Даниэль Офри

Неидеальная медицина. Кто виноват, когда в больнице что-то идет не так, и как пациенту при этом не пострадать

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Нааве, Ною и Ариэль

Может показаться странным делать первостепенным требованием в больнице запрет на причинение больным вреда. Тем не менее такой принцип должен быть сформулирован обязательно.

Флоренс Найтингейл, 1863

1

Авиакатастрофа

«Неужели это правда?» – скептически спросила у меня в электронном письме мой редактор из «Бикон Пресс» однажды весной 2016 года. К письму она прикрепила статью из «Британского медицинского журнала», которая наделала шума в СМИ (хотя и вызвала немало скептицизма в научных кругах) 1. В публикации утверждалось, будто медицинские ошибки являются третьей по значимости причиной смерти в Соединенных Штатах.

Я растерялась, причем не потому, что не успевала следить за медицинскими журналами, которые неустанно скапливались у меня в кабинете, в почтовом ящике и, разу уж на то пошло, даже в ванной комнате.

Я растерялась, потому что не знала ответа на этот вопрос. Третья по значимости причина смерти? Правда? Неужели врачебные ошибки переплюнули рак груди, инсульт, болезнь Альцгеймера, несчастные случаи, диабет и пневмонию? Проработав последние 25 лет терапевтом в больнице Бельвью, одной из самых больших и загруженных клиник в Соединенных Штатах, я могу смело утверждать, что имею достаточно хорошее представление о том, как идут дела в современной медицине. Подавляющее большинство пациентов страдают от недугов «развитого» общества XXI века – ожирения, диабета, сердечно-сосудистых заболеваний, гипертонии и рака.

Если медицинские ошибки являются третьей по значимости причиной смерти, то я должна сталкиваться с ними постоянно, не так ли? Я бы слышала о них от друзей и родных. Если больше жертв, чем у врачебных ошибок, может быть только у рака и сердечно-сосудистых заболеваний, то я должна иметь с ними дело каждый день.

Между тем этого не происходит.

Ну, или, во всяком случае, у меня не складывается такого впечатления.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ[1]

Официальная статистика Минздрава РФ: более 70 тысяч в год по причине врачебных ошибок на 2019 год. По факту в России никто не знает процент уровня смертности от врачебных ошибок. Формально, по данным Фонда обязательного медицинского страхования, 10 % всей медицинской помощи в России оказывается с дефектами.

Разумеется, я становилась свидетелем чужих врачебных ошибок и допускала собственные. Мне доводилось слышать леденящие душу рассказы в больничных коридорах и читать шокирующие, душераздирающие истории в газетах и журналах. Все они между тем казались скорее исключением – редким и ужасающим. Если с хронической сердечной недостаточностью, раком легким или эмфиземой я имею дело ежедневно, то подобные смерти в моей врачебной практике фактически не встречаются.

И все же имеющиеся данные рисуют совершенно иную картину. Начиная с первого отчета Института медицины в 1992 году, по оценкам которого от врачебных ошибок ежегодно умирали от 44 000 до 98 000 человек, и заканчивая статьей в «Британском медицинском журнале», где говорилось уже о 250 000 смертях в год, складывается впечатление, что врачебные ошибки стали настоящей угрозой здравоохранению. Даже если эти оценки и не совсем точны – использованные методы были поставлены под вопрос, – исследователи сходятся во мнении, что такая проблема вовсе не является редкостью.

Так где же ошибка? В данных или в моем восприятии?

Неужели я – наряду с большинством медицинских работников – просто не замечаю этой «эпидемии»? Может, мы необъективны? Или не хотим признавать очевидного? Неужели мы, врачи, убиваем пациентов в беспрецедентном количестве, при этом оставаясь в блаженном неведении? Если это действительно так, то, может, нам всем следует снять белые халаты, чтобы больше не причинять людям вреда? Мы могли бы просто оставить на двери записку: «Ешьте киноа и фасоль. Поднимайтесь пешком по лестнице. Держитесь подальше от системы здравоохранения».

Хотя утверждение о третьей по значимости причине смерти и является, скорее всего, преувеличением, между опубликованной статистикой врачебных ошибок и повседневным опытом обычного врача явно разверзлась огромная пропасть. Ежедневные переживания среднестатистического пациента также расходятся с имеющимися данными, но только уже в другом ключе.

Будучи практикующим врачом – который иногда и сам оказывается в роли пациента, – я считаю себя обязанной докопаться до сути дела. Мой опыт и публикуемые оценки полностью противоречат друг другу. Кто-то из нас ошибается, и моя задача – выяснить, кто именно.

Если представить историю медицины за последние 200 лет в виде художественного фильма, то это будет захватывающая приключенческая эпопея. Герои в белых халатах размахивают стетоскопами и пипетками, обезглавливая болезни одним взмахом медицинских мачете. Санитария, антисептика и анестезия по ту сторону экрана сровняли бы с землей болезни XIX века, в то время как в начале XX взрывались бы, словно гранаты, антибиотики и прививки, спасая массы людей от инфекционных мародеров. Наши победоносные герои с важным видом вступили бы во вторую половину 20-го столетия, с разворота оглушая неприятеля химиотерапией, диализом, нейролептиками, переливанием крови, противозачаточными средствами, компьютерными томографами, катетеризацией сердца, палатами интенсивной терапии, статинами, антигипертензивными средствами[2] и антиретровирусной терапией[3]. И все это – даже бровью не поведя. В фильме показали бы постепенную победу над болезнями, практически удвоившую среднюю продолжительность человеческой жизни прежде, чем вы доберетесь до нераскрывшихся кукурузных зерен на дне заляпанного жиром ведра попкорна.

Ошеломительный успех был главным лейтмотивом в медицине, и не безосновательно! То, как ей удалось обуздать некогда беспощадных убийц, – самый настоящий подвиг, который следует оценивать по достоинству. Все эти разговоры о сокрушительных победах почти не оставляют места рассуждениям о врачебных ошибках и плачевных результатах лечения. В лучшем случае они подойдут на роль надоедливых острых камешков вдоль дороги, по которой уверенно вышагивали бы наши герои. И дело тут вовсе не в том, что медицина оставляет врачебные ошибки без внимания. Вот уже 100 лет как совещания по заболеваемости и смертности являются неотъемлемой частью работы в любой больнице. На них неблагоприятные исходы лечения подвергаются тщательному анализу. Между тем ярко выраженный индивидуализм наших медицинских героев просочился и в анализ врачебных ошибок. И общий подход заключался в том, чтобы определить, что – или, чаще всего, кто – дало сбой, и исправить это. Тем не менее эти ошибки все равно воспринимались лишь как мелкие неприятности на пути великого медицинского прогресса, который своими неутомимыми усилиями непременно все исправит.

Таким образом, неудивительно, что медицинские исследования никогда не фокусировались на подсчете нанесенного врачами вреда. Седовласая верхушка системы здравоохранения придерживалась мнения, что благородное искусство медицины, подкрепляемое неумолимой мощью научных исследований, было образцовым в своем служении. Таким образом, именно практикующие специалисты стали одними из первых, кто начал указывать на имеющиеся пробелы.

Роберт Мозер, ординатор Медицинского центра армии Брук, стал одним из первых людей, внимательно присмотревшихся к недостаткам медицинского обслуживания. В своей статье, опубликованной в 1956 году в «Медицинском журнале Новой Англии», он описал «болезнь, которая бы не развилась, если бы не была выполнена [определенная] медицинская процедура». Эта публикация, вероятно, стала первой попыткой оценить вред, нанесенный нами, медиками, пускай и во имя качественного медицинского обслуживания. Он озаглавил свою работу «Болезни медицинского прогресса» и обнаружил, что с таковыми сталкивались порядка пяти процентов всех пациентов 3.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России еще сам Николай Иванович Пирогов упоминал о необходимости говорить о врачебных ошибках: «Я считал… своим священным долгом откровенно рассказать читателям о своей врачебной деятельности и ее результатах, так как каждый добросовестный человек, особенно преподаватель, должен иметь своего рода внутреннюю потребность возможно скорее обнародовать свои ошибки, чтобы предостеречь от них других людей, менее сведущих». Н. И. Пирогов, предисловие к «Анналам хирургического отделения клиники императорского Дерптского университета», 1837 год.

Сформировано понятие врачебной ошибки было И. В. Давыдовским в 1941 году[4].

Несколько лет спустя эта статья обсуждалась на утреннем собрании ординаторов в Йельской больнице Нью-Хейвена. В тот день на встрече присутствовал Илайхью Шиммель, чьей главной претензией на научную славу в тот момент была золотая медаль за изучение Талмуда в ешиве[5] Эйтц Хаим в Боро-Парке в Бруклине. Шиммель был потрясен неприятной мыслью о том, что медицина, которой он обучался, могла не только приносить пользу, но и причинять вред. В процессе подготовки он принялся вести учет всех осложнений или неблагоприятных исходов для пациентов, которые, как ему казалось, были результатом оказываемого лечения.

После трех лет учебы Шиммеля избрали старшим ординатором на 1960/61 учебный год. Согласно существовавшей в Йеле традиции, старший ординатор должен провести исследовательский проект, и Шиммель решил продолжить начатую Мозером работу. Мозер изучал уже имеющиеся записи о пациентах, а любой ретроспективный анализ – подобно критике задним числом – чреват предвзятостью. Шиммель хотел использовать более строгий научный подход и провести проспективное исследование, регистрируя в режиме реального времени все случаи возникновения осложнений в результате оказываемой медицинской помощи. «Это исследование стало первым, в котором были получены как числитель, так и знаменатель»[6], – с гордостью сообщил мне Шиммель.

Главными участниками исследования стали 33 ординатора йельской ординатуры. «Было очевидно, что с хирургами ничего не получится», – с усмешкой вспоминал он, понимая, что более скрытное хирургическое отделение не захочет выносить сор из избы.

Начиная с первого августа 1960 года к карте каждого пациента спереди крепился специальный бланк. Ординаторам было велено отмечать любые неблагоприятные события, даже если они происходили в результате необходимой и приемлемой терапевтической или диагностической процедуры. Шиммель специально исключил события, ставшие результатом непреднамеренной ошибки (например, случайного введения пациенту неправильного лекарства). Его прежде всего интересовал вред, наносимый непосредственно медицинской помощью. Исследование длилось в течение последующих восьми месяцев и охватило чуть больше 1000 пациентов.

Ординаторы зарегистрировали 240 неблагоприятных событий, произошедших с 198 пациентами. Таким образом, от медицинского ухода в той или иной степени пострадали порядка 20 % больных. Эта статистика потрясала. Ни у кого из работников в сфере медицины даже мысли не было о том, что их действия наносят вред каждому пятому пациенту.

Если врачи настолько опасны, как считают СМИ, может быть, они просто не нужны?

Оказалось, впрочем, что по части сора в избе терапевтическое отделение было не менее скрытным, чем хирургическое. Никто из старших преподавателей кафедры не предложил Шиммелю стать соавтором его статьи – как это обычно бывает, когда ординатор берется за исследовательский проект. В результате он написал работу в одиночку.

Впрочем, все медицинское сообщество в целом, как оказалось, не особенно стремилось к тому, чтобы разглашать свои неприятные секреты. «Мы не публикуем подобные вещи в „Медицинском журнале Новой Англии”, молодой человек», – сказали ему. После многочисленных отказов его статья 1964 года была наконец опубликована в «Анналах внутренней медицины» 4.

Ни тема работы Шиммеля, ни ее заголовок – «Угрозы госпитализации» – у многих не вызвали одобрения, в особенности в таком престижном учебном заведении, как Йельский университет. Он уже насолил академической верхушке годом ранее, опубликовав провокационный комментарий о ятрогенных болезнях – заболеваниях, вызванных врачами 5 (эта статья вышла под восхитительно провокационным названием «Врач в роли патогена»). После того как Шиммель представил результаты своего исследования «Угрозы госпитализации» на общем собрании, главный врач затащил его в свой кабинет. «Что это вы такое говорите о Йельской больнице Нью-Хейвена?» – спросил он.

«Не было обнаружено никаких угроз, связанных со зданием больницы, – сухо отметил Шиммель. – Больницы не практикуют медицину». Обо всем остальном он умолчал.

Лишь в 1980-х годах исследователи начали изучать наносимый медиками вред в более крупных масштабах. Впрочем, этому поспособствовала не забота о безопасности пациентов – такого термина тогда еще и в помине не было. Скорее дело было в американской системе судебного преследования за врачебную халатность.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России массово стали привлекать внимание к врачебным ошибкам еще в 1925 году, но у этого движения был исключительно политический подтекст, как и во многом, что происходило во времена становления СССР: предполагался заговор врачей, которые «проводили медицинский террор против большевиков».

Судили ли врачей, выживая их из профессии? Могли ли пациенты получить через суд достаточно денег, чтобы покрыть постоянно растущие расходы на медицинское обслуживание? Какова была судьба больных, которым не довелось оказаться в суде? На эти вопросы не было ответов, так как никто не знал истинных масштабов проблемы. Сколько пациентов становились жертвами системы здравоохранения? Насколько серьезный вред им причинили? Было ли это «побочным эффектом» качественного медицинского ухода, или же неблагоприятные результаты связаны с откровенной врачебной халатностью? Каковы были финансовые последствия?

Одной из первых работ, в которой эти вопросы были тщательно изучены, стало Гарвардское исследование медицинской практики 6. В течение календарного 1984 года ученые изучали пятьдесят одну нью-йоркскую больницу (видимо, эти гарвардские исследователи решили, что если уж и выносить сор из избы, то из нью-йоркской, а не из их собственных клиник в Массачусетсе!). Они проанализировали 30 121 случайно выбранную медицинскую карту и зафиксировали количество неблагоприятных событий, которые определили как непреднамеренный ущерб здоровью, полученный в результате медицинского ухода. В ходе исследования было установлено, что 3,7 % всех госпитализаций привели к таким исходам, из которых 14 % оказались смертельными. Если экстраполировать эти результаты на всех жителей штата Нью-Йорк, то получалось, что за 1984 год в больницах было вызвано почти 100 000 осложнений, связанных с лечением (включая 13 451 смерть и 2550 случаев тяжелой инвалидности).

Один из авторов исследования, детский хирург по имени Люциан Лип, был настолько потрясен масштабом наносимого пациентам вреда, что отложил скальпель и посвятил остаток карьеры тщательному изучению этих данных. Он был в особенности поражен тем фактом, что около двух третей всех осложнений лечения считались потенциально предотвратимыми. Более того, в ходе исследования были зафиксированы только те ошибки, которые привели к серьезному ущербу здоровью. Вне всякого сомнения, было гораздо больше ошибок, которые остались незамеченными из-за незначительности осложнений. А что насчет тех промахов, что и вовсе не причинили никакого вреда? Они все еще были ошибками, представляющими огромное минное поле потенциальных катастроф.

В 1994 году Лип опубликовал эпохальную статью, благодаря которой исследования врачебных ошибок переключились с системы судебного преследования за халатность на общее стремление сделать здравоохранение более безопасным 7. Для начала при сборе данных следовало сосредоточиться на общем количестве допущенных ошибок, а не только на тех, которые причинили пациенту вред? – медицинские работники не должны спать спокойно только потому, что ошибка не привела к ухудшению здоровья пациента. Вместе с тем главная идея Липа заключалась в том, что эти ошибки были, как правило, результатом просчетов системы, а не отдельных людей. Даже если непосредственной причиной промаха и оказывалось, по сути, действие персонала – например, когда медсестра дает пациенту неправильное лекарство, – практически всегда можно обнаружить множество системных ошибок, которые сделали возможной эту оплошность.

Так, в указанном примере причина вполне могла быть в том, что медсестра отвечала за слишком большое количество пациентов. Либо же ход ее мыслей то и дело прерывался тревожными сигналами. Также всему виной могли стать схожие названия препаратов. Или в каждой палате лекарства размещались в разных местах. Либо в ярком свете флуоресцентных ламп было попросту невозможно прочитать надпись на чрезмерно блестящей этикетке. Если обычной реакцией больниц было наказание медсестры или же обязательная переподготовка, то Лип хотел донести следующую мысль: если учреждение действительно хочет предотвратить ошибки в будущем, то ему следует внимательно присмотреться к существующей системе, чтобы понять, что именно сделало возможным просчет персонала. «Ошибки должны приниматься как свидетельство недостатков системы, – писал он, – а не конкретного человека».

Вторая идея, которую хотел донести Лип, заключалась в том, что ошибки в медицине неизбежны. Он назвал фундаментальной проблемой то, что система здравоохранения «полагается на безошибочную работу медиков, вместо того чтобы допускать возможность промахов». Он был заинтригован исследованиями в области когнитивной психологии и изучения человеческого фактора (проектирование с упором на взаимодействие между человеком и машиной). Разобравшись, как думают и реагируют люди в определенных ситуациях, мы смогли бы понять, как и почему совершаем многие типичные для медицины ошибки. Вооружившись этой информацией, мы могли бы перестроить систему так, чтобы людям было труднее совершать ошибки.

Ошибки в медицине, как правило, – результат недоработок всей системы, а не отдельного врача.

Третья «идея» статьи Липа заключалась в том, что при экстраполяции данных Гарвардского исследования по смертельным осложнениям на все Соединенные Штаты число летальных исходов было бы эквивалентно количеству жертв крушения «Боинга-747» – точнее, полутора – раз в сутки! Таким образом, разрушенный самолет стал главной метафорой зарождающегося движения за безопасность пациентов.

Лип был одним из авторов революционного доклада «Людям свойственно ошибаться» для Института медицины в 1999 году. Многие считают его основополагающим документом современного движения за безопасность пациентов, о котором говорят с таким же благоговейным трепетом, как о свитках Мертвого моря[7] или Конституции США. В докладе «Людям свойственно ошибаться» подчеркивалось, что медицина должна уделять больше внимания тому, чтобы сделать систему здравоохранения более безопасной, и меньше – обвинению отдельных людей в совершенных ошибках. Текст просочился в СМИ, и в заголовки газет попала сделанная в нем оценка, согласно которой от врачебных ошибок ежегодно умирает до 98 000 американцев. О «Боинге-747» упоминали повсеместно, и броские фотографии авиакатастроф вставляли везде, где это было хоть сколько-нибудь уместно с точки зрения журналистской этики.

Между тем, вопреки распространенному мнению, работа «Людям свойственно ошибаться» не носила исследовательского характера. Никто не надевал плащ Шерлока Холмса и не выискивал отпечатки пальцев в приемных покоях больниц. Не заглядывал в операционные и не следовал по пятам за медсестрами во время обхода. Не копался в медицинских записях и не присутствовал на вскрытиях. В докладе были использованы лишь данные из вышеупомянутого Гарвардского исследования медицинской практики (будучи жителем Нью-Йорка, я считаю своим долгом отметить, что его следовало назвать Нью-Йоркским исследованием медицинской практики) и из другого похожего испытания, проведенного в Юте и Колорадо 8, которые были экстраполированы на всю территорию США. Повсеместно упоминаемые 98 000 смертей в год были получены в результате математического расчета, в котором Нью-Йорк приравнивался ко всей стране. Если бы США состояли исключительно из малонаселенных прямоугольных штатов, таких как Юта и Колорадо, то ежегодное число жертв врачебных ошибок составило бы 48 000. Таким образом, официальная оценка смертности от врачебных ошибок в отчете «Людям свойственно ошибаться» была такой: от 48 000 до 98 000 летальных исходов в год.

Меньшее значение было быстро утеряно в медийной шумихе, впрочем, как и почти все остальные нюансы. Теперь все только и говорили о том, что врачи ежегодно убивают 98 000 американцев. Один из самых важных факторов, проигнорированных СМИ, заключался в том, что в двух основных исследованиях, которые были взяты за основу в докладе, рассматривались госпитализированные пациенты. Большинство больных получают медицинскую помощь не в больницах, так что эти данные уже не поддаются обобщению. Госпитализированные пациенты по определению находятся в более опасном состоянии, чем население в целом, и, как правило, старше. Тяжелобольным пациентам требуется комплексное лечение, они получают больше лекарств и проходят больше процедур, в результате взаимодействуя с большим числом сотрудников, чем среднестатистический больной, – к этому факту я еще буду неоднократно возвращаться в книге. Даже если бы все эти процедуры проводились идеально на 99 %, само количество деталей, вращающихся вокруг госпитализированного пациента, практически гарантирует, что как минимум что-то одно пойдет не по плану.

Считается, что в США ежегодно умирают до 98 000 пациентов из-за ошибок врачей.

Но так ли это?

Вторым упущенным нюансом был вопрос возможности предотвратить ошибки. В исходных работах не ставилась задача определить, какой процент ошибок можно предотвратить, – изучались медицинские осложнения и случаи врачебной халатности. Когда же исследователи захотели получить эту информацию позже, то в их распоряжении для анализа оказались лишь краткие описания истории болезни пациентов, а не исходные медицинские карты. Многие детали были утеряны, а сами ученые не смогли прийти к единодушному мнению по поводу того, какие ошибки следует считать предотвратимыми.

Более того, предотвратимые ошибки и предотвратимые смерти – это две совершенно разные вещи. Так, например, пациенту, умирающему от терминальной стадии заболевания печени, могли дать неверную дозу антибиотика. Таким образом, этот пациент столкнулся как с предотвратимой ошибкой, так и со смертью, однако эти две вещи не обязательно связаны между собой. Введение нужной дозы антибиотика – то есть предотвращение ошибки – не спасло бы пациента от смерти в связи с болезнью печени. Для того чтобы определить, действительно ли допущенный промах привел к смерти, требуется сложнейший анализ. Получается, что 98 000 умерших пациентов могли столкнуться с ошибками в процессе лечения, однако была ли их смерть вызвана этими оплошностями? Доклад «Людям свойственно ошибаться» не давал ответа на этот вопрос, а СМИ подобные детали волновали мало. Мимо таких сочных заголовков сложно было пройти.

Скорее всего, на американскую землю в результате наших злодеяний ежедневно не обрушивается по «Боингу-747» с пациентами. Предположительно, число жертв наших ошибок куда скромнее. Вместе с тем оно не равно нулю. Даже если вместо 98 000 на деле в результате врачебных ошибок ежегодно гибнет 50 000, 20 000 или 5000 пациентов, этот показатель все равно слишком большой. Кроме того, жертвы врачебных ошибок – это лишь крошечная часть всех пациентов, которые страдают от наших промахов. Что насчет тех, которые в результате ошибки пережили кровотечение, острую почечную недостаточность или тромбоз? Им был причинен серьезный вред, даже если он и не привел к смерти. Ко всему прочему, теперь мы начинаем причислять к ошибкам также неправильные диагнозы и задержку с их постановкой, тем самым расширяя территорию «предотвратимого вреда».

Таким образом, хотя доклад «Людям свойственно ошибаться», может, и не был полностью точным – а СМИ определенно лишили его всякого намека на объективный анализ, – ему удалось сосредоточить внимание как медицинских кругов, так и общественности на проблеме безопасности пациентов. Кроме того, он запустил процесс выдачи грантов, позволив исследователям заняться изучением врачебных ошибок с той же тщательностью, с которой мы исследуем другие болезни, приносящие людям вред. Наверное, от оригинала доклада «Людям свойственно ошибаться» вы не испытаете тех же чувств, что от оригинала «Белого альбома»[8] The Beatles, однако он в итоге сыграл важную роль, положив начало движению за безопасность пациентов.

Порой к врачебным ошибкам относят даже задержку с постановкой диагноза.

В медицине нам часто говорят брать пример с авиационной промышленности. Учитывая ситуацию с современными авиакомпаниями, уверена, не я одна надеюсь, что мы не станем брать плату за дополнительное место для ног или багаж, однако нам определенно есть чему поучиться у наших летающих коллег. В авиации все начиналось прямо как в медицине: это была открытая лаборатория для людей с ярко выраженным индивидуализмом, в данном случае – авантюристов, решивших бросить вызов гравитации. Между тем переломный момент пришелся на 1935 год. Тогда в историю вошел бомбардировщик «B-17», прозванный «летающей крепостью». Это был самый продвинутый самолет своего времени, разработанный для сохранения лидерства американской армии на мировой арене. Он был больше и быстрее всех предшественников, а более сложной системы управления кабина пилота в жизни не видела. В первый же полет, однако, самолет взорвался уже через 30 секунд после того, как оторвался от земли. Позже было установлено, что пилот забыл снять блокировку с подвижных закрылков – так называемых плоскостей управления.

Будь это медицинский случай, пилот стоял бы на собрании по заболеваемости и смертности, стыдливо рассказывая, как забыл разблокировать плоскости управления. Старшие врачи в очках для чтения в первом ряду стали бы, активно жестикулируя, с умным видом рассказывать о том, как зафиксированные плоскости управления не дают пилоту регулировать тангаж самолета. Он в таком случае движется строго под определенным углом, и пилот не в состоянии как-либо его скорректировать. Это аналогично езде на машине с зафиксированными в одном направлении колесами, которые нельзя повернуть.

Выступающий пилот молча слушал бы, пока объясняется вся патофизиология проблемы и излагается неотвратимый путь к случившейся катастрофе. Его публичное бичевание происходило бы без единого слова порицания. Половина присутствующих думала бы: «Что за идиот», в то время как вторая перебирала бы четки с мыслью «Слава богу, что в кабине был не я».

Этого, однако, не произошло, причем не только потому, что пилот, к несчастью, погиб при взрыве. Хотя человеческая ошибка и была признана непосредственной причиной аварии, она не объяснялась недостаточной квалификацией пилота (будучи руководителем летных испытаний для всей армии США, он обладал наибольшим опытом). Скорее диагноз «человеческая ошибка» приписывался системе, в которой было так много подвижных деталей, что кто-то один попросту не успевал держать все под контролем. Этот инновационный самолет был напичкан таким количеством продвинутого оборудования, что пилот не успевал за всем следить. За 60 лет до доклада «Людям свойственно ошибаться» в авиационной промышленности наступил переломный момент, и если раньше причинами ошибок считались люди, то теперь акцент делался на системах, которые создали такую возможность.

На основе этого опыта был разработан чек-лист. За десятилетия он изменился до неузнаваемости, однако сам ритуал проверки остался неизменным. С этим техническим подходом к полету профессия пилота отчасти лишилась своего загадочного обаяния. С другой стороны, более строгий подход повысил безопасность полетов. С бомбардировщиком «В-17», например, подобное больше никогда не случалось. В целом наблюдается неуклонное снижение числа авиакатастроф и смертей пассажиров.

Идея о введении чек-листа в медицину периодически всплывала в разных научных кругах. Она никогда не получала особого продвижения, так как здравоохранение считалось куда сложнее авиации. Врачей оскорбляла одна только мысль о введении такого метода – они не были техниками, как пилоты! Никому не было под силу загнать в рамки чек-листа магию науки, искусства, интуиции и врачебного такта, которой владели великие медики.

Лишь в 2001 году, сразу после выхода отчета Института медицины, чек-листы начали оказывать на здравоохранение сколько-нибудь заметное влияние. Главным образом потому, что автор – Питер Проновост – не стал пытаться загнать в свой чек-лист всю запутанную магию медицины. Он решил взяться за конкретную задачу – установку центральных венозных катетеров, – чтобы устранить конкретный неблагоприятный исход – спровоцированное процедурой развитие инфекции.

Венозные катетеры всегда большого диаметра и устанавливаются в крупные вены – яремную, подключичную, бедренную, когда требуется огромное количество физраствора и лекарств либо попросту из-за того, что после долгого пребывания в больнице доступных мелких вен у пациента не осталось. Нуждающиеся в венозных катетерах, как правило, тяжело больны и зачастую лежат в палате интенсивной терапии. И когда эти приспособления инфицируются, бактерии могут стремительно захватить организм пациентов с уже подорванным здоровьем (в последующих главах вы узнаете историю одного такого больного по имени Джей). В палатах интенсивной терапии больницы Джонса Хопкинса, где в то время работал Проновост, у 11 % всех пациентов с венозными катетерами развивалась инфекция.

Предложенный Проновостом чек-лист казался весьма нелепым – наденьте стерильную одежду, вымойте руки, протрите антисептиком кожу пациента, накройте его стерильной простыней, а по завершении наложите стерильную повязку. Это было сродни перечислению всех шагов для чистки зубов. Все прекрасно знают, как чистить зубы – мы делаем это автоматически, – так что какой может быть толк от подобного чек-листа?

Эксперимент, проведенный Проновостом в палатах интенсивной терапии, стал легендарным, так как в больнице, где работал ученый, уровень инфекций из-за венозных катетеров упал практически до нуля 9. А когда его чек-лист опробовали почти в сотне палат интенсивной терапии в 70 разных больницах Мичигана, за три месяца уровень инфекций также упал практически до нуля [10]. Это был просто невероятный результат.

Похожий чек-лист для операционной был разработан международной группой, которая включала коллегу Проновоста Мартина Макари (он был одним из авторов той самой статьи в «Британском медицинском журнале», в которой утверждалось, будто врачебные ошибки являются третьей по значимости причиной смерти в США) и Атула Гаванде, хирурга и автора медицинских книг из Бостона. Этот чек-лист состоял из 19 пунктов, включая такие простые, как представление каждого члена хирургической бригады по имени и должности. Здесь были вполне ожидаемые пункты: подтверждение имени, фамилии пациента, типа проводимой операции, имеющихся аллергий; проверка наличия физраствора и крови для переливания; пересчет всех инструментов и губок до и после операции. Другие были менее очевидными, такие как перечисление всех возможных осложнений до начала операции. Этот метод был опробован в восьми больницах по всему миру, от Лондона и Сиэтла до Танзании и Индии. Уровень осложнений снизился с 11 % до 7 %, а смертность упала с 1,5 % до 0,8 % 11.

Медсестры играют очень важную роль в выздоровлении пациентов, ведь именно они находятся с ними больше всего.

Новостные СМИ активно рассказывали об этих новых чек-листах – простой, не требующей специального оборудования меры, способной предотвращать все эти ежедневные «авиакатастрофы» с пациентами, – и вскоре они стали восприниматься как ответ на любую проблему с безопасностью больных. В конце концов, в авиации, судя по всему, такие методы все проблемы решили. С точки зрения администрации, контрольные списки были идеальным решением: эта мера не требовала больших расходов, была совершенно однозначной и легкореализуемой. Все, что требовалось от руководства, – это раздать сотрудникам листки бумаги. Больницы принялись использовать чек-листы для всего подряд, начиная от профилактики тромбов и лечения инсультов и заканчивая обсуждением отказа пациента от проведения реанимации и диагностики смерти мозга. Вам вряд ли бы удалось купить что-нибудь для перекуса в больничном торговом автомате, не столкнувшись с очередным чек-листом. И если они так понравились администраторам, то вы можете себе представить, как их должны были полюбить госслужащие.

В 2010 году министерство здравоохранения провинции Онтарио обязало все местные больницы использовать хирургический чек-лист. В конце концов, если даже в Танзании это удалось не хуже, чем в Лондоне, то с исполнительными канадцами вообще не должно было возникнуть никаких проблем. Исследователи собрали данные до и после внедрения чек-листа практически по каждой больнице провинции, готовясь продемонстрировать всему миру, как можно улучшить здравоохранение в больших масштабах.

Однако результаты не совсем оправдали ожидания. Несмотря на то что чек-лист использовался в 92–98 % случаев, не было ни намека на какие-либо улучшения. Уровень смертности остался прежним. Количество осложнений не изменилось. Как бы исследователи ни перекраивали данные, группируя их по возрасту, полу, типу операции, остроте зрения, типу больницы, ни в одной из групп после введения чек-листа не было замечено никаких улучшений 12. Как такое могло случиться? Как мог метод, одинаково хорошо зарекомендовавший себя как в переполненных благотворительных больницах Нью-Дели, так и в университетских клиниках Сиэтла, ровным счетом ничего не изменить в Онтарио, где на него возлагались такие надежды? Ответ кроется в том простом факте, что мы, люди, обожаем простые решения (такие, как чек-листы), однако куда меньше заинтересованы в скрупулезном процессе их реализации на практике. Питер Проновост первым бы вам объяснил, что инфекции, связанные с венозными катетерами, были искоренены не его листками бумаги с пятью окошками для галочек. Для избавления от них потребовалось радикальное изменение самого больничного уклада, что является трудоемким, утомительным и никому не интересным процессом, который к тому же приветствуется далеко не всеми в медицинских кругах.

Проблема иерархии в больницах настолько серьезна, что из-за боязни медсестер перечить старшему персоналу могут даже погибнуть пациенты.

Первое, что пришлось сделать Проновосту для начала проекта, – это убедить коллег, что инфекции, вызванные венозными катетерами, можно предотвратить. Сейчас это может показаться до смешного очевидным, однако тогда большинство медиков были убеждены, что они неизбежно разовьются у определенного процента пациентов. Они воспринимались как побочные эффекты лекарств – неудачный результат, с которым сталкиваются некоторые больные, и нужно лишь сделать так, чтобы потенциальная польза перевешивала возможный вред. Чтобы инфекции, вызванные венозными катетерами, стали считаться предотвратимыми, требовалась серьезная перестройка общепринятого мышления.

Затем ученому пришлось убедить людей скрупулезно измерять уровень инфекций. Вы могли бы подумать, что это тоже пустяк, однако в большинстве больниц врачи не имеют ни малейшего понятия о масштабах (или распространенности) проблемы.

Наконец, требовалось изменить модель общения, что, пожалуй, было самой важной частью всего процесса. В чек-листах не было никакой новой информации. Каждый врач прекрасно знает, что перед установкой катетера в центральную вену необходимо вымыть руки. Хирург прекрасно понимает, что пакеты с физраствором следует подготовить до начала операции. Дело было в том, что теперь, когда все эти этапы были явно обозначены в чек-листе, члены хирургической бригады были вынуждены проговаривать это вслух. Труднее всего при этом было наделить правом голоса медсестер – что, пожалуй, в конечном счете и стало секретным ингредиентом составленного Проновостом плана, обеспечившим его эффективность.

Однажды хирург случайно уколол мне палец иглой во время операции в разгар эпидемии СПИДа. Я так и не смогла ничего сказать ему, а палец остался погруженным в кровь пациента.

Это был культурный сдвиг эпических масштабов. Не то чтобы медсестры были послушными овцами, как в 1950-х годах, боясь лишний раз о чем-либо пикнуть. Просто, когда каждый день принимаются тысячи маленьких решений и происходят миллионы микровзаимодействий, приходится хорошенько взвешивать, какой именно вопрос стоит того, чтобы спутать все карты врачам. Многие врачи плохо реагировали на упреки младшего медперсонала по поводу, казалось бы, таких мелочей, как мытье рук. Вместе с тем именно медсестры лучше всех видели, что происходило на местах, и были ключом к улучшению существующей ситуации.

Вместе с тем было недостаточно просто сказать медсестрам, что у них есть право сделать замечание, если врач не выполнит все пять пунктов чек-листа. Самым важным шагом было добиться поддержки больничной администрации. Медсестрам дали возможность требовать строгого соблюдения установленных процедур, и совет директоров обещал их поддерживать. В ходе первого эксперимента в собственной больнице Проновост сказал медсестрам, что они могут вызвать его днем и ночью и он лично за них заступится.

В интервью «Нью-Йорк Таймс» ученый заметил, что «во всех больницах… пациенты умирают из-за существующей иерархии» 13. Любому работнику системы здравоохранения следует хорошенько задуматься над этими отрезвляющими словами. Открыть рот не решаются не только медсестры. Родственники пациентов, студенты-медики, администраторы, помощники медсестры – все те, кто занимает низшие ступени больничной иерархии и зачастую не осмеливается возражать старшим врачам. Когда же дело касается предотвращения ошибок, то именно эти люди зачастую и видят реальную картину происходящего. Сломать укоренившуюся иерархию – задача не из легких.

На третьем курсе мединститута я однажды ассистировала на ночной операции, когда хирург случайно уколол мне палец иглой (я придерживала не то печень, не то кишечник, чтобы освободить ему место для работы). Я посмотрела по сторонам – было неясно, видел ли это кто-либо еще из присутствовавших в операционной. Мне показалось, что случившееся заметила медсестра, однако я не была уверена. Как бы то ни было, никто ничего не сказал. Операция после этого тянулась еще долгие часы, и все это время я стояла в оцепенении, раздумывая о том, стоит ли мне что-то сказать и что именно. В итоге мне так и не удалось набраться храбрости: я была всего лишь студентом, и моим делом было молча выполнять указания хирурга. Всю оставшуюся операцию уколотый палец оставался погруженным в кровь пациента в самый разгар эпидемии СПИДа, а в последующие недели и месяцы я многократно сдавала анализы на ВИЧ и терзалась в ожидании результатов. Это может дать вам представление о том, как трудно бывает заговорить, когда система рассчитывает, что ты будешь держать рот на замке.

Люциан Лип, которого теперь частенько называют отцом движения за безопасность пациентов, написал содержательный комментарий, после того как проведенное в палатах интенсивной терапии провинции Онтарио исследование подпортило статистику только что появившимся чек-листам. «Прежде всего, – написал он, – необходимо понять, что изменение существующей практики – это не техническая проблема, которую можно решить проставлением галочек в чек-листе, а социальный вопрос человеческого поведения и взаимодействия» 14. Когда упор делается на самом чек-листе – а не на людях, которые выполняют перечисленные в нем действия, – то желаемый результат не достигается. «Халтурят все», – написал Лип, в особенности когда чек-листы навязываются начальством, как это было в Онтарио. Частота использования этого метода (92–98 %), о которой сообщалось в исследовании, является симптомом халтуры, как мы бы сказали в медицине. Такой уровень исполнительности говорит лишь о том, что в 98 % случаев кто-то ставил в чек-листах галочки, и не более того.

Это подводит нас к реальной причине того, почему одни чек-листы работают, а другие – нет или, раз уж на то пошло, почему любое вмешательство – для предотвращения врачебных ошибок и заболеваемости, улучшения здоровья, повышения эффективности – дает или не дает желаемый результат. Все дело в том, как именно все это осуществляется на местах – то есть в том, что технократы называют реализацией. Это скучная сторона медицины, которая даже близко не производит такого же сильного впечатления, как революционные исследования или эффектные спасительные процедуры. Речь идет о совершенно неинтересной организационной работе, претворяющей в жизнь разработанное вмешательство. Как будут размещены необходимые материалы? Когда именно будет проводиться процедура? Выделят ли на нее дополнительное время? Кто будет контролировать ее выполнение? Объяснит ли кто-нибудь сотрудникам причины всех этих нововведений? Кому звонить в случае возникновения проблемы? Кто будет эти нововведения продвигать? Какие именно показатели следует измерять, чтобы определить эффективность новшеств? Кто-то будет собирать отзывы сотрудников? Кто-нибудь задумывался о возможных нежелательных последствиях? Кто-нибудь собирается приносить кофе?

Этот список длинный, и в нем невероятное множество деталей – да он сам по себе является чек-листом! Но если эти вопросы не решить, то внедрение этого или любого другого вмешательства попросту обречено на провал. Однажды в поликлинике, принимая первого пациента, я обратила внимание, что электронная медицинская карта (ЭМК) выглядит немного иначе. Судя по всему, только что был загружен ряд обновлений системы, и теперь куча мелочей была не на своих местах, сбивая меня с толку.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России врачи перешли на ЭМК сравнительно недавно, а положение об электронном документообороте и вовсе было принято в 2021 году.

Основная проблема этих систем заключается в необходимости дублирования электронной информации на бумажном носителе, то есть выполнения двойной работы. Также все МИС (медицинские информационные системы) должны интегрироваться с ЕГИСЗ (Единую государственную информационную систему в сфере здравоохранения), которая на данный момент является крайне сырой в техническом исполнении.

Так, мои пальцы уже запомнили, что испанский в графе «родной язык пациента» стоит под номером 41, так как это самый распространенный у нас второй язык. Так как я знала этот номер наизусть, мне не нужно было прокручивать каждый раз весь список – достаточно было его ввести. В этом перечне между тем по какой-то непонятной причине был добавлен еще один язык, и испанский переместился на сорок вторую позицию. Мои пальцы между тем по-прежнему машинально набирали «41», так что в тот день все мои пациенты говорили на исландском.

Мало того, внезапно появились три совершенно новых поля, которых прежде я никогда в медкарте не видела: латексная, пищевая и бытовая аллергия. У нас всегда было обязательно для заполнения поле «аллергии», куда можно было внести любой вид – например, на лекарства или продукты питания – или даже в свободной форме указать другие типы (несколько раз меня так и подмывало записать «аллергия на ЭМК», но я удержалась). Теперь же выскочили три новых обязательных поля, и каждое требовало внимания.

Дело тут не в том, что я думаю, будто латексная, пищевая или бытовая аллергия неважны, просто их внезапное появление сделало и без того непростой день просто невыносимым. Обычно я заполняю медкарту уже после ухода пациента, чтобы компьютер на приеме не оказывался в центре внимания. Теперь же меня будут встречать три новых поля, вынуждая ловить больных, прежде чем они зайдут в лифт, и выкрикивать что-то бессвязное о латексных перчатках, киви и кошачьей шерсти, и это прямо посреди дня, когда все вдруг заговорили на исландском.

Я понимала, что все эти дополнительные поля в ЭМК были нововведением для предотвращения врачебных ошибок. Они были добавлены исключительно из-за заботы о пациентах, чтобы персонал не использовал латексные перчатки при наличии соответствующей аллергии или не дай бог не украсил коридоры ветками амброзии в сезон отпусков. Тем не менее сам подход приводил меня в ярость. В больнице уже использовали перчатки, не содержащие латекс, так что потенциальная польза от всех этих нововведений была крайне сомнительной. Вместе с тем на заполнение этих полей у меня уходило лишнее время, которое я могла бы потратить на вопросы о таких важных заболеваниях, как диабет и болезни сердца, которые действительно представляют угрозу безопасности пациентов.

Можете не сомневаться, что исполнительность по данному нововведению была стопроцентной – это были обязательные для заполнения поля, так что ни один врач не мог закрыть электронную медкарту пациента, оставив их пустыми. В каком-нибудь офисе менеджер среднего звена с гордостью отчитался начальнику, что медики «заполняют поля в 100 % случаев». Вопрос в том, действительно ли это нововведение повысило безопасность пациентов нашей больницы. Я в этом сильно сомневаюсь, так как практически все сдались и просто стали нажимать кнопку «нет» на вопрос о наличии аллергии на латекс (и точно так же халтурить с вопросами о пищевой и бытовой аллергии).

Даже в середине XIX века врачи далеко не всегда задумывались о гигиене.

Принятие родов после вскрытия трупа с немытыми руками было нормой.

На тот момент я восприняла этот случай лишь как очередное неудобство с ЭМК, а также еще один пример неуклюжего управления. Теперь же, изучив опыт работы с чек-листами, я понимаю, что проблема была в катастрофически неправильной реализации. Это была вполне похвальная мера по повышению безопасности пациентов, только вот внедрена она была совершенно бездумно. Никого из нас даже не удосужились предупредить о том, что нужно будет спрашивать у пациентов о наличии у них аллергии на латекс или что испаноговорящие больные начнут болтать на исландском. Никто не задумался о нежелательных последствиях перекраивания рабочего процесса, который был доведен до автоматизма у сотен врачей. Никто не предвидел того, сколько это будет занимать времени. Казалось, никто не удосужился оценить потенциальную пользу этого нововведения в больнице, где не использовались латексные перчатки (да, существуют еще и латексные катетеры, однако самым распространенным источником материала являются все-таки перчатки). Никто не поинтересовался, стоит ли овчинка выделки.

Этот подход к аллергиям наглядно демонстрирует, как чек-листы могут стать жертвами собственного успеха. Как только начинаешь проверять все подряд, они становятся бессмысленными. Одной из причин эффективности чек-листа по венозным катетерам и хирургического контрольного списка было то, что они оказались единственными в больнице. Когда же таких списков десятки, врачи и медсестры с ними попросту не справляются. Приходится проверять столько всяких мелочей, что на уход за пациентами не остается времени. Медперсонал просто ставит галочки во всех окошках подряд, чтобы поскорее с этим разделаться. Причем такое отношение трудно назвать целенаправленным обманом системы – это банальный механизм выживания.

Из этих первых попыток снизить количество врачебных ошибок и повысить безопасность пациентов можно извлечь ряд полезных уроков. Во-первых, необходимо воздействовать на всю систему в целом – полумеры далеко не уведут. Во-вторых, если настаивать на «стопроцентном соблюдении правил», то люди практически наверняка начнут обманывать, пускай и без злого умысла с их стороны. Самый же главный урок заключался в том, что если не делать акцент на человеческом поведении, на взаимодействии между нами, простыми смертными, на том, как устроена система, а также на крайне важной реализации принятых мер, то даже самые лучшие начинания обречены на провал. Разумеется, если бы хоть кто-то из нас читал книги по истории медицины, то мы бы уже давно это знали.

Летом 1846 года молодой венгерский врач по имени Игнац Земмельвейс был назначен на должность, аналогичную современному старшему ординатору, при акушерской службе в Венской больнице общего профиля. Там было два родильных отделения, которые, следуя медицинской традиции использовать практичную терминологию, назывались первым и вторым. Нищие жители Вены приходили туда рожать, так как медицинская помощь оказывалась бесплатно. Подвох заключался в том, что на этих пациентах под наблюдением старших врачей обучались практиканты. В первом отделении обучались студенты-медики, в то время как во втором – будущие акушеры.

Чтобы не мудрить с графиком работы, оба отделения чередовали приемные дни. Вместе с тем доктор Земмельвейс быстро смекнул, что пациенты отдавали куда большее предпочтение второму и готовы были практически на все, чтобы их положили именно туда, а не в первое. Все дело было в репутации, закрепившейся за первым отделением: считалось, что там рожениц ждет верная смерть.

Вместе с тем дурная слава была обусловлена не только слухами – статистические данные говорили сами за себя. В те времена в целом здоровые новоиспеченные матери в огромном количестве умирали от послеродового сепсиса (который также называли родильной горячкой). Уровень смертности в первом отделении при этом был намного выше, чем во втором, порой в целых десять раз. Пациентки умоляли, слезно упрашивали положить их во второе отделение. Рассказывали о женщинах, которые предпочитали рожать прямо на улице вместо того, чтобы рисковать жизнью в первом отделении.

Будучи старшим ординатором, Земмельвейс решил во что бы то ни стало выяснить причины столь огромной разницы в уровне смертности. Так как каждое отделение принимало пациентов через день, роженицы распределялись по ним случайным образом – во всяком случае, так должно было быть в теории. На практике между тем во втором отделении размещалось гораздо больше пациентов, так как женщины делали все возможное, чтобы попасть именно туда. При этом, даже несмотря на переполненные палаты, смертность там была все равно ниже. Земмельвейс проанализировал все мыслимые факторы, которые могли бы объяснить такой разрыв в показателях, включая распространение грудного вскармливания, вероисповедание, вентиляцию и погоду. В конце концов ему так и не удалось выявить между отделениями никаких различий, кроме того очевидного факта, что в одном работали студенты-медики, а в другом – акушеры.

Что же акушеры делали иначе, чем врачи? Как оказалось, ничего – во всяком случае, ничего, что было бы связано с уходом за пациентами в родильном отделении. Техника проведения родов была одинаковой. Различие же заключалось в том, что они делали перед тем, как прийти в родильное отделение. Студенты-медики по утрам проводили вскрытия, а акушеры – нет.

Решающим доводом для Земмельвейса стала трагическая смерть одного из его коллег. Этот врач заболел после того, как его случайно порезали скальпелем – не иначе как студент-медик – во время вскрытия, вскоре после чего умер. Ученый принял участие во вскрытии тела коллеги и отметил, что его патология была идентична той, что наблюдалась у женщин, умиравших от родильной горячки.

Хотя еще не была признана микробная теория болезней и Земмельвейсу неоткуда было знать, что всю грязную работу делали стрептококки, он пришел к выводу, что некие «трупные частицы» переносились на руках медиков из секционной в родильное отделение. В мае 1847 года он дал студентам указание перед входом в палату мыть руки карболовой кислотой (фенолом). Уровень смертности в первом отделении мгновенно упал до показателей второго.

В историю медицины этот случай вошел как одна из первых успешных мер по повышению безопасности пациентов. Земмельвейс измерил масштабы проблемы, внес изменения и оценил то, что получилось в результате. Его нововведение могло спасти немыслимое количество жизней. Вместе с тем эта история – урок о необходимости правильной реализации. Можно придумать лучшее на свете новшество по повышению безопасности пациентов – как это, пожалуй, было в случае с Земмельвейсом, – однако если его неправильно внедрить, то это будет гиблое дело.

Земмельвейс столкнулся с сопротивлением в медицинских кругах, что ждет, пожалуй, каждого, кто осмелится бросить вызов существующему порядку. Старшие венские врачи были возмущены тем, что этот венгерский переселенец – да еще и еврей – намекал на то, что их высокоценимая медицинская помощь на самом деле является причиной смерти пациентов. Устоявшийся менталитет изменить непросто, однако это необходимо, если хочешь сделать мир лучше. Приходится искать золотую середину между убеждением, побуждением к действиям, подбадриванием и наседанием. Земмельвейс явно не умел делать ничего из перечисленного.

Высшие медицинские круги в XIX веке – отдельный мир со своей иерархией и убеждениями. Было сложно убедить мэтров хирургии в том, что они убивают людей.

Во-первых, больше 10 лет он не публиковал полученные результаты, из-за чего другие врачи не могли ознакомиться с его данными. Ученый настаивал на том, чтобы ему поверили на слово, чем только еще больше всех раздражал. Судя по отзывам современников, Земмельвейс был резким и высокомерным. Критику он воспринимал близко к сердцу, отвечая на скептицизм коллег публичными издевками и оскорблениями. Так, одному врачу он написал: «Вы, господин профессор, были соучастником этого убийства» 15.

Помимо язвительности Земмельвейса, была и другая, системная проблема: чтобы врачи могли мыть руки перед осмотром пациентов, повсюду нужно было поставить раковины. Больничные водопроводные системы пришлось бы полностью переделать, а это была задача не из легких. Ученый в итоге издал книгу о послеродовой горячке примерно через 15 лет после первого эксперимента. Медицинское сообщество, будучи все еще убежденным, что болезни вызывают витающие в воздухе вредные «миазмы», плохо встретило его труд и в конечном счете высмеяло и оставило без внимания Земмельвейса вместе с его идеями.

После этого психическое здоровье Земмельвейса резко ухудшилось. Толком неизвестно, страдал ли он болезнью Альцгеймера, биполярным расстройством или нейросифилисом[9], однако нет никаких сомнений, что его состояние усугубилось из-за сильнейшего стресса (и злоупотребления спиртным). Оставшиеся четыре года жизни он провел в озлобленных нападках на медицинские учреждения, посылая гневные и оскорбительные письма коллегам. В 1865 году его поместили в психиатрическую больницу, где он спустя две недели и встретил свою смерть.

Прискорбная ирония заключалась в том, что, хотя Земмельвейс и был болен при поступлении в лечебницу, его смерть практически наверняка была ускорена оказанной ему там медицинской помощью. После неудачной попытки побега он был жестоко избит охраной и помещен в смирительной рубашке в изолятор. Стандартное психиатрическое лечение того времени включало ледяные ванны, промывание кишечника, вызывание нарывов на коже и кровопускание. По некоторым сведениям, в результате побоев у него на ладони образовалась рана, которая в антисанитарных условиях лечебницы нагноилась и привела к гангрене. Скорее всего, ученый умер от сепсиса, погубившего столько рожениц в первом родильном отделении в Вене.

История Земмельвейса – это наглядный пример того, насколько важна грамотная реализация при заботе о безопасности пациентов. Вместе с тем из нее можно извлечь и другие уроки, в том числе то, как порой полезно бывает обращать внимание на то, чем занимаются медсестры. Пока в первом отделении радовались снижению смертности рожениц за счет подражания акушерам, Флоренс Найтингейл посещала больницы по всей Европе и писала гневные заметки о царящих в них (в основном ужасных) условиях. Она обратила внимание, что многие медицинские процедуры – включая применение мышьяка с ртутью и безудержное кровопускание – приносили больше вреда, чем пользы. Подобно Земмельвейсу, она быстро поняла, что врачи не хотят даже слышать о том, что их отточенные годами методы лечения могут быть ошибочны или вредны.

Во время Крымской войны Найтингейл работала в британском военном госпитали в регионе Османской империи под названием Скутари (совр. Шкодер) и была поражена его отвратительными условиями. От болезней погибало по меньшей мере в четыре раза больше солдат, чем на поле боя, – эта статистика стала известной лишь благодаря тому, что Найтингейл вела тщательный учет всех больных. Она установила строгие стандарты гигиены (включая мытье рук), ухода за ранами, приготовления пищи, использования медицинских принадлежностей и сортировки пациентов. За 1855 год смертность в госпитале резко упала с 33 до 2 %.

В книге 1863 года под названием «Заметки о больницах» она написала в довольно современном ироничном стиле: «Может показаться странным делать первостепенным требованием в больнице, что нельзя причинять больным вред. Тем не менее такой принцип должен быть сформулирован обязательно». Книга опередила доклад «Людям свойственно ошибаться» на 136 лет, однако доносила схожую идею. Оказываемая медицинская помощь на самом деле может представлять опасность для пациентов, и, чтобы улучшить всеобщее здоровье и безопасность, необходимо сосредоточиться на совершенствовании существующей системы. Найтингейл оказалась немного более предусмотрительной в реализации своего подхода, чем Земмельвейс: она лично доставила экземпляр своей книги королеве Виктории. Как вам подтвердит любой современный борец за безопасность пациентов, прямой контакт с высшим руководством всегда облегчает поставленную задачу.

