденов нахватал, а устав забыл. Не «ладно», а «есть», понял?

З у б о в. Понял.

К у з о в к о в. Что понял?

З у б о в. Что вы не Иван Михайлович.

Все заулыбались.

К у з о в к о в (вздохнув). Дай сюда автомат. (Берет у сержанта автомат, внимательно осматривает на свет канал ствола.) Так и есть, оружие не чищено! В канале ствола грязь…

С о л д а т ы (хором). Отсюда и вши!

К у з о в к о в. Точно. (Зубову.) Сколько не чищено?

З у б о в. Двое суток.

К у з о в к о в. Почему?

З у б о в. Спал.

К у з о в к о в. Двое суток?

З у б о в. Точно. И третьи бы проспал, если бы ребята не разбудили.

К у з о в к о в. Нельзя тебе с таким оружием в увольнение идти.

З у б о в (живо). Правильно. Нельзя. Это они меня уговорили. Я лучше спать пойду.

К у з о в к о в (озадаченно). Ты что же… не хочешь пойти по Европе погулять?

З у б о в. Я по ней во как нагулялся. (Вздохнув.) Мне бы сейчас по России пройтись!

К у з о в к о в (вздохнув). По России… (Сердито.) Сержант Зубов, слушать мою команду! Смирно!.. Напра-аво!.. Строевым!.. Марш!

Внезапно с точностью и лихостью бывалого строевика сержант Зубов проделывает все движения и идет по площади, красиво печатая шаг.

…Кру-угом!.. Стой!.. Сержант Зубов, ко мне!

З у б о в (подбегая, щелкает каблуками). Сержант Зубов по вашему приказанию прибыл.

К у з о в к о в. Можете встать в строй.

З у б о в. Есть встать в строй. (Так же лихо и четко проделывает очередную серию движений, занимая место в строю.)

К у з о в к о в (довольно). Значит, вспомнил?

З у б о в. Так точно, вспомнил, Иван Михайлович!

В строю рассмеялись.

К у з о в к о в (протягивая автомат). А оружие чтоб завтра блестело, как пасхальное яичко… или как сапоги у товарища полковника.

В строю захохотали. Кузовков покачал головой.

Ф и р с о в. Товарищ старшина, разрешите обратиться?

К у з о в к о в. Обращайтесь.

Ф и р с о в. Товарищ старшина, а нельзя, чтобы оружие не брать с собой? Уж очень надоело таскать!

К у з о в к о в (строго). Нет. Пока разные происшествия могут иметь место… Поэтому без оружия ходить ни в коем случа́е!

П е т р (не удержавшись). Слу́чае.

К у з о в к о в. Что?

П е т р. Слу́чае — правильно, а не случа́е.

К у з о в к о в. А-а… (Спокойно.) Сержант Бородин, выйти из строя.

Петр делает шаг вперед. Остальные сдержанно прыскают.

Всем, кроме Бородина, слушать мою команду! Можно в город отправляться. Стараться всем вместе держаться. Разойтись!..

Строй, зашумев, ломается. Все уходят.

(Поворачивается к Петру, помолчав.) Да-а. Бородин… Образование у тебя, конечно, повыше… Но зато у меня полоски пошире да и годков за моей спиной поболе пробежало… А ты… вместо того чтобы вот так ляпать при всех, отозвал бы меня в сторонку да тихонечко и объяснил: так, мол, и так, товарищ старшина, вот эдак-то пограмотней будет. Я ведь за это всегда только спасибо скажу… Да-а… А если так, как ты, действовать… (Грустно вздохнув.) Тогда зачем же оно, образование-то…

П е т р (не сразу, очень смущенно). Простите меня, товарищ старшина.

К у з о в к о в. А в город я тебя не могу пустить по причине подворотничка. Где он у тебя?

П е т р. Что?

К у з о в к о в. Подворотничок.

П е т р. Нет у меня подворотничка.

К у з о в к о в. Я вижу, что нет. Я спрашиваю, где он?

П е т р (чуть вызывающе). Я его, товарищ старшина, еще под Курском вместе с гимнастеркой потерял.

К у з о в к о в. Ну вот, под Курском и пойдешь в увольнение.

П е т р (с готовностью). Ясно. Разрешите идти в роту?

Пауза.

К у з о в к о в (покачав головой). Эх, вы… Можно сказать, полземного шара на пузе, по-пластунски проползли, а находчивости у вас никакой!.. А ну следуй за мной!

Кузовков, а за ним Петр подходят к магазину. У магазина умирает со скуки  ч а с о в о й. Увидев старшину, он вытягивается.

(Часовому.) Стоишь?

Ч а с о в о й. Стою, товарищ старшина.

К у з о в к о в. Ну стой… Я сейчас. (Проходит в магазин.)

Ч а с о в о й (зевнув, Петру). Закурить есть?

П е т р. Найдется. (Извлекает из кармана массивный портсигар с вмонтированной в него зажигалкой.)

Ч а с о в о й. Ого!.. Как у полковника… (Закуривает и, выпустив колечками дым, спрашивает небрежно.) «Кемел»?

П е т р (так же небрежно). Нет… «Честерфильд».

Слышится осторожный стук по стеклу. Повернувшись, они видят за треснутым стеклом витрины Кузовкова. Он выглядит довольно забавно, расхаживая среди фраков, шляп, перчаток, галстуков и прочего. Кузовков манит Петра пальцем. Тот подходит ближе. Кузовков жестом просит его поднять вверх подбородок. Петр задирает голову. Кузовков, поглядев на него, начинает примеривать взглядом шеи стоящих на подставках манекенов. Наконец, выбрав, он подходит к одной из голов, отстегивает воротничок и, потрепав голову по щеке, уходит с витрины. Выйдя из магазина, он подходит к Петру, протягивает ему воротничок.

К у з о в к о в. Ну вот и порядок. Иголка имеется?

П е т р. Имеется, товарищ старшина. (Снимает с головы пилотку, достает из нее иголку с черной ниткой.) Только нитка черная.

К у з о в к о в. Ничего… Там не видно… Действуй.

П е т р. Есть. (Сбрасывает автомат, снимает гимнастерку и начинает пришивать воротничок.)

К у з о в к о в (часовому). Происшествий никаких не было?

Ч а с о в о й. Какие могут быть происшествия, товарищ старшина, я же портки да шляпы охраняю… Если бы это винный магазин был, тогда бы и происшествия были… или в крайнем случае парфюмерный.

К у з о в к о в. Не уважаю одеколон.

Ч а с о в о й. Не скажите, товарищ старшина, по-моему, цветочный вполне. Хуже, если дорогие сорта.

К у з о в к о в. Самая жуть — это духи.

Ч а с о в о й. Духи — это точно… противней уж ничего придумать нельзя… Не-ет, самое милое дело — «Тройной». И пьется легко, и никакой тебе потом изжоги.

П е т р (надев гимнастерку и приведя себя в порядок). Разрешите, товарищ старшина?

К у з о в к о в (оглядев его). Вот теперь другой коленкор… Теперь, Бородин, ты нормальный сержант Советской Армии. Понятно?

П е т р. Понятно, товарищ старшина.

К у з о в к о в. Теперь тебе можно и в увольнение пойти, а мне можно и отпустить тебя…

П е т р. Есть пойти в увольнение!

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Небольшой лес на окраине, в который переходит городской парк. На заднем плане — река, та же, что протекает через город. Среди деревьев — угрюмая средневековая башня, побитая снарядами, видимо, не только в эту войну. Издали доносятся звуки старинного вальса, исполняемого немецким оркестром. Появляется  П е т р  Б о р о д и н, осматривается. Его внимание привлекает старая башня. Он подходит ближе. И вдруг рядом с ним шлепается о землю какой-то предмет. Петр быстро, привычно залег, выставив вперед автомат. Ждет. Вокруг тишина, только по-прежнему доносятся звуки вальса. Петр осторожно поднимает упавший предмет.

П е т р (удивленно). Камень…

И сейчас же рядом с ним шлепается второй.

(Рванулся к башне.) Выходи, гад!.. Слышишь! Стрелять буду!..

Из пролома башни выскочила  И н г а.

Петр опешил, увидев девушку в стареньком, порванном платье. Воспользовавшись его замешательством, она бросилась бежать.

Стой!.. Стой!.. Стреляю!

И н г а (остановившись). Стреляй! Ну?.. Я тебя не боюсь! Стреляй!

П е т р (помолчав). Нужна ты мне…

И н г а. Чего смотришь? Стреляй! Я вас ненавижу. Тебя ненавижу. Стреляй!

П е т р (нахмурился). А ну пойдем!

И н г а. Что?

П е т р. Пойдем, говорю.

И н г а. Куда? (Ее решимость начинает исчезать.)

П е т р. Куда… (Он и сам еще не знает куда.) Найдем куда.

И н г а. Зачем?

П е т р. Затем. Там разберутся. Почему камнями кидаешь и вообще, кто ты такая.

И н г а (снова решительно). Я немка! Я тебя ненавижу.

П е т р. Ладно. Слыхали. Иди, иди.

Они прошли несколько шагов.

И н г а. Меня расстреляют? Или сошлют в Сибирь?

П е т р. Нужна ты… расстреливать тебя… А если ты шпионка, могут и расстрелять.

И н г а. Я не шпионка. Я люблю Германию. Я буду с вами бороться.

П е т р. Опоздала. Раньше нужно было. А теперь что же — война кончилась.

И н г а. Значит, я должна умереть… Ну что ты на меня смотришь? Зачем меня вести куда-то? Убей меня лучше здесь. Я и сама хотела это с собой сделать, но у меня не хватает сил. Убей. (Тоскливо.) Как ты убил мою Германию, мою родину…

П е т р. Ты… ты что? Совсем неграмотная?

И н г а (заносчиво). Я грамотнее тебя в десять раз. Я почти окончила гимназию.

П е т р. Окончила гимназию, а простых вещей не понимаешь. Да разве можно так говорить… Это же… ну просто грех — просить смерти, когда кончилась такая война… (Делает шаг к ней.)

И н г а (быстро отступая). Я знаю… Я все знаю! Ты хочешь отвести меня к своим солдатам, чтобы сначала надругаться надо мной… Все равно у вас ничего не выйдет: я вас всех искусаю и исцарапаю!

П е т р (взрываясь). Ты что плетешь?! Ты за кого меня принимаешь?

И н г а (не слушая). Я знаю, ты боишься выстрелить, потому что я смотрю на тебя. Хорошо. Я отвернусь. Стреляй. (Поворачивается к Петру спиной. Видно, как она вся в ужасе сжалась.)

П е т р (обалдело смотрит на нее, потом, улыбнувшись, неслышно подкрадывается и внезапно кричит ей в ухо). Бах!

И н г а (в испуге). А-а-а!!!

П е т р (смеясь). Трусиха!.. Испугалась.

И н г а (в истерике). Ты — издеваться, да? Все равно я тебе не достанусь!.. Все равно!

Они стоят у берега реки. Вдруг, рванувшись, Инга бросается в воду. Всплеск. Петр подбегает к кромке берега.

П е т р. Стой! Вернись! Слышишь, вернись! Да ты же плавать не умеешь… Вот дура! (Бросается в воду.)

Доносится его голос: «Держись! Держись… Да не хватайся за шею. Слышишь? А, ч-черт! Отцепись! Тебе говорят… Оба потонем!..» Вылезает из воды. Автомата при нем нет. На руках он несет потерявшую сознание Ингу.

Ты… Слушай, ты… Ты чего?.. (Встряхивает ее на руках, как ребенка.)

И н г а (очнувшись, кричит). Пусти! Слышишь, пусти! Что ты со мной делаешь? Пусти сейчас же!.. (Ударяет парня по щекам.)

Петр выпускает ее, она хочет бежать, но без сил опускается на землю.

П е т р. Ты что дерешься? Раскричалась!.. Что я с тобой делаю?.. Ничего я с тобой не делаю… Сама глаза закрыла и не дышишь… Думал, помираешь! Плавать не умеешь, а в реку бросаешься.

И н г а. А твое какое дело? Зачем ты меня вытащил?

П е т р. Как зачем?.. Ты же тонула, глупая!

И н г а. Ну и пусть. Ну и пусть. Я и хотела утонуть.

П е т р. Нет… ты, наверное, ненормальная.

И н г а. Что ты можешь понять… Азиат…

Петр не отвечает. Смотрит на девушку, оглядывает ее фигуру, обтянутую мокрым платьем, останавливает взгляд на ее голых коленях. Она поспешно натягивает на колени платье, гневно смотрит на него.

П е т р (отводя взгляд, вздохнув). Автомат утопил… Ох и врежет мне теперь старшина… (Подумав немного.) Отвернись…

Инга не поняла. Петр начинает стаскивать гимнастерку. Инга быстро отворачивается. Петр заходит за кусты, слышен всплеск… Это он нырнул. Он нырял долго, но каждый раз появлялся над кромкой берега с пустыми руками. Наконец, он нырнул и исчез.

И н г а (в ужасе). Боже мой… утонул!

П е т р (выбираясь из воды с автоматом). Нашел!.. Теперь все в порядке… Отвернись…

Инга отворачивается. Петр заходит за кусты, одевается. Потом выходит и садится рядом с девушкой. Он здорово замерз, даже зубы стучат от холода.

А ты чего дрожишь? Тоже замерзла?

И н г а (напряженно глядя на него). Не понимаю… Зачем ты меня спас? Вы же пришли сюда, чтобы нас всех уничтожить.

П е т р (насмешливо). Ну скажи еще что-нибудь… скажи.

И н г а (про себя). Не понимаю.

П е т р. Представляю, что вам про нас здесь нагородили. Видали мы эти картинки — везде расклеили — азиаты, дикари с Востока, живых младенцев едят… пришли вешать, грабить, жечь. Я бы этого вашего гада Гитлера…

Инга, вздрогнув, поднимает голову.

Со всей его сволочью… голыми в муравейник посадил!

Молчание.

И н г а (тихо). Ты, наверное, очень плохой солдат.

П е т р (удивленно и обиженно). Это почему же?

И н г а. Увидел врага и не убил.

П е т р. Тебя?! Хм, враг!.. (Помолчав.) Хорошо. Вот ты кричала, что ненавидишь меня, да?

И н г а. Да.

П е т р. Что я твой враг.

И н г а. Да.

П е т р. Держи! (Сует ей в руки автомат. Отходит три шага, выпрямляется.) Стреляй!..

Она с ужасом смотрит на него.

Стреляй, ну что же ты?.. Вот я перед тобой, твой враг, дикарь, а ты представительница великой нации… Стреляй.

Инга боязливо откладывает автомат, закрывает лицо руками.

Теперь ты понимаешь, что значит убить человека? Понимаешь, какая ненависть должна быть в твоем сердце, чтобы ты могла выстрелить в человека?

И н г а. Солдаты это делают легко.

П е т р. Нет. Легко это делают фашисты и бандиты. А солдат стреляет только тогда, когда не может не стрелять.

Молчание.

Ну ладно, где ты живешь?

И н г а. Что?

П е т р. Дом твой где, спрашиваю?

И н г а (настораживаясь). А зачем тебе мой дом?

П е т р. Мне твой дом не нужен. Это тебе нужен твой дом. Вон губы посинели. Беги домой, а то простудишься, заболеешь еще. Иди, ну…

И н г а. Ты меня отпускаешь?

П е т р (улыбаясь). Отпускаю, отпускаю… Беги.

Инга приподнимается и снова садится.

Ты что?.. Ноги не держат?.. Это ничего. Это ты сильно испугалась… Это сейчас пройдет…

Молчание.

Тебе-то ладно, домой. А вот как мне в часть идти… Весь мокрый. Хорошо, что автомат нашел, а то бы мне выдали… А все ты. Плавать не умеешь, а в реку бросаешься!

Инга молчит.

Ну ладно, вставай. (Протягивает ей руку.)

И н г а (неуверенно). Я тебя все равно ненавижу.

П е т р (весело). Хорошо, хорошо — ненавидишь. Вставай.

И н г а. Сейчас.

П е т р (садится с ней рядом). Это ты зря. Нужно сделать над собой усилие, и все… У тебя есть кто-нибудь дома?

Инга коротко взглянула на него, вновь опустила голову. Они молчат, но мы слышим внутренний монолог, который произносит Инга.

И н г а. «…Боже мой, как все это странно. Наверное, это потому, что я очень глупая! Наверно, я ни в чем не сумею разобраться. Всю жизнь я верила, знала… а вышло так, что я теперь должна его благодарить. Ведь он спас мне жизнь… Боже мой, как все глупо получилось». (Заплакала.)

П е т р. Не надо. Вы не плачьте. Я понимаю. (Дотронулся до ее плеча.) Ведь самое главное — война кончилась. Такая большая… такая тяжелая война… Не плачьте, не надо.

И н г а (вдруг горячо и жалобно). Ты ничего не знаешь. Разве тебе понять!.. Мы так хорошо жили в этом городе. Моя мама, папа, моя сестренка. Папа был учителем. Его все любили здесь. Потом началась война. Папу взяли в армию, и он погиб на восточном фронте… на восточном… Это был ужас, как все боялись этого фронта! А потом однажды прилетели американские самолеты. Когда я прибежала домой, уже никого не было. Никого и ничего. И мама, и сестренка, и еще тетя, она в это время жила у нас… Все… все… И у меня теперь никого нет на свете. И города нашего нет. Только одни вот эти камни. А теперь еще и вы пришли, русские солдаты.

П е т р. Вы извините!.. Я неплохо знаю немецкий… даже переводить приходилось, но вы так быстро говорили… Я не все понял… Когда погибли ваши?

И н г а (тихо). В сорок третьем году.

П е т р. В сорок третьем… (Покачав головой.) В сорок третьем… А за два года до этого, в сорок первом, прилетели немецкие самолеты и убили мою маму… И в сорок первом погиб на фронте мой отец… И если хотите знать, у меня тоже никого из родных не осталось…

Инга пристально смотрит на него. Молчание.

Кстати, мой папа тоже был учителем. И он преподавал немецкий. Я учился вашему языку с детства. Отец любил вашу немецкую литературу, немецкую музыку… а немцы убили его… Он плохо видел, он прошел в ополчение. Его убили сразу же… в первом бою… И я проклял все немецкое. Конечно же, я был не прав… Бетховен — это совсем другое.

Молчание.

Ладно… Надо идти. (Поднимается.)

И н г а (поднимается тоже, вытирает слезы, смотрит на парня). Ничего я не понимаю…

П е т р. До свидания. (Протягивает ей руку.)

Она колеблется. Петр нахмурился, опустил руку. Она быстро поворачивается и идет. Петр смотрит ей вслед. Она оборачивается раз, другой и останавливается. Они долго так стоят, молча глядя друг на друга. Вдруг глаза девушки расширяются от страха.

И н г а. Ты не будешь в меня стрелять?

П е т р (взрываясь). Дура!! Идиотка! Телка немецкая! (Резко повернувшись, идет.)

И н г а (негромко). Подождите…

Петр не слушает ее.

Подождите!..

Петр, не взглянув на нее, в сердцах отмахивается.

(Тихо подходит к нему, дотрагивается до его плеча.) Не обижайтесь на меня. Не обижайтесь… Вы должны меня понять.

Петр молчит.

(Заходит спереди, заглядывает ему в глаза.) Скажите, почему вы не уходили?.. Скажите.

П е т р (хмуро). Я не знаю.

И н г а. Скажите… Может быть, это нужно сказать.

П е т р (смотрит ей в глаза. Сдаваясь). Я сам не знаю. Я вдруг почувствовал, что мне не хочется уходить и… очень не хочется, чтобы уходили вы. Я не знаю, с вами бывает такое: вот встретишься с каким-нибудь человеком, поговоришь, а потом расстаешься с ним. Он уходит, а ты смотришь ему вслед и думаешь — я не знаю его имени, не знаю, где он живет… вот сейчас он скроется в толпе, повернет за угол, и я больше никогда в жизни не увижу этого человека, никогда!.. И становится очень страшно… С вами бывало такое?

И н г а (медленно). Да… бывало… Вы очень странный солдат. Я никогда в жизни не встречала таких солдат. (Молчание.) Хорошо… Вы хотите знать, где я живу? Хотите проводить меня?

П е т р (смутившись). Я не знаю… то есть, конечно… да.

И н г а. Кстати, вы еще не совсем обсохли. Пойдемте. Я живу там, в этой башне. (Кивнула на башню.) Как принцесса в заколдованном замке. (Улыбается.) Вы не боитесь заколдованных замков?

П е т р. Нет… теперь не боюсь.

И н г а. Теперь?

П е т р. Да. Раньше я боялся заколдованных замков и еще много другого. А потом понял — самое большое, что можно сделать с человеком, — это убить его. Меня много раз могли убить… Нет, теперь я ничего не боюсь.

И н г а. А мне всегда страшно… всегда.

Молчание.

Пойдемте.

Она дотрагивается до его руки, и они уходят.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Комната в разрушенной башне. Окна без рам и стекол, забиты фанерой. В проеме двери висит серое солдатское одеяло. Ломберный столик с порванным сукном, облезлые диван и кресло. На стене — кусок разбитого трюмо.

Входят  П е т р  Б о р о д и н  и  И н г а.

Входят в темноте, потом они зажигают огарок свечи. Петр осматривается, качает головой.

П е т р. Да-а… Замок.

И н г а (грустно усмехнувшись). Садитесь.

Петр кладет автомат на пол, садится на край дивана, Инга забирается с ногами в кресло напротив. Сквознячок колеблет пламя свечи. По стенам колышутся тени.

К сожалению, мне нечем вас угостить.

П е т р (улыбнувшись). Что вы, что вы, мне ничего не нужно. (Достает портсигар, вздыхает.) Все сигареты размокли…

И н г а (прыгает на пол). О, я, кажется, все-таки могу вас угостить! (Порывшись, откуда-то достает пачку сигарет.)

П е т р. Спасибо. Вот за это большое спасибо. Умираю, хочу курить!

И н г а. Только извините, сигареты не такие, как у вас. Кажется, их делают из буковых листьев.

П е т р (рассматривает пачку). Эрзац. Все равно спасибо. Очень хочется закурить.

Инга подносит ему свечку. Он закуривает. Она тоже.

Зачем?

И н г а. Что зачем?

П е т р. Зачем вы курите?

И н г а. Да, да. Очень плохо, очень плохо… Но все-таки помогает, когда хочется есть. И когда хочется плакать — тоже хорошо одну сигарету… (Погасила сигарету, улыбнулась.) Все. Видите, я могу быть послушной.

П е т р (передразнивая). «Я тебя ненавижу»!

И н г а (смущенно, помолчав). Как вас зовут?

П е т р. Петр.

И н г а. О!.. Пьетр. Это значит Петер… Петер!.. У нас до войны была очень хорошая картина «Петер». Там играет Франческа Гааль. Я пять раз смотрела эту картину.

П е т р. Я тоже смотрел. Правда, только три раза.

И н г а (удивившись). Эта картина шла и у вас?

П е т р. Шла. Тоже до войны.

И н г а. Как интересно… Оказывается, мы смотрели одну и ту же картину… (Пристально посмотрела на Петра, взяла лучинку, закоптила ее на огне свечи и, подбежав к Петру, кончиком лучинки быстро нанесла точки-веснушки на щеки и лоб парня. Отскочила, оценивающе пригляделась и вдруг захлопала в ладоши.) Петер! Настоящий Петер из фильма! (Запела известную песенку из фильма «Петер», закружилась по комнате. Внезапно перестала петь, опустилась на диван рядом с Петром и, уткнувшись головой в его грудь, заплакала навзрыд.)

П е т р (осторожно обнимает девушку, гладит, как маленькую, по голове). Не надо, не плачьте, не надо… Я прошу вас, не надо…

Инга постепенно успокаивается. Еще минута — и она выскользнет из его объятий, но в этот миг за окном раздается оглушительное пение соловьев.

Что это?

И н г а. Соловьи.

П е т р. Где?

И н г а. В парке… в городе… всюду.

П е т р. Откуда их столько? Их, наверное, тысячи… Откуда они взялись?.. так, вдруг, сразу?

Инга не отвечает, но мы слышим ее внутренний монолог.

И н г а. «…Они были всегда. Я помню их с самого детства. Боже мой, пять лет они не пели в нашем городе… а теперь они всюду — в парке, на всех бульварах, на каждом дереве… Это значит — кончилась война… Вот теперь я поверила… В эти ночи, когда они прилетали, в нашем городе никто не спал. Это было счастье нашего города… И вот оно снова пришло. Разве теперь это счастье? боже мой…»

Инга замолкает, и мы слышим внутренний монолог Петра.

П е т р. «…Они поют так же, как и у нас дома. А я так далеко сейчас, в чужом немецком городе… И рядом со мной чужая, нерусская девушка… Чужая… чужая… Какое тяжелое слово — чужая».

Петр вдруг притянул к себе Ингу и неловко поцеловал ее в лоб. Она вырвалась, откинула голову, с ужасом посмотрела на него. А затем, зажмурившись, крепко обняла парня и прижалась головой к его груди. Долгое молчание, а за окном все громче поют, неистовствуют соловьи.

(Тихо.) Как тебя зовут?

И н г а. Инга.

П е т р. Инга… Инга… Я никогда не слышал такого имени… Инга. Я никогда не встречал такой красивой девушки… Я не могу тебе объяснить, что со мной… Я не знаю, как это сказать…

И н г а. Я понимаю… Я все понимаю…

И дальше звучит только их внутренний диалог.