Разумеется, профессиональное сообщество не собиралось так легко сдаваться. То, с чем столкнулась Найтингейл, как две капли воды напоминало опыт Питера Проновоста с инфекциями, вызванными венозными катетерами, полтора века спустя: в медицинских кругах отказывались признавать, что эти неблагоприятные результаты для пациентов были предотвратимы. Подобно тому как инфекции катетеров считались издержками профессии, смерти в военной больнице воспринимались как неотъемлемая составляющая войны. Найтингейл с гневным смирением отметила, что «разумные правила гигиены так и не получили широкого распространения», поскольку люди продолжили считать «инфекцию неизбежной причиной смерти» 16. Сама мысль о том, что общепринятый уход за пациентами может причинить им вред, была для профессионального сообщества в 1850-х годах столь же пугающей, как и в начале 2000-х.

Кроме того, Найтингейл высказала – с таким же упорством – ту же идею, что пришлось отстаивать Проновосту: необходимо измерять результаты принимаемых мер, чтобы понять, удалось ли добиться прогресса, а также где и как именно он был достигнут. Военные чиновники были доведены до отчаяния настойчивыми требованиями Найтингейл по ведению учета, однако она не сдавалась. Многие считают ее человеком, заложившим основы современного инфекционного контроля.

Есть даже некая ирония в том, что все пять пунктов чек-листа Проновоста присутствуют в составленном Найтингейл плане по улучшению ухода за пациентами. Вместо слова «стерильный» она использовала «чистый», однако в остальном это, по сути, те же самые правила: вымыть руки, продезинфицировать кожу пациента, накрыть чистой тканью, персоналу носить чистую одежду, наложить на рану чистую повязку.

Начиная от тщательного ведения документации и скрупулезного соблюдения клинических методик и заканчивая акцентом на усовершенствование системы и реализации нововведений, неудивительно, что Проновост был так убежден в необходимости расширения прав и полномочий медсестер для повышения безопасности пациентов. Исследователь поведал мне, каким продвинутым считал себя в начале карьеры. «Я буду преследовать коллективные интересы и всегда спрашивать мнение медсестер», – пообещал он себе, похвалив медсестер за прогрессивные взгляды. В каком-то смысле он так и сделал, но было это скорее больше на словах: давая медсестрам право голоса, он особо не утруждался действительно их выслушивать. Все больше погружаясь в идеологию безопасности пациентов, он решил предложить медсестрам совершать обходы палат вместе с врачами, так как это подчеркнуло бы командную составляющую медицинской помощи. Только вот в палате интенсивной терапии дел было всегда хоть отбавляй, и, если к началу обхода медсестры оказывались заняты, он не видел смысла задерживаться и начинал без них.

«Теперь, – сообщил он мне, – если медсестры заняты, я и вовсе не провожу обход». Ученый осознал, что сотрудничество было не просто громким словом, а являлось на деле одним из самых важных столпов безопасности пациентов. Сотрудники различных специальностей и разного старшинства должны были иметь возможность работать сообща и открыто выражать свое мнение. Они должны были иметь право указывать на проблемы и ошибки, не боясь того, что их накажут или не воспримут всерьез. Если учреждение хочет по-настоящему признать связанные с медициной высокие риски и пойти по пути повышения безопасности пациентов, то необходимо создать условия, которые бы способствовали истинному сотрудничеству. Это требует выделения ресурсов: должно быть достаточно времени, пространства и персонала (перегруженные сотрудники, едва стоящие на ногах, вряд ли будут готовы к полноценной командной работе). Кроме того, начальство должно подавать пример, поощряя критику, борясь с поисками козлов отпущения и всячески давая понять, что иерархия и эго не правят бал.

Безопасность пациентов и предупреждение врачебных ошибок связаны с такими факторами, как взаимодействие и общение отдельных медицинских работников как между собой, так и с больными и их родными. Также значение имеют различные несовершенства современных систем здравоохранения, из-за которых ускользают от внимания те или иные мелочи. Человеческая психология играет столь же важную роль в успехе (или неудаче) медицинской помощи, как и самые передовые технологии. Кроме того, через истории Земмельвейса, Найтингейл и Проновоста нитью тянется одна и та же идея: нужно прислушиваться к медсестрам. В случае Джея это сыграло решающую роль.

2

Море неопределенности

Не каждому военно-морскому летчику хватит смелости попробовать покрутить обруч, однако Джей был не из робкого десятка. Стоя перед экраном телевизора с запущенной игрой с Wii Fit Hula-Hoop[10] в одних семейниках, он вращал бедрами, словно исполняя танец живота, в подвале своего дома пятничным утром в конце мая. Будучи резервистом флота, летавшим на турбовинтовых самолетах E-2С «Хокай»[11], Джей каждые полгода должен был проходить изнурительную аттестацию по физической подготовке, так что всегда придумывал креативные способы оставаться в форме. Что может быть лучше теплым весенним утром, чем крутить обруч в одних трусах?

Стройный, выше 1,8 метра, некурящий, непьющий, неболеющий Джей мог любому дать фору. В свои 39 он был в такой же превосходной физической форме, как и по окончании военно-морской академии. Он работал управляющим в банке и одевался соответствующим образом даже по выходным. Вместе с тем Джей был весьма смешливым и очень улыбчивым человеком.

Крутить обруч – занятие не для слабых духом, особенно без надлежащего снаряжения. В субботу утром Джей ощутил на себе его последствия. «У меня яйца болят», – сообщил он своей жене Таре, признавшись в безрассудных проделках в семейниках. Она посоветовала ему позвонить врачу, но Джей только махнул рукой. Будучи опытной медсестрой скорой помощи, Тара частенько сталкивалась с растяжением паховых мышц у переоценивших свои возможности мужчин. Она объяснила ему, как это обычно лечится: бандаж, пакеты со льдом и ибупрофен (будь добр принимать во время еды). А про обруч на несколько дней лучше и вовсе забыть!

На следующий день у Тары была смена в приемном покое, так что она на цыпочках вышла из дома, чтобы не разбудить еще не проснувшихся мужа и детей. Примерно в полдесятого утра в то воскресенье Джей позвонил ей и сказал, что боль теперь была на 8 из 10[12], а еще его тошнило. Тара велела ему как можно скорее отправляться в больницу на УЗИ, так как это могли быть симптомы перекрута яичка, требующего неотложной медицинской помощи. Если его вовремя не вернуть хирургическим путем в нормальное положение, то из-за нехватки кислорода оно может отмереть. На этот раз Джей послушался.

В приемном покое, однако, УЗИ не выявило никакого перекрута. Был проведен ряд стандартных анализов, которые дали нормальные результаты, не считая слегка заниженного уровня лейкоцитов. Боль списали на чрезмерную физическую нагрузку и коммандер-лейтенанта отправили домой с ибупрофеном и пакетами со льдом.

Лейкоциты, или белые кровяные тельца, – это публичное лицо иммунной системы человека. Каждый подвид этих клеток – нейтрофилы, лимфоциты, моноциты, базофилы, эозинофилы – играет определенную роль в защите организма от бактерий, вирусов, паразитов, рака и аллергенов.

Уровень лейкоцитов при наличии инфекции, как правило, повышается, однако некоторые могут его понизить. Когда посев мочи Джея показал наличие в ней кишечной палочки, инфекция мочевых путей показалась вполне логичным объяснением. Ему назначили 10 дней принимать антибиотик ципрофлоксацин с планом провести повторное измерение уровня лейкоцитов по окончании курса. Просидев день-два на охлаждающих пакетах, мужчина почувствовал облегчение и вернулся на работу в банк.

Однако повторные анализы показали еще более низкий уровень лейкоцитов, и через несколько дней Тара и Джей сидели в кабинете гематолога[13], ломая голову над результатами. А они действительно озадачивали, как отметил доктор Селвин. Джей был здоров как бык. У него не было жара, масса тела не уменьшалась, лимфоузлы не были воспалены. У пациента не было ни сыпи, ни болей в суставах. В последнее время он не бывал в экзотических странах, ему не переливали кровь, не набивали татуировку в каком-нибудь захолустном салоне, мужчина не принимал никаких купленных через интернет странных лекарств. Он просто был немного утомлен. А когда растишь двух подростков, много работаешь в банке, а еще и служишь в резерве флота, небольшая усталость вполне ожидаема.

Клиническая картина не соответствовала профилю серьезных заболеваний, таких как лейкемия или ВИЧ, которые могут сопровождаться очень низким уровнем лейкоцитов. С точки зрения статистики заниженное количество белых кровяных телец, скорее всего, было вызвано обычным вирусным синдромом. Другим возможным вариантом было врожденное расстройство под названием циклическая нейтропения, при котором этот показатель периодически падает. Как бы то ни было, гематолог решил, что Джею имеет смысл прописать филграстим, стимулирующий работу костного мозга, чтобы вывести уровень лейкоцитов из опасной зоны.

Тару же не покидало ощущение, что здесь что-то не так. Джей всегда отличался крепким здоровьем, и у него не было никаких признаков вирусного заболевания. Инфекция мочевых путей была полностью вылечена. Почему же уровень лейкоцитов оставался заниженным? Она попросила доктора Селвина провести биопсию костного мозга, чтобы выяснить, что творится внутри. Врач замялся.

При проведении этой процедуры в тазовую кость вводится пугающего размера игла, с помощью которой извлекается образец костного мозга и глубоких слоев костной ткани. Костный мозг – это улей, в котором развиваются клетки крови, так что биопсия позволяет врачам извлечь их в незрелом виде. Они могут определить, имеются ли какие-либо отклонения (которые наблюдаются в клетках при таких видах рака, как лейкемия и лимфома). Кроме того, медики могут узнать, не перестал ли костный мозг и вовсе вырабатывать клетки крови, как это порой происходит в результате инфекции, приема лекарств, воздействия токсинов или радиации, генетических отклонений, аутоиммунных заболеваний или дефицита определенных витаминов.

Иногда для анализов нужны незрелые клетки крови человека, и тогда приходится вводить пациенту огромную иглу прямо в костный мозг, где клетки и развиваются.

Таким образом, когда нужно выяснить, почему клетки крови ведут себя странно, именно костный мозг поможет найти ответ. Однако это очень серьезная процедура. Когда я была ординатором в больнице Бельвью в разгар эпидемии СПИДа, палаты были до отказа заполнены лихорадящими больными с атипичными показателями крови, которые нуждались в проведении биопсий костного мозга в таком количестве, что перегруженному работой ординатору-гематологу было просто со всеми не справиться. Я сходила с ума, ожидая, пока он освободится. Мало того что моим пациентам с задержкой оказывалась медицинская помощь, так это еще и отсрочивало их выписку, из-за чего у меня вечно скапливалось слишком много больных. Я решила, что единственным практическим решением будет научиться проводить биопсию самой.

Целую неделю я таскалась за дружелюбным, но измученным ординатором-гематологом. Нужно было провести биопсию костного мозга такому большому числу пациентов, что я быстро сделала достаточное количество процедур, чтобы начать проводить их самостоятельно. Разумеется, когда стало известно, что у меня есть разрешение на проведение биопсии костного мозга, я стала выполнять ее и для пациентов всех остальных врачей. Я стала складировать наборы для процедуры в своем шкафчике (прямо под запасом зерновых батончиков), чтобы не приходилось каждый раз бегать на центральный склад.

Больше всего в биопсии костного мозга меня поразило то, насколько грубой была эта процедура. Большинство медицинских вмешательств, которые я освоила к этому времени, – спинальные пункции, установка артериальных и центральных венозных катетеров, дренаж жидкости из отекшей брюшной полости или легких – были деликатными операциями, которые нужно было выполнять ловко и аккуратно. А биопсия костного мозга требовала лишь физической силы.

Пятнадцатисантиметровая игла толщиной с шариковую ручку вводится через кожу и мягкие ткани в тазовую кость. Конечно, все это происходит под местной анестезией, но иглу нужно загнать, прокручивая, глубоко в костную ткань. Это все равно что пытаться ввернуть винный штопор в гранит. Приходится наваливаться всем весом и крутить изо всех сил, чтобы игла вошла в тазовую кость на несколько сантиметров. Да, нервные рецепторы присутствуют лишь в наружном слое кости – надкостнице, – и боль чувствуется только здесь. Однако то, с каким огромным усилием врач протыкает кость, не остается незамеченным для пациента, равно как и для самого медика.

Таким образом, я прекрасно понимала, почему гематолог Джея не сразу решился на проведение биопсии. Это инвазивная[14] и болезненная процедура, сопровождаемая риском развития инфекции и кровотечения, так что проводить ее следует, лишь все хорошенько взвесив. Доктор Селвин сказал, что, как ему кажется, Джей не нуждается в биопсии, по крайней мере на данный момент. У него отсутствовали какие-либо симптомы злокачественной опухоли или серьезной инфекции (жар, потеря веса, увеличенные лимфоузлы). «К тому же, – заметил доктор Селвин, – каково вам придется, если я проведу биопсию костного мозга, а потом выяснится, что ваша страховка ее не покрывает? Вам тогда выставят счет в добрые пять тысяч долларов».

Тара видела, что доктор Селвин думает о пациенте в целом, а не только в рамках своей узкой специализации, и ценила это. Она видела его за работой в больнице: он был добросовестным и дотошным. Тем не менее низкий уровень лейкоцитов никак не давал ей покоя. Она все-таки настояла на том, чтобы он провел биопсию костного мозга.

Доктор Селвин предпочитал дать шанс филграстиму, прежде чем решать, действительно ли Джею нужна биопсия. С другой стороны, он видел клиническую интуицию Тары в действии, а также ее готовность прикладывать ради пациентов дополнительные усилия. «Хорошо, – в итоге согласился он. – Для тебя я это сделаю».

Когда результаты биопсии показали острый миелоидный лейкоз (ОМЛ), доктор Селвин был потрясен не меньше остальных. ОМЛ – это злокачественное заболевание крови и костного мозга, и, как следует из его названия, обычно он проявляется в острой форме. Пациенты страдают от сильнейшей лихорадки, с них ручьями льется пот, они валятся с ног от усталости, у них кровоточат десны. Порой они поступают в больницу в лейкемическом кризе, когда потоки опухолевых клеток вызывают кровоизлияния, тромбы, сильнейшие инфекции, нарушения дыхания, почечную недостаточность, сердечные приступы и инсульты. Подавляющее большинство больных с недавно диагностированным ОМЛ не в состоянии стоять, сохраняя идеальную военную осанку, управлять самолетами или крутить обруч. «Мне самому не верится», – признался доктор Селвин.

Броуновское движение[15] в реальной жизни имеет склонность сополагать, казалось бы, несовместимые события. Спустя 24 часа после того, как ОМЛ вторгся в их жизнь, Джей и Тара сидели посреди живописного поля с дикими цветами, позируя фотографу вместе с двумя детьми. Тара заказала этот семейный портрет еще за несколько месяцев до того, так как 15-летняя Саша через два дня отправлялась в захватывающую поездку в Китай. Она серьезно изучала китайский язык, и теперь ее ждала месячная программа языкового погружения.

В смешанных чувствах Джей и Тара присели на каменную скамью, в то время как Саша вместе с 13-летним Крисом дурачились позади, кривляясь на камеру. Тара и Джей приняли непростое решение пока не говорить детям о поставленном диагнозе. Им хотелось, чтобы Саша в полной мере насладилась давно запланированной поездкой без камня на сердце. На фотосессии супруги крепко держались за руки, прильнув друг к другу головами – его темно-каштановые волосы касались ее рыжих, – в то время как дети дразнили друг друга и отпускали шутки. «Мы взвалили на свои плечи огромное бремя, – вспоминала Тара, – чтобы защитить детей от жестокой реальности». На получившемся портрете изображена красивая улыбающаяся семья в окружении моря розовых и фиолетовых цветов на фоне дополняющего картину покосившегося старого деревянного забора.

Через два дня Сашу отвезли в аэропорт. С трудом сдерживая эмоции, Тара и Джей обняли дочь, проводив ее в долгожданное путешествие.

В больнице, где работали доктор Селвин и Тара, не было специализированного отделения лечения лейкемии, поэтому Джея направили в онкологический центр, где он вместе с женой оказался вскоре после прощания с Сашей. На эту первую консультацию им предложили прийти вместе с родственниками, так что конференц-зал заполнили братья, сестры, родители и другие родные Тары и Джея, расположившиеся за дубовым столом с красивым орнаментом.

Высокий и добродушный доктор Эверетт не пожалел времени, чтобы познакомиться с каждым членом семьи, с сердечным пониманием воспринимая причуды каждого. Между тем он не стал ходить вокруг да около и сказал, что хочет положить Джея в больницу сразу по окончании встречи, чтобы начать химиотерапию.

Крепкое здоровье и отсутствие классических симптомов ОМЛ были хорошим знаком, сообщил доктор Эверетт. Равно как и то, что результаты всех анализов – помимо уровня лейкоцитов – были в норме. То, что у него не наблюдалось инфекций или кровотечений, также было большим плюсом. Все эти факторы повышали его шансы. Конечно, пока не установлен конкретный тип ОМЛ, точный прогноз делать рано, однако это не причина откладывать начало лечения.

ОМЛ бывает разных видов, одни из которых поддаются лечению, а для других прогноз более мрачный. Хотя у Джея пока еще и не был установлен тип заболевания, в остальном полностью здоровый человек вроде него был именно тем пациентом, для которого излечение возможно и даже вполне вероятно. В конечном счете Джею потребовалась бы пересадка костного мозга, но врачи могли бы подготовить для нее материал из его собственных клеток (так называемая аутологичная трансплантация). Можно было взять у пациента часть клеток и сохранить их, а оставшийся костный мозг уничтожить химиотерапией. Когда все уляжется, они смогут вернуть Джею его клетки, чтобы заново заселить ими костный мозг. Когда дело касается уничтожения и восстановления иммунной системы человека, всегда могут возникнуть непредвиденные проблемы, однако в целом это была вполне выполнимая задача. Учитывая вероятность полного излечения, химиотерапию следовало начинать незамедлительно. В тот же день.

Между тем была одна загвоздка, связанная сугубо с американской бюрократией. Проблема, существующая лишь там, где медицинская помощь может определяться текстом в страховом полисе, написанным мелким шрифтом. Джей проработал на нынешней работе 51 неделю, не дотянув всего одной до полного года – стажа, необходимого для получения права на пособие по нетрудоспособности. Начав химиотерапию в тот день, он остался бы без пособия.

Когда за неделю до этого доктор Селвин сообщил Джею об обнаруженной у него ОМЛ, у того по щекам покатились слезы. Первым делом он спросил у врача дрожащим голосом: «Что же будет с моими детьми?»

Этот вопрос по-прежнему не давал ему покоя. Он и Тара понимали, что лечение будет не из легких – с физической, эмоциональной и финансовой точки зрения. Как бы то ни было, супруги все еще до конца не оправились после того, как годом ранее Джей попал под сокращение. Они с неохотой вырвали детей из единственного известного им окружения и проехали 15 часов, чтобы поселиться рядом с новым местом работы отца, где поблизости жили и бабушка с дедушкой. На момент обнаружения у Джея ОМЛ они все еще жили с родителями Тары, пытаясь накопить денег на покупку нового дома. Даже с медицинской страховкой тяжелая болезнь могла быстро истощить их сбережения.

К тому же кто знал, как будет чувствовать себя Джей по окончании лечения и сможет ли он вернуться в полной мере к прежней работе. Тара отрабатывала в приемном покое от 50 до 65 часов в неделю, однако даже этого могло оказаться недостаточно, чтобы прокормить семью из четырех человек. Джей мог остаться без работы на несколько месяцев, а то и на год. Без пособия по нетрудоспособности им могло прийтись очень туго. Неопределенность, витавшая вокруг его болезни, и без того причиняла мучения. Джей не хотел рисковать и подвергать семью дополнительным испытаниям, если была возможность обеспечить хоть какую-то финансовую «подушку безопасности». Нужно было лишь подождать каких-то семь дней…

Вот Джей и попросил нового гематолога отложить на неделю начало лечения. Доктор Эверетт колебался. По большому счету, учитывая, что на биологическое развитие рака уходят многие месяцы и годы, семь дней вряд ли могли сильно на что-то повлиять. С другой стороны, когда борьба уже начата, лучше не давать болезни ни малейшего шанса получить преимущество.

Вместе с тем, опять же, не хочется лишать финансовой безопасности семью, которую ждет столь мучительное и пугающее испытание. Кроме того, просто отвратительно ставить больного в положение, когда ему приходится выбирать между собственным здоровьем и благополучием семьи. Никакой врач не захочет, чтобы его пациент приступал к подобному лечению в подавленном состоянии. Химиотерапия сносит все на своем пути, последствия чего ощущает не только сам пациент.

К счастью, все благоприятные для прогноза факторы Джея – молодой возраст, крепкое здоровье, отсутствие симптомов – были надежной защитой. ОМЛ еще не успел о себе заявить, и не было никаких признаков того, что это ожидалось в ближайшее время. С клинической точки зрения не было никаких веских причин, по которым нельзя было подождать семь дней.

«Это будет крайне необычно», – сказал доктор Эверетт, однако согласился отложить первую фазу лечения – индукционную химиотерапию[16] – на неделю.

«Понеслась! – написал первого июля Джей в своем онлайн-блоге, который завел для родных и близких друзей. – Что ж, на данный момент нам всем известно, что это ОМЛ, разновидность лейкемии. Завтра сдаю анализы (снова биопсия!), чтобы выяснить, не ОПЛ[17] ли у меня. Это был бы наилучший из возможных вариантов. Врачи не думают, что у меня именно он, но я не перестаю надеяться. Как бы то ни было, скорее всего, уже в следующую среду я начинаю химиотерапию».

Так совпало, что первое июля – также новое начало для интернов и ординаторов в больнице. Это первый день медицинского года, так что все перемещаются на одну ступеньку выше (я еще расскажу о так называемом июльском эффекте – если таковой вообще существует – далее в этой книге). Подобное совпадение в календаре не осталось незамеченным Тарой. Она всегда была бдительной медсестрой, однако в июле – особенно осторожной и внимательной.

Джей позвонил в службу управления персоналом на работе и подтвердил, что восьмого июля получит право на пособие по нетрудоспособности. Семейная медицинская страховка была оформлена на месте службы Тары, так что она должна была продолжать работать медсестрой в приемном покое во время лечения мужа. В ожидании восьмого июля Джею провели повторную биопсию костного мозга для определения подтипа лейкоза. «Денек сегодня выдался веселый, – написал он в блоге. – Мне снова проковыряли бедро, чтобы добраться до костного мозга. Результаты будут во вторник, но это была самая веселая часть».

Он также узнал, какая у него переносимость – а вернее сказать, непереносимость – лекарственных препаратов. Перед процедурой ему дали какое-то обезболивающее умеренного действия, и, когда все закончилось, по дороге домой он потерял сознание в лифте. Дав ему физраствор и измерив показатели, врачи в итоге отпустили его. В блоге Джей пошутил, что наркодилер из него вышел бы никудышный.

Индукционная химиотерапия – это самая мощная разновидность этого типа лечения, предназначенная для уничтожения максимального количества раковых клеток. Вместе с тем, несмотря на все достижения современной медицины, она все еще остается довольно грубым инструментом. Словно наковальня, она обрушивается на быстро делящиеся клетки – что является неотъемлемой чертой всех опухолевых клеток, – однако на своем пути косит и все другие быстро делящиеся клетки в организме, включая клетки костного мозга, волос, а также выстилающие ротовую полость, желудок и весь желудочно-кишечный тракт. Отсюда и столь тяжелые побочные эффекты: тошнота, рвота, язвы во рту, выпадение волос, а также уничтожение большого количества эритроцитов, тромбоцитов и здоровых лейкоцитов. Потеря этих клеток приводит к анемии, кровотечениям и инфекциям.

В связи со всем этим индукционную химиотерапию обычно проводят в стационаре, чтобы постоянно отслеживать состояние пациента на предмет появления этих потенциально смертоносных побочных эффектов (последующие курсы с более щадящей дозировкой зачастую можно проходить уже амбулаторно).

Джей и Тара провели первую неделю июля в нервном ожидании, стараясь при этом не нарушать привычного домашнего уклада. Они рассказали 13-летнему сыну Крису о диагнозе. Родители объяснили ему, что следующие несколько недель папе будет очень плохо, но врачи и медсестры о нем позаботятся. Они пообещали, что расскажут обо всем Саше, когда она вернется из Китая. Они всячески старались не афишировать случившееся и продолжать спокойно жить. Так получилось, что всю следующую неделю Крис должен был провести в летнем лагере. Джей и Тара сошлись нам том, что это только к лучшему: пусть он проведет время с друзьями и не увидит последствий первого агрессивного курса химиотерапии. Они помогли ему собрать вещи и с улыбками на лицах посадили на автобус.

Химиотерапия – радикальная мера. Она убивает раковые клетки, но достается и здоровым.

За день до того, как Джей должен был лечь в больницу для проведения индукционной химиотерапии, вся родня приехала, чтобы помочь ему побрить голову. Пятеро братьев и сестер Тары и их супруги собрались под величественным кленом во дворе дома ее родителей. Эти посиделки были и радостными, и тоскливыми одновременно. Отец Тары напевал что-то на итальянском, под ноль сбривая с головы Джея волосы машинкой. Посреди его арии, однако, машинку заклинило, и пришлось доставать обычные ножницы. Команда цирюльников была до смешного неопытной, и весь процесс занял более часа. Джей, которому за время службы в армии неоднократно брили голову, добродушно терпел неумелых парикмахеров. Между тем в промежутках между всякими глупостями и шутками каждый член семьи в какой-то момент был уже не в состоянии сдерживать слезы и, тихонько извинившись, уходил поплакать в дальней части двора.

Сестра Тары сфотографировала Джея прямо перед началом церемонии бритья. В уголках глаз мужчины появились морщинки, придавая ему чуть ли не озорной вид. В лучезарной улыбке не было и намека на испуг. Тем не менее, когда они уже легли спать, в час ночи Джей уткнулся лицом в грудь Тары и зарыдал. «Мне страшно», – сказал он ей. Его трясло, а женщина только и смогла, что заверить его, что он будет не один. Она гладила гладко выбритую кожу его головы, оставляя собственные страхи при себе, чтобы не усугубить тревогу мужа. Наконец Джей уснул, в то время как Тара и дальше лежала, пытаясь отогнать переживания.

На следующее утро, восьмого июля, Тара и Джей прибыли на индукционную химиотерапию в онкологический центр, до которого нужно ехать час на машине. «На следующие два года это место станет моим вторым домом», – подумала Тара. Для заведения со столь громкой репутацией оно выглядело куда более обшарпанным, чем она ожидала. Грязная плитка на потолке, вмятины в стенах и пол, напоминающий о 1950-х годах. Вместе с тем женщина проработала в разных больницах и прекрасно знала, что качество оказываемых услуг в конечном счете никак не зависит от внешнего вида здания. Ей доводилось работать с фантастическими врачами и медсестрами в самых стесненных условиях. Тем не менее, когда приходишь в больницу в качестве пациента, начинаешь смотреть на все немного иначе. Немного блеска не помешало бы.

«Приступаем!» – написал Джей в блоге накануне вечером. И они действительно приступили. Мужчину доставили прямиком в отделение интервенционной радиологии, где ему в грудь имплантировали катетер. Он должен был оставаться там на протяжении всей химиотерапии, упрощая тем самым процесс введения лекарств. Теперь не нужно было каждый раз перед установкой капельницы прокалывать ему вены. Тара почувствовала облегчение, увидев, как оттуда обратно везут на каталке Джея, который увлечен разговором с дородным санитаром, спокойно спрашивая его, сколько у него детей и сколько каждому из них лет.

Место установки катетера болело, и в течение дня дискомфорт только усиливался. «Они дали мне обезболивающее, – написал позже в тот день Джей, – и угадайте, кто снова потерял сознание! Теперь самое сильное, что они мне предложат, – это парацетамол!»

С установленным катетером Джей был готов к началу химиотерапии, но вскоре пришел доктор Эверетт, и новости у него были не из лучших. Биопсия костного мозга выявила у Джея генетическую мутацию – трисомию 11-й хромосомы и связанную с ней более редкую и агрессивную форму ОМЛ. Врач, казавшийся таким веселым и полным оптимизма во время первой встречи, теперь был совершенно серьезным, сообщая эти мрачные новости. Это не отменяло начала химиотерапии в тот день, однако нужно было скорректировать перечень используемых препаратов, чтобы учесть эту новую информацию. Кроме того, это означало, что Джей не сможет использовать для пересадки собственный костный мозг – им придется искать донора среди родных.

Неделя индукционной химиотерапии выдалась не из легких. Все хрестоматийные побочные эффекты были тут как тут: тошнота, рвота, язвы во рту, резкое сокращение количества кровяных телец. Тара носилась туда-сюда между онкоцентром и своей больницей, стараясь брать как можно больше смен в приемном покое. Ее родители, пять братьев и сестер, их супруги и другие родственники объединились с коллегами Джея по работе, поочередно дежуря в больнице, чтобы Джей во время этой тяжелой недели никогда не оставался один.

«Спасибо за то, что навещаете меня и пишете воодушевляющие письма, – написал Джей в блоге. – Приятно, когда люди приходят, чтобы просто посмотреть со мной вместе фильм. К тому же в нынешнем состоянии я стал задавать гораздо больше личных вопросов – а что мне терять? У меня рак – придется уж отвечать!:-)».

Больше всего на свете Джей боялся стать беспомощным. Он был полон решимости не превратиться в одного из тех пациентов с пустым взглядом, которых видел в фильмах: им едва хватало сил, чтобы потягивать через соломинку имбирный лимонад. Так что, как бы плохо ему ни было, каждые несколько часов он вставал с кровати и отправлялся бродить по этажу, волоча за собой стойку с капельницей. Тара шутила, что муж словно баллотировался в президенты: с таким рвением он каждый раз здоровался с каждым встречным человеком.

«Пока что чувствую себя очень хорошо, – написал Джей через несколько дней после начала химиотерапии. – Думаю, противорвотные помогают сгладить последствия химии. Скоро пойдем с Тарой на вечернюю прогулку. Собираюсь пройти где-то 400 метров».

Джея положили в ОТКМ – отделение трансплантации костного мозга, – хотя пока речи о пересадке не шло. Там размещали всех пациентов отделения гематологии с лейкемией. Доктор Чаудри, старший ординатор-гематолог и онколог, отвечала за повседневный медицинский уход за Джеем в ОТКМ. По воспоминаниям Тары, она проводила в его палате больше времени, чем кто-либо другой, даже больше, чем младший медперсонал (что из уст медсестры является очень высокой похвалой). Своим присутствием доктор Чаудри мгновенно успокаивала супругов, вселяя в них надежду. Она делала все не спеша, была готова ответить на любой вопрос и искренне заботилась о Джее, став для супругов настоящим спасательным кругом в эти тяжелые дни. Доктор Эверетт был лечащим врачом, отвечавшим за все лечение в целом, однако именно доктор Чаудри каждый день проводила в ОТКМ.

«Надеюсь, что у вас всех все так же хорошо, как и у меня, LOL, – написал Джей, когда половина курса химиотерапии была уже позади. – Я не падаю духом. Грядут трудные дни, и я готов к самой веселухе. Губы будут все в язвах, и пятой точке тоже не поздоровится, но я знаю, что справлюсь…»

Два дня спустя Джей написал: «Что ж, похоже, теперь я окончательно привык к новому графику. Проснулся в полшестого, побрился, отправился на прогулку и позанимался с Wii Fit. Приятно немного поработать ногами и покачать пресс. Чувствую себя живым».

«Чувствую себя хорошо, только вот привкус во рту не из приятных – сильно уж отдает химиотерапией. Но я готов терпеть неприятный вкус, пока могу заниматься спортом».

Тринадцатого июля, в последний день химиотерапии, Тара приехала в онкоцентр вечером после смены. У нее выдался длинный день, и вскоре она уснула на стоящем в палате Джея диване. Проснувшись в три часа ночи, она по привычке перевела глаза прямо на мужа. Но вскочила с дивана, поняв, что в кровати никого нет. Тара нашла его в ванной: он возился с запутавшимися трубками капельницы. Она зашла, чтобы помочь, и заметила странное выражение на его лице. Кожа Джея была бледной и липкой от пота, и прежде, чем женщина успела что-то сказать, у него начался эпилептический припадок. Тара подхватила его обмякшее тело, и они вдвоем рухнули на пол. В каждой ванной комнате в больнице есть кнопка вызова, однако Тара, придавленная высоким мужем, не могла до нее дотянуться. Она принялась громко звать на помощь, но дверь в ванную была закрыта, а комната Джея находилась более чем в 30 метрах от сестринского поста.

Тара изо всех сил пыталась выбраться из-под трясущегося тела супруга, всячески извиваясь, пока наконец не дотянулась до кнопки вызова. Вскоре появилась медсестра, и в ответ на ее крики о помощи прибежали другие, а также ординатор-гематолог и онколог доктор Амир, дежуривший той ночью.

Тара удивилась, что никто не прикатил реанимационную тележку или баллон с кислородом, но они сделали электрокардиографию (ЭКГ), которая показала очень низкую частоту сердечных сокращений – всего 30 ударов в минуту. Врач предположил, что замедление сердечного ритма вызвало обморок что, в свою очередь, привело к судорожному припадку.

На следующий день в палату к Джею пришли кардиолог с неврологом. Компьютерная томография головы и так называемый тилт-тест, выполняемый на специальном столе с изменяемым углом наклона (проводится для определения причины обморока), не выявили никакой патологии, и оба врача сошлись на отсутствие каких-либо проблем по их части. Доктора Эверетта не было, однако замещавший его гематолог согласился, что случившееся было лишь побочным эффектом химиотерапии, и на следующий день Джея отправили домой.

Тара возразила, что, повторись подобное дома, он запросто может упасть и размозжить себе голову. Она считала, что ему лучше остаться в больнице еще как минимум на день. Замещавший их лечащего врача гематолог, однако, решил, что риск развития инфекции в больнице куда серьезнее вероятности падения дома.

Первые несколько дней после выписки Джея прошли без особых происшествий. Ему выписали целую кучу лекарств от всего, что только можно: противогрибковые, противовирусные, противорвотные препараты и, конечно, антибиотики. Теперь, когда химиотерапия танком прошлась по его иммунной системе, он был легкой добычей для инфекции. В этом отношении дома было безопаснее, чем в больнице, однако риск все равно оставался. В каждом чихе, пылевом клеще, грязном пятне мог оказаться какой-нибудь смертельно опасный патоген. Лекарства должны были обеспечить его защитной паутиной, однако любую оборону можно прорвать. Джей и Тара должны были круглосуточно следить за его температурой, обращая внимание даже на малейший жар. Им было велено немедленно возвращаться в больницу, если температура достигнет 38 градусов. «И речь идет о том, не если, – сказал его врач, – а когда начнется жар».

«Снова проснулся посреди ночи, – написал Джей в четыре утра на второй день после возвращения домой. – Не переживайте за меня, так как я все еще дома, и это потрясающе. Больше каналов по телевизору, а интернет куда более шустрый! У меня и правда слабость из-за уменьшения количества кровяных телец, и сегодня пришлось обойтись без душа. Тара помогла мне привести себя в порядок. Отличная жена и медсестра в одном флаконе! Очень рекомендую обтирание губкой, но только если ради этого не придется сначала заболеть лейкемией…»

Сколько бы ни было поддерж ки у пациента со сложной болезнью, он все равно будет бороться с ней один на один.

Два дня спустя Джей окреп, и Тара помогла ему принять столь необходимый и долгожданный душ. Они уже входили в душевую кабину, как вдруг Джея затрясло, а его глаза закатились. Тара приготовилась поймать его, когда муж начал терять сознание, и с глухим стуком он приземлился на нее. Ей удалось медленно опустить его на пол, однако она вновь оказалась придавлена его телом. Женщина крикнула матери, чтобы та пришла на помощь, но, повернув голову, увидела в дверном проеме их сына. Усилием воли Тара понизила голос. «Все нормально, Крис. Папа в порядке, но мне нужна помощь бабушки. Пожалуйста, позови ее». Когда в ванную прибежала мама Тары, они уложили Джея плашмя и приподняли его ноги. Он быстро пришел в себя, сильно расстроившись из-за того, что сын стал свидетелем этого происшествия. Первым делом он сказал: «Пожалуйста, позаботьтесь о Крисе».

Той ночью Крис устроился на ночлег у дивана, на котором спал его отец. Мальчик разложил спальный мешок рядом с лежащей на полу Тарой и провел ночь там. Она видела, как сильно происшествие в душе напугало их сына, и у нее разрывалось сердце.

Случившееся напугало и ее саму. Джей уже в третий раз упал в обморок. Тара переживала не столько о причине потери сознания – кардиолог и невролог в больнице уже тщательно его обследовали, – сколько о том, что это могло случиться в любой момент. Что, если бы тогда в душе ее не оказалось рядом с ним? Если бы он, падая, ударился головой о стену или пол, то запросто могло бы начаться кровоизлияние в мозг, а так как после химиотерапии у него сильно снизился уровень тромбоцитов, то кровотечение было бы уже не остановить.

Тара помогла справиться с болезнью огромному количеству пациентов и их родных, однако впервые в жизни сама оказалась погружена в стихийную панику, которая приходит вместе с тяжелой болезнью. Не было ничего, на что она могла бы опереться, чтобы почувствовать хоть какую-то уверенность. Опыт работы медсестрой, взятый в медицинской библиотеке учебник по гематологии, навыки и квалификация врачей Джея – все это было бесполезно. Ужасающая правда заключается в том, что, когда человек или кто-то из членов его семьи сильно болеет, сколько бы у него ни было друзей и родных, готовых оказать всяческую помощь и поддержку, насколько бы потрясающие врачи ни боролись за его жизнь, он все равно остается наедине с собой посреди моря неопределенности.

3

Постановка – порой ошибочного – диагноза

Это был очередной день в поликлинике, когда все трещит по швам. На прием пришел каждый пациент, которому было назначено, плюс еще несколько дополнительных. Казалось, всех беспокоили тревожные симптомы, требовавшие немедленного внимания. У одного пациента недавно диагностировали болезнь щитовидной железы, однако от назначенного лекарства ему стало не лучше, а только хуже. Другого беспокоила странная резь внизу живота. Одну женщину донимала боль в мышцах рук, которая теперь распространилась и на ноги. Другой не давала покоя сверлящая боль в пояснице, отдававшая в шею и голову. Был еще мужчина, который никак не мог избавиться от кашля, девушка, у которой горели подошвы ног, а еще одна пожаловалась, что с утра до вечера валится с ног от усталости.

Для каждого из этих симптомов существует целый спектр возможных причин – их врачи анализируют для дифференциального диагноза – от самых банальных и безобидных до куда более тревожных и даже представляющих непосредственную угрозу для жизни. Суть дифдиагноза в том, чтобы набросать для каждого симптома как можно больше возможных причин, а затем отсортировать их по вероятности и степени тяжести. Проверить каждый теоретически возможный диагноз попросту невозможно, так что врач должен задать правильные вопросы, внимательно выслушать ответы на них, провести необходимое обследование и обратить внимание на различные клинические признаки, которые могут служить подсказкой.

Если бы мы могли себе позволить проводить с каждым пациентом по часу, то нам хватило бы времени, чтобы исследовать все варианты. На деле же в нашем распоряжении оказывается всего несколько минут, чтобы отмести большую часть возможных диагнозов, выбрать наиболее вероятные – разумеется, не забывая при этом о редких, но при этом смертельно-опасных, – а затем изложить пациенту свою точку зрения. Можно назначить различные анализы, рентген и так далее, но результаты будут известны лишь через какое-то время. От врача требуется здесь и сейчас предложить больному наиболее вероятные объяснения симптомов, а также примерный план лечения и/или дальнейшей диагностики.

Статистика в медицине – вещь специфичная. Лишь 90 %-ная вероятность постановки верного диагноза пугает. Но стоит посмотреть на перечень вероятных болезней, и становится спокойнее.

Это непростая и невероятно нервная задача. В большинстве учебников диагностика представляется неторопливым интеллектуальным процессом. Студентов-медиков учат перебирать системы в организме, рассматривая все возможные варианты того, как каждая из них могла пострадать: в результате травмы, инфекции, нарушения обмена веществ, злокачественных образований, воздействия токсинов или генетических отклонений. Это захватывающий теоретический анализ, особенно если проводить его за чашкой дымящегося чая и тарелкой пышек с вареньем, пока солнце лениво пробирается по небосводу. Нежные звуки Шопена на заднем плане тоже не помешают.

К сожалению, в реальной жизни дифференциальная диагностика проводится в совершенно иных условиях. В лучшем случае у нас есть минута или две, чтобы сориентироваться в море безграничных возможностей. Жалобы каждого пациента могут ничего не значить, а могут и что-то в себе таить – порой нечто совершенно ужасное. Может, женщина с вечной нехваткой сил попросту не высыпается? Или же у нее анемия[18], гипотиреоз[19] или депрессия? Может, у нее и вовсе рак поджелудочной железы? Или ее избивает муж?

Были ли боли в мышцах у другой пациентки лишь побочным симптомом принимаемого лекарства или же говорили о начале какого-то системного воспалительного заболевания? Были ли у мужчины с резью в животе какие-то сосудистые повреждения кишечника, или же он просто был ипохондриком? А может, он принимал какой-то китайский отвар для похудения, купленный в интернете?

В суете загруженного дня я изо всех сил старалась ничего не упустить из виду, при этом всячески пытаясь особо не отставать от графика. Каждому врачу не дает покоя одна и та же надоедливая мысль: «Не упустил ли я что-то серьезное?»

Медики общей практики, такие как терапевты, семейные врачи, педиатры и врачи скорой помощи, сталкиваются с наибольшими трудностями из-за необъятной области диагностики. Мы все стремимся поставить верный диагноз, однако еще и не хотим перегружать пациента чрезмерными анализами и диагностическими процедурами, которые могут быть вредными, чересчур дорогими, слишком часто давать ложноположительные результаты либо и вовсе обладать всеми перечисленными минусами. Зачастую имеет смысл какое-то время просто понаблюдать: симптомы могут пройти сами по себе или, наоборот, усугубиться. Однако при этом мы постоянно боимся упустить серьезную болезнь, навредить пациенту или получить судебный иск. Порой удивляешься, как вообще нам удается ставить правильные диагнозы.

А чаще всего мы действительно не ошибаемся. По имеющимся оценкам, точность врачебных диагнозов составляет примерно 90 % 1. Это, конечно, подразумевает, что в 10 % случаев мы ошибаемся, однако в дни, когда кажется, будто каждая клетка тела таит в себе собственный набор потенциальных диагнозов, а смерть подстерегает на каждом шагу, но при этом есть лишь несколько минут, чтобы принять решение, этот показатель невероятно успокаивает. В другие же, более спокойные, дни не дает покоя мысль о 10-процентной вероятности ошибки.

Проработав врачом 13 лет, я взяла творческий отпуск на год. Пока меня не было, моими пациентами занималась новая коллега. Вернувшись, я встретилась с ней, чтобы узнать, как обстоят дела. Судя по ее словам, в мое отсутствие все было гладко. Затем, однако, она замялась. «Было, однако, кое-что…» И по ее тону я поняла, что это что-то нехорошее.

Я была врачом 69-летней мисс Ромеро вот уже несколько лет. В целом она была вполне здоровой, и я главным образом помогала ей бороться с лишним весом, разрабатывать пораженные артритом суставы, а также корректировать дозировку лекарств для щитовидной железы и от давления. Ее взрослая дочь, жившая в родной стране женщины, тяжело заболела, и стресс от случившегося был главной темой многих наших встреч.

«У нее была анемия, – медленно сказала моя коллега, – которой, судя по всему, прежде не занимались». Анемия? Прежде не занимались? Я почувствовала, как желудок болезненно сжался. Неужели я ее упустила? Я отчаянно надеялась, что это окажется пустяком, как это часто бывает.

Мои надежды не оправдались.

«У нее обнаружили множественную миелому», – тихо сообщила коллега, и у меня душа ушла в пятки. Я упустила рак.

У анемии несметное множество возможных причин. Она может быть вызвана дефицитом таких питательных веществ, как железо, витамин В_12 или фолиевая кислота. К заболеванию может привести обильная менструация, острая язва желудка или кровотечение в любой части организма. Она может быть вызвана болезнью печени или почек, каким-нибудь воспалительным процессом, заболеванием костного мозга и, конечно же, раком. Разрушение эритроцитов – так называемый гемолиз крови – может привести к анемии. Воздействие алкоголя, лекарственных препаратов и токсинов, ВИЧ и парвовирус В19[20] могут вызвать болезнь. Анемия может сопровождать множество хронических заболеваний. Список можно продолжать бесконечно.

У мисс Ромеро не было никаких симптомов, которые могли бы указать на какие-то из очевидных причин анемии. Другие анализы крови у нее были главным образом в норме, что исключало еще множество причин. Она регулярно проходила скрининговые тесты, такие как маммография и колоноскопия, так что дело не могло быть в распространенных видах рака.

Множественная миелома – это опухоль кровяных клеток, заболевание, которое обычно протекает в затяжной, вялотекущей форме, прежде чем «заявить» о себе. Пациенты обычно обращаются к врачу из-за болей в костях и необъяснимых переломов. Также болезнь нередко диагностируется, когда в анализе крови, сдаваемом по какой-то другой причине, случайно обнаруживается повышенный уровень кальция.

У мисс Ромеро не было ни одного из этих симптомов – на приеме она никогда не жаловалась на самочувствие, – а уровень кальция в крови всегда был в норме. Вместе с тем теперь было очевидно, что все эти годы, пока она находилась под моим наблюдением, у нее незаметно развивалась множественная миелома.

Ее семья была очень недовольна. Даже несмотря на то, что задержка с диагнозом никак не повлияла на лечение и прогноз, – учитывая медленное развитие болезни, – родственники все равно были потрясены и возмущены тем, что миелому не обнаружили раньше.

«Сожалею, что приходится сообщать вам такие плохие новости, – без какой-либо злобы сказала моя коллега, – но на вашем месте я хотела бы, чтобы меня поставили в известность».

Вряд ли можно придумать что-то хуже, чем не заметить рак. Кроме того, мне казалось, что я предала пациента. Мисс Ромеро все эти годы доверяла мне свое здоровье, полагая, что если будет регулярно приходить на прием, то я позабочусь, чтобы с ней все было в порядке.

Я много писала о том, как эмоции порой берут верх над разумом, однако никогда не ощущала этого так остро, как в тот момент. Разум подталкивал меня прочесать медкарту мисс Ромеро, чтобы выяснить, где именно и как я опростоволосилась. Было понятно, что это никак не изменит результата и не поможет исправить допущенную ошибку, однако мне нужно было ее найти. Когда я писала диссертацию, после каждого неудачного эксперимента в биохимической лаборатории проводился тщательный анализ – это было единственным способом добиться большего успеха в будущем, да и попросту так было правильно.

И все же…

И все же я не могла заставить себя заняться этим в тот самый момент. Ужас от мысли о том, что я упустила этот диагноз, что подвела пациента (не говоря уже о позоре, связанном с публичным раскрытием моей ошибки) взял надо мной верх. Эмоции были настолько сильными, что меня хватило лишь на то, чтобы мельком взглянуть на медицинскую карту женщины.

В последующие годы мисс Ромеро время от времени попадалась мне на глаза в поликлинике (было очевидно – и откровенно говоря совершенно уместно, – что она предпочитала остаться с коллегой, а не возвращаться ко мне, как это сделали все остальные пациенты после окончания моего отпуска). Каждый раз, когда я ее замечала, меня так и подмывало подойти, чтобы извиниться, объясниться, да даже просто пожелать ей удачи в нелегком пути. Только вот меня разрывало на части. Для кого бы я это сделала – для нее или для себя? Было ли бы это попыткой искупить свою вину искренностью, или же я просто отчаянно хотела очистить собственную совесть?

В медицинской практике никогда не бывает все так же четко, как в учебнике. Иногда складывается впечатление, будто, наоборот, все намеренно идет не так.

Я пыталась поставить себя на ее место. Будет ли мое появление, пускай даже с искренними извинениями, желанным или же будет воспринято как вторжение? Предложу ли я бальзам на душу или же всколыхну былые эмоции, которые уже успели улечься?

По собственному опыту изучения врачебных ошибок я знала, что обычно пациенты больше всего хотя услышать честное признание и искренние извинения от врачей. С другой стороны, если мисс Ромеро уже примирилась с раком и допущенной мной оплошностью, мое появление могло только нарушить достигнутый баланс. Другими словами, могло ли это действительно помочь ей, или же это было чистым эгоизмом с моей стороны в надежде получить хоть какое-то прощение, чтобы смягчить мое ужасное чувство вины? К тому же, если она не обрадуется, увидев меня, назад дороги уже не будет.

Именно из-за последней мысли я приняла решение к ней не подходить. Я не могла допустить ни малейшего шанса причинить ей еще больший вред. Может быть, впрочем, это все были отговорки, чтобы скрыть тот очевидный факт, что я, попросту говоря, струсила, оказавшись не в состоянии взглянуть в лицо собственной некомпетентности.

Прошло еще пять лет, прежде чем я наконец смогла заставить себя внимательно изучить медицинскую карту мисс Ромеро. Я тогда только узнала, что она скончалась – судя по рассказам, тихо и мирно, у себя дома, в окружении близких. Я была крайне подавлена всей этой ситуацией, в особенности тем, что, возможно, причинила дополнительную боль пациентке и ее семье, в дополнение ко всем страданиям, вызванным раком.

Я решила, что теперь точно пришло время. Мне нужно было посмотреть своей ошибке в лицо, пускай и с опозданием, даже если она особо и не повлияла на исход болезни. Это все равно была ошибка. Я упустила анемию.

Я стала сосредоточенно изучать карту, решив провести тщательный анализ, на который у меня не хватало духа прежде. Я с рвением взялась за дело, чуть ли не по дням размечая ее клиническую картину, поклявшись не отступать, пока не обнаружу свою ошибку и не пойму, как не повторить ее в будущем.

Однако во врачебной практике ничего не бывает так же четко, как в учебнике. Такое ощущение, что болезни – а также пациенты – намеренно никогда не следуют схемам, столь уверенно построенным в медицинском каноне.

Анемия диагностируется по так называемому гематокриту – относительному объему эритроцитов в крови, и у этого показателя довольно широкий диапазон значений, считаемых приемлемыми. В зависимости от конкретной лаборатории, принятая норма может колебаться от 39 до 50 для мужчин и от 36 до 46 для женщин. Однако многим пациенткам комфортно живется и с более низкими значениями, вплоть до 30, связанными с регулярной потерей крови при менструации.

Гематокрит измеряется в рамках общего анализа крови (ОАК), который также включает определение уровня тромбоцитов, отвечающих за свертывание, и лейкоцитов, являющихся частью иммунной системы организма.

Несмотря на распространенную практику назначать расширенные лабораторные анализы для проверки всего подряд, на самом деле нет причин проводить ОАК взрослому, у которого отсутствуют какие-либо симптомы. Не существует никаких клинических рекомендаций делать ОАК всем пациентам подряд из-за высокой вероятности ложноположительных результатов (когда обнаруживаются отклонения при отсутствии какой-либо патологии). Это исследование следует назначать, лишь если необходимость обусловлена какой-либо клинической причиной, например в связи с кровотечением (чтобы проверить, не упал ли уровень гематокрита и достаточно ли тромбоцитов для свертывания крови), инфекцией (чтобы посмотреть уровень лейкоцитов) или недавно появившейся усталости (для выявления анемии). Здесь ситуация сильно отличается от анализов на такие показатели, как холестерин, для планового проведения которых имеются конкретные возрастные рекомендации, а их польза для пациентов без выраженных симптомов подтверждена убедительными клиническими исследованиями.

У меня не было никаких причин назначать ОАК в связи с какими-либо проблемами со здоровьем у мисс Ромеро. Так что на несколько подобных анализов, что были в ее медкарте до того, как я ушла в отпуск, судя по всему, ее направляли другие люди по каким-то иным причинам (если она обращалась в приемный покой, например, с пневмонией).

В компьютер были занесены один или два ОАК 10-летней давности, и уровень гематокрита составлял 37 или 38. Затем, примерно за пять лет до моего отпуска, ее госпитализировали с болями в животе. Тогда также был проведен анализ – вероятно, в поисках повышенного количества лейкоцитов, которые могли бы указывать на инфекцию. Интересующий нас показатель равнялся 35, а на следующий день упал до 31. Столь резкое снижение могло быть следствием сильного кровотечения, однако в ее карте ничто на него не указывало. В условиях стационара такое падение также может быть вызвано активной внутривенной гидратацией. (Поскольку гематокрит является процентным показателем от общего объема крови, его значение может упасть, если влить в пациента много физраствора. Количество эритроцитов – которое нас на самом деле и заботит, – при этом остается прежним.)

Боль в животе не оказалась связана с чем-то серьезным, и мисс Ромеро выписали из больницы. По какой-то причине она не пришла на прием ко мне и была принята в поликлинике без записи в следующем месяце. Ей снова сделали ОАК, и гематокрит вернулся к прежнему значению (35) – по сути, тому же, каким был до госпитализации. Врачи, вероятно, связали резкое падение до 31 с гидратацией, и теперь показатель вернулся к исходному уровню. Скорее всего, они решили, что нынешний уровень гематокрита был для нее нормой, а 31 стал случайным отклонением.