«…Если бы ты все знал обо мне… Ведь я еще ни с кем из парней не целовалась… Ни разу. Меня даже никто еще не провожал домой. Сначала я сама не хотела, а потом, потом просто некому было провожать… Никого не было. Была только война…»

П е т р. «…Если бы ты знала, что у меня еще не было ни одной девушки…»

И н г а. «…Что я делаю?.. Я ничего не могу понять. Ты человек совсем другого мира, ты мой враг, мой враг!.. А мне с тобой так хорошо…»

П е т р. «…Я всегда думал, какая она будет, девушка, которую я вот так поцелую… Но мог ли я думать, что встречу ее здесь, в стране, которую я ненавидел все эти годы…»

И н г а. «…Боже мой, какой же ты враг?.. Разве могут быть такие враги! Нет. Нет. Мне так хорошо с тобой, боже мой, как хорошо!.. Ты понимаешь это. Ты видишь это в моих глазах. Это в моих глазах…»

П е т р. «…Но ведь это я не тебя, не таких, как ты, ненавидел… И так прекрасно, что ты это поняла… поняла, что я тебе не враг. Это прекрасно…»

И н г а. «…Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще… Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще…»

Петр склоняется к девушке, но она мягко освобождается из его объятий.

(Тихо.) Пойдем… погуляем.

П е т р. Что?

И н г а. Пойдем… будем бродить и слушать, как они поют.

П е т р. Куда?

И н г а. Я не знаю… Всюду… Пойдем.

П е т р (медленно поднимается). Хорошо, Инга, если ты хочешь.

И н г а. Да, да… Ты слушай меня, так нужно… (Делает шаг к Петру.) Одну минуту. (Берет его за плечи и поворачивает лицом к стене.) Постой так и не оборачивайся, пока я не скажу.

Петр послушно стоит лицом к стене, а Инга убегает в угол, достает небольшой потертый чемодан. Вытаскивает юбку, яркую вязаную кофточку и туфли на высоких каблучках. Это весь ее гардероб. Быстро сбросив платье, переодевается. Причесывается у осколка трюмо, поворачивается к Петру.

Теперь можно… смотреть.

П е т р (восхищенно). Какая ты!..

И н г а. Пойдем.

Издали доносится звук трубы. Это горнист в части играет зорю.

П е т р (спохватившись, смотрит на часы). Ч-черт!.. Все — мне пора.

И н г а. Что?

П е т р. Мне пора домой.

И н г а. Куда?

П е т р. В часть. Слышишь, играют зорю. Увольнение кончилось. Я должен идти.

И н г а. Нет, нет! Не уходи сейчас… Я тебя очень прошу, не уходи! Сейчас тебе нельзя уйти… Мы только что встретились… Мы должны гулять, бродить, слушать соловьев… Нас сейчас двое, ты понимаешь? Двое — и все… во всем мире.

П е т р (тряхнул головой). Ладно. Семь бед — один ответ. Я думаю, поймут. Все-таки война-то кончилась как-никак!

И н г а. Что?

П е т р. Война, говорю, кончилась… Поймут… Должны понять. Идем.

Загасив огарок свечи, Петр и Инга уходят.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Комендатура. Л е й т е н а н т  Ф е д о р о в с к и й  сидит один за столом, собирает пистолет. Насвистывает. Собрав пистолет, он долго целится в дверь и щелкает. Входит  м л а д ш и й  с е р ж а н т  Н и н о ч к а.

Н и н о ч к а. Разрешите, лейтенант Костя!

Ф е д о р о в с к и й (бросает пистолет на стол). Прошу, сержант Ниночка.

Н и н о ч к а. Младший сержант. Не надо меня повышать.

Ф е д о р о в с к и й. Эх, Ниночка, если бы в армии присваивали звания за красоту, то ты была бы генералом.

Н и н о ч к а. Трепач вы, лейтенант Костя. (Протягивает ему коробку «Казбека».) Вот ваш дружок, начпрод, просит передать арестантику.

Ф е д о р о в с к и й. Спасибо… Да-а… Гуляют славяне, а я… «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный на воле орел молодой».

Н и н о ч к а. Я понимаю, «орлу»-лейтенанту обидно.

Ф е д о р о в с к и й. А-а… (Махнув рукой.) В общем-то мне это все, Ниночка, слегка до Фенечки!.. Кадровому офицеру — другое дело. У того свои высокие заботы, честь мундира и т. д. А мне мое звание война дала, и потому пора переводить свою жизнь на одну только команду — «вольно».

Н и н о ч к а (вздохнув, серьезно). В гражданке тоже нелегко будет, особенно поначалу… Учиться нужно дальше, а все забыто напрочь.

Ф е д о р о в с к и й. Ну уж нет. Я лично сначала как следует отгуляю за всю войну, за все мои боевые тревоги… (Мечтательно.) Очень хорошо спеть под вечерок какой-нибудь синеглазой труженице тыла. (Поет.) «Когда простым и нежным взором ласкаешь ты меня, мой друг…»

Н и н о ч к а. Ясно, лейтенант Костя. Вам, конечно, не хватает данных быть офицером.

Ф е д о р о в с к и й. Эх, Ниночка, а лучше всего найти бы мне такую, как ты, — все бы отдал! (Внезапно обеими руками обнимает ее, прижимая к себе.) Ну почему ты такая недотрога?

Н и н о ч к а (спокойно). Товарищ лейтенант, я вам когда-то уже объяснила — со мной нельзя разговаривать при помощи рук.

Ф е д о р о в с к и й. Понимаю, понимаю… Муж, любовь и так далее, но я же ничего не прошу… только один поцелуй, за всю войну.

Н и н о ч к а. Товарищ лейтенант!

Ф е д о р о в с к и й. Ну разреши, я тебя поцелую… Ну хотя бы как победитель победителя.

Н и н о ч к а. Последний раз вам говорю — отпустите меня.

Ф е д о р о в с к и й. А если нет… Один поцелуй.

Н и н о ч к а. Я вас ударю.

Ф е д о р о в с к и й. Это своего командира? Интересно. (Наклоняется к ней.)

Ниночка, вырвавшись, сильно бьет его по щеке.

(Вспыхивает.) Вы что?!. (Поднимает глаза и видит у дверей  Т и м о ф е е в а. Пауза, после которой он вытягивается; громко.) Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

Т и м о ф е е в. Здравствуйте, лейтенант Федоровский. (Идет к столу.)

Ф е д о р о в с к и й (Ниночке, стоящей с опущенными глазами). Можете быть свободны, товарищ младший сержант.

Н и н о ч к а (тихо). Есть. (Быстро уходит.)

Т и м о ф е е в. Товарищ лейтенант…

Ф е д о р о в с к и й (перебивая). Простите, товарищ старший лейтенант. Я надеюсь, вы понимаете, что все это шутка и что…

Т и м о ф е е в. Товарищ лейтенант, я ничего не видел… Ничего. Иначе мне пришлось бы сказать вам несколько очень неприятных слов.

Ф е д о р о в с к и й. Ясно, товарищ старший лейтенант.

Т и м о ф е е в (достает из портфеля бумагу). Вот свежий приказ, лейтенант. Потрудитесь с ним как следует ознакомиться и немедленно довести до каждого из своих подчиненных.

Ф е д о р о в с к и й. Есть, товарищ старший лейтенант. (Раскрывает бумагу.) Интересно, чей?

Т и м о ф е е в. Там есть подпись.

Ф е д о р о в с к и й (взглянув на подпись, испуганно). Ого!

Тимофеев достает сигарету, закуривает.

(Бегло просматривая приказ, присвистнул.) Меры будь здоров!..

Т и м о ф е е в. Надеюсь, вы понимаете, что значит сейчас вопрос бдительности, когда наша армия находится в прямом соприкосновении со всем западным миром… Возможны любые провокации.

Ф е д о р о в с к и й. Ясно, товарищ старший лейтенант.

Т и м о ф е е в. Я на совещании по поводу организации городского самоуправления. Честь имею.

Ф е д о р о в с к и й. Есть. (Прищелкивает каблуками.)

Тимофеев идет к двери. Федоровский обгоняет его и услужливо открывает дверь.

Т и м о ф е е в (иронически улыбается). Не ройте землю, лейтенант. Во-первых, вы же не немецкую девушку обнимали, что имело бы отношение к одному из пунктов приказа… А во-вторых, я же вам сказал, что я ничего не видел. (Уходит.)

Ф е д о р о в с к и й (с досадой). Ч-черт… (Стучит себя по лбу.) Дубина!.. Не кругло получилось Застукал меня с Ниночкой старшой… Да-а… лейтенант Федоровский, пора вам в гражданку, пора.

Входит  с т а р ш и н а  К у з о в к о в.

К у з о в к о в. Разрешите доложить, товарищ лейтенант: сержант Бородин не вернулся с увольнения. Боюсь, не случилось бы чего с парнем.

Ф е д о р о в с к и й. Собрать по тревоге взвод — и ко мне.

К у з о в к о в. Есть собрать по тревоге взвод — и к вам.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Снова парк. Тесно обнявшись, бредут по аллее  П е т р  Б о р о д и н  и  И н г а.

И н г а (подняв глаза, тихо). Петер!..

П е т р. Что, Инга?

И н г а. Нет… ничего.

Идут молча.

Петер…

П е т р. Что, Инга?

Не отрывают друг от друга взгляда. Мы слышим внутренний монолог Инги.

И н г а. «…Как мне тебе рассказать… Сколько раз я гуляла здесь одна… всегда одна… Я думала о каком-нибудь немецком парне. Но разве я могла представить, что первый человек, с которым я вот так здесь буду бродить, будешь ты, русский солдат… Боже мой, а может быть, я преступница? Может быть, я сейчас виновата перед моей родиной?!» (Со страхом отпрянула от него.) Петер!

П е т р. Что, Инга? (Ласково смотрит в ее испуганные глаза.)

Мы слышим его внутренний монолог.

«…Я понимаю твой страх… Я понимаю, что во многом еще будет трудно… Слишком много всего лежит между нами… Но пройдет всего несколько лет, и уже нам придется отвечать за многие вещи в этом мире… Но сейчас я думаю больше о другом. Я думаю о том, что мы должны были встретиться. Я думаю о том, какой была бы наша встреча, если бы между нами не лежала война». (Вздохнув.) Я понимаю тебя… Не бойся ничего, я все понимаю, Инга.

И н г а. Спасибо. (На секунду прижимается к Петру. Потом отбегает к раскидистому клену, усаживается на траву.) Иди сюда, Петер, трава совсем сухая, никакой росы!.. (Проводит рукой по траве, показывает сухую ладонь.)

Петр, сняв с себя автомат, ставит его у подножия дерева, опускается на траву рядом с Ингой.

(Прильнув головой к его груди, закрывает глаза.) А теперь… Будем молчать и слушать, как поют соловьи.

П е т р. Что?

И н г а. Тихо, тихо… (Пальцем дотронулась до его глаз.)

Он тоже закрывает глаза. Все так же поют, захлебываясь, над парком тысячи соловьев. Постепенно начинает все яснеть и обозначаться вокруг. Приближается пора рассвета. Петр и Инга сидят обнявшись.

П е т р. Наверно, за тобой много парней бегало?

И н г а. Почему ты так думаешь?

П е т р. Как будто ты сама не знаешь почему… По тому что ты очень красивая.

И н г а (тихо). Спасибо.

П е т р. Я ведь тебе правду сказал, что я никогда не видел такой красивой, как ты.

И н г а. Спасибо… А что, у вас нет красивых девушек?

П е т р. Почему же, есть. Вон у нас Нина, переводчица, знаешь какая красивая, но ты… это другое… ты мне нравишься.

Молчание. Инга еще теснее прижимается к Петру.

Ну ладно… будем молчать.

И н г а. Нет, говори… Это можно говорить.

П е т р. Ты хорошая, гордая…

И н г а. Спасибо.

П е т р (улыбнувшись). Только… очень глупая.

И н г а. Больше не надо говорить…

Петр, улыбнувшись, еще крепче обнимает ее. Молчание.

Петер.

П е т р. Что, Инга?

И н г а. Ничего… Мне нравится повторять твое имя… Петер.

П е т р. Инга… Мне тоже хочется повторять — Инга.

И н г а. Петер.

П е т р. Что, Инга?

И н г а. Петер, а ты знаешь, те камни… Я их не бросала в тебя.

П е т р. А кто же?

И н г а. Никто. Просто я оступилась, и они сами выпали… из стены. Я очень испугалась.

П е т р. А чего же ты кричала: «Стреляй, я не боюсь тебя»?

И н г а. Это я от страха. Я думала, что ты меня убьешь, и от страха стала смелой. Смешно, правда? Осмелела с перепугу.

П е т р. Ну вот, я же говорю, что ты глупая.

Молчание.

Инга.

И н г а. Тс-с… (Кладет ему на губы палец.) Больше ни слова… Закрой глаза, и будем слушать, слушать…

Петр закрывает глаза. Свистят, щелкают соловьи. Длительное молчание. Петр ласково проводит рукой по лицу Инги и вдруг чувствует, что ее щека в слезах.

П е т р (открывает глаза). Инга!.. Что ты?

И н г а (прячет лицо у него на груди). Молчи… Не смотри. (Снова пальцами прикрывает его глаза.) Это так… Это хорошие слезы… Мне хорошо…

Снова долгое молчание. Петр, прислонившись спиной к дереву, засыпает. Доверчиво положив ему голову на плечо, спит девушка. А вокруг поют и поют соловьи. Соловьиная ночь на исходе. Скоро за рекой поднимается солнце. Из-за деревьев выходит  л е й т е н а н т  Ф е д о р о в с к и й. Заметив спящих Петра и Ингу, подходит к ним. Долго стоит, смотрит. Усмехнувшись, поднимает автомат Петра, прячет его за деревом. Снова смотрит на парня и девушку.

Ф е д о р о в с к и й (негромко). Товарищ сержант… встать!

Сразу смолкает пение соловьев, как бы оборванное этой командой. Петр открывает глаза. Смотрит некоторое время, не понимая. Рывком поднимается с земли, вытягивается. Вскочив, испуганно смотрит Инга.

Что ж… Доброе утро в приятной компании.

Инга бросается в сторону, убегает.

Стойте! Остановитесь немедленно!.. Девушка, стойте! Буду стрелять! (Выхватывает пистолет, поднимает его для предупредительного выстрела вверх.)

Петр неожиданно шагает к нему, схватив его руку с оружием, опускает вниз.

П е т р. Не нужно ее пугать, товарищ лейтенант.

Ф е д о р о в с к и й. Что-о?!

П е т р. Не нужно ее пугать. Она и так напугана.

Ф е д о р о в с к и й (освобождая руку). Вы… Вы с ума сошли, сержант! Вы понимаете, что вы делаете?

П е т р. Понимаю.

Ф е д о р о в с к и й. Та-ак… (Осмотрев Петра, спокойно-язвительно.) А может быть, вы скажете, где ваш автомат, товарищ сержант?

Петр бросается к дереву.

Отставить!

Петр останавливается.

Так где же он?

П е т р. Вы его спрятали, товарищ лейтенант.

Ф е д о р о в с к и й (усмехнулся). Если я его спрятал — это еще полбеды. А если его украли враги, пока вы здесь с этой немецкой шлюхой валандались?.. И может быть, из него же стреляют недобитые фашисты в наших советских солдат.

П е т р. Я прошу вас… Я, конечно, виноват, но я прошу не говорить так об этой девушке. Она не шлюха.

Ф е д о р о в с к и й. А кто же? Может быть, это ваша школьная подруга, которой вы назначили свидание в шесть часов вечера после войны? Брось свои байки! (Подмигнув.) Сколько дал? Буханку хлеба и банку консервов? Девочка вроде ничего, стоит…

П е т р (звенящим шепотом). Если бы на вас не было мундира нашей армии…

Ф е д о р о в с к и й (насмешливо). Что бы тогда?

П е т р (не в силах больше сдерживаться, шагнул к лейтенанту, схватил его за гимнастерку на груди, притянул к себе). Я просто набил бы вам морду!.. (Брезгливо отшвыривает Федоровского.)

Из-за кустов появляются  с т а р ш и н а  К у з о в к о в, с е р ж а н т ы  З у б о в, Ф и р с о в  и  с о л д а т  Б у т е н к о. Федоровский в бешенстве рванул кобуру, но сдержался.

Ф е д о р о в с к и й. Та-ак, сержант… Я с тобой по-свойски, а ты, оказывается, фрукт. Ну что ж… Хорошо. Я тебе обещаю. Ты у меня всю жизнь будешь утирать слезки, вспоминая сегодняшний день… Я т-тебе устрою биографию. (Увидев Кузовкова.) Ага! Старшина!

Подходит  К у з о в к о в  с  о с т а л ь н ы м и.

Вы видели, что он здесь вытворял?

К у з о в к о в. Не, товарищ лейтенант. Мы только что из-за кустика.

Ф е д о р о в с к и й (пристально смотрит на Кузовкова). Хорошо. Приказываю доставить арестованного в часть… Его оружие оставляю у себя. Ясно?

К у з о в к о в (вздохнув). Чего уж ясней…

Федоровский уходит. Слышен шум отъезжающего «виллиса».

Эх, Бородин, Бородин!.. Ну наломал ты дров, Бородин. Цельный взвод тебя ищет, местность прочесывает, а ты… Ладно. Чего уж тут. Снимай ремень и звездочку. Слыхал?.. Арестованный.

Петр снимает ремень и звездочку.

Фирсов, дай одну зеленую, а то остальные его до вечера искать будут.

Фирсов, достав ракетницу, стреляет в небо.

И надо было тебе после всего еще с этим задираться. Он вроде простой, да свойский, а на деле как то яблочко: снаружи румяное, а раскусишь — не отплюешься.

П е т р. А какое он имел право так со мной разговаривать?

К у з о в к о в. Тьфу, заладил: право, право! Вот он возьмет да и покажет тебе, где право, где лево. Эх, сержант Бородин, умный ты, умный, а дурак. И недели до демобилизации не осталось, а ты взял и всю обедню себе испортил.

П е т р. А что он может со мной сделать? За опоздание отвечу. А в другом ни в чем не виноват.

К у з о в к о в. Сосунок ты телячий! Пожил бы с мое, тогда бы знал, что может плохой человек сделать с хорошим. А тут еще приказ.

П е т р. Какой приказ?

К у з о в к о в. Вчера перед отбоем объявили. Что мы в Европе и чтобы советским воинам никаких репутаций не допускать. И насчет всяких дел с немками вплоть до строжайших наказаний. Моли бога, чтобы у тебя бока не трещали. Ладно, пошли в часть.

Они двинулись. Из-за дерева выглянула  И н г а.

И н г а. Петер!

Все обернулись. Инга стоит, вот-вот готова убежать, но не убегает.

К у з о в к о в (усмехнувшись). Понятно… Смелая твоя кралечка.

П е т р. Товарищ старшина, разрешите мне поговорить с ней?

К у з о в к о в. Нет, Бородин, не разрешаю. Теперь тебе ничего не разрешается.

П е т р. Не волнуйся, Инга. Иди домой. Все в порядке. Я приду к тебе. Не волнуйся.

Инга кивает головой, но не уходит. Прислонившись к дереву, смотрит вслед удаляющимся солдатам.

К у з о в к о в. Что это ты ей сказал?

П е т р. Сказал, чтобы шла домой, Чтоб не беспокоилась.

К у з о в к о в (вздохнув). Чуяло мое сердце! Было бы мне не пускать тебя в увольнение.

Ф и р с о в (оглянувшись). Красивая… твоя фрау.

Б у т е н к о. Не фрау, а мадемуазель, село.

З у б о в. Оба вы темнота! Не мадемуазель, а фрейлейн. И как только войну с такими выиграли. А вообще девочка в норме — везет некоторым военным! (толкает Петра.)

К у з о в к о в (сердито). Разговорчики… Что обозначает «везет». Арестовали человека, а он — «везет»!.. (Вздохнув.) Да, Бородин… Может, ты первый солдат, который будет сидеть на заграничной губе.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Комендатура, За столом — Ф е д о р о в с к и й. У двери с автоматом — с т а р ш и н а  К у з о в к о в. П е т р  Б о р о д и н  без ремня, без звездочки на пилотке стоит перед столом.

Ф е д о р о в с к и й. Вы будете отвечать, Бородин, или нет?

П е т р. Я все сказал. Что еще отвечать?

Ф е д о р о в с к и й. Правду!

П е т р. Я все рассказал. Всю правду.

Ф е д о р о в с к и й. Врешь!

Петр, вздохнув, отворачивается.

Почему ты не хочешь показать, где живет эта твоя немка?.. Покажешь?..

Петр отрицательно качает головой.

Нет?.. Значит, боишься?

П е т р. Да.

Ф е д о р о в с к и й. Вот! То-то и оно! Боишься, стало быть, виноват. Только учти, Бородин, мы и без тебя ее найдем и все узнаем.

П е т р. Это ваше дело.

Ф е д о р о в с к и й. За это же тебя… Понимаешь? Все равно мы ее найдем, а так — чистосердечное признание, смягчающее вину… А?

П е т р (пристально смотрит на него). Товарищ лейтенант, неужели вы и вправду не понимаете, почему я не могу вас отвести к ней?

Ф е д о р о в с к и й. Не понимаю. Мы допросили бы ее — и порядок!

П е т р. Вот именно — допросили бы.

Ф е д о р о в с к и й. Ну и что?

П е т р. Все! После этого все погибнет. Вы поймите — что она подумает! Какое же тогда может быть между нами доверие? Вы поймите, я же первый советский солдат, с которым она встретилась. Она многое поняла и очень хорошо поверила. Ведь это очень важно. Ей же дальше жить. Она и так ко всему болезненно относится. А вы хотите вмешаться, допросить… Да это все равно что вмешаться в любовь!

Ф е д о р о в с к и й. Любовь? (Заливисто захохотал.) Любовь! Ну и насмешил ты меня, Бородин! Ты хоть фамилию-то ее знаешь?

П е т р. Нет, не знаю.

Входит  с т а р ш и й  л е й т е н а н т  Т и м о ф е е в, останавливается в дверях.

Ф е д о р о в с к и й. Вот! Как в том анекдоте: «…и фамилию не спросил». Я тоже не всегда спрашивал. Только я не говорю, что со всеми бабами, с которыми довелось под кустами маскироваться, у меня любовь была. Ну и силен ты, Бородин!

Петр так и вытянулся весь. Потом как-то странно, будто на незнакомого, посмотрел на старшину и отвернулся.

(Поднимаясь.) Ну ты… тип, Бородин! Шуток не понимаешь! Ладно! Поговорим серьезно.

Т и м о ф е е в. Товарищ лейтенант.

Ф е д о р о в с к и й (выскакивает из-за стола). Есть, товарищ старший лейтенант!

Т и м о ф е е в (Кузовкову). Уведите сержанта.

К у з о в к о в. Есть увести сержанта. Идем, Бородин.

Они идут к двери.

Было бы мне не пускать тебя в увольнение.

Т и м о ф е е в. Лейтенант, вы мне подали рапорт на этого сержанта. Я занимаюсь его делом. Что вам еще нужно?

Ф е д о р о в с к и й. Я считаю, товарищ старший лейтенант, что оно будет быстрее… с двух сторон.

Т и м о ф е е в. Не надо с двух сторон.

Ф е д о р о в с к и й (обиделся). Вы, товарищ старший лейтенант, у нас недавно, так что не знаете, наверно, а я два года в полковой разведке служил. Тоже кое-какой опыт имею.

Т и м о ф е е в. Очевидно, имеете. (Пристально смотрит на него.)

Ф е д о р о в с к и й. Я написал вам все как было.

Т и м о ф е е в. А как было?.. Вы инкриминируете парню очень серьезные политические преступления.

Ф е д о р о в с к и й. А по-вашему, ударить по лицу офицера — это не политическое преступление?

Т и м о ф е е в. В известном смысле — да. И он должен быть за это наказан в известном порядке. Вы же, подав мне рапорт с вашими формулировками, открываете перед ним дорогу прямо в трибунал… Кстати, лейтенант, не слишком ли часто вас стали бить по лицу?..

Ф е д о р о в с к и й. Товарищ старший лейтенант!..

Т и м о ф е е в. Хорошо, извините. Так вот… Этот парень вас обидел лично, а вы обвиняете его в государственных преступлениях: в измене Родине, в связи с врагом и так далее.

Федоровский молчит отвернувшись.

Вы понимаете, что будет, если каждый обиженный лично… будет изображать своего обидчика государственным преступником?

Ф е д о р о в с к и й. По-моему, все равно тут дело темное…

Т и м о ф е е в. Значит, сначала надо прояснить.

Ф е д о р о в с к и й. А мне и так ясно.

Т и м о ф е е в. Ясно, что дело темное?

Ф е д о р о в с к и й. Вот именно. А иначе зачем бы он стал скрывать, где живет эта немка.

Т и м о ф е е в. А вы не думаете, что здесь может иметь место известная деликатность, ну… скажем… деликатность чувства?

Ф е д о р о в с к и й (смотрит, явно ничего не поняв). Извините, товарищ старший лейтенант, но это все… какая-то философия, а я в философиях не разбираюсь. Я солдат. Что вижу, то и понимаю.

Т и м о ф е е в (вздохнув). Мда-а… В «философиях» вы не разбираетесь — это уж точно, а не мешало бы, раз вы работаете с людьми. Ну, значит, так: делом сержанта Бородина занимаюсь я один. Ясно?

Ф е д о р о в с к и й. Ясно.

Тимофеев уходит. Гудит телефон.

(Берет трубку. Усаживается развалясь.) Лейтенант Федоровский… (Вскочив, вытягивается в струнку.) Здравия желаю, товарищ командующий! Слушаюсь… В данный момент товарищ полковник находится в отсутствии. Так точно, товарищ командующий… так точно, все нормально — население снабжается продовольствием, медпункты функционируют… Стараемся, товарищ командующий!.. Происшествия?.. (Замялся, потом вдруг, решившись, запел звеняще и высоко.) Разрешите доложить, товарищ командующий!.. Докладываю; в гарнизоне имеет место ЧП. Один сержант вступил в преступную и весьма подозрительную связь с немкой. Самовольно отсутствовал почти полсуток. Когда я их обнаружил, он и не собирался в часть… Да, да, лежали в обнимку в загородном парке. Боевое оружие валялось в стороне. Я подобрал… Сержант?.. Даже не обратил на это внимания… Так точно. Самоволка перерастала в дезертирство с оружием… Никак нет. Личность немки пока не установлена. При задержании он применил ко мне силу и дал ей возможность скрыться… Что? Ударил меня по лицу. А теперь решительно не хочет указать ее местожительство. Так точно. Более того, когда я пытаюсь это установить, снова грозит прямым нападением на меня!.. Так точно, товарищ командующий. Похоже на связь с врагом… Да, но офицер нашей комендатуры, старший лейтенант Тимофеев не считает это серьезным и запретил мне заниматься этим делом… Да… Есть… Есть, товарищ командующий!.. Слушаюсь. Одну минуту, товарищ командующий (Опустил трубку, кричит.) Дежурный!

На пороге вырос  д е ж у р н ы й.

Д е ж у р н ы й. Есть дежурный!

Ф е д о р о в с к и й. Старшего лейтенанта Тимофеева на провод.

Д е ж у р н ы й. Есть! (Исчезает.)

И пока не появился Тимофеев, Федоровский пританцовывает от нетерпения, время от времени говоря в трубку: «Сейчас, товарищ командующий! Одну минуту, товарищ командующий! Есть, товарищ командующий!» Быстро входит  Т и м о ф е е в.

Ф е д о р о в с к и й (зажав трубку). Вас командующий!

Т и м о ф е е в. Старший лейтенант Тимофеев слушает Да… нет, товарищ командующий, не совсем так. Еще не все выяснено. Но я думаю, нарушение, подлежащее взысканию в рамках дисциплинарного устава. Слушаю… Слушаю… Что?.. Нет, товарищ командующий, лейтенант Федоровский ввел вас в заблуждение… Да, как раз насчет немки я все проверил. Нет… Нет… Ничего подозрительного. Просто несчастная девочка. Сирота. Все родные погибли во время бомбежки… Что?.. Да, лейтенант утверждает, что его ударили, но сержант… Что?.. Свидетели?.. Свидетелей, к сожалению, не было. Ясно!.. Понимаю, что мы в Европе… Понимаю… Ударил по лицу офицера. Но ведь это… Есть!.. Есть… Есть немедленно доставить материал в прокуратуру… Разрешите?.. Есть!.. Понял, что вы недовольны мною… Есть, товарищ командующий! Ясно, товарищ командующий! (Медленно опускает трубку, долго смотрит на Федоровского.) Зачем вы погубили парня, лейтенант?

Ф е д о р о в с к и й. Простите, товарищ старший лейтенант, но я вас не понимаю. Как это «погубил»? Я доложил все как есть.

Т и м о ф е е в. А как есть?

Ф е д о р о в с к и й. Очень просто — как он под дубом с ней в парке валялся, как…

Т и м о ф е е в. Там нет дубов, там клены.

Ф е д о р о в с к и й. Что?

Т и м о ф е е в. Там нет дубов, там клены, в парке.

Ф е д о р о в с к и й. Какая разница — дубы, клены… Какое это имеет значение…

Т и м о ф е е в. Когда дело касается человека, все имеет очень большое значение. Дубы или клены, сидел или лежал… или «валялся», как вы говорите… Эх, лейтенант, лейтенант… Зачем вы погубили парня?

Федоровский молчит.

Послушайте, Федоровский, еще не поздно… Вот бумага и чернила. Садитесь и напишите рапорт. Напишите, что вы сгоряча наговорили лишнего, что ничего такого не было… Поймите, ведь он хороший солдат, прошел всю войну. Это же счастье. Ему жить да жить, а вы… вы же ему ломаете хребет.

Ф е д о р о в с к и й. Извините, товарищ старший лейтенант, но…

Т и м о ф е е в. Подождите. Предположим, он вас действительно… ну… обидел. Попробуйте простить. Будьте великодушны!.. Погорячился парень, тем более защищая девушку.

Ф е д о р о в с к и й. Да если бы он с ней просто так — я бы тьфу, давно наплевал. Ну сунули бы ему пару суток губы, и порядок. А он вот именно, темнит, на человека кидается… как вы говорите, «защищает девушку». Тоже мне «девушка» — сучка немецкая. Мало они наших людей поубивали!

Т и м о ф е е в. При чем здесь она? Что вы плетете?

Ф е д о р о в с к и й. Все они одинаковые!.. А у этого сержанта родителей тоже немцы убили, а он?.. Вместо того чтобы их ненавидеть всю жизнь, сразу спутался с первой же немкой, да еще и защищает ее, и от кого?.. От меня, от своего!.. Да ему за одно это!..

Т и м о ф е е в. А может быть, они поняли что-то такое, что очень важно понять после войны.

Ф е д о р о в с к и й. Конечно, они все поняли, а я ничего не понял. И вообще, товарищ старший лейтенант, вы получше меня знаете нашего товарища командующего. Если я подам рапорт, что все наврал, — да что же он со мной сделает! Да он в два счета снимет с меня погоны… Вместе со штанами. А я эти звездочки (он постучал по своему погону), между прочим, тоже не в дровах нашел!

Т и м о ф е е в. Решается судьба человека, а вы ёрничаете. Вы понимаете, что приказания командующего выполняются быстро, очень быстро.

Ф е д о р о в с к и й. Еще бы.

Т и м о ф е е в. Не дай бог, найдется какая-нибудь формальная душа, и тогда по вашему докладу парня может постичь любая мера наказания, даже самая высшая… вы понимаете это?

Ф е д о р о в с к и й. Мое дело доложить, товарищ старший лейтенант. Меня просили — я доложил. А уж решать — это дело начальства. Мы люди маленькие.

Т и м о ф е е в. И маленькие люди, оказывается, могут делать большие гадости.

Ф е д о р о в с к и й (с обидой). Вы, конечно, старше по званию…

Т и м о ф е е в. Я просто по-человечески старше вас и видел многое. Поверьте, за любую несправедливость рано или поздно… рано или поздно приходится рассчитываться сполна. Да. Сполна.

Ф е д о р о в с к и й. Простите, товарищ старший лейтенант, но я не верю в предсказания. Мое будущее — в моих руках.

Т и м о ф е е в. Совершенно точно изволили сказать. И чем чище руки, тем лучше будущее. И наоборот.

Пауза.

Значит, вы не будете писать рапорт?

Ф е д о р о в с к и й. Нет, не буду, товарищ старший лейтенант.

Т и м о ф е е в (долго смотрит на него, потом подходит почти вплотную). Послушайте, Федоровский, а если я вас сейчас ударю по лицу, вы мне ответите?

Ф е д о р о в с к и й (вытянулся, побледнел). Нет, не отвечу, товарищ старший лейтенант!..

Т и м о ф е е в. Донесете на меня? Мы ведь тоже одни, без свидетелей.

Ф е д о р о в с к и й. Нет, не донесу.

Т и м о ф е е в. Почему?

Ф е д о р о в с к и й. А потому что, как говорят бильярдные маркеры, «игра не равна».

Т и м о ф е е в. Да, эти правила вы хорошо усвоили. Интересно, чем вы занимались до войны?

Ф е д о р о в с к и й. Работал на разных должностях… но зарабатывал хорошо.

Т и м о ф е е в. А я был учителем и зарабатывал плохо.

Федоровский молчит.

Вы знаете, что делали когда-то военные, если их ударяли по лицу, а они не могли ответить?

Ф е д о р о в с к и й. Нет, не знаю.

Т и м о ф е е в. Стрелялись.

Ф е д о р о в с к и й. Я не застрелюсь, товарищ старший лейтенант.

Т и м о ф е е в. Вы не застрелитесь Это уж точно.

Ф е д о р о в с к и й. Нет, не застрелюсь.

Т и м о ф е е в. Да-а… большое вы дерьмо, товарищ Федоровский, а я все пытаюсь достучаться к вам в душу…

Вбегает  д е ж у р н ы й.

Д е ж у р н ы й. Товарищ старший лейтенант, здесь товарищ полковник… Сюда идут.

Т и м о ф е е в. Ясно. Идите.

Дежурный исчезает.

Быстро входит  п о л к о в н и к  Л у к ь я н о в.

Товарищ полковник…

Л у к ь я н о в. Вольно!

Ф е д о р о в с к и й. Товарищ полковник, разрешите доложить, санпропускник по вашему приказанию…

Л у к ь я н о в. Отставить. Я знаю. (Тимофееву.) Как насчет сержанта Бородина? Все выяснили?

Т и м о ф е е в (невесело усмехнулся). Больше того, товарищ полковник. О проступке сержанта как о ЧП доложено командующему, и он приказал немедленно доставить материал в прокуратуру.

Л у к ь я н о в (изумленно). Вы?! Доложили?

Тимофеев молчит, и Лукьянов поворачивается к Федоровскому.

Ф е д о р о в с к и й. О чрезвычайном происшествии доложил я.

Л у к ь я н о в (стиснув зубы). Понятно. Кто?.. Кто вам разрешил объявить ЧП?

Ф е д о р о в с к и й. Товарищ полковник, я полагал…

Л у к ь я н о в. Молчите… Да… Это моя вина. Советская комендатура здесь, сейчас… это святая святых нашей армии. Такого, как вы, тут нельзя было держать. (Строго.) Лейтенант Федоровский!..

Ф е д о р о в с к и й (вытягивается). Слушаю, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Идите и немедленно сдайте все дела младшему лейтенанту Беляеву.

Ф е д о р о в с к и й. Товарищ полковник…

Л у к ь я н о в. Идите!

Ф е д о р о в с к и й. Одно слово, товарищ…

Л у к ь я н о в (гневно). Лейтенант Федоровский, слушать мою команду! Кру-гом!..

Федоровский поворачивается.

Шагом марш!

Федоровский, морщась, выходит строевым шагом. Лукьянов и Тимофеев остаются одни.

Т и м о ф е е в. Этот язык он лучше понимает.

Л у к ь я н о в (про себя). И почему командующий с ним разговаривал?

Т и м о ф е е в. Вы не знаете, что товарищ командующий иногда любит позвонить даже в роту простому дневальному и побеседовать с ним? (Улыбнувшись.) Впрочем, как и вы тоже, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Хорошо. Приказ командующего есть приказ командующего. Готовьте материалы для передачи в трибунал.

Т и м о ф е е в. Товарищ полковник!

Л у к ь я н о в. Выполняйте… И не забывайте ни на секунду: самое важное сейчас, чтобы наш каждый солдат понял, что здесь, в Европе, он представляет свою великую державу и что главным оружием его теперь являются ум и сердце… Вот так — ум и сердце.

Т и м о ф е е в. Товарищ полковник, разрешите?

Л у к ь я н о в. Да.

Т и м о ф е е в. Вот эти качества ума и сердца, о которых вы так прекрасно сказали, как раз и проявил во встрече с девушкой-немкой сержант Бородин. И это главное во всем, что с ним произошло.

Л у к ь я н о в (усмехнувшись). Ну с девушками эти качества проявляются в несколько ином плане.

Т и м о ф е е в. Нет, товарищ полковник. Он вел себя с ней, как настоящий советский солдат. Она поняла и оценила это. За остальное он достаточно строго наказан. Поэтому я прошу вас отменить ваше последнее распоряжение. Оно несправедливо.

Л у к ь я н о в (вспылив). Товарищ старший лейтенант, вы понимаете, что вы говорите?

Т и м о ф е е в. Да.

Л у к ь я н о в (еле сдерживаясь). Вы считаете, что самовольная отлучка, оскорбление действием офицера, наконец, связь с немкой — все это мелочи? Сержанта Бородина я знаю не хуже вас. Сам не раз вручал ему боевые награды. А теперь он пойдет под трибунал.

Т и м о ф е е в. Солдат… Он и так по уставу перед всеми в ответе, солдат. Нам дано право его наказывать Значит, насколько же наша мера ответственности перед ним больше, чем его перед нами? Иначе на чем же будет держаться справедливость?

Л у к ь я н о в. Да. И чем выше наше звание, тем больше наша ответственность. Поэтому ради моей высокой ответственности и еще более высокой ответственности командующего перед всеми остальными нашими солдатами он будет наказан. (Уходит.)

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Кабинет полковника Лукьянова. П о л к о в н и к  сидит за столом. Пишет. В открытое окно несутся звуки городской жизни — шум проходящих машин, голоса солдат, смех. Где-то играют на аккордеоне. Лукьянов подходит к окну. На площадь, видимо, выехала полковая кухня. Слышен голос повара.

П о в а р (за окном). Прошу по порядочку, граждане немцы. Орднунг. Орднунг. (Заметил Лукьянова.) Товарищ полковник, разрешите начать раздачу продовольствия гражданскому населению.

Лукьянов кивнул.

Есть!! Веселей, веселей, граждане немцы. Ребятишек, киндеров, вперед пропустите. Вот так. Порядочек.

Лукьянов закрывает окно, идет к столу. В дверь стучат.

Л у к ь я н о в. Да.

Входит  с т а р ш и н а  К у з о в к о в.

К у з о в к о в. Товарищ полковник, разрешите обратиться?

Л у к ь я н о в. Обращайтесь.

К у з о в к о в (нерешительно). Я насчет сержанта Бородина, товарищ полковник. (Замолчал.)

Л у к ь я н о в. Что же насчет сержанта Бородина?

К у з о в к о в. Было бы мне не пускать его в увольнение.

Л у к ь я н о в. Теперь об этом поздно.

К у з о в к о в (вздохнув). Разрешите начистоту, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Да.

К у з о в к о в. Кого солдаты больше всех ругают? Старшину. Почему? Потому что старшина то, старшина се. Обратно же анекдоты про старшину рассказывают.

Л у к ь я н о в. Про полковников тоже рассказывают.

К у з о в к о в. Я не про то. Вы не обижайтесь, но полковник что?.. Далеко полковник. А старшина солдату первое начальство. Вот и выходит, что я больше всех в ответе за Бородина. Недоглядел. Так что он свое на губе отсидит, как положено, а уже по всей строгости с меня спросите. Со старого дурака.

Л у к ь я н о в (помолчав). Не торопитесь, Иван Михайлович, за сержанта Бородина с нас всех спросят.

К у з о в к о в (вздохнув). Да уж… Раз определили ЧП — понятно… Разрешите еще, товарищ полковник? Сержанта Бородина вы под арест посадили. Так что он свое получил. По уставу за одну вину дважды не наказывают. Так?

Л у к ь я н о в. Так.

К у з о в к о в (обрадованно). Вот и ладно Ну а по следствию обратно же виноватый должен быть в наличии. (Встал смирно.) Вот он я. Я и есть виноватый. Недоглядел за Бородиным, не довел до него последний приказ. Судите. Заслужил.

Л у к ь я н о в (после долгого молчания). У вас все?

К у з о в к о в. Все, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Можете идти, товарищ старшина. И больше не говорите об этом.

Старшина стоит неподвижно.

Идите.

Старшина стоит.

Ну!

К у з о в к о в (вздохнув). Есть. (Четко повернувшись, выходит строевым шагом.)

Лукьянов один. Входит  м л а д ш и й  с е р ж а н т  Н и н о ч к а.

Н и н о ч к а. Разрешите обратиться, товарищ полковник?

Л у к ь я н о в (раздраженно). Опять любовь?

Н и н о ч к а (с вызовом). Да. Может быть.

Л у к ь я н о в. Я уже вам сказал.

Н и н о ч к а. Извините, товарищ полковник. Но в данном случае речь идет не о моей любви.

Л у к ь я н о в. Не понимаю.

Н и н о ч к а. Я вас прошу принять и выслушать девушку, немку…

Л у к ь я н о в. Немку?

Н и н о ч к а. Да, ту самую, из-за которой сержант Бородин опоздал в часть.

Л у к ь я н о в (помолчав). Где вы ее нашли.

Н и н о ч к а. Нигде. Она сама пришла к комендатуре. Долго бродила. Не решалась ни кому обратиться. Потом увидела меня. Знаете, женщина женщину скорее поймет.

Л у к ь я н о в. Мне нечего ей сказать.

Н и н о ч к а. Вы должны ее принять, товарищ полковник!

Л у к ь я н о в. Должен?.. Ого!.. (Хмурится.) Товарищ младший сержант. Я не умею наказывать женщин, потому что считаю, что женщины не должны служить в армии. Но скажите — вас в детстве хотя бы наказывали?

Н и н о ч к а. Нет, товарищ полковник. Меня воспитывали по-другому.

Л у к ь я н о в (засопел). Хорошо. Пусть войдет.

Ниночка выходят и тут же возвращается вместе с  И н г о й. Инга делает книксен.

И н г а (быстро). Господин полковник. Я очень волнуюсь… Я прошу извинить мою одного вашего солдата, моего друга… Его зовут Петер… Мне очень нужно его увидеть, господин полковник.

Н и н о ч к а. Товарищ полковник, она очень волнуется… Она просит извинить…

Л у к ь я н о в. Зачем вы переводите, я же говорю по-немецки. Вы свободны.

Н и н о ч к а. Разрешите идти?

Л у к ь я н о в. Идите.

Ниночка уходит, ободряюще улыбнувшись Инге.

Садитесь.

Инга садится на кончик стула.

Я вас слушаю.

И н г а. Мне оказана большая честь говорить с вами, господин полковник. Благодарю вас. Но я не знаю, как начать. Мне очень надо видеть его, господин полковник.

Л у к ь я н о в. Вот как?

И н г а. Да, он самый лучший ваш солдат! Он смелый, добрый. Он… он благородный человек. Будьте великодушны, господин полковник.

Л у к ь я н о в. Ч-черт знает что!.. Простите… Вы что? Влюбились в него? Так? Сразу?

И н г а (опустив голову). Не знаю, господин полковник. Я ничего не знаю. У меня никого нет. Я совсем одна. И вдруг появился он, Петер.

Л у к ь я н о в. Петр по-русски.

И н г а. Да… да… (С трудом.) Пьетр. Я не знаю… имею ли я право… Он достоин любви самой лучшей девушки, а я не самая лучшая девушка, нет… Господин полковник, разрешите мне хотя бы увидеть его!

Л у к ь я н о в. Этого я вам обещать не могу.

И н г а. Но почему, господин полковник? Ведь это так важно, чтобы он знал, что я пришла. Сейчас, когда ему плохо. Ведь он же из-за меня попал в беду. Господин полковник! Поверьте, это я… я во всем виновата. Он хотел уходить, это я его задержала, упросила его. Мне было страшно снова остаться одной. Он остался ради меня. Это я… я… во всем виновата. (Горько плачет.)

Л у к ь я н о в (растерян). Ч-черт знает что… Простите.

И н г а (продолжая всхлипывать, говорит быстро, горячо). Ведь он вернул меня к жизни. Я снова поверила, что в мире не одно только зло. Господин полковник… господин полковник, я впервые перестала бояться будущего. Все последние годы, прожив каждый день я со страхом думала: «Что меня ждет завтра?» А теперь я вдруг перестала бояться того, что будет завтра… И все это сделал он, ваш солдат, которого я считала врагом как и вас. А теперь я пришла к вам… У меня все перепуталось в голове. Я сама никак до конца не могу понять, почему он так отнесся ко мне. Он был так добр и он все про меня понял. Я так ему за это благодарна… А теперь он наказан. Разве можно наказывать человека за то, что он сделал другому добро…

Лукьянов молчит.

Как же тогда жить, если людей будут наказывать за добро?

Лукьянов хмурится.

О, простите, господин полковник. Я наговорила много лишнего. Вы недовольны. Теперь я буду бояться, что моя глупая болтовня навлечет еще большую беду на Петера. Простите, господин полковник. (Встает, чтобы уйти).

Л у к ь я н о в (долго смотрит на нее). Как вас зовут?

И н г а. Инга.

Л у к ь я н о в. До свидания, фрейлейн Инга.

И н г а. До свидания, господин полковник. Извините, господин полковник. Простите меня господин полковник. Спасибо, господин полковник! (Снова сделав книксен, уходит.)

Лукьянов один, смотрит на дверь, за которой скрылась Инга. Большая пауза. Потом берет трубку телефона.

Л у к ь я н о в (в трубку). Семнадцать. Говорит Лукьянов. Здравствуйте, товарищ старшин лейтенант. Зайдите ко мне… Да, сейчас. (Положив трубку, прошелся по комнате, постоял у окна.)

В дверь стучат.

Да!

На пороге — с т а р ш и й  л е й т е н а н т  Т и м о ф е е в.

Т и м о ф е е в. Товарищ полковник, по вашему приказанию…

Л у к ь я н о в. Садитесь.

Тимофеев садится.

Вы отправили материалы на Бородина?

Т и м о ф е е в. Да, товарищ полковник. В тот же день, как вы их подписали.

Долгое молчание.

Л у к ь я н о в. Скажите, Виктор Николаевич вы верите, что сержант Бородин ударил лейтенанта?

Т и м о ф е е в. Нет, я верю сержанту, хотя этот Федоровский может себя так вести, что очень трудно сдержаться.

Л у к ь я н о в (морщась). Калиф на час… Гнать! Немедля гнать таких из армии! (Помолчав.) Товарищ старший лейтенант…

Т и м о ф е е в (вставая). Слушаю вас, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Распорядитесь, чтобы ко мне доставили сержанта Бородина.

Т и м о ф е е в. Есть, товарищ полковник. (Уходит.)

Лукьянов закуривать, ходит по кабинету. Ждет. В дверях появляется  П е т р  Б о р о д и н  в сопровождении  с т а р ш и н ы  К у з о в к о в а.

К у з о в к о в. Разрешите, товарищ полковник?

Л у к ь я н о в. Да. Вы свободны, товарищ старшина.

К у з о в к о в. Есть. (Уходит.)

Л у к ь я н о в (долго смотрит на вытянувшегося перед ним без ремня и звездочки сержанта). Вольно. Рассказывайте. Все. Всю правду. И учтите — я вам верю.

П е т р (со слезами признательности в глазах). Спасибо… товарищ… полковник.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Снова комендатура. Пусто. За сценой команда «смирно». Входит  п о л к о в н и к  Л у к ь я н о в.

Л у к ь я н о в (берет трубку). Соедините меня с прокурором, подполковником Чагиным. (Положив трубку, задумывается. Встает, медленно ходит взад и вперед по кабинету.)

Звонит телефон.

(Взяв трубку.) Подполковник Чагин? Говорит Лукьянов. К вам направлены материалы на сержанта Бородина… Уже получены. И заведено дело. Быстро. В таком случае скажите, что нужно сделать, чтобы прекратить дело. Считайте как хотите. Если угодно, личная просьба… Невозможно? Понимаю… Понимаю. Да. По приказанию командующего… (Ждет.) Здравствуйте, товарищ майор. Говорит полковник Лукьянов… Да, да… тот самый. Товарищ майор, мне нужно срочно попасть на прием к командующему… Через несколько дней. А сегодня?.. Почему невозможно?.. В Ставку?.. Ясно… Ясно. Спасибо, до свидания. (Кладет трубку. Долго думает, очень долго, затем нажимает кнопку звонка.)

Входит  д е ж у р н ы й.

Д е ж у р н ы й. Слушаю вас, товарищ полковник.

Л у к ь я н о в. Скажите моему заместителю, чтобы он немедленно зашел ко мне.

Д е ж у р н ы й. Есть, товарищ полковник. (Уходит.)

Лукьянов ждет. Входит  п о д п о л к о в н и к  Г у р а.

Г у р а (весело). Подполковник Гура по вашему приказанию…

Л у к ь я н о в. Иди сюда, комиссар… Ну, все наградные листы оформил?

Г у р а. Что ты, Митя! Там их столько, господи!..

Л у к ь я н о в. Устал?

Г у р а. Нет. От такой работы я никогда не устану. Что может быть лучше на свете, чем награждать людей!.. Так бы каждого к Герою и представил!

Л у к ь я н о в. Да уж, Степа, тебе только дай волю.

Г у р а. А что?.. Сквозь такое люди прошли! Разве есть награда, которой можно было бы все это оценить и измерить!

Л у к ь я н о в. Слушай, Степан, вот какое дело. Завтра утром в шесть ноль-ноль у нас уходит эшелон с демобилизованными.

Г у р а. Да. У меня все в ажуре.

Л у к ь я н о в. Так вот, сегодня ты внесешь в списки демобилизованных сержанта Бородина…

Г у р а. Этого самого?

Л у к ь я н о в. Да. Оформишь все, а завтра в шесть ноль-ноль он со всеми вместе отправится на Родину.

Г у р а. Да, но по другому, более высокому приказу он должен отправиться совсем в другом направлении.

Л у к ь я н о в. А ты выполнишь мой приказ. Последний.

Г у р а. Позволь узнать, чем вызвано такое решение.

Л у к ь я н о в. Понимаешь, Степан, я убедился — допущена ошибка. Кому-то нужно ее исправлять. Нельзя губить парня. Его вина не столь велика. Свое он уже получил сполна.

Г у р а. Ты с ума сошел.

Молчание.

Нет, ты серьезно?

Л у к ь я н о в. Вполне. Я больше ничего не могу сделать. Только так с парнем все будет в порядке.

Г у р а. С парнем-то да! А что будет с тобой? Ты об этом подумал?

Л у к ь я н о в. Подумал.

Г у р а. Нет, ты хорошо подумал?

Л у к ь я н о в. Хорошо подумал.

Г у р а. Ты же знаешь, как взорвется наш командующий, когда узнает об этом. Он оч-чень этого не любит кстати, так же, как и ты. У тебя такой же характер… Ведь ты принимаешь весь огонь на себя.

Л у к ь я н о в. Иногда это бывает необходимо — принимать весь огонь на себя. (Улыбнулся.) Мы с тобой не раз это делали, комиссар.