Наверняка между тем я судить не могу, так как мыслительный процесс врача не был зафиксирован в карте. Принимая мисс Ромеро в следующий раз, я, вероятно, мельком взглянула на результаты, сделав то же самое предположение. Но я не могу с уверенностью это утверждать, так как, опять же, ничего не записала в ее карте в тот день по поводу гематокрита. Должно быть, я не посчитала нужным зафиксировать свои мысли о предположительно нормальном значении лабораторного показателя.

Вместе с тем значение имеет не только то, как мы, врачи, мысленно анализировали лабораторные результаты мисс Ромеро, но также и то, как мы их рассматривали физически. В то время в нашей ЭМК на экран выводился первый результат анализа из списка, а остальные появлялись по мере нажатия клавиши ввода. Таким образом, сначала выводился ОАК, затем метаболический профиль, потом функциональные пробы печени, анализ гормонов щитовидной железы и т. д. Для каждого отдельного анализа также можно выбрать функцию «Тенденция», позволяющую сравнить текущие и предыдущие результаты этого исследования.

Это чрезвычайно полезная функция, например, при отслеживании изменений уровня сахара в крови у больного диабетом. Когда же результат в пределах нормы, как правило, нет никаких причин тратить дополнительное время на изучение его тенденции. Даже в ЭМК, в которых происходит автоматическое сравнение текущих результатов с предыдущими, по умолчанию проверяются лишь несколько последних анализов крови. Чтобы посмотреть изменения за длительный период времени, необходимо сделать сознательный выбор.

Просмотрев тенденцию для мисс Ромеро теперь, я увидела постепенное снижение на протяжении десятилетия, однако в то время, очевидно, не обратила на это внимания. Возможно, я сравнивала ее последние результаты ОАК лишь с предыдущими и никогда не просматривала изменения за весь период. Наверное, я не заметила этот постепенный спад, поскольку активно не отслеживала ее анализ крови все эти годы, как делала бы, скажем, для пациентки с крупной фибромиомой матки, страдающей кровотечениями.

Я видела по карте, что незадолго до моего отпуска мисс Ромеро пришла в поликлинику без записи с жалобами на головокружение. В тот раз ОАК показал гематокрит, равный 30. Принимавший ее врач отметил, что это значение было ниже ее базового уровня – 35. Между тем ко времени следующего приема головокружение прошло – оно было списано на сопутствующий вирус, – и тот врач, должно быть, не стал придавать особого значения заниженному гематокриту.

Когда мисс Ромеро пришла ко мне на прием несколько недель спустя, в центре нашего внимания была ее больная дочь. В тот день я написала в медкарте комментарий о прошедшем головокружении. Ничего о гематокрите, равном 30, указано не было. Возможно, я попросту не видела результаты ОАК. Или же видела, но не стала просматривать тенденцию, чтобы сравнить с более ранними значениями (хотя 30 – достаточно низкое значение, которое само по себе должно было привлечь внимание). Или, может быть, она просто плакалась о дочери, как это бывало раньше, и в течение всего приема мы только о ней и говорили. Или же, возможно, я сильно торопилась и была недостаточно внимательной. Кто его знает.

Не нужно думать, будто врачи ошибаются, потому что им безразличны пациенты. Для них это серьезный стресс, а порой совершенные ошибки годами не дают им покоя.

Задним числом пытаться разобраться, почему я придала значение (или нет) той или иной детали среди моря всевозможных нюансов попросту невозможно. Особенно когда речь идет о медицинском приеме, который прошел годы назад, – одном из сотен, даже тысяч, проведенных мной (хотя именно это обычно и пытаются выяснить в ходе судебных разбирательств о врачебной халатности). Я всем сердцем хотела бы воссоздать ход своих мыслей, однако было бы глупо даже надеяться на такую возможность. На деле у меня не было ни малейшего представления, что тогда творилось у меня в голове.

Когда спустя несколько месяцев я ушла в отпуск, мисс Ромеро стала новой пациенткой для моей коллеги, так что та оценивала ее случай с нуля. Ей сразу же бросился в глаза низкий уровень гематокрита, равный 30, и она провела повторный анализ. Теперь он показал всего 23. За те несколько месяцев, что мисс Ромеро не была на приеме, пока ей не назначили нового врача – мою временную замену, – гематокрит резко упал, и теперь было совершенно очевидно: что-то не так. Гематолог провел дополнительные процедуры, и пациентке быстро диагностировали множественную миелому.

Случай мисс Ромеро многие годы не давал мне покоя. Упустить из виду серьезный недуг – настоящий кошмар для любого врача или медсестры, и нас терзают мысли о том, что мы могли доставить пациенту страдания, в дополнение к тем, что причиняет сама болезнь. Жаль, что я не могу вернуться назад во времени, чтобы понять, как упустила это. Неужели я на что-то отвлеклась? Может, отставала от графика и торопилась, стараясь его нагнать? Неужели намеренно не стала смотреть результаты анализа? Или у меня просто выдался неудачный день?

Я обсудила этот случай с Хардипом Сингхом, терапевтом из Хьюстона, руководителем проектов по обеспечению безопасности пациентов в местной больнице для ветеранов, а также всемирно известным гуру по врачебным ошибкам. Он отметил, что диагностическая ошибка в корне отличается от процедурной (например, операции с неправильной стороны тела или инфекции, вызванная центральным катетером), так как диагноз – это движущаяся мишень. Он называет диагностическую ошибку «упущенной возможностью поставить правильный или своевременный диагноз», даже если пациент и не пострадал из-за задержки. Вопрос в том, можно ли было сделать что-то иначе.

«Диагнозы могут меняться со временем», – объяснил Сингх. Кроме того, они могут варьироваться в зависимости от места или медика, так как порой пациенты покидают больницы или переходят к другим врачам. Вскрытия, которые прежде были универсальным способом поиска ответов в медицине, стали проводить гораздо реже из-за изменения финансовых приоритетов и культурных норм. Отчасти именно поэтому точность диагноза так дьявольски трудно оценить. «Врачи зачастую никак не могут понять, допустили ли они ошибку с диагнозом», – заключил Сингх.

Возьмем, например, боль в животе. Терапевты, врачи приемного покоя и скорой помощи сталкиваются с этим симптомом ежедневно. Бывают дни, когда боль в животе кажется такой же вездесущей, как кислород, и эта повсеместность порой может притупить бдительность. Вместе с тем у боли в животе могут быть мириады возможных причин, от распространенных (кислотный рефлюкс) до редких (порфирия[21]), от безвредных (запор) до смертельно опасных (повреждения кишечника).

Легкое течение некоторых серьезных болезней на ранних этапах не предполагает радикального врачебного вмешательства. И его необходимость можно увидеть лишь гораздо позже.

Разговаривая с пациентом и осматривая его живот, я мысленно пробегаюсь по этому списку, стараясь выделить наиболее вероятные диагнозы, но при этом не забывая и о серьезных проблемах, которые не могу позволить себе упустить, какими бы редкими они ни были. Любая дополнительная подробность – отсутствие крови в стуле, периодическая тошнота, но без рвоты, отсутствие потери веса или жара – перекраивает список у меня в голове. История болезни – отсутствие рака, наличие гипертонии – равно как и все принимаемые или непринимаемые лекарства также учитываются, снова перетасовывая колоду возможных диагнозов.

Бывают ситуации, когда в точном ответе и вовсе нет такой уж необходимости. Зачастую достаточно разделить возможные диагнозы по степени серьезности, во всяком случае на начальном этапе. Отделив пациентов без каких-либо тревожных симптомов, я тем самым могу воздержаться от дорогостоящих диагностических процедур и просто наблюдать за больными. Многим со временем становится лучше без какого-либо вмешательства, а тем, кто не идет на поправку, я могу назначить дополнительное обследование.

В других ситуациях бывает разумно продолжить лечение, даже не имея конкретного диагноза. Например, антациды[22] могут применять для лечения как кислотного рефлюкса, так и гастрита, и зачастую нет необходимости проводить дополнительное обследование для лечения. В данном примере отсутствие конкретного диагноза не будет считаться ошибкой.

С другой стороны, я зачастую так и не узнаю, чем все кончилось, так как многие пациенты не возвращаются. Если им становится лучше, то к чему лишнее беспокойство? Если же состояние ухудшается, то они могут вызвать скорую помощь или обратиться к другому врачу. Если второй медик проведет эндоскопию и обнаружит язву желудка, а также бактерию Helicobacter pylori, для избавления от которой в дополнение к антацидам потребуются антибиотики, то я ведь явно допустила ошибку, не так ли?

Не обязательно, если верить Сингху. Все зависит от того, не упустила ли я из виду что-то, что должно было подтолкнуть меня сразу же назначить эндоскопию – например, если бы пациент испытывал тяжесть уже после небольшого приема пищи, терял вес или замечал в стуле кровь. Во многих же случаях имеющиеся симптомы изначально недостаточно серьезные, чтобы оправдать проведение инвазивной диагностической процедуры, и допускается ограничиться наблюдением. Если к следующему приему проявления не проходят, тогда эндоскопия уже обязательна. Если будет обнаружена язва, то это вовсе не обязательно значит, что я изначально допустила ошибку. Это лишь иллюстрирует тот факт, что диагноз – движущаяся мишень и нередко требуется время, чтобы его вычислить. Если проводить эндоскопию каждому пациенту, который приходит к терапевту с жалобами на боль в животе, то ни одна язва не останется незамеченной. Однако это было бы попросту невозможно с организационной – а также финансовой – точки зрения, если учесть, что каждый человек в тот или иной момент жизни сталкивается с дискомфортом в желудочно-кишечном тракте.

Более того, у эндоскопии имеются побочные эффекты. Фактический риск серьезных нежелательных последствий процедуры (инфекции, кровотечения, разрыв желудка или пищевода, остановка сердца из-за седативного воздействия) невелик – в пределах одной десятой процента. Но если провести ее миллионам людей с болями в животе, то эти губительные последствия начнут складываться. И если все эти процедуры в конечном счете не были необходимы для подавляющего большинства пациентов, то им попросту навредили без особого толка. Вот почему при отсутствии тревожных признаков большинство врачей обычно просто наблюдают и проводят эндоскопию, только если больному не становится лучше от базового лечения.

Большинство исследований врачебных ошибок сосредоточены на условиях стационара, когда речь идет о госпитализированных пациентах. Промахи в стационарах обычно приводят к более печальным исходам, вследствие чего их проще выявлять. Кроме того, это облегчает работу исследователей: пациенты и занимающиеся ими медики привязаны к одному месту. Кроме того, имеется целый кладезь данных для работы, так как госпитализированные больные проходят множество диагностических процедур в сжатые сроки. Вместе с тем чаще медицинская помощь оказывается в амбулаторных условиях: кабинетах врачей, поликлиниках и районных медицинских центрах. В таких условиях выявить диагностические ошибки гораздо труднее, так как пациенты могут провести в учреждении всего 15 минут, а затем отправиться по своим делам, выскользнув из лап исследователей с опросниками.

Тем не менее взоры ученых постепенно обращаются на эту более обширную сторону медицины. Сингх вместе с коллегами провел исследование, чтобы получить представление о масштабах проблемы среди амбулаторных пациентов, которым оказывается первичная медицинская помощь. Они сразу же поняли, что гораздо труднее отслеживать ошибки, если пациенты вольны уходить и приходить, когда им заблагорассудится. Откуда исследователями вообще знать, где именно искать просчеты? В медкарте пациента нет графы «ошибка», в которой ставится галочка, когда таковая совершается.

Сингх и его коллеги рассудили, что больным, которым поставили неправильный диагноз, с большей вероятностью вскоре понадобится дополнительная медицинская помощь, так как изначально их проблема не была решена 2. Таким образом, они предположили, что вероятность ошибки повышается для людей, которые повторно обратились к врачу в течение двух недель после первичного приема.

Удобство использования такой системы заключалось в том, что исследователи могли сделать в ЭМК автоматическую пометку. Из всех записавшихся к врачу были выделены те, кто в течение двух недель возвращался за дополнительной медицинской помощью. Например, приходил на прием к другому медику, ложился в больницу, вызывал скорую или посещал приемный покой. Разумеется, невозможно было отследить больных, которые обращались за помощью в рамках другой системы, однако многие остаются в одной программе из-за условий медицинского страхования либо из соображений удобства.

В каждом выделенном случае исследователи затем вручную изучали медкарту, чтобы понять, не указывало ли что-либо на диагностическую ошибку, совершенную на первичном приеме, или же просто так совпало, что пациенту понадобилось дважды за две недели обращаться за медицинской помощью. Из 212 165 приемов у врача выделили 674 госпитализированных пациента и 669 больных, которых обследовали повторно амбулаторно (врач, в приемном покое или при оказании неотложной помощи) в течение двух недель после первоначального приема. Исследователи сравнили эти случаи с 614 «контрольными» приемами у врача, после которых пациент в течение двух недель не обращался в больницу повторно.

Исследователи приняли во внимание, что многие диагнозы меняются со временем (например, симптомы, которые изначально указывали на вирус, могли через неделю перерасти в пневмонию). Такие ситуации они ошибками не считали. Их интересовали случаи, когда на первичном приеме имелось нечто, указывавшее на проблему, что было упущено врачом (например, симптомы указывали на вирус, однако при обследовании легких были обнаружены патологические изменения). Они фиксировали ошибку лишь при условии, если была упущена возможность поставить диагноз раньше.

В группе пациентов, которых госпитализировали в течение двух недель после первичного приема, в 21 % случаев имелись признаки диагностической ошибки. Для сравнения, в контрольной группе этот показатель составлял всего 2 %.

Самыми распространенными упущенными проблемами были пневмония, сердечная и почечная недостаточность, рак и инфекция мочевыводящих путей. Больше всего я была поражен тем, что практически все ошибки (более 80 %) были связаны с проблемой во взаимодействии между врачом и пациентом (в отличие от просчетов, связанных с анализами, направлениями или действиями больного). Это говорит о том, что проблемы – и их потенциальные решения – связаны с тем, как общаются между собой врачи и пациенты.

Бо́льшая часть врачебных ошибок возникает из-за проблем коммуникации врача и пациента.

Сингх вместе с коллегами рассмотрел эти взаимодействия по отдельности и выделил три элемента, вклад в ошибки которых был наибольшим: история болезни, физический осмотр и назначение диагностических процедур (недостаточно внимательное ознакомление с медкартой пациента – что, вероятно, было моей ошибкой в случае с мисс Ромеро – также имело значение, но в меньшей степени). Хотя история болезни, физический осмотр и назначение диагностических процедур и кажутся тремя отдельными элементами, на деле они являются неотъемлемой составляющей единого мыслительного процесса, сопровождающего оценку состояния пациента. Это подкрепляет идею о том, что диагностические ошибки связаны с когнитивными просчетами – несовершенствами нашего мышления. А их, разумеется, гораздо труднее искоренить с помощью подхода с контрольными списками, применимого для других разновидностей врачебных ошибок.

Исследователи отметили, что в 80 % случаев во время приема не проводилась дифференциальная диагностика. То есть лишь для каждого пятого пациента врачи обдуманно рассматривали альтернативные диагнозы достаточно обстоятельно, чтобы записать свои соображения в медкарту.

Марк Грабер, другой ведущий исследователь в области диагностических ошибок, считает эту статистику сутью наблюдаемой проблемы. «Дифференциальная диагностика дисциплинирует врачей, что им просто необходимо, – сказал он. – Мы все учимся ее проводить, однако, став специалистами, перестаем это делать». Опытные медики настолько быстро распознают распространенные проблемы, что ставят диагноз за считаные секунды. А как только мы подбираем одну причину, объясняющую наблюдаемые симптомы, тут же перестаем искать другое возможное объяснение. Мы перестаем думать. Подобная форма распознавания закономерностей очень помогает при очевидных болезнях, однако в более сложных ситуациях может загнать в ловушку.

Грабер и Сингх предприняли попытку наметить возможные способы повысить точность диагностики 3. Осознав, что очень многие диагностические ошибки носят когнитивный характер, они разделили все возможные вмешательства на три большие категории: расширение знаний, получение помощи и повышение эффективности самого мыслительного процесса.

Углубление знаний – это традиционный способ самосовершенствования в медицине. Годы подготовки, квалификационные экзамены, процесс переаттестации – так мы, врачи, с помощью грубой силы вдалбливаем себе в голову новые факты. Как правило, это происходит довольно успешно (в конце концов, именно так мы все и стали врачами), однако отдельно взятый мозг может усвоить ограниченный объем информации.

Существует множество программ углубления знаний, однако самые эффективные из них нацелены на конкретные области и предполагают интенсивное обучение. Время от времени в моей больнице – и в большинстве медицинских организаций – обращают внимание на какую-нибудь одну насущную проблему. Несколько лет назад были приложены максимальные усилия, чтобы улучшить диагностику депрессии. Были организованы семинары, рабочие группы, различные проекты по повышению качества. Тогда нам это казалось перебором, однако эффективность выявления и лечения депрессии в итоге значительно повысилась. В другом случае столь же пристальное внимание уделялось диагностике внутрибольничных инфекций. Еще как-то раз были предприняты решительные действия по уточнению списков принимаемых каждым пациентом лекарств.

Все это важные мероприятия, направленные на насущные медицинские вопросы. Пожалуй, пациентам они действительно принесли пользу, однако это всегда трудно доказать. Необходимо взвесить выгоды и затраченные деньги и время, а также задуматься о том, какие аспекты могут пострадать, когда все делают акцент на какой-то одной громкой проблеме.

Медицина настолько обширна, а знания в ней настолько быстро обновляются, что просто невозможно знать все.

Даже с учетом всей пользы, после подобных агрессивных мер у меня всегда возникают смешанные чувства. Мы словно ненадолго фокусируем линзы микроскопа врачебной практики на одном очень узком срезе медицины. На какое-то время мы все превращаемся в экспертов по единственной болезни. Она становится частью дифференциальной диагностики для каждого пациента в течение следующих нескольких месяцев. Ей присваивается первостепенный приоритет в повседневной жизни, однако спустя какое-то время она начинает постепенно уходить на задний план, после чего всеобщей заботой становится очередной проект, а об изначальной проблеме все забывают.

Подобным образом медициной заниматься невозможно. Нельзя постоянно фокусироваться то на одном, то на другом, то на третьем. Это сбивает с толку и в конечном счете изматывает. Наша профессия – слишком обширная область (особенно это касается первичной медицинской помощи), где можно столкнуться с огромным спектром болезней любого возможно органа. В медицине невозможно знать все и хвататься за все подряд.

Признавая невозможность знать все, Грабер и Сингх рекомендуют в качестве еще одного подхода к уменьшению количества диагностических ошибок обращаться за помощью. Пациенты частенько идут к другому специалисту, чтобы узнать его мнение по своей проблеме, – врачи и медсестры могут поступать точно так же. Мы часто обращаемся к коллегам с различными вопросами, и этот процесс можно сделать более формальным. Следует между тем помнить, что второе мнение – это лишь другая точка зрения, не более того. Вывод другого врача может как помочь прояснить ситуацию, так и запросто создать дополнительную путаницу. Кроме того, разумеется, заключение любого специалиста может привести к ошибке и усугубить ситуацию.

Многие боятся заболеть какой-то редкой болезнью, которую не смогут диагностировать. Однако гораздо чаще может встретиться нетипичная форма типичного заболевания.

Повышение эффективности мыслительного процесса – третий вариант – куда более крепкий орешек. Я подробнее остановлюсь на нем в 5-й и 15-й главах, но даже относительно простой случай проиллюстрирует широкий спектр методов диагностического мышления, которые могут использовать врачи в своей практике.

Одна моя пациента 57 лет как-то пришла на прием с жалобами на покалывание в руках. У нее была умеренная артериальная гипертензия и повышенный уровень холестерина, однако в остальном она была здорова. Симптомы не совсем соответствовали типичным проявлениям синдрома запястного канала (большой, указательный и средний пальцы), однако большинство врачей первичной медицинской помощи – по крайней мере, поначалу – обращают внимание на самые распространенные проблемы. Опыт показывает, что нетипичная форма распространенного заболевания более вероятна, чем редкая патология (как говорят в медицинской школе, «услышав стук копыт, ожидайте увидеть лошадь, а не зебру»). Таким образом, хотя ее симптомы и не соответствовали в точности описанным в учебнике, с куда большей вероятностью у нее был именно синдром запястного канала (или его более мягкая разновидность), чем рассеянный склероз или инсульт.

Я рекомендовала пациентке купить в аптеке шины для запястья, выпить ибупрофен и возвращаться, если через несколько недель ей не станет лучше, – довольно стандартная реакция для первичной медицинской помощи. Подходя к диагностическому процессу более критично, я понимаю, что не перечислила в медкарте возможные диагнозы. Наверное, я набросала что-то вроде «никаких тревожных признаков – скорее всего, синдром запястного канала». Если бы эта медкарта была проанализирована исследователями вроде Грабера и Сингха, то меня бы пожурили за то, что я не описала подробно процесс дифференциальной диагностики. Разумеется, на самом деле я провела его у себя в голове, на бессознательном уровне, пока опрашивала и осматривала пациентку, мысленно исключая маловероятные диагнозы.

Кроме того, было понятно, что ставки невысоки – я не переживала, что она может упасть замертво в течение недели после неправильно поставленного диагноза. Я могла назначить электродиагностические исследования, чтобы подтвердить синдром запястного канала, однако в этом не было смысла. Если симптомы пройдут после того, как она неделю-другую поносит на запястьях шины, то этого вполне достаточно для первичной медицинской помощи. Если же лучше не станет, то, пожалуй, придет пора для более тщательного обследования.

Пациентка не особо оценила выжидательный подход, так что вскоре обратилась к другому врачу, который оказался кардиологом. Он тут же отправил ее на электродиагностику, а также назначил радионуклидный стресс-тест, эхокардиограмму, допплерографию вен ног для выявления тромбов, а также измерение лодыжечно-плечевого индекса для диагностики заболевания периферических артерий – все результаты оказались в пределах нормы.

В медицинских учебниках у каждого диагноза есть конкретные критериии однозначные способы диагностирования. В реальности же – сплошная неопределенность.

Когда несколько месяцев спустя она принесла стопку заключений по всем проведенным процедурам, я была поражена количеством назначенных исследований. На мой взгляд, ни в одной из диагностических процедур для сердца и сосудов не было необходимости. Самая логичная причина, которую я могла придумать, заключалось в том, что иногда заболевания сердца действительно могут сопровождаться болью, отдающей в левую руку. И гипертензии и повышенный уровень холестерина действительно увеличивали вероятность развития сердечно-сосудистых заболеваний. Но это было бы объяснением с огромной натяжкой, учитывая, что симптомы наблюдались в обеих руках. Наименее безобидная причина заключалась в том, что тот врач посмотрел на медицинскую страховку и назначил все возможные процедуры, которые она покрывала. Где-то посередине находилось более правдоподобное объяснение: человеку с молотком везде мерещатся незабитые гвозди. Кардиологу при любом намеке на какие-либо физиологические отклонения первым делом на ум приходит сердце и сосудистая система.

Тем не менее я задумалась о наших диагностических подходах и о том, кто из нас – если вообще кто-то – допустил ошибку. Кардиолог все-таки назначил необходимую процедуру для диагностики синдрома запястного канала. Это электродиагностическое исследование, к слову, дало отрицательный результат. У пациентки не оказалось предполагаемого заболевания, или, по крайней мере, оно не было сильно выраженным. Значит, мой диагноз оказался неверным. Конечно, покалывание в руке стало беспокоить ее меньше после ношения шин на запястьях, так что, возможно, я была права. Или же покалывание прошло, несмотря на это, так что, возможно, я все-таки ошиблась.

Когда я изложила два наших подхода Хардипу Сингху, он назвал их «недодиагностикой и сверхобследованием». С выжидательным подходом я рисковала упустить серьезный диагноз. Кардиолог же, назначивший все мыслимые и немыслимые процедуры, подвергал пациента таким рискам, как ложноположительные результаты, побочные эффекты этих исследований, а также неподъемные медицинские счета. «Мы, врачи, ежедневно сталкиваемся с подобными метаниями из одной крайности в другую, и тому способствуют несколько факторов, – объяснил Сингх. – Некоторые из нас более терпимы к неопределенности, чем другие. Скорее всего. Этот кардиолог плохо переносит неопределенность, однако он мог настаивать на проведении всех этих исследований и по другим причинам, в том числе – чтобы успокоить пациента».

В учебниках диагнозы преподносятся в виде первозданных независимых сущностей с четко детализированными критериями и однозначно сформулированными стратегиями постановки. В реальной же медицине царит неопределенность. Симптомы могут быть крайне неясными, либо же у пациента могут наблюдаться лишь несколько проявлений определенной болезни. Имеющиеся у пациента симптомы могут подходить и для десятков других патологий, а еще могут меняться со временем. Кроме того, проявления могут быть замаскированы – так, жар может не проявляться из-за принятого парацетамола. Постановку диагноза среди всей этой неопределенностей сравнивали с поиском иголки в стоге сена.

Если неопределенность затрудняет определение болезни, то выделить среди всего этого океана возможностей диагностическую ошибку становится уже просто немыслимой задачей. Допустил ли врач ошибку в диагнозе, или же он просто лавировал в пределах допустимой неопределенности? Это задача усложняется еще и тем, что большинство исследований диагностических ошибок проводится с использованием ЭМК. Врачи вынуждены выбирать конкретный код диагноза, что, разумеется, необходимо для последующего выставления счета. Страховые компании компенсируют расходы за конкретную болезнь, а не за неопределенность. В результате в ЭМК нет возможности указать имеющиеся сомнения.

Проблема неопределенности также подводит нас и к вопросу обстоятельств. Обстоятельства, в которых работают врачи первичной медицинской помощи и кардиологи, кардинально отличаются. Относясь к первой категории, я обследую всех, от просто обеспокоенных здоровьем до по-настоящему больных людей – ко мне на прием может прийти любой. Это мне и нравится в первичной медицинской помощи, однако моя главная задача – отделить повседневные недуги и жалобы – которых немыслимое множество! – от более серьезных проблем, требующих срочного вмешательства. Из-за столь умопомрачительного разброса я просто купаюсь в неопределенности.

К кардиологу же на прием попадают пациенты, которые уже прошли определенный отсев. Как правило, к нему больного направляет другой врач, подозревающий у него проблемы с сердцем. В результате степень определенности в данном случае будет намного меньше. Таким образом, для этих пациентов, возможно, и будет смысл в проведении всестороннего обследования, так как базовый уровень распространенности сердечно-сосудистых заболеваний среди них существенно выше.

С другой стороны, если бы я назначала все эти диагностические процедуры пациентам, то запросто могла допустить целую кучу диагностических ошибок. В группе больных, «разбавленных» 18-летними с угревой сыпью и 35-летними с тендинитом[23], общий уровень распространенности болезней сердца будет намного ниже. Любые положительные результаты проведенных анализов запросто могут оказаться ложноположительными.

Когда пациентка обратилась ко мне с жалобой на покалывание в руках, в точности ее диагноза я не знала, однако подозревала, что он окажется в обширной категории «незначительных симптомов, которые обычно проходят, не причиняя особого вреда». Хотя вы и не найдете такого медицинского термина в учебнике или ЭМК, это полезный способ мышления для медиков первичной медицинской помощи, работающих на передовой. Между тем для кардиологов или врачей интенсивной терапии, оказывающих помощь в совершенно других условиях и иной группе пациентов, такой подход может оказаться не самым оптимальным.

Диагностические процедуры – и подходы – существуют не в вакууме. Обстоятельства и неопределенность всегда играют свою роль. По мере развития истории Джея вы увидите, как разные врачи, медсестры и члены семьи справляются с неопределенностью, а также насколько противоречивыми могут быть интерпретации в различных обстоятельствах. Более подробно о самом процессе диагностического мышления я расскажу в пятой главе.

4

Жар

Через три дня после госпитализации для проведения индукционной химиотерапии у Джея был назначен прием у доктора Эверетта. Пока он его ждал, пришла медсестра, чтобы взять кровь на анализ из постоянного катетера, который был установлен у пациента прямо под ключицей. Она представилась, однако к тому моменту Джей и Тара познакомились с таким количеством медработников, ухаживавших за ним, что не запомнили, как ее зовут. Девушка была молодой – лет 20 с небольшим, – с длинными, собранными в хвост каштановыми волосами.

Для тяжелобольных пациентов эти постоянные катетеры – настоящая находка, так как устраняют необходимость в постоянных уколах для забора крови на анализ и могут служить по нескольку недель, а то и месяцев (в то время как обычные внутривенные катетеры приходится менять каждые несколько дней, в результате чего быстро все вены быстро становятся непригодными).

Медсестра промыла порты постоянного катетера, после чего подготовила вакутейнер – пластиковую насадку, с помощью которой кровь извлекается из катетера напрямую в пробирку. Джей сидел на кушетке, болтая с медсестрой, в то время как Тара, откинувшись на спинку стула напротив него, листала медицинский журнал. «Этот катетер никак не поддается», – сказала медсестра Джею. Тара подняла глаза и увидела, как она отчаянно пытается прикрепить вакутейнер к одному из трех выходных портов катетера. Женщина обратила внимание, что крепления были синего цвета. Должно быть, медсестра их поменяла, так как дома они были белыми. Вакутейнер, который она пыталась вставить в крепления порта, туда никак не входил и в итоге выскочил прямо в ее руку в перчатке.

Джей продолжал дружелюбно болтать, как делал это со всеми медиками, попадавшимися ему на пути. Он спросил, как давно девушка этим занимается, нравится ли ей работа, откуда она родом. Вакутейнер опять выскочил, и медсестра снова поймала его рукой. Тара почувствовала, что медсестра начинает нервничать из-за несговорчивости катетера Джея. Со всеми этим портами, креплениями, пробирками и вакутейнером было очень много возни.

Медсестра предприняла третью попытку, попробовав ввернуть вакутейнер в порт, словно штопор. Он выскочил с еще большей скоростью, приземлившись рядом с Джеем на кушетку, застеленную белой бумажной подстилкой, которую меняют после каждого пациента. Медсестра подняла его и снова попыталась подсоединить к порту. На этот раз, к счастью, успешно.

Тара смотрела, как девушка вставляет знакомые пробирки, одну за другой, в вакутейнер: пробирку с синей крышкой, с красной, с разноцветной, с фиолетовой, с черной. Эту процедуру она уже могла делать на автомате. Ей были до боли знакомы эти пластиковые пробирки, и она наизусть знала, какие нужны для каждого анализа крови и какого давления достаточно, чтобы пробить резиновые крышки скрытой внутренней иглой вакутейнера. К этому моменту карьеры медсестры Тара, пожалуй, заполняла пробирки кровью уже больше раз, чем почистила зубы за всю жизнь.

И тем не менее она не верила глазам, видя, как в эти пробирки стекает алая кровь Джея. Все столь знакомые вещи теперь казались ей до жути чужими, подобно тому, как видео с низким разрешением является лишь жалкой тенью реальности. Сколько бы пикселей ни было на экране, перед ней на кушетке просто не мог сидеть Джей с 30-сантиметровым катетером, соединяющим его внутренности с внешним миром. Ее супруг не мог сидеть напротив, свесив ноги с кушетки, бумажная подстилка на которой сморщивалась от малейшего движения. Это не мог быть Джей – ее муж, – в котором уже чувствовалась усталость «профессионального» пациента, несмотря на то что у него всегда наготове было доброе слово даже для уборщиков. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как он крутил в подвале обруч, однако морщины усталости уже успели так глубоко отпечататься на его лице, словно были там десятилетиями.

Любой постоянный катетер – это потенциальный источник заражения. И вместе с необходимыми лекарствами через брешь в коже могут попадать совершенно ненужные инфекции.

Таре все хотелось настроить фокус, поправить провода, накрутить на антенну побольше фольги – в общем, попробовать все, лишь бы восстановить прежнюю четкость картинки, снова сделав ее такой, какой она должна была быть. Они с Джеем должны были ныть о том, что им стукнуло сорок, жаловаться на бесконечные подростковые проблемы детей. Супруги должны были переживать о том, смогут ли получить ипотеку на дом, который присматривали, и хватит ли их сбережений детям на колледж и им самим на старость. Дети должны были дразнить их по поводу редеющих волос, расширяющихся талий и нелепо выглядящих очков для чтения. Они не должны были смотреть, как кровь Джея наполняет одну пробирку за другой.

Закончив, медсестра промыла порты катетера физраствором (для предотвращения свертывания крови в узкой трубке). Она отсоединила вакутейнер, выбросила его в контейнер для острых предметов и забрала пробирки, чтобы отправить их на анализ в лабораторию. Пришел доктор Эверетт и осмотрел Джея. Он сказал, что тот достаточно хорошо перенес индукционную химиотерапию. Тем не менее перед назначением следующего курса нужно было подождать несколько недель, чтобы Джей окончательно восстановился после этой взрывной порции. Супруги должны понимать, что лечение уничтожило костный мозг Джея. Теперь он был совершенно никак не защищен от необъятного количества всевозможных патогенов. К счастью, в организме человека имеется удобная сигнализация, извещающая о заражении, – температура тела. «Самое главное, – подчеркнул доктор Эверетт, – чтобы Джей вернулся в больницу, когда у него появится жар. Никаких „если”».

Как и предсказывал врач, это «когда» настало уже на следующий день, в субботу. «Что ж, молитвы не помешают, – написал тем утром Джей в своем блоге. – У меня температура 37,2, что выше моего обычного показателя 36,1–36,6. Если она подскочит до 37,8, то придется отправиться в больницу, чтобы мне поставили капельницу с антибиотиками. Я собираюсь помедитировать и помолиться, чтобы все обошлось и она спала».

Молитвы и медитация не смогли усмирить ртуть. К середине дня градусник показывал до 37,2. Вернувшись с ночной смены в приемном покое, Тара опросила Джея на предмет каких-либо признаков инфекции – кашля, сыпи, рвоты, усиливающегося поноса, жжения при мочеиспускании, – однако ничего из этого у него не наблюдалось.

Тара урывками дремала во второй половине дня, каждый час проверяя, как идут дела у Джея. Жар то усиливался, то спадал, однако к девяти вечера температура достигла отметки в 37,8 градусов. Супруги сели в машину и приехали в больницу. Казалось, приятное июльское тепло, согревающее тело и душу, обошло их стороной – Тара замерла за рулем, не отрывая глаз от дороги, в то время как Джей дрожал, несмотря на свитер.

При поступлении в отделение трансплантации костного мозга (ОТКМ) температура у Джея подскочила уже до 38,6, и теперь его сильно знобило. Медики провели стандартное обследование при жаре – рентген грудной клетки, лабораторные анализы, посевы крови и мочи – и поставили ему капельницу с антибиотиками широкого спектра действия и физраствором для восполнения потерянной жидкости. Тара попросила подключить мужа к телеметрическому кардиомонитору для непрерывного снятия ЭКГ – из-за предыдущих обмороков. Дежуривший ночью гематолог, доктор Амир, назначил ему демерол – сильный опиоид, – чтобы унять озноб.

«Почти всю ночь не спал, – написал Джей в три часа ночи. – Чувствую себя немного лучше, но никак не засну. Посмотрим, что из этого выйдет. В районе четырех у меня должны были снять основные жизненные показатели. Думаю, у меня понизился пульс, когда я ходил в туалет. Все это очень раздражает, но что есть, то есть. Похоже, легкий путь не для меня!»

На следующий день, однако, Джею стало хуже. Жар не отступал, а еще у него пропал аппетит. От боли в животе он никак не мог удобно улечься. «Ох, чувствую себя паршиво, – написал он в воскресенье утром. – Этот жар сводит меня с ума». У него резко упал уровень тромбоцитов, и, чтобы не допустить опасного кровотечения, ему сделали переливание.

«Такое ощущение, что живот битком набит», – признался он Таре. Окинув Джея профессиональным взглядом, она заметила, что живот действительно выглядит раздутым. Ступни, казалось, слегка распухли, а судно под кроватью наполнялся не так быстро, как предыдущей ночью. Вместе с тем, женщина прекрасно отдавала себе отчет, что находится в больнице в качестве члена семьи, а не медсестры. Ей уже неоднократно приходилось иметь дело с родственниками пациентов с медицинским опытом, которые вмешивались в уход за близким, и хорошего в этом было мало. Даже действия из самых лучших побуждений способны привести к катастрофическим последствиям.

Тара ограничилась тем, что просто поделилась наблюдениями с медбратом Джея, которым оказался пожилой белый мужчина, и она предположила, что медсестринское дело, возможно, стало его второй профессией. Казалось, ему недостает медицинской хватки, характерной для опытных медсестер. Его оценка состояния Джея казалась поверхностной, однако Тара не хотела вмешиваться. Больше всего ей не давал покоя катетер, который все еще находился в груди Джея, в то время как его тело горело.

Любой постоянный катетер является потенциальным источником инфекции. Обычно два квадратных метра кожи надежно ограждают нас от внешнего мира, однако это приспособление может стать высокоскоростной магистралью для проникновения внутрь бактерий, в связи с чем требует чрезвычайно щепетильного обращения. Тара поморщилась, вспомнив вакутейнер, соскочивший на кушетку два дня назад. Конечно, подстилка из белой бумаги была чистой… Но не стерильной.

По стандартному правилу при любых подозрениях на инфекцию катетер подлежит замене. Даже выглядя абсолютно чистым, он все равно может служить проводником для заражения. Вместе с тем удалять постоянный катетер без особой на то необходимости не стоит, так как его установка – не самая простая процедура. (В то время как типичные центральные катетеры, для которых в свое время создавались чек-листы, можно без труда вставить прямо в палате, постоянные катетеры для химиотерапии устанавливаются хирургическим путем в операционной.) Таким образом, лишний раз постоянный катетер лучше не вынимать. Тем не менее, если имеются все основания предполагать, что он стал источником инфекции, его необходимо извлечь, несмотря ни на что.

Все воскресенье Джей жаловался на боли в животе. Жар не проходил, и Тара никак не могла взять в толк, почему катетер оставили на месте. В полдень медсестра сообщила предварительные результаты посевов крови. «Чего там у тебя только нет», – сказала она. Когда в посеве обнаруживается смесь микроорганизмов, а не какой-то один, то это указывает на загрязнение. Нужно было оставить бактерии в пробах размножаться, чтобы понять, представляют ли они собой истинные патогены или же просто случайные загрязнители. Для этого требовалось прождать еще сутки.

Несмотря на антибиотики, Джея продолжало постоянно лихорадить. К тому же от костного мозга мало что осталось, так что защита от инфекции была минимальной. Таре казалось, что этих двух факторов должно было быть достаточно, чтобы удалить катетер. Тем не менее все воскресенье он оставался на месте и его активно использовали: для подачи физраствора, переливания и взятия образцов крови.

У тяжелобольного пациента необходимо следить за поступлением и выделением жидкости. Любые задержки и нарушения могут говорить о серьезных проблемах.

Как это делается для всех госпитализированных больных, Джею выдали стимулирующий спирометр для упражнений по увеличению жизненной емкости легких[24]. Пациенты дуют в трубку, стараясь как можно дольше удержать пластиковый шарик в воздухе. Джею едва удавалось хотя бы раз дунуть в трубку. Шарик не двигался с места. «Я не могу сделать глубокий вдох, – сказал он Таре. – Живот словно битком набит».

Ночью Джей так шумно дышал, что несколько раз разбудил жену. Она сказала об этом дежурившей ночью медсестре, которая объяснила, что все дело в жаре. Тара также отметила, что у Джея выделяется все меньше мочи. Медсестра ответила, что это тоже из-за температуры.

На следующее утро, в понедельник, у Джея еще сильнее опухли ступни и, как показалось Таре, ему стало еще труднее дышать. Кроме того, она все больше переживала о поступлении и выделении жидкости.

Медсестры тщательно следят за поступлением и выделением у пациентов, продолжая делать это, наверное, даже во сне. Необходимо тщательно измерять количество поступающей в организм и выходящей из него жидкости, и при этом должен соблюдаться определенный баланс. Если на входе будет слишком мало жидкости, пациенту грозит обезвоживание, в то время как ее избыток усиливает отечность. С другой стороны, недостаток жидкости на выходе может означать почечную недостаточность, в то время как ее избыток указывать на слишком высокую дозу диуретиков[25]. Отслеживание поступления и выделения – важнейшая задача для медсестры.

Тара наблюдала за судном Джея – в нем явно скопилось меньше жидкости, чем днем ранее. Через капельницу по-прежнему вливали огромное количество физраствора, однако, если почки не справлялись, жидкость могла начать скапливаться в ногах, легких и брюшной полости. Тара сообщила дневной медсестре о беспокойстве по поводу дисбаланса поступления и выделения, однако та, казалось, никак не отреагировала на это. Она не достала стетоскоп, чтобы прослушать легкие Джея, не пощупала икры, чтобы проверить, не отекли ли мягкие ткани. Тара вспоминала, что медсестра просто смотрела на нее, медленно моргая, «как персонажи мультфильмов».

Позже тем утром анализы показали наличие в крови Джея бактерий под названием МРЗС – метициллин-резистентного золотистого стафилококка. Это одновременно и ужаснуло, и успокоило Тару. Напугало потому, что инфекции, вызванные МРЗС, передающиеся через кровь, очень серьезные, а обнадежило потому, что теперь жару Джея наконец нашлось объяснение и можно было начать лечение.

После подтверждения МРЗС, разумеется, не оставалось другого выбора, кроме как вынимать катетер. Вместе с тем из-за все еще заниженного уровня тромбоцитов Джею требовалось их дополнительное переливание, чтобы не дать развиться кровотечению после удаления катетера. Кроме того, у него все еще была анемия, так что ему требовалась и регулярное переливание цельной (эритроцитарной) крови. На это могли уйти несколько часов.

Тара в душе кипела от злости, наблюдая, как медсестра в одиночку переливает компоненты крови. По правилам перед началом любой такой процедуры требуется присутствие двух медсестер для дополнительной проверки личности пациента и группы крови. К этому времени, однако, она была уже слишком уставшей, чтобы жаловаться. Вот уже 36 часов женщина почти не спала и чувствовала, что ухаживающие за Джеем медики перестают обращать на нее внимание. Они, вероятно, уже решили для себя, что она одна из тех «трудных» членов семьи, которые только усложняют им жизнь.

Доктор Чаудри, тот самый старший ординатор-гематолог, на обходе заглянула в палату Джея, и, увидев ее, Тара тут же почувствовала облегчение, вспомнив, какой внимательной она была, когда мужа госпитализировали неделей ранее. Тара вывалила на нее все переживания, которые держала в себе: по поводу затрудненного дыхания Джея, тяжести в животе, отека ступней, пониженного диуреза. Доктор Чаудри внимательно ее выслушала и осмотрела пациента. Джей показал на правую часть груди, сказав, что теперь у него болит здесь. Врач назначил рентген грудной клетки и брюшной полости.

На этой неделе в отделении работал другой гематолог – доктор Мюллер, – которая пришла вскоре после этого. Таре запомнились ее румяные щеки и дородное телосложение, как у Санта-Клауса в женском обличии. Только вот была она вовсе не такой веселой. Когда Тара снова выразила свое беспокойство, та ответила довольно резким тоном. Хотя доктор Чаудри и выслушала ее внимательно, Тара понимала, что именно Мюллер является лечащим врачом ее мужа, так что ее мнение имело первостепенную важность.

Прослушав легкие Джея, доктор Мюллер сказала, что слышит влажные хрипы у основания правого легкого. Это может указывать на пневмонию, однако также может быть следствием чрезмерного скопления жидкости в организме. Только рентген поможет разобраться, в чем именно дело. Тара обратила внимание, что доктор Мюллер не пальпировала живот Джея, хотя тот и жаловался на боль в правом боку. Всю свою жизнь Джей щеголял кубиками пресса, так что Тара знала: то, что другим могло показаться небольшой дряблостью, для него явно было ненормальным. У ее мужа явно раздуло живот.

Один и тот же симптом часто указывает на различные состояния организма: и одно может быть безвредно, а другое – смертельно опасно. Даже кашель.

Тара с нетерпением ждала результатов рентгена, однако они ничего не показали. Не было обнаружено ни пневмонии, ни скопления жидкости, которые могли бы объяснить затрудненное дыхание. Женщина знала, что диагностический процесс редко бывает гладким, особенно в случае пациентов с иммунной системой, пораженной лейкемией, а затем окончательно добитой химиотерапией. Тем не менее проблема была налицо, и нужно было что-то предпринять. Джей уже перешел на шепот: нормальная речь требовала слишком много усилий.

– Посмотрите, как ему тяжело говорить, – сказала медсестре Тара.

– Это все из-за химиотерапии, – ответила та.

– Пожалуйста, не могли бы вы дать ему кислород? – попросила Тара.

– Ему это не нужно, – ответила медсестра, указывая на пульсоксиметр, согласно показаниям которого уровень насыщения кислородом у Джея был в пределах нормы, хотя и ближе к нижнему порогу.

Тара начала терять терпение.

– У него частота дыхания уже за тридцать, – сказала она, показывая на вздымающуюся грудь Джея. – А пульс то за сто двадцать, то за сто тридцать. Постоянно! Так больше не может продолжаться.

Она вспоминала, как медсестра просто стояла и смотрела на нее все тем же пустым взглядом героя мультфильма. Тара поклялась не вмешиваться в лечение Джея, однако просто не могла больше терпеть. Посмотрев медсестре в глаза, она решительно сказала:

– Принесите носовую канюлю.

Медсестра подчинилась и вскоре вернулась с кислородным баллоном.

Позже в тот день они получили по электронной почте жизнерадостное письмо от своей дочери Саши из Китая: «Я ела грибы, немного говядины с рыбой и кучу вареного риса. А еще что-то зажаренное во фритюре (сегодня я научусь это готовить). На самом деле еда довольно неплохая, и я буду скучать по ней, а еще по чаю, когда вернусь домой». Она преподавала английский язык в детском доме, а также играла с детьми в баскетбол и фрисби. Она поднялась на покрытую ледником гору, до упада плясала тибетские танцы, а также изо всех сил пыталась следить за развитием событий в китайских мыльных операх, которые смотрели в семье, где она жила. Посещение монастыря произвело на нее такое впечатление, что она купила свиток с китайскими молитвами в подарок отцу и нарисовала погруженных в медитацию монахов. «Надеюсь, вы понимаете, что я буду совершенно измотана, когда вернусь домой. В конце концов, разница в 12 часовых поясов. Мне надо будет хороше-е-е-е-е-енько отоспаться. А еще съесть стейк. И папину картошку…»

Ее оптимизм и восторг били ключом, словно она стояла рядом с ними. Саша все еще не знала, что отца положили в больницу – ей даже не рассказали о лейкемии. Она не знала, что у Джея жар и что ему трудно дышать. Однако ее письмо стало лучиком света в серой больничной палате. У Джея по щекам текли слезы, пока жена читала письмо вслух. «Я так… горжусь ею», – прошептал он, хватая ртом воздух.

Тару и Джея все еще тяготило то, что они так и не рассказали Саше обо всем, с чем им приходилось иметь дело. Тем не менее они приняли на себя эту ношу, причем охотно, так как хотели дать дочери возможность в полной мере насладиться этим уникальным опытом. Боль еще придет – ее никак было не избежать, – однако родители могли защитить своего ребенка хотя бы ненадолго.

5

Диагностическое мышление

Телесериалы о больницах невероятно популярны: мы с восхищением наблюдаем, как гениальный врач, основываясь на каких-то невнятных клинических симптомах и взятых из памяти запутанных фактах, приходит к невероятно мудреному диагнозу. Вместе с тем, сами оказавшись пациентами, мы явно предпочитаем, чтобы все было намного проще. Нам хочется, чтобы диагноз был однозначным и скучным и тем самым нас успокаивал. В реальности никому не хочется, чтобы врачи ломали голову над его случаем, а серия с его участием заканчивалась на самом интересном месте, заставив зрителей томиться в неведении всю следующую неделю.

Как это наглядно демонстрирует пример Джея, медицинская реальность невероятно сложна. Азбучная логика постановки диагноза разваливается в хаотичном мире человеческой физиологии, что делает медицину еще менее похожей на авиацию. Даже когда, казалось бы, виновник у нас в руках – в случае Джея это бактерии МРЗС, размножающиеся в его крови, – все равно остается неопределенность. Состояние пациента ухудшалось, несмотря на антибиотики. В чем же была проблема? Неэффективная терапия? Задержка с лечением? Может, помимо инфекции, вызванной МРЗС, назревали и другие диагнозы.

Особенно примечательным было то, что у Джея была одышка и никак не проходил жар. У затрудненного дыхания было множество возможных объяснений, однако, если прибавить к нему лихорадку, главным кандидатом становилась пневмония. На рентгеновском снимке грудной клетки признаков воспаления легких обнаружено не было – исследование дало отрицательный результат на пневмонию, однако это лишь иллюстрирует одну из трудностей, связанных с постановкой точного диагноза. Означает ли отрицательный результат, что у пациента действительно нет заболевания?

Как всегда, все зависит от обстоятельств. С отрицательным результатом рентгена вполне разумно исключить наличие пневмонии у здорового человека с несильным кашлем, который без особого дискомфорта сидит в кабинете врача. Когда же речь идет о тяжелобольном с жаром и подорванным иммунитетом, который лежит в больничной палате и задыхается, то отрицательный результат рентгена грудной клетки приобретает уже несколько иной смысл, а то и несколько значений. Он может быть ложноотрицательным – то есть пневмония на самом деле имеется, просто рентген ее не показал. Или же отрицательный результат может быть следствием ошибки специалиста, который просматривал снимок, в то время как на нем присутствовали признаки воспаления легких. Могло быть и так, что рентген был неподходящей диагностической процедурой для выявления заболевания в данных обстоятельствах: возможно, он попросту не мог показать следы пневмонии у пациента, чья подавленная иммунная система не в состоянии отреагировать с помощью воспаления, которое и дает типичную картину для пневмонии на снимке.

Больные зачастую предполагают, будто такие диагностические процедуры, как рентген, точны, словно калькуляторы: достаточно ввести цифры, и будет получен единственно верный ответ. Вместе с тем анализ рентгеновских снимков – это приобретенный навык, и владеющим им людям приходится принимать субъективные решения о том, что является нормой, а что – патологией. Порой пневмония на рентгеновских снимках до боли очевидна: целый кусок легкого оказывается белым от воспаления. Зачастую, однако, рентгенологические признаки едва уловимы. Знали бы вы, сколько раз я до рези в глазах разглядывала расплывчатое пятнышко на снимке, обсуждая, пневмония ли это или же просто попавший на пленку мусор (и это официальный термин, используемый рентгенологами). Чтобы стать хорошим рентгенологом, нужно годами просматривать снимки, изучая всевозможные варианты, которыми могут быть представлены воспаление и инфекция легочной ткани.

Поскольку анализ рентгеновских снимков, по сути, построен на распознавании образов, современные технологии искусственного интеллекта добиваются в этой области небывалых успехов. Чтобы научить врача понимать рентгеновские снимки, ему в процессе подготовки показывают их в огромном количестве. Идея в том, что этому навыку можно научить и компьютерную систему, введя в нее достаточное количество образов. Методом проб и ошибок система должна научиться отличать патологию от мусора.

Часто люди думают, что медицинские анализы и диагностика точны и однозначны. На деле же самую главную роль играет интерпретатор результатов – человек со своим субъективным мнением.

Группа исследователей из Калифорнии предприняла попытку создать такую систему, загрузив в компьютер 112 120 рентгеновских снимков грудной клетки 1. Каждый из них был нормальным или демонстрирующим признаки одной из 14 патологий, включая пневмонию. Ученые создали алгоритм анализа изображений, и с помощью машинного обучения им удалось натренировать нейросеть подобно тому, как готовят ординаторов-рентгенологов. Затем они протестировали нейросеть с помощью 420 новых снимков, чтобы понять, как хорошо она справляется с диагностикой пневмонии. А ради забавы исследователи показали эти же 420 снимков девяти рентгенологам из престижных мединститутов, чтобы сравнить их результаты с заключениями искусственного интеллекта.

Нейросеть справилась с анализом не хуже живых специалистов для 10 из 14 легочных патологий, включая пневмонию, новообразования, а также скопление жидкости внутри и снаружи легких (рентгенологи оказывались эффективнее компьютеризированной системы в выявлении эмфиземы, грыжи пищеводного отверстия диафрагмы и гипертрофии сердца). Кроме того, нейросеть смогла проанализировать 420 снимков за полторы минуты, в то время как у людей на это ушло в среднем четыре часа. Неудивительно, что компьютеризированная система справилась с этой задачей настолько хорошо – а также не нуждалась в кофе и перерывах на туалет, – так как точное распознавание образов строится на их огромном количестве, которые были увидены прежде. С нейросетью можно действовать по методу фуа-гра, скармливая компьютеру неограниченные массивы данных. В отличие от гуся – или, раз уж на то пошло, ординатора-рентгенолога, – вы не столкнетесь с воплями, разорванными кишками или «Ох, уже шесть вечера, мне нужно бежать».

Успех в области распознавания образов вызвал интерес к использованию нейросетей, чтобы повысить точность диагностики широкого спектра заболеваний. Для простых клинических ситуаций – например, когда при травме лодыжки нужно понять, требуется ли рентгеновский снимок, чтобы исключить перелом, – такой алгоритм создать относительно несложно. Вместе с тем совсем другое дело – научить компьютер ставить диагноз, когда у пациента такие расплывчатые жалобы, как «у меня болит живот» или «в последнее время я стал сильнее уставать».

Совершенствование глобального диагностического процесса – своего рода Святой Грааль для исследователей в этой области. Только представьте, как было бы здорово обзавестись нейросетью, которая по введенным симптомам проводила бы точную дифференциальную диагностику. Она бы учитывала все редкие болезни, о которых склонны забывать несовершенные люди, при этом, разумеется, исключая те, что совсем не подходят. И на выходе мы бы получали план обследования, которое было бы всесторонним, но при этом не предполагало бы ненужных диагностических процедур. Программа принимала бы во внимание экономическую эффективность и клинические обстоятельства, прилежно избегая как ложноположительных, так и ложноотрицательных результатов. Воистину, Святой Грааль!

Очень здорово, если изобретут искусственный интеллект, способный ставить диагноз и назначать лечение.

Вот только для этого нужно учесть столь много факторов и контекста, что чудо явно случится нескоро.

С этой целью был созданы ряд диагностических инструментов, причем некоторые из них уже активно применяются на практике: ISABEL, VisualDx и DXplain («Dx» – это медицинское сокращение от diagnosis, диагноз). Метаанализ всех опубликованных исследований, связанных с этими программами, дал противоречивые результаты 2. Ученые не нашли убедительных доказательств эффективности, чтобы рекомендовать всем врачам использовать их, однако согласились, что у них есть определенный потенциал. Я целый день тестировала эти системы в поликлинике вместе с ординаторами и студентами. В систему вводились симптомы каждого пациента. Прежде чем нажать кнопку «ввод», мы проводили собственную дифференциальную диагностику, после чего сравнивали наши результаты с предложенными компьютером. В простых случаях система слишком сильно мудрила – человеческий разум действовал намного быстрее и эффективней. Затем нам попался случай, представлявший собой диагностическую дилемму. Он идеально подходил для тестирования программы.

Пациентом была молодая здоровая женщина 20 с небольшим лет, которую периодически беспокоили приступы учащенного сердцебиения и одышки. Прежде она занималась игровыми видами спорта, однако из-за повышенной утомляемости забросила их. Из-за финансовых трудностей ее семье недавно пришлось переехать в тесную квартирку на цокольном этаже. Ей там ужасно не нравилось и было не по себе, когда она оставалась одна.

После обращения в приемный покой ее положили на ночь в больницу и серьезные проблемы с сердцем исключили. По мнению кардиолога, симптомы были вызваны чувством беспокойства, и после приема бета-блокаторов[26] для замедления сердечного ритма ей стало лучше, хотя и не полностью.

Едва начав забивать в компьютер симптомы, мы сразу же поняли, как трудно описать диагностический процесс количественно. Когда мы ввели «тахикардия» (учащенное сердцебиение) и «одышка», на экране появился длинный список возможных диагнозов. Система действовала наверняка, чтобы ничего не упустить. Так, список возглавлял «септический шок», который, конечно, может сопровождаться наблюдаемыми симптомами. Только вот когда перед тобой сидит здоровая на вид женщина, которая улыбается и ведет непринужденный разговор, этот вариант в жизни не придет в голову (в отличие от пациента вроде Джея, у которого также была тахикардия с одышкой). Равно как и обширное кровоизлияние и расслоение аневризмы аорты – еще два потенциальных диагноза из списка.

В программе не было графы для описания «сущности» этой девушки. Для учета обстоятельств попросту не было места. Некуда было ввести такие психологические факторы, как «вынужденный переезд в тесную подвальную квартиру из-за финансовых трудностей». Я не виню за это систему, однако эти ограничения в очередной раз подчеркивают, из какого огромного множества деталей состоит диагностический процесс. Кроме того, нейросеть не сможет учесть, что на цокольном этаже более благоприятные условия для развития плесени, чем на верхних. Она способна вызывать или усугублять ряд легочных заболеваний, от астмы и аспергиллеза до гиперчувствительного пневмонита, так что эти варианты нейросеть бы не учла.

Человеческое мышление великолепно и порой совершенно непостижимо. Один и тот же человек может строить сложнейшие логические конструкции и руководствоваться интуицией.

Изучив перечень потенциальных диагнозов, предложенных программой для этого случая, мы сразу же вычеркнули ряд тяжелых проблем со здоровьем, которые были бы просто немыслимы для стоящего на ногах и разговаривающего, а не распластавшегося на каталке, пациента. В остальном в списке присутствовали болезни, которые мы уже рассмотрели, такие как гипертиреоз и анемия. В нем были приведены несколько вариантов, которые и не пришли нам в голову, такие как острая порфирия или отравление азидом натрия. Мы пришли к выводу, что нейросеть вовсе не была аналогом нашего мыслительного процесса, однако могла быть полезна, чтобы не забывать о более редких проблемах.

Одно из главных критических замечаний к работе этих компьютеризированных диагностических систем заключалось в том, что они склонны рассматривать все возможные варианты – это позволяет разработчикам хвастаться впечатляющей статистикой частоты появления в предложенном перечне правильного диагноза. В реальности же врачам приходится идти на компромиссы, особенно когда дело касается более редких болезней, требующих дорогостоящих диагностических процедур, связанных с высоким риском для пациентов.

Кроме того, обычно мы принимаем во внимание связанные с диагностикой организационные вопросы. Сколько времени займет проведение компьютерной томографии (КТ)? Покрывает ли страховка пациента магнитно-резонансную томографию (МРТ)? Как скоро его сможет принять ревматолог? Сможет ли больной взять отгул на работе, чтобы сделать КТ щитовидной железы? Кроме того, свое влияние на диагностический процесс оказывают и предпочтения нашего подопечного. Насколько агрессивный подход ему по душе? Как сильно ему не хочется рисковать? Какова его финансовая ситуация? Все эти факторы реального мира играют определенную роль в проводимых диагностических обследованиях – автоматизированным алгоритмам до них попросту нет никакого дела.

Наконец, применение таких нейросетей на практике связано с рядом особенностей. Чтобы ими воспользоваться, нужно потратить какое-то время – врач, по сути, будет вынужден остановить осмотр пациента, чтобы ввести необходимые данные в программу. С учетом того, в какой спешке современным медикам приходится проводить прием, все, что сокращает продолжительность (и без того ограниченную) личного контакта между врачом и пациентом, должно представлять реальную ценность.

Нейросети – впечатляющие детища технологического прогресса, которые все еще не нашли свою нишу в медицине. Скорее всего, в итоге они будут применяться для самых запутанных случаев и обучения. Вместе с тем следует помнить, что просто составить перечень возможных проблем со здоровьем – это не то же самое, что поставить диагноз. Компьютеру не надо ничего решать, а вот врачу приходится, равно как и пациенту.

В случае девушки, которым мы занимались тогда в поликлинике, бо́льшая часть проведенных анализов и диагностических процедур дали отрицательные результаты. Рентген грудной клетки и исследование функции легких не выявили каких-либо патологий. Только вот, в отличие от автоматического алгоритма, нам все равно нужно было что-то предпринять, чтобы облегчить ее симптомы. Мы были вынуждены принять решение, пускай у нас и не было никакого конкретного диагноза.

Самым важным диагностическим признаком было улучшение функции легких за пределами новой квартиры. Таким образом, независимо от того, что именно провоцировало респираторные симптомы – плесень или стресс из-за замкнутого пространства, лучшее, что мы могли ей предложить, – помочь перестроить жизнь так, чтобы больше времени находиться вне квартиры. Она стала проводить выходные с тетей, встречаться с друзьями будними вечерами. На следующем приеме она сказала, что ей как будто стало лучше. Пациентка сосредоточила все силы на том, чтобы накопить достаточно денег на собственное жилье.

Автоматические алгоритмы – это один из возможных способов свести диагностические ошибки к минимуму. Но существует ли какой-то способ оптимизировать внутренние алгоритмы, по которым строится мыслительный процесс врача? Усовершенствование диагностического мышления является более глобальным подходом, потенциально способным улучшить ситуацию во всех областях медицины, избежав подводных камней подхода с «болезнью недели», используемым во многих системах здравоохранения для борьбы с врачебными ошибками.

Марк Грабер и Хардип Сингх, исследователи, сосредоточившиеся на повышении точности врачебной диагностики, признают, что целенаправленное мышление – куда более сложный подход, чем стандартные меры по повышению качества, включая борьбу с внутрибольничными инфекциями или скрининг на депрессию. Неужели это невыполнимая задача? «Когда имеешь дело с 10 000 возможных болезней, степень неопределенности слишком высока, – признает Грабер. – Мы справляемся в 90 % случаев, и это весьма впечатляюще!» А затем лукаво добавляет: «Но можем ли мы довести этот показатель до 95 %?»

Повышение уровня точности вместо того, чтобы пытаться устранить все возможные диагностические ошибки, кажется вполне достижимой целью. Вместе с тем каждый врач мыслит по глубоко укоренившимся в его уме шаблонам, изменить которые оказывается не так уж просто. На пути объективности и рационального мышления встают подсознательные предубеждения, не говоря уже о тех подлых эмоциях, в успешном укрощении которых мы так себя убеждаем. Кроме того, шаблоны мышления то и дело бесцеремонно перемешиваются, когда мы торопимся или на что-то отвлекаемся.

Иногда наши размышления достойны Канта, в то же время порой мы руководствуемся интуицией и строим предположения, подобно дешевым уличным гадалкам. Человеческое мышление напичкано шаблонами восприятия, и то, насколько активно мы на них полагаемся, соразмерно лишь степени нашего неведения об их использовании. Столь непредсказуемые модели мышления почти не поддаются таким мерам, как введение чек-листов для повышения безопасности пациентов иди повсеместная стандартизация в духе авиации.

Кроме того, не совсем понятно, как вообще проводить подобные исследования. Как показали Земмельвейс, Найтингейл и Проновост, необходимо найти способ измерить проблему, применить выбранную меру воздействия, а затем отслеживать результаты этого вмешательства на основе фактических результатов. Каким же должен стать первый шаг в отношении диагностического мышления? Не существует никакого «мыслемера», который исследователи могли бы незаметно внедрить в наши мозговые извилины, чтобы измерить мыслительный процесс со всеми его проявлениями гениальности и банальности. Большинство из нас, наверное, не смогли бы даже объяснить словами, как именно мы думаем. Таким образом, хотя интуитивно и кажется, что имеет смысл работать над процессом мышления, исследовать его на деле – занятие не из легких. В результате имеющиеся данные в этой области крайне ограничены.

Постановка диагноза сложна тем, что нужно не просто интуитивно достать из памяти наиболее подходящее случаю заболевание, а вспомнить все варианты и сделать осознанный выбор.

Тем не менее, поскольку мыслительный процесс является главным источником диагностических ошибок, все равно имеет смысл продолжать двигаться в данном направлении. Это может принести особую пользу в первые годы обучения в мединституте и школе медсестер, потому что именно на этом этапе формируются диагностические «привычки». И даже опытным врачам будет хотя бы немного полезно подумать о том, как мы мыслим. Пускай даже с минимальной эффективностью, это, пожалуй, самый верный способ борьбы с диагностическими ошибками.

Существует несколько методик, которые могут быть применены для оптимизации диагностического мышления, и их объединяет идея о необходимости сопротивляться стремлению к поспешным выводам. В их основе лежит афоризм Грабера о «дисциплинирующей дифференциальной диагностике». Каждый раз, принимая пациента и оценивая его состояние, врач должен заставлять себя рассматривать все возможные варианты, прежде чем останавливаться на каком-то одном из них. Сам процесс рассмотрения альтернатив открывает наш разум для этих самых вариантов. Невозможно прийти к какому-либо конкретному диагнозу, если изначально не рассматривать его вероятность.

Но как же реализовать это на практике? Как только будет высказан первый предположительный диагноз, врач (и пациент) должен задаться вопросом: «Может ли дело быть в чем-то другом?» – Грабер и Сингх называют это «универсальным противоядием» от диагностической ошибки, – а затем продолжать его повторять. Так, например, кашель может на первый взгляд показаться симптомом обычной острой респираторной вирусной инфекции (ОРВИ). Но может ли дело быть в чем-то другом? Синусит, бронхит, грипп, пневмония – все эти заболевания тоже сопровождаются кашлем. Кроме того, он может наблюдаться при гастроэзофагеальном рефлюксе, равно как и при астме. Кашель может быть признаком застойной сердечной недостаточности или побочным эффектом ингибиторов ангиотензинпревращающего фермента (группы лекарств для нормализации артериального давления). Кашель может указывать на туберкулез, рак легких, эмфизему или коклюш, а может быть вызван бытовыми раздражителями, такими как плесень, либо оказаться следствием вдыхания инородных предметов, которым не место внутри организма.

В чем еще может быть дело? Что ж, существует множество менее распространенных болезней, которые могут проявляться кашлем, такие как саркоидоз[27], интерстициальные заболевания[28], сосудистые мальформации или тромбоз легких. Есть и совсем редкие патологии, такие как амилоидоз[29], рецидивирующий полихондрит[30], гранулематоз с полиангиитом[31] и психогенный кашель[32]. И даже еще более редкие, такие как сингамоз[33], легочный гранулематоз из клеток Лангерганса[34] и остеохондропластическая трахеобронхопатия[35].

Или же кашель попросту может представлять старый добрый постназальный синдром[36].

Хотя в случае среднестатистического пациента с кашлем и нет необходимости копать столь глубоко, рассматривая вероятность остеохондропластической трахеобронхопатии, суть в том, что чем чаще врач будет задаваться вопросом: «В чем еще может быть дело?» – тем больше идей ему придет в голову. В подавляющем большинстве случаев дифференциальная диагностика кашля закончится на первых нескольких шагах, однако все равно важно мыслить более масштабно. Как без конца твердят больничные врачи студентам во время совместного обхода палат: «Невозможно диагностировать пациенту саркоидоз, не учитывая это заболевание в процессе дифференциальной диагностики». Самое приятное в таком подходе – это простота, а также то, что его логика естественным образом согласуется с самой идеей дифференциальной диагностики.

Кашель в основном проходит сам по себе, независимо от того, что вы примете.

У данного подхода есть несколько разновидностей. Так, еще один способ заставить себя поработать мозгами – это представить последствия невыявленной тяжелой болезни. Да, в условиях первичной медицинской помощи кашель в большинстве случаев действительно попадает в категорию ОРВИ, бронхитов и синуситов и пройдет независимо от того, что вы предпримете. Но что, если кашель – предвестник рака легких? Или легочного тромба? Если упустить такие болезни из виду, это может привести к губительным последствиям и даже смерти – вот почему, пускай они и встречаются намного реже, необходимо рассмотреть вероятность тяжелых диагнозов, а затем собрать необходимые данные, чтобы их исключить.

Рассматривая случай какого-то пациента со студентами или интернами, я подталкиваю их к тому, чтобы они провели полную дифференциальную диагностику, а не просто выбрали самый очевидный вариант. После того как они составят список, я задаю им два главных вопроса: «В чем еще может быть дело?» и «Есть ли какой-то диагноз, который мы не можем позволить себе упустить?»

Самое трудное – не забыть самому это делать. Когда в приемной образуется очередь из пациентов, а от бесконечных мелочей в ЭМК голова идет кругом, от этой дисциплинированности вскоре не остается и следа. Если налицо все признаки ОРВИ, то я поспешу списать кашель именно на эту причину, не задаваясь лишними вопросами. Сколько диагностических ошибок я совершила, поступая подобным образом? К сожалению, узнать это не получится.

Другой когнитивный прием заключается в том, чтобы сосредоточиться на данных, которые не вписываются в предполагаемый диагноз. Если я диагностирую ОРВИ пациенту, у которого, помимо кашля, еще и сыпь, то следует напрячь один-два нейрона в связи с тем фактом, что при острых респираторных вирусных инфекциях кожных высыпаний обычно не бывает. Это должно заставить меня пересмотреть диагноз. Может быть, дело вовсе не в ОРВИ, а, например, в заражении парвовирусом B19 или вирусом Эпштейна – Барр[37]. Или же у пациента две разные проблемы одновременно. В конце концов, больным ОРВИ ничто не мешает также иметь и экзему. Или же у него может быть аллергическая реакция на лекарства.

Эти вопросы и упражнения, предназначенные для оптимизации диагностического мышления, имеют много общего с – да, да, вы правильно подумали – чек-листами! Марк Грабер вместе с Джоном Эли и Пэтом Кроскерри занялись изучением идеи применения этого метода для постановки диагноза и пришли к выводу, что необходимы два разных типа чек-листов – информационные и процессуальные 3. Первые могут быть представлены упомянутыми ранее компьютеризированными алгоритмами, работающими с конкретными данными пациента, вводимыми врачом, либо же это могут быть просто старые добрые контрольные списки в привычном для всех виде. Эли, семейный врач из Айовы, разработал удобный набор чек-листов для использования при работе с амбулаторными пациентами 4. Он классифицировал 46 наиболее часто встречающихся жалоб таких больных (головокружение, боль в животе / области таза / голове, понос, бессонница и т. д.), приведя для каждой десяток-другой самых распространенных причин, несколько трудноуловимых болезней с пометкой «чаще всего не рассматриваются», а также несколько серьезных патологий с пометкой «не упустить». Это очень удобно: врач может быстро пробежаться по списку, чтобы наверняка все учесть.

С другой стороны, процессуальные чек-листы предназначены для пересмотра мыслительного процесса, для вычленения предвзятостей и поспешных выводов, способных подорвать точность диагностики. Грабер и Сингх вместе с коллегами создали такой контрольный список, включающий не только стандартные пункты «В чем еще может быть дело?» и «Чего я не могу позволить себе упустить?», но и более интересные вопросы, способные повлиять на точность диагноза. Не остановился ли я на самом первом варианте, который пришел мне в голову? Не навесил ли уже кто-то другой – пациент, коллега – диагностический ярлык, из-за которого я не рассматриваю другие возможности? Не отвлекся ли на что-то? Не слишком ли я сейчас уставший? Может, пациент мне по какой-то причине не нравится? Или, наоборот, слишком нравится (он мой родственник, друг, коллега) 5?

Смысл этих вопросов в том, чтобы остановиться и задуматься. В сложных случаях, когда возникают какие-то нестыковки, всегда можно выделить дополнительное время, чтобы во всем разобраться, как это делается перед началом хирургической операции. Это особенно полезно, когда в поставленном диагнозе что-то не сходится. У меня есть пациентка, в медкарте которой в каждой записи, начиная с палеолита, значился ревматоидный артрит (РА). Когда ее врач уволился и она перешла ко мне, я добросовестно указывала РА в каждой из своих записей. С годами, однако, до меня начало доходить, что на самом деле у нее никогда не наблюдалось никаких характерных симптомов заболевания (симметрично распределенные опухшие, воспаленные суставы вкупе со значительной скованностью по утрам). В один прекрасный день я наконец решила во всем разобраться и покопалась в ее объемной медкарте. После довольно долгих поисков удалось найти данные об обследовании, в ходе которого два традиционных анализа крови на РА дали положительный результат. Из-за этого, вкупе с неспецифическими ноющими и острыми болями, этот диагноз и засел в ее медкарте. Он укоренился в ней, и каждый последующий врач повторял его, словно прописную истину, пока заболевание попросту не стало непреложным фактом в истории болезни. Правда же заключалась в том, что на самом деле у пациентки не было никакого ревматоидного артрита – изначальные анализы крови, скорее всего, дали ложноположительный результат. Диагноз действительно меняется со временем: в данном случае на то, чтобы во всем разобраться, потребовалось больше 10 лет.

Иногда врач может работать на автомате, и, конечно, это повышает вероятность совершения ошибки. Помочь могут обычные вопросы, которые заставят его задуматься, как он сделал тот или иной вывод.

Между тем внедрить чек-листы для диагностики сложнее, чем какие-либо другие медицинские контрольные списки. Предоперационный чек-лист состоит главным образом из четких пунктов. Проверили ли мы, как зовут пациента? Место проведения операции? На ответ уходит одна секунда, после чего можно двигаться дальше по списку. Что ж, а как понять, когда стоит остановиться? Как принять решение, когда закончить размышлять над вопросом: «Может ли быть дело в чем-то еще?» Как понять, что усталость или рассеянность мешают нормально мыслить (с учетом того, что измотаны все и нас постоянно отвлекают)?

Ко всему прочему, большинство предоперационных (и предполетных) чек-листов проговариваются вслух с другими людьми. Когда мы ставим диагноз в закрытом кабинете, ситуация совершенно иная. «Диагностика – как правило, тихая, одинокая работа, – пишут Эли, Грабер и Кроскерри. – Естественной паузы, как перед взлетом или началом операции, не существует в процессе постановки диагноза, который может быть растянут на многие часы, дни и даже месяцы».

Многих врачей отталкивают диагностические чек-листы, поскольку они включают очевидные, порой даже оскорбительные вещи – такие как полное ознакомление с историей болезни, самостоятельное изучение рентгеновского снимка, выделение времени на обдумывание. Вместе с тем их авторы отмечают, что пилоты не чувствуют себя униженными, когда пробегаются по своим контрольным спискам либо когда их опрашивают вторые пилоты. Может, изначально они это и ощущали, однако теперь эти процедуры попросту стали неотъемлемой частью их работы. Что самое главное, они сверяются со списком не только в сложных ситуациях, а всегда, даже перед полетом с самым опытным на свете экипажем в идеально ясный день. Врачи же, как правило, видят в этих чек-листах ценность – если это вообще когда-то бывает – только в самых сложных диагностических случаях.

Откровенно размышляя о собственном стиле врачебной практики, я понимаю – с немалой долей смущения, – что мой подход оказывается поверхностным или интуитивным гораздо чаще, чем я была бы готова это признать. В режиме выживания, в котором сегодня приходится работать большинству врачей и медсестер, запросто можно снова окунуться в пучину поспешных выводов и очевидных диагнозов. Бороться с течением, чтобы замедлить темп и проанализировать собственные мысли – это огромный труд, особенно когда большую часть дней с трудом удается держаться на плаву.

Однажды утром понедельника один пациент вручил мне записку от врача, специализирующегося на лечении боли, к которому он ходит в другую больницу. В результате проведения огромного количества анализов крови выяснилось, что уровень кортизола слегка занижен. На бланке для рецептов этот медик написал мне одну строчку: «Исключите надпочечниковую недостаточность».

Пациент принялся мне рассказывать последние новости по поводу шести других своих хронических заболеваний, в то время как я тайком открыла на экране страницу про надпочечниковую недостаточность. Имейте в виду – не то чтобы я не помнила каждую мельчайшую деталь о капризах надпочечников. Да и к тому же все это пришлось заново выучить для переаттестации двумя годами ранее. Давайте просто скажем, что надпочечниковая недостаточность – это одна из тех проблем со здоровьем, что обитает на какой-то глубоко запрятанной и изменчивой извилине мозга.

Мир современной медицины хаотичен и невероятно быстр – каждая минута дорога. Поэтому порой сложно не сделать поспешный вывод.

Надпочечниковая недостаточность – запутанная тема. Ее симптомы одновременно разнообразны и расплывчаты. Она бывает первичной и вторичной, хронической и острой. Чтобы проверить ее наличие у пациента, нужно ввести ему дозу стимулирующего работу надпочечников гормона, а затем проверить уровень кортизола сразу же, спустя 30 и 60 минут. Существует по меньшей мере десяток способов введения этого гормона и еще больше вариантов интерпретации результатов. Да и как вообще мне было назначить три отдельных забора крови, да еще и с четкими временными промежутками? Не прошло и минуты, а у меня уже голова шла кругом.

Пока пациент рассказывал о болях в спине, диабете и желудочно-кишечных симптомах, я вчитывалась в мелкий шрифт, силясь вспомнить особенности суточных колебаний уровня кортизола: он выше утром и ниже ночью? Или наоборот? Пациент разложил на столе 15 пузырьков с лекарствами – для каждого ему нужен был новый рецепт, чтобы пополнить запасы, и все они могли отразиться на функции надпочечников и/или ее оценке. Я поняла, что попросту не в состоянии разобраться во всем здесь и сейчас.

Мне нужно было время, чтобы подумать.

Я поймала себя на том, что тоскую по тем субботам в медицинской школе, когда часами напролет просиживала в библиотеке, читая и размышляя. Только я, знания и тишина, сошедшиеся в медитативном сосредоточении. Тогда я это до жути не любила, однако теперь была готова отдать свой левый надпочечник, лишь бы на несколько минут снова туда попасть.

Проблема была в том, что моего внимания требовали бесчисленное множество пустых полей ЭМК. Своей очереди ждали еще три новых документа. Нужно было изучить результаты двух МРТ и эндоскопии пациента, а также обсудить с ним один вопрос по поводу обследования простаты.

Моя мозговая недостаточность победила его надпочечниковую. Я могла бы сказать, что изучу его случай позже, а затем с ним свяжусь. Но о каком еще таком «позже» вообще шла речь? С утренними пациентами мне предстояло задержаться на пару-тройку часов – в этом не было совершенно никаких сомнений. Мне предстояло изучить результаты лабораторных анализов с прошлой недели, проверить сделанные студентами записи, перезвонить больным, заполнить рецептурные бланки, а также разобраться со всевозможными документами и бумажками, рассыпавшимися кубистической дистопией[38] по всему моему столу. Нет и никогда не будет никакого «позже». («Позже» – это фантазия, придуманная бюрократами, которые никогда не переступали порог своего кабинета). Было только «сейчас».

Но если бы я приняла клиническое решение прямо сейчас, то оно было бы необдуманным и с высокой вероятностью ошибочным. Ничего хорошего из этого бы не вышло. Наконец я сдалась и нацарапала направление к эндокринологу – пускай они там с этим разбираются. Я проводила пациента и пригласила следующего.

Врачам очень пригодилось бы дополнительное официальное время, посвященное размышлению о случаях пациентов. Но в системе здравоохранения, нацеленной на результат, это видимое отсутствие действия кажется немыслимым.

В хаотичном мире современной медицины каждая минута на счету, и у меня попросту нет времени на то, чтобы хорошенько подумать и пробежаться по длинному диагностическому чек-листу, каким бы логичным и важным он ни казался. Порой мне приходится мчаться на всех парах, чтобы хотя бы успеть сделать самый минимум – во всяком случае, такое возникает у меня чувство, – и мозг волей-неволей переключается в упрощенный режим работы, потому что иначе попросту не справиться. Признаюсь, во время приема я страшно боюсь столкнуться с чем-то нетипичным. На меня наводят ужас мысли о симптомах, которые не вписываются в общую картину, противоречивых результатах анализов, пациентах, сумками притаскивающими БАДы, в инструкции к которым написано «проконсультируйтесь с врачом». Если я не успею прийти к какому-нибудь убедительному выводу в течение одной минуты, то пиши пропало. Да поможет мне Бог, если в их истории болезни присутствует синдром Стерджа – Вебера[39] или узелковый полиартериит[40]. У меня нет даже времени, чтобы это напечатать (или произнести по буквам!), не говоря уже о том, чтобы освежить память, прочитав о симптомах этих болезней.

Вот почему, думая о предложенном Грабером, Сингхом и другими исследователями взвешенном подходе, мне хочется аплодировать стоя. Я поддерживаю его. Я его жажду. И тем не менее мне трудно представить, как он может вписаться в реалии повседневной работы большинства врачей и медсестер.

Через несколько дней после приема пациента с болями я случайно наткнулась на Core IM – подкаст, посвященный внутренней медицине[41], созданный моими коллегами из Нью-Йоркского университета. Один из ведущих упомянул случай, связанный с надпочечниковой недостаточностью. «Это один из тех случаев, – заметил он, – когда просто невозможно разложить все по полочкам».

Получается, я, возможно, не единственный идиот, не способный на ходу разобраться с этим заболеванием. Может, меня и не делало таким уж неудачником то, что я оказалась не в состоянии изучить гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую ось пациента посреди сумасшедшего приемного дня в поликлинике. Прослушав подкаст, я остановилась подумать. Поскольку у меня на руках был реальный клинический случай, разобраться с физиологией оказалось проще. На следующий день я пораньше пришла на работу, открыла медкарту того пациента и просмотрела данные.

Я все еще считала, что ему нужно сходить к эндокринологу – тем не менее теперь хотя бы исчезло ощущение, словно спихиваю проблему на другого. Я дополнила первоначальную запись более внятным анализом и позвонила пациенту, чтобы объяснить план действий. Закрыв медицинскую карту, я впервые почувствовала, что довольна положением дел с этим больным. Оглядываясь назад, понимаю, что взяла полноценную паузу, чтобы тщательно обдумать диагноз, чего так требовал данный случай. Я испытала настоящий радостный трепет от принятия обдуманного и взвешенного решения и от того, что не стала халтурить, как мы столь часто вынуждены делать.

Конечно, чтобы разобраться с одной проблемой конкретного пациента, потребовалось потратить целый час. Я не могла сделать этого во время приема и не в состоянии была выкроить дополнительный час несуществующего «свободного времени» для каждого пациента. Вместе с тем именно этого требуют диагнозы многих людей – времени, чтобы подумать, поразмышлять, пересмотреть, подвергнуть случай повторному анализу. С точки зрения медицинского страхования это до ужаса неэффективно. «Когнитивного замешательства» нет в перечне диагностических кодов. Нельзя выставить счет за «размышления» – для этого тоже отсутствует специальный код. Однако выделять дополнительное время на раздумья – чтобы с помощью диагностических чек-листов расширить перечень возможных диагнозов, а также проанализировать свой ход мыслей – бывает невероятно эффективно.

В системе здравоохранения, где деньги платят за результат и делается все возможное для повышения ее пропускной способности, идея о том, чтобы выделять дополнительное время на размышления, кажется какой-то причудой. Однако мы бы допускали гораздо меньше диагностических ошибок и уж точно экономили бы деньги, отказавшись от ненужных обследований и перестав гонять пациентов по всевозможным врачам. Кроме того, если бы врачам чаще давали время подумать, подозреваю, это позволило бы нанести существенный удар по деморализации современных медработников, но это уже совсем другая история.

Для уменьшения количества диагностических ошибок в итоге потребуется колоссальный сдвиг во всей системе здравоохранения. Нам необходимо перенаправить свое мышление, а также культуру, которая ему мешает. Согласно Сингху, для этого нужно «признать неопределенность и связанное с ней смирение вместо того, чтобы героически принимать сложные диагностические решения» 6. В медицине трудно встретить более редкий диагноз, чем интеллектуальную скромность и аллергию, более распространенную среди врачей, чем аллергия на неопределенность.

«Чрезмерная самоуверенность – это огромная проблема, – заметил Грабер в разговоре со мной, – как индивидуальная, так и на уровне целых учреждений». Мы столь уверены в своих поспешных диагнозах, что редко делаем паузу для обдумывания, в чем еще может быть дело, и уж тем более не сделали ли мы какую-то оплошность в процессе мышления. А если и делаем это, то, как правило, очень поверхностно.

Вместе с тем Грабер также признал, что чрезмерная самоуверенность не просто является следствием того, что врачи считают себя такими умными (хотя эта заносчивость, безусловно, вносит немалый вклад!), но и объясняется отсутствием обратной связи. Не получая никаких известий о пациентах, мы предполагаем, что все в порядке и диагноз, судя по всему, был правильным. Иногда действительно происходит именно так, однако отсутствие каких-либо новостей также может означать и то, что пациенту не стало лучше и мы ошиблись. Больной мог обратиться за помощью в другое место и получить правильный диагноз от второго врача. Или, хуже того, пациента из-за наших ошибок и вовсе могло не стать. Проблема в том, что нам этого никак не узнать.

Когда Грабер высказал идею, что врачам нужен некий аналог рубрики Stump the Chumps («Поставить болвана в тупик») из одного шоу, я поняла, что мы с ним родственные души. Многие годы назад я необъяснимым образом подсела на радиопередачу Car Talk («Разговоры о машинах»), которую вели братья Том и Рэй Маглиоцци со звучным бостонским акцентом и не менее оглушительным хохотом. Программа была посвящена ремонту автомобилей и строилась на зрительских звонках. Чтобы вам было понятно, я житель Манхеттена, у которого нет машины и который надеется, что так и будет, до его последнего вздоха. И тем не менее неделю за неделей я не могла оторваться от обсуждения прокладок головки блока цилиндра и ремней ГРМ. Эти передачи были смешнее большинства телепрограмм, заявленных как комедийные, и на удивление информативными (слушайте, ну такси же тоже порой ломаются, так что даже ньюйоркцам нужно знать разницу между распредвалом и коленвалом).

Даже после того, как передачу сняли с эфира, я слушала повторы старых выпусков. А после печальной кончины Тома я перешла на подкасты – настолько верным была фанатом. Было неважно, что на машинах, о которых они говорили, уже лет 20 никто не ездит. Каким-то странным образом сразу теплело на душе, когда они перечисляли всех «сотрудников» программы[42], включая русского шофера Пикова Андропова, греческого портного Еврипида Именида и адвокатскую контору по отмыванию денег «Дьюи, Читэм и Хоу». После особенного тяжелого дня в больнице я, не успев снять белый халат, включала подкаст Car Talk. Он действовал быстрее валиума, а единственным побочным эффектом был гомерический хохот.

Таким образом, я была приятно удивлена, когда Марк Грабер, давая мне интервью, вдруг упомянул эту передачу. Раз в несколько недель Том и Рэй устраивали рубрику под названием Stump the Chumps, в которой разговаривали с одним из слушателей, дозвонившихся во время предыдущих программ. Они проигрывали запись звонка и обсуждали проведенный ими тогда анализ. После этого человек рассказывал им, чем все в итоге закончилось, и Том с Рэем узнавали, был ли их автомобильный диагноз правильным.

Идея Грабера заключалась в том, что нам в медицине нужно нечто вроде этой самой рубрики, чтобы пациенты на регулярной основе связывались с врачами и давали знать, как развивался их случай и насколько правильным был диагноз. В учебных медицинских центрах проводят собрания по «заболеваемости и смертности», однако на них, как правило, в центре внимания оказываются ошибки, которые закончились катастрофой. Кроме того, пациенты – даже если они выжили – обычно не принимают участия в таких встречах. На деле же отсутствуют – будь то в учебных центрах или частной практике – какие-либо специальные площадки для получения постоянной обратной связи от больных по более простым случаям. Возможно, здесь (а также в нудных административных совещаниях) как раз и не хватает такого подхода, как в Car Talk. Никогда не знаешь, когда понадобится помощь директора по бонусам для персонала Ксавье Дыхало или инструктора по банджи-джампингу Хьюго Первого[43].

Через 16 лет после того, как Институт медицины (ИМ) опубликовал доклад «Людям свойственно ошибаться», создавший движение за безопасность пациентов, он поднял тему диагностических ошибок[44]. В докладе было сделано леденящее душу наблюдение о том, что практически каждый врач допускает за жизнь как минимум одну диагностическую ошибку 7. Это весьма пугающая статистика, которая тут же попала в заголовки газет. Конечно, не все такие промахи приводят к значительным клиническим последствиям (вряд ли кому-то повредит, если врач перепутает легкий артрит с тендинитом, особенно если учесть, что лечатся они практически одинаково). Вместе с тем многие ошибочные диагнозы в теории способны нанести пациентам существенный вред, не говоря уже о растрате огромного количества денег.

Практически каждый врач за свою карьеру допускает как минимум одну диагностическую ошибку.

Любопытно, что в докладе не просто тыкали пальцем в некомпетентность отдельных врачей, как это обычно бывает на судебных процессах и в СМИ. Скорее в нем описывалась система здравоохранения, подобная лабиринту, которая словно намеренно была создана такой, чтобы загонять в тупик диагностический мыслительный процесс. В нем отмечалось, что в системе возмещения медицинских расходов предпочтение отдается проведению процедур, а не вдумчивому анализу. То есть если я закажу МРТ для всех пациентов с болью в животе, то заработаю больнице больше денег, чем если стану тратить дополнительное время на разговоры с ними и выяснение всех подробностей.

Если я посоветуюсь по поводу случая одного из пациентов с коллегой либо позвоню рентгенологу, чтобы обсудить, будет ли достаточно провести менее дорогостоящее УЗИ, то в рамках текущей системы это никак оплачиваться не будет. Если связаться с пациентом после приема, чтобы получить от него дополнительную, уточняющую информацию, то за это тоже никому не будет выставлен счет.

Разговоры о возмещениях могут лишь укрепить стереотип о том, что врачи думают только о деньгах. На деле же если за что-то не заплатили, то сделать это трудно, так как количество часов в сутках ограниченно. Система устроена так, что врачам в условиях нехватки времени гораздо быстрее и проще назначить МРТ, чем лучше и внимательнее подумать над случаем пациента.

Так что низкий поклон Институту медицины за его признание того, что постановка диагноза может быть коллективным занятием, а время, потраченное на анализ каждого случая, не менее важно, чем все анализы и диагностические процедуры. Доклад недвусмысленно призывает страховые компании возмещать деньги за когнитивную сторону медицины и отказаться от экономического перекоса, из-за которого процедуры оказываются предпочтительнее интеллектуальной деятельности.

Кроме того, в распоряжении врачей должен быть специальный механизм, позволяющий им сообщать о своих ошибках, не боясь получить иск или дисциплинарное взыскание. Пожалуй, самым большим кладезем информации для улучшения системы здравоохранения являются ситуации, когда промаха едва удалось избежать либо он не принес особого вреда. Как правило, медики об этом умалчивают, как из-за страха наказания, так и из чувства стыда. В 11-й главе я расскажу о том, что делается для решения этой проблемы.

В целом с диагностическими ошибками разобраться гораздо труднее, чем с процедурными (например, установкой центральных катетеров) или даже просчетами с лекарствами. Огромное количество всех возможных заболеваний, помноженное на бесконечное разнообразие людей, не позволяет свести диагностический процесс к упрощенным чек-листам и строгим алгоритмам. Реальная клиническая практика гораздо сложнее аккуратных перечней в отчетах целевых рабочих групп, сколько бы опыта или благих намерений ни было бы у их авторов.

Согласно одной старой поговорке, 90 % диагнозов ставятся на основании опроса пациента. Может, этот показатель и не совсем точный, но он определенно очень приближен к реальному. Пациенты и их родные – пожалуй, лучшие эксперты по своим болезням. Оптимизация взаимодействия между врачом и пациентом стала бы отличным вкладом в предотвращение диагностических ошибок.

Нельзя просто ввести какие-то обязательные алгоритмы или чек-листы для упрощения диагностики. Проблема в индивидуальности и каждого случая болезни, и каждого отдельного пациента.

На ум приходит еще один афоризм: «Самая важная часть стетоскопа находится между его дужками». Грабер, Сингх и другие исследователи в своих работах продемонстрировали, что большинство врачебных ошибок при постановке диагноза носит когнитивный характер. Так что следует уделять больше внимания тому, как мы учим будущих врачей думать, о чем я еще подробнее расскажу в 14-й главе. Практически в любой диагностической ситуации определенной части наших стетоскопов не помешала бы более точная настройка.

6

Нисхождение

Джея положили в больницу в субботу, когда у него впервые после химиотерапии поднялась температура. Все выходные его лихорадило, несмотря на антибиотики. В воскресенье Тара все больше переживала из-за его затрудненного дыхания, хотя рентген грудной клетки и не выявил пневмонии или жидкости в легких. Он продолжал жаловаться на чувство тяжести в животе. Жене его живот казался раздутым, а ноги – отекшими. Между тем в понедельник результаты посева крови дали окончательный ответ – МРЗС. Метициллин-резистентный золотистый стафилококк – не самый утешительный диагноз, однако с точным заключением можно хотя бы начать строить план лечения. Для Джея он состоял из двух частей: специальных антибиотиков для МРЗС и удаления постоянного катетера, потому что эти приспособления – одни из главных подозреваемых при диагностике гемоконтактных стафилококковых инфекций.

Так как проведенная недавно химиотерапия уничтожила все его ростки крови (источник синтеза клеток крови), у него было недостаточно тромбоцитов для защиты от внутреннего кровоизлияния после извлечения катетера, так что Джею пришлось прождать долгие часы, пока в его вены заливали тромбоциты один пакет за другим. К пяти часам вечера уровень этих клеток удалось наконец поднять достаточно высоко, и катетер был удален в операционной. После операции мужчина написал в блоге: «Только что вернулся с удаления катетера. Поскольку он был источником инфекции, мой организм должен начать с ней бороться, и я пойду на поправку. Мне могут поставить новый катетер – вероятно, к концу недели. Всем спасибо за поддержку. Это значило для меня очень много. Вы все оказали мне невероятную помощь. Джей».

Но даже эти несколько строчек дались ему с огромным трудом. Казалось, его утомляло любое усилие. Даже говорить было тяжело – Джей полностью перешел на шепот. Чтобы воспользоваться судном, приходилось прикладывать титанические усилия. В восемь вечера пришел доктор Амир, и Джей из последних сил выдавил из себя три вымученных слова: «Не… могу… дышать».

«Джей выглядит крайне встревоженным, – сказал доктор Амир Таре. – Мы можем дать ему что-нибудь, чтобы он расслабился». Ему назначили успокоительное лоразепам и снотворное золпидем.

«А что насчет парацетамола, который он получает круглосуточно от жара? – поинтересовалась Тара. – Это может навредить печени, а она и так у него болит».

Доктор Амир не думал, что причиной боли мог быть парацетамол. «Ферменты печени у него лишь немного завышены – недостаточно, чтобы говорить об интоксикации парацетамолом. К тому же ему нужно средство от жара».

Джея продолжало лихорадить весь вечер, и, чтобы снизить температуру, понадобился также демерол. Мужчина все показывал на живот и говорил, что он болит. Его жена наконец выловила медсестру, чтобы та дала ему обезболивающее посильнее. На следующий день у Тары была утренняя смена в приемном покое, так что она попыталась той ночью хоть немного поспать. Только вот это оказалось практически невозможным: волнение и хриплое дыхание мужа не давали крепко уснуть.

Предрассветные часы в больнице наполнены какой-то внеземной тишиной, зловещей полутьмой – это самые благодатные условия для сомнений и опасений. Тара тщетно старалась усмирить неспокойные мысли. Не реагировала ли она слишком бурно на какие-то пустяки? Ей трудно было судить. Или же дело было в медиках, которые беспечно закрывали глаза на важные симптомы? Они с Джеем теперь жили в полной неопределенности, которая сбивала с толку, и понять, как все обстояло на самом деле, было просто невозможно.

Тара считала себя достаточно опытной медсестрой – помимо многолетнего стажа в приемном покое, ей также довелось поработать и в отделении интенсивной терапии. С другой стороны, онкология не была ее специализацией. Она не ухаживала за больными раком длительное время и не разбиралась в тонкостях чрезвычайно узкоспециализированного ухода в отделении трансплантации костного мозга. Женщина понимала, что не ориентируется в нюансах химиотерапии и пересадки костного мозга. Это было совершенно вне ее компетенции.

И тем не менее…

В пять вечера Тару разбудили хрипы Джея. Его сердце колотилось, а температура поднялась до 39,5 градусов. «Там на телевизоре щенок, – прохрипел Джей. – Люди здесь отмывают деньги».

Тара вызвала ночную медсестру. «У Джея галлюцинации», – сообщила она.

«Наверное, это от снотворного, которое ему дали», – ответила та.

Седативные препараты определенно могут вызывать галлюцинации, равно как и сам факт попадания в больницу. Потеря ориентации, жар, обезвоживание и нарушение циркадных ритмов – все это может привести к бреду у госпитализированных пациентов.

И тем не менее…

Когда Тара опустошила его судно, она увидела, что моча – в том небольшом количестве, в котором была, – отливала темно-янтарным цветом. Она обратила внимание, что ногти на ногах мужа были светло-голубыми, а руки выглядели опухшими. Его дыхание было прерывистым.

Хотя уже и наступило утро вторника, по больничным часам все еще продолжалась ночная смена. Тара убедила медсестру разбудить доктора Амира – ночного врача – из-за затрудненного дыхания мужа. Медик взял у Джея из артерии кровь для определения уровня кислорода (обычно кровь для анализа берется из вены, однако венозная кровь не отражает истинный уровень кислорода, получаемый внутренними органами, – для этого необходима артериальная). Согласно результатам анализа, у Джея была гипоксия[45]: уровень кислорода в крови оказался критически низким. «Наверное, у него ОРДС, – сказал доктор Амир, прежде чем покинуть больницу тем утром. – Скорее всего, в течение дня его переведут в палату интенсивной терапии».

ОРДС – острый респираторный дистресс-синдром – представляет собой острое воспаление альвеол, которое может быть вызвано рядом заболеваний, включая тяжелую пневмонию, сепсис, ожоги, нежелательные лекарственные реакции и панкреатит. Альвеолы – это крошечные КПП организма, через которые вдыхаемый воздух поступает из легких в кровь, разносящую его по всем клеткам тела. Когда они воспаляются, сколько бы вы ни вдыхали кислорода, он уже не может попадать в кровь в достаточном количестве.

ОРДС – если у Джея был действительно он – это неотложная ситуация, требующая немедленного перевода в палату интенсивной терапии. Никакого специального лечения для синдрома не предусмотрено, однако пациент нуждается в наиболее активном медицинском уходе, пока устраняется проблема, которая привела к развитию этого состояния. Большинству пациентов требуется интубация, чтобы аппарат искусственной вентиляции легких (ИВЛ) мог взять дыхательную функцию организма на себя. Тем не менее это не является панацеей, так как искусственным закачиванием воздуха в легкие невозможно решить проблему воспаленных и отказывающихся нормально работать альвеол.

Доктор Амир сказал, что Джея, скорее всего, положат в палату интенсивной терапии, однако, будучи лишь старшим ординатором, никак не мог повлиять на общий ход лечения пациента. К тому же он уже ушел домой. Тара позвонила своему начальнику в приемный покой и сказала, что не сможет выйти на дежурство.

Джею дали более мощную кислородную поддержку через маску, с помощью которой удалось немного поднять уровень кислорода. Из-за сбивчивого дыхания измерить температуру орально было сложно, однако термометр у него под мышкой показывал уже 40 градусов. Когда дневная медсестра проводила утренний обход пациентов, Тара обратила ее внимание на синеватый оттенок губ и пальцев ног Джея. Та нажала несколько кнопок на инфузионном дозаторе[46], что-то набросала на листе бумаги, который держала в руках, однако даже не посмотрела Таре в глаза. «Медики словно отстранялись от нас», – рассказала мне Тара.

Перед рассветом обычно все будто замирает – и в природе, и в больнице. И в этой тишине яснее прорисовываются все страхи и опасения.

Тем утром Джея в сопровождении Тары доставили на КТ грудной клетки, так как сделанный днем ранее рентген не смог дать каких-либо вразумительных ответов. С помощью этого метода можно было определить, была ли у пациента пневмония, абсцесс или, может быть, тромб – все это приводит к ОРДС. Когда они пришли в кабинет компьютерной томографии, Джея закатили на кровати в комнату с томографом, в то время как Тару оставили в пустой приемной. Вдруг она почувствовала себя до жути одинокой, совершенно потерянной. Муж прямо у нее на глазах проваливался в пропасть, и она ничего не могла сделать, чтобы его спасти. Женщина словно говорила на иностранном языке, и никто из медиков ее попросту не понимал. Не начала ли она сходить с ума? Не потеряла ли связь с реальностью?

Душный полумрак приемной давил на нее, лишая последней надежды. Впервые с тех пор, как Джею поставили диагноз, Тара ощутила, что стала терять веру в себя. Медицинские знания и навыки подводили ее – казалось, она не может помочь мужу. Ей было никак с этим не справиться. Рухнув в потертое кресло, она безудержно проревела в течение всей процедуры.

Примерно в 10 утра в палату к Джею вместе с результатами КТ пришла доктор Мюллер, его лечащий врач-гематолог. Томография показала пневмонию у основания правого легкого, а также жидкость вокруг легких (плевральный выпот) с обеих сторон. Кроме того, была увеличена печень. Врач собиралась проконсультироваться по поводу пневмонии и плеврального выпота с пульмонологом. Тара уже немного пришла в себя. «А вы не собираетесь поговорить с гастроэнтерологом по поводу увеличенной печени и непрекращающихся болей в животе?» – поинтересовалась она.

Доктор Мюллер ответила, что решать будет пульмонолог. «А что насчет ОРДС? – не унималась Тара. – Джея положат в палату интенсивной терапии?»

«Это также остается на усмотрение пульмонолога», – снова ответила доктор Мюллер. Она сказала это довольно резко, словно давая Таре понять: хватит задавать столько вопросов, не мешайте нам работать, не лезьте в лечение Джея.

До прихода пульмонолога на работу оставались два мучительных часа, которые показались Таре целой вечностью. Видимо, все зависит от того, что скажет этот врач. Женщина была на пределе, готовая в любое мгновение выйти из себя, однако в то же время была совершенно измученной, а голова от недосыпа соображала с большим трудом. Пульмонолог, доктор Питерсон, прибыл вскоре после того, как Джею сделали укол морфина. Высокий, худощавый и с залысинами, он встал у изножья кровати. «Итак, что тут у нас?» – спросил врач.

Джей был не в состоянии говорить достаточно громко или внятно, чтобы его можно было понять. Он поднял на Тару измученные глаза. Его жена повернулась к пульмонологу.

– Со вчерашнего утра у Джея диспноэ[47] и тахипноэ[48], – доложила она.

– Какие крутые словечки, – удивился доктор Питерсон. В его голосе явно слышалось ехидство. Засунув руки в передние карманы халата, он качнулся назад на пятках, почти не отрывая глаз от линолеума на полу. – И где это мы такие выучили?

Тара не собиралась вступать в конфликт или кого бы то ни было злить. Она не хотела никому ничего доказывать – ее целью было попросту помочь Джею. Спокойно, но настороженно она ответила:

– Я работаю медсестрой в приемном покое, и у меня есть некоторый опыт ухода за пациентами отделения интенсивной терапии. Я обеспокоена из-за учащенного дыхания Джея, опухших рук и ног, а также раздутого живота, из-за которого ему тяжело дышать. Я надеюсь, что вы положите его в палату интенсивной терапии и, возможно, сделаете ему интубацию.

Доктор Питерсон так и не поднял глаз от линолеума – по правде говоря, он вообще никак не отреагировал («Он вел себя так, словно я только что прочитала ему страницу из телефонной книги», – вспоминала Тара). Врач обошел кровать сбоку, чтобы послушать легкие Джея. Он помог сонному пациенту присесть и приложил стетоскоп к спине.

– Судя по звуку, легкие у него чистые, – объявил доктор Питерсон, выпрямившись. – Изначально проблема явно не в них. Я изучил компьютерную томографию – следов пневмонии нет.

Для Тары это уже было на грани сюрреализма. Да, она уже несколько дней толком не спала и не ела, однако ранее тем же утром доктор Мюллер сказала, что у Джея в легких слышатся влажные хрипы, а потом сообщила, что КТ показала пневмонию. Неужели Таре послышалось? Или она неправильно ее поняла?

– Руководствуясь своим более чем двадцатилетним опытом, – продолжил говорить доктор Питерсон, главным образом полу, – могу вам сказать, что у Джея нет ни пневмонии, ни жидкости в легких. Его легкие сдавлены из-за плеврального выпота – жидкости вокруг них. Это просто ателектаз.

Ателектазом называют незначительное, как правило безвредное, спадение нижних долей легкого. Так, например, большинство пациентов испытывают это состояние в той или иной степени из-за менее глубокого дыхания, чем обычно.

– Но что насчет его затрудненного дыхания? – настаивала Тара, показывая на мужа.

– Похоже, морфий делает свое дело, – ответил доктор Питерсон. Тара не могла понять, сказал ли он это с сарказмом или с высокомерием. По легкой усмешке в его голосе она решила, что дело в последнем. Почему он разговаривал с ней свысока? Потому что она медсестра? Или потому что женщина? Или же дело было в том, что она едва дотягивала до 1,60 метра, даже в медицинских сабо с толстой подошвой? Или же он вел себя подобным образом со всеми?

Морфий уже не одно столетие использовался для лечения одышки. В паллиативной медицине[49] он просто находка, да и в неотложной медицинской помощи бывает чрезвычайно полезен, только вот устраняет лишь симптом, никак не воздействуя на его первопричину.

Тара понимала, что не может позволить запугать себя или оскорбиться, даже в случае снисходительного хамства. Она заставила себя ответить как можно более спокойным и ровным голосом.

– Но что насчет БИПАП? – спросила она. – Мы же можем попробовать этот метод?

БИПАП – это специальная дыхательная маска, с помощью которой воздух под давлением подается в легкие. В отличие от аппарата ИВЛ, она не требует проведения инвазивной интубации, так что зачастую используется в качестве временной меры для пациентов с затрудненным дыханием.

Доктор Питерсон отрицательно покачал головой.

– Раз уж на то пошло, нам нужно понизить уровень кислорода, чтобы мы могли отслеживать изменения оксигенации. Прямо сейчас уровень насыщения составляет сто процентов – пожалуй, он получает его слишком много.

В норме уровень насыщения кислородом составляет 95–98 процентов. Врач наклонился над кроватью и немного убавил подачу кислорода.

– А что насчет отека? – не унималась Тара. – У него руки и ноги опухли.

– Отек чисто формальный, – все так же невозмутимо ответил врач.

– А вам не кажется, что у него гипергидратация?[50] – с недоверием спросила Тара. – В нем два лишних литра жидкости, а диурез уменьшился.

– Раз уж на то пошло, ему нужно больше жидкости, – ответил доктор Питерсон. У пациентов с жаром повышенная потребность в ней, а после химиотерапии большинству требуется дополнительная гидратация. – Я бы хотел, чтобы ему перестали давать фуросемид, даже несмотря на легкие хрипы.

«Постойте, – подумала Тара. – Погодите! А разве он только что не сказал, что, судя по звуку, легкие у Джея чистые? А теперь он говорит про какие-то хрипы?» Все это чертовски сбивало с толку. Было очевидно, что Джею сильно нездоровится, а его состояние только продолжает ухудшаться. Тем не менее медсестры, казалось, так не считали, равно как и лечащий врач-гематолог и пульмонолог – специалист по интенсивной терапии. Неужели она все неправильно понимала? Женщина словно пробиралась сквозь лес кривых зеркал.