Г у р а. Да. И я готов с тобой это делать еще и еще! Но сейчас… Ты только подумай — командующий тебе этого в жизни не простит. А он многое может, наш командующий.

Л у к ь я н о в. Зачем ты мне все это говоришь?

Г у р а. Я знаю тебя, знаю всю жизнь. Митька, товарищ полковник! Я знаю, ты своих «призов» назад не берешь. Раз ты принял решение, спорить с тобой бесполезно. Но в данном случае…

Л у к ь я н о в. И в данном случае бесполезно.

Г у р а (помолчав). Хорошо. Я сделаю все, что нужно. А-а! Как был ты всю жизнь прямой, как штык так…

Л у к ь я н о в. Не нужно слов, Степан. Давай помолчим.

Оба молча стоят у раскрытого окна.

Г у р а. А этот сержант даже не узнает, что ты сделал ради него.

Л у к ь я н о в. Это неважно. Пойми, это не только для парня, это и для меня очень важно, что я до конца сделал все, что мог. Понимаешь — для меня! Ведь проще всего сказать: «Этому человеку все равно нельзя помочь», — и пройти мимо. Один раз пройти мимо… другой… и потом ничего не останется святого. А без этого жить нельзя… Нельзя.

Молчание.

Г у р а. Как будто там, в прокуратуре, без тебя не смогут разобраться.

Л у к ь я н о в. Предположим… Но сначала целую неделю, а то и больше, он будет под следствием. А ты знаешь, что такое быть под следствием невиновному человеку?.. Я не хочу, чтобы у него на душе осталось это. Пусть он вернется с праздником в сердце. (Подходит ближе к окну.) Ты посмотри на этих ребят… Кажется, совсем недавно и мы были такими. И их юность, так же как наша, пришлась на войну. Они доказали, чего они стоят! Нам уже недолго осталось… скоро их черед владеть этим миром. И они должны получить его из чистых рук. (После долгого молчания, раздумчиво.) Вот ведь как получается, Степа. Вроде кругом был виноват сержант, а высшая правда оказалась на его стороне. А эта немецкая девушка, почти ребенок… Если бы ты видел, как она его защищала! И кого защищала? Советского солдата, которым ее до смерти годами стращали. Ты только вдумайся в это. А я, старый солдафон, даже не пытался заглянуть в их души.

Долгое молчание.

Я хотел бы, чтобы у меня был такой сын… И такая дочь.

В дверях появляется  с т а р ш и й  л е й т е н а н т  Т и м о ф е е в.

Т и м о ф е е в. Разрешите, товарищ полковник?

Л у к ь я н о в. Да.

Т и м о ф е е в. Пришло распоряжение; сержант Бородин должен быть доставлен в прокуратуру завтра к девяти ноль-ноль.

Л у к ь я н о в. Да, мне это уже известно! (Обращаясь к обоим.) Я сейчас еду к командующему. Может быть, удастся перехватить его. А вы, товарищ подполковник, и вы, товарищ старший лейтенант, проводите завтра демобилизованных. (Переглянувшись с Гурой.) И не забудьте, с первым эшелоном сержанта Бородина. Счастливо оставаться.

Т и м о ф е е в. Простите, товарищ полковник. Я не совсем понимаю…

Л у к ь я н о в. Подполковник вам объяснит. (Уходит.)

Т и м о ф е е в. Что же все-таки произошло?

Г у р а. Он приказал демобилизовать сержанта Бородина и завтра утром отправить на Родину. А сам, как вы изволили видеть, уехал на свидание к командующему… чтобы получить сполна все, что ему положено. У тебя есть курево, старший лейтенант?

Т и м о ф е е в (достает портсигар). Да, да. Пожалуйста, товарищ подполковник. (Задумчиво.) Мне хотелось бы пожать ему руку.

Г у р а (жадно затягиваясь). Эх, старший лейтенант! Никогда не было у меня друга ближе, чем Митя Лукьянов… и не будет… Из всех человеков… человек, из всех военных — военный в высшем смысле… Вот ты подумай: из тех лет, что стоит наше государство, не меньше половины падает на войны. Кто только на нас не лез, кто не бросался!.. А он со всеми воевал. Солдат Лукьянов воевал. Командир роты лейтенант Лукьянов воевал… Командир полка майор Лукьянов воевал… Командир дивизии полковник Лукьянов воевал… У меня вот семья есть… жена, дети… А он ничего толком для себя не сделал. Жениться и то не удосужился… Так за службой и остался один… Вот мы часто громко говорим: народ… партия! А он про это редко слова говорил. Он просто служил этому… Ты понимаешь, старший лейтенант, у него ведь действительно, черт возьми, кроме этого, ничего не было… Ни-че-го!.. Вся его жизнь в этом и вся его честь.

Долгое молчание.

Пойдем, Виктор Николаевич, выпьем… Выпьем водки за моего друга Митьку… За полковника Советской Армии Лукьянова Дмитрия Сергеевича!

Гура и Тимофеев уходят.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Снова парк. В парке, как в храме, стоит торжественная тишина. Все залито ярким солнцем.

Вбегает  П е т р  Б о р о д и н. За плечами у него вещевой мешок. Он подбегает к башне.

П е т р (кричит). Инга!.. Инга!..

Из башни выбегает  И н г а.

И н г а. Петер! (Бросается к нему.) Ты пришел!.. Господи, ты пришел. Я знала, что ты придешь, я знала!.. Я так ждала!

П е т р. Инга, я уезжаю.

И н г а. Что?

П е т р. Я уезжаю домой… на Родину…

И н г а. Когда?

П е т р. Сейчас. Сию минуту.

Доносятся звуки советского военного марша, исполняемого духовым оркестром.

Ты слышишь?.. Это провожают наш эшелон.

И н г а. Петер!.. Что ты говоришь… А как же я?.. Как же я, Петер?

П е т р. Инга, милая, я сейчас не могу, не имею права взять тебя с собой. Не могу остаться.

И н г а. Но что же теперь будет, Петер?.. Что будет? Если так могло случиться, значит, это на всю жизнь… Ты понимаешь, Петер, на всю жизнь!

П е т р. Ну конечно, Инга, милая… Конечно, на всю жизнь! Мы встретимся. Я еще не знаю как, но я знаю, что это будет. Теперь все будет по-другому в этом мире. Ведь это была последняя, самая последняя война на земле… Иначе зачем же пролито столько крови!.. Ты понимаешь, теперь все люди в мире будут счастливы.

Гудок паровоза.

Инга, Инга, мне пора. Мы скоро встретимся. Только я очень тебя прошу — не забывай меня!

И н г а. Хорошо. Иди.

П е т р. Инга.

И н г а. Иди. Я буду тебя ждать. И если нужно, буду ждать долго… Ведь это все равно большое счастье, правда, когда есть кого ждать?

Они крепко обнимаются.

П е т р (очень грустно). Прощай, Инга?

И н г а. Нет, до свидания.

П е т р. До свидания! До свидания, Инга. Не забывай меня! (Убегает.)

Девушка смотрит ему вслед. Издалека доносится голос Петра: «Инга-а!» — и заглушается протяжным гудком паровоза. Эшелон тронулся. Инга выбегает на авансцену.

И н г а (кричит в зал). Петер!.. Пете-е-ер! (Поднимает лицо и руки вверх.) Господи, пусть ему будет хорошо!.. Господи, пусть все будет, как он сказал!

Замирают звуки уходящего поезда. Но военный марш еще звучит, хотя и не так громко. Под этот марш Инга, опустившись на колени и сжав перед собой ладони с переплетенными пальцами, начинает молиться. Это даже не молитва, а ее просьба к богу, как у маленьких детей.

Господи, ты все видишь!

Господи, ты все видишь!

Господи… Господи… Господи!..

Сделай так, чтобы людей больше не убивали на земле.

Ну что тебе стоит, господи!

Люди и так мало живут.

Я, простая маленькая дочь земли, прошу тебя об этом, господи!

Если тебе нужно — возьми мою жизнь. Только в последний раз, и чтобы потом все другие люди жили как люди и больше не убивали друг друга!

Я очень хочу жить, господи!

Я очень хочу жить так, чтобы мне больше не было страшно в этом мире. Господи, сделай так, чтобы в мире остались только добро и любовь…

Добро и любовь!

Господи… Господи… Господи… (Закрыв лицо ладонями, склоняется к коленям.)

Тихо. Только издалека доносятся звуки военного марша. Музыка марша начинает нарастать. Она звучит все громче и громче. И еще раз в ней слышится далекий голос Петра: «Инга-а-а»…

Девушка порывисто поднимается. В зал летят ее прощальные слова.

Петер!.. Спасибо тебе за все, Пете-е-ер!

Ты будешь счастлив всегда и во всем!

Всегда и во всем!

Я верю — мы встретимся!..

Слышишь, Пете-е-р!..

Гремит во всю мощь медь военного оркестра.

З а н а в е с.

Л. Малюгин

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Пьеса в трех действиях, четырех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а  Ф е д о т о в а — учительница.

Т о н я — ее дочь.

В л а д и м и р  Д о р о х и н.

А л е к с а н д р  З а й ц е в.

С е м е н  Г о р и н.

Т а м а р а  С о л о в ь е в а.

А л е к с е й  С у б б о т и н.

Я к о в  Д а р ь я л о в.

Д у с я  Р я з а н о в а.

С и м а.

А р к а д и й  Л я с к о в с к и й.

Действие происходит в Ленинграде в 1941—1945 годах.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната Елизаветы Ивановны Федотовой. На стене — большой портрет Л. Н. Толстого. Круглый стол. Пианино. В комнате тот несколько подчеркнутый порядок, который бывает перед приходом гостей; его замечают и ценят только хозяйки. Налево — дверь в комнату Тони.

Стук в дверь.

В о л о д я (в дверях). Можно? Никого нет — значит, можно. (Входит.)

Ш у р а (в дверях). Тебе же не ответили.

В о л о д я. В комнату не входят тогда, когда говорят «нельзя» или «пошел вон». Входи и располагайся.

Ш у р а  входит.

Что за манера — приглашать в гости и скрываться!

Ш у р а. Кто тебя приглашал?

В о л о д я. Сам себя пригласил. Елизавета Ивановна, наверное, хлопочет на кухне. А Антон, надо полагать, наряжается. Вообще у Антона за последнее время появилось очень много фасону. Закурим!

Ш у р а. Обожди — цветы прилажу.

В о л о д я. Кавалер. Что за цветочки?

Ш у р а. Незабудки.

В о л о д я. Ничего поумнее не придумал?

Ш у р а. Чтоб она меня не забывала.

В о л о д я. Дарить незабудки — пошлость.

Ш у р а. Это ты от зависти.

В о л о д я. Вообще мужчина с цветами выглядит глупо. С цветами должны ходить женихи.

Т о н я  вбегает с белым платьем в руках.

Т о н я. Здравствуйте, мальчики!

В о л о д я. Здравствуй, Антон. Только мы сегодня уже виделись.

Т о н я. Посмотрите на платье. Хорошо?

В о л о д я. Произведение искусства!

Т о н я. Верно, нравятся?! Хотя — что вы понимаете!

В о л о д я. Невеста! Фату бы к такому платью. Шурку в женихи — с незабудками. А я шафером.

Т о н я. Такого балбеса и в шаферы?! Ни за что! Кучером!

В о л о д я. Кучеров теперь нет. Шофером. Ну что ж, не шафером, так шофером.

Т о н я. Очень остроумно!

В о л о д я. Трудно жить среди людей, лишенных юмора. Верно, Шурка?! (Стучит по столу.)

Ш у р а. Тоня, мы пришли поздравить тебя с днем рождения.

В о л о д я. С чем поздравлять — постарела на год!

Т о н я (Володе). Целуй руку!

В о л о д я. Иди ты…

Т о н я. Целуй руку — тебе говорят!

В о л о д я. Отстань!

Т о н я. Целуй руку… Шура, поцелуй руку! Я тебя прошу. Мне никто в жизни не целовал руку. Шура, я тебя прошу. Будь кавалером! Будь, наконец, товарищем!

Шура целует Тоне руку.

Теперь я ухожу наряжаться. Пойду к соседке — у нее зеркало большое. А вы пока поговорите обо мне. (Убегает.)

В о л о д я. Она все-таки дура.

Ш у р а. Не говори о ней так. Я ее очень уважаю.

В о л о д я. А я просто люблю. Но она все же полоумная. Полоумных нельзя уважать. В крайнем случае их можно только любить.

Ш у р а. Обо всем, кажется, мы с тобой говорили серьезно. А об Антоне почти никогда. Почему это, Володя?

В о л о д я. Не знаю.

Ш у р а. И я не знаю. Но догадываюсь.

В о л о д я. Мне она нравится. И тебе тоже. И я и ты это знаем. И она знает.

Ш у р а. Вообще все всё знают.

В о л о д я. И незачем хитрить! И если мы не говорим о каких-то вещах, — значит, так проще. Закурим. Бери мои. Мы с тобой, слава богу, и дрались, и ссорились, и не разговаривали по месяцу…

Ш у р а. Это ты не разговаривал.

В о л о д я. Ну ладно… Но ты для меня первый человек в классе.

Ш у р а. В классе — это еще не много.

В о л о д я. Ты хочешь — в мире?!

Ш у р а. Хотя бы в районе.

В о л о д я. Сколько лет мы просидели с тобой на одной парте?! Это не забудется. И я нашу дружбу из-за какой-то девчонки ломать не стану.

Ш у р а. Из-за какой-то? Я просил бы…

В о л о д я. Понятно, ты целовал руку и защищаешь честь прекрасной дамы! Рыцарь! А жалко, черт побери, что отменены дуэли! Вот бы мы с тобой схватились из-за Антона. Оружие холодное?!

Ш у р а. Оружие холодное… Ты верно сказал — не забудется. Чувство локтя. Я чувствую твой локоть на парте. Но мы были в классе сегодня в последний раз. Завтра выпуск. Если вдуматься, — это грустный вечер. Очень жаль школу — дружные у нас были ребята. Были… Послезавтра мы разойдемся по разным дорогам! А хорошо бы и дальше мы были все вместе. И Елизавета Ивановна с нами.

В о л о д я. Маниловщина!

Ш у р а. Правильно! Нельзя оставаться юношей. Будем учиться дальше — появятся новые друзья. А помнишь, Володя, в пионерлагере мы уходили вдвоем в лес и мечтали дружить до старости? И всегда быть вместе! Неужели это только детство и сейчас об этом даже неловко вспоминать?! Стоит подумать!.. Мы слишком много шутим в последнее время и ни разу не поговорили серьезно о будущем.

В о л о д я. Верно. Всем, конечно, ерунда, а нам с тобой нужно быть вместе. И мы с тобой поговорим. Только знаешь, Шурка, я все еще не определился. Я последнее время в моряки хочу. Интересное дело — по свету бродить. И форма красивая. Ты не смейся, в ней есть что-то благородное. Но ты ведь не пойдешь в моряки?

Ш у р а. Я человек сухопутный.

Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ребята! Вы, наверное, умираете от голода?

В о л о д я. Как воспитанные вами ученики, мы должны ответить: что вы? что вы?! Но, как прямые и честные люди, мы скажем: да, мы умираем от голода.

Ш у р а. Елизавета Ивановна! Я принес вам в подарок пепельницу.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Это не самый нужный предмет в нашем доме.

Ш у р а. Пусть это будет моя пепельница. Мы, выпускники, курим теперь открыто. Разрешите мне пользоваться у вас моей пепельницей.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Неплохо придумано!

В о л о д я. К пепельнице нужны папиросы. Шура, сходи.

Ш у р а. Есть папиросы.

В о л о д я. Про запас нужно иметь.

Ш у р а. Хватит.

В о л о д я (вполголоса). Ты стал каким-то бестолковым! Иди, Шура, а то магазины закроют.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Только быстро.

Шура уходит.

В о л о д я. Погода сегодня просто праздничная…

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Издалека начинаешь?

В о л о д я. Елизавета Ивановна! Я к вам имею серьезный разговор.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Так по-русски не говорят.

В о л о д я. Елизавета Ивановна! Мы же не в классе! Мне с вами надо поговорить серьезно, а вы обращаетесь со мной, как с учеником.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А ты что думаешь — выпускник, и моя власть над тобой кончилась? Да ты для меня на всю жизнь останешься учеником. Пройдет двадцать лет, может, большим человеком станешь, а я все равно буду говорить тебе «ты», а ты изволь величать меня «вы». Иначе поставлю плохую отметку за поведение. Ну, будем разговаривать серьезно?!

В о л о д я. Не знаю, с чего начать?..

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Начинай опять с погоды… Хорошо, я начну. Кончил школу, потанцуешь завтра на выпускном вечере. А потом что будешь делать? Ведь не каникулы начинаются, молодой человек! Пора бы подумать. Я вот слежу за тобой. Переменчивый ты. И никак не могу понять, что тебя интересует.

В о л о д я. Путешествия.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Это не профессия.

В о л о д я. Вы нас учили: человек — хозяин вселенной. Надо же осмотреть свое хозяйство.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Осматривают туристы. Учиться надо.

В о л о д я. Учиться… Я вот о чем думал — все глупости, конечно… Почему никто не придумает какую-нибудь прививку, чтобы в короткий срок усваивать все знания. Мне вот в Публичной библиотеке показывали библиотеку Вольтера. Сколько ему нужно было прочитать! Мать честная! А мне еще больше — сколько после Вольтера написано! Хорошо еще, многое утеряно — до нас не дошло.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Тебя больше бы устроила жизнь в каменном веке?!

В о л о д я. Это уже крайность! А вот в средние века я бы хотел. И сколько было неизвестных земель! Открывай да открывай!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Дорохин! Ты, кажется, хотел разговаривать серьезно.

В о л о д я. Дорохин! Совсем как в классе. Вы говорите правильно — надо решать. И надо посоветоваться с вами, пока мы еще ваши ученики. И очень трудно решить. Не думайте, Елизавета Ивановна, что я хвастаюсь. Но у меня такое чувство, что мир принадлежит мне, и мне надо выбирать в моем мире.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. И выбирай!

В о л о д я. Я вечером засыпаю — буду геологоразведчиком. А утром проснусь — инженером, железные дороги строить. А к вечеру — моряком!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А футболистом не хочется?

В о л о д я. И футболистом хочется. Легко сказать — решать на всю жизнь. Жизнь дается раз — надо прожить ее интересно. И я поднатужусь, чтоб не сплоховать. Но я хотел поговорить с вами о другом. Посоветоваться. Не смотрите на меня так подозрительно, а то я покраснею.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ты уже покраснел. Не смущайся, это свойство кожи.

В о л о д я. Сущность вопроса заключается в том, что есть, в общем, одна девушка. Она, как бы сказать, мой друг. Вернее, я считаю ее своим другом. Да и она меня.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я ее знаю?

В о л о д я. Вы? Впрочем, это неважно… Она очень хорошая девушка. Конечно, она немного псих, но все же таких мало. И я ее… я к ней очень хорошо отношусь.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Есть такое слово — люблю.

В о л о д я. Есть такое слово — люблю. Ей я не могу сказать, а вам можно.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. По-моему, ей-то как раз и нужно это сказать.

В о л о д я. Ну да… Я скажу ей: я тебя люблю. А она мне: и я тебя люблю. Тогда что?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Положение трудное.

В о л о д я. Вам со стороны легко рассуждать. Жениться сейчас я не имею права. Надо определиться в жизни. Как ни крути — учиться придется. Вот мы учились вместе. А теперь все в разные стороны. И вообще дружба с детства до старости — это все романтика.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А любовь?

В о л о д я. Любовь — другое дело. И вот мы с ней будем врозь. Ну, изредка сходим в кино. А в ее институте будут вокруг нее другие. Она ведь хорошенькая. И вот какой-нибудь парень побойчее уговорит ее и уведет к себе. Да зачем побойчее? Вот тот же Шурка Зайцев — вы не смотрите, что он мой друг и тихий, — он первый и уведет. Он даже в один институт поступит, чтобы легче уводить было. И на свадьбу не позовет.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Если ее уведут, в этом будет виновата не она, а ты.

В о л о д я. Ну, а какая мне радость? Все равно я буду в дураках!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Но еще обиднее любить девушку, которую никто не хочет увести.

В о л о д я. Уведут!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ты раздумываешь — жениться тебе или подождать. А в ее согласии ты абсолютно уверен?

В о л о д я. А чего ей не согласиться? Я не урод, парень веселый, со мной ей скучно не будет. И в жизни я своего добьюсь…

Стук в дверь.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Да.

Входит  С е н я  Г о р и н.

С е н я. Здравствуйте, Елизавета Ивановна. А я думал, пир уже в полном разгаре.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Какой тут пир — хозяйка сидит и разговоры разговаривает. Пойду на кухню, там у меня пирог. (Уходит.)

В о л о д я. Закуривай.

С е н я. Спасибо. Бросил.

В о л о д я. Уже? Чего?

С е н я. Денег нет ни шиша. А на чужих проезжаться неохота.

Пауза.

В о л о д я. Слушай, Сеня… ты был когда-нибудь влюблен?

С е н я. Влюбленный в очках — персонаж для комедии. Но я-то был ли, нет ли, а ты-то уже готов.

В о л о д я. А ты откуда знаешь?

С е н я. Влюбленный никого не замечает… Его замечают все.

В о л о д я. Непонятное слово — любовь. Я вот знаю ее несколько лет. Может, все это не любовь, а привычка. Может, я выдумал, что мне без нее скучно будет. Я еще не знаю, как будет, я без нее не жил. Может, я выдумал, что она лучше всех. Мир велик, и девушек много. Как быть, старик?

С е н я. Все довольно просто, Володя, когда смотришь сбоку. Но если сам — не помогут никакие товарищи. Надо решать самому или надеяться на бога. Гейне говорил…

Входят  Т а м а р а  С о л о в ь е в а  и  Ш у р а  З а й ц е в.

В о л о д я. Тамара, ты вечно не вовремя.

Т а м а р а. Опоздала? Но еще…

В о л о д я. Не опоздала, а рано пришла. У нас тут мужской разговор…

Т а м а р а. Очень вежливо! Я не к вам пришла. (Кричит.) Тоня!

В о л о д я. Тоня просила ее не беспокоить. Она наряжается. А где Милочка?

Т а м а р а. Милочка с Бобочкой.

В о л о д я. Неужели их ждать придется? Есть охота — просто беда!

Т а м а р а. И мне!

Ш у р а. Ты, Тамара, насчет еды поосторожнее. Ох, и толстая ты будешь…

Т а м а р а. Не говорите, ребята. Люблю поесть. Я как расстроюсь, пока не наемся, успокоиться не могу. Я все, что угодно, есть люблю — и плохое и хорошее. Лишь бы побольше.

С е н я. У нас в Гомеле был учитель. Он говорил, что любит процесс еды.

Ш у р а. Тамара, есть такой Институт общественного питания. Вот бы тебе туда!

Т а м а р а. Нет, учиться я больше не собираюсь. Поиздевались надо мной — хватит! Я с одним проклятым «Фаустом» сколько ночей провела! Прочитаю страницу и ничего не понимаю. Ни одного слова!

Ш у р а. В доме выпускников об экзаменах не разговаривают…

С е н я. Тем более о «Фаусте». Не читать «Фауста» — преступление, а читать — наказание.

Ш у р а. «Фауста» лучше всего изучать в опере — она не требует большого напряжения мысли.

В о л о д я. Выходи, Тамара, замуж, и вопрос исчерпан. Присмотри какого-нибудь полковника…

Т а м а р а. Полковник меня не возьмет. Я на службу поступлю. Хорошо бы найти легкую службу!

В о л о д я. Правильно. Чтоб не переутомляться. А то морщины появятся раньше времени. Ты вот сниматься любишь, а с морщинами что за фотография.

Т а м а р а. Сниматься я люблю.

В о л о д я. Однако, ребята, хозяева ведут себя странно.

Ш у р а. Володя, запомни: гости критикуют хозяев, только когда идут домой.

В о л о д я. Но я есть хочу.

Т а м а р а. И я.

Вбегает  Т о н я.

Т о н я. Ребята, очень хочется есть.

В о л о д я. Мы тоже говорим, а Тамара считает, что рано.

Т о н я. Кого мы ждем?

В о л о д я. Хозяев.

Т о н я (кричит). Мама!.. Кого нет, ребята?

Ш у р а. Мы же не знаем, кого ты звала.

Т о н я. Я никого не звала по обыкновению. Должны сами знать. А где Милочка?

Т а м а р а. Милочка с Бобочкой.

Т о н я. Тогда она не придет. Я сердита на Бобку.

С е н я. Сердиться — значит мстить себе за ошибки других, как сказал один мудрец.

Т а м а р а. Какой мудрец?

С е н я. Зачем тебе его имя? Ты все равно не запомнишь!

Т а м а р а. Кто сказал?

С е н я. Фауст. (Стучит по столу.)

Стук в дверь.

Т о н я. Неужели Милочка? Входи!

Входит  Л е ш а  С у б б о т и н. Он в военной форме ученика спецшколы.

Леша! Молодец! Не забыл!

Л е ш а. Забыл — слово для штатских.

Т о н я. Что так поздно?

Л е ш а. А побриться надо было? Хотя парикмахер уверял, что не надо. Нечего. Четыре волоса, да и те выросли, пока в очереди сидел.

В о л о д я. Лешка! Какой ты красивый! Прямо зависть берет.

Л е ш а. Не я красивый — форма. Не завидуй, Володя! Так трудно…

Ш у р а. Дисциплина?

Л е ш а. Этой радости хватает. Не забалуешься! Учиться заставляют. Я думал воевать, а тут соображать надо. Математика чертова! Артиллерия, оказывается, сплошная математика.

Ш у р а. А ты думал: прямой наводкой — огонь!