Интубация больного – очень важная процедура, которая может спасти жизнь в критическом положении. И иногда ее делают заранее, не дожидаясь кризиса.

День клонился к вечеру, а Тара не находила себе места. Грудь, спина и шея Джея покрылись серыми пятнами с синим отливом. Его руки распухли так же сильно, как и ноги, и он жаловался на неприятное покалывание в конечностях. Теперь у него болело правое колено. Когда пришла медсестра, чтобы повесить на стойку пакет с физраствором, Тара выразила свое беспокойство по поводу цвета кожи Джея.

– Это побочный эффект химиотерапии, – ответила та.

Тара понимала, что ее медицинские знания не охватывают всех тонкостей онкологии. И тем не менее неужели все это было побочным эффектом лечения? Как такое вообще возможно? Джей все продолжал показывать на живот с правой стороны: он по-прежнему болел. Мужчина был не в состоянии говорить, однако сумел показать шесть пальцев, когда Тара попросила его оценить силу боли по шкале от 1 до 10.

Ближе к вечеру у Тары наконец состоялась встреча с доктором Мюллер и Констанс[51], старшей медсестрой на этаже. В конференц-зале Тара сообщила им о своем недовольстве уходом, оказываемым Джею.

– У него с утра понедельника учащенное дыхание, а еще с воскресного вечера болит живот. Так продолжать дышать невозможно. Боюсь, он просто не выдержит. – Когда на ее резкую оценку ситуации не последовало никакой реакции, Тара добавила: – Я хочу, чтобы Джея перевели в палату интенсивной терапии. Возможно, ему следует провести плановую интубацию.

Интубация – установка дыхательной трубки для подключения аппарата ИВЛ – зачастую проводится при неотложной ситуации, например остановке сердца или шоковом состоянии. В подобных экстренных случаях процедура может спасти человеку жизнь, хотя это очень напряженная и нервная ситуация, когда ставки взлетают до небес (в отличие от спокойной, контролируемой интубации, проводимой анестезиологом перед плановой операцией).

О плановой интубации речь идет, когда решение установить дыхательную трубку принимается до возникновения неотложной ситуации. Если все идет к тому, что пациенту она в итоге понадобится, то лучше уж поставить ее прежде, чем давление упадет до критического значения либо начнут отказывать сердце или легкие. Разумеется, не стоит проводить интубацию без необходимости, так как она представляет собой инвазивную процедуру, способную причинить пациенту немало вреда. Это должно быть тщательно взвешенное решение.

Доктор Мюллер сказала:

– В нашей больнице не проводят плановую интубацию.

Она бросила взгляд на Констанс, и Таре показалось, что они обменялись улыбками.

– Мы уже через это проходили, – добавила доктор Мюллер. Тара посмотрела на нее в недоумении. Что именно она имела в виду? Что они уже сталкивались с подобной клинической ситуацией прежде? Или же что уже приходилось иметь дело с надоедливыми родственниками-медиками?

– Капля медицинских знаний, – продолжила доктор Мюллер, – может представлять огромную опасность.

«Так вот оно что, – подумала Тара. – Их просто достало, что я постоянно их беспокою. Я для них просто надоедливый родственник пациента. Лишь неугомонная медсестра, которая мешает делать свою работу. Они просто хотят от меня отделаться».

Тара набрала в легкие побольше воздуха, чтобы успокоиться. Прошло уже восемь с половиной недель с тех пор, как Джей впервые взял в руки тот обруч. Восемь с половиной недель погружения в какую-то альтернативную реальность, непостижимый потусторонний мир, в котором не было ни намека на нормальность.

– Я понимаю, что вы учились гораздо дольше меня, – ответила она доктору Мюллер, изо всех сил стараясь держать эмоции под контролем. – И осознаю, что вы знаете об онкологии больше меня, но все равно не могу взять в толк, как Джей может и дальше дышать с таким же огромным трудом, как и последние тридцать часов.

Голос доктора Мюллер немного смягчился:

– Не поймите меня превратно, вашему мужу определенно нездоровится. Однако, – тут он снова стал твердым, – его состояние недостаточно тяжелое. Может, в больнице поменьше его бы и положили в палату интенсивной терапии, но не здесь.

«Это что, сарказм? – недоумевала Тара. – Неужели в ней говорит эго человека, работающего в крупном учреждении?» У Тары было такое чувство, что ее может в любой момент вырвать – в тот момент в конференц-зале пришло осознание того, что никто, ни один человек на свете, не поможет Джею попасть в палату интенсивной терапии. Она даже подумала о том, чтобы попытаться перевести мужа в другую больницу, однако он явно был в слишком тяжелом состоянии для этого. Тара напрягла мозги, пытаясь придумать хоть какой-то способ помочь ему. Что угодно, лишь бы привлечь их внимание.

– Боль в колене, – выпалила она. – Последние несколько часов Джей жаловался на боль в колене. – Она понимала, что на фоне всего остального этот симптом был чем-то незначительным, однако ей отчаянно хотелось вернуть медиков в палату супруга. Боль в колене у пациента с гемоконтактной инфекцией может указывать на воспаление сустава, так что врачи были просто обязаны исследовать этот симптом.

Доктор Мюллер, казалось, была готова ей уступить, лишь бы закончить эту встречу:

– Я зайду, чтобы взглянуть на его колено, перед уходом, хорошо?

«Нет, – подумала Тара, – не хорошо!» Вместе с тем женщина понимала, что это максимум, на что вообще можно рассчитывать. Таре едва удалось подняться на ноги, чтобы выйти из комнаты. Она никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной – будь то в качестве медсестры или просто человека, – как в тот самый момент. Что бы она ни сказала или ни сделала для Джея, ей было никак не заставить никого в больнице что-либо предпринять.

Выйдя в коридор, Тара наткнулась на социального работника. «Эти люди каждый день имеют дело с чем-то подобным, – заверила она Тару. – Доверьтесь им». Из-за двери конференц-зала, который она только что покинула, отчетливо доносились смешки. Наверное, Констанс и доктор Мюллер смеялись над чем-то совершенно другим – ей-то уж точно приходилось бывать по ту сторону баррикад. Однако она не могла отделаться от ощущения, что они потешаются над ней и ее жалкими попытками поиграть во врача.

Тара стала с волнением ждать, когда придет доктор Мюллер, чтобы осмотреть колено Джея. Его кожа стала теперь уже сизого цвета, а частота дыхания превысила 40 вдохов в минуту. Казалось, темно-серые пятна ползут из-под халата по коже к лицу. Он был в возбужденном состоянии и снова жаловался на покалывания в руках и ногах. Когда пришла медсестра, чтобы зафиксировать жизненные показатели, Тара спросила у нее об этом.

– Это побочный эффект химиотерапии, – ответила та. Быстро записав показатели, она вышла из палаты.

Ноги Джея были распухшими и ледяными. Тара наклонилась и принялась нежно их массировать, чтобы хоть немного согреть.

– Так лучше? – спросила женщина. Она не расслышала ответ Джея, так что наклонилась поближе.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и Тару затрясло от паники. Краем глаза она заметила кровь, сочащуюся из груди Джея – того самого места, где прежде был постоянный катетер. Она отчаянно нажала кнопку вызова персонала, хотя и понимала, что уже достала всех медсестер.

Было почти четыре вечера, когда доктор Мюллер наконец пришла в палату Джея – с их последнего разговора в конференц-зале прошел час. Она устремилась прямиком к правому колену пациента и принялась сгибать и ощупывать сустав, потом пожала плечами, будто бы не заметив ничего необычного. Затем женщина отошла назад и окинула Джея взглядом – было такое чувство, словно она чуть ли не впервые его увидела.

– Как давно у него это с кожей? – медленно спросила доктор Мюллер. В ее голосе послышалась нескрываемая тревога.

– Еще с обеда, – резко ответила Тара. – Медсестра сказала, что это побочный эффект химиотерапии.

Едва она успела договорить, как доктор Мюллер с читающейся в глазах паникой сказала:

– Это не нормально. – И выбежала из палаты, чтобы назначить анализ газового состава крови.

Помимо реанимационной бригады, в больницах есть еще бригада экстренной помощи – ее можно вызвать еще до серьезных проблем вроде остановки сердца.

Прошло 10 минут, а в палату так никто и не пришел. Тара посмотрела уровень насыщения крови кислородом на мониторе – тот показывал 82 %. Она снова нажала на кнопку вызова. Никого. Выбежав в коридор, Тара увидела доктора Мюллер – она разговаривала по телефону на сестринском посту. Время для любезностей прошло.

– Степень насыщения кислородом упала до восьмидесяти двух процентов! – рявкнула она. – Мой муж в критическом состоянии!

– Я назначила анализ газового состава крови, – ответила доктор Мюллер непривычно дрожащим голосом.

Тара бросилась обратно в палату.

– Где, черт возьми, этот газовый анализатор? – не церемонясь, охрипшим голосом бросила Тара двум подошедшим наконец медсестрам, но они не знали. Медработницы попытались измерить уровень насыщения кислородом, однако теперь монитор больше ничего не показывал. Они попробовали сделать это на пальцах рук и ног, на ушах, на лбу – ничего. Чтобы убедиться, что прибор просто не вышел из строя, они попробовали другой, а потом еще один.

Тара наблюдала за ними, не веря своим глазам. Было совершенно очевидно, что медсестры не могут получить показания не из-за неисправных приборов, а потому, что вся сосудистая система Джея дала сбой.

– Его нужно интубировать! – закричала женщина.

Джей безжизненно показал на мочевой пузырь, давая понять, что ему нужно пописать. Она принесла ему судно, и туда вытекло сто кубиков крови. Тара больше не могла себя сдерживать.

– У него почки отказывают! – заорала она на медсестер. – Его нужно перевести в отделение интенсивной терапии!

Прошло еще 15 минут, пока наконец не пришел лаборант, чтобы сделать анализ газового состава крови. Конечно, нащупать пульс у Джея теперь было попросту невозможно, так что он не смог взять образец артериальной крови. Было уже без двадцати пять, когда Тара услышала, как доктор Мюллер кричит в коридоре: «Вызывайте бригаду экстренной помощи!»

– Самое, мать твою, время! – выкрикнула Тара из палаты Джея. Хотя ее и трясло от страха, она также испытала чувство облегчения.

Бригады экстренной помощи появились в больницах, когда все осознали, что после отказа сердца или легких редко удается по-настоящему «спасти» пациента, какой бы усердной ни была реанимационная бригада. Тогда-то и появилась идея создать бригаду экстренной помощи, чтобы она начинала спасать пациента прежде, чем его у него остановится сердце. Больше не нужно было ждать, пока у больного пропадет пульс или он перестанет дышать. Теперь он мог рассчитывать на медицинскую помощь на уровне палаты интенсивной терапии, как только клиническая картина начнет ухудшаться.

Как только была вызвана бригада экстренной помощи, в палату Джея тут же хлынул поток людей. Тем временем, пока они облачались в защитную одежду, пациент принялся с бульканьем и хрипом хватать ртом воздух.

– Черт бы вас побрал, – взревела Тара. – Почему же вы меня не послушали! Теперь у него агональное дыхание! Его нужно было еще утром интубировать!

Когда дыхание стихло, бригада стала готовиться к проведению сердечно-легочной реанимации (СЛР).

Джея повернули на бок, чтобы подложить ему под спину компрессионную доску, и на мгновение его голова повернулась в сторону Тары. Этого хватило, чтобы она увидела: его зрачки расширились до предела – зловещий клинический признак отека мозга, из-за которого его начинает выдавливать из черепной коробки в позвоночный столб.

– Гребаные ублюдки! – завопила Тара одновременно на всех и ни на кого конкретно. – Теперь он в отключке! Я всем вам говорила, но никто не слушал! Я весь день твердила вам, что ему все хуже!

Реанимацию продолжали проводить в строгом соответствии с протоколом, который был до боли знаком Таре-медсестре, однако в ее нынешней роли казался чем-то до жути нереальным. Кто-то у изголовья кровати Джея сделал ему интубацию, а затем принялся сжимать мешок Амбу, закачивая в легкие воздух. Другой врач, всем весом навалившись на свои сцепленные на груди Джея руки, делал непрямой массаж сердца, с каждым нажатием раскачивая кровать. Третий человек одну за другой вливал через катетер ампулы с эпинефрином и атропином, чтобы привести сердце и сосуды в действие. Кто-то еще поспешно брал кровь на анализ. Стоявшая в углу медсестра методично записывала все происходящее.

У дальней стены палаты Тара увидела доктора Мюллер. Гематолог смотрела в потолок, сложив руки перед собой, чуть ли не в молитвенной позе. «Это все ты сделала! – прошипела на нее Тара. – Ты еще об этом пожалеешь».

– СЛР ненадолго прервали, чтобы проверить пульс. «ЭМД», – объявил кто-то, и Тара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Электромеханическая диссоциация – это опаснейшее состояние, при котором сердце испускает электрические сигналы, которые, однако, не приводят к значительным сокращениям, в результате чего пульс обнаружить не удается. Это является признаком того, что сердце отчаянно трепыхается. Тара с криком выбежала из палаты, не зная, куда деваться.

В коридоре с ней заговорила Констанс.

– Ты не имеешь права устраивать подобные сцены, Тара. – Она стала тыкать пальцем в лицо Таре, отчитывая ее, как медсестра медсестру. – Если продолжишь так себя вести, то нам придется попросить тебя удалиться.

– Не неси чушь, Констанс, – огрызнулась та. – Я всем говорила, что это случится, но меня никто не слушал.

Они стояли в полуметре друг напротив друга в коридоре, и, стиснув зубы, Тара продолжила:

– Давай, попробуй заставить меня уйти. – Отвернувшись от старшей медсестры, она вернулась в палату Джея.

Реанимация была в полном разгаре – вокруг царил контролируемый хаос. У кровати столпились люди в защитных костюмах, масках и перчатках. Воздух был пропитан запахом пота вперемешку с отчаянием. В этой безумной мешанине людей, аппаратуры, протоколов, иерархии и опасений взрывной гнев Тары начал сходить на нет. На смену негодованию пришло оцепенение, и она почувствовала, что чуть ли не теряет связь с реальностью.

Посреди всего этого в палате словно из ниоткуда появилась медсестра, которую Тара прежде не видела. Не говоря ни слова, она подвела женщину к стулу и усадила ее. Встав перед Тарой на колени, медсестра взяла ее за руку:

– Я тоже работаю медсестрой в приемном покое, – сказала она, – прямо как вы.

Она продолжала с ней разговаривать ласковым голосом, в то время как Тара сидела в полубессознательном состоянии.

«Она была словно каким-то ангелом, – вспоминала Тара. – И сегодня я до сих пор не уверена, была ли она там на самом деле или же стала плодом моего воображения».

– Есть пульс! – выкрикнул кто-то, и Тара почувствовала, как возник слабый проблеск надежды. У Джея забилось сердце! Прибыла хирургическая бригада, чтобы поставить ему центральный венозный катетер, так как после удаления постоянного у Джея осталось лишь два небольших катетера, которых было недостаточно для агрессивных реанимационных мероприятий. Хирурги и реаниматологи обсуждали, поставить ли его прямо в палате или же забрать пациента в стерильную операционную. Они решили, что лучше это сделать в операционной, так как теперь у Джея появился пульс, и начали подготовку к перевозке.

Время смерти – не тогда, когда человек реально перестал жить, а тогда, когда врачи опустили руки в борьбе за него.

Не успели они покинуть палату, как у Джея снова пропал сердечный ритм и пульс. Один из врачей рванул к кровати, чтобы возобновить СЛР. Все началось по новой.

Для Тары все происходящее было одновременно и глубоко личным, и до боли жестоким. Ее словно натирали на огромной терке, все глубже пробираясь сквозь кожу, мышцы и кости. С другой стороны, все эмоции и чувства, казалось, ее покинули. Как можно одновременно так сильно страдать и при этом совершенно ничего не чувствовать? Время то бежало вперед, то откатывалось назад. Реанимация тянулась бесконечно – эпинефрин, атропин, СЛР, одно за другим, снова и снова – однако вместе с тем промелькнула невообразимо быстро.

Медсестра из приемного покоя, сидевшая рядом с Тарой, пристально смотрела ей в глаза – казалось, это продолжалось целую вечность.

– Вам придется принять решение, – тихонько сказала она.

Тара понимала, что она имеет в виду. Ей неоднократно доводилось бывать на месте этой медсестры, спрашивая у обезумевших от горя родственников разрешения остановить реанимацию. Именно ей предстояло сделать выбор, казалось бы, между жизнью и смертью, который на самом деле был выбором между смертью и смертью, разделенными лишь произвольным отрезком времени.

Тара собрала последние остатки профессионализма и задала два вопроса: «Сколько он уже без сознания? Что с сердечным ритмом?»

Прозвучали ответы: «Сорок минут», «ЭМД».

Ей не было необходимости смотреть на Джея, чтобы понять это, но она все равно взглянула на мужа. Он был синего цвета. Его кожа огрубела и покрылась пятнами. Он был мертв.

– Объявляйте, – прошептала она им. На больничном жаргоне это было сигналом прекратить проведения реанимации и объявить время смерти.

И, как это делают все медсестры, она инстинктивно посмотрела на часы. Было двадцать минут шестого.

7

О записи в карту

Мне довелось участвовать во множестве реанимационных мероприятий вроде тех, которым подвергся Джей. Почти каждый пациент, которого пытаются реанимировать, умирает по той простой причине, что изначально к порогу процедуры его подвела какая-то сокрушительная болезнь. Смерть на самом деле странным образом представляет собой один из этапов реанимации. Разумеется, она не указана в алгоритме ее проведения, однако без нее здесь не обходится. Все это понимают, но никто не говорит вслух. Хотя пациент уже умер от безжалостной болезни, реанимация все равно продолжается, пока кто-то не констатирует смерть. Тогда и только тогда она признается официально. Такое вот нездоровое сочетание человеческого горя и банальной бюрократии.

Во время обучения в ординатуре меня всегда поражало это странное понятие «время смерти», особенно когда я стала одним из ответственных за проведение реанимационных мероприятий. С одной стороны, я объявляла его с научной точностью (4:17), а с другой – оно было совершенно произвольным. Если бы я решила продолжать процедуру еще минуту, то время смерти было бы 4:18. Если бы я признала горькую правду немного раньше, то оно могло бы быть 4:14. В любом случае жизнь пациента уже прервалась. На самом деле она закончилась еще до того, как его начали реанимировать. Это случилось, когда больной перестал дышать либо его сердце остановилось. Вот тогда пациент и умер на самом деле. И тем не менее мы официально указываем в качестве времени смерти тот момент, когда сами складываем оружие, а не когда клетки организма складывают свое.

Полагаю, что это связано с доминирующей ролью медицинской документации в здравоохранении. Все, что происходит в ходе взаимодействия пациента с системой, должно быть – небезосновательно – задокументировано. Медицинская карта пациента (или просто медкарта) представляет собой хронику одиссеи больного. Каждое назначенное лекарство, каждый сданный анализ, рентгеновский снимок становятся ее частью. Медики делают отметки о ходе лечения, описывая текущее состояние пациента, а также план его лечения. Даже посреди хаоса реанимационных мероприятий в углу непременно стоит медсестра, скрупулезно фиксирующая каждое действие врачей. Последней записью в этом документе, разумеется, будет время смерти.

Как по мне, это является отражением той тенденции, что медкарта в конечном счете зачастую диктует, как именно будет оказываться медицинская помощь, а не наоборот. По мере роста требований к документации врачебная практика меняется, чтобы к ним приспособиться. На протяжении поколений медкарта состояла из стандартной бумажной карты, в которой всевозможные врачи записывали свои наблюдения. Это была настоящая, материальная хроника, которую можно было пролистать, чтобы ознакомиться со всей историей болезни. Разумеется, на нее можно было случайно пролить кофе. Или испачкать красным тайским карри. Еще этот важный документ может уронить спешащий санитар, рассыпав листы по полу, словно колоду карт, без какой-либо надежды снова разложить их по порядку. Она может оказаться погребена под стопкой журналов на столе эндокринолога, уехавшего в длительный отпуск. Выписной эпикриз[52] может быть написан хирургом с почерком дошкольника. Студент-медик мог «одолжить» три важные страницы для утреннего собрания.

Таким образом, для оцифровки медкарты есть уйма причин. Своим появлением электронная медицинская карта (ЭМК) устранила большинство этих недостатков: текст в ней всегда можно разобрать и она не может потеряться в чьем-то кабинете. Если пролить на нее кофе и тайский красный карри, то компьютер, может, и закоротит, однако сам документ уцелеет.

ЭМК, пожалуй, менее осязаема, чем старые добрые бумажные медкарты, однако она оказывает еще большее влияние на качество медицинской помощи. Как по преднамеренным, так и случайным причинам ЭМК коренным образом изменила то, как работники здравоохранения обрабатывают информацию. В эпоху бумажных медкарт каждый раз, когда я принимала пациента, мне выдавали чистый лист бумаги – можно сказать, пустую таблицу для заполнения. (В больнице Бельвью по каким-то необъяснимым причинам эти бланки были цвета фламинго. Всю ординатуру у меня было такое чувство, словно я барахтаюсь в море розового висмута[53].)

Смерть – один из этапов реанимации.

Вся прелесть чистого листа бумаги заключалась в том, что я могла записать на нем мысли ровно в том порядке, в котором мозг их обрабатывал. Я начинала с главной причины, по которой пациент пришел на прием («основная жалоба») и «Истории болезни», а затем шел общий анамнез. После осмотра я записывала наблюдения, а затем результаты соответствующих лабораторных анализов или рентгена.

Тут я делала паузу и думала, стараясь собрать воедино всю полученную информацию. Проводилась дифференциальная диагностика. Если особой спешки не было, я делала подробную оценку, объясняя клинические рассуждения о том, почему из всех возможных склоняюсь к тому или иному диагнозу. Наконец, составлялся четкий план действий. Задача заключалась в том, чтобы можно было прочитать написанное спустя какое-то время и сразу же уловить ход рассуждений и понять, почему я думала именно так.

Когда же я открываю ЭМК, то компьютер вынуждает меня документировать все в его порядке, который не имеет никакого отношения к человеческому мышлению. Это является отражением того факта, что изначально электронная карта была разработана в виде системы для выставления счетов. Лишь позже она стала включать клиническую информацию, и даже самые лучшие ЭМК не повторяют ход мыслей врачей. Нам, людям, приходится подстраиваться под требования алгоритма.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России медицинские карты больного являются унифицированными формами, утвержденными Приказом Минздрава РФ. Поэтому ЭМК является лишь электронным их вариантом. Есть правила заполнения карт, и ежеквартально они проверяются экспертами качества оказания медицинской помощи.

В нашей стране скорее существует проблема недостаточно полного и информативного заполнения карты медицинскими работниками.

Причем ЭМК не только нарушает нормальный ход мыслей, но и вынуждает тех, кто ей пользуется, думать иначе. Каждая касающаяся пациента деталь указывается в отдельном поле, и эти поля никак между собой не связаны. В старой, бумажной медкарте я могла объединить результаты анализа крови и рентгена, так как с точки зрения логики они составляют единую группу вспомогательных данных, подтверждающих или опровергающих диагноз. Можно было набросать итоговый результат консультации с кардиологом в рамках собственного анализа, если он был как-то связан с моими клиническими рассуждениями. В ЭМК же результаты лабораторных анализов находятся в одном месте, рентгена – в другом, а консультаций – в третьем.

Подобная фрагментация мышления особенно опасна, когда речь идет о постановке диагноза – процессе, требующем, как мы с вами видели, интеграции информации. ЭМК препятствует этому, втискивая данные, равно как и поток мыслей врача, в жесткую структуру, удобную для программистов и отдела, занимающегося выставлением счетов, однако лишенной какой-либо логики для тех, кто непосредственно предоставляет медицинский уход пациентам.

От ЭМК уже никуда не деться, и я не думаю, что нам следует возвращаться к бумажным медкартам. Оцифровка информации дает существенные преимущества. Вместе с тем не менее существенны и последствия введения ЭМК – насколько бы непреднамеренными они ни были – для медицинской помощи, а также врачебных ошибок.

У Роберта Вахтера, терапевта из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, много публикаций, посвященных проблеме современных технологий в медицине. Хотя он и является общеизвестным приверженцем технооптимизма, ученый беспристрастно описывает преимущества и недостатки медицинских технологий в книге «Цифровой врач» (The Digital Doctor) 1. От случая, который побудил его написать ее, встают дыбом волосы у любого врача, медсестры или пациента, когда-либо имевших дело с ЭМК.

В теплый июльский день один ординатор-педиатр назначила подростку по имени Пабло Гарсия, которого положили в палату детской больницы при Калифорнийском университете в Сан-Франциско, препарат под названием «бактрим». Это один из антибиотиков, которые используются настолько давно, что никто уже толком и не помнит точную дозировку в миллиграммах. В рецепте обычно значится «одна таблетка два раза в день» – хотя пациентам с почечной недостаточностью и маленьким детям назначают дозу поменьше. (На самом деле препарат представляет собой сочетание двух антибиотиков – 160 миллиграммов триметоприма и 800 миллиграммов сульфаметоксазола.)

Вес Пабло был на полтора килограмма меньше порогового значения для стандартной взрослой дозировки (одна таблетка два раза в день), так что ЭМК направила ординатора рассчитывать ее по массе тела – пять миллиграммов на килограмм. Очевидно, в педиатрии чрезвычайно важно рассчитывать дозировку в зависимости от этого показателя, так как ребенок может весить как три, так и 33 килограмма.

В данном случае в результате расчета была получена доза 193 миллиграмма триметоприма – чуть больше стандартной таблетки 160 миллиграммов. Ординатор совершенно верно округлила это значение до 160 миллиграммов. Данное округление, однако, привело к тому, что ЭМК направила автоматическое оповещение фармацевту, чтобы тот перепроверил дозировку.

Он связался с ординатором, чтобы удостовериться, что она действительно хотела указать дозу 160 миллиграммов. Так ЭМК отлавливала ошибки в расчетах – заставляла человека вмешаться и все перепроверить. Ординатор подтвердила дозировку и повторно ввела «160».

Дозировку бактрима в ЭМК можно указывать двумя способами: просто в миллиграммах (160 миллиграммов – это одна таблетка) или же по весу (в миллиграммах на килограмм). К несчастью, система в качестве единицы измерения подставила «мг/кг», которые ординатор использовала до этого. Как результат, вместо 160 мг она ненароком ввела 160 мг на кг. То есть по 160 миллиграммов на каждый из 38 килограммов веса Пабло.

Тут станет дурно и без расчета, однако Вахтер делает его за нас. В итоге получилась дозировка 6160 миллиграммов, или 38,5 таблеток бактрима.

Практически любой медработник в здравом уме понимает, что нужно давать «одну таблетку два раза в день». Мы знаем это настолько же твердо, как и то, что пальцев на каждой руке по пять штук. Назначить 38,5 таблеток бактрима – все равно что высыпать в утренний кофе столько же пакетиков сахара. Вместе с тем, как только эта ошибка закралась в ЭМК, она зажила своей собственной, на удивление бурной, жизнью. Я словно смотрела подводку к кульминации какого-то фильма ужасов в невыносимо замедленном воспроизведении. Каждую страницу я переворачивала с замиранием сердца.

Теперь рецепт на бактрим был направлен в фармацевтический отдел. Во избежание врачебных ошибок в больнице установили современного аптечного робота, который был застрахован ото всех ошибок, на какие только был способен живой человек, – эта машина не могла неправильно посчитать, не так прочитать или просто зазеваться. Так как рецепт уже был одобрен живым фармацевтом, робот послушно насыпал 38,5 таблеток в лоток для лекарств со стопроцентной точностью.

Технологии вроде электронных медицинских карт созданы для предотвращения врачебных ошибок. Но порой они сами могут их спровоцировать.

Получившая в отделении лоток с таблетками медсестра была поражена столь необычайно большим количеством пилюль, однако видела, что рецепт был перепроверен как врачом, так и фармацевтом. Это внушало уверенность. Кроме того, система штрихового кодирования, которая привязывала таблетки к конкретному пациенту (во избежание случайной путаницы с лекарствами) не оставляла никаких сомнений: это была точная доза для этого больного. К тому же девушка работала в научном медицинском центре, в котором было немало всяких причудливых болезней и экспериментальных методов лечения, так что необычная дозировка лекарств была здесь не такой уж редкостью.

Если бы эта медсестра прервала обход, чтобы попросить совета у другой медсестры или связаться с врачом по поводу лекарств, то на ее экране выскочило бы зловещее предупреждение, информирующее ее – и начальство, – что она задерживает выдачу препаратов (своевременный прием медикаментов – один из множества «показателей качества», которым в больнице уделяется столь пристальное внимание). Кроме того, ЭМК не позволила бы сомневающейся медсестре решить: «Сначала закончу со всеми остальными пациентами, а потом вернусь к этому и хорошенько подумаю». А все потому, что текущая задача не будет отмечена как «выполненная», пока она не отсканирует и не даст больному все 38,5 таблеток. Так что ей было никак не добиться чьей-либо помощи – для этого пришлось бы пойти против системы и застопорить работу всего отделения. Не самое простое решение в загруженной работой больнице, от которой требуют «максимальной эффективности».

Таким образом, будучи заверенная штрихкодами, точностью аптечного робота и отметкой о проведенной перепроверке врачом и фармацевтом – всеми мерами, введенными для предотвращения врачебных ошибок, – медсестра выдала лекарства, как было предписано в ЭМК. Тридцать восемь огромных таблеток бактрима. Ну и конечно же, еще половинку в довесок.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России пока нет таких информационных систем. Рецепты врач выписывает вручную, так же как и медсестры набирают препараты самостоятельно, основываясь на записях врача. Фармацевты тоже самостоятельно собирают препараты в аптеке. Поэтому данная ситуация в нашей стране пока исключена. Однако Владимир Путин дал поручение на оперативную цифровизацию системы здравоохранения, так что, возможно, ждать осталось недолго.

Поначалу Пабло ощутил лишь какое-то странное онемение и покалывание. Затем у него началось нервное возбуждение и легкая дезориентация, которые в итоге резко переросли в полномасштабные судороги. Он перестал дышать, и медсестра вызвала реанимационную бригаду. Мальчик чудесным образом выжил, причем, судя по всему, без каких-либо серьезных последствий. Вместе с тем запросто могли отказать почки или произойти тяжелые повреждения мозга – он даже мог умереть (видимо, в тот день ему досталась и доза удачи больше, чем обычно, – раз так в 38,5 больше). В итоге он полностью поправился, хотя его доверие к системе здравоохранения наверняка было подорвано навсегда.

От этого случая стынет кровь в жилах, потому что он наглядно демонстрирует, как ЭМК, стремящаяся повысить безопасность пациентов за счет всевозможных предупреждений и уведомлений, в конечном счете способна нанести непоправимый вред. Причем ирония в том, что эта ошибка была бы сразу замечена, если бы врач выписывал рецепт от руки, а не заполнял его на компьютере либо если бы лекарство выдавал живой фармацевт, а не робот. Таким образом, технологии, созданные для борьбы с врачебными ошибками, на деле сами способны их создавать.

С помощью этого случая Вахтер подчеркивает среди прочего проблему постоянных предупреждений – основного инструмента, с помощью которого ЭМК призвана предотвращать врачебные ошибки. Для врачей и медсестер все эти уведомления представляют одну нескончаемую головную боль. Мы с утра до вечера только и делаем, что заполняем рецепты, и система предупреждений стала для нас осьминогом-садистом, хлещущим со всех сторон щупальцами. Только успеешь разделаться с очередной порцией предупреждений, как тут же градом сыплются новые, и каждое требует внимания.

Возможно, вы решите, что я намеренно преувеличиваю для красного словца, однако такие чувства у меня и возникают. Каждый раз, когда приходится подтверждать, что витамин D не относится к препаратам, подлежащим строгому учету, хочется закричать. Постоянно, когда я разбираюсь с предупреждением о том, что информация по лекарственному взаимодействию «не доступна» для назначенных мною ходунков, хочется воткнуть в экран скальпель. Когда уведомление о том, что пациентам после 65 лет препарат следует «назначать с осторожностью», всплывает «для каждого отдельного лекарства для всех пациентов старше этого возраста», я готова разбить клавиатуру о стол.

Еще больше меня злит осознание того, что среди всех этих бесполезных предупреждений прячутся действительно важные. Я хочу, чтобы мне напоминали, если какой-то препарат противопоказан при заболеваниях печени или же требует иной дозировки в связи с нарушенной функцией почек. Понятно, что в принципе невозможно запомнить, как взаимодействуют между собой все лекарства, и поэтому нужно, чтобы ЭМК остановила меня, если я случайно назначу два несовместимых препарата. Вот почему меня так злит, что система заваливает настолько огромным количеством бестолковых предупреждений, что в конечном счете я – подобно всем врачам и медсестрам, не стесняющимся это признать, – попросту игнорирую их все.

Прочитав о катастрофе с бактримом в книге Роберта Вахтера, я решила больше не допускать подобной халатности. В конце концов, когда врач назначила 38,5 таблеток, в ЭМК всплыло предупреждение. И, только что обсудив рецепт с фармацевтом, она просто закрыла предупреждение, как я и все остальные делают ежечасно с сотнями предупреждений, которые словно предназначены для того, чтобы мешать нам работать.

Таким образом, я дала себе зарок читать все предупреждения, прежде чем их закрыть. Среди них запросто может оказаться важное, и я не хотела его упустить. Кроме того, ЭМК – это документ, имеющий юридическую силу. Нажимая кнопку «ОК» в окне уведомления, я тем самым подтверждаю, что ознакомилась с содержанием, взвесила, оценила его значимость и приняла соответствующее решение. Во всяком случае, именно такое заявление сделал бы в суде адвокат.

На следующее утро я приступила к работе, чувствуя себя боксером, который только что вышел на ринг, уверенно подпрыгивая и разминая подкачанные мышцы, готовый до победного конца отстаивать безопасность пациентов. Я почти чувствовала, как на плечах блестит атласный халат вместо помятого белого с чернилами от протекшей ручки. Я была готова к бою!

Сразу скажу – я не продержалась и раунда. Первый же пациент, которого я принимала в тот день, отправил меня в нокаут. Ему нужно было выписать 13 рецептов, и на каждое лекарство приходилась куча предупреждений, что в сумме дало несколько десятков[54]. Практически все были бесполезны. Такие вещи, как «дозировка по весу для данного препарата недоступна» – для лекарства, дозу которого не требуется корректировать в зависимости от массы тела. Или же не менее бестолковое «информация по взаимодействию препаратов недоступна» для спиртовых тампонов. Некоторые уведомления могли иметь потенциальную значимость, однако содержали весьма туманные формулировки вроде: «Препарат X может увеличивать биологическую доступность лекарства Y. Точные данные отсутствуют». И что я должна была с этим делать?

Когда я предписала ему мерить дома давление тонометром, тут же посыпался шквал предупреждений. Как мог этот прибор взаимодействовать аж с семью разными препаратами? Ну и конечно же, дозировка по весу была недоступна. Кроме того, пациент совершил смертный грех, переступив порог 65 лет, так что каждая рекомендация – даже измерение давления тонометром – сопровождалось предупреждением о том, что его следует назначать с осторожностью.

Тем не менее я не сдавалась, читая и обдумывая каждое предупреждение, каким бы бессмысленным оно ни было. Ударом, который окончательно сбил меня с ног, стал варфарин. Это антикоагулянт, разжижающий кровь препарат, который пациент принимал из-за повышенного риска образования тромбов в связи с мерцательной аритмией[55], а тромбы могли привести к ишемическому инсульту.

Рецепты на варфарин приходится переписывать чаще, чем для всех остальных лекарств: он взаимодействует, кажется, со всем на свете, и приходится постоянно менять дозировки.

Варфарин известен тем, что взаимодействует практически со всеми продуктами питания, лекарствами и химическими веществами во Вселенной, поэтому, завидев его, ЭМК выдает воистину колоссальное количество предупреждений. Ситуацию с варфарином усложняет еще и то, что его дозировка зависит от уровня препарата в крови, которая то и дело меняется, если пациент переест шпината, примет антигистаминное, вернувшись от друга, у которого дома есть кот, несколько дней не будет принимать таблетки от повышенного холестерина или же просто слишком недоверчиво посмотрит на Марс. В результате дозировку приходится менять ежемесячно, а то и еженедельно.

Рецепты на варфарин приходится переписывать чаще, чем для всех остальных лекарств, у него самые запутанные сочетания дозировок, и он взаимодействует с огромным количеством медикаментов. Кроме того, с этим препаратом ставки намного выше, чем практически с любым другим: если дозировка будет чуть ниже нужной, это может привести к тромбам и инсультам, в то время как небольшой перебор чреват кровотечением. И то и другое способно причинить вред и даже убить. Теперь вы должны понимать, почему при назначении варфарина нужно быть максимально осторожным.

Пациент принимал по восемь миллиграммов по вторникам, четвергам, пятницам и воскресеньям, однако по понедельникам, средам и субботам суточная доза увеличивалась до девяти миллиграммов – и это был далеко не самый сложный график приема препарата. Варфарин не поставляется в таблетках по восемь или девять миллиграммов, так что мне пришлось отталкиваться от четырех- и пятимиллиграммовых пилюль и выдать отдельные рецепты для каждой, а также написать целую простыню в качестве примечания, объясняющего, как именно следует их принимать.

Мне пришлось возиться со сложными многочленами, только чтобы высчитать, сколько таблеток какого размера ему нужно принимать каждый день и сколько всего пилюль каждого вида понадобится на месяц. Но все это было лишь разминкой – впереди меня ждали 46 предупреждений, которые были сгенерированы в ответ на каждый из рецептов на варфарин. (Полагаю, в больнице Бельвью я являюсь рекордсменом: как-то раз получила 241 предупреждение, назначив варфарин пожилому пациенту, который принимал целый ряд других взаимодействующих с ним препаратов. В конечном счете я достала старый блокнот и выписала рецепт от руки – это заняло у меня семь секунд.)

Будет достаточно сказать, что попытка читать каждое предупреждение по выписываемым лекарствам нисколько не улучшила качество медицинской помощи, оказанной данному пациенту. На самом деле в итоге на нее и вовсе не осталось времени: оно все ушло на разбирательства с предупреждениями. Я, будучи его врачом, определенно не получила от этого процесса ничего, кроме язвы и приемной, полной недовольных больных, которым пришлось ждать, пока я освобожусь. Бросив скептический взгляд на Марс, остаток дня я провела так, как это делают большинство врачей – вслепую нажимала «ОК» для каждого из десятков всплывающих предупреждений, даже не пытаясь ознакомиться с их содержанием в надежде, что не пропущу ничего по-настоящему важного.

Вместе с тем больше всего меня и моих коллег гнетет то, для чего вообще нужны все эти предупреждения. Совершенно очевидно, что разработавших их людей прежде всего заботила юридическая ответственность, а не безопасность пациентов. Если отправить множество предупреждений, каких только возможно, то их – больничное руководство, систему ЭМК, необъятную Вселенную – нельзя будет ни в чем обвинить, если что-то пойдет не так. Виноваты не они, а врач, нажавший «ОК» во всплывшем окне.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В РФ в ЭМК используются разработанные медицинскими учреждениями макросы (шаблоны), по которым вводятся данные из анамнеза пациента. Таких проблем в российском здравоохранении не встречается.

Система предупреждений словно создана для перекладывания вины – не говоря уже о рабочей нагрузке – на медперсонал. У врачей и медсестер попросту нет другого выхода, кроме как махнуть рукой на все эти уведомления, так как нам необходимо обеспечить пациентов лекарствами. Подсчитано, что медики первичной медицинской помощи тратят по целому часу в день только на разбирательства с уведомлениями 2. В то время как внедрение ЭМК сократило количество типичных ошибок с медикаментами (за счет стандартизации дозировки и устранения проблемы неразборчивого почерка), до конца не ясно, удалось ли уменьшить общий вред, наносимый пациентам, поскольку, как мы с вами могли убедиться, могут быть допущены промахи совершенно нового рода.

Вахтер расширяет проблему усталости от уведомлений до всех срабатывающих в больнице сигналов тревоги, каждый из которых призван предотвращать врачебные ошибки. В пяти палатах интенсивной терапии в его клинике (в которой суммарно лежало в среднем 66 пациентов) ежемесячно срабатывало более двух с половиной звуковых сигналов, которые трезвонили во всевозможных прикрепленных к пациентам устройствах. В подавляющем большинстве эти тревоги были ложными 4, в результате чего врачи и медсестры рефлекторно игнорировали и отключали большинство из них.

Подобная практика и привела к остановке сердца и смерти одного пациента Массачусетской больницы общего профиля 5. Этого пожилого пациента, нуждавшегося в установке кардиостимулятора, положили в палату отделения кардиореанимации. Однажды утром в январе 2010 года он позавтракал, после чего поболтал с пришедшими навестить его родственниками. Затем мужчина прогулялся по больнице и вернулся в палату. В 9:53 его сердцебиение начало замедляться. Сработал сигнал тревоги, однако ни одна из 10 дежуривших в тот день медсестер его, судя по всему, не заметила, либо они услышали, но не придали этому особого значения. В один момент кто-то из медперсонала вручную отключил звуковой сигнал. Возможно, это было сделано случайно либо же кто-то решил, что тревога ложная. Как бы то ни было, сигнал был отключен, и, когда сердце остановилось, больше никаких звуков не последовало. Ни от больного, ни от прикрепленной к его телу аппаратуры, разработка которой обошлась в миллионы долларов. В 10:16 медсестра, зашедшая в палату для выполнения какой-то рядовой задачи, обнаружила пациента мертвым.

«Бостон Глоуб» опубликовали разгромный отчет по результатам своего расследования, в ходе которого всплыли более 200 смертей, связанных с усталостью от звуковых предупреждений. Как выяснилось, медсестер погребло под шквалом сигналов тревоги, большинство из которых были ложными. Причем дело было явно не в поголовной некомпетентности персонала. Скорее сигналы тревоги звучали так часто, что уже попросту перестали выполнять свою функцию, превратившись в фоновый шум. Они стали сродни тому мальчику, который так часто кричал «Волки!», что ему никто не поверил, когда хищник действительно заявился.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В моей юридической практике таких дел не встречалось.

Будучи пациентом, я неоднократно пользовалась тревожной кнопкой. Сестры всегда приходили после первых сигналов. Возможно, потому, что в России проводят инструктаж и строго следят за оказанием неотложной помощи. Такие фатальные ошибки приведут к уголовному делу, персонал очень хорошо это понимает.

Заявленной задачей этих предупреждений, подобно оповещениям в ЭМК, является повышение безопасности пациентов, однако на деле, как показало данное расследование, они способны причинять непреднамеренный вред. Эти сигналы призваны звучать как можно чаще, так как даже один неблагоприятный результат может обернуться судебным иском на сотни миллионов долларов производителям данной аппаратуры, больницам и создателям системы ЭМК. Таким образом, в интересах разработчиков, чтобы предупреждение звучало при малейшем намеке на проблему. То, что у медсестер от всей этой какофонии кругом идет голова, их заботит меньше всего.

Чего ЭМК и медицинская аппаратура не делают, так это не думают так, как врачи и медсестры.

Медперсонал всегда распределяет все поступающие сигналы по степени важности. Мы в принципе не в состоянии рассматривать каждый вызов в качестве экстренной ситуации, так что одним отдаем больший приоритет, чем другим. Система ЭМК также пытается разделять предупреждения по степени серьезности, однако средний уровень важности все равно настолько объемен, что лес оповещений, который приходится преодолевать врачу, чтобы заполнить один-единственный рецепт, сильно меньше от этого не становится. Звуковые сигналы тревоги медицинской аппаратуры также пытаются этого добиться с помощью разных тональностей и частот, однако это почти не сказывается на том безумии, в котором приходится работать рядовой медсестре отделения кардиореанимации.

Очевидно, главная задача – это приблизить работу аппаратуры и системы ЭМК к человеческому мышлению (при этом сохранив энциклопедические знания и неутомимость, которых недостает людям). Различные сигналы тревоги и предупреждения взаимодействовали бы между собой на уровне физиологии. Так, например, если кардиомонитор показывает отсутствие пульса, то это, как правило, запускает экстренный сигнал тревоги. В более продуманном же мире этот сигнал не сработал бы, если бы монитор артериального давления все еще регистрировал нормальное давление (когда сердце действительно останавливается, быстро теряется малейший намек на этот показатель). Таким образом, система бы поняла, что «потеря пульса» стала результатом смещения кардиомонитора, а не предсмертного состояния пациента. Медсестра могла бы получить слабый сигнал тревоги о необходимости поправить оборудование. В этом более продуманном мире, который представляет себе Вахтер, настоящие оповещения срабатывали бы лишь тогда, когда разрозненная информация складывалась бы в единую клиническую картину.

Аналогично, в ЭМК могла бы быть более логичная с клинической точки зрения система предупреждений. Так, например, если пациент старше 65 принимает лизиноприл последние 12 лет, то в уведомлении «назначать с осторожностью» явно нет никакой целесообразности, так как человек спокойно пил эти таблетки дольше стажа работы доброй половины медперсонала. Программа должна выделять предупреждения, обладающие хоть малейшей клинической значимостью (и отбрасывать остальную часть, представляющую полный вздор).

Вахтер, похоже, уверен в том, что такое возможно, хотя и потребовало бы серьезной переориентации со стороны производителей. Им пришлось бы проводить гораздо больше времени в больницах вместе с медицинским персоналом, чтобы увидеть, как продукция используется в реальном мире, а также получить более реалистичное понимание врачебной практики. Им также пришлось бы активно сотрудничать, чтобы выпускать совместимую между собой аппаратуру, для чего потребовалось бы поставить безопасность пациентов выше прибыли.

Я не могу взвалить всю вину на производителей – хотя следующие 10 минут полного самодовольства и принесли бы мне невероятное удовлетворение, – потому что не они создали тот сутяжный мир, в котором мы живем, о чем мы еще поговорим подробней. Производители вполне правомерно хотят сделать все возможное, чтобы избежать судебных исков, даже если это приводит к дополнительной нагрузке и мучениям для врачей и медсестер.

Вместе с тем именно благодаря сутяжничеству связанные с ЭМК ошибки зачастую и всплывают. Так, одно исследование дел о врачебной халатности продемонстрировало, насколько разнообразный (и серьезный) вред может быть причинен пациентам из-за этой системы. Марк Грабер вместе с коллегами проанализировали 248 дел о врачебной халатности, в которых была как-то замешана ЭМК – либо из-за проблем самой системы, либо из-за того, как ею пользовался персонал 6. Так, ряд ошибок стал следствием того, что в поле «главная жалоба» можно было ввести лишь ограниченное количество символов.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

Неактуально для России. В наших системах неограниченное количество символов, а также существует трехуровневый контроль качества медицинской документации пациентов.

В одном из таких случаев пациент жаловался на «внезапно появившуюся боль в груди, сопровождающуюся жжением в эпигастрии, которую немного облегчают антациды». Из-за ограниченного размера поля в качестве главной жалобы в итоге была указана «боль в эпигастрии». ЭКГ не провели, и несколько дней спустя пациент перенес обширный инфаркт.

Примером же ошибки по вине пользователя ЭМК стал случай, когда кто-то скопировал и вставил предыдущую запись в карте, в которой забыли упомянуть, что пациент принимает мощный антиаритмический препарат под названием «амиодарон». В результате в новом отчете об этом также не было упомянуто. Больному – который нуждался в лекарстве от аритмии – выписали новый рецепт на амиодарон, в результате чего он стал принимать двойную дозу и столкнулся с токсичным побочным эффектом лекарства.

Ряд дел строился вокруг не поставленного вовремя или неправильного диагноза, особенно при раке, а также многих других тяжелых заболеваниях. В одних случаях была задержка с внесением результатов анализов в компьютерную систему либо они не направлялись нужному врачу. В других – результаты попросту терялись среди множества входящих писем в электронном почтовом ящике медика.

Зачастую все сводилось к проблемам удобства пользовательского интерфейса. Даже если бы ЭМК была разработана как идеальный метод для предотвращения ошибок, поставленной цели добиться не удастся, если программа настолько неуклюжа, что медсестрам постоянно приходится придумывать различные способы обхода создаваемых ею препятствий для эффективной работы. Даже если система должным образом предупреждает врачей обо всех возможных лекарственных взаимодействиях, она не будет эффективной, так как врачи тонут в бурлящем море предупреждений и попросту вынуждены закрывать их, не читая, чтобы выписать пациенту рецепт.

Хотя эти связанные с ЭМК случаи и составляли лишь незначительную часть дел о врачебной халатности, они подчеркивают ту исключительную уязвимость, которая возникает при пересечении людей и технологий.

Двадцатого сентября 2014 года Томас Эрик Дункан прилетел в Даллас, штат Техас, из своего дома в Монровии, Либерия. Три дня спустя мужчине стало невероятно паршиво: его тошнило и лихорадило, болел живот. Вечером следующего дня, 25 сентября, Дункан обратился в приемный покой Пресвитерианской больницы Техаса. Каждый день сотни людей приходят туда с симптомами, похожими на те, что бывают при кишечном гриппе. Только вот это был совсем не обычный день. Западная Африка была охвачена вспышкой геморрагической лихорадки Эбола, которой в общей сложности заразились 30 000 человек (из которых более 11 000 умерло), а больше всего пострадали три страны: Гвинея, Сьерра-Леоне и Либерия 7.

Весь остальной мир готовился к глобальному распространению эпидемии Эболы, учитывая то, насколько легко эта болезнь передается от человека к человеку. В больницах стали вводить более жесткие требования и нормы, какие обычно принимаются в кризисной ситуации. В больнице Бельвью, где я работала, обслуживались разные люди, и многие из них активно путешествовали, так что у нас подготовка шла полным ходом. Всех, начиная от администраторов и заканчивая высшим руководством, приучили обращать внимание на два ключевых фактора: недавняя поездка в охваченный эпидемией регион и жар. При их наличии первым делом следовало полностью изолировать пациента. В поликлинике нужно было выделить помещение в качестве изолятора для больных Эболой, и мой кабинет – ближайший ко входу – был вынужден взять на себя эту участь. Мне пришлось убрать стопки медицинских журналов со стола, и их место заняли маски, защитные костюмы и перчатки, а также папки с планами экстренного реагирования. Рабочие вырезали в двери моего кабинета окно, чтобы медики могли общаться с потенциально зараженными через стекло и лишний раз не рисковать, вступая в тесный контакт. Когда угроза эпидемии Эболы миновала, журналы вернулись на место, однако окно в двери так и осталось. И теперь мне приходится закрывать его листами бумаги, чтобы обеспечить приватность пациентов.

Небольшое несовершенство технологий, помноженное на крошечные недостатки людей, может привести к губительным последствиям.

У Томаса Эрика Дункана были оба тревожных признака: высокая температура и недавний прилет из Либерии. И тем не менее его отправили домой, выписав рецепт на антибиотики. Медсестра, занимающаяся сортировкой пациентов, сделала пометку о том, что пациент недавно был в Западной Африке, однако врач не видел сделанной ею записи, так что не связал жар с его недавней поездкой. В результате в процессе дифференциальной диагностики Эбола даже не рассматривалась.

Сорок восемь часов спустя, 28 сентября, Дункан набрал 911, и его доставили все в тот же приемный покой, теперь уже в тяжелом состоянии: у него были обезвоживание, сильная рвота, озноб, понос и налитые кровью глаза. Там, узнав о его недавней поездке, приняли решение об изоляции (хотя несколько медсестер сообщили, что это произошло не сразу, а начальство и вовсе было против таких мер) 8. Тридцатого сентября проведенный в Центре по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) США анализ отправленных туда образцов крови подтвердил заражение вирусом Эбола. Еще через неделю, 8 октября, Томас Эрик Дункан скончался – это был первый случай заболевания лихорадкой Эбола и ее первая жертва в США. В течение недели после смерти мужчины две ухаживавшие за ним медсестры тоже заразились вирусом (четвертый пациент – американский врач, работавший в Гвинее, – поступил 10 дней спустя в больницу Бельвью, однако его направили прямиком в инфекционное отделение, и он не успел воспользоваться моим кабинетом с прекрасным видом на туалет в конце коридора из проделанного окна в двери).

К счастью, обе медсестры в Далласе (равно как и поступивший в больницу Бельвью врач) получили своевременное лечение и выжили. Тем не менее в этом городе множество людей оказались подвержены риску заразиться вирусом Эбола из-за неправильного первоначального диагноза: люди в приемном покое, все, кто контактировал с Дунканом после того, как тот покинул больницу, работники скорой, доставившей его обратно в больницу, остальные пациенты, которые перевозились на этой машине, а также все, с кем контактировали медсестры пациента. Из-за ошибок, допущенных при оказании медицинской помощи в случае Дункана, потребовалось несколько недель вести тщательное наблюдение за почти двумястами людьми.

Как это бывает со всеми врачебными ошибками, в данном случае был допущен не один промах, а целая серия, предотвращение любого из которых могло изменить исход дела. Наибольшее внимание по праву привлекло первоначальное упущение – то, что повышенную температуру пациента не связали с его недавней поездкой. Если бы два этих факта связали с самого начала, то мужчину бы немедленно изолировали и начали лечить на гораздо более ранней стадии болезни. Он запросто мог выжить, его медсестры могли не заразиться, а еще двести человек не оказались бы затянуты в паутину лихорадки Эбола.

Больница обвинила во всем ЭМК 9. Используемый медсестрами шаблон для сортировки пациентов содержал поле для указания информации о недавних зарубежных поездках пациента, что вынуждало медсестер спрашивать у них, ездили ли они куда-либо в последнее время и делали ли соответствующие прививки. Так как прививки считаются заботой медсестер, поле с указанием недавних поездок пациента не видно на рабочем экране врача. В результате медик, осматривавший Дункана, не знал введенной медсестрой информации о недавнем прилете пациента из Либерии. Один балл в пользу ошибки из-за ЭМК. С другой стороны, он, разумеется, мог – и должен был – сам запросить у пациента эту информацию, учитывая поднятую вокруг эпидемии Эболы шумиху. Один балл в пользу ошибки со стороны врача.

До появления ЭМК, когда медики еще не были прикованы каждый к своему компьютеру, они находились в едином физическом пространстве, где общались друг с другом. В этих допотопных условиях медсестра могла бы повернуться к врачу и упомянуть о недавней поездке пациента. Один балл в пользу ошибки из-за неэффективного взаимодействия.

Вместе с тем, как это бывает с большинством врачебных ошибок, упущения и ответственность в данном случае расходятся во многих направлениях. Пациент не сообщил авиакомпании – равно как и больнице – о том, что неделей ранее помогал в Либерии женщине, у которой, как потом оказалось, была лихорадка Эбола. В службе 911 в Далласе не отсеивались звонки, в которых упоминались симптомы лихорадки Эбола, как это делалось, например, в Нью-Йорке. Обеззараживание скорой, в которой перевозили больного, было проведено лишь через два дня, из-за чего большее число пациентов подверглись риску заражения. Вторая медсестра, заразившаяся вирусом, получила от ЦКЗ разрешение поехать в Огайо, чтобы навестить семью. Все эти наложившиеся друг на друга ошибки вызывают недоумение, так как каждая из них представляла упущенную возможность смягчить или даже предотвратить промах, который привел к смерти пациента и заражению двух медработников, ухаживавших за ним.

Хотя и нельзя утверждать, что именно ЭМК спровоцировала всю эту череду просчетов, фрагментация информации (в данном случае данных о недавних поездках за рубеж) создала роковую развилку в лечении данного пациента. После случившегося больница исправила этот недочет в системе, однако недостаточная гибкость информации в программе остается важным источником потенциальных упущений.

Ровно через день после написания этого раздела о случае с заражением лихорадкой Эбола в Далласе я дежурила в качестве старшего врача в поликлинике при больнице Бельвью. Ближе к вечеру у стойки регистрации поднялся какой-то шум. Мужчина требовал, чтобы его принял врач, однако все были заняты, так что его – в соответствии с правилами – направили в приемный покой на первом этаже. Ему это не понравилось, и, как оказалось, он был пациентом главного врача, о чем не забыл упомянуть. После продолжительных препирательств административные вопросы наконец были улажены и мужчину в итоге приняла одна из медсестер. Через несколько минут она подошла ко мне и сообщила: «Этот пациент жалуется на кашель и жар, а два дня назад вернулся из Саудовской Аравии».

Я человек не суеверный, однако невольно задумалась, не привело ли мое погружение в историю о пациенте с жаром, недавно прибывшем из страны, где бушевала опасная эпидемия, к тому, что менее чем через сутки аналогичная история была воссоздана в реальности. В данном случае беспокойство было связано с ближневосточным респираторным синдромом (БВРС).

Нам уже удалось избежать первой ошибки случая с вирусом Эбола в Далласе, так как медсестра связала высокую температуру с недавней поездкой за рубеж и должным образом уведомила об этом врача (используя устаревшую технологию под названием «живое общение»). Она уже вручила пациенту маску и изолировала его в отдельном помещении, так что мы избежали и второго упущения случая в Техасе.

Теперь у нас было несколько минут, чтобы пораскинуть мозгами. Один коллега отыскал наш протокол инфекционного контроля, в то время как я рылась на сайте ЦКЗ в поисках более подробной информации по БВРС. Оказалось, что, помимо таких очевидных вопросов, как не контактировал ли пациент с людьми, которые могли быть заражены, у него следовало поинтересоваться насчет недавнего контакта с дромадерами – одногорбыми верблюдами, – которые являются переносчиками вируса (у двугорбых верблюдов обнаружен к нему иммунитет). Важно узнать, не доил ли пациент или не забивал ли недавно верблюда (прямой контакт), а также не посещал ли верблюжьи бега (непрямой контакт). Один балл в пользу онлайн-базы, память у которой куда лучше, чем у людей.

Мы как раз согласовывали вопросы по дромадерам (а также надевали защитные костюмы и маски), когда блеф наконец был раскрыт. Все происходящее на самом деле было проверкой. Наша больница проверяла, готова ли поликлиника столкнуться с «новыми патогенами», которые могли появиться где и когда угодно. Мы плохо справились с административной работой: направив в приемный покой инфицированного пациента, можно было подвергнуть других людей риску заражения. Вместо этого мы должны были пропустить его через стандартный процесс сортировки, даже если на тот момент и отсутствовала возможность провести полноценный осмотр. Эта процедура должна была показать, требовалась ли для него изоляция, или же его можно было безопасно направить в приемный покой.

Вместе с тем мы получили удовлетворительные оценки по клинической части: выяснили, какие страны пациент посещал в последнее время, поспешно изолировали его, а затем потратили время на изучение протоколов инфекционного контроля и рекомендаций ЦКЗ, прежде чем приступить к осмотру.

Многие врачебные ошибки можно было бы предотвратить с помощью простейшего инструмента: дополнительного времени для размышлений. Однако в современном мире оно в дефиците.

Это была очень полезная тренировка. Все мы были абсолютно убеждены в реальности происходящего (пациент вел себя крайне правдоподобно: постоянно стягивал с лица маску, спорил с персоналом и то и дело напоминал о том, что знаком с главврачом). Мы узнали о своих упущениях – а также о верблюдах, – однако прежде всего этот случай дал мне ясно понять, насколько непросто все сделать правильно. Небольшая ошибка вроде допущенной в случае с лихорадкой Эбола в Далласе запросто может обернуться серьезными последствиями. Мы были всего лишь на волосок от того, чтобы совершить похожий промах, позволив пациенту неторопливой походкой проследовать в приемный покой, по пути в который он мог запросто заразить кашлем немало людей. Кроме того, мы все окончательно усвоили: выделение времени на то, чтобы подумать, – один из наших самых главных инструментов предотвращения ошибки, которого, однако, система здравоохранения в нынешнем состоянии словно задалась целью нас лишить.

Как-то утром я просматривала папку входящих документов в системе ЭМК, куда поступают результаты назначенных пациентам анализов, выданные медсестрами предписания, записки от социальных работников, запросы о выдаче нового рецепта на уже принимаемый препарат, требующие моей подписи записи, сделанные интернами, уведомления об обращении одного из пациентов в приемный покой, письма от других сотрудников больницы, ответы специалистов на мои обращения. Проще говоря, там есть практически все, что связано со мной или с кем-нибудь из моих подопечных.

С одной стороны, эта папка для входящих документов – огромный шаг вперед в обеспечении безопасности пациентов. До появления электронных медицинских карт врачам приходилось активно разыскивать результаты любых анализов или диагностических процедур. Поэтому то, ознакомится ли с этими результатами медик, целиком и полностью зависело от его памяти и загруженности. Добавьте сюда ночь, проведенную на дежурстве в больнице – или на вечеринке с друзьями, – плюс несколько параллельных звонков из других отделений, три предстоящих совещания и приемную или палату, полную пациентов, и вы поймете, почему результаты не доходили до врачей с пугающей регулярностью. А чтобы случилась катастрофа, достаточно одной упущенной мелочи: не просмотренной вовремя маммограммы, на которой видны первые признаки рака груди, повышенного уровня калия в крови, способного привести к смертельной аритмии, или положительного анализа на гонорею, которой пациент может заразить кого-то другого.

Система ЭМК позволяет привязать результаты всех анализов и диагностических процедур каждого пациента к его врачу – по мере готовности они автоматически направляются в мою папку для входящих документов. Ничто не может быть отправлено в архив, пока там не появится моя подпись. В теории это должно быть замечательной системой, однако на практике эта папка – неповоротливое чудовище. Назначая анализы и диагностические исследования, я всегда пытаюсь сосредоточиться, однако, как ни старайся, результаты продолжают литься бесконечным потоком. Расчистить папку входящих документов – заветная мечта для меня и моих коллег, однако ей суждено оставаться несбыточной, так как постоянно подгружаются новые. Количество входящих растет в геометрической прогрессии, и на сортировку результатов уходят многие часы.

Чтобы разобраться с одним-единственным исследованием, требуется выполнить больше действий, чем вы можете себе представить. Обычно результаты приходят спустя какое-то время после приема пациента. И, чтобы должным образом оценить результат того или иного анализа, мне нужно открыть медкарту этого человека, найти свою последнюю запись и перечитать ее, чтобы освежить в памяти клиническую ситуацию. Если речь идет, например, об анализе на уровень сахара в крови, то нужно сравнить последние результаты с предыдущими. Если же это анализ на холестерин, то может потребоваться открыть калькулятор сердечно-сосудистого риска (в который также нужно будет ввести и другую информацию о пациенте, включая его возраст, пол, артериальное давление и данные о курении), чтобы принять решение, что делать с полученной информацией. Кроме того, в зависимости от конкретного анализа, может потребоваться выписать пациенту направление к врачу-специалисту или новое лекарство. В последнем случае также придется позвонить больному, чтобы обсудить внесенные мной изменения в его план лечения. И он запросто может вспомнить что-то, о чем забыл упомянуть, когда мы с ним виделись в последний раз. А затем содержание разговора и принятые решения я должна отразить в медицинской карте. Таким образом, может уйти до 15 минут, чтобы разобраться с результатом одного-единственного анализа.

Время от времени я заглатываю три чашки кофе и совершаю набег на папку входящих документов, чтобы ее расчистить. Упиваться победой, однако, долго не приходится, так как уже несколько минут спустя появляется какой-нибудь новый результат, а за ним следом еще один, и еще, и еще. К концу дня их уже целая дюжина. Каждый день, принимая пациентов, я назначаю новые анализы. Бывают дни, когда я начинаю завидовать Сизифу: по крайней мере, он изо дня в день толкает в гору один и тот же проклятый валун. Врач же имеет дело с целой кучей каменных глыб, любая из которых – если ее проглядеть – может раздавить одного из пациентов.

Современный врач похож на Сизифа, только не с одной каменной глыбой, а целой кучей, причем каждая из них способна, скатившись, убить пациента.

Так вот, как-то раз я разбирала папку входящих документов, пытаясь сохранять баланс между скоростью и качеством. И наткнулась на результаты анализа на глюкозу Эмиля Портеро – ее уровень был все еще немыслимо высоким, несмотря на принимаемые им лошадиные дозы инсулина. Десятки лет диабета уже лишили его одной ноги и почти отняли зрение. Из-за связанной с заболеванием тяжелой сосудистой болезни его протез плохо сидел, в связи с чем теперь он передвигался по большей части в инвалидном кресле. Почки тоже пострадали, и я переживала, что теперь ему может понадобиться диализ.

Прежде чем позвонить ему по поводу последних результатов, нужно было открыть медицинскую карту, чтобы посмотреть, какую дозу инсулина я назначила ему в последний раз. Из-за неуступчивого диабета и лавины осложнений Эмиль Портеро был чрезвычайно активным пользователем нашей медицинской системы, что отражала его электронная медкарта, на загрузку которой уходило больше времени, чем обычно. Когда мне приходится хотя бы 30 секунд таращиться на экран загрузки, в то время как работы у меня непочатый край, я начинаю беситься. Так что, пока грузилась информация мистера Портеро, я занялась анализами следующего пациента по списку – Хассана Джалло.

Мистеру Джалло диабет диагностировали всего год назад, и теперь он полностью перестраивал свою жизнь. Мужчина отказался от белого риса, который ел каждый день. Про рагу из козлятины тоже пришлось забыть, равно как и про сладкую пахлаву. Апельсиновая газировка «Фанта» канула в Лету. Теперь он ежедневно взбивал в блендере зеленые смузи и готовил бобовые. Когда пациенту только поставили диагноз годом ранее, ему потребовалось два лекарства, чтобы привести уровень сахара в норму. За этот год нам удалось отказаться от одного из них, и теперь мы были на пути к отмене второго.

Медкарта мистера Джалло загрузилась гораздо быстрее, чем у мистера Портеро, так что я решила позвонить сначала ему. «Отличные новости! – сообщила я. – У вас стабильно низкий уровень сахара. Ваш упорный труд принес свои плоды. Думаю, вы сможете и вовсе обойтись без лекарств». С такой болезнью, как диабет, нечасто выпадает возможность сообщить пациентам по-настоящему хорошую новость, так что подобные звонки – огромная редкость, и они не могут не радовать.

Мистер Джалло тоже явно обрадовался. «Это просто фантастика, – чуть ли не пропел он в трубку. – Я впервые слышу что-то хорошее о своем сахаре!»

Впервые?

«Вот это вы меня порадовали, доктор Офри! Жду не дождусь, чтобы выбросить все шприцы в мусорное ведро. Прощай, инсулин!»

Шприцы? Инсулин? Вот блин.

Я поняла, что случайно позвонила инсулинозависимому, недавно потерявшему ногу, страдающему ожирением, прикованному к инвалидному креслу и почти ослепшему мистеру Портеро, а не перешедшему на чечевицу с капустой, тощему как жердь Хассану Джалло (лишь в безликом мире ЭМК можно было перепутать двух кардинально непохожих друг на друга пациентов). Теперь нужно было перезвонить мистеру Портеро и объяснить, что я ошиблась, перепутав его с другим пациентом, и что хорошие новости были предназначены не ему. Его уровень сахара был вовсе никаким не низким, а удручающе – и непреклонно – высоким.

Пришлось принести ему свои глубочайшие извинения, и следующие 10 минут мы обсуждали его ситуацию, пытаясь определить, удалось ли добиться хоть каких-нибудь успехов, а также какие вообще цели он может перед собой поставить. Я изо всех сил пыталась найти хотя бы малейший повод для оптимизма, но это было нелегко.

Я угодила в ловушку двух открытых одновременно на экране медкарт. Можно смело сказать, что я просто сделала глупость. Ни в коем случае нельзя открывать две медицинские карты за раз – и это было мне прекрасно известно! Я истово объясняю это студентам и интернам и все же сделала так сама, из-за чего совершила ошибку. Запросто можно было случайно прописать мистеру Портеро таблетки, предназначавшиеся мистеру Джалло, и направить рецепт по электронной почте в аптеку. Мистер Портеро легко мог принять этот препарат: он постоянно пил всевозможные таблетки и мог попросту не заметить одно новое лекарство от диабета.

Только вот почки у Портеро были совершенно не в состоянии справиться с лекарством Джалло. Этот лишний препарат мог стать последней каплей, последним ударом по ослабшим почкам, которого могло оказаться достаточно, чтобы Портеро потребовался диализ.

Я отдаю себе отчет, что пользователь (я) сыграл в этой ошибке главную роль, однако система ЭМК также приложила к этому руку. Программа одновременно неуклюжая и до абсурда простая в использовании. В мире бумажных медкарт было бы невозможно перепутать пухлую карту мистера Портеро с тоненькой папочкой мистера Джалло. В системе же для этого достаточно одного клика.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В РФ в 99 % лечебных учреждений карты дублируются в бумажном варианте, поэтому такой проблемы не существует.

Велик соблазн свалить вину чуть ли не за все подряд на систему ЭМК и современные технологии. Эти системы изо дня в день доставляют нам проблемы (зачастую больше тех многочисленных задач, которые они чудесным образом выполняют). Между тем, в конечном счете они всего лишь инструменты, и мы, работники системы здравоохранения, – с помощью пациентов и общества в целом – должны сами решать, как именно ими пользоваться. Как сказал Роберт Вахтер в своей статье, комментируя случай с лихорадкой Эбола в Далласе: «Нам следует извлекать пользу их всех этих чудесных инструментов, но при этом не забывать, что они не практикуют медицину. Это делаем мы» 10.

Системы ЭМК добились множества замечательных улучшений, которые усовершенствовали медицинское обслуживание. Сам факт наличия всех медицинских карт в одном месте – это колоссальный шаг вперед по сравнению с теми днями, когда бумажные документы постоянно терялись, а рентгеновские снимки подшивались не туда, куда нужно. Не говоря уже про неразборчивый почерк, кофейные пятна и следы от злосчастного красного тайского карри. Кроме того, система ЭМК предоставляет мгновенный доступ ко всевозможным онлайн-ресурсам, когда требуется дополнительная информация, и больше нет необходимости бежать в библиотеку, чтобы справиться о чем-то.

Система ЭМК предлагает и другой способ повышения качества медицинского обслуживания – популяционный анализ. Так, например, больница может пройтись по всем больным диабетом пациентам и выяснить, кто больше года не обращался к стоматологу или у кого слишком высокий уровень холестерина. Это может помочь учреждению понять, нужно ли нанимать еще одного офтальмолога или выделить дополнительные деньги на учебные семинары по правильному питанию. Подобное исследование также может показать, приносят ли те или иные меры результаты. Так, например, если больница нанимает дополнительных медсестер, чтобы они обзванивали пациентов после выписки, способствует ли это снижению уровня повторных госпитализаций?

Вместе с тем система ЭМК также способна ухудшить медицинское обслуживание и стать источником проблем. Неудобный интерфейс вынуждает медсестер и врачей прибегать к уловкам, которые могут таить в себе опасность. Важные предупреждения теряются в море совершенно бесполезных, в результате чего могут остаться незамеченными. Коды диагнозов, предназначенные для удобного выставления счетов, могут нарушать нормальной диагностический процесс. Из-за функции «скопировать и вставить» записи в медицинских картах могут становиться слишком объемными, напоминая те онлайн-соглашения по «условиям предоставления услуг», которые вы наверняка никогда не читаете.

Вместе с тем, как по мне, самым большим источником вреда является тот факт, что все внимание в кабинете врача теперь уделяется компьютеру, а не пациенту. Трудно вести полноценный разговор, когда глаза собеседника прикованы к экрану. И дело тут не только в том, что мне кажется, будто болтовня – это самое интересное, что есть в медицине. Прежде всего, я сокрушаюсь по этому поводу из-за того, что общение с пациентом – это один из самых мощных инструментов по предотвращению врачебных ошибок. Разумеется, это не панацея, однако практически все рассмотренные мной в этой книге случаи можно было бы предотвратить – или по крайней мере минимизировать причиненный ими вред – за счет более эффективной коммуникации между медицинскими работниками и больными. История Джея определенно демонстрирует многочисленные примеры плохого взаимодействия. Ошибкой медиков было то, что они не стали объяснять свои диагностические рассуждения или план лечения. И они уж точно не особо хорошо слушали, когда Тара пыталась до них достучаться.

Технология также сыграла в этой ошибке определенную роль, так как персонал, судя по всему, придавал больше значения данным приборов (показания пульсоксиметра были в норме, рентген грудной клетки дал отрицательный результат на пневмонию и т. д.), чем клиническому состоянию больного, которое неуклонно ухудшалось. Так называемые объективные факты создали образ пациента, который совершенно не соответствовал ситуации с лежащим в кровати реальным человеком. Комментарий Роберта Вахтера о технологиях и ответственности в случае с лихорадкой Эбола в Далласе остается актуальным и тут: «Они – машины – не практикуют медицину. Это делаем мы».

Вполне вероятно, что, даже получив первоклассную медицинскую помощь, Джей все равно бы умер. В конце концов, у него была тяжелая форма лейкемии и он заразился опасными бактериями после агрессивного курса химиотерапии – каждый из этих трех элементов может быть губительным сам по себе, не говоря уж об их сочетании. Тем не менее нет никаких сомнений в том, что его медицинский уход был подорван неэффективной коммуникацией, которую никакое чудо техники преодолеть не способно. Конечно, это было не единственной ошибкой в случае с Джеем, однако плохое взаимодействие определенно усугубило причиненный вред на каждом из этапов.

8

Последствия

Что конкретно делать после того, как муж умер у тебя на глазах?

Суматоха реанимации к этому времени уже стихла. Медики покинули палату Джея, стягивая на ходу защитные костюмы и маски, толкая перед собой тележки с оборудованием. Пришел уборщик со шваброй.

Тару вывели в коридор, и теперь она стояла напротив палаты Джея, пытаясь понять, что ей делать. Она прислонилась спиной к стене напротив двери. Следовало ли ей кому-то позвонить? Заполнить какие-то бумаги? Просто стоять здесь и ждать? Но кого или чего именно она должна была ждать? В приветственной глянцевой брошюре, которую им выдали, когда Джея только положили в больницу, об этом не было ни слова. От невыносимой беспомощности женщина лишилась последних сил и теперь боялась, как бы не растечься по линолеуму на полу, растворившись среди коричневых, бежевых и серых клякс.

Тара не знала, что ей следовало делать в эти посмертные минуты, однако, к несчастью, прекрасно представляла, что в это самое время происходило с Джеем. Она в точности знала, каким будет посмертный уход, так как сама неоднократно его проводила. Как только убитых горем членов семьи выводят из палаты, медсестры берутся за подготовку тела. Тару передернуло от осознания того, что происходило по другую сторону двери, и сжалась от внезапно нахлынувшего чувства одиночества. Она попыталась отогнать пришедшие в голову образы, однако они упорно преследовали ее. Женщина так и видела, как медсестры вытирают физиологические жидкости – кровь, рвоту, кал. Она представляла, как они вытаскивают катетеры и снимают электроды для ЭКГ. Надеялась, что сестры делали все нежно, но понимала, что для них это всего лишь работа. Медсестры запросто могли обсуждать предстоящий отпуск, сдирая повязки и остатки марли с тела Джея. Даже если они и относились к нему с уважением, выполняя обязанности, то могли обсуждать состоявшееся на прошлых выходных свидание или сетовать на тяжкий график, зная, что пациент их не услышит.

Тара представляла, как они перекатывают коченеющее тело Джея сначала на левый, а потом на правый бок, чтобы подсунуть под него виниловый мешок для трупов. Стягивая окровавленные простыни, они могли посмеяться над какой-то подслушанной в столовой глупостью. Рука или нога ее мужа могли соскользнуть с края кровати, пока одна из медсестер рекомендовала другой новый ресторанчик ливанской кухни, где всем работникам больницы предоставляли 15-процентную скидку. Подготовка тела для них была не более чем работой.

Мучительнее всего Таре было представлять то, что они сделают в самом конце. Прежде чем вернуться к обычной работе, прерванной реанимацией, им предстояло выполнить одну последнюю задачу: они должны были застегнуть мешок для трупов. Молния будет начинаться у ног Джея. Бегунок может не поддаться с первой попытки, и медсестры, поморщившись, дернут посильнее, и первые зубцы застежки начнут сходиться вместе. Бегунок поползет неумолимо вверх, постепенно погребая под белым винилом тело ее мужа. Медсестрам придется немного притормозить, когда они обогнут грудную клетку и приблизятся к голове, а затем с финальным рывком скроют лицо.

«Я знала, что в конечном счете его ожидает погружение во тьму в этом белом, лишенном воздуха мешке для трупов, – сказала Тара, описывая мне тот момент. – Это было лицо, которое я гладила, целовала, к которому прижималась. От мысли о том, что Джей не сможет дышать в этом мешке, у меня самой перехватило дыхание. Я стала задыхаться и подумала, что умру от сильнейшего страха и горя».

Таре было невыносимо стоять по другую сторону стены, представляя задыхающегося в мешке для трупов Джея. Женщина чувствовала, что если останется еще на чуть-чуть, то она взорвется. Там у нее больше не было ничего и никого. Шатаясь, она прошла по коридору и покинула больницу. Было лишь одно место, где она могла почувствовать себя в безопасности. Лишь одно место, где ее поймут, – приемный покой.

Каким-то образом ей удалось доехать до больницы на машине. Нетвердой походкой она зашла в приемный покой и обрушилась на первую попавшуюся медсестру. «Кажется, я умираю», – сказала она. Коллеги поспешили увести Тару в свободный смотровой кабинет. Кто-то измерил пульс и давление, после чего ей сразу же поставили капельницу с физраствором.

«Джей умер, – сказала она им сквозь слезы. – Нет, его убили! Джея убили!» Тара заметила, как переглянулись ухаживавшие за ней врач с медсестрой, но продолжала настаивать. «Я не сошла с ума, – умоляющим голосом сказала она. – Они убили его». Женщина стенала и плакала в окружении своей семьи из приемного покоя. Впервые, казалось, за целую вечность Тара чувствовала себя в безопасности, наконец-то оказавшись среди людей, которые не дадут ей умереть, хотя именно этого она и жаждала.

Медсестра вставила в капельницу шприц, и краем глаза Тара уловила маслянистое свечение его содержимого, узнав ативан[56]. «Дайте мне только полмиллиграмма, – слабым голосом сказала она. – Одного для меня слишком много». Другая медсестра обняла ее, прижав к себе лицом, в то время как комната вокруг сузилась до черной щели, и женщина погрузилась в глубокий и безмятежный сон.

Чтобы добраться домой из Шанхая, у Саши ушло целых три дня. Опоздав на пересадку, она застряла в Китае, одна в 15 лет, без возможности связаться с матерью, все еще переваривая последние новости о том, что у ее отца обнаружили рак, и приходя в себя после того, как ее путешествие столь внезапно прервалось. К счастью, Саша унаследовала от Джея его находчивость. Она воспользовалась кредитной картой на экстренный случай, которую дал ей отец, разобралась, как забронировать номер и добраться до гостиницы, купила новые билеты и 72 часа спустя прибыла в Штаты – разбитой и измотанной, но целой и невредимой.

Тара встречала ее в аэропорту, взяв с собой столько родственников, сколько смогло поместиться в минивэне. После двухчасовой поездки в аэропорт она была в полукоматозном состоянии и как никогда нуждалась в поддержке родных. Женщина была не в состоянии даже расчесать себе волосы, однако ясно дала понять, что желает дать Саше возможность рассказать о своем путешествии, прежде чем сообщить ожидавшую ее ужасную новость. Ей хотелось дать дочери шанс хотя бы немного побыть обычным подростком, смакующим только что пережитое приключение, которому предстояло стать определяющей вехой в ее жизни, прежде чем на нее всем своим весом свалится еще более судьбоносный опыт.

По дороге домой Саша рассказывала всевозможные истории из поездки, полные как обыденных, так и красочных деталей. Она сидела на заднем сиденье, между Тарой и ее сестрой, – такая рассадка была продумана заранее. Девочка болтала о своих гастрономических и лингвистических приключениях (и злоключениях) в Китае, вручив маме в подарок изящно украшенную коробку чая. Саша рассказала о разных членах принимавшей ее семьи, а также о популярном среди городских водителей самоубийственном стиле вождения. В монастыре же, напротив, царило такое умиротворение, которого она никогда прежде не испытывала. Находиться там в окружении монахов было одновременно чудесно и волнующе.

За рулем минивэна сидел младший брат Тары. У них был план: через час после начала поездки, на полпути к дому, он должен был подать Таре сигнал, чтобы она поменяла тему разговора. Тем не менее, увидев поднятые брови брата в зеркале заднего вида, Тара оцепенела. Как вообще она могла заставить себя разрушить жизнь дочери? Как можно было сообщить, что ей пришлось вернуться домой из Китая не потому, что ее папа заболел. Ей пришлось вернуться домой, потому что ее отец их покинул. Навсегда. Его прощальное объятье в аэропорту тремя неделями ранее стало для нее последним отцовским прикосновением.

Тара не находила себе места. Как могла мать причинить своему ребенку такую боль? В тот самый момент Саша полезла в сумку и достала пергаментный свиток из монастыря с китайскими молитвами, напечатанными замысловатым шрифтом. «Я купила это для папы», – сказала она.

Тара больше не могла сдерживаться. Она вспоминала: «Я больше не могла быть матерью. Мне нужно было стать медсестрой». Вызванное горем оцепенение было временно оттеснено в сторону, когда внутри Тары щелкнул переключатель в режим медсестры. Она рассказала Саше про то, как Джею диагностировали лейкемию, про пройденную химиотерапию и жар. Тара тщательно следила за тем, чтобы говорить про Джея только в настоящем времени. Она объяснила дочери, почему они сразу обо всем ей не сообщили. «Мы не хотели тебе говорить, что он будет проходить химию, потому что хотели, чтобы ты насладилась поездкой, – объяснила она. – Мы подумали, что ты захочешь вернуться домой и увидишь лысого, тощего и ослабшего папу».

На этих своих словах Тара вдруг пожалела о том, насколько агрессивно настаивала на медицинском обследовании, когда выяснилось, что у Джея слегка заниженный уровень лейкоцитов. Именно из-за ее настойчивости на проведении биопсии костного мозга его лейкемия и была диагностирована на раннем этапе, что подарило им надежду на исцеление. Вместе с тем из-за этого муж также и оказался в адском котле медицинской помощи, которая его в конечном счете и прикончила. Если бы Тара не заставила врачей взять у него образец костного мозга, если бы диагноз был поставлен на пару недель позже, Джей мог бы быть все еще жив. Хотя задержка с диагностикой и могла дать лейкемии возможность закрепиться в его организме и чуть ли не гарантировала смерть в течение нескольких месяцев, у Саши по крайней мере была бы возможность попрощаться с отцом.

Вместе с тем, будучи опытной медсестрой, она понимала, что должна оставить собственные чувства в стороне. Простыми словами Тара объяснила Саше, как лихорадка и инфекция захлестнули ее отца, которому было все труднее дышать. Она не стала упоминать о бездействии врачей и медсестер – ей не хотелось взваливать на дочь и это. «Он боролся с инфекцией изо всех сил, – сказала она, – но… Мне очень-очень-очень жаль говорить тебе это: папа умер».

Тара помнит, что Саша отреагировала мгновенно: у нее побледнело лицо и забегали глаза. Ее дыхание участилось настолько, что казалось, она вот-вот упадет в обморок. В последовавшем за этим беспощадном молчании женщина взяла дочь за руку и соврала: «Папа совсем не страдал, – сказала она дочери. – Он просто тихо и мирно уснул».

«Я просто не могла иначе, – объяснила мне Тара. – Мне что, нужно было рассказывать ей про его медленную и мучительную смерть? Справедливо ли было во всех красках описывать ей, как было ужасно просить о помощи – снова и снова, – каждый раз получая отказ?»

Тара сказала Саше, что последние слова ее отца были о том – и это действительно было так, – как сильно он любит ее и Криса. Она рассказала дочери, как прочитала Джею ее письмо в ночь перед смертью, как красочные описания путешествия вызвали у него улыбку, как он сказал, что очень ею гордится. Девочка сжала свиток с молитвами в руках и всю оставшуюся дорогу домой вертела его из стороны в сторону – сувенир, который она никогда не сможет подарить своему отцу.

Темно-синяя парадная форма Джея с четырьмя рядами орденских лент была аккуратно разложена на кровати. Тара, тоже служившая на флоте, прекрасно знала, как должна выглядеть униформа, однако в день похорон едва держалась на ногах, не говоря уже о том, чтобы правильно разместить эполеты и знаки отличия. Голова шла кругом от одной только мысли о предстоящей церемонии. Представляя, как гроб с Джеем закроют крышкой, она невольно вспоминала, как он задыхался в больнице. И каждый раз, когда в голове прокручивались воспоминания о его муках, ее собственное горло сжималось с такой силой, что она едва не переставала дышать. Перед выходом из дома она проглотила таблетку ативана: только так можно было пережить церемонию.

«Когда из-за стенки светло-серого гроба выглянуло лицо Джея, – вспоминала Тара о том дне, – меня охватило глубокое чувство пустоты. Он лежал там, без движения, в своем форменном синем мундире ВМС США. Все еще покрытый багровыми пятнами от отчаянной борьбы за жизнь». Фраза «Покойся с миром» казалась жестокой насмешкой. Женщине потребовалось собрать все силы, чтобы держать себя в руках, когда Саша на ее глазах вложила в руки отцу свиток с китайскими молитвами.

Подошел сотрудник похоронного бюро, чтобы закрыть гроб, и Тара внезапно почувствовала, как церковь завращалась. Вот уже неделю она толком ничего не ела, и пульсирующая пустота не давала ей покоя. «Я посмотрела на Джея, – вспоминала она, – и до меня начало доходить, что в последний раз вижу его». Это осознание обрушилось на нее, и ничего вокруг не могло смягчить удар: ни любящие родные и друзья, ни сочувствующие священнослужители, ни мужественный вид сослуживцев мужа, ни даже обнадеживающее тепло ее семьи из приемного покоя.

Неконтролируемый вопль вылетел у нее из груди и отразился от купольного свода. Ноги Тары подкосились, и она вцепилась за край гроба, в котором лежал Джей. Крепкое дерево, из которого был сделан гроб, однако, удержало ее от падения. «И снова, – с горечью вспоминала она, – Джей поддержал меня в минуту слабости». В ее голове мелькнуло жуткое видение о том, как она прячет его окоченелое, багровое тело дома, чтобы он всегда был рядом с ней. Это казалось не более странным, чем все остальные детали этого кошмара. «Внезапно его смерть стала осязаемой, – сказала Тара. – Своей жестокой реальностью она не оставляла никаких сомнений. Мой лучший друг, моя любовь, отец моих детей… был мертв. Он умер из-за людей, не подозревавших, к чему в итоге приведут их решения».

Военный отряд перенес накрытый государственным флагом гроб Джея на кладбище. Когда его опустили в могилу, военнослужащие безупречно ровно сложили флаг, в то время как флотский трубач заиграл траурную мелодию. Изящно отдав честь, один из военных сделал резкий разворот и встал на колено перед Тарой. «Это было прямо как показывают в кино, – вспоминала она. Он начал свою речь со слов «От имени благодарной нации…», и Тара больше не могла сдерживаться. Мужчина все перечислял воинские заслуги Джея, однако вдова не услышала из них ни единого слова. Она прижала флаг к груди, а по щекам у нее текли слезы. Женщина оплакивала не только смерть Джея, но и многие годы жертв. Эти бесконечные военные командировки, может, и послужили благодарной нации, однако также оторвали Джея от семьи. Будучи военнообязанным, он был лишен возможности провести драгоценные ранние годы вместе с детьми. Бесконечные учения, помогавшие флоту всегда быть наготове, также заставляли Джея отсутствовать на многочисленных семейных торжествах, равно как и в обычные выходные. Это время было потеряно навсегда, и его уже никогда не вернуть.

Что говорить, когда люди спрашивают: «Что случилось?» Скрывать лишние детали, излагая более простую для восприятия историю о безжалостном раке? Или же вываливать всю запутанную, неприятную правду без прикрас даже на людей с самыми благими намерениями, не ожидающих урагана медицинских подробностей? Будучи прямолинейной медсестрой, Тара всегда была лишена склонности приукрашивать. Поэтому, когда люди спрашивали, она отвечала. Правду.

«Я не ограничивалась кратким ответом», – сказала вдова. Только вот каждый раз, когда она делилась своей историей, ей приходилось заново переживать эти мучения. «Каждый раз, когда я рассказывала, меня начинало неконтролируемо трясти, – вспоминала она. – Я чувствовала невыносимую тошноту и пронизывающий страх». Но, даже не говоря об этом, она постоянно переживала все заново. «Повторяющиеся в голове видения смерти Джея были на самом деле еще более невыносимыми, чем то, что я видела собственными глазами», – сказала Тара.

Ее злости не было предела. Она только и думала о том, чтобы отправить медперсонал за решетку за убийство Джея. «Было очевидно, что они совершили преступление, так как знали, что он умирает, ведь я постоянно предупреждала их, что ему становится хуже, – сказала она. – Они не только ничего не сделали, но и уменьшили подачу кислорода ему всего за несколько часов до того, как у него началось агональное дыхание».

Некоторые друзья предлагали подать в суд и даже дали ей контакты адвокатов, специализирующихся на делах о халатности, однако в первые дни и недели после смерти Джея она была в таком плачевном состоянии, что эта информация не отложилась в ее памяти. «Я помню, что все записала, – сказала мне Тара, – но когда позже прочитала имена и номера, то даже не смогла разобрать свой почерк».

Через несколько недель после похорон Тара сидела за обеденным столом своей матери, заваленным бумагами. Кто бы мог подумать, что после смерти может быть столько возни с документами? Нужно было разобраться с больничными счетами, страховыми бланками, бумагами из банков, документами по работе Джея, его пенсионным счетом. Кроме того, у него, помимо стандартной военной страховки, была застрахована жизнь, а еще Таре следовало связаться с отделом социальной защиты и управлением автотранспортом. Ко всему прочему, необходимо было решить, что делать с онлайн-аккаунтами и паролями, мобильными телефонами и электронными почтовыми ящиками Джея. Список был бесконечным.

Она была не в состоянии принять даже самые простые решения. «Мой IQ словно упал на пятьдесят пунктов, – сказала она. – После смерти Джея я чуть ли не разучилась писать и читать». Тара не могла разобраться в самых простейших бланках. Цифры растворялись и скакали по странице, словно она была под воздействием галлюциногенов. Ей было страшно принять какое-то решение: она боялась, что спровоцирует финансовую катастрофу, поставив галочку где-нибудь не в том месте. Женщина едва доверяла себе закрыть дверцу холодильника, не говоря уже о том, чтобы рассчитать страховые выплаты.

Ну и конечно же, ко всему прочему, у Саши и Криса на носу был новый учебный год, принесший с собой обычную лавину регистрационных бланков, заявок на вступление в спортивные секции, разрешений на посещение внешкольных занятий и запросов родительского комитета на оказание помощи. Ну и еще стопки благодарственных писем друзьям и родным за неоценимую помощь и поддержку. «Все стремились помочь, – вспоминала Тара, – но смерть играет по своим правилам. Дом был наполнен людьми и едой, однако он никогда не казался более пустым».

Она сидела за столом, утопая в груде всех этих непонятных бумажек, когда в комнату зашел ее младший брат. Он был культуристом, чьи бицепсы и грудные мышцы напоминали горные хребты среднего размера. Сейчас, однако, он шел на цыпочках, осторожно держа в руках что-то маленькое и пушистое, напоминавшее раненного птенца. Он попытался что-то сказать, но так и не смог заговорить. Тогда брат просто встал перед Тарой и показал, что было у него в руках.

На его ладонях лежала прядь волос Джея.

Всего шестью неделями ранее вся семья устроила импровизированный парикмахерский салон под кленом, с весельем и грустью проводив Джея в мир капельниц и уколов. Полтора месяца – это целая жизнь для газона (а порой и для пациента). За это время газон трижды постригли, он служил парковкой для многочисленных гостей и родных, впитывал августовские дожди, и на него дули первые сентябрьские ветры. И тем не менее каким-то чудом эта одинокая прядь волос умудрилась пролежать все этой время в траве незамеченной.

«Когда брат положил волосы Джея мне в руки, я думала, что у меня выпадет сердце, – вспоминала Тара. – Я почувствовала, как оно утонуло в груди, потерянное навсегда. Я думала, что у меня уже закончились слезы, однако меня затрясло, и я зарыдала, держа в руках его прядь».

Тара засунула волосы Джея в рубашку, которую он носил последней, и следующие несколько недель держала ее под подушкой в спальне, вдыхая его запах, пока он окончательно не выветрился.

Прошло три месяца, прежде чем Тара снова оказалась в больнице. В этот день ей исполнялось 38, и она изнывала от безделья дома, погружаясь в безысходное уныние очередного дня, когда ей позвонила одна из медсестер. Женщина была в отчаянии: в тот вечер она отмечала с мужем годовщину свадьбы, однако забыла поменяться сменами на этот день с кем-нибудь на работе. Она попросила Тару выйти вместо нее в приемный покой.

В каком-то смысле этот звонок был подарком судьбы – ни с того ни с сего ей в последнюю минуту позвонила с просьбой заменить медсестра, не знавшая, что Тара уже три месяца не выходила на работу. Старшая медсестра не была уверена, готова ли вдова взять на себя прежнюю ответственность: участие в реанимационных мероприятиях и оказание медицинского ухода пациентам с травмами. Так что ее «сослали» на сортировку пациентов, где предстояло мерить пульс и давление, а также проводить первичный прием. Так началось болезненное возобновление работы в больнице, вынужденное и выбивающее из колеи возвращение к роли человека, который оказывает медицинскую помощь, а не получает ее.

К сожалению, родные умерших по ошибке врачей часто приходят к такому выводу: в больнице ничего не изменится, пока смерть пациента не отразится на ее общем доходе.

Тара стала постепенно брать новые смены, однако даже самые рядовые задачи вызывали у нее бурю неприятных воспоминаний. Достаточно было потянуться за манжетой тонометра, как она вспоминала кардиомонитор у кровати Джея, показывавший растущий пульс и падение уровня кислорода. Хрип задыхающегося мужа эхом отдавался у нее в ушах, и она хватала ртом воздух, когда ее горло начинало сжиматься. Челюсти были постоянно сжаты, и она все время скрежетала зубами – с такой силой, что в итоге ей пришлось вырвать два зуба.

Тара больше не могла сдерживаться, когда видела, что кто-то из врачей наплевательски выполняет свою работу, и во всеуслышание отчитывала их. В то же время она помешалась на поиске малейших отклонений в уровне лейкоцитов у пациентов, опасаясь, что за ними может таиться лейкемия. Она то и дело спорила с другими медработниками о каких-то несущественных вопросах. В перерывах женщина бесцельно бродила по коридорам, однако это навевало воспоминания о больнице, в которой лежал ее муж. И снова перед глазами вставал образ задыхающегося Джея в кровати, сначала розового, потом серо-голубого, затем пурпурного и в конечном счете мертвого. Ее начинало трясти, она бежала к ближайшему мусорному ведру, и ее рвало, после чего, шатаясь, возвращалась на рабочее место. После каждой смены в приемном покое у нее бешено колотилось сердце.

Наконец один из коллег отвел Тару в сторону, обеспокоенный ее психическим состоянием. Когда она рассказала ему о преследующих ее воспоминаниях о смерти Джея, тот ответил ей: «Знаешь, у тебя может быть ПТСР». Посттравматическое стрессовое расстройство.

«Впервые в жизни я связала эти буквы с чем-то, кроме ветеранов войны и жертв изнасилования, – вспоминала Тара. – Мне было стыдно оказаться в одной лодке с этими людьми, и я с трудом смотрела ему в глаза. Между тем внезапно стало совершенно ясно, почему ветераны войны во Вьетнаме так часто искали спасения в спиртном и наркотиках. В тот момент я была готова на все, лишь бы облегчить свои душевные муки». По его рекомендации она решила обратиться к психотерапевту, который специализировался на ПТСР.

Кроме того, Тара поняла, что ей следует отойти от клинической медицины. Повседневная работа с пациентами давалась ей с большим трудом. Она услышала об открывшейся вакансии медсестры-инструктора и ухватилась за эту возможность. Подготовка младшего медперсонала стала бы отличным практическим способом улучшить ситуацию для пациентов, а кроме того, это могло помочь ей преодолеть тревогу после случившегося с Джеем. Казалось, это беспроигрышный вариант.

На деле же все оказалось совсем не так. Когда обсуждались случаи совершенных и почти совершенных ошибок, администрацию, казалось, заботила лишь финансовая ответственность больницы. «Со мной случились две вещи, – сказала Тара. – Во-первых, мне стало противно от их равнодушного отношения к некачественной помощи пациентам. Во-вторых, у меня пропали всякие сомнения по поводу иска к больнице, в которой умер Джей».

В общественном сознании судебный процесс по делу о врачебной халатности – это нечто громкое и эффектное. Пострадавший пациент или его родные выступают с показаниями в суде, как это показывают по телевизору. Присяжным дают ознакомиться с убедительными результатами судебно-медицинской экспертизы, после чего у них не остается никаких сомнений и они выносят свой вердикт. Все виновные получают по заслугам. В реальности же, разумеется, в делах о врачебной халатности все происходит совсем не так. Как Таре предстояло выяснить на собственном опыте, это изнурительный и болезненный процесс, который редко приносит желаемое облегчение. Как бы то ни было, она пришла к печальному выводу: «В больнице ничего не изменится, пока смерть Джея не отразится на ее общем доходе».

9

Строго по часам

Джек Эдкок был шумным шестилетним мальчишкой из Лестера, города в 90 минутах езды к северу от Лондона. Холодным февральским утром 2011 года родители привели его на прием к терапевту с жалобами на жар, тошноту и понос. Поскольку у Джека был синдром Дауна с сопутствующим врожденным пороком сердца, требовавшим хирургического вмешательства, он был подвержен повышенному риску инфекции. В связи с этим терапевт принял решение поместить его в местную клинику, Лестерскую королевскую больницу, педиатрическим отделением которой в тот день управляла доктор Хадиза Бава-Гарба.

В британской системе медицинской подготовки используется немного другая терминология, однако доктор Бава-Гарба была, по сути, ординатором, отвечавшим за отделение. Обычно формально всем руководит старший врач (в США его называют лечащим врачом, а в Англии – консультантом), однако на деле ординатор выполняет львиную долю повседневной медицинской работы.

У доктора Бава-Гарба за плечами было шесть лет подготовки в педиатрии, однако она только что вернулась из декретного отпуска, который продлился 13 месяцев. В тот день на работе отсутствовали два ординатора, которым никто на замену не вышел, так что врачу пришлось взять на себя не только все педиатрическое отделение, но и приемный покой. Консультанта на месте не было: он принимал пациента в другом месте, так как не знал, что дежурит в этот день, и мог добраться до Лестерской королевской больницы лишь ближе к вечеру. Единственными врачами, помогавшими в тот день доктору Бава-Гарба, были два интерна. Ко всему прочему, еще и рухнула система ЭМК, из-за чего все лекарства и процедуры приходилось назначать вручную, а результаты анализов можно было получить только по телефону.

При поступлении в больницу тем утром у Джека наблюдались слабость и жар. Анализы крови показали повышенный уровень лактата, что может быть симптомом сепсиса или обезвоживания. Осмотрев его в приемном покое, доктор Бава-Гарба обнаружила сильное обезвоживание. По ее первоначальному заключению, дело было в вирусном гастроэнтерите. Она поставила мальчику капельницу с физраствором, однако также назначила рентген грудной клетки и бакпосев мочи, чтобы исключить бактериальную инфекцию. После введения физраствора состояние Джека улучшилось, и позже в тот день он уже пил воду и играл. Столь быстрая положительная реакция подкрепила первоначальный диагноз – обезвоживание, вызванное вирусной инфекцией.

Из-за того что двое ее коллег не вышли на работу (и никто не поспешил им на замену) доктор Бава-Гарба была вынуждена самостоятельно осматривать всех новых пациентов, направленных в отделение из приемного покоя, а также оказывать помощь всем, кто уже там лежал. В общей сложности она отвечала почти за 70 больных. У одного из детей был сильный жар с подозрением на менингит – очень серьезный случай, – и ранее в тот день доктор Бава-Гарба сделала ему люмбальную пункцию.

Так как система ЭМК не работала, на обработку всех анализов уходило дополнительное время. Кроме того, для получения результатов по каждому из них требовалось сделать телефонный звонок, что еще сильнее замедляло работу отделения. Рентгеновский снимок груди Джека, сделанный еще в полдень, не был своевременно изучен рентгенологом, который обычно делает это сразу. Доктор Бава-Гарба смогла самостоятельно посмотреть его лишь ближе к трем часам дня и заметила на нем признаки пневмонии. Она назначила Джеку антибиотики внутривенно, и прошел где-то еще час, прежде чем ему ввели лекарства.

Результаты анализов крови Джека, сделанных в 11 утра, стали доступны лишь к половине пятого (один из интернов весь день просидел на телефоне, разыскивая результаты анализов пациентов). Они показали, что уровень лактата упал, однако все равно оставался выше нормы.

В полпятого консультант добрался до больницы и обсудил всех пациентов с доктором Бава-Гарба. Эти врачи никогда прежде не встречались и не работали вместе. В британской системе консультант не осматривает каждого пациента лично – только самых сложных, требующих дополнительного контроля с его стороны. Доктор Бава-Гарба поделилась с ним результатами анализа крови, демонстрирующими повышенный уровень лактата, который постепенно приходил в норму. Очевидно, консультант не предполагал, что она просит его лично осмотреть пациента, и не стал этого делать. А поскольку после физраствора состояние Джека улучшилось и теперь он получал антибиотики от возможной пневмонии, то складывалось впечатление, что в этом случае все под контролем. Медик переключился на пациентов в более тяжелом состоянии.

Дома Джек обычно принимал эналаприл, препарат от повышенного давления, из-за проблем с сердцем. Когда доктор Бава-Гарба назначала лекарства, она должным образом исключила данный препарат, так как у мальчика и без того было пониженное давление, однако не предупредила родителей об этом. В этой больнице родителям разрешалось самим давать детям лекарства, и в семь вечера мама протянула Джеку его обычную вечернюю дозу эналаприла.

Как и следовало ожидать, этот противогипертонический препарат привел к резкому падению давления, и в восемь часов вечера вызвали реанимационную бригаду. Доктор Бава-Гарба и дежурный анестезиолог помчались в палату, чтобы начать реанимацию.

Ранее тем же днем доктор Бава-Гарба приняла в больницу смертельно больного ребенка, родители которого подписали распоряжение об отказе от реанимации. К этому времени консультант успел осмотреть мальчика и выписать его из больницы, однако доктор Бава-Гарба не знала об этом, так как занималась другими пациентами (а система ЭМК не работала). Примерно за час до вызова реанимационной бригады Джека перевели в эту же самую палату.

Таким образом, отреагировав на вызов, доктор Бава-Гарба поначалу решила, что речь идет о том смертельно больном ребенке и велела прекратить реанимационные мероприятия из-за письменного отказа родителей. Потребовалось две минуты, чтобы уладить эту неразбериху, после чего она отдала приказ снова начать реанимацию. Врачи и медсестры в течение часа пытались вернуть Джека к жизни, однако у них так ничего и не вышло. В 9:20 была констатирована смерть.

Когда я впервые прочитала об этом случае, он потряс меня до глубины души – более ужасной ситуации было не представить. Мне доводилось быть как врачом, который допускал ошибки, оказавшись в ситуации критической нехватки персонала, так и родителем, вынужденным доверить незнакомым людям медицинский уход за своими детьми.

Я никогда не забуду то утро, когда привела полуторагодовалого сына на простую хирургическую процедуру – тимпаностомию, или шунтирование барабанных перепонок для предотвращения повторных ушных инфекций. Детская операционная в предрассветные часы была веселым и дружелюбным местом. Медсестры пели песни, а хирург показывал на слонов на своей шапочке, пока мы вертели шланг с анестетиком перед извивающимся ребенком, ожидая, пока он подействует и сына можно будет положить на операционный стол.

Как только он обмяк, операционная бригада взялась за дело. Не осталось ни следа веселья, и пациента выхватили из моих рук. Уже через три секунды он был закреплен ремнями на столе с маской на лице, неестественно, не по-человечески неподвижный.

В тот самый момент моя вера в науку улетучилась. Десятилетия медицинской подготовки, докторская степень, познания о научном методе – все испарилось в мгновение ока. Одного вида моего ребенка – лежащего на операционном столе неподвижно, словно окоченевший труп, – оказалось достаточно, чтобы окончательно подорвать мою уверенность в том, что «все будет в порядке». Маленький мальчик весом 10,5 килограммов – вместе с пижамой с гоночными автомобилями и подгузником – казался крошечным на фоне пяти великанов-взрослых и исполинских инструментов из нержавеющей стали. И я совершенно ничем не могла ему помочь.

Помню, как сжала руку санитара, который вывел меня из операционной. «Позаботьтесь о том, чтобы с моим сыном все было в порядке», – взмолилась я. Он кивнул и заверил меня, что все будет хорошо, хотя, будучи санитаром, не имел к операции совершенно никакого отношения. Тем не менее на нем был синий медицинский костюм, так что для меня он был частью устрашающего медицинского комплекса, поглотившего моего сына.

И это все из-за совсем незначительной операции! Так что мне остается только догадываться, что чувствовали родители Джека Эдкока, с какой ужасающей неопределенностью приходится мириться всем родителям, слепо доверяющим своего ребенка медицинской системе. Оказавшись не в состоянии помочь ему, они вынуждены передать его врачам. Родителям ничего не остается, кроме как довериться им.

Однако я также прекрасно могу представить, каково пришлось доктору Бава-Гарба, в одиночку отвечавшей не только за целое отделение больных детей, но и за всех поступающих из приемного покоя новых пациентов, когда людей страшно не хватает, да еще и нужно прилагать усилия, чтобы получить результаты любых анализов, из-за неработающей системы ЭМК. Врачу приходилось разрываться на части.

Нет никаких сомнений, что в предоставленном Джеку медицинском уходе были допущены ошибки, хотя не было свидетельств злого умысла. Мальчику, чьи проблемы с сердцем подвергали его дополнительному риску, пожалуй, следовало сразу же дать антибиотики, даже если и казалось, что самой вероятной причиной симптомов было банальное обезвоживание, вызванное гастроэнтеритом. Существуют веские медицинские причины не давать эти препараты без особой необходимости, однако повышенный уровень лактата вызывает достаточно опасений по поводу возможного сепсиса, чтобы применить более агрессивный подход. Курс антибиотиков всегда можно прервать через день-другой, если все бакпосевы дадут отрицательный результат. Кроме того, доктор Бава-Гарба, пожалуй, должна была дать консультанту понять, что Джек является пациентом из группы риска, требующим особого внимания.

Удивительно, как меняется врач, оказавшийся в непривычной роли пациента. Перед лицом опасности за себя или родных объективные знания и врачебные навыки могут просто исчезнуть.