Л е ш а. Ничего я не думал. Я вообще живу не задумываясь. Была команда — курить!

Т о н я. Говорила тебе — пойдем в артисты. Не послушался.

Л е ш а. Не могу. В драму я не гожусь — курносый. А в комедии мне неинтересно — я человек серьезный.

В о л о д я. Тамара! Присматривайся — полковник растет!

Л е ш а. Иду я сейчас по Фонтанке, вот у самого вашего дома…

Т о н я. Потом расскажешь — тем более что никому не интересно… Садитесь, ребята, вот и мама идет.

В о л о д я. Поднялись, мальчики! Поднялись, девочки!

Все встают. Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

В с е (хором). Здравствуйте, Елизавета Ивановна!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (в тон). Здравствуйте! На чем мы остановились прошлый раз?

В о л о д я. Прошлый раз мы остановились на пироге.

Т о н я. Ребята! Садитесь за стол. Уже поздно.

В о л о д я. А нам не к спеху.

Л е ш а. Дело субботнее… К Тоне, конечно, не подступись. Забронирована за Володей.

Ш у р а. Елизавета Ивановна! Чур, я с вами.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я не знаю. Тоня должна была приготовить записочки.

В о л о д я. Она все наряжалась — ей некогда было. Самое обидное, что на платье никто не обращает внимания.

Т а м а р а. Не суди по себе! А почему плечики прямые? Лучше бы валиком. Мирра Семеновна шила?

Т о н я. Елизавета Ивановна. Во-первых, я наряжалась. А потом думала, с кем мне сидеть. Леша! Садись со мной!

Л е ш а. Желание дамы — для меня закон.

В о л о д я. Как сказал Александр Македонский. Тамара! Ко мне! Мы с тобой поближе к винегрету. Какое чудесное изобретение — круглый стол. Как, Антон, не отгораживайся, все равно ты с нами. У кого не налито? Поднимите руки! У всех? (Встает.) Леди и джентльмены!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Джентльмены!

В о л о д я. В общем, ребята. Подымем стаканы, содвинем их разом — за Антона!

Ш у р а. Друзья! Я хочу предложить другой тост.

В о л о д я. Грубовато.

Ш у р а. Обожди. Сегодня у Антона день рождения. И мы обязательно выпьем за Антона. Но сейчас я хочу предложить другой тост. Завтра у нас выпускной вечер. Я предлагаю выпить за здоровье учителей. За Елизавету Ивановну!

В о л о д я. Прямо как на собрании!

Ш у р а. Хватить острить! Надоело!

Пауза.

Здорово повезло нам, товарищи шутники, что попали мы к такому учителю.

Л е ш а. Тамара! Перестань есть!

С е н я. Ш-ш-ш!..

Л е ш а. Ты на нее не шикай: он говорит, а она ест.

Ш у р а. Предлагаю выпить за глубокоуважаемую и любимую Елизавету Ивановну!

В о л о д я. Поднялись, мальчики и девочки! До дна!

Пьют.

Л е ш а. Нормально!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Спасибо, друзья. Теперь вы уже не ученики мои. Завтра мы расстанемся. Разлука всегда грустна, ее окрашивает лишь надежда на будущие встречи. Каждый пойдет своей дорогой, но мне хотелось бы, чтобы лет через десять мы собрались вместе.

Л е ш а. Через десять лет — не согласен! Мы привыкли каждый год двадцать первого июня — в Антонов день — собираться здесь. На ближайшие пятьдесят лет сохраняется старый порядок. Двадцать первого июня сорок второго года в двадцать один ноль-ноль все обязаны быть на месте.

Т о н я. Я не буду. В будущем году я уеду в Крым.

Л е ш а. Попробуй только. Голову отвинчу.

Ш у р а. Я предлагаю выпить за то, чтобы в будущем году нам снова собраться здесь. Именно здесь, а не в бомбоубежище. И в этих же костюмах.

В о л о д я. Что за мрачный тост?!

Ш у р а. Будет большая война.

В о л о д я. Об этом мы поговорим завтра. Тост о бомбоубежище отменяется. Предлагаю выпить за здоровье Антона. За разговорами забыли этого неплохого парня.

Т а м а р а. Тоня! Не позволяй им называть тебя Антоном! Что за свинство! Слава богу, не маленькие.

Т о н я. Попробуй не позволяй. Очень они спрашивают. Давай, Тамара, выпьем с тобой без мальчишек.

Пауза.

А все-таки грустно, ребята.

Л е ш а. Будь мужчиной, Тоня!

Т о н я. Не хочу.

В о л о д я. Шурка! Ты о чем задумался? О бомбоубежищах? Брось!

Т о н я. А Милочка с Бобочкой?

Т а м а р а. С Бобочкой.

Т о н я. Тоже подруга называется… Шура! Почему ты не пьешь?

Ш у р а. Что ты спросила?

Т о н я. Который час?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Нет, братцы мои, что-то у вас сегодня не клеится…

Л е ш а. За что я люблю Елизавету Ивановну? За то, что она всегда веселая. Старики! Выше головы! Будем молодыми!

В о л о д я. Будем!

Ш у р а. Верно, ребята, давайте веселиться. Мир в основном прекрасен.

Т о н я. Наконец-то сказал путное. Пей за мое здоровье!

Ш у р а. Я пью за твое здоровье! Я хочу, чтобы ты была здорова, весела, счастлива, чтобы тебе все удавалось в жизни. Я верю в твою счастливую звезду. И мне от этого легче будет жить. Мне нужно только одно: чтобы тебе хорошо жилось.

В о л о д я. Сильно́. Похоже на объяснение в любви.

Ш у р а. Ты угадал. Я люблю тебя, Тоня, ты это знай и помни. Когда тебе что-нибудь понадобится, ты позови меня. Если сумею, сделаю.

Пауза.

Т о н я. Нахвастал! Сбегай сейчас к Аничкову мосту, залезь на пьедестал и поцелуй лошадь в морду. Вот тебе первое испытание.

Ш у р а. Иду.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Не выдумывай! Я не разрешаю вставать из-за стола.

Т о н я. Благодари маму, что заступилась. Сбегал бы как миленький. Или до старости дразнила бы тебя хвастуном. Ребята! Споем?

Л е ш а. Вот это мудро!

Т о н я. Завтрашнюю нашу кантату. Володя, затягивай!

В с е (поют на мотив «Варяга»).

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний урок наступает…

Стук в дверь.

Т о н я. Наконец-то Милочка!

Входит  Я к о в  Д а р ь я л о в  с букетом.

Д а р ь я л о в. Явление восьмое — те же и Яков Дарьялов. Только что кончился последний антракт. У нас, администраторов, не бывает свободных вечеров. Для всех искусство — радость, для нас оно — труд. А у вас, оказывается, театр на дому.

В о л о д я. Ансамбль песни и пляски.

Т о н я. Завтра у нас премьера. Яша, присаживайтесь к столу.

Елизавета Ивановна уходит.

Д а р ь я л о в. Слушаюсь. Заседание продолжается. Прошу слова для приветствия от работников искусств. Все знакомы? (Леше.) Ах, с вами не знакомы! Дарьялов.

Л е ш а. Субботин. Я вас знаю — вы прошлогоднего выпуска. И фамилию вашу помню — Салганик.

Д а р ь я л о в. В театре неловко работать с такой фамилией. Пришлось переменить.

Л е ш а. Для афиши Дарьялов будет позвучнее.

Д а р ь я л о в. Если работаешь в искусстве, надо и жизнь строить по законам эстетики.

Л е ш а. Тамара! Слыхала такое слово?

Т а м а р а. Отвяжись!

Л е ш а. Чего ты сердишься?! Я, например, первый раз слышу.

Т о н я. Яша! Догоняйте нас.

Д а р ь я л о в. Спасибо. Говорят, что пить вредно. Но разве можно думать об этом, когда пьешь за здоровье такой молодой, такой очаровательной, за здоровье такой…

В о л о д я. Здоровой.

Д а р ь я л о в. За здоровье здоровой. Хороший каламбур. И в особенности в такой день, когда она стоит на пороге жизни, когда…

Л е ш а. Братцы, он заводной. Он не остановится.

В о л о д я. За здоровье Тони!

Д а р ь я л о в. И не только за здоровье. За ваше блистательное будущее! Антонина Сергеевна, вам надо идти в актрисы. Жизнь легкая и красивая. Все знают. Все узнают. Поклонники. Слава. Деньги. У вас исключительные данные. Смешно и грешно с такой внешностью и голосом зарывать свой талант в землю. Попробуйте заройте — мы все равно откопаем. Наш долг — помогать талантам. Если не можешь быть светилом, будь спутником. Я буду вашим спутником. Я помогу вам выйти на сцену.

Л е ш а. Представляете, братцы, афишу. С участием Антонины Федотовой — «Дама с камелиями». Все билеты проданы. Хотя для афиши надо фамилию поинтереснее. Что-нибудь экзотическое — Тамара, слыхала такое слово? — вроде Казбековой.

В о л о д я. Казбекова! Красиво звучит!

С е н я. Казбекова — фамилия для оперетты.

Т о н я. А оперетта, по-твоему, не искусство?

Л е ш а. И будет она смотреть на нас сверху вниз.

В о л о д я. Положим, с галерки мы будем смотреть на нее сверху вниз. Я возьму и крикну: «Слышишь, Антон?!»

Л е ш а. А она ответит: «Не слышу!» Эх, Антон, была ты человеком, а станешь звездой.

Д а р ь я л о в. Антонина Сергеевна, почитали бы нам что-нибудь.

Т о н я. Вам — с удовольствием!

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он, как душа, неразделим и вечен —

Неколебим, свободен и беспечен,

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело —

Все те же мы: нам целый мир — чужбина,

Отечество нам — Царское Село.

В о л о д я. Завела пластинку… Не пойму я, ребята, не то у нас вечеринка, не то урок литературы.

Т о н я (в слезах). Им бы только позубоскалить. (Убегает.)

Пауза.

Т а м а р а. Доострились, голубчики. (Стучит по столу.)

Д а р ь я л о в. Невоспитанно!

Володя хочет идти за Тоней. Ему навстречу идет  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Не подходи сейчас к ней.

С е н я. Да… Как писалось в одной заметке: побольше бы таких вечеров, — говорили рабочие, расходясь…

КАРТИНА ВТОРАЯ

Та же комната. Проходит три-четыре часа. Входят  Т о н я  и  В о л о д я. Тоня открывает окно.

Т о н я. И вот уже утро нашего последнего школьного дня. И все то, что здесь было, — это уже вчера. (Пауза.) Как ты меня разыскал?.. Откуда ты знал, куда я пошла?

В о л о д я. Знал.

Т о н я. А если знал, почему не пришел сразу?

В о л о д я. Я решил: раз ты ушла, значит, тебе хочется побыть одной.

Т о н я. Иногда соображаешь.

Пауза.

А тебе хочется побыть одному?

В о л о д я. Одному скучнее.

Т о н я. Не всегда. Садись. Что ты стоишь так, как будто приготовился объясняться в любви?

В о л о д я. Ничего я не приготовился.

Т о н я. Устала я. А ты устал?

В о л о д я. Нет. Я люблю ходить. Мне нужно обойти землю. Тренируюсь.

Т о н я. Планета небольшая — не Юпитер какой-нибудь.

В о л о д я. Ты все смеешься. А мне действительно везде побывать надо. И на Дальнем Востоке, и на Казбеке, и в Беловежской пуще, и на мысе Желания.

Т о н я. На мыс Желания я тоже хочу. И больше никуда! Я — человек ограниченный. Мыс Желания и Фонтанка.

В о л о д я. Когда мы учили про мыс Доброй Надежды, я подумал: мне надо обязательно увидеть мыс Доброй Надежды и погулять по этому самому мысу. Слова-то какие — мыс Доброй Надежды!

Т о н я. Больно широко размахнулся. Не стать бы тебе бухгалтером.

В о л о д я. Бухгалтером мне нельзя. Ты за бухгалтера не пойдешь!

Т о н я. Иди спать. Уходи!

В о л о д я. Не хочу я спать.

Т о н я. Я хочу.

В о л о д я. Ты и иди. Кто тебя держит? Это не твоя комната.

Т о н я. Ну и характер! Последний вечер вместе, а он все наперекор.

В о л о д я. Последний? С какой стати? Жили чуть ли не десять лет вместе и вдруг — врозь…

Т о н я. Тебе же надо в Беловежскую пущу!

В о л о д я. Съезжу и вернусь! А ты меня ждать будешь?

Т о н я. Как верная жена?

В о л о д я. Именно.

Т о н я. Не пойду я за тебя замуж.

В о л о д я. А за кого же?

Т о н я. Хоть за Шурку Зайцева.

В о л о д я. Шурка на тебе не женится.

Т о н я. Он меня любит. Слышал?!

В о л о д я. Любит… Для женитьбы этого маловато.

Т о н я. Много ты понимаешь. Женится…

В о л о д я. Он — меланхолик. Меланхолики умирают холостыми.

Т о н я. Ну за Дарьялова.

В о л о д я. Так тебе и надо!

Т о н я. В общем, выйду за кого-нибудь, кто не будет уезжать от меня в Беловежскую пущу.

В о л о д я. Споришь ты только из упрямства. Лучше меня тебе мужа не найти. Чего тебе еще надо? Любить тебя люблю, парень я такой — со мной не пропадешь…

Т о н я. Уговорил! Поезжай на Казбек! Буду ждать. Желаю тебе свернуть там голову. От чистого сердца!

В о л о д я. Мы все шутим. А ведь это, Антон, действительно вроде последнего вечера. И больше мы не будем с тобой в одном классе. Худо мне будет без тебя. Привык я к тебе — просто беда.

Т о н я. Привык?

Пауза.

А чего бы ты хотел больше всего в жизни?

В о л о д я. Хотел бы, чтобы по Волге ходил пароход под названием «Владимир Дорохин». Самый хороший пароход на Волге, чтобы все хотели попасть именно на него.

Пауза.

Как там ни шути, а я тебя люблю. Вот ты и не очень красивая как будто…

Т о н я. Володька!

В о л о д я. Хорошо, красивая. Но ведь не самая красивая в мире. И знаю я тебя наизусть. Ничего нет в тебе для меня нового, неожиданного. Я тебя за косы дергал и лупил не раз. И обидно, что ты про меня все знаешь… Рассказать нечего — все известно. И обидно, что мы никогда не говорили друг другу «вы» и уже не скажем, конечно. Вот мы с тобой шли и молчали. Я не знаю, о чем ты думала. А я думал, что ты моя жена. И я начал побаиваться. Ты — моя жена, а я тебе неинтересен, ты все про меня знаешь. Приходит другой, у него будет много интересного, неизвестного, таинственного, он будет говорить тебе сначала «вы», а потом «ты» и уведет тебя.

Т о н я. Спать ты, может, и не хочешь, а бред уже начинается. Иди домой!

В о л о д я. Поцелую тебя на прощанье и пойду.

Т о н я. Попробуй только! Я как стукну…

В о л о д я (целует ее). Бей!

Тоня плачет.

Антон, я не знал… Дала бы по морде — и дело в сторону. Антон, я не хотел тебя обидеть. Тоня! Тонечка моя!

Т о н я. Я — не твоя! Я — своя! Уходи!

В о л о д я. Ухожу, ухожу. Но я не могу тебя оставить в слезах, я спать не буду. (Обнимает ее.) Прости меня, Тоня. Это было по-дурацки…

Т о н я. Уходи, Володя! Дай я тебя поцелую! (Целует его в щеку.) Уходи.

Володя уходит.

(Сидит в кресле.)

Из края в край, преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой…

Входит  Ш у р а.

Кто там? Шура! Ты ничего… не слышал?

Ш у р а. Нет… А вы про меня говорили?

Т о н я. Про нас. Где ты был?

Ш у р а. На Аничковом мосту. Целовался с лошадью.

Т о н я. Молодец!

Ш у р а. Милиционер не одобрил. В отделение водил. Если бы, говорит, ты был пьяным, тогда все в порядке. А так — подозрительно.

Пауза.

А где Елизавета Ивановна?

Т о н я. Наверное, спит в моей комнате. У меня теперь своя комната. Со вчерашнего дня. Мы разделились. Со вчерашнего дня я взрослая. Слышишь, Шурка?

Ш у р а. Слышу, но не верю.

Т о н я. А мечтать уже стыдно…

Ш у р а. Почему?

Т о н я. Потому, что взрослая… И помнишь, докладчик из райкома говорил, что мечты должны быть целеустремленными. А у меня все какие-то не целеустремленные. Хочется, чтобы люди не воевали друг с другом. И чтобы было на всей земле счастье… Я сегодня почти не спала. Проснулась рано-рано и все думала — как я жила. И вышло все неправильно. С понедельника начну жить по-новому. Поиграем в правду?

Ш у р а. Идет.

Т о н я. Пять минут?

Ш у р а. Пять минут.

Т о н я. Кто спрашивает, кто отвечает?

Ш у р а. Как хочешь.

Т о н я. По очереди. Начали. Тебе весело?

Ш у р а. И да и нет.

Т о н я. Так не играют. Отвечай или «да», или «нет».

Ш у р а. Мне и весело и грустно. Сейчас мне хорошо.

Т о н я. Твоя очередь.

Ш у р а. Ты хотела бы, чтобы был одиннадцатый класс?

Т о н я. Да. Ты хотел бы, чтобы по Волге ходил пароход «Александр Зайцев»?

Ш у р а. Ни да ни нет.

Т о н я (кричит). Опять! Что это за игра? Все врешь — хотел бы!

Ш у р а. Не кричи — маму разбудишь! Предположим, хотел бы. Ходил бы пароход по Волге, и все спрашивали бы: «А кто такой Александр Зайцев?» Нет, не хотел бы! Позор на всю Волгу!

Т о н я. Отвечай «да» или «нет»: ты любишь меня?

Пауза.

Ш у р а. Моя очередь спрашивать.

Т о н я. Мало ли что твоя, раз ты не отвечаешь! Говори! Боишься?!

Ш у р а. Время кончилось.

Т о н я. Опять врешь. Можешь не отвечать — не любишь.

Ш у р а. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Я и сегодня говорил…

Т о н я. Во-первых, не сегодня, а вчера. И при всех не считается.

Ш у р а. Я тебя очень люблю и даже не могу скрыть этого. А я совсем не знаю, как ты ко мне относишься. По-разному. Мне, кроме тебя, в жизни ничего не надо.

Т о н я. Это вы все говорите, чтобы нас обманывать.

Ш у р а. Обманывать?

Т о н я. И вообще неправильно — в жизни ничего больше не надо. Так жили старосветские помещики — друг для друга.

Пауза.

Шура! Я хочу с тобой поговорить: ты — настоящий товарищ. Ты давно дружишь с Володей. Он — хороший парень, но как-то не всегда соображает. Вы с ним обо всем говорите. Вы с ним обо мне говорили? Он меня любит?

Пауза.

Что же ты молчишь, Шура? Неужели вы обо мне не разговаривали?!

Ш у р а. Хороший товарищ не выдает тайны друга. Но тебе я могу сказать — мы не разговаривали на эту тему.

Т о н я. Странно.

Пауза.

Ты что заскучал?

Ш у р а. Спать хочется.

Т о н я. Не хитри.

Ш у р а. Я пошел.

Т о н я. Ну вот… Я хочу, чтоб всем было хорошо.

Ш у р а. Так и будет.

Т о н я. А так можно, чтоб всем было хорошо?!

Ш у р а. Можно.

Пауза.

Т о н я. Задумался. Значит, нельзя. Все ты врешь!

Ш у р а. Мне будет хорошо, когда тебе будет хорошо. Я пошел, Антон. Выспись как следует, чтобы на вечере ты была красивая.

Т о н я. Я — красивая?

Ш у р а. Ты самая красивая.

Т о н я. В классе или в школе?

Ш у р а. В мире.

Т о н я. Совсем изоврался.

Ш у р а. Спокойной ночи. Вернее, доброго утра.

Т о н я. До вечера.

Шура уходит. Пауза. Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а  с посудой.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я думала, что ты спишь.

Т о н я. А я думала, что ты спишь. (Задумавшись.) Как хочется, чтоб всем было хорошо!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (убирая посуду). Ты со мной или с собой?

Т о н я. Угу.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Опять «угу»?!

Т о н я. Больше не буду.

Пауза.

Мама! Володя хороший?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Хороший.

Т о н я. Очень хороший или просто хороший?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (улыбаясь). Это я тебя должна спрашивать. Он твой друг.

Т о н я. А Шурка все-таки ходил на Аничков мост целовать лошадь. Мальчишка!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Девчонка ты!

Т о н я. Извертелась я за день. И дурачилась много. Даже скулы болят.

Пауза.

Мама, а можно любить двоих?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (в дверях). Не слышу!

Т о н я. Это значит не любить никого.

Пауза.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что ты спросила?

Т о н я. Я уже ответила.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Спать не пора?

Т о н я. Пожалуй, уже вставать пора. И все-таки очень грустный вечер. Все говорят о любви, о разлуке, о встречах. Как будто собираются в дальнюю дорогу. И больше всего о любви. Отчего это, мама?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. От времени.

Т о н я. Весна?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Возраст.

Т о н я. Это пройдет?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Весна пройдет.

Т о н я. И возраст?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. И возраст пройдет.

Т о н я. А любовь?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Если не настоящая — пройдет.

Т о н я. А если настоящая?

Пауза.

Мама!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что, девочка?

Пауза.

Т о н я. Мамочка! Хорошо быть замужем?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Мне было хорошо.

Т о н я. А вот Багрицкий писал: «Женаты мы, любовь нас не волнует».

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А зачем все время волновать? Сначала пусть потревожит. А потом пусть успокаивает, радует.

Пауза.

Ты у меня сегодня такая красивая.

Т о н я. Это от платья. «Не я красивый — форма», — как сказал Леша. В белом платье кто угодно будет красивым. Тебе жалко было его переделывать?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Чиж! Для тебя мне ничего не жалко. И мне не ходить уже в этом платье.

Т о н я. Потому и жалко, что не ходить. В позапрошлом году в лагере я пошла в лес и забралась на березу. И подумала о том, что я, наверное, последний раз в жизни забираюсь на березу. Барышня — неловко! И стало мне так грустно, так грустно. Я даже поплакала там, сидя на сучке.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Раньше барышни плакали под березами.

Т о н я. На березе лучше — никто не увидит. А вообще не надо плакать. Все это от весны и от возраста. И от березы. И все пройдет. Поцелуй меня, мамочка. Мне вдруг захотелось стать маленькой, чтобы ты меня приласкала.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ты становишься взрослой, чиж.

Т о н я. И чтоб я лежала в своей кроватке с сеткой. И чтоб ты и папа стояли надо мной. А я как будто сплю, а сама просто зажмурилась. И слышу — вы про меня разговариваете, как будто я сплю. Очень я любила эту игру…

Пауза.

А все-таки приятно быть артисткой. Я буду артисткой, мамочка?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (улыбаясь). Будешь.

Т о н я. Ты сейчас сказала мне, как маленькой: спи, будет тебе кукла. Трудное это дело. Только если у меня выйдет и я стану артисткой, я не буду играть драматические роли. Я буду смешные. Жизнь ведь трудная, мамочка?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Трудная.

Т о н я. Надо, чтоб люди радовались.

Пауза.

Папа у нас был веселый. Ты его очень любила?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Очень.

Т о н я. Настоящая не проходит.

Задумываются.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что ты сказала?

Т о н я. Ты и сейчас его любишь!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Его все любили. Когда он погиб…

Пауза.

Т о н я. Мама! Мы об этом никогда не говорили. Прошло столько лет! Ты ведь была совсем молодой. Ты и сейчас у меня молодая и красивая. Неужели ты не встретила ни одного достойного человека? Ты считаешь, что правильно прожила жизнь?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Не знаю. Может быть, и неправильно, но иначе я не могла.

Пауза.

Пойдем спать.

Т о н я. Угу.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Опять «угу»?!

Т о н я. Последний раз. Слушай, мама, последний раз в жизни — «угу».

Пауза.

Мама! А если человек говорит, что ему в жизни нужно только одно: чтоб мне было хорошо, — это и есть любовь?!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Это и есть любовь.

Т о н я. А если, чтобы ему самому было хорошо, — это уже не любовь?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Любовь к себе. Любовь — все для любимого.

Т о н я. Ты у меня умница.

Пауза.

Мама! А если человек говорит, что ему в жизни, кроме тебя, ничего не надо, это хорошо?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Хорошо, но это неправильно.

Т о н я. Я ему так и сказала.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (улыбаясь). Ты у меня умница.

Пауза.

Т о н я. Все-таки очень хочется стать артисткой.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Пойдем спать, чиж.

Т о н я. Не хочется. Ты иди, мама. А я посижу — мне хочется побыть одной.

Грохот.

Что это? Стреляют?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Бог с тобой, девочка! Это гроза!

Т о н я (подходит к окну). Совершенно ясное небо.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ложись, чиж… Сегодня долго спать грешно — день-то у тебя какой…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Та же комната. Окно забито фанерой. В кресле сидит  С и м а — девочка лет тринадцати. Разрыв. Чувствуется, что снаряд упал близко. В комнату врывается  Д у с я  Р я з а н о в а — девушка в военной форме, с вещевым мешком за плечами.

Д у с я (кричит). Есть кто? Кто дома? (Увидев Симу.) Кто ты? Где Елизавета Ивановна?

С и м а. Почему вы кричите?

Д у с я. Где Елизавета Ивановна?

С и м а. Почему вы кричите?

Д у с я. Я не кричу. Я так разговариваю. Что ты меня успокаиваешь? Где Елизавета Ивановна? Погибла?

С и м а. На огороде. Нет, вы не разговариваете, вы кричите.