Были еще две ошибки: то, что родители (которым в явном виде не объяснили, что этого делать не надо) дали Джеку эналаприл, а также двухминутная заминка при проведении реанимационных мероприятий из-за путаницы с тем, что за пациент находится в палате. Обе эти ошибки вполне можно понять, однако они все равно остаются ошибками. Кроме того, медсестры заглядывали к Джеку не так часто, как того требовало его состояние. Консультант должен был находиться на месте с утра и лично осмотреть нового пациента с повышенным уровнем лактата, независимо от того, какую информацию сообщил ему ординатор.

Было ли достаточно любой из этих ошибок по отдельности, чтобы привести к смерти? Ответить на этот вопрос невозможно, хотя и известно, что чаще всего неблагоприятный исход становится результатом совокупности промахов. Вполне возможно, что было бы достаточно предотвратить одну или две из совершенных ошибок, чтобы спасти Джеку жизнь. Кроме того, как отмечал в ранних работах Люциан Лип, даже если непосредственной причиной ошибки и является действие человека, почти всегда имеют место системные проблемы, сделавшие ее возможной.

В данном случае все именно так и было. Так, например, если бы система ЭМК работала и результаты анализов поступили быстрее, то Джек, скорее всего, получил бы антибиотики раньше. Кроме того, работающая программа освободила бы интерна, чтобы он мог помочь доктору Бава-Гарба с клинической работой – например, проверять состояние пациентов из группы риска – вместо того, чтобы сидеть за столом и отвечать на телефонные звонки. Если бы процесс составления графика работы контролировался более тщательно, то ошибку, из-за которой консультанта записали на прием в другую клинику, могли бы обнаружить заранее и своевременно исправить. Если бы в больнице применялась более строгая система контроля лекарств, которые родители дают детям, медсестра могла бы помешать матери Джека дать ему эналаприл.

Таким образом, хотя каждая из ошибок и была совершена человеком, все они стали возможными из-за множества системных недочетов. Совершенно очевидно, что условия, в которых работал медицинский персонал, представляли явную опасность для пациентов. Нелепо даже думать о том, что один врач в состоянии справиться с обязанностями сразу трех медиков. Никто не может должным образом заботиться о столь большом количестве пациентов. Эта история словно родом из далекого темного прошлого медицины, когда никто еще не задумывался о взаимосвязи между условиями работы медперсонала и безопасностью больных.

В США эти вопросы были поставлены ребром в 1984 году после смерти Либби Зайон, 18-летней первокурсницы колледжа, которую положили в Нью-Йоркскую больницу в пятницу вечером в возбужденном состоянии с жаром. Ей дали успокоительное, которое, предположительно, в результате взаимодействия с принимаемым ею антидепрессантом привело к гипертермии и остановке сердца. В этом случае был ряд осложняющих факторов, включая возможное употребление девушкой кокаина, о котором не сообщили врачам, а также физическое усмирение возбужденной пациентки. Вместе с тем проблемой, которую отец Либби, журналист Сидни Зайон, настойчиво предавал огласке, были условия труда врачей-практикантов, которые ставили безопасность пациентов под угрозу.

Когда речь идет об ошибке, а не намеренном причинении вреда врачом, сложно отделить вину человека от вины системы, которая допустила его ошибку.

Интерн, занимавшаяся этой пациенткой, работала стандартную 36-часовую смену и отвечала в общей сложности за 40 пациентов. Прийти на помощь ей мог лишь ординатор, у которого было всего на один несчастный год больше опыта работы. Физического присутствия лечащего врача в больнице не требовалось, и его участие в тот день ограничилось несколькими короткими телефонными разговорами. (Как вам подтвердит любой, кто проходил медицинскую подготовку в то время, даже такое количество звонков считалось внушительным. Ординаторы могли позвонить лечащему врачу домой ночью лишь в экстренных обстоятельствах.) Эта интерн, подобно доктору Бава-Гарба 27 лет спустя, отвечала за слишком большое количество пациентов с минимальным контролем со стороны старшего врача.

Смерти Либби Зайон и Джека Эдкока были душераздирающими трагедиями. Неудивительно, что в обоих случаях были поданы иски о врачебной халатности. Никто не станет утверждать, будто этим пациентам была оказана идеальная медицинская помощь. И тем не менее обычно дела о врачебной халатности рассматриваются в палате по гражданским делам, когда одна сторона предъявляет другой стороне иск и в случае успеха получает финансовую компенсацию за причиненный вред. Эти же оба дела крайне необычным образом дошли до уголовного суда.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В нашей стране в рамках гражданско-правовых отношений рассматриваются только дела по п. 1 ст. 1064 ГК: вред, причиненный личности или имуществу гражданина, а также вред, причиненный имуществу юридического лица, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред, а также дела в рамках Закона о защите прав потребителей.

Халатность и умышленное причинение вреда здоровью относятся к уголовным статьям (ст. 112 УК РФ, ст. 293 УК РФ), в том числе и умышленное причинение тяжкого вреда здоровью (статья 111 УК РФ); умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью (статья 112 УК РФ); умышленное причинение легкого вреда здоровью (статья 115 УК РФ).

В Нью-Йорке расширенная коллегия присяжных не признала врачей виновными, однако составила разгромный доклад о недостаточном контроле и опасном графике работы врачей-практикантов. Главным виновником смерти Либби была названа «система», что в итоге привело к принятию в США реформы рабочего времени.

В Великобритании же доктора Бава-Гарба признали виновной в причинении смерти по неосторожности – этот приговор потряс профессиональное сообщество. Ее приговорили к двум годами в тюрьме и пожизненному запрету на медицинскую практику 1. Она подала апелляцию и в итоге была вместо этого лишь отстранена на год от врачебной практики, однако обвинение в неумышленном убийстве не сняли. Это дело взбудоражило английское медицинское сообщество, с точки зрения которого врач стал козлом отпущения за все недостатки системы: сильную нехватку персонала, отсутствие надлежащего контроля, ненадежную систему ЭМК. Родители Джека Эдкока были потрясены, когда пожизненный запрет на медицинскую практику был отменен: им это казалось несправедливостью по отношению к погибшему сыну. Я еще расскажу о последствиях этих двух дел в следующей главе, однако здесь мне хотелось бы сосредоточиться на том, как условия работы (рабочие часы, контроль, вспомогательный персонал) создали благодатную почву для врачебных ошибок. Даже если свой вклад внесли и другие факторы, нет никаких сомнений в том, что ненадлежащие условия работы медперсонала сыграли значительную роль в смерти Джека.

В США после смерти Либби Зайон и громкого судебного процесса, прогремевшего во всех СМИ, власти штата Нью-Йорк созвали комиссию для изучения условий работы врачей-практикантов. В докладе за 1989 год она осудила типичные 100–120-часовые рабочие недели и 36-часовые дежурства. Было рекомендовано ограничить рабочие часы практикантов, чтобы они работали максимум 80 часов в неделю и не более 24 часов подряд.

В 2003 году стандарт 80-часовой недели был утвержден комитетом по аккредитации программ ординатуры, и эта норма стала обязательной на всей территории США. В 2011 году эти стандарты были пересмотрены, в результате чего продолжительность дежурства для интернов была ограничена 16 часами (и 24 часами для ординаторов), а больницы обязали усилить контроль со стороны лечащих врачей.

Любому, кто далек от медицины, подобные ограничения покажутся очевидным решением. Вы же не стали бы доверять ремонт машины автомеханику, который сутки не спал, так с чего вам вдруг поступать так с желчным пузырем? Отец пациентки Сидни Зайон написал в своей авторской колонке: «Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что дежурящий 36 часов ординатор не в состоянии принимать никаких решений – и уж тем более по вопросам жизни и смерти». Ему – и многим другим – было очевидно, что чрезмерная нагрузка приводит к росту числа ошибок, в то время как сокращение часов сведет их к минимуму. Только вот во многих аспектах медицины, которые кажутся очевидными, на деле оказывается гораздо больше тонкостей и редко удается прийти к какому-то громкому выводу, который поместился бы на наклейке для бампера.

Наши верные друзья из Института медицины (ИМ) подняли вопрос о графике ординаторов в 2009 году. В докладе на 400 страниц сотрудники ИМ отметил явную необходимость снижения рабочей нагрузки и уровня усталости врачей, а также усиления их контроля. Вместе с тем признавалось, что подобные ограничительные меры могут в итоге лишь навредить безопасности пациентов. С новыми правилами практиканты стали проводить меньше времени с больными, что сказалось на качестве обучения. Теперь за каждого пациента отвечало слишком много людей, что увеличило риск совершения ошибки. Особенно губительными последствиями для пациентов чревато жестко фиксированное время окончания рабочего дня. Были известны случаи, когда ординаторам-хирургам приходилось покидать больницу в самом разгаре операции. Те, кто ухаживал за тяжелобольными, были вынуждены оставлять их в критическом состоянии 2.

Исследование ординаторов-хирургов 2016 года показало, что введение более гибкого графика работы не приводит к увеличению числа неблагоприятных событий для пациентов или ухудшению качества подготовки врачей-практикантов 3. В 2017 аккредитующий орган в США снова изменил нормы, увеличив 16-часовой лимит для интернов до суточного. Однако в новых требованиях подчеркивалась необходимость усиленного контроля за работой этих самых малоопытных врачей. По новым правилам в случае необходимости ординаторам предоставлялись дополнительные четыре часа еженедельно, чтобы больше никому не пришлось оставлять пациента в критическом состоянии. Ограничение в 80 рабочих часов в неделю сохранилось, однако теперь этот показатель рассчитывался как среднее значение за четыре недели, сделав график более гибким, чтобы больницам было проще справляться во время наплыва пациентов. Врачи могли задерживаться на работе в загруженные дни или для ухода за больными в тяжелом состоянии, а потом, в более спокойные дни в течение месяца, попросту уходить пораньше.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России рабочее время врача-ординатора приравнивается к рабочему времени практикующего доктора. Согласно ст. 350 ТК РФ, оно не может превышать 39 часов в неделю. Однако, согласно Постановлению от 14 февраля 2003 года № 101 «О продолжительности рабочего времени медицинских работников в зависимости от занимаемой ими должности и (или) специальности» есть должности, по которым рабочее время может составлять и 36, и 34 часа в неделю на основании вредности условий труда.

Если говорить о реалиях продолжительности рабочего времени врачей, то оно не ограничивается никак. Медицинские работники в большинстве своем остаются на рабочем месте и значительно перерабатывают сверх установленных часов труда.

Изменения требований к рабочим часам практикантов, принятые сначала в 2003-м, а затем в 2011 году, позволили провести естественный эксперимент за счет отслеживания поведения и результатов работы ординаторов до, во время и после этих переходных периодов. Проведенные исследования дали различные результаты, однако в общем сложилось впечатление, что ординаторы начали спать дольше, а уставать – меньше, но при этом стали чаще испытывать стресс и больше переживать о возможных ошибках из-за более частых пересменок в связи с новым графиком работы. Оценки по таким показателям, как подавленность и общее самочувствие, не изменились. Ординаторы стали чувствовать себя менее подготовленными к клинической работе, хотя в период с 1996 по 2016 год процент врачей, успешно сдавших квалификационные медицинские экзамены, не изменился 4.

Между тем это все были наблюдательные исследования со всеми вытекающими ограничениями. С 1996 по 2016 год произошло много всего, что могло повлиять на врачей-практикантов, помимо изменений в рабочем графике. В 1996 году интернет только зарождался, а пейджер на поясе был наивысшим достижением технического прогресса. К 2016 году все уже носили в кармане эквивалент полноценного компьютера, предоставляющего доступ ко всем медицинским базам данных, учебникам, ресторанам с едой навынос и одуряющим цифровым пожирателем времени.

Произошли и другие кардинальные изменения, безвозвратно изменившие реальную клиническую практику за прошедшие 20 лет: повсеместное распространение современных МРТ, КТ и ПЭТ, расцвет малоинвазивной хирургии, достижения в области генетического секвенирования и иммунотерапии, появление эффективных методов лечения ВИЧ и гепатита С, развитие систем электронной документации, а также растущая корпоративизация медицины, и на этом список далеко не заканчивается. Таким образом, трудно утверждать наверняка, действительно ли сокращение рабочих часов привело к замеченным – или незамеченным – результатам.

Тут-то и заходит разговор о необходимости провести полноценное рандомизированное контролируемое испытание – золотой стандарт исследований. Только вот раздать случайным образом таблетки от холестерина – это одно. А распределить так же рабочие графики в такой сложной системе со множеством подвижных и взаимосвязанных частей, как больница, – совсем другое. Вот почему в данной области подобные, более надежные типы исследований не прижились. Кроме того, разумеется, невозможно провести такое испытание «вслепую», так как каждый человек прекрасно знает, в какое именно время он приползает домой каждый вечер. Тем не менее несколько бесстрашных исследовательских групп предприняли попытку это осуществить.

Жестко фиксированное рабочее время для врачей может казаться хорошей идеей, чтобы они не перерабатывали.

Но в таком случае многие дела могут быть оставлены на полпути.

В одной из университетских больниц Бостона интерны отделения интенсивной терапии были случайным образом поделены на две группы – с традиционным и сокращенным рабочим графиком – чтобы установить, действительно ли уменьшение нагрузки приведет к снижению числа ошибок 5. Раз в три дня каждый интерн выходил на ночное дежурство. При традиционном рабочем графике практиканты после этого оставались в больнице на дневную смену (в итоге работая до 34 часов подряд). Сокращенный же распорядок предполагал, что дежурящий ночью будет работать с 22:00 до 13:00 следующего дня, а затем отсыпаться. В итоге при традиционном графике интерны работали по 77–81 час в неделю, в то время как люди с меньшей нагрузкой отрабатывали всего 60–63 часа. Спустя какое-то время эти группы поменяли местами, чтобы в итоге всем интернам довелось поработать по обеим схемам.

Так чего же удалось добиться за счет уменьшения количества рабочих часов?

Интерны, работавшие по сокращенному графику, совершили на 25 % меньше врачебных ошибок (как по их собственным оценкам, так и по результатам анализа медкарт), чем практиканты с обычной нагрузкой. Если рассматривать просчеты различного типа, то особой разницы по процедурным ошибкам среди двух групп замечено не было. Это отражает тот простой факт, что, как известно любому врачу, когда мы собираемся сделать разрез скальпелем или проколоть вену иглой, обычно, какими бы сильно уставшими мы ни были, нам удается собраться с силами. Наибольшая разница была замечена при анализе диагностических ошибок, где задействован мыслительный процесс. Интерны, работавшие по традиционному графику, допустили в пять раз больше диагностических ошибок, чем практиканты с сокращенным числом рабочих часов. Кроме того, они допустили на 20 % больше ошибок, связанных с лекарствами.

Несмотря на все это, результаты лечения пациентов различались не сильно. Не было замечено никакой разницы ни в уровне смертности, ни в продолжительности пребывания в отделении интенсивной терапии. Тем не менее полученные данные явно дают понять, что такие меры, как сокращение рабочих часов и увеличение продолжительности сна, способны предотвратить хотя бы некоторые ошибки.

Другая группа ученых попробовала провести более масштабный эксперимент, случайным образом выбрав для каждой из 63 программ ординатуры в разных штатах США один из двух рабочих графиков: со стандартным ограничением рабочих часов и более гибкий вариант 6.

Люди в обеих группах должны были придерживаться ограничения в 80 рабочих часов в неделю, однако при стандартном графике работы интерны были обязаны покидать больницу, проработав 16 часов, и возвращаться не раньше чем спустя 8–10 часов. В гибком графике не было дневного ограничения на количество рабочих часов – главное, чтобы за неделю их набегало не больше 80. У каждого практиканта при этом должен был быть как минимум один полный выходной в неделю.

В течение одного учебного года ученые отслеживали результаты работы более чем трех с половиной тысяч ординаторов по всей стране. Смертность среди их пациентов никак не различалась, равно как не было разницы и в степени сонливости практикантов или количестве времени, потраченного на больных или образовательную деятельность.

Во всех больницах ночью гораздо меньше персонала, чем днем. Однако, например, арахис не подстраивается под 8-часовой рабочий день, когда вызывает анафилактический шок.

Хотя эти данные о рабочих часах ординаторов ограничены, а относиться к ним следует с осторожностью, все сходятся на том, что снижение нагрузки до разумного предела благотворно сказывается на качестве ухода за пациентами, пускай у многих и свое мнение по поводу того, что следует считать «разумным». Было бы, пожалуй, неуместно вводить единый рабочий график для всех – гораздо лучше позволить больницам самим корректировать его в зависимости от собственных нужд в рамках 80-часовой рабочей недели.

Вместе с тем клиникам все равно нужно как-то продолжать работать. В неделе 168 часов, как бы ее ни резали на смены. Ночью пациенты не менее больные, чем днем, и кто-то должен быть рядом, чтобы о них заботиться. Почечные камни не проверяют по календарю, не намечаются ли скоро праздники, прежде чем сунуться в мочеточник. Арахис не подстраивается под восьмичасовой рабочий день, когда вызывает анафилактический шок. В результате организаторам программ ординатуры пришлось проявлять изобретательность, перекраивая рабочие графики так, чтобы в больнице всегда хватало персонала по ночам, выходным и праздникам. Эти графики зачастую настолько запутанные, что просто в голове не укладываются.

После выхода очередного свода правил, регулирующих количество рабочих часов врачей-практикантов, чтобы соответствовать новым нормам, в нашей больнице был утвержден хитроумный график. Ординаторы в разные дни назначались на длинные, короткие, утренние и ночные дежурства. Кроме того, они поочередно дежурили по ночам и в выходные дни, и посреди всей этой мешанины каждому каким-то непостижимым образом должен быть выделен полноценный 24-часовой выходной каждую неделю. Нам, старшим врачам, выдали распечатки электронных таблиц с раскрашенными всеми цветами радуги строками, в которых были расписаны все мыслимые и немыслимые варианты дежурств в восьми отделениях. Чтобы во всем этом разобраться, нужна, наверное, докторская степень по статистике или графическому дизайну – у меня не было ни той ни другой.

Как-то раз ранним пятничным утром я сидела в самый разгар перехода от старого графика к новому, в полном замешательстве, пытаясь разобраться, кто именно из подчиненных выйдет на работу в пятницу, субботу и воскресенье. У дежурившего днем ранее ординатора сегодня был выходной, так как ему поставили длинное дежурство в субботу и в воскресенье он тоже должен был выйти на работу. Таким образом, сегодня он не мог принять участие в утреннем обходе, во время которого представляют все поступивших днем ранее пациентов, и интерны (а также я сама) были вынуждены разбираться с ними без его помощи.

Интерны, с другой стороны, работали в пятницу и субботу, однако в воскресенье был их черед отдыхать. Таким образом, в воскресенье вместе со мной на работу выходил только ординатор, однако ему предстояло заниматься лишь поступившими в субботу пациентами. А это означало, что я должна была в одиночку заниматься всеми остальными больными, да еще и помогать с новыми.

Самыми критичными и опасными моментами лечения являются первые 24 часа после поступления в больницу и пересменка персонала, когда врачи передают пациентов друг другу.

У другой группы ординаторов стояло длинное дежурство днем ранее. Сегодня нам с ними нужно было обойти всех новых пациентов, однако они должны были перестать принимать новых в шесть вечера и покинуть больницу к половине десятого, чтобы не превысить 16-часовой лимит. Вечерняя смена начала принимать новых больных в шесть вечера, в то время как ночная смена заступала в полночь. Всех поступивших ночью пациентов также должны были передать сегодня нам.

Вцепившись в списки больных, я, недоумевая, моргала, в то время как ординаторы и интерны в белых халатах кружились вокруг в пелене антисептика. Я почувствовала, как у меня кружится голова (а еще, честно говоря, как я увядаю) из-за всех этих нововведений в рабочем графике. Кто-то где-то должен был понимать все тонкости этой штуки и за всем следить. Во всяком случае, я на это надеялась. От одного только количества пересменок у меня начинались желчные колики, а на часах тем временем не было и восьми утра. Больные так часто перебрасывались между интернами, вечерней и ночной сменой, работающими в выходные, вышедшими на короткое или длинное дежурство ординаторами, что вероятность совершения ошибки взлетала до небес. Кто может забыть проверить уровень калия у мисс Картены? Не заметить изменения характера брюшных болей у мистера Барсотти? Забыть объяснить, почему мисс Гардинер нельзя давать антибиотики? У кого из пациентов незаметно для всех могут начать угасать когнитивные функции?

Да, я полностью согласна с тем, что ординаторам нужно больше спать, однако не была уверена, приносил ли подобный компромисс пациентам пользу или вред. Каждый раз, когда один врач передает больных другому при пересменке, нарушается непрерывность оказания медицинской помощи, теряются детали, игнорируются тонкости. В лучшем случае дежурящие ординаторы разбираются с экстренными ситуациями, а не оказывают больным упреждающую помощь: на это попросту нет времени. Таким образом, искусственное сокращение рабочих часов способно самым парадоксальным образом привести к росту числа ошибок попросту за счет увеличения количества пересменок. Ну и конечно же, в конечном счете именно я несла ответственность – как с медицинской, так и с юридической точки зрения – за всех пациентов, которых передавали из рук в руки, и, если честно, мысль об этом приводила меня в ужас.

Вплоть до 50 % всех неблагоприятных клинических событий можно проследить до какой-то ошибки, совершенной в процессе пересменки, когда осуществлялась передача пациента между врачебными группами, от врачей медсестрам или же между членами одной медицинской бригады 7. С существующими на данный момент ограничениями рабочих часов уход за больными может быть трижды передан между разными медицинскими группами уже за первые 24 часа (являющимися, пожалуй, самыми критичными за все время его пребывания в больнице) и вплоть до 10 раз в течение госпитализации средней длительности. Мне часто приходит на ум тот традиционный эстафетный забег в летнем лагере, когда нужно переправлять туда-сюда наполненную водой ложку, чтобы в итоге передать ее следующему участнику из твоей команды. Выигрывает та команда, у которой по завершении забега в ложке останется больше воды. Каждый раз, когда один человек передает другому пациента, несколько капель неизбежно проливаются. Чем больше раз переносят ложку, тем выше вероятность и разлить всю воду. Требуется исключительная концентрация и невероятно слаженная работа всей команды, чтобы не расплескать ее.

Момент передачи пациентов несет в себе возможность просчета, и тем не менее ему никогда не уделялось достаточно внимания в процессе обучения или в рамках предотвращения врачебных ошибок[57]. Большинство врачей никогда не считали его неотъемлемой частью медицинской помощи, наряду с такими реальными вещами, как лабораторные анализы, обходы палат, рентгеновские снимки, основные жизненные показатели и антибиотики. Это всегда было лишь очередной мелочью, которую нужно не забыть сделать в конце насыщенного дня, наряду с тем, чтобы сходить в туалет, перекусить и отыскать ключи. В каждой больнице, программе ординатуры, врачебной группе передача пациентов осуществлялась по-своему. Даже внутри одной команды у каждого человека собственный стиль проведения пересменки.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В рамках контроля качества оказания медицинской помощи с 2021 года клиники должны разрабатывать СОПы (стандартные операционные процедуры), то есть алгоритмы работы. К ним же может относиться сдача смены новой бригаде врачей. Но единых стандартов, утвержденных Минздравом, у нас нет.

Я видела, как некоторые интерны тщательно разбирали со сменяющими их коллегами каждую деталь. И была свидетелем того, как другие просто вручали список пациентов, небрежно бросив перед уходом «все под контролем». Компьютеризированные системы регистрации персонала прочили более систематизированную передачу пациентов, однако рефлекторное использование функции «копировать-вставить» подавить не удалось. И это привело к огромным томам повторяющейся информации, напоминающим романы Пруста[58] как по весу, так и по стилю изложения. Большинство придерживались идеи, что наказать могли лишь за недостаток какой-то информации, а не за ее избыток.

Одна группа исследователей предприняла попытку как-то устранить эту путаницу: она ввела стандартизированную процедуру передачи пациентов, которая позволила предоставлять все необходимые данные, при этом избегая информационной перегрузки. Затем ученые попробовали протестировать систему в общих отделениях больниц (то есть не в замкнутой атмосфере отделения интенсивной терапии) 8.

Они составили список ключевых клинических фактов, которые интерн должен был сообщить о пациенте, передавая его коллеге:

• тяжесть заболевания: насколько пациент болен;

• краткий отчет: изложение основных данных по болезни и плану лечения;

• перечень задач: список того, что нужно сделать;

• план экстренных мер: что делать, если произойдет то или иное неблагоприятное событие;

• повторение: принимающий пациента человек должен вкратце повторить всю изложенную информацию.

Исследование включало 875 ординаторов, принявших более 10 000 пациентов. После введения стандартизированной системы передачи ученые отметили уменьшение общего количества ошибок на 23 %. Этот успех был достигнул главным образом за счет снижения числа диагностических недочетов и упущений, связанных с анамнезом и физикальным исследованием. Как и в случае с исследованием эффективности сокращения рабочих часов в отделении интенсивной терапии, никаких изменений в отношении частоты процедурных ошибок замечено не было.

Получается, эффективность передачи пациентов – равно как и, стоит отметить, большинства аспектов медицинской помощи – можно повысить, если обратить на них особое внимание. Точно так же, если приложить усилия и сосредоточиться, можно добиться улучшения графика. Между тем в целом пока не ясно, привели ли обязательные сокращения рабочих часов для врачей-практикантов к каким-либо глобальным переменам. В результате исследований, в которых изучались большие базы данных населения – Medicare[59] и VA[60], – за десятилетия проводимых в США реформ не удалось разглядеть достойных заголовков улучшений по результатам лечения пациентов, на которые так все рассчитывали. С другой стороны, не случилось и катастроф, заслуживающих упоминаний в СМИ. Однако, как уже отмечалось ранее, медицина за это время стала другой, так что вполне возможно, что безопасность пациентов все-таки удалось повысить за счет сокращения числа зевающих врачей. И эти улучшения попросту были перекрыты неблагоприятными событиями, возникающими из-за системы ЭМК, сокращения срока госпитализации или распространения устойчивых к антибиотикам бактерий.

Единственно, что все эти новые требования определенно и основательно изменили, так это культуру медицинской подготовки. Раньше ординаторы практически жили в больнице, однако из-за постепенного сокращения рабочих часов превратились в посменных рабочих. Врачи постарше с пренебрежением относятся к молодым коллегам, которые уделяют пациентам недостаточно внимания, работая строго по часам.

Всегда есть соблазн осудить новые правила и потосковать по «великим временам». Разумеется, мы все в той или иной степени склонны идеализировать прошлое. Вне всяких сомнений, в любую эпоху были свои титаны, однако их затмевали полчища рядовых врачей-практикантов, изо всех сил пытавшихся преодолеть возникающие на пути клинические и практические трудности. Нельзя так просто сравнивать между собой разные времена.

Каждый раз, когда принимают новые нормы, критика просачивается в священные коридоры академической медицины и недовольство становится слишком громким. Некоторые из сделанных замечаний вполне справедливы, и я надеюсь, что любое новое правило будут и впредь встречаться столь громогласным обсуждением. Только вот немалую долю здесь занимает откровенное нытье. Изменение «золотых стандартов» подразумевает, что с прежними правилами – теми, по которым готовили нас, – было что-то не так. Эта мысль становится явной угрозой нашему самовосприятию, и мы рефлекторно встречаем нововведения в штыки.

Признаю, что тоже от этого не застрахована. Казалось, только я успела пересечь финишную черту и закончить ординатуру, как правила изменились. Отгулы в качестве компенсации за дежурство в выходные? Уходить с работы, не разобравшись со всеми больными? Пропустить обход, на котором представляют твоих пациентов? Ересь! Как вообще вы посмели задним числом поменять эти основополагающие правила?

Уверена, когда я была ординатором, старшие врачи были не меньше потрясены никчемными правилами, по которым работали мы в процессе подготовки – видимо, человек попросту ничего не может с этим поделать. Это рефлекс. Инстинктивное сопротивление переменам связано не только с чувством ностальгии, но и с тем фактом, что в процессе медицинской подготовки задаются социальные, клинические и моральные стандарты, по которым выстраиваются десятилетия профессиональной и личной жизни. Эти несколько лет обучения оставляют глубокий отпечаток на личности, чего не наблюдается в большинстве других областей. Вряд ли вы услышите, как бухгалтеры или менеджеры кудахчут о рушащихся стандартах и великих временах. Для них учеба была лишь учебой. У врачей же в процессе подготовки происходит формирование личности на всю оставшуюся жизнь.

В медицине всегда нужно быть готовым к непреднамеренным последствиям. В то время как все силы были брошены на сокращение нагрузки ординаторов, никто особо не задумывался о том, как все изменится для старших врачей, контролирующих практикантов. Из-за очередных ограничений рабочих часов ординаторов и интернов кто-то должен был работать за них. С новыми правилами количество практикантов не удвоилось, так что приходилось составлять хитроумные рабочие графики, а вот все пробелы были вынуждены заполнять старшие медики.

Минули те времена, когда лечащие врачи показывались в отделении на два часа в день, чтобы поразглагольствовать по поводу нескольких новых пациентов. Теперь они должны были присутствовать почти круглые сутки каждый день, включая выходные, и ежедневно заполнять медкарты всех пациентов. Многим старшим врачам жизнь снова начала напоминать интернатуру: они опять задерживались допоздна на работе, жертвуя выходными и вечерами с семьей и друзьями.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В РФ так же. Это является большой трудностью в работе врача, что приводит к «выгоранию». И именно «профессиональное выгорание», усталость медицинских работников чаще приводят к врачебным ошибкам.

В этот период было немало месяцев, когда под моей личной ответственностью находились до 40 пациентов одновременно. Чувство опасности не покидало меня. Я частенько вспоминала интерна, которая ухаживала за Либби Зайон, подвергнувшись аналогичной нагрузке. У меня за плечами было на 10 лет больше опыта, чем у нее, однако задача все равно казалась практически невыполнимой. Каждый день меня захлестывала паника: я боялась, что что-нибудь где-нибудь когда-нибудь самым ужасным образом выйдет из-под контроля. Теперь мне на ум приходит Хадиза Бава-Гарба, практически в одиночку отвечавшая не только за целое отделение, но и за приемный покой. Я крайне удивлена, что Джек Эдкок и Либби Зайон стали единственными жертвами подобных обстоятельств.

В конечном счете руководство нашей больницы осознало, что положение, в котором мы оказались, невыносимо. Они наняли больше лечащих врачей, чтобы на каждого приходилась только одна группа ординаторов, а не две. В результате мы стали отвечать за меньшее количество пациентов и справляться стало намного легче, однако на это потребовались время и немалые расходы.

Как ни крути, дни, когда ординаторы жили в больнице, остались в прошлом. Подобные круглосуточные дежурства были возможны лишь за счет более неторопливого темпа медицины несколько поколений назад (а также того факта, что большинство ординаторов были женатыми мужчинами, чьи жены брали все домашние хлопоты на себя). В те времена пациенты обычно лежали в больнице неделями, постепенно идя на поправку. Благодаря же современным методам амбулаторного лечения людей кладут в больницу в куда более тяжелом состоянии, чем в прошлые годы, а из-за сокращения финансирования период госпитализации постоянно приходится сокращать. Из-за того, с какой головокружительной скоростью принимают и выписывают пациентов в более тяжелом состоянии, дежурства продолжительностью 36 или даже 24 часа становятся неоправданными, так как ставят под угрозу безопасность и больных, и врачей.

Некоторые медики и дальше продолжат тосковать по великим временам, однако время вспять уже не повернуть. К тому же даже титанам нужно спать. Какую бы систему мы ни использовали, приходится признать тот простой факт, что в какой-то момент в течение дня, недели или цикла дежурств врачи должны вернуться домой и вынуждены передать пациентов кому-то другому. Руководству все равно придется продолжать экспериментировать с рабочими графиками, пытаясь как-то совладать с тем неподвластным человеку фактом, что в сутках всего 24 часа – у всех распорядков будут недостатки, однако у некоторых обнаружатся и преимущества. Нужно быть конструктивными – и красноречивыми – в критике каждой новой волны изменений, однако следует сопротивляться рефлекторному желанию заявить, что именно то, как готовили нас, является золотым стандартом, по которому следует оценивать нынешнее здравоохранение. Лучше направить энергию на то, чтобы заставить заработать сложный механизм имеющейся системы. Именно этим приходилось заниматься каждому поколению врачей и медсестер. В розовых очках разглядеть имеющиеся проблемы становится лишь труднее.

Одной из тем, которая была оставлена практически без внимания, являются условия работы медсестер. Из-за хронической нехватки персонала многим приходится работать сверхурочно. В некоторых больницах эта изначально временная мера стала стандартной практикой.

Группа исследователей провела опрос 11 516 медсестер, согласно которому те из них, кто работал больше стандартных 40 часов в неделю, совершали на 28 % больше ошибок 9. Кроме того, они на 28 % чаще случайно укалывали себя побывавшей в пациенте иглой 10. Больницы зачастую оказываются в безвыходном положении, вынужденные обеспечивать минимальное обязательное соотношение медсестер и пациентов. Если персонала не хватает, им приходится либо заставлять собственных медсестер работать сверхурочно, либо нанимать людей на замену в сторонних агентствах, которые могут быть незнакомы с принятым в учреждении распорядком. В обоих случаях создаются благоприятные условия для совершения врачебной ошибки.

В ходе исследования с участием более 232 343 пациентов отделений хирургии была изучена связь между соотношением медсестер и больных и уровнем смертности. Как все и ожидали, чем больше пациентов приходится на каждую медсестру, тем выше уровень смертности. По подсчетам исследователей, с каждым дополнительным больным вероятность смерти кого-то из пациентов в течение 30 дней увеличивается на 7 %. Количество случаев нервного истощения растет на 23 % 11.

После этого ученые решили сосредоточиться на одной больнице, изучив посуточные и посменные изменения укомплектованности медсестрами 12. Для этого специально выбрали больницу, славящуюся высоким качеством предоставляемой медицинской помощи и большим штатом медсестер. Они изучили данные 197 961 пациента и обнаружили, что базовый уровень смертности в этом учреждении был ниже ожидаемого для тяжести заболеваний лежавших больных. Тем не менее даже в этой образцовой больнице показатель повышался в отделениях, где медсестер начинало не хватать. Исследователям удалось подсчитать, что уровень смертности повышался на 2 % с каждой отдельной сменой, в которой количество медсестер сотрудников было ниже минимально допустимого.

Более того, они отметили, что показатель также увеличивался на 4 % с каждой сменой, во время которой наблюдалась повышенная текучка пациентов: госпитализации, выписки, переводы. На подобные вещи медсестрам приходится уделять много времени, зачастую в ущерб другим больным в отделении. Данное исследование подчеркивает, что наличие достаточного количества медсестер играет решающую роль и что в наиболее загруженные периоды и для самых больных пациентов в больнице требуется больше персонала. Экономия на медсестрах представляет собой угрозу для безопасности пациентов.

С рабочим графиком связаны еще два явления, которые могут способствовать врачебным ошибкам – июльский эффект и эффект выходных. Первый получил особенно дурную славу. Да и что в этом странного? Первого июля начинается новый медицинский календарный год[61]. Представьте себе, как целая армия едва оперившихся студентов-медиков с еще не высохшими чернилами в дипломах выстраивается у вашей кровати со шприцами, скальпелями и блокнотами для рецептов в руках. И разумеется, переживать следует не только из-за этих новоявленных практикантов с минимальными клиническими навыками. Руководящий ими ординатор какие-то 24 часа назад сам еще был интерном. Нефролог[62], проводящий диализ, возможно, только что окончил ординатуру (и конечно же, часть старших врачей всего несколькими часами ранее сняли белые халаты практикантов…). Вот и пошла молва: в июле лучше не болеть.

Медсестры – очень важная часть медперсонала. Чем более они загружены, тем выше смертность в больнице.

Однозначных данных по этому вопросу нет. Хотя первого июля пациенты и не начинают повально умирать в своих кроватях, повод для беспокойства определенно имеется. Приток врачей без практического клинического опыта вместе с уходом тех, кто хорошо знает, как все устроено, создает идеальные условия для катастрофы. Один метаанализ объединил данные 39 исследований, посвященных этой проблеме 13. Многие из них были проведены недостаточно тщательно, что ограничивает возможности говорить о каких-либо точных закономерностях. Тем не менее ряд испытаний продемонстрировал, что количество ошибок и уровень смертности в начале учебного года действительно подскакивают. Во многих исследованиях подобного эффекта замечено не было, однако этот переходный период явно заслуживает дополнительного внимания. В других областях, связанных с повышенным риском для населения, таких как ядерная энергетика и авиация, отсутствует подобное странное явление, когда на смену значительной части опытных профессионалов разом в таком же количестве приходят новички.

К счастью, новоиспеченные интерны прекрасно осведомлены о своих недостатках (даже больше вас, можете мне поверить) и стараются быть до умопомрачения бдительными. Такой человек в отделении является, пожалуй, самым дотошным представителем медицинского сословия. Каждую деталь он проверяет и перепроверяет – а потом переперепроверяет – с маниакальной, хотя и явно неидеальной, скрупулезностью.

Руководство большинства больниц в курсе этой приливной волны неопытности и предпринимают такие меры предосторожности, как ужесточение контроля со стороны старших врачей, снижение рабочей нагрузки и проведение обучающих семинаров с актерами и/или пластиковыми манекенами (для тренировок по выполнению разных процедур), чтобы хоть как-то их подготовить к встрече с настоящими людьми.

В выходные, как и ночью, в больнице всегда меньше персонала. Поэтому и смертность в это время выше, ведь зачастую нет возможности оперативно посоветоваться с узкими специалистами.

Чего, к сожалению, делать не принято – и что наверняка бы обеспечило пациентам дополнительную защиту в июле, – так это увеличивать на время этого переходного периода количество работающих медсестер. Больницам с трудом удается обеспечивать минимальную укомплектованность младшим медперсоналом даже в лучшие времена, и у них определенно недостаточно сотрудников, чтобы удваивать их количество в июле. С точки же зрения безопасности пациентов в этой ситуации скупой платит дважды.

С другой стороны, у этого июльского перехода могут быть и свои плюсы. Так, новички могут принести с собой свежий взгляд и пытливый ум. Изучение сложных случаев с нуля – один из самых эффективных способов выявить диагностические ошибки. Как я узнала на собственном горьком опыте, когда моя коллега обнаружила анемию, не замеченную мной у мисс Ромеро, – болезнь, которая в итоге оказалась раком, – мнение другого человека может принести неоценимую пользу. Кроме того, интерны, как правило, засыпают ординаторов и старших врачей нескончаемыми вопросами. Они зачастую кажутся наивными, что соответствует зачаточному уровню знаний, однако на самом деле вынуждают опытных коллег подробно объяснять логику принимаемых ими решений. А это еще один важнейший способ выявления ошибок.

Печальные лавры июльского эффекта делит так называемый эффект выходных. Уровень смертности, как правило, выше для пациентов, госпитализированных в выходные и праздники 14. Обычно в субботу и воскресенье в больницах работает меньше персонала, чем в будни. Услуги специалистов недоступны, либо приходится ждать, пока разбуженный рентгенолог или перинатолог[63] доберется до клиники. Таким образом, неудивительно, что в экстренных случаях по выходным в больницах совершается больше ошибок, чем в будние дни.

Разумеется, причина менее обнадеживающих результатов вовсе не обязательно кроется именно в персонале. На самом деле всему виной может быть степень тяжести болезней, с которыми госпитализируют пациентов. Сами посудите: кто поедет в больницу в выходные? Только самые больные люди с неотложными проблемами. Те, кому не настолько плохо, обычно ждут до понедельника. Таким образом, вполне возможно, что наблюдаемый по выходным повышенный уровень неблагоприятных событий связан с пациентами, требующими более серьезной медицинской помощи, что увеличивает риск совершения ошибки.

Отделить эти факторы друг от друга не так-то просто, однако все указывает на то, что тяжесть болезни, судя по всему, является основной причиной эффекта выходных (вероятно, повышенный уровень смертности пациентов, госпитализируемых ночью, также объясняется их более серьезным состоянием). Зная это, больницы могли бы задуматься о том, чтобы увеличивать количество работающих по выходным сотрудников, а не сокращать его, как это происходит сейчас. Между тем в конечном счете все упирается в расходы.

Нет никаких сомнений, что график работы врачей и медсестер влияет на количество совершаемых ошибок и неблагоприятных результатов, хотя данные по этому вопросу не такие однозначные, как хотелось бы большинству из нас. Мы не можем знать, были бы Либби Зайон или Джек Эдкок сегодня в живых, если бы ухаживающие за ними врачи и медсестры работали в более приемлемых условиях. Однако очевидно, что медперсонал совершает меньше ошибок, когда не загружен до предела.

Со времен великих деятелей, титанов науки медицина превратилась в командный вид спорта, и решающую роль играет слаженность системы, а не гениальность отдельного врача.

Многие из кажущихся очевидными решений проблемы могут, к сожалению, привести к непреднамеренным последствиям, которые лишь добавят новых проблем к существующим. Между тем полностью сдаться было бы безрассудством. Нам следует продолжать менять ситуацию, постепенно совершенствуя систему. Нужно обращать внимание на случаи, когда прибыль ставится превыше безопасности пациентов, как, например, при нехватке медсестер в штате больниц. Прежде всего мы должны отдавать себе отчет, что при любом рабочем графике у каждого врача и медсестры должно быть время на сон, а ряды новых практикантов должны постоянно пополняться. Пока не появятся роботы с совершенным искусственным интеллектом, которые никогда не спят, не болеют, не выходят на пенсию, не умирают и не бросают, отчаявшись, медицину, чтобы выучиться на адвоката, нам придется работать в рамках системы, в которой всегда будут пробелы, нуждающиеся в заполнении.

Чтобы решить имеющиеся проблемы, система здравоохранения должна позаботиться о том, чтобы к медперсоналу не относились как к наемной прислуге. С другой стороны, необходимо, чтобы и медработники взглянули на себя по-новому. Те титаны, что занимают столь видное место в коллективном сознании, были грубыми индивидуалистами, которые преодолевали все трудности работы исключительно за счет силы воли. Медицина, однако, с тех пор сильно изменилась, и то, что в ту эпоху могло сойти за силу, теперь попахивает безрассудством. Клиническая практика стала командным видом спорта. Один-единственный терапевт или медсестра своим героическим трудом попросту не в состоянии справиться с тяжелой болезнью, требующей комплексного лечения. С другой стороны, необходимо донести до практикантов самую важную идею: даже работая сообща, необходимо уметь брать на себя ответственность. Если коллективная работа приводит к разделению обязанностей, то в результате мы сталкиваемся с ситуациями, подобными тому, что случилось с Джеем, когда никто из врачей и медсестер не проявил инициативу и не взял на себя ответственность за умирающего пациента. Баланса между индивидуальной ответственностью и коллективной работой можно добиться, однако для этого нужно приложить немало усилий, начиная с самой верхушки больничной иерархии.

10

То, что ты видишь

Молодой человек вклинился между медиками, собравшимися у врачебного поста в дальнем углу приемного покоя. «Что вы тут стоите? – спросил он, подняв на руках своего малыша в розовой одежде. – Мой ребенок задыхается, а вы ничего не делаете!» Кончики его косичек хлестали по серой толстовке с капюшоном, пока он резко отчитывал медперсонал. Этот врачебный пост не был у всех на виду, будучи расположенным за служебным помещением, так что было очевидно, что мужчина попал туда, куда обычно пациентов не пускали. Как только он выпалил обвинения, все присутствующие – а почти все там были женщинами – замерли на месте.

Экене, студент-медик, с тревогой наблюдала за происходящим. «Озлобленный чернокожий мужчина» вторгся к врачам – ничего хорошего это не предвещало. Будучи лишь студентом, девушка чувствовала себя недостаточно квалифицированной, чтобы оценивать ситуацию с медицинской стороны, однако, как единственная афроамериканка среди белых врачей, она прекрасно осознавала, насколько накаленной была обстановка.

Насколько могла судить Экене, располагая ограниченными познаниями, случай явно не был экстренным: казалось, ребенок просто кашлял, а не задыхался. Студентка подумала о том, чтобы проявить инициативу и предложить проводить отца обратно и начать осмотр. Теоретически это могло помочь снять напряжение, однако она находилась в самом низу больничной иерархии и понимала, что будет неуместно пытаться взять ситуацию под свой контроль.

Самой главной на тот момент была старший ординатор приемного покоя – она и заговорила с мужчиной. «Возвращайтесь в палату, сэр, – спокойно, но уверенно сказала она. – Мы подойдем через минуту».

Отец отошел на пару шагов, однако все еще оставался угрожающе близко. Настолько, что никто не смел пошевелиться. С каждой минутой напряжение все нарастало. Глаза Экене бегали туда-сюда между мужчиной и медиками – казалось, все застыли на месте. Кто же моргнет первым?

«Да пошли вы все! – выпалил наконец отец, развернувшись на месте. – Я просто заберу своего ребенка отсюда куда-нибудь в другое место».

Старший ординатор приемного покоя не колебалась ни секунды. «Вызывайте охрану! – рявкнула она. – Нельзя дать ему уйти».

Впервые услышав эту историю от Экене, я подумала о ней с точки зрения предвзятости, которой пропитана медицина: по отношению как к пациентам, так и к персоналу. А в процессе написания этой книги я также начала рассматривать этот случай с точки зрения врачебных ошибок. Экене в итоге не принимала участия в осмотре ребенка, поэтому так и не узнала, какой ему поставили диагноз и какое назначили лечение, однако я частенько задумывалась о том, чем все закончилось для старшего ординатора и пациента. Врач тоже человек, и подобное столкновение могло ее напугать, возмутить или встревожить. Мог проявиться неосознанный расовый предрассудок по отношению к отцу, который затем был перенесен и на дочь. А может, и нет. Это могло привести к поверхностному физикальному исследованию, сокращению списка возможных диагнозов или назначению менее серьезного лечения. А может, и нет. Я не знаю, что именно произошло дальше, и вполне возможно, что ребенку был оказана безупречная медицинская помощь. Как бы то ни было, эта ситуация была как минимум не самой идеальной предпосылкой для начала диагностики и лечения. Не будет преувеличением предположить, что врачебные ошибки в напряженной обстановке случаются чаще.

Ко всему прочему, в этой конкретной ситуации на критическое мышление могли повлиять не только расовые предрассудки. Многие из них пересекаются и даже противоречат друг другу. Что именно тогда произошло? Было ли это прежде всего стычкой чернокожего человека с группой белых людей? Или же проявлением агрессии мужчины по отношению к группе женщин? Может, дело было в том, что какой-то пациент вторгся на территорию врачей? Или же всему виной была классовая неприязнь, так как больница находилась посреди экономически неблагополучного района? Помимо реальных симптомов ребенка, на эту ситуацию оказали влияние и многие другие факторы.

Медицина не место для предрассудков и дискриминации, ведь по идее важна каждая жизнь. Тем не менее врачи тоже люди, и общество не может не влиять на них и на их поступки на работе.

Никуда не деться от того факта, что предрассудки, в особенности расовые, оказывают на медицину огромное влияние. Так, например, уровень материнской смертности[64] в США почти в три раза выше у афроамериканок, чем у белых женщин 1. Наблюдаются существенные различия и в результатах лечения диабета, рака и сердечных заболеваний. Разумеется, социально-экономические факторы тоже играют свою роль, однако значительные расхождения сохраняются, даже если учесть имеющиеся экономические различия 2.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В Федеральном законе 323 «Об основах охраны здоровья граждан» ст. 5 прописано:

«Государство обеспечивает гражданам охрану здоровья независимо от пола, расы, возраста, национальности, языка, наличия заболеваний, состояний, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям и от других обстоятельств».

В официальной статистике РФ данных о дискриминации нет.

Явная дискриминация, может, наблюдается и не так часто, как в прошлом, однако скрытые или бессознательные предрассудки – по-прежнему распространенное явление 3. Даже врачи и медсестры, являющиеся самыми ярыми сторонниками равноправия среди представителей своего поколения, все равно могут демонстрировать предубеждения[65].

Влияние всего этого на пациентов непросто оценить в клинических условиях, так как для подобных ситуаций невозможно провести типичное рандомизированное двойное слепое плацебо-контролируемое исследование. Тем не менее в лабораторных условиях был проведен ряд заставляющих задуматься испытаний, продемонстрировавших, что предрассудки способны приводить к увеличению количества врачебных ошибок. В рамках одного из таких исследований врачам описывали симптомы пациента, после чего спрашивали, какое лечение они бы рекомендовали. Клинический сценарий во всех случаях был одинаковым (симптомы возможного сердечного приступа) – отличалась лишь расовая принадлежность пациентов 4. Как бы это ни было прискорбно признавать, результаты оказались предсказуемыми: медики рекомендовали более подходящие (и более агрессивные) меры для белых пациентов, чем для чернокожих, хотя клинические ситуации были идентичными. Это не доказывает того, что предрассудки приводят к врачебным ошибкам, однако в этом эксперименте гипотетические чернокожие пациенты получили как неточный диагноз, так и неполноценное лечение.

В рамках данного исследования врачи-участники также прошли тесты для оценки уровня как явной, так и скрытой предвзятости. Что любопытно, именно степень скрытой предвзятости, как оказалось, наиболее сильно коррелировала с менее качественным лечением чернокожих пациентов. Эта закономерность наблюдалась даже у медиков, которые не продемонстрировали никаких явных расовых предрассудков. Как минимум, эксперимент дает понять, что даже врачи, которых на сознательном уровне никак не затрагивает этническая принадлежность больных, все равно могут иметь скрытые расовые предрассудки, способные привести к оказанию неравноценной медицинской помощи, равно как и к врачебным ошибкам.

Имеется ряд данных, указывающих на то, что большее расовое разнообразие медицинских кадров способно оказать положительное влияние на итоговые результаты лечения пациентов. В ходе одного любопытного исследования в Калифорнии 1300 афроамериканцев были случайным образом распределены между белыми и чернокожими врачами. Медикам – которые не знали, что испытание было посвящено расовым предрассудкам, – дали указание уговорить пациентов сделать прививку от гриппа и пройти скрининг на диабет, повышенный холестерин, гипертонию и ожирение. Больные, попавшие к чернокожим врачам, гораздо чаще соглашались на прохождение медосмотра 5.

Факторы, которые могут здесь играть свою роль, – доверие, взаимодействие, культурная осведомленность, стиль медицинской практики, предубеждения – слишком сложны, чтобы углубляться в их анализ в этой книге. Однако подобные исследования дают понять, что увеличение кадрового разнообразия может пойти на пользу безопасности пациентов, особенно в области диагностики.

Когда Экене рассказала мне о случае с мужчиной и его ребенком в приемном покое, я спросила, не показалось ли ей поведение остальных врачей проявлением расизма. Ей непросто было ответить на этот вопрос, так как эти медики были ее коллегами. Она работала с ними бок о бок, испытывала к этим людям личную симпатию и глубоко ценила то, как щедро они делились своими медицинскими знаниями и поддерживали ее. Они были для нее примером для подражания – сильными женщинами, на которых она равнялась. И все же…

И все же она увидела, как они рефлекторно отреагировали на чернокожего, посмевшего вторгнуться на их территорию. «Расизм – это очень серьезное обвинение, – сказала она, явно стараясь тщательно подбирать слова. – Однако, полагаю, я не догадывалась, насколько сильны их предубеждения». Когда отец ворвался на врачебный пост, Экене увидела в его действиях страх и беспокойство, а ее коллеги-врачи – агрессию.

Экене попыталась объяснить свое запутанное чувство солидарности с отцом. С одной стороны, их жизни были ничем не похожи. У нее за плечами были несколько дипломов лучших американских университетов, и она посещала первоклассную медицинскую школу. Этот же молодой мужчина жил в бедном районе города и мог рассчитывать только на бесплатную помощь.

С другой стороны, Экене заметила: «Мы с этим отцом выглядели для всех остальных одинаково». Она рассказала о том, как ее, равно как и других темнокожих врачей, часто принимают за санитаров или администраторов. И уж точно есть основания говорить о наличии расовых предрассудков в общественной реакции на медиков, совершивших врачебные ошибки. Возьмем хотя бы случай доктора Хадизы Бава-Гарба[66] из предыдущей главы. В Англии ее признали виновной в неумышленном убийстве Джека Эдкока, шестилетнего мальчика с синдромом Дауна, погибшего в результате септического шока. Изначально она получила пожизненный запрет на врачебную практику. Хотя в результате апелляции он и был отменен, обвинительный приговор остался в силе.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России, скорее всего, на доктора так же было бы заведено уголовное дело по ч. 2 статьи 238 УК РФ «Производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности». Наказывается штрафом в размере от 100 000 до 500 000 рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного года до трех лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет, либо лишением свободы на срок до шести лет со штрафом в размере до 500 000 рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до трех лет или без такового.

Или по ст. 125 УК РФ «Оставление в опасности». Наказывается штрафом в размере до 80 000 рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до шести месяцев, либо обязательными работами на срок до 360 часов, либо исправительными работами на срок до одного года, либо принудительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трех месяцев, либо лишением свободы на срок до одного года.

Через два года после смерти Джека обнаружилось, что один британский хирург-трансплантолог, доктор Саймон Брэмхолл, выжигал собственные инициалы на печени пациентов при помощи аргонового лазера прямо во время операции. Неизвестно, сколько именно раз он это сделал, однако два таких случая были выявлены, когда пациентам потребовалась повторная операция, в ходе которой «автографы» и были обнаружены. Хотя такое клеймение и не причинило печени никакого вреда с медицинской точки зрения, пациенты, узнав об этом, пришли в ужас. За этот проступок доктора Брэмхолла оштрафовали на 13 000 долларов и приговорили к одному году общественных работ 6[67].