Д у с я. Покричишь тут! На улицах такое делается…

С и м а. Но вы же военная…

Д у с я. Какая там военная! Я из Вологды.

С и м а. Из Вологды? Вы не от Тони?

Д у с я. От Антонины Сергеевны. Со специальным заданием.

С и м а. Садитесь, садитесь. Вот Елизавета Ивановна обрадуется! Присаживайтесь, она скоро будет.

Д у с я. Обожди, дай рассупониться.

С и м а. А Тоню не пустили?

Д у с я. То-то и горе — не пустили. Мало того, в медсанбат наладили. Хотя что ты понимаешь…

С и м а. Медсанбат я понимаю. На фронт.

Д у с я. Точно. А меня сюда — за ранеными. И попросила она меня к мамаше зайти.

Голос диктора: «Артиллерийский обстрел района продолжается». Разрыв снаряда.

Сами слышим, что продолжается. Уж очень он спокойно докладывает. Это надо подумать, такое в городе устроили!

С и м а. Это ведь фашисты устроили!

Д у с я. Я могла не ехать. Меня, дуру, раненые подбили. Поезжай — город посмотришь. Посмотришь тут бомбоубежища. Я сегодня уже в трех отсидела. Еще страшнее, чем на улице, — темно, народу нет, сидишь одна как дура. Теперь я до конца войны в Ленинград не приеду.

С и м а. Что же, по-вашему, здесь будут стрелять до конца войны?! Глупо.

Д у с я. Ты уж больно умна для своих-то лет!

С и м а. Меня мама учила глупости не говорить, а оставлять в уме.

Д у с я. Ты у меня поразговаривай!

С и м а. Я не у вас. Вы и с ранеными тоже так разговариваете?

Д у с я. Я их в строгости держу. Не твое дело. Больно бойкая. Иди по своим делам. Ты здесь чужая. Что ты тут делаешь? Иди домой.

С и м а. Нет у меня дома.

Д у с я. Не выдумывай! У каждого есть дом.

С и м а. Погиб мой дом. Двадцать четвертого апреля.

Пауза.

Д у с я. Дела! Значит, здесь с матерью проживаете?

С и м а. И мама моя погибла! Я за хлебом уходила. А она спала после ночной смены.

Д у с я. Отец-то воюет?

С и м а. Помер. Еще до Нового года.

Д у с я. Сирота! (Плачет.) Девонька ты моя…

С и м а. Я с Елизаветой Ивановной живу.

Д у с я. Родственница, значит.

С и м а. Нет. Она из нашей школы. И взяла меня к себе.

Д у с я. Чужая! Вот теперь народ пошел — последним делится.

С и м а. Вовсе я не чужая. Я ее тетей Лизой зову.

Д у с я. Понятно… Вот что, милая, я тебя сейчас салом накормлю…

С и м а. Не хочу я вашего сала…

Д у с я. Не сердись, милая. Мы сейчас вместе поедим. А то я с этими обстрелами умаялась. Мешок-то неподъемный — ползай-ка с ним по подвалам! Подвигайся! (Достает из мешка сало.) У меня отец говорил: ешь, пока не вспотеешь, работай, пока не озябнешь! Ешь! Что глаза-то воротишь?!

С и м а. Не хочу я вашего сала.

Д у с я. Гордости в тебе много. А тебе теперь гордой нельзя быть. Не с мамой живешь! Ешь сало, тебе говорят! Что молчишь?

С и м а. Не хочется мне с вами разговаривать.

Д у с я. Такая мозгля, и уже обижается! Ешь сало — последний раз говорю! Не выводи из терпения! Ешь!

Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Почему вы кричите? Что случилось?

С и м а. Она не кричит. Она так разговаривает.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Кто вы?

Д у с я. Ну и характер у девочки… Одно счастье, что не ваша она дочь, а то набедовались бы вы с ней под старость. С таких лет и такая… Избаловали ее…

Сима плачет.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Почему вы так разговариваете?

Разрыв снаряда.

Д у с я. Что за город?! Стреляют, кричат… Я им посылки волоку на своем горбу, девять штук, а они… (Плачет.)

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Откуда вы? Из Вологды? (Плачет.)

Д у с я (сквозь слезы). Точно. От Антонины Сергеевны.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Три бабы, три плаксы. Ну-ка, девочки, утирайте слезы, а то зайдет кто — просто срам! С обидами мы потом разберемся, а сейчас рассказывайте о Тоне. Как она там? Вы с ней вместе работаете? Как вас по имени-отчеству?

Д у с я. Дуся. Про вашу дочь одно могу сказать: золотой у нее характер. Не то что…

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Дуся!

Д у с я. Уж если она в госпитале свой характер не испортит, так судите сами. Я вам скажу, Елизавета Ивановна, насмотрелась я на этих раненых за восемь месяцев. Капризный народ. Они, конечно, не виноваты, но все равно надо себя соблюдать. Тем более военные. Я раньше в больнице работала. Больные — тоже не мед. Но они более сознательные. А эти?! С тяжелыми еще ничего. А легкие… они, дьяволы, здоровые, молодые, им бы только зубы почесать, или в город смыться, или вообще что-нибудь созоровать. Беда!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А Тоня?

Д у с я. Тоня тоже мучается. Но она терпеливее. Я вам так скажу: лечить их не трудно, если, конечно, тебе образование позволяет. А ухаживать за ними… Он, главное, тебя болезнью не донимает — у него организм здоровый. У больного все как полагается — с ним о температуре поговоришь, о лекарстве. А эти о болезни не говорят. У них свой разговор. Одному на фронте что-нибудь не нравится, сводка его не устраивает, без него, видите ли, не управляются… Другой из дома не такое письмо получил. А тот насчет второго фронта проезжается — что-нибудь Черчилль не так высказался. А главное — непослушные. Нам, говорят, команды и на фронте надоели. Я из-за чего так кричать стала? На работе все время сдерживаешься, нервы-то и сдают.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А Тоня?

Д у с я. Тоне легче. Она подход к каждому знает. С одним о фронте, с другим — о жене, третьему — книжку почитает. Среднее образование. А мне трудно…

Голос диктора: «Артиллерийский обстрел района прекратился».

(С облегчением.) Прекратился!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я за хлебом схожу. А потом устроим пир на весь мир. Сегодня ведь Тонин день.

Д у с я. Точно. Я потому к первой к вам.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Спасибо. Как все удачно получилось. Раньше у нас всегда в Тонин день молодежь собиралась. И в прошлом году. А нынче… Ну ничего, будем надеяться, что через год все соберутся вместе. А сегодня нам придется без Тони и без кавалеров. Я пойду, девочки, а вы здесь не ссорьтесь. (Уходит.)

Д у с я. А ты раньше знала Антонину Сергеевну?

С и м а. В школе видела, а знакома не была. Мы к выпускным не подходили. Они такие фасонистые — в модельных туфлях.

Пауза.

Д у с я. Давай-ка и мы делом займемся. Будем картошку жарить. Ты любишь картошку — так, чтобы сырую жарить на сале? С луком?! Ты как любишь: с луком или без лука?

С и м а. Я теперь все люблю.

Д у с я. А раньше, значит, капризная была. Я чувствую — балованная. Ну ладно, не надувай губы-то… Пойдем на кухню, может, там поладим.

Уходят.

Пауза. Стук в дверь. Входит  Ш у р а  З а й ц е в — он в военной форме, но без петлиц, с небольшим свертком.

Ш у р а (стучит в Тонину дверь). Елизавета Ивановна! (Кричит в коридор.) Елизавета Ивановна!

С и м а (входит). Она ушла за хлебом. Скоро будет.

Ш у р а. Тебя как зовут?

С и м а. Сима.

Ш у р а. А меня — Шура. (Протягивает ей левую руку.) Будем знакомы. Почему я тебя никогда не видел? Ты давно в этой квартире живешь?

С и м а (показывая на Тонину комнату). Я в этой комнате живу. Я здесь недавно.

Пауза.

Ш у р а. Дождь собирается.

С и м а. Это хорошо!

Ш у р а. Я в детстве тоже дождь любил. По лужам босиком бегать — красота!

С и м а. Я солнышко больше люблю. Только я так думаю: нам — дождь и фашистам — дождь. Они сидят под Ленинградом в траншеях, и заливает их наш ленинградский дождь. Наши-то к нему привыкли, а им плохо.

Пауза.

Вас на Ленинградском фронте ранило?

Ш у р а. На Ленинградском.

С и м а. Вы рядовой или начсостав?

Ш у р а. Рядовой. Что ты читаешь?

С и м а. Достоевский. «Униженные и оскорбленные». Вы читали?

Ш у р а. Читал.

Разрыв снаряда.

(Вздрагивает.) Близко положил.

С и м а. И вы не можете привыкнуть?

Ш у р а. К этому нельзя привыкнуть. На фронте еще так-сяк. А в городе уж очень дико.

С и м а. Днем ничего. А ночью я очень боюсь.

Пауза.

А вы, как угадали, сегодня пришли. Вы знаете, что сегодня Тонин день?

Ш у р а. Знаю.

С и м а. Тетя Лиза говорила — ни Тони, ни друзей Тониных. А почему вы меня не спрашиваете, как я сюда попала и где мои родители?

Ш у р а. Догадываюсь.

С и м а. А все спрашивают. И жалеют… Папа у меня был веселый… Мама у меня тоже хорошая была, но она как-то серьезнее. Она нас ребятами звала. У меня, говорит, двое ребят: старый да малый. Он был здоровый — чуть ли не вдвое больше вас. Ему еды много требовалось. Он утром целый батон съедал. А тут сами знаете, какие нормы… А он еще дома мало ел, все нам подкладывал. Говорил, ему на заводе завтраки дополнительные дают. Он как слег, мы пошли на завод в первый же день, оказывается, он придумал — никаких завтраков нет. Мы ему последнее отдавали, но было уже поздно.

Пауза.

Вы хорошо знаете Тоню?

Ш у р а. Она мой лучший друг.

С и м а. И у меня подруга в эвакуации. В городе Котельниче Кировской области.

Пауза.

Я о Тоне часто думаю: какая она? Тетю Лизу я узнала — она хорошая. Но я так думаю: взяла она меня к себе из жалости. А еще тоскливо ей. Она привыкла жить с Тоней, никогда с ней не расставалась. Приедет Тоня, будут они опять вместе жить-поживать, а я уж буду лишняя.

Пауза.

Как вы думаете, война скоро кончится?

Ш у р а. Кто ее знает… Не тем у тебя голова занята. Ты бы лучше за хлебом сходить догадалась. Сидишь тут и послевоенные планы строишь. А Елизавета Ивановна устает за день. Надо понимать — не маленькая!

С и м а. Она меня на улицу одну не отпускает. Я только домашнюю работу делаю.

Входит  Д у с я.

Д у с я (в дверях). Сима! Давай, давай работать! (Шуре.) Дуся.

Ш у р а (протягивает левую руку). Шура.

Д у с я. Давно выписался?

Ш у р а. На прошлой неделе.

Д у с я. Тяжелый? Легкий?

Ш у р а. Средний.

Д у с я. Долго лежал?

Ш у р а. С января.

Д у с я. Попал бы к нам, быстрее бы выходили. Тоню Федотову знаешь?

Ш у р а (улыбаясь). Знаю.

Д у с я. Может, ухаживаешь?

Ш у р а. Было дело.

Д у с я. Всерьез или для провождения времени?

Ш у р а. Сама видишь — человек серьезный.

Д у с я. Ну, парень, прямо скажу: плохо твое дело. За ней выздоравливающие увиваются, и такие, без изъяну — и никакого толку. (Улыбаясь.) А ты, левша, ищи себе попроще и уговаривай. Сала хочешь?

Ш у р а. Спасибо, я недавно ел.

Д у с я. Режь и ешь! А мы пойдем картошку дожаривать. Живо!

Дуся и Сима уходят. Пауза. Стук в дверь. Входит  С е н я  Г о р и н.

С е н я. Шурка!

Ш у р а. Бледнолицый брат мой! (Обнимаются.)

С е н я. Как тебя угораздило?

Ш у р а. Первая война — сноровки мало! Обидно: обучали воевать полгода, а воевал я минуты три или четыре. В первом бою стукнуло. Здорово я разозлился. Попадись мне фашист, я бы его раненой рукой убил.

С е н я. Ничего. Писать научился — значит, все в порядке. Что это — сало? Откуда?

Ш у р а. Какая-то Дуся угощает. Видимо, из Вологды, от Тони.

С е н я. А что Антон?

Ш у р а. Антон — молодец! Я с ней переписываюсь.

С е н я. И я изредка пишу. А что, Дуся эта угощает в порядке вежливости? Если она с серьезными намерениями, надо есть. Нельзя обижать хлебосолов.

Ш у р а. Не спеши. Сейчас придет Елизавета Ивановна. Жарится картошка. Будет мировой ужин. Потерпи немного.

С е н я. Это упражнение называется воспитанием воли.

Ш у р а. Тут будет девочка Сима. Она недавно осиротела. Ее приютила Елизавета Ивановна. Так ты ее не расспрашивай. Это вроде раны.

С е н я (стучит по столу). Ты считаешь, что у меня уже дистрофия мозга. Еще что нельзя делать? Объясняй сразу в популярной форме. «Да» и «нет» не говорить?

Ш у р а. Ладно, ладно… Расскажи лучше, что делаешь?

С е н я. Хвастаться нечем. Я — классический неудачник. Воевать не приняли — порок сердца. Я и выбрал работу, приличную неудачнику.

Ш у р а. Загадки не загадывай!

С е н я. Я — корректор. Это профессия неудачников. Они знают все, о них не знает никто.

Ш у р а. Переходишь на собственные афоризмы? Не нравится мне твое настроение.

С е н я. Мне тоже не нравится.

Ш у р а. Надо перестраиваться.

С е н я. Настроение вроде погоды: от тебя не зависит.

Ш у р а. Ерунда. Плохая погода — несчастье. Плохое настроение — это эгоизм. Но вот идут наши дамы с картошкой.

Входят  Д у с я  и  С и м а.

Девушки, беда! Объявился еще один гость, и, как назло, отчаянный любитель картошки. Сеня! Кланяйся, да пониже.

С и м а. Картошки-то здесь порядочно. Да она стынет. А керосин кончился. Ничего, мы укроем ее подушкой.

С е н я. Воспитание воли продолжается.

Д у с я. Что он говорит?

С и м а. Хлопнула дверь! Никаких подушек не надо! Тетя Лиза идет!

Ш у р а. Сеня! Спрячемся на кухне (Симе.) А ты позови, когда сядут за стол.

Шура и Сеня уходят.

С и м а (взвизгивает). Вот будет весело! Тетя Лиза! Скорей, скорей! Картошка стынет! (Бежит к двери.)

В комнату входит фотокорреспондент  А р к а д и й  Л я с к о в с к и й. Сима с разбегу бросается к нему.

Л я с к о в с к и й. Осторожно, Сима!

С и м а (отпрянув). Откуда вы знаете, что меня зовут Сима?

Л я с к о в с к и й. Я все про тебя знаю. Ты — сирота. Тебя приютила учительница Елизавета Ивановна Федотова. (Дусе.) Фотокорреспондент Аркадий Лясковский. Мне надо снять вас в домашней обстановке. Срочное задание — идет в номер. Не будем терять драгоценного времени. Садитесь сюда. Темновато у вас. Сделайте более веселые лица. Улыбайтесь, улыбайтесь, надо, чтобы было естественно. Это уже слишком, надо, чтоб и грусть была. (Снимает.) Спасибо. Теперь проверим текстовку. С Симой все в порядке. А с вами что-то напутано. Понимаю, в прошлом учительница. Так и запишем: Елизавета Ивановна Федотова — до войны учительница, теперь…

Д у с я. Я не Елизавета Ивановна. Елизавета Ивановна ушла за хлебом.

Л я с к о в с к и й. Погубленный снимок. Надо понимать, девушка, я снимаю вас на пленку высокой чувствительности. Последняя кассета. Ловко у вас получается: девочку не усыновили, а сниматься рады. Культура!

Д у с я. Вы же сами…

Л я с к о в с к и й (роясь в записях). Постойте, постойте… Родная дочь — Антонина Федотова — медицинская сестра. Все в порядке! Оригинальный сюжет — родная дочь и приемная дочь, две сестры. Вы — родная дочь, Антонина Федотова?

Д у с я. Меня зовут Дуся. Дуся Рязанова.

Л я с к о в с к и й. Невозможно работать! Вместо матери лезет сниматься какая-то посторонняя Дуся. Бред! Ты сирота или не сирота? Отвечай, тебя спрашивают…

Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Сима, тебя опять обижают. Почему вы так разговариваете с девочкой? Что вам от нее нужно?

Л я с к о в с к и й. Фотокорреспондент Лясковский. Простите, но в нашем деле нужна точность. У нас за каждую небрежность так греют!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А за грубости у вас не греют?

Л я с к о в с к и й. За все греют. Фотограф в редакции остался я один, а работы? Сегодня с утра поехал на передовую, снимать фронтовые эпизоды. Тут, как назло, начался обстрел, и трамваи остановились. Извольте шагать пешком. Пока там снимал — опять обстрел. И опять пешком — с самой передовой. Два таких конца! А сейчас вас надо снять в домашней обстановке с приемной дочерью. В дни блокады строится новая семья. Счастливая сирота!

С и м а. Я не хочу сниматься.

Л я с к о в с к и й. Нет такого человека, который не хотел бы сниматься. И кто тебя спрашивает!

С и м а. Я не буду у него сниматься. (В слезах убегает.)

Л я с к о в с к и й (растерянно). Что же теперь делать?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Боюсь, что вам придется искать другую приемную дочь и снимать ее более деликатным способом.

Голос диктора: «Передаем письма из действующей армии. Елизавета Ивановна Федотова, вам пишет ваш ученик — фронтовик Владимир Дорохин!»

(Кричит.) Сима! Сима! Скорей!

С и м а  вбегает.

Голос диктора: «Дорогая Елизавета Ивановна! Я обратился с просьбой к редакции отдела писем передать вам мой сердечный привет именно двадцать первого июня. Надеюсь, что они уважат мою просьбу. Я представляю, как вы все сидите за круглым столом, если, конечно, не сожгли его зимой. Здесь и Шурка, и Сеня, и Леша Субботин, и Тамара, и Милочка, и вспоминаете Тоню, а может быть, и меня. Я сегодня выпью за ваше здоровье, если позволит обстановка, а вы…»

Пауза.

«Район подвергается артиллерийскому обстрелу».

С и м а. Договорить не дали…

Д у с я. Пошли в подвал!

С и м а. Зачем?

Дуся показывает на радио.

Нет… Там сыро… (Обнимает Елизавету Ивановну.) Тетя Лиза, вы что загрустили?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Кто тебе сказал?

Лясковский в это время снимает их.

Л я с к о в с к и й. Спасибо. Бегу.

Д у с я. Куда ты?! Стреляют.

Л я с к о в с к и й. Мне бомбежки и обстрелы не страшны. У меня постоянный пропуск. (Убегает.)

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что ж поделаешь, война всех раскидала. А нас вместе собрала. И хватит грустить — давайте ужинать. Сядем за стол и вспомним Тоню и Володю и всех их товарищей. Еды много, накормлю вас сегодня досыта. Сима, приглашай нашу гостью к столу. Садитесь. Что ты ерзаешь?..

С и м а  выбегает и появляется с  Ш у р о й  и  С е н е й.

Ш у р а  и  С е н я (вместе). Здравствуйте, Елизавета Ивановна!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Молодцы, ребята! Оказывается, полон дом гостей. Здравствуйте! На чем мы остановились в прошлый раз?

Входит  Л е ш а  С у б б о т и н.

Л е ш а. Прошлый год мы остановились на том, что Тоня должна стать артисткой. И нахамили ей по этому случаю. Я без стука — слышу голоса, знакомые голоса. Я, признаться, не ожидал. Я рассчитывал увидеть Елизавету Ивановну и Антона. А тут все наоборот.

Ш у р а. Тебя не устраивает наше общество?

Л е ш а. Более или менее устраивает.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Леша! Держись в рамках! Знакомься!

Л е ш а. Младший лейтенант Субботин.

Д у с я. Дуся.

С и м а. Тетя Лиза, картошка стынет. Мы не накрыли ее подушкой.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. За болтовней забыли картошку.

Л е ш а. Как можно забыть картошку в эпоху Великой Отечественной войны? Давайте ее сюда, пока не набежали еще гости. Тамара, например. Кстати, где она?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. В ПВО. Давно уже не была.

Л е ш а. На всякий случай надо садиться. Не дай бог, подойдет — тут начнется такой процесс еды…

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Алексей!

С и м а. Тетя Лиза, он шутит.

Ш у р а. А у нас, Сима, была любимая песня:

Здравствуй, милая картошка,

Пионеров идеал,

Тот не знает наслажденья,

Кто картошки не едал.

Эта песня историческая. Вы уже не пели такие песни. Вы к картошке относились с презрением.

Л е ш а. Кончим войну, приглашу вас в самый шикарный ресторан. Оркестр заставлю весь вечер играть отбой воздушной тревоги. И закажу всю карточку. А рядом пусть стоит горшок с кашей. На всякий случай.

С и м а. А откуда взялся шоколад?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Леша!

Л е ш а. Шуркины штучки. Я втихомолку не умею. Заявляю официально: я принес галеты. Высокого качества — из настоящей фанеры.

Ш у р а. А картошка все стынет. Ты что смеешься, Сима?

С и м а. Весело.

Ш у р а. Надо серьезнее — не в школе. (Встает.) Леди и джентльмены! Я предлагаю выпить…

С и м а. Вы все любите шутить.

Л е ш а. Мы любим игры. Сама, наверное, до сих пор потихоньку играешь в куклы? Ну вот и мы. «Леди и джентльмены» — это игра. И выпить — тоже игра. К сожалению. Надо бы выпить за здоровье Антона и Володьки и всех, кто не дома. Такой тост пропадает! Обида.

Ш у р а. Доставай твою бутылку.

Сеня достает бутылку из сумки противогаза.

С е н я. Должен вас огорчить: это молоко. Я получаю его за ночную работу в типографии.

Л е ш а. И оно не от бешеной коровы?

Ш у р а. Увы, от самой обыкновенной.

С е н я. Если бы! От соевой.

Пауза. Дуся подходит к вещевому мешку и достает бутылочку.

Д у с я. Развести надо. Чистый.

Л е ш а. Дуся! Я сразу понял, что в твоей груди бьется великодушное сердце. Ты — благородный человек, Дуся. Как тебя по отчеству, Дуся?

Д у с я. Готово дело — на «ты».

Ш у р а. Дуся, положим, тоже не растерялась. Мне сразу «ты» стала говорить.

Д у с я. Ты — другое дело. Ты — раненый.

Ш у р а. Я — выздоравливающий.

Д у с я. Не зовут меня по отчеству. Вот Антонину Сергеевну… Ну, хватит разговаривать, люди ждут…

Елизавета Ивановна расставляет рюмки.

Л е ш а. Дуся, не кричи, здесь раненых нет. Тарой все обеспечены? (Отодвигая рюмки.) А эти лишние.

Ш у р а. Нет, не лишние. Это — Тонина рюмка, а это — Володина. И мы с ними чокнемся.

Л е ш а. Смешно чокаться с пустыми рюмками.

С е н я. К сожалению, это не смешно. Это только грустно. Симе налейте молока.

Ш у р а. Тост остается старый: за здоровье тех, кто не дома.

Л е ш а. Дуся! Это и за твое здоровье. Будем молодыми!

С е н я. За здоровье тех, кто в пути.

Пьют.

Ш у р а. За здоровье тех, кто в пути. Те, кто не дома, они в пути. И они все будут дома.

Л е ш а. За исключением законно отсутствующих.

Пауза.

Помню, в прошлом году…

Ш у р а. Воспоминания отменяются.

Пауза.

Д у с я (Леше). Разливай еще…

Л е ш а. Выдыхается?! Не допустим.

Разрыв снаряда.

С е н я. Ужин проходил в дружественной обстановке…

Д у с я. Пойдемте, братцы, в подвал.

Л е ш а. Это — наши!

С е н я. Ты уверен?

Л е ш а. Можешь не спорить. Не цитаты.

Пауза.

Выпили, друзья-товарищи!

Пьют.

Мы еще постреляем.

Пауза.

Прибыло к нам пополнение. Привезли ребят на позицию. Огляделся один боец вокруг и спрашивает: ребята, а где здесь дорога в Германию?

С е н я. Серьезный парень.

Пауза.

Л е ш а. Что за Антонов день — ни Антона, ни Володьки! Все равно что свадьба без жениха и невесты. Сенька! Ты что сидишь без работы — ни одной цитаты! Володьки нет. Золотой парень для компании!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Володя только что перед вашим приходом разговаривал с нами по радио.

Л е ш а. Молодец! Так и кричал — прямо с Волховского фронта?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Прочитали нам его письмо. Он обещал выпить сегодня за наше здоровье.

Ш у р а. А мы выпьем за его здоровье. Дуся! Разливайте остатки.

Л е ш а. За здоровье Володьки выпить необходимо. Парень больно горячий. Не свернул бы голову раньше времени.

Пьют. Пауза. В наступившей тишине слышен звук метронома.

Д у с я. Братцы, братцы ленинградцы! Невесело у вас.

С е н я (подходит к радио). Скоро ты перестанешь душу выматывать?

Голос диктора: «Артиллерийский обстрел района прекратился».

За что я тебя люблю, окаянный, — за отзывчивость!

Д у с я. Пойду, пока тихо.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Куда вы пойдете на ночь глядя. Оставайтесь.

Д у с я. У меня еще восемь адресов. Ежели в каждом доме ночевать — в неделю не управишься.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вы не зайдете перед отъездом?

Д у с я. Забегу. Письмо готовьте, а о посылке и не думайте. Приказано строго-настрого ничего не брать. Прощайте, братцы.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я вас провожу. Сима! Тебе тоже пора прощаться с гостями и укладываться спать.

Л е ш а (Дусе). Как прогоним фашистов, с первым поездом выезжаю за тобой в Вологду.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. И возьмемся тогда за среднее образование.

Д у с я. Куда там! Года вышли.

Л е ш а. Постыдилась бы говорить. Молодая, энергичная девица! Да ты у нас за два года без отрыва от производства станешь интеллигентной женщиной.

Д у с я. И звонарь же ты, как я погляжу. Желаю вам всем остаться живыми-здоровыми.

Дуся, Елизавета Ивановна и Сима уходят.

Л е ш а. Была команда — курить!

Курят. Молчат.

Я ее тогда обидел. Я и не видел ее с тех пор, как она ушла обиженная. Это было в этот же день и в этот же час.

Ш у р а. Попозже.

Л е ш а. Но это она сдуру обиделась. Просто постучала бы мне по столу. И ты предлагал пить, чтобы через год нам собраться здесь, а не в бомбоубежище. И в тех же костюмах. Впрочем, в костюме мог бы явиться в синеньком. Фасонишь.

Ш у р а. Украли.

Пауза.

Л е ш а. Грустно, братцы! Сеня, цитату!

С е н я. Стендаль говорил, что грустный вид противоречит хорошему тону. Надо иметь скучающий вид.

Ш у р а. Плохо.

С е н я. По заказу всегда плохо.

Пауза.

Л е ш а. А кто говорил-то?

С е н я. Стендаль.

Л е ш а. Скажи пожалуйста!

Пауза.

Выпить бы. Пусто. А дамы наши разбежались.

С е н я.

Кто изменил пленительной привычке?

Кого увлек от нас холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришел? Кого меж нами нет?

Ш у р а. Год назад так и не состоялся у нас выпускной вечер.

С е н я. И не состоится. В школе теперь госпиталь.

Ш у р а. Война кончится — всех соберем!

С е н я. Соберешь, как же! Пашку Кузнецова убили. Милочка погибла…

Пауза.

Ш у р а. Были такие глаголы — несовершенного вида.

С е н я. Припоминаю.

Ш у р а. Мне кажется, что счастье несовершенного вида. Оно не имеет настоящего времени. Помните, мы сидели за этим столом. Антон был в белом платье. И цветы. И мы болтали разные разности. Говорили о любви и дружбе. Много вздора, но много и серьезного. Может, это и есть счастье. Мы расходились утром. Было чудесное утро. Мы думали, что будет отличный день и вечер, который мы запомним на всю жизнь.

С е н я. Мы запомнили этот полдень на всю жизнь.

Ш у р а. Мы возвращались домой и думали: сегодня наш день. И хотелось, чтобы он шел медленно-медленно. А уже шла война. Уже лилась кровь. И у нас уже стреляли зенитки, а мы думали, что это гроза.

Пауза.

Ты куда?

С е н я. У меня начинается работа.

Л е ш а. Обожди. Сейчас все пойдем.

Вбегает  Т а м а р а.

Т а м а р а. Ребята! Я на минутку! Я в самовольной отлучке. (Здоровается.)

Л е ш а. Тамара! Сначала надо приветствовать старших по званию.

Т а м а р а. Раз я в самовольной отлучке, могу не соблюдать дисциплину.

Л е ш а. Отправлю я тебя сейчас к коменданту, он тебе разъяснит.

Т а м а р а. Не пугай. И так еле живая от страха. Капитана нет, подписать некому. Думала-думала и решила сбегать на минутку. По улице бегу, перед каждым военным вытягиваюсь, боюсь, остановят. Иду — патрули высматриваю, обхожу переулками.

Л е ш а. Применяешься к обстановке. Человеком становишься — образовали тебя.

Ш у р а. Беда, Тамара. Все поели — придется без процесса еды.

Т а м а р а. Не хочу я есть. Да и некогда. А вы что скучные? Словно выпили и не допили…

Л е ш а. Угадала. Но будущее-то время все-таки есть?

Т а м а р а. Ты о чем?

Л е ш а. Если будущее есть, все в порядке.

Ш у р а. И мир в основном прекрасен.

Л е ш а. В основном прекрасен. Я сейчас пойду к своим артиллеристам. Веселым мальчикам из бессмертного племени «Прощай, молодость!». Я пойду к своей пушке. Я не могу вам сказать, где она стоит. Она стоит на окраине. Чтобы бить прямой наводкой по фашистским танкам, если они сунутся. Они могут сунуться — они нахальные…

Пауза.

По коням!

С е н я. Пошли, пошли!

Л е ш а. И ты, Тамара, с нами. А то еще попадешь в историю.

Т а м а р а. Дайте мне с Елизаветой Ивановной повидаться. Не на вас же я пришла смотреть.

Ш у р а. Грубо, мой друг.

Т а м а р а (кричит). Елизавета Ивановна!

Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Кто меня зовет? Тамара! Я все-таки попробую организовать чай.

Т а м а р а. Елизавета Ивановна! Здравствуйте и прощайте! Поздравляю и ухожу. Я в самовольной отлучке.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Без чаю не отпущу.

Л е ш а. Чай для нас, военных, не напиток. Верно, Тамара?

Т а м а р а. Елизавета Ивановна! Только не обижайтесь. Вот каша в концентрате. Вы не обижайтесь, она вкусная, с маслом.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ребята, у вас совести нет. Завалили меня подарками. Тонин день, а я за нее отдувайся.

Т а м а р а (у пианино, напевает).

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний урок наступает…

Л е ш а. Тамара! Была команда — на выход.

С е н я. Побежали, ребята, я опаздываю.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Шура! Хоть ты оставайся. До десяти еще далеко.

Л е ш а. Верно, Шурка, оставайся. Куда тебе спешить?

Ш у р а. Мне спешить некуда.

Л е ш а. Елизавета Ивановна! Зайдем в будущем году в это же время. Антон чтоб был в полном параде — в белом платье. (Тамаре.) Концентраты в подарок приниматься не будут. Запомни.

Тамара, Леша и Сеня уходят.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Раньше, когда я читала про осаду в книгах, мне казалось, что люди сидят и ждут. А тут все спешат. И гражданские и военные. Вот твоя пепельница. Кури.

Пауза.

Что не куришь — не хочется?

Ш у р а. Табаку нет. А вы тоже спешите?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Начинаю. С осени у нас будут нормальные занятия.

Ш у р а. Если бы Антон был, все же подольше бы посидели. Ее все любят. Когда она нас с Володей провожала — мы и были-то вместе на вокзале каких-нибудь полчаса, — к ней некоторые ребята привязаться успели и потом вспоминали. Она была ласковая, веселая…

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Она ведь девочка хорошая, только взбалмошная. Я с ней не попрощалась. Я на оборонных работах была, когда их госпиталь эвакуировали.

Ш у р а. Она мне писала.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Она тебе часто пишет?

Ш у р а. Я ей часто пишу. Одно время не писал, когда правая вышла из строя, а левой еще не научился. Тогда она часто писала.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Про руку-то писал?

Ш у р а. Нет.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Так я и знала.

Пауза.

Думаешь, поправится рука-то?

Ш у р а. Не поправится.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Врачи-то хорошие ли? Может, ошибаются…

Ш у р а. Не ошибаются. Я смотрел по учебникам. Не поправится.

Пауза.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Посылку-то я раскрыла, а письмо напоследок оставила. Садись, будем читать. Читай, а то не справляюсь я с ее иероглифами.

Ш у р а (читает). «Мамочка. Подружка моя. Пишу, стоя на одной ноге. Сейчас выяснилось, что будет оказия в Ленинград. Посылаю тебе десять луковиц и десять самых нежных поцелуев…»

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Не торопись.

Ш у р а (читает). «Все это может попасть к двадцать первому, к моему дню. Лишь бы не опоздало… Я в этот вечер буду думать о тебе, мамочка! А ты обо мне. Вот мы и вместе. Только ты не вздумай плакать без меня. Мы встретимся и поплачем всласть вместе. Я только сейчас поняла, какая ты моя подружка. Главнее Милочки. Кстати, что с ней — она не пишет мне тысячу лет. Разыщи ее и покорми, если есть возможность. К будущему Антонову дню я буду на месте, без опоздания. Ты приготовь мне белое платье. Мне еще можно будет в нем ходить, я еще не буду пожилая? Интересно, придет ли кто-нибудь в этот вечер? Помнишь, Леша Субботин в прошлом году отдавал приказания. Хоть бы Тамара пришла — чем только ты ее кормить будешь?! Вот Шурка, если свободен, придет обязательно, он аккуратный. Очень беспокоюсь я за Володю. Я и за вас беспокоюсь, я знаю: у вас очень тревожно. Но вы как-то все вместе. А Володя неизвестно где, и неизвестно, что с ним… Меня зовут. Целую. Твой Антон.

Пауза.

Постскриптум: у нас формируется медсанбат на Волховский фронт. Меня приняли. Надеюсь, что ты не будешь меня отговаривать, тем более что уже поздно».

Пауза.

Самое важное в постскриптуме.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. За здоровье тех, кто в пути!

Пауза.

Ш у р а. Любит она Володю.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Она тебя тоже любит.

Ш у р а. Его любит, а меня тоже.

Пауза.

Я у нее каждую интонацию знаю. Я ее люблю и потому все про нее знаю. Я про нее поэму написал. И про него.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. И про себя?

Ш у р а. И про себя. Старая коллизия — любовь и дружба. Стихи, конечно, слабоватые, но на фронте бывает такое настроение.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Почитай.

Ш у р а. Я ее сжег. Вернее, раскурили — бумаги не было.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Наизусть почитай.

Ш у р а. Забыл.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Нехорошо. Свои стихи надо помнить.

Пауза.

Ты зря сказал, что забыл.

Ш у р а. Зря. Вспомню. В следующий раз. Я пошел.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Рано еще.

Ш у р а. Нет, надо идти.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ты мне скажи, что делать собираешься? Как жить?

Ш у р а. Прошлогодние вопросы. Не рано ли?.. Война идет.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Ты свое отвоевал. Что же, будешь сидеть, думать и ждать конца войны?

Ш у р а. Что мне думать — я безрукий.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Припадок черной меланхолии?

Пауза.

Ш у р а. Плохое настроение — это эгоизм. Елизавета Ивановна! Я год назад, в это же самое время, на этом самом месте, одной нашей общей знакомой объяснял, что мне в жизни ничего, кроме нее, не нужно. Лежа в госпитале, я подумал — у меня время было. Я неправильно говорил. Мне многое нужно в жизни.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вот это разговор!

Ш у р а. Но она для меня все-таки… первая величина… Я не хочу прожить жизнь даром. Но жениться я не женюсь… Такой мне не найти, я и искать не буду. Вам этого не понять…

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Мне не понять…

Ш у р а. Это я глупость сказал. Вообще все глупость. Женюсь — не женюсь… Припадок черной меланхолии. Елизавета Ивановна! Я вам это рассказал не как матери ее, а как учителю и другу. И забудем об этом разговоре.

Грохот.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что это? Опять обстрел?

Ш у р а. Что вы, Елизавета Ивановна, это гроза.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Уговаривай. В прошлом году я тоже думала, что гроза.

Ш у р а. Смотрите — дождь!

Шум дождя.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а (подходит к окну). Дождь-то дождь, но это не гроза.

Голос диктора: «Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение транспорта прекратить. Населению укрыться!» Разрыв снаряда. В комнату вбегает полуодетая  С и м а.

С и м а. Что это — обстрел? Бомбежка?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Спи, девочка. Это гроза!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Та же комната. В о л о д я  Д о р о х и н — перед зеркалом. Он переодевается в парадный военный китель, убирает свои вещи, разбросанные по стульям. Стук в дверь.

В о л о д я. Одну минуту. Входите.

Входит  Ш у р а  З а й ц е в. Он обрадован и вместе с тем несколько растерян — и от неожиданной встречи и оттого, что Володя здесь расположился как дома.

Ш у р а. Володя!

Они долго жмут руки друг другу, хотят поцеловаться и не решаются, а потом все же целуются.

Я думал, ты скажешь: «Пошел вон!» Отвоевал наконец?

В о л о д я. Отвоевал!

Ш у р а. И навоевал?!

В о л о д я. Можно посмотреть и на правую и на левую стороны. А ты, брат, тоже орел!

Ш у р а. Обожди, не мни…

В о л о д я. Деликатный стал.

Ш у р а. Дай цветы прилажу.

В о л о д я. Все, как четыре года назад. Только теперь тебе потруднее прилаживать. Давай помогу.

Ш у р а. Управлюсь!

В о л о д я. Что я вижу? Наконец-то ты понял, что незабудки — пошлость.

Ш у р а. Просто нигде нет незабудок.

В о л о д я. Не держат. Нет спроса.

Ш у р а. Наоборот — расхватали.

В о л о д я. А ты все такой же — за словом в карман не полезешь.

Ш у р а. Безрукому-то неловко по карманам лазить.

Пауза.

В о л о д я. Мать померла?

Ш у р а. В сорок втором. Я в госпитале лежал. А твои все еще в Сарапуле?

В о л о д я. В Сарапуле. У родственников. Там хорошо.

Пауза.

А мы с тобой все такие же друзья?

Ш у р а. Теперь мы уже старые друзья.

В о л о д я. Нет, не такие же. Письма твои стали приходить все реже и реже.

Ш у р а. Есть такой закон: сколько пошлешь, столько и получишь.

В о л о д я. Наша жизнь — походная: не до писем. Да и неинтересно ее описывать.

Ш у р а. Описывать не хотел — рассказывать придется. Начинай с конца — с Берлина.

В о л о д я. Я и сам-то, Шурка, этот Берлин только по рассказам знаю.

Ш у р а. Не повезло тебе!

В о л о д я. Сидим, понимаешь, черт знает где, чуть ли не за тысячу километров от линии фронта, и мосты строим… Так и не видал я Германии. На финише мне не повезло. А так воевали — подходяще… Рассказывай, хвастайся, как живешь…

Ш у р а. В самый раз.

В о л о д я. Вот в педагогический ты зря пошел. Бабское занятие.

Ш у р а. Еще посмотрим.

Пауза.

В о л о д я. Чудно: четыре года не виделись… Я думал — встретимся, суток для разговоров мало будет…

Ш у р а. Ничего, разговоримся. Это от неожиданности.

В о л о д я. А здорово я нагрянул?! Не женился?

Ш у р а. Ищу невесту.

В о л о д я. Чудак, надо было торопиться.

Ш у р а. Это я не сообразил.

В о л о д я. Ребят видишь?

Ш у р а. Вижу, но редко.

В о л о д я. Антона?

Ш у р а. Тоже редко. Их перевели совсем недавно. И за городом — приезжает поздно. Она еще не приехала?

В о л о д я. Нет. Это ты для отвода глаз. Мы, фронтовики, народ прямой. Мы считаем, что нас обманывать нельзя.

Ш у р а. Володя! Я тебя уважаю, и воевал ты — знаю — хорошо. Но мне все время надо оправдываться…

В о л о д я. Ты прости и не обижайся! Ты и не имеешь права обижаться. А ты что, не воевал? Огрубел я, Шурка, отвык от таких разговоров.

Ш у р а. Были же и товарищи.

В о л о д я. Были. Столько лет нельзя без товарищей. Вообще были не только огонь и земля, было много и хорошего. И романы были, черт побери! Вернее, не романы, а новеллы. Тебе могу сказать — были. Только я тебя прошу — Антону ни гугу. Бабы этого не понимают и не прощают. Я, например, не ревнивый. А женщину скорее встретишь лысую, чем не ревнивую. Было всякое… Знаешь, Шура, жизнь тяжелая, солдатская. Радостей — никаких. Сегодня — здесь, завтра — там, а может, на том свете, да еще выпьешь с тоски и думаешь: пропади все пропадом… Да ты не думай, что все это под пьяную руку… Там тоже есть хорошие. Тут одна чудачка привязалась — просто жалко было расставаться. Ну да все это забыто! Антон для меня главный человек в жизни. Я ей исповедуюсь. Попозже, конечно. И ты для меня главный друг. И мы с тобой будем разговаривать нормально — просто я одичал. А ты мужчина интеллигентный, должен это понять. А понять — значит простить, как сказал кто-то, а кто именно, про то знает Сенька Горин.

Пауза.

А ты — неужели не влюблялся ни разу за это время? Скрываешь…

Ш у р а. Видишь, Володя… Когда полюбишь, так трудно влюбляться.

В о л о д я. Завидую вам, однолюбам.

Пауза.

Но я не хочу отставать от штатских кавалеров и сейчас же отправляюсь за цветами.

Ш у р а. Поищи незабудки.

В о л о д я. Нет, ромашки. И погадаю по дороге: любит — не любит. (Уходит.)

Пауза. Входит  С и м а.

С и м а. Здравствуйте, Шура!

Ш у р а. Здравствуй, Сима! Мне уже неловко такой взрослой барышне говорить «ты».

С и м а. Нет-нет, обязательно «ты».

Ш у р а. Тогда и ты говори мне «ты».

С и м а. Я буду постепенно.

Ш у р а. Постепенно не выйдет.

С и м а. Я только что с огорода. Устала. Но выкупалась — и все прошло. Тетя Лиза, наверное, еще не приходила?

Ш у р а. Не видел.

С и м а. А Тоня?

Ш у р а. Тоня еще не приехала.

С и м а. Придут гости, а хозяев нет.

Ш у р а. Гостей никто не звал. Придут только свои. И что значит — нет хозяев? А ты?

С и м а. Я не хозяйка.

Ш у р а. Опять бедной родственницей прикидываешься? Зря я тебя барышней обозвал. Не поумнела нисколечко.

С и м а. Что вы, Шура! Для ваших товарищей я не хозяйка. Она придут к Тоне и к Елизавете Ивановне. А так я привыкла. Я и к Тоне привыкла. Она хорошая.

Ш у р а. И мне так показалось.

С и м а. Вы все шутите. Тоня, она душевная… она какая-то…

Входит  Т о н я. Она в военной форме.

Т о н я. Какая она? Договаривай! Скажи что-нибудь неподходящее — и не возьму тебя в воскресенье в Тарховку. Шурка уже, понятно, на месте. Молодчина — я ценю внимание. Устала я… Мама не приходила?

С и м а. У них опять совещание. (Уходит.)

Т о н я. Шурка! Даже не верится. Снова я дома. И мой день. Как хорошо жить без войны! Ночью проснешься — нет войны. И сразу заснешь. И утром встанешь — опять нет войны. Меня всегда будило радио в шесть часов. Мне говорили — надо выключать, можно поспать подольше. Но я думала: настанет же когда-нибудь день, и он начнется не с оперативной сводки. Настанет же наконец этот долгожданный первый мирный день. И я его прозеваю. Я его дождалась. И буду рассказывать о нем своим внукам. О том, как мы жили годами без дома, без мамы, без друзей, я не буду рассказывать… Ты часто обо мне вспоминал, Шура?

Ш у р а. Для того чтобы вспоминать, надо забыть.

Пауза.

Т о н я. Хорошо без войны. Не просто хорошо, а очень хорошо. И очень хорошо жить дома. Вам, мужчинам, может, и нравится жить в палатках, а мы — слабый пол — созданы для дома.

Ш у р а. А помнишь пионерлагерь?

Т о н я. Сравнил — пионерлагерь и медсанбат! Плохо жить в палатках. Особенно во время бомбежки. Раненые начинают кричать. Больше всех боятся бомбежки раненые. Я тоже очень боялась — только никому не говорила. Когда дом — все-таки крыша. А тут как будто зонтиком закрываешься от осколков. Очень я люблю мирное время. Вот долечим раненых, и пойду учиться. Я еще не очень старая? Нет, я просто средних лет.

Ш у р а. И как раз театральный институт открыл прием.

Т о н я. Нет, артисткой я не буду.

Ш у р а. Чего это вдруг?

Т о н я. Не вдруг. Я подумала. Это стать артисткой я решила вдруг. Мы болтаем, а мне ведь наряжаться надо. Еще минутку. Ладно? Мы с тобой еще не разговаривали, только «здравствуй» да «прощай». Я думаю, что артисткой стоит быть только хорошей. Очень хорошей.

Ш у р а. Так надо стать хорошей артисткой.

Т о н я. Надо… Вам надо, чтобы хвастаться: «Знаменитость, а я с ней на «ты», я ее за косы дергал…» Хорошей я бы согласилась. Но, понимаешь, нет во мне уверенности. Нет одержимости. Настоящие артистки как решали в молодости: или на сцену, или жизни нет — с обрыва в Волгу. А я вожусь с ранеными, и мне интересно. Возвращать людей к жизни! Ты бы видел их глаза… когда они приезжают и начинают оживать. Я поступаю в медицинский. Это мое призвание. Понял?

Ш у р а. Начинаю понимать.

Т о н я. А чего ты такой неразговорчивый? Экзамены?

Ш у р а. Угадала. Ты обходишься без моей помощи — и спрашиваешь и отвечаешь.

Т о н я. Это от одиночества. Я всю войну прожила сама себе — мама, сама себе — друг. Людей кругом много, и все откровенничают, а самой поговорить не с кем.

Пауза.

Сейчас забежала в школу — ты представить себе не можешь, до чего мне захотелось побывать в нашем классе. Нельзя! Неловко.

Пауза.

Шурка, мне наряжаться надо. Почему ты меня не гонишь?! Хорош друг!

Пауза.

Ты знаешь, я сегодня забралась на березу. Глупо, верно? Очень страшно было — вдруг кто-нибудь заметит! А ты мог бы забраться на березу?

Ш у р а. Пожалуй, не мог бы.

Т о н я. Дурости не хватает?

Ш у р а. Рук не хватает.

Пауза.

Иди наряжаться. Я тебя гоню. Ты слышишь?

Т о н я. Не слыхать! Ты — молодец, у тебя уже два курса позади… Скажи мне… ты решил стать учителем по призванию или…

Ш у р а. Как только я начинаю забывать о руке, мне сейчас же о ней напоминают.

Т о н я. Прости.

Ш у р а. Помнишь, мы играли в правду? Я спросил тебя, хотела бы ты, чтобы был одиннадцатый класс? Ты сказала — да. Я очень люблю школу. Я считаю, что лучшее помещение, которое придумало человечество, — класс.

Т о н я. Нет, коридор и спортивный зал.

Ш у р а. В общем, школа. Там кончается детство и начинается юность, начинается дружба и любовь.

Т о н я. Там иной раз и оканчиваются…

Ш у р а. Это уже зависит от нас. В чем же дело, подумал Шурка Зайцев, школу ты любишь, ребят любишь, литературу любишь — значит, это и есть твое призвание. И будет тебе одиннадцатый класс, и двадцать третий, и тридцать седьмой. Словом, или в класс, или с обрыва в Фонтанку. Тебе нельзя больше бывать в школе, а мне можно.

Т о н я. О себе мы слишком много думали. А надо о людях подумать. Трудно живется народу, и надо ему помочь. А мы ведь можем, Шурка?!

Ш у р а. Сила у нас есть. А главное, мы уже взрослые и многое уже понимаем.

Т о н я. И я взрослая?

Ш у р а. Взрослая. Но ты только оставайся молодой.

Т о н я. А я красивая?

Ш у р а. Красивая.

Т о н я. Уже просто красивая. А раньше была очень красивая. Первая в мире. Грубеют люди. Ухожу. Только предупреждаю: наряжаться мне не во что. Мама обменяла все свои и мои вещи на продукты. Мне повезло — белое платье никто не хотел брать. Видно, плечики не понравились — не валиком.

Пауза.

А об экзаменах сегодня забудь, изволь улыбаться. (Уходит.)

Пауза. Входит  С и м а.

С и м а. Оказывается, тетя Лиза давно уже на кухне. И картошка сейчас будет готова. Наварила на целую роту.

Ш у р а. Не волнуйся, Сима. Еще не было случая в истории человечества, чтобы картошки оказалось много.

С и м а. Можно мне сегодня выпить вина?

Ш у р а. При одном условии — если оно будет.

С и м а. Будет. Тетя Лиза хранит одну бутылочку третий год.

Ш у р а. Тогда обязательно выпьем. На «ты».

Входит  В о л о д я  с цветами.

В о л о д я. Мой веник не хуже твоего. Тоня не приезжала?

Ш у р а. Приехала.

В о л о д я. Что же ты не докладываешь? Где она?

Ш у р а. Одевается.

Пауза.

Пойду на Невский, поищу папиросы.

В о л о д я. Перемучаемся без папирос. Табак есть — будем крутить.

Ш у р а. Крутить-то мне неловко. И сегодня надо по-праздничному. Я скоро вернусь.

В о л о д я. Как знаешь.

Шура уходит. Пауза.

А тебя… а вас как зовут?

С и м а. Сима.

В о л о д я. Ты, видимо, ученица Елизаветы Ивановны?

С и м а. Ученица.

В о л о д я. Тебя пригласили сегодня?

С и м а. Нет, не приглашали.

В о л о д я. Видишь ли, Сима… Только ты не обижайся. Сегодня особый день. Собираются все свои. Ты меня поняла?

С и м а. Поняла. А вас как зовут?

В о л о д я. Скажем, Володя.

С и м а. Вы меня извините, Володя, я вас оставлю. Пойду поговорю с Елизаветой Ивановной, — может, она меня пригласит. (Уходит.)

Пауза. Вбегает  Т о н я.

Т о н я. Шурка! Я по-военному — быстро!.. Володя!..

В о л о д я. Антон! И обнять неловко — какая ты белая, чистая, красивая. Не ждала?

Т о н я. Не ждала. Вернее, ждала, и долго. Но не сегодня.

В о л о д я. Значит, рано приехал?

Т о н я. Поздно.

В о л о д я. Ты — поздно. А я — утром. Вообще вовремя. Все идет по плану, предусмотренному командованием. Точно — в Антонов день.

Т о н я. Что ж ты так поздно?

В о л о д я. Нам, незаменимым, трудно. Не отпускают. Мосты строить надо.

Т о н я. Научился?

В о л о д я. Тяжелые танки проходят.

Т о н я. Землю еще не обходил?

В о л о д я. Еще много осталось.

Т о н я. А ты все такой же. И везучий. Ничего с тобой не случилось?

В о л о д я. Еще здоровее стал. Мне и война на пользу.

Т о н я. Видно. И медаль и орден.

В о л о д я. Говорят, продолжение следует. О себе расскажи. Как живешь? Как Елизавета Ивановна?

Т о н я. Мы с ней почти не видимся. Я ведь за городом — приезжаю поздно.

В о л о д я. Ты все с ранеными?

Т о н я. Угу.

В о л о д я. Ребят видишь?

Т о н я. Редко.

В о л о д я. Шурку?

Т о н я. Он почаще заходит.

В о л о д я. Ты… дружишь с ним?

Т о н я. Дружу…

Пауза.

В о л о д я. А Ленинград каков?

Т о н я. Я его толком и не видала.

В о л о д я. Квартира ваша не пострадала?

Т о н я. Нет. Только стекла.

В о л о д я. Я у себя еще не был. Может, дома и в живых нет.

Т о н я. Что-то мы не так разговариваем.

В о л о д я. Ты ни при чем. Я не так разговариваю. И Шурка заметил.

Т о н я. Все вокруг да около.

В о л о д я. Обживусь, сговоримся. Если, конечно, ты меня любишь по-прежнему.

Т о н я. А ты?

В о л о д я. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Пауза.

Я виноват перед тобой. Был невнимателен и так далее. Но я ведь воевал. Пойми, Антон, для мужчины главное — дело. Я не верю в равноправие. Для вас, женщин, любовь на первом плане.

Т о н я. Главное, не главное… Нельзя все разложить по полочкам. Может, и правильно, что для мужчины главное — дело. Ты — мужчина, тебе виднее. Но так не говорят девушке, которую любят.

В о л о д я. Антон! Мы свои люди. И можем разговаривать откровенно.

Т о н я. Свои… Но ты меня мало любишь.

В о л о д я. Много.

Т о н я. Для тебя много, а для меня мало. Разные у нас потребности. Себя любишь больше.

В о л о д я. Не виделись почти четыре года, двух слов не сказали, а она уже набросилась — выяснять отношения. Странный вы народ, женщины.

Т о н я. Я не народ. И не женщины! Я — девушка, хоть и зовут меня Антон.

Пауза.

Но ты прав, это невоспитанно.

В о л о д я. Просто не по-товарищески.

Пауза.

Т о н я. Я четыре года не праздновала свой день рождения. Не до праздников было. И без своих какой праздник! Я в этот вечер сидела и думала — и о тебе, и о себе, и о маме…

В о л о д я. Вечер воспоминаний.

Т о н я. Я и о будущем думала. О будущем даже больше. Я и сегодня подумала, меня на работе не задержали, я просто погуляла и подумала. Вечер воспоминаний.

В о л о д я. И мечтаний.

Т о н я. И мечтаний… и надежд…

Пауза.

В о л о д я. Давай, однако, поговорим, как мужчина с мужчиной.

Т о н я. Не хочу. Леша Субботин всегда говорил мне — будь мужчиной, Тоня! А я всегда отвечала — не хочу. Хочу как мужчина с женщиной. С девушкой… Нет, себя ты все-таки любишь больше.

В о л о д я. Уж очень ты быстро решила.

Т о н я. Я много думала.

В о л о д я. Целый вечер?

Т о н я. И еще четыре года.

В о л о д я. Но ты же не видела меня четыре года.

Т о н я. Я получала письма. Это вроде разговора. И я не раз начинала этот разговор. Но ты отмалчивался.

В о л о д я. Писал я редко. В этом виноват.

Т о н я. Ни в чем ты не виноват, Володя.

В о л о д я. Наша жизнь скучная, походная. Да и не мастер я писать.

Т о н я. Шурка тоже не литератор. И вообще…

В о л о д я. Вообще — это не точно.

Т о н я. А не всюду нужно точно. Это не мосты строить.

Пауза.

Когда любишь — все для любимого. Шурка очень старался выучиться писать левой рукой. Ему хотелось скорее написать мне письмо…

В о л о д я. Что-то ты часто Шурку вспоминаешь.

Т о н я. Попробуй его забудь. Он мне чуть ли не тысячу писем написал.

В о л о д я. Он тебе нравится?

Т о н я. Нравится. А тебе разве уже разонравился?

В о л о д я. Нет, я в другом смысле. Вообще многие нравятся.

Пауза.

Я тебе должен сказать — у меня там были кое-какие истории. Ты сама понимаешь, парень я молодой, прошло четыре года. Но все это несерьезно, и все прошло. Ты для меня главная.

Т о н я (кричит). Опять главная?! Единственная!

Пауза.

Вот что я тебе скажу, Володя, парень ты увлекающийся. Ты и мной увлекался, и совершенно искренне, а тебе показалось, что любишь. А сейчас ты ничего не знаешь. И это не недостаток. Это свойство характера. И ни в чем ты не виноват передо мной. Виновата я — я очень люблю постоянство. Слыхал такое слово — верность? Может, и не слыхал, оно старомодное. Но ты не расстраивайся. Было бы много хуже, если бы этот разговор вели не друзья, а муж и жена. Мы не сошлись характерами, и счастье, что выяснилось это сейчас, а не после.

В о л о д я. Значит, все кончено?

Т о н я. Наоборот. Еще ничего не начиналось. И только, пожалуйста, без трагического выражения лица. Ты парень здоровый, тебе это не идет. Сегодня мой день, и все должны быть веселыми. А самое главное — не надо сердиться. Сейчас тебе обидно, завтра будет беспокойно, а потом станет свободно. Жена у тебя будет красивая, спокойная. Требовать она будет мало и ждать терпеливо, пока ты будешь обходить землю.

Стук в дверь. Входит  Ш у р а.

Ш у р а. Я вам не помешал?

В о л о д я. Помешал.

Т о н я. Глупости!

В о л о д я. А может, помог. Я все шучу.

Ш у р а. Я так и понял.

Т о н я. Ребята, я сейчас. (Выходит.)

В о л о д я. Интересно, кто же придет из наших?

Пауза.

Шурка, скажи мне честно: ты говорил ей… ну то, что я просил не рассказывать?

Ш у р а. Володя!

В о л о д я. Прости. Я так и думал. А почему ты вообще не сказал, что я приехал?

Ш у р а. Я решил, что она знает, раз ты к ней приехал. Я удивлялся, почему она ничего не говорит о встрече с тобой.

В о л о д я. Я неожиданно приехал. Никого не было, Елизавету Ивановну из школы вызвали.

Ш у р а. А вы что, схватились?! Готово дело?!

В о л о д я. Она все налетает.

Ш у р а. Девушкам надо уступать. Тем более что они слабый пол.

В о л о д я. Я считаю, что фронтовикам надо уступать.

Ш у р а. Она, по-моему, тоже с фронта вернулась.

Входят  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а, С и м а  и  Т о н я  с посудой.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Здравствуй, Шура. Как экзамены?

Ш у р а. Нормально.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А ты, офицер, осваиваешься?

В о л о д я. Хороший блиндаж.

Входит  С е н я.

С е н я. Антон! В штатском виде. Обидно. Хоть ты и в белом платье, я все же приветствую тебя как старого солдата, прибывшего наконец на побывку. Здорово, служивый. Как воевалось?!

Т о н я. Сеня! Иди я тебя поцелую. (Целует его.)

С е н я (Шуре и Володе). Вам небось не досталось? Смотрите и расстраивайтесь. (Тоне.) Я уже давно догадывался, что ты меня любишь. Зачем же было скрывать столько лет?

В о л о д я. Сенька! А на меня ты не обращаешь никакого внимания. И не удивляешься!

С е н я. Я удивился бы, если бы тебя не было. Двадцать первого июня все обязаны быть на месте, поскольку война окончилась. Ты, брат, всегда привык быть в центре. Сегодня не выйдет. Ты у нас герой, но сегодня Тонин день.

Ш у р а. До чего интересно, когда друзья собираются под одной крышей.

В о л о д я. Верно. Бродил, бродил, и по дорогам, и без дорог, сколько земли исходил. И вот опять дома. Со своими.

С е н я. В странствиях есть одна приятная вещь — возвращение домой.

Т о н я. Хорошо сказано!

В о л о д я. Меня не уговорите — я до мыса Доброй Надежды дойду. Жаль, попутчиков нет.

С и м а. А я бы хотела на мыс Доброй Надежды.

В о л о д я. Вот малознакомая барышня, а не бросила в трудную минуту.

С е н я. Ты где остановился?

В о л о д я. Пока здесь.

С е н я. Потом обживешься, привыкнешь. Вопросов больше нет. Везет тебе.

Т о н я. Ребята! Садитесь. Сима, иди ко мне.

Ш у р а. А я думал, это моя дама. Мы с ней условились выпить на «ты».

С и м а. Я и с тобой и с вами, Шура.

Т о н я. Сима, понятно, без Шуры не может. Ага, попалась, покраснела.

В о л о д я. Шурка устроился, а мы в дураках. Нет, Сенька, не хочу я с тобой, надоело мне пьянствовать с мужиками. Елизавета Ивановна, можно мне быть вашим кавалером?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Такой бравый офицер, весь в погонах и орденах, и еще спрашивает разрешения. Да я об этом буду тридцать лет вспоминать и на уроках рассказывать. Я пошла за картошкой. (Выходит.)

С е н я. Трое мужчин и три женщины. И все же мне не хватило дамы. Обидеться, что ли, и уйти? Обижусь, но не уйду, пусть вам будет хуже. А потом, чем черт не шутит, может быть, и Тамара подойдет.

В о л о д я. Поднялись, мальчики, поднялись, девочки!

Входит  Е л и з а в е т а  И в а н о в н а.

В с е (хором). Здравствуйте, Елизавета Ивановна!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Здравствуйте! На чем мы остановились в прошлый раз?

В о л о д я. На том, что Тоня должна стать артисткой.

Ш у р а. Ты пропустил один урок. Мы остановились на том, что вы собирались организовать нам чай.

С е н я. Но, помнится, вы его так и не организовали.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Нельзя быть таким злопамятным.

В о л о д я. Я поднимаю бокал за семью Федотовых. За Антона — поскольку нынче ее день, она идет первой…

Ш у р а. …за славного нашего фронтовика, она хлебнула столько горя и столько добра принесла людям…

В о л о д я. И за Елизавету Ивановну! Выпьем, товарищи!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. И за Симу, — если за нашу семью.

В о л о д я. За Симу обязательно.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. А ты уже успел ее полюбить?

В о л о д я. Нет, я просто успел ей нагрубить. И потом — она едет со мной на мыс Доброй Надежды.

Ш у р а. Мне с Симой следовало бы пить отдельно — на «ты». Но можно ее присоединить, тем более что она несовершеннолетняя и на отдельный тост не имеет права.

С и м а. Вы все шутите.

Ш у р а. Во-первых, теперь уже не «вы», а «ты». А во-вторых, научишься ли ты понимать, когда с тобой говорят серьезно?

С и м а. А я и верно иной раз не понимаю — когда в шутку, когда всерьез.

Ш у р а. У меня и мама не всегда понимала. Такая школа.

С и м а. Какая школа?

Ш у р а. Сто девяносто вторая, Фрунзенского района.

В о л о д я. Тамару вспомнили, а про Лешку Субботина забыли. И вам не совестно, ребята? Такого парня забыли! Тоже товарищи! (Пауза.) Что вы молчите, ребята? Что вы молчите, черт побери!

С е н я. Леша Субботин погиб второго марта в районе Кенигсберга.

Пауза.

«Будем молодыми», — любил он говорить. Очень обидно уходить из этого мира такому молодому и накануне победы.

Пауза.

Т о н я. Славный был парень, хоть жил не задумываясь.

Ш у р а. Выпьем, ребята, на помин души Леши, сложившего за нас свою честную голову.

Встают. Пьют.

Т о н я. Сколько там ни мудри, а в жизни нужно одно: сделать доброе дело, чтобы тебя помянули хорошим словом.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Помянули — мало. Вспоминали.

Пауза.

Т о н я. Мы еще мало сделали. Но мы еще молодые. Мы еще молодые, ребята? Мы будем молодыми или мы уже были молодыми? Что вы молчите?

С е н я. Мы долго будем молодыми!

Ш у р а. Ребята! Я хочу произнести речь.

Стук в дверь.

Т о н я. Вот и Тамара!

Входит  Я к о в  Д а р ь я л о в.

Д а р ь я л о в. Явление девятое — те же и Яков Дарьялов.

Т о н я (вполголоса). Вот кого не ждала.

Д а р ь я л о в. Незваный гость?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Не незваный, а нежданный.

Д а р ь я л о в. Спасибо, Елизавета Ивановна, выручили. Все как в доброе старое время. Друзья! Я предлагаю выпить за здоровье наших дам — уважаемой Елизаветы Ивановны и очаровательной Антонины Сергеевны. (Володе.) Почему вы не пьете?

В о л о д я. Вы забыли одну даму — Симу. Мне показалось это обидным. А потом, мы только что выпили за здоровье очаровательной Антонины Сергеевны.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вы отстали. Догоняйте.

Д а р ь я л о в. Охотно, Антонина Сергеевна. Война кончилась — пора приобщаться к искусству. Побыли сестрой милосердия — хватит. Пора становиться актрисой.

С и м а. Тоня! Я сегодня видела объявление — театральный институт открыл прием.

Д а р ь я л о в. Зачем театральный институт? При нашем театре открывается студия. Я помогу вам устроиться. У вас талант, но протекция никогда не вредила таланту.

В о л о д я. И не помогала.

Т о н я. Яша… Яков Борисович!.. Мне надо с вами посоветоваться.

Д а р ь я л о в. Завтра с утра я к вашим услугам.

Т о н я. Мне надо немедленно. Выйдем на минутку.

Тоня и Дарьялов выходят. Молчание.

В о л о д я. Почему все замолчали?

С е н я. Каждый думает, о чем они там секретничают.

В о л о д я. Шушукаются насчет своих театральных дел. Я предлагаю отомстить заговорщикам. Когда они войдут, будем две минуты молчать. Согласны?

Входит  Т о н я.

Т о н я. Яков Борисович просит его извинить, он очень спешит.

С е н я. Тоня! Как ты сумела выпроводить этого пижона?

Т о н я. Глупо все получилось. Вернее, не глупо, а грубо. Я во всем виновата.

В о л о д я. Закурим по этому поводу. Шурка, доставай папиросы.

Ш у р а. Не достал я папирос.

В о л о д я. Обидно. Я тебе скручу.

С и м а (Шуре). Вот ваша… твоя пепельница.

Ш у р а. Спасибо и за пепельницу и за «твою»…

В о л о д я. А все-таки Шурка хитрый. Он еще четыре года назад захватил плацдарм здесь, на правом берегу Фонтанки. Плацдарм крохотный, а держится.

Ш у р а. Что моя пепельница против твоего чемодана?

С е н я. Опять склока? И они это называют — вместо выпускного вечера.

Т о н я. Шура, ты же хотел говорить речь!

Ш у р а. И еще не раздумал. Не было у нас выпускного вечера…

Стук в дверь.

Т о н я. Кто там еще?

Голос: «Я там еще».

Кто это я?

Т а м а р а. Я — это я. Ребята! Вы как будто не рады?

Т о н я. Мы рады. Но ты могла бы прийти пораньше.

Т а м а р а. Не могла. Володька! Какой ты! Тебе и Володька неудобно сказать. И на плечах звезды, и на груди звезды.

В о л о д я. На плечах — звезды, а на груди — звезда. Мы, военные, любим точность. Подожди, скоро дослужусь до полковника и начну тебя сватать.

Т а м а р а. Боюсь, что мне не дождаться. Тоня, можешь не ревновать.

Т о н я. Тамара! Садись, ешь и молчи. Шура, говори!

Ш у р а. На чем мы остановились?

С е н я. На выпускном вечере.

Ш у р а. Остановились мы на выпускном вечере.

Т о н я (задумчиво). Остановились мы на выпускном вечере.

Ш у р а. Не было, ребята, в нашей жизни выпускного вечера. Выпустили нас не вечером, а утром — прямо на войну. Мы не все, может, много навоевали и о нас не напишут в газетах…

С и м а. О некоторых уже написали. Например, о нас с тетей Лизой.

Ш у р а. Стоит только стать с человеком на равную ногу, он моментально начинает разговаривать свысока.

С и м а. Я же шучу.

Ш у р а. То-то. (Стучит по столу.) Мы пошли воевать не по мобилизации. Мы не ждали, когда нас вызовут. Пошли мы с Володей, и нас взяли. Пошел Сеня, и его не взяли.

С е н я. Взяли, но потом, как неполноценного, прогнали.

Ш у р а. И Антон пошел в госпиталь. И Тамара и другие ребята. Мы не могли поступить иначе. Нет среди нас Леши Субботина. Нет среди нас Милочки. Она была маленькой, хрупкой девушкой. Мы дразнили ее говорящей куколкой. Милочка погибла на посту во время дежурства на крыше, она защищала наш город. Ребята, я, кажется, в самом деле произношу речь…

В о л о д я. Да, занесся… наши дела маленькие…

Т а м а р а. Не мешайте ему, он складно говорит.

Ш у р а. Вот именно складно. Не буду.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вы все честно воевали. И вы не подвели ни ваших товарищей, ни учителей. Прошло четыре года после вашей последней встречи. Много пролито крови и слез. Я встретила на днях вашего одноклассника — Борю Игнатьева. Кажется, вы его звали Бобочкой. У него уже появились седые волосы. Будем надеяться, что самое тяжелое в вашей жизни уже позади. Пусть седина не приходит к вам долгие годы. Но я хочу, чтобы вы и будучи седыми сохранили молодость и встречались как старые друзья.

В о л о д я. Как старые боевые друзья.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Я тоже, кажется, произнесла речь. Но зачтем ее за речь на выпускном вечере. Будем молодыми, как завещал Леша Субботин.

С е н я. И как он говорил — на ближайшие пятьдесят лет.

Ш у р а. Ребята! Мы будем стареть только для других. А так мы всегда будем молодыми. Ты, Тоня, будешь старушкой, а я буду говорить тебе: «Слушай, Антон!» И Елизавета Ивановна будет говорить «ты», а мы ей по-прежнему «вы». Ничто не меняется от времени, и каждый возраст прекрасен. Давайте выпьем, старые друзья!

С е н я. Подчеркиваю слово — друзья.

В о л о д я. А я подчеркиваю слово — старые.

Ш у р а. А я подчеркиваю слова — старые друзья. Леди и джентльмены! За молодость и за мир, который в основном прекрасен, в особенности когда он не находится в состоянии войны.

Т а м а р а. Тоня! Что ты задумалась?

Т о н я. Тебе показалось. Споем, ребята!

В с е (поют).

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний урок наступает…

Т а м а р а. Ребята! А сегодня не просто Тонин день. Сегодня день особенный.

В о л о д я. Только без идиотских интриг.

Т а м а р а. Кто-то из ваших знакомых выходит замуж.

В о л о д я. Уж не ты ли?! (Стучит по столу.)

Т а м а р а. А почему бы не я? (Стучит по столу.) Именно я.

В о л о д я. Выходит, я действительно опоздал. Он, надеюсь, полковник?!

Т а м а р а. Он не военный. Вообще он парень хороший, только шалавый немного. Но он меня любит.

В о л о д я. Тамара, так нельзя. Пришла советоваться, а жениха не привела.

Т а м а р а. Да я не советоваться. И он не жених. Я уже давно замужем, мы только записались сейчас. Я подумала: война войной, а годы-то идут…

С е н я. Тамара! Наверное, он тебя не очень любит!

Т а м а р а. Почему ты решил?!

С е н я. Как же он тебя одну отпустил? К молодым людям.

Т а м а р а. Он и не отпускал. Мы с ним два часа ругались. Я говорю: день рождения подруги, Антонов день, а он — подруг Антонами не называют. Он и сейчас под окнами ходит — дожидается. Ребята, вы меня провожать не вздумайте.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Тамара, как тебе не стыдно! Веди его сюда!

Т а м а р а. Я — мигом! (Убегает.)

С и м а (у окна). Идут. Где-то я его видела?

Ш у р а. Опять хвастаться?

С и м а. Честное слово.

В о л о д я. Молодец, Тамара! Она не выясняла отношений.

С е н я. Военная хватка!

Звонок.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Сима, готовь места!

В о л о д я. Молодым — самые почетные.

Входят  Т а м а р а  и  Л я с к о в с к и й.

Т а м а р а. Знакомьтесь. Мой муж.

Л я с к о в с к и й. Аркадий Лясковский.

С и м а. По-моему, мы с вами знакомы. Вы — фотокорреспондент. Я запомнила, как вы нас снимали и заставляли естественно улыбаться.

Л я с к о в с к и й. У нас тогда произошло какое-то недоразумение.

С и м а. Этого я уже не помню.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Садитесь, товарищи. Что вы вскочили?

С е н я. Не каждый день удается видеть молодых. Присматриваемся.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вы держитесь, а то заклюют. Здесь народ зубастый. Вы, главное, не смущайтесь.

Т а м а р а. Он не смутится. Он только прикидывается таким.

В о л о д я. Здоровье молодых!

Пьют. Тамара и Лясковский целуются.

Тамара! Я еще не успел крикнуть «горько».

Л я с к о в с к и й. Мне послышалось «горько».

В о л о д я. Он не смутится.

С е н я. Тамара! Расскажи нам, как это все получилось.

Т а м а р а. Он приехал к нам в ПВО снимать. Снял. Через день снова приехал. Снимок, оказывается, вышел неудачным. А мне, говорит, очень важен этот сюжет. А потом привез карточку показать. А потом еще что-то придумал. Девушки наши стали подсмеиваться — ему очень важен этот сюжет. А я и не заметила, как это вышло. Он меня снимал много, а я люблю сниматься.

В о л о д я. Знаем.

Т а м а р а. И он узнал. Аркаша, нельзя так много есть.

С е н я. В семье будет полнейшая гармония — процесс еды.

В о л о д я. Ты бы погулял столько по Фонтанке — тоже проголодался бы. (Лясковскому.) Вы не стесняйтесь! Ешьте на здоровье, теперь так трудно с продуктами.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вы не обращайте внимания. Ешьте!

Л я с к о в с к и й. Накушался. Теперь начну обращать внимание.

В о л о д я. Сеня! Поправь галстук.

Л я с к о в с к и й. Смотрю я на вас — ребята вы как будто ничего.

С е н я. Это первое впечатление.

Л я с к о в с к и й. Но какие-то странные.

В о л о д я. Прикидываемся. Сговорились, пока Тамара за вами бегала.

Л я с к о в с к и й. Нет, серьезно, странные. Куда бы я ни пришел, меня прежде всего просят снимать. И так мне опротивело — сказать не могу. Я разговариваю и жду: ты мне туману не напускай, проси снять. А вы не просите.

В о л о д я. Тамара! Твой супруг — отгадчик мыслей. Я как раз хотел попросить снять нас.

Л я с к о в с к и й. Наконец-то!

Т а м а р а. Я тебе говорила — захвати с собой «лейку»!

С е н я. Тамара! Без семейных сцен.

Л я с к о в с к и й. Вас я как раз сниму с удовольствием. Я сбегаю за аппаратом. Я здесь рядышком живу. На улице Рубинштейна. (Убегает.)

В о л о д я. Как ты сказала — немного шалавый? Почему немного?

Т а м а р а. Полегче. Это только я могу говорить.

Пауза.

Т о н я. Мама!

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Что, Тоня?

Т о н я. Я — дома?

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Дома.

Т о н я. И все на месте?

С е н я. За исключением законно отсутствующих.

Т о н я. Ребята! Люблю я вас всех.

С е н я. Всех — это меня не устраивает.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Эх, ребята, молодые вы еще.

Т о н я. Значит, все еще глупые?

В о л о д я. Молодые — согласен, глупые — возражаю.

Т о н я. А я все-таки глупая. Выпьем за исполнение желаний!

Пауза.

Т а м а р а. Тоня, ты опять задумалась?!

Пауза.

Т о н я. Шура! Я тебя очень люблю! Четыре года назад ты при всех признался мне в любви. И я отвечаю тебе с небольшим запозданием. (Пауза.) Ребята! Что вы приумолкли? Выше бокалы! Я пью за первую любовь!

Ш у р а. И единственную!

Т о н я. Любовь бывает одна. Все остальное — увлечения.

С е н я. Кто это сказал?

Т о н я. Это сказала я.

Грохот.

Что это?

Т а м а р а. Гроза.

Е л и з а в е т а  И в а н о в н а. Вот это действительно гроза!

Т о н я. Побежали на улицу, девочки…

З а н а в е с.

Content

На огненной черте

ЧЕЛОВЕК НА ВОЙНЕ…

К. Симонов РУССКИЕ ЛЮДИ Драма в трех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

И. Герасимов, И. Ционский АЛЕКСЕЙ И ОЛЬГА Драматическая поэма в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ю. Чепурин СТАЛИНГРАДЦЫ Народная драма в четырех действиях, пяти картинах, с эпилогом

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЭПИЛОГ

С. С. Смирнов ЛЮДИ, КОТОРЫХ Я ВИДЕЛ Героическая драма в трех действиях, восьми картинах, с прологом

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

В. Ежов СОЛОВЬИНАЯ НОЧЬ Драма в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Л. Малюгин СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ Пьеса в трех действиях, четырех картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