Многие медицинские обозреватели были потрясены, сравнивая между собой эти два случая. В деле доктора Бава-Гарба у Джека была сложная с клинической точки зрения ситуация, имелась явная диагностическая неопределенность и были возможны разные подходы к лечению. Кроме того, существовал целый ряд внешних факторов, которые могли бы сбить с толку даже самого добросовестного медработника: Бава-Гарба была вынуждена взять на себя пациентов двух других врачей, система ЭМК не работала, а мальчика перевели в другую палату. Конечно, у оказанной Джеку медицинской помощи были недостатки, однако никаких признаков злого умысла не обнаружили.

В деле же доктора Брэмхолла никаких оттенков серого не было. Не было острой нехватки персонала, диагностической неопределенности, никакой клинической головоломки, которая могла бы ненароком привести к появлению инициалов врача на внутренностях пациента. Это было осознанный, преднамеренный и крайне неэтичный поступок, пускай он и не причинил никакого вреда здоровью. И тем не менее хирург отделался штрафом и общественными работами, в то время как доктора Бава-Гарба признали виновной в неумышленном убийстве и изначально даже отстранили пожизненно от врачебной практики.

Доктор Бава-Гарба – чернокожая мусульманка родом из Нигерии, носящая на голове платок. Доктор Брэмхолл – белый мужчина средних лет, выросший в Англии. Доказать предвзятость общественности и суда, разумеется, невозможно, однако определенно складывается ощущение, что расовые, этнические и гендерные предрассудки могли сыграть в этих делах немалую роль.

Разумеется, все это не отменяет того факта, что шестилетний мальчик умер и что его смерть, вероятно, можно было предотвратить. Каковы бы ни были обстоятельства, в итоге медицинская система причинила пациенту тяжелейший, непоправимый вред. Родители Джека стали косвенными жертвами случившегося, пережив из-за этого немыслимые страдания. На фоне такой трагической смерти может показаться неуместным разбирать испытанные его врачом унижения. Однако очень важно понимать, что то, как разбираются с уже совершенными врачебными ошибками, имеет огромное влияние на то, сможем ли мы – и если да, то как именно – предотвратить подобные упущения в будущем. Если виновные определены неверно либо имелась предвзятость при вынесении приговора, то медработники будут гораздо более склонны утаивать свои ошибки и промахи. Подобная скрытность делает медицинскую помощь еще более опасной для пациентов.

«При остановке сердца пациента первым делом необходимо проверить собственный пульс», – написал Сэмюэл Шем в сатирическом романе «Божий дом». Этот совет актуален для всех напряженных ситуаций, особенно когда стереотипы, предрассудки и инстинктивные реакции могут привести к серьезным врачебным ошибкам. Причем не менее важно проверить пульс и у окружающих. На что реагируют все остальные?

Вспоминая тот случай в приемном покое несколько месяцев спустя, Экене сожалела, что не проявила инициативу и не помогла отчаявшемуся отцу, тем самым, возможно, разрядив обстановку. «Я больше не считаю само собой разумеющимся, – сказала она, – что мы, врачи, всегда правы». Многим представителям медицинской профессии пошло бы на пользу тоже это осознать. Она стала изучать опыт – как горький, так и чудесный – своих друзей и близких, которым пришлось напрямую столкнуться с миром медицины. «Я теперь активно разыскиваю такие истории», – сказала она.

Экене пришло в голову, что если бы она зашла в приемный покой в качестве пациента, возможно, раздраженная из-за болезни или после шестичасовой очереди, то эти врачи, которых она искренне уважала, могли бы отнестись к ней точно так же, как к тому отцу. Она могла получить некачественную медицинскую помощь.

Вместе с тем быть на стороне врачей ничуть не легче. Во время того происшествия в приемном покое Экене испытала диссонанс. Была ли она прежде всего будущим врачом, частью клинической группы, столкнувшейся с озлобленным пациентом? Или же ощущала себя афроамериканкой, ставшей свидетелем того, как белые люди сделали поспешные выводы по поводу намерений чернокожего? А что насчет того, что она была еще и женщиной, столкнувшейся с мужчиной, который считал себя вправе ставить под сомнение ее компетентность из-за пола?

Еще больше осложняла ситуацию противоречивая расстановка сил внутри коллектива. Экене была частью влиятельной группы – врачей, однако при этом, будучи лишь студентом, была совершенно бессильна. Тот отец видел в ней «одну из них», в то время как остальные врачи запросто могли относиться к студенту как к мебели. Вспоминая те напряженные ситуации, свидетелем которых я становилась за годы карьеры, – когда хирург кричал на медсестру, работник больницы сталкивался с озлобленным пациентом, ординатор отчитывал студента, – могу сказать, что вина неизменно возлагалась на другого человека.

Именно люди занимают центральное место в медицине: они болеют, они лечат. А еще люди подвержены когнитивным искажениям и стереотипам. Именно они часто приводят к врачебным ошибкам.

Даже если вышедший из себя человек в конечном счете и признает неуместность своего поведения, по какой-то причине все равно считается, что его спровоцировали: медсестра подала не тот инструмент, пациент вел себя агрессивно, студент паршиво выполнял свои обязанности. Объяснение найдется всегда.

Эго требует какого-то оправдания нашим непродуманным действиям. Эти оправдания всегда кажутся объективными, так как мы уверены, что не является расистами, сексистами или гомофобами. Мы хорошие люди, которые решили выбрать профессию, нацеленную на помощь другим людям, так ведь? Как вообще за нашими действиями может скрываться предвзятость?

«Когда поведение человека может быть истолковано как неприемлемое, – проницательно отметили исследователи Дебра Ротер и Джудит Холл в одной из своих работ, – то он особенно склонен перекладывать вину на кого-то другого» 7. Удержаться от этого людям, глубоко погруженным в больничную иерархию, – задача не из простых, однако это первый шаг на пути к победе над предвзятостью, которой так подвержена наша профессия и которая ставит под угрозу здоровье пациентов.

Борьба с предрассудками стала одним из приоритетов в современной медицине – по крайней мере из тех, о которых заявляется открыто[68]. Между тем до рядовых сотрудников достучаться пока не удалось – да и вряд ли когда-то получится, если уж говорить начистоту. Разворот линкора[69] – процесс одновременно трудоемкий и постепенный, и в момент, когда эти проблемы случаются, помочь сделать все правильно некому. К счастью или нет, борьба с предрассудками главным образом ложится на плечи отдельных работников.

Конечно, отдельным людям не под силу искоренить все болезни общества, однако в данный момент мы все равно можем «разыскивать такие истории». Что, например, мешало старшему ординатору из приемного покоя, столкнувшись с разгневанным отцом, попросту спросить: «Что с вашим ребенком?» Это вряд ли помогло бы забыть о долгих часах томительного ожидания и уж точно бы не компенсировало столетия узаконенного расизма, однако по крайней мере помогло бы снизить градус напряжения, а вместе с ним и риск совершить врачебную ошибку. «Взрывную» ситуацию можно было бы превратить в спокойную. И если бы врач внимательно выслушала его ответы, то были бы все шансы, чтобы случившееся стало положительным опытом для всех участников конфликта.

Несмотря на все технологические новшества, человек продолжает занимать в медицине центральное место: именно люди болеют и оказывают медицинскую помощь. Мы склонны к стереотипам и предрассудкам – без этого никак, – однако также умеем говорить и слушать. Разумеется, никогда не удастся довести до совершенства взаимодействие с другими людьми или оказываемую медицинскую помощь. Насколько бы мы ни были полны решимости стать справедливыми и добросовестными со всеми без исключения, нам определенно не всегда это будет удаваться. Тем не менее если мы будем прилагать усилия, чтобы выслушать пациентов, то как минимум сможем заглянуть в жизнь одного из наших собратьев, несовершенных людей, и попытаться оказать наилучшую возможную медицинскую помощь. Может, и не удастся встать на место другого человека, однако точно будет под силу присесть рядом и проследить за его взглядом. Можно приподняться немного больше обычного и попытаться разглядеть то, что он видит. Вероятно, это и не самый высокотехнологичный способ, однако это запросто может оказаться наиболее эффективным средством для устранения укоренившихся предрассудков, которые ставят под угрозу безопасность пациентов.

Вспоминая случай Джея, я спрашиваю себя, как все могло бы сложиться, если бы кто-то из обслуживавших его медиков остановился и присел рядом с Тарой, чтобы проследить за ее взглядом и попытаться рассмотреть то, что видит она. Даже если бы результат остался прежним (хотя он и мог измениться), этот небольшой поступок мог предотвратить судебный иск. На деле же никто даже не попытался понять, о чем твердит Тара, и ее слова – слова женщины, да еще и «просто какой-то медсестры» – по сути, проигнорировали. Оставаться неуслышанными – привычное дело для многих людей в группах, которые на протяжении истории постоянно подвергались дискриминации.

Может, судебный иск поможет сделать так, чтобы вас услышали.

11

Увидимся в суде

Идея о правовой компенсации за врачебные ошибки насчитывает почти четыре тысячи лет – она уходит корнями в вавилонский кодекс Хаммурапи. Это был свод строгих правил – во всяком случае, если пациент был состоятельным человеком: «Если хирург оперирует вельможу бронзовым ланцетом[70] и тот в результате умирает, то врачу следует отрубить руки» 1. В наши дни хирурги, определенно, могут вздохнуть спокойно, так как современные наказания за халатность сосредоточены вокруг финансовой компенсации, а не четвертования и пыток, однако вавилонский царь заложил идею о том, что врачи несут ответственность, когда медицинская помощь причиняет вред пациенту. Кроме того, Хаммурапи разработал основы судебного процесса: судейская коллегия рассматривала дело, свидетели давали показания под присягой, решения выносились в письменном виде, и предоставлялась возможность их обжаловать (перед самим царем, разумеется).

Первое дело о врачебной халатности в США датируется 1794 годом, однако оно строилось на нарушении контрактных обязательств, а не на медицинском проступке. Врач дал обещание «искусно» провести операцию и явно его не выполнил, так как пациентка скончалась. Ее муж через суд потребовал возместить ущерб за нарушение контракта и победил. Прошло еще полвека, прежде чем появилось понятие «стандартов медицинской помощи», устанавливающих критерии того, какой она должна быть. Так как эти стандарты нужно было кому-то установить, в 1847 году была создана Американская медицинская ассоциация.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

Примером первого дела о врачебной халатности в России может служить умерщвление лекаря Леона, который лечил больного сына великого князя Иоанна III, но не смог его спасти от смерти. В 1686 году в одном из царских указов лекари предупреждались: «буде из них кто нарочно или не нарочно кого уморят, а про то сыщется, им быть казненными смертью».

Для доказательства факта врачебной халатности в современной правовой системе необходимо наличие четырех критериев.

1. Реальные взаимоотношения между врачом и пациентом (то есть нельзя подать в суд на любого медика – это должен быть именно тот, кто оказывал вам медицинскую помощь).

2. Врач не придерживался стандартов оказания медицинской помощи.

3. Ненадлежащая медицинская помощь действительно причинила пациенту вред.

4. Причиненный вред привел к существенному ущербу для здоровья.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России необходимо доказать наличие вреда, причинно-следственной связи между совершенными действиями (бездействием) медицинского персонала и наступившими последствиями, то есть сам факт совершенной врачебной ошибки. В целом критерии похожи.

Второй и третий пункты составляют основу большинства дел о врачебной халатности. Адвокаты должны доказать не только то, что врач не оказал наилучшую возможную медицинскую помощь, но и то, что его халатность действительно причинила пациенту вред. На практике, чтобы с этим разобраться, могут потребоваться годы расследований, прежде чем судебное разбирательство вообще можно будет начать. Адвокаты обеих сторон должны официально опросить врача, пациента, свидетелей-экспертов – происходит так называемый процесс сбора показаний, – чтобы установить, был ли нарушен стандарт оказания медицинской помощи и действительно ли врач своими действиями причинил вред больному.

Этот процесс требует огромных расходов: нужны деньги на юристов, свидетелей-специалистов, исследователей, независимых экспертов, судебных секретарей и операторов для съемки процесса дачи показаний. В общей сложности могут быть потрачены сотни тысяч долларов еще до того, как кто-либо переступит порог суда. По этой причине адвокаты, специализирующиеся на делах о халатности, берутся далеко не за каждое дело.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

Среди российских юристов и адвокатов бытует такое же мнение. Медицинских юристов и адвокатов крайне мало.

Большинство юристов, с которыми мне довелось побеседовать, признались, что им приходится отказываться от подавляющего большинства случаев, с которыми обращаются к ним пациенты. Таким образом, они даже не прикоснутся к делу, пока не будут уверены, что его удастся выиграть (оно отвечает всем четырем критериям), а компенсация за причиненный ущерб покроет все расходы, после чего останется приличная сумма пациенту и, разумеется, самому адвокату. Именно тут четвертый пункт – причинение существенного вреда – играет самую важную роль, так как он и определяет размеры финансового наказания. Если ущерб ограничивается сломанным ногтем на ноге (даже если это стало явным следствием врачебной халатности), то итоговая выплата не покроет колоссальные расходы на ведение дела. Поэтому адвокаты обычно берутся только за те случаи, когда пациентам был нанесен чрезвычайно серьезный вред.

Случай Джея явно соответствовал этому критерию: Тара была уверена, что может доказать халатность медперсонала, оказывавшего помощь ее мужу, а также то, что она причинила ему вред. А ущерб для здоровья действительно был очень серьезным: мужчина умер.

Иск против больницы, из-за ошибки врача которой умер твой близкий, похож на перевязывание раны наждачной бумагой: какая-то польза, может, и будет, но боли будет больше.

Будучи ключевым свидетелем, Тара должна была дать показания в суде и хотела в точности знать, что говорить, так что стала готовиться, как к экзаменам на должность медсестры: полностью погрузилась в материалы дела, пока не выучила их назубок. По ее словам, она помешалась на деталях, на том, чтобы в точности запомнить каждое малейшее изменение уровня кислорода. Только вот переживать все эти подробности снова и снова было невероятно больно. «У меня разрывалось сердце, – вспоминала Тара, – когда я заучивала каждую секунду смерти Джея, чтобы дать точные показания».

Все это ударило и по ее физическому здоровью. Тара всегда была худышкой и обычно весила 52 килограмма, однако к моменту похорон похудела до 45. Ей пришлось позаимствовать одежду дочери, так как собственные вещи на ней болтались. Еще через два месяца она как-то взглянула на свой живот и увидела, как пульсирует аорта – крупнейший сосуд, тянущийся вдоль позвоночника. К тому времени она весила всего 42 килограмма. Даже домашние треники больше не держались на ее бедрах.

Вскоре Тара поняла – подобно большинству людей, подающих в суд на врачей, – что судебный процесс никак не помогает облегчить боль. Иск может принести какое-то утешение разуму за счет раскрытия фактов, однако с эмоциональной точки зрения это больше смахивает на перевязку раны наждачной бумагой. Как-то раз Тара ехала по мосту через реку и вдруг представила, как врезается в ограждение и срывается вниз. У нее перед глазами стояла сцена, как машина летит по воздуху, ударяется о поверхность воды и тонет. «Я представила, как спокойно сижу, наблюдая за тем, как вода поглощает меня, забирая жизнь. Подумала, что, возможно, без меня детям будет только лучше. Дай бог, полиция решит, что я переписывалась с кем-то за рулем, или, может, изучив мою медкарту, придет к выводу, что я потеряла сознание из-за тахикардии. Тогда никто не станет предполагать самоубийство и дети без проблем получат страховую выплату за мою смерть».

Тара между тем не сдавалась. Она должна была продолжать бороться и чувствовала, что это было единственным способом добиться хоть какой-то справедливости ради Джея. Кроме того, женщина считала своим моральным долгом помочь будущим пациентам. Она хотела, чтобы поданный иск помешал пульмонологу ее мужа, доктору Питерсону, а также гематологу, доктору Мюллер, когда-либо снова заниматься медициной. Вдова желала лишить их возможности причинять вред пациентам. С этой целью она настаивала, чтобы каждый, кто участвовал в оказании медицинской помощи, дал показания под присягой, чтобы адвокат мог продемонстрировать суду, как все игнорировали ухудшающееся состояние Джея и ее бесконечные предупреждения.

Только этого не случилось. Тара быстро поняла, что судебная система, равно как и медицинская, во многом руководствуется деньгами. Каждая дача показаний под присягой стоит денег, и эти расходы должны быть оправданы ожидаемой в итоге выплатой. Ее адвокат должен был заранее оплатить все расходы на опрос свидетелей, и в случае проигрыша эти издержки не были бы компенсированы. Кроме того, из-за ее желания положить конец карьере сразу двух врачей (вместо того, чтобы просто добиться компенсации от больницы), на ведение дела требовались дополнительные деньги, однако на итоговой сумме выплаты это никак не сказывалось. Таким образом, лишение этих медиков лицензии не могло стать заявленной целью иска.

«Казалось, каждый правовой шаг, – сказала Тара, – был больше нужен для дополнительного заработка адвоката, чем для того, чтобы добиться правосудия для моего мужа». Это до жути ей напоминало то, с чем она столкнулась в роли медсестры-инструктора: руководство больницы больше волновала финансовая ответственность, чем здоровье пациентов и предотвращение ошибок в будущем.

Тара присутствовала на даче показаний каждого врача. «Будучи закоренелым идеалистом, – сказала она, – я предполагала, что все будут говорить правду». Согласно ее клиническому опыту, даже самые гадкие врачи и медсестры, которые позволяли себе грубости, все равно более-менее придерживались медицинских фактов. При даче показаний между тем все обернулось совсем иначе. Она ожидала, что доктор Питерсон может ухватиться за диагностическую неопределенность или противоречивость клинических суждений. А может, и вовсе заявит, будто ничего не помнит. Как с этим поспорить? На деле же он открыто говорил вещи, которые полностью противоречили тому, что видела Тара у кровати мужа. Доктор Питерсон рассказывал о том, как пришел в палату к Джею в его, как оказалось потом, последний день жизни. Он сообщил, что в час дня мужчина был в стабильном состоянии и что у него с пациентом состоялся «полноценный и непринужденный разговор».

Тара помнила тот день слишком хорошо. Весь тот день она провела у кровати Джея, задыхающегося на ее глазах. Он едва мог связать два слова, не говоря уже об участии в «полноценном и непринужденном разговоре». Далее доктор Питерсон заявил, что никто не говорил ему о том, что состояние пациента в течение дня ухудшилось. Он ответил «не припомню» лишь один раз – когда его спросили по поводу многократных просьб Тары перевести Джея в палату интенсивной терапии, а также ее отчаянных призывов о помощи.

Вдову шокировала не только ложь из уст врача, но и то, насколько непринужденно и убедительно он ее преподнес. Как бы то ни было, с точки зрения судебной системы это были лишь слова Тары против слов доктора Питерсона. Присяжным предстояло решить, какие из них звучали наиболее правдоподобно, так как единственным другим свидетелем, который мог бы подтвердить, что произошло в той палате, был, очевидно, Джей.

Но чувство, что ее предали, стало еще сильнее, когда очередь дошла до медсестер. Медсестер! Как могла эта больничная пехота, преданная добросовестному ведению документации – порой чересчур, – солгать под присягой? И тем не менее она своими ушами слышала, как они с каменными лицами говорили совершенно немыслимые вещи.

Одна медсестра, например, переписала все восемь записей, сделанных ею за свою суточную смену. Переписывание даже одной-единственной записи постфактум – явление крайне необычное. Если же переписаны сразу восемь записей, возникают серьезные подозрения. Когда ее спросили о столь нетипичном поведении, она объяснила, что случайно указала неправильное время и дату, так что решила, что будет лучше переписать все, чем просто исправить ошибку.

Тара была ошарашена. Во-первых, каждой медсестре известно, что в случае неправильно указанной даты или любой другой информации следует вычеркнуть только то, что не соответствует действительности – так, чтобы это все равно можно было прочитать, – а затем написать правильные данные, поставив рядом свои инициалы. Это указывает на то, что человек заметил свою ошибку и исправил ее. Оставляя некорректную запись перечеркнутой, но читаемой, человек демонстрирует, что ему нечего скрывать.

Во-вторых, может ли какая-нибудь медсестра совершить одну и ту же ошибку восемь раз за один день? К окончанию 12-часовой смены, на протяжении которой нужно постоянно записывать жизненные показатели и состояние каждой системы органов всех пациентов в отделении, можно запросто позабыть собственное имя или то, когда последний раз был в туалете, однако текущую дату помнишь всегда.

Другая медсестра отрицала, что говорила, будто серые пятна на коже Джея являются побочным эффектом химиотерапии. В этом случае, однако, присутствовал друг семьи, так что Тара знала, что есть кому подтвердить ее воспоминания. Тем не менее она была потрясена тем, как ее коллеги – под присягой, на секундочку, – откровенно лгали.

Процесс дачи показаний и медиации[71] занял три мучительных года. Шли изнурительные переговоры, нужно было изучить бесконечные документы и заявления свидетелей. И на каждом шагу требовалось заново переживать детали смерти Джея. Ко всему прочему, Таре еще нужно было решить, насколько быть откровенной с детьми. «Рассказывая им о том, как их отец, умирая, сказал, что любит их, – рассказала она, – в душе я кипела от злости из-за жестоких обстоятельств его смерти». Саша и Крис стали избегать разговоров о Джее и отдалились. «Но я не могла сдержаться», – сказала Тара, так как подробности и эмоции судебного процесса омрачали каждую секунду ее жизни. Единственное, что она могла сделать, чтобы не причинить детям еще больше боли, – это вовсе перестать говорить. «Временами я просто вообще с ними не разговаривала», – призналась вдова.

В течение этого времени больница сделала Таре несколько финансовых предложений, подразумевавших денежную компенсацию без признания вины. Досудебное урегулирование быстро положило бы конец этому болезненному испытанию. Кроме того, это принесло бы немедленное финансовое облегчение Таре, которая все еще мучилась с оплатой больничных счетов. Что более важно, это избавило бы ее от риска проиграть дело и лишения надежды на какую-либо выплату. Тара не могла игнорировать реалии будущей жизни, в которой ей предстояло в одиночку воспитывать двоих детей, без помощи Джея и без его зарплаты. Их сбережения были скромными, счета – значительными, и она больше не была уверена в том, что сможет и дальше работать медсестрой. Финансовое урегулирование помогло бы во многом снять эту неопределенность.

Только вот Тару воротило от всей той лжи и уверток, которые она слышала от коллег-медиков в процессе дачи показаний. «У меня не складывалось ощущения, что кто-то – будь то отдельные люди или больница в целом – был готов признать свои ошибки и неверные клинические решения», – сказала она. Джей был настолько прямолинейным человеком, что всегда признавал свои промахи, даже самые пустяковые. Она не могла себе представить, чтобы он смирился с этими трусливыми увертками медперсонала. «Я не думала, что они признали наличие у них в больнице системных проблем», – сказала она. Будучи медсестрой, Тара просто не могла принять предложение, пока ситуация не изменится. «Я хотела, чтобы этими проблемами занялись», – сказала она.

Тара отвергла все предложения. Адвокаты поддержали ее, чувствуя, что у нее есть все шансы выиграть дело в суде. Тот факт, что больница все продолжала увеличивать предлагаемую сумму компенсации, говорил о том, что руководство нервничало. В конце концов, пациент умер, а присяжные склонны сочувствовать людям, понесшим тяжелую утрату.

Если получение показаний было болезненным, то подготовка к предстоящему судебному процессу стала для Тары настоящей пыткой. За неделю до отбора присяжных юристы устроили для нее инсценировку заседания, чтобы она могла ознакомиться с тем, как именно оно проходит. Женщина села за свидетельскую трибуну в воображаемом зале суда, обустроенном в офисе адвокатской фирмы. Юристы засыпали ее вопросами, а ей было велено направлять свои ответы присяжным – в данном случае на плакат с ними, висевший на противоположной стене. Тара изо всех сил пыталась разговаривать со стеной, однако это казалось нелепым и неестественным. Она то и дело рефлекторно поворачивалась обратно к адвокату, который ее опрашивал. Хуже всего было то, что вдова запиналась во время ответов. Она путалась с простыми вопросами и не могла толком рассказать то, что прекрасно знала.

В какой-то момент юрист попросил ее повторить слова Джея, сказанные ей в ночь перед смертью. Это были четыре простых слова. Четыре ужасных слова. Четыре мучительных слова, которые до сих пор преследуют ее: «Я… не могу… дышать».

И тем не менее в тот самый момент, сидя за воображаемой свидетельской трибуной, она не могла их вспомнить. Тара судорожно копошилась в памяти, пытаясь выудить эти четыре слова, которые отпечатались в ее душе. Когда стало ясно, что она не сможет их вспомнить, женщина пришла в отчаяние.

Заметив ее панику, адвокаты переключились на более простые и обыденные вопросы. Они стали спрашивать всякие простые вещи о времени и месте событий, однако она все равно не могла ответить даже на самые основные. Ситуация была патовой. Наконец юристы дали отбой, и Тара, шатаясь, побрела к выходу.

Пять дней спустя – за день до отбора присяжных – больница значительно повысила предлагаемую сумму финансовой компенсации. К этому времени Тару почти каждый день тошнило и трясло, она почти не ела и не спала. Ее вес, который пришел в норму годом ранее, снова упал до 40 килограммов. «Я чувствовала себя парализованной, – сказала она, – словно меня что-то душило. Я не думала, что смогу пережить суд, и знала, что дети будут присутствовать и увидят, как их мать разваливается на части. Я наконец осознала, что не в состоянии изменить сломанную систему этой больницы, точно так же, как не смогла спасти Джея». Она приняла предложение, однако больница вину не признала.

Получение денег после потери близкого человека противоречит любой человеческой логике. Заменить незаменимое невозможно – мучительно даже думать об этом. Мысль о том, чтобы заполнить образовавшуюся дыру всяким бестолковым барахлом, противна человеческому духу. И тем не менее…

И тем не менее именно так наша судебная система разбирается с врачебными ошибками. Именно это получила Тара, потеряв любовь всей жизни, – чек. Пугает даже употребление этих двух понятий в одном предложении – любимый человек и клочок бумаги с цифрами на нем. И тем не менее…

И тем не менее деньги могут принести осязаемые изменения. Помимо счетов, по которым было нужно платить, Таре приходилось раскошеливаться и на практические аспекты восстановления. Психотерапия – занятие не из дешевых и не из легких, – однако она позволила Таре и ее детям справиться с травмой, полученной из-за внезапного и болезненного ухода Джея из их жизней. Женщине понадобились годы лечения, чтобы избавиться от парализующих воспоминаний о смерти мужа у нее на глазах. Кроме того, благодаря этим деньгам она смогла приезжать к детям в гости, когда они разъехались по колледжам, помогать им справляться с болезненными эмоциями, преследовавшими их многие годы.

Между тем деньги не смогли вернуть Таре веру в медицинскую систему. Не восстановили натянутые отношения с родными и друзьями. Не оправдали потерянные годы страданий и горя. И конечно же, не вернули Джея. Не дали Саше и Крису отца. Не смогли заполнить пульсирующую, бездонную дыру, образовавшуюся из-за утраты спутника жизни. Они лишь сделали весь ужас происходящего чуть менее чудовищным.

Тара полностью отдавала себе отчет, насколько хуже была бы ее жизнь без финансового урегулирования. Переживать горе, ПТСР и бессонницу, при этом пытаясь быть сильной ради детей и борясь с сокрушительным эмоциональным опустошением, было уже трудно. Переживать все то же самое без копейки в кармане было бы немыслимой жестокостью, хотя именно такова судьба многих людей.

Судебные процессы по делам о врачебной халатности далеки от совершенства. Они требуют большого количества денег и усилий, из-за чего доступны лишь для крошечной части пострадавших пациентов. Кроме того, их результат зачастую непредсказуем: разные присяжные могут прийти к противоположным выводам, отталкиваясь от одного и того же набора фактов, а финансовые выплаты пациентам могут сильно различаться.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В российской действительности скорее все наоборот. Суды общей юрисдикции завалены гражданскими исками о некачественном оказании медицинской помощи. Существует негласная презумпция виновности врача, поэтому выиграть суд пациенту довольно легко.

Кроме того, их побочным эффектом становится оборонительная медицина – все те дополнительные анализы и процедуры, что назначают врачи из страха судебного преследования, оправданного или нет.

Помимо пустых затрат на оборонительную медицину, которые, по современным оценкам, достигают, 45–55 миллиардов долларов, эти чрезмерные меры способны причинить пациентам реальный вред. Так, проведенная без особой надобности компьютерная томография способна сама по себе привести к повреждению почек из-за введенного внутривенно контрастного вещества, раку из-за дополнительного излучения, а также, само собой, ложноположительным результатам, которые появляются словно грибы после дождя.

С учетом всех этих недостатков было бы разумно задаться вопросом, есть ли хоть какой-то толк от всех этих исков. Действительно ли эта система судебного преследования врачей за халатность делает медицину безопаснее? На этот вопрос сложно дать хоть сколько-нибудь достоверный ответ, так как провести полноценное рандомизированное контролируемое испытание невозможно. По оценкам исследователей, взявшихся проанализировать имеющиеся данные, лишь 7 % пациентов, пострадавших от врачебной халатности, получают какую-либо компенсацию. С другой стороны, менее 20 % получивших компенсацию людей действительно пострадали. Кроме того, более половины выплачиваемых денег уходит на покрытие судебных издержек. Таким образом, эта система как минимум неэффективна[72]2. Многие представители медицинского сообщества полагают, что эта стратегия не способствует повышению безопасности, а лишь вынуждает врачей практиковать оборонительную медицину.

Пожалуй, неудивительно, что большинство адвокатов, специализирующихся на делах о врачебной халатности, утверждают, что система судебного преследования идет на пользу безопасности пациентов. «Дело в том, – сказал мне адвокат из Сиэтла Питер Малленикс, – что медики не особо хорошо справляются с самостоятельным подержанием порядка». Любое дело о халатности затрагивает не только обвиняемого, «но и всех остальных врачей, которые с ним знакомы». В медицинском сообществе наблюдается волновой эффект, в результате которого оказываются затронуты как отдельные люди, так и регулирующие органы, в результате чего судебные процессы способны спасать жизни. «На каждое дело о халатности, – сказал Малленикс, – приходится врачей пятнадцать, которые, посмотрев на происходящее, подумают: „Лучше бы мне так не делать!”» Он провел аналогию с безопасностью машин: «Теперь у нас есть ремни, подушки безопасности и превосходные тормоза – все благодаря тому, что система привлекала автомобильную промышленность к ответственности».

Именно это получила Тара, потеряв любовь всей жизни, – чек от больницы, в которой была совершена роковая врачебная ошибка.

Вас, наверно, не удивит, что многие врачи не согласны с такой точкой зрения. Уж точно большинство британских медиков не отреагировали подобным образом, когда доктора Хадизу Бава-Гарба признали виновной в неумышленном убийстве Джека Эдкока. Скорее они благодарили Бога, что это случилось не с ними. Это был слишком хорошо знакомый для всех сценарий: когда работы чересчур много, людей слишком мало, а техника подводит, приходится то там, то здесь срезать углы, чтобы выжить. Они не извлекли урок по поводу того, какие медицинские действия необходимо предпринимать в подобной ситуации – в их глазах суд лишь делал врачей козлами отпущения за недостатки всей системы здравоохранения.

Между тем даже вне рамок столь чрезвычайно необычного дела, повлекшего за собой уголовное наказание, угроза судебного иска – пускай даже в теории – вызывает страх в сердцах большинства врачей. Даже знание того факта, что медики выигрывают большинство дел[73], не унимает страх и не устраняет агрессивный настрой оборонительной медицины с чрезмерно усердной диагностикой и лечением. Сара Чарльз, психиатр, у которой я брала интервью для своей книги «Что чувствуют врачи», описала мне тяжелый судебный процесс, отражающий опыт многих медиков. Одна пациентка попыталась покончить с собой, прыгнув с крыши. Она выжила, однако приобрела стойкую инвалидность и подала на Сару в суд за халатное оказание медицинской помощи. Пациентка утверждала, что психиатр не уделил должного внимания лечению ее депрессии и что это привело к суицидальным настроениям и тяжелой травме.

В конечном счете Сара «выиграла» дело, однако даже она заключила бы это слово в кавычки.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России, вероятно, Сару бы осудили. Есть много примеров, когда врачей судили и за преступления пациентов (Дело Шишлова), и за самоубийства.

Тот факт, что присяжные пришли к выводу, что в ее действиях не было халатности, едва ли мог компенсировать мучительных пять лет разбирательств. Случившееся разрушило ее личную и профессиональную жизнь, и снятие обвинений едва ли принесло ей облегчение. Взявшись за изучение случаев судебного преследования за халатность, Сара обнаружила, что подобный опыт был удручающе распространенным явлением среди врачей. Более того, ее пациентке эта затянувшаяся тяжба также не пошла на пользу. Она тоже пережила пять лет в ужаснейших муках, даже не получив в результате никакой компенсации. Таким образом, судебный процесс не улучшил положение этой женщины и не сделал Сару лучше как врача. Единственным изменением в ее работе стало то, что она больше не решалась браться за случаи пациентов с тяжелыми психическими расстройствами.

Если некоторые врачебные ошибки совершают медработники, которые действительно халатно выполняют свою работу, то подавляющее большинство непреднамеренно совершают в остальном добросовестные врачи и медсестры. Этих людей судебные иски не учат ничему и никак не помогают им стать лучше. Трагедия пациента обычно сама по себе вызывает немало горя, стыда и осознания совершенной ошибки. Иск о врачебной халатности редко приносит конструктивную пользу людям, которые сознают свои упущения и раскаиваются в них. Многие, подобно Саре, после такого опыта стараются избегать сложных пациентов, тем самым лишая возможности лечения тяжелобольных людей. В ходе опроса с участием четырех тысяч врачей более половины из тех, на кого подавали в суд, сообщили, что страх иска за халатность влияет на их работу со всеми или почти всеми пациентами. Даже медики, которых никогда не судили, чувствовали то же самое: 40 % сообщили об аналогичном поведении 3.

Оказавшиеся на скамье подсудимых медики зачастую испытывают депрессию, тревогу и чувство изоляции, а также теряют веру в отношения между врачом и пациентом. Этот эффект может быть настолько сокрушительным, что для охвата всей глубины и масштаба последствий был введен термин «клинический судебный синдром» 4. Хотя никто не отрицает ущерба, нанесенного «первой жертве» (пациенту), эта концепция предполагает, что врачебная ошибка может также привести к появлению «второй жертвы». Личная и профессиональная жизнь врачей зачастую оказывается разрушена в ходе публичного и чрезвычайно унизительного судебного процесса, который может растянуться на долгие годы. Многие сравнивали понесенную эмоциональную травму с потрясением после смерти близкого, а кто-то и вовсе так и не смог оправиться после случившегося. Общественность, может, и не торопится сочувствовать медикам, которым много платят, однако важно отметить, что до 40 % всех исков оказываются и вовсе не связаны ни с какой врачебной ошибкой 5. Таким образом, жизни немалого количества врачей, которые не сделали ровным счетом ничего плохого, полностью переворачиваются.

Питер Малленикс смотрит на это иначе. «Самое странное в исках о врачебной халатности, – сказал он, – то, что врачи, в отличие от представителей любой другой профессии, похоже, считают, что должны быть защищены от последствий собственной недобросовестности, так как их конечной целью является помощь людям». Адвокат отмечает, что альтруизм имеет место и во многих других сферах деятельности. Архитекторы, инженеры, адвокаты, сантехники – все они стремятся помочь окружающим. «В любой профессии есть люди, совершающие безрассудные поступки, которые порой приносят вред. Между тем такое ощущение, что только врачи считают, будто закон должен защищать их от последствий собственных неправильных решений, так как они стремятся помогать людям. Допустивший преступную халатность адвокат ожидает правовых последствий своих действий. Врачи же почему-то считают это несправедливым, и им удавалось избегать ответственности во всех случаях, кроме самых вопиющих».

Когда обвиняются целые учреждения – а не отдельные люди, – то все указывает на то, что судебные процессы и финансовые наказания могут быть эффективными. Так, например, когда система Medicare стала штрафовать медицинские учреждения за высокий уровень определенных осложнений, которых, как считалось, можно было избежать – пролежней, падений, тромбозов, внутрибольничных инфекций, – больницы быстро среагировали и исправились. Как и в случае с автопромом, наказания – мощное побуждение к действиям.

Ни один врач не хочет, чтобы его пациент заболел сильнее или умер. И угроза судебной расправы вовсе не обязательна для подобных приоритетов.

Для отдельных людей между тем такой подход далеко не всегда эффективен. Для большинства врачей и медсестер – в отличие от учреждений – деньги являются в лучшем случае лишь косвенным стимулом. Мы все искренне желаем добра пациентам. Ни один врач не хочет, чтобы его подопечный подхватил внутрибольничную инфекцию, чтобы ему провели операцию не с той стороны тела или чтобы вовремя не диагностировали рак. Угроза расправы в суде не обязательна, чтобы установить подобный приоритет.

Состязательный характер подобных разбирательств также противоречит общему принципу медицинского познания, которое предполагает постепенное накопление данных, ведущее к какому-то единогласному заключению. Врачи и медсестры, как правило, считают, что они на одной с пациентом стороне, и хотят для него самого лучшего. Медики понимают, что в случае неудачи их привлекут к ответственности, однако состязательный процесс обычно приводит к озлоблению, а не повышению вовлеченности. Мы бы предпочти, чтобы неблагоприятный исход сплачивал врачей и медсестер для совместного улучшения системы, а не приводил к тому, чтобы они огораживали себя стеной оборонительной медицины.

Для случаев очевидной халатности или вопиюще некачественной медицинской помощи такое разбирательство явно уместно. Однако для большинства неблагоприятных результатов лечения и ошибок, которые не стали результатом полного пренебрежения, система судебного преследования становится слишком неповоротливой. С точки зрения пациента ее неэффективность состоит в том, что она способна помочь лишь тем, кто может рассчитывать на огромную финансовую компенсацию. Если же ее сумма не превышает колоссальные расходы, то адвокату или пациенту попросту нет смысла тратить на это время, и ничего не происходит.

Питер Малленикс, адвокат по делам о врачебной халатности, рассказал мне, что ему приходится отклонять 99 % дел, предлагаемых его конторе, либо из-за невозможности доказать причинно-следственную связь, либо из-за того, что размер нанесенного ущерба недостаточно велик, чтобы оправдать судебные издержки. По его оценкам, фирме приходится тратить на каждое дело до 200 000 долларов, так что он должен быть уверен, что итоговая выплата покроет эти расходы. Приходится нанимать экспертов по стандартам медицинской помощи, касающимся рассматриваемой проблемы, специалистов по документации и расчету ущерба. Иногда адвокатским конторам приходится также нанимать экономистов и экспертов по нормативным актам. Они организуют процесс получения показаний у свидетелей как обвинения, так и защиты. Все эти люди могут быть разбросаны по стране и даже по миру, так что приходится учитывать и транспортные расходы.

В свете этих факторов они берутся исключительно за дела, которые кажутся выигрышными, в которых вина врача является бесспорной и колоссальной. Например, если он закрыл глаза на явные симптомы инфекции или вовремя не диагностировал очевидный рак. Чтобы получить выплату, которая может покрыть все расходы, гонорары адвокатов, после чего самому пациенту бы осталась достойная сумма, его фирма может браться только за случаи с огромным рассчитанным ущербом – в которых медицинские счета достигают миллионов долларов, – когда пациент оказывается навсегда парализован, нуждается в пожизненном уходе либо умирает.

Лишь около 1 % всех случаев, с которыми обращаются в фирму Малленикса, отвечают этим критериям.

По словам Малленикса, его огорчает то, что так много пациентов – даже те, кто действительно столкнулся с самыми настоящими с точки зрения закона ошибками, – оказались не в состоянии довести дело до суда. Ему было больно снова и снова объяснять, что, даже если они пострадали, система судебного преследования за врачебную халатность не сможет им помочь. Разочарование ограниченностью своих профессиональных возможностей привело его в мир борьбы за безопасность пациентов.

Малленикс вступил в организацию под названием «Вашингтонские борцы за безопасность пациентов» (Washington Advocates for Patient Safety, WAPS), чтобы как-то помочь людям, которых обошла стороной судебная система. Цель организации – помочь свести к минимуму врачебные ошибки и наносимый пациентам вред. Для этого она борется за изменение законодательства, ведет просветительскую деятельность, занимается дополнительным образованием медицинских работников, обучением пациентов и их родственников, а также предоставляет им необходимые ресурсы. Особый интерес Малленикс проявляет к проблемам, связанным с различными медицинскими устройствами: искусственными суставами, кардиостимуляторами, хирургическими инструментами и т. д. Адвокат был потрясен, узнав, насколько слабо они контролируются государством и что торговые представители зачастую присутствуют вместе с хирургом в операционной.

Деятельность защитников безопасности пациентов, о чем я еще расскажу в 13-й главе, стала очередной ступенькой на пути к снижению количества врачебных ошибок. Большинство людей приходит в эту область трудным путем, лично столкнувшись с каким-то мучительным медицинским случаем. Как правило, борцы за безопасность пациентов находят друг друга в интернете или благодаря сарафанному радио, завидев умудренную похожим горьким опытом родственную душу. Даже у тех немногих, кому удалось добиться справедливости и выиграть судебную тяжбу, полученная травма остается на долгие годы. Как это познала на своем опыте Тара, деньги могут помочь с заоблачными счетами, однако никогда не компенсируют потерю любимого человека или любой другой непоправимый вред. И уж точно они не в состоянии исправить систему.

«Система, в которой погиб Джей, вне всякого сомнения, была неисправна, – размышляла Тара, – отчасти из-за присущей ей атмосферы секретности. Медсестры не могли признаться в том, чего не знали. И у меня есть подозрения, что это относится и ко многим врачам. Доктор Питерсон чрезвычайно гордился своими двадцатью с лишним годами врачебной практики. У меня сложилось впечатление, что он довольно часто использует эту фразу: „За мои двадцать с лишним лет опыта, бла-бла-бла”. Думаю, он из числа тех врачей, которые не станут всерьез относиться к кому-либо с менее впечатляющей карьерой и будут запугивать любого усомнившегося в их решениях».

Когда больница предложила урегулировать дело в досудебном порядке, Тара хотела, чтобы они пообещали исправить условия, которые, по ее мнению, привели к смерти Джея. Искоренили проблему плохого взаимодействия между сотрудниками. Изменили требования для перевода пациентов в палату интенсивной терапии. Женщина желала, чтобы больница обязала медсестер проходить дополнительное обучение на тему сепсиса. Она хотела, чтобы руководство больницы приложило усилия по вовлечению пациентов и их родных в лечебный процесс.

Что же ответило на это руководство больницы? Они предложили установить в отделении трансплантации костного мозга (ОТКМ) мемориальную табличку в память о Джее. Тара едва могла сдержать ярость. Памятная доска?! Даже при всей своей изобретательности Тара не смогла бы придумать более подходящей метафоры для близорукости медицины: прибить кусок дерева к стене вместо того, чтобы обучать персонал своевременному выявлению сепсиса, уходу за пациентами в критическом состоянии и эффективному взаимодействию между собой.

В ответ на ее недовольство в больнице предложили проводить ежегодную лекцию в честь Джея. Тару это предложение заинтересовало, так как оно могло послужить поводом для обучения и в итоге улучшить уход за пациентами. Только вот оказалось, что это занятие предназначалось бы лишь для студентов-медиков, а не для персонала ОТКМ. А когда Тара попросилась стать одним из ораторов, больница наотрез отказалась.

В отчаянии женщина попросила об одной-единственной встрече с персоналом ОТКМ: она хотела устроить круглый стол, за которым они, по крайней мере, смогли бы обсудить тот случай и сделать выводы. На первый взгляд подобное условие досудебного урегулирования может показаться странным – в конце концов, человеку меньше всего на свете должно хотеться проводить время с людьми, которые, как он убежден, убили его супруга. Все дело в том, что спустя какое-то время практически все пациенты и члены семьи, столкнувшиеся с врачебной ошибкой, осознают, что на месть у них уже попросту нет сил. Это слишком болезненно, изнурительно, да и в конечном счете бесполезно. Ничего не исправить. Близкого не вернуть. Ущерб уже нанесен, и обратной дороги нет.

Тара была измотана трехлетним судебным процессом и собственным горем, а также переживаниями двух своих детей. Единственным блеклым светом в этом бесконечном туннеле была возможность защитить будущих пациентов от повторения судьбы Джея. Личная встреча с персоналом ОТМК была чуть ли не единственным, что можно было сделать в тот момент. Больница дала согласие.

Тара собрала последние силы и направила их на эту встречу. Она неустанно к ней готовилась, месяцами собирая документы и делая раздаточные материалы, репетируя речь. Ей не хотелось настраивать персонал против себя – она желала поговорить с ними как с коллегами на медицинской передовой. Вдова понимала их мир – она хотела, чтобы они это знали, – однако было необходимо, чтобы и они поняли ее мир. Нужно было объяснить медикам последствия их действий для людей, а также показать, как можно избежать подобных ошибок в будущем.

Встреча в формате круглого стола была проведена в конференц-зале больницы. Тара изучала медиков, наполнявших помещение, – среди них не было ни одного из врачей. Среди них не было ни одной из дежурных медсестер ОТМК. Единственными, кого узнала Тара, была Констанс – старшая медсестра отделения, которая была скорее администратором, – и адвокат больницы. Вдова знала, что доктор Эверетт перевелся в другую клинику, а два старших ординатора-гематолога – доктор Самир и доктор Чаудри – к этому времени уже закончили ординатуру. Однако доктор Мюллер и доктор Питерсон все еще работали там. Именно старший гематолог и пульмонолог были больше всех ответственны за принятие решений в случае Джея. Где они? А еще дежурные медсестры, ухаживавшие за Джеем, которым Тара сообщала о своих наблюдениях – где были они? Ей было больно из-за их отсутствия.

Не так себе представляла эту встречу Тара, когда попросила о ней. Она хотела напрямую поговорить с персоналом, теми, кто непосредственно взаимодействует с пациентами. Теми, кто ухаживал за Джеем. Вместо этого перед ней были десять администраторов и старших медсестер, которые выглядели так, словно их пригнали в зал под дулом пистолета.

У нее между тем не было другого выбора, кроме как продолжать. Тара начала говорить, раздав всем собравшимся фотографии Джея. Она хотела, чтобы они увидели, каким он был человеком: отцом, мужем, другом, летчиком. Только вот атмосфера была холодной. Никто ничего не сказал и не придал происходящему особого значения. Дискуссия, на которую рассчитывала Тара, обернулась монологом, но она не сдавалась, продолжая описывать Джея и то, что произошло за 100 часов его пребывания в ОТКМ. Женщина раздала всем по экземпляру Государственного этического кодекса медицинских сестер, скользя обложками по ледяной поверхности огромного дубового стола.

Кажется, что месть – закономерное желание близких умершего из-за врачебной ошибки. Но на самом деле на нее даже банально не остается сил из-за боли, усталости и фрустрации.

«Будет ли от моих слов хоть какой-то толк? – спрашивала она себя. – Смогут ли вообще эти ставшие бюрократами медсестры вспомнить, каково смотреть в глаза перепуганному пациенту в критическом состоянии? Или они уже далеки от всего этого? Не слишком ли глубоко они погрузились в ежемесячные отчеты, чтобы вспомнить ощущение учащенного пульса под разгоряченной кожей? Не погрязли ли в руководствах, позабыв грубое прикосновение марли или ощущение шприца в руке? Сохранился ли у них инстинкт, чтобы перенести больного с каталки на койку, не повредив при этом капельницы, катетеры или доверие пациента? Хватило бы им вообще сил, чтобы вручную накачать манжету тонометра?»

Тара сказала им, что прекрасно понимала всю тяжесть лейкемии и не питала иллюзий по поводу прогноза Джея. По собственному опыту работы она знала, насколько беспощадным может быть сепсис, вызванный МРЗС. Она понимала, что Джей мог умереть, даже если бы его сразу начали должным образом лечить. Но ее мужу не оказали надлежащую помощь – и именно поэтому она теперь выступала в этом конференц-зале.

Если бы Джея интубировали, когда он больше не мог дышать, и перевели в отделение интенсивной терапии, когда состояние стало критическим, она бы поняла ситуацию. Она бы приняла смерть Джея как трагический результат ужасной болезни, осложненной опасной инфекцией. Но этого не произошло. «Никто не обращал внимания на все наблюдаемые у него признаки и симптомы сепсиса», – сказала она им. Уже только это говорило о несоответствии медицинской помощи принятым стандартам качества. Но даже если медики и не заметили, как ухудшается состояние Джея, там была Тара – жена пациента, да, но еще и дипломированная медсестра, которая снова и снова указывала на симптомы. «Никто не прислушался к моему беспокойству», – сказала она собравшимся.

В результате Джею так и не была проведена интенсивная терапия, которая могла бы дать его организму шанс побороть инфекцию. Да, вполне возможно, что он не выжил бы даже в палате интенсивной терапии, однако там у него на это был хоть какой-то шанс. А если бы он пережил сепсис, то лечение ОМЛ можно было бы продолжить, поставив цель пересадить костный мозг, что было единственной надеждой на исцеление. Тара понимала, что у этой процедуры есть собственные серьезные риски и что шансы вылечиться были призрачными, но они не были нулевыми. А человек, которому 39 лет, отец двоих детей, заслуживает эти шансы, какими бы ничтожными они ни были. Закрыв же глаза на все признаки развивающегося сепсиса, персонал ОТКМ лишил Джея – и его детей – этой возможности.

Тара говорила о том, как важно проводить инструктаж медсестер отделения по поводу сепсиса, так как их пациенты подвержены особому риску. Она также сказала, что младший медперсонал должен обучать членов семьи замечать любые тревожные признаки и сообщать о них. Уже после случившегося Тара узнала, что у членов семьи было право самостоятельно вызывать в палату бригаду экстренной помощи. Знай она об этом, непременно бы так и сделала, однако медсестры не удосужились ей об этом рассказать. Женщина подчеркнула всю важность того, чтобы они сообщали пациентам и их родным о такой возможности.

Слушатели сидели неподвижно в напряженном молчании. Никто не сдвинулся с места. Никто ни сказал ни слова. Не дернулась ни одна из 430 лицевых мышц всех собравшихся за столом людей. Если бы в помещении был кардиомонитор, то он показал бы коллективную прямую линию. Между тем Тара не сдавалась. «Я совершенно не нервничала, – вспоминала она. – Я была уверена, что поступаю правильно, и чувствовала, как меня окружала энергия Джея».

Женщина рассказала собравшимся о том глубоком чувстве вины, которое взвалила на себя: она – опытная медсестра приемного покоя и отделения интенсивной терапии – позволила Джею умереть у себя на глазах. Вдова не могла себя за этой простить. Она описала им, в какой затруднительной ситуации оказалась у его постели, пытаясь выступать в роли заботливой супруги, а не медсестры. В тот момент из ее груди вырвался одинокий всхлип. Он эхом разнесся по комнате, отражаясь от твердых поверхностей и безмолвных тел. Тара быстро взяла себя в руки: она не собиралась раскисать перед этими людьми, чтобы на нее махнули рукой как на слишком эмоциональную жену.

Она умоляла их сделать выводы из случая Джея, упрашивала их тратить больше времени и денег на обучение медсестер. Тара объяснила, что не хотела судиться: это противоречило ее характеру и взглядам. Для нее было совершенно немыслимо подавать иск на представителей собственной профессии. Она в итоге сделала это, лишь осознав, что больницы разбираются с проблемами, лишь когда на кону оказываются крупные суммы.

Но у нее было такое ощущение, словно ее слова пролетают мимо ушей. Все собравшиеся за столом, казалось, следили за секундной стрелкой часов, мечтая поскорее вернуться к электронным таблицам и квартальным отчетам. Тара уже было собиралась закончить встречу, когда Констанс, старшая медсестра ОТКМ, попросила слова.

«Я помню Джея, – тихо сказала женщина, – равно как и все остальные на этаже. Его не забыли». Слезы навернулись у нее на глазах, и Тара почувствовала, как у нее самой защемило сердце. «Может быть, – подумала Тара, – меня не одну терзает чувство вины».

«Случилось ужасное», – сказала Констанс, и больничный адвокат заерзал на стуле. «Тот день стал худшим в моей медицинской практике, – продолжила она, не обращая на него внимания, – и я глубоко сожалею о случившемся».

Затем она посмотрела Таре в глаза и сказала: «Вы больше всех остальных старались спасти Джея».

Было почти слышно, как душащая Тару вина впервые ослабила хватку. Кто-то – кто-то – отметил ее усилия. В словах Констанс забрезжил первый слабый намек на помилование. Может, Тара не была никчемной медсестрой, которой себя ощущала, или никудышной женой, или бесполезным защитником. Может, Джей умер не из-за того, что она оказалась недостаточно умной, настойчивой или недостаточно преданной. Может, смерть мужа и не была ее виной.

Тара дала себе слово не плакать на этой встрече – ничто так эффективно не спишет ее со счетов, как лужа слез, – однако больше просто не могла сдерживаться. Было очевидно, что ей ни к чему не удастся прийти ни с одним из врачей, ни с одной из медсестер Джея. «Спасибо, – выдавила она из себя, глядя на Констанс. – Спасибо, что спасли мне жизнь». Эти несколько слов старшей медсестры стали единственной человеческой реакцией, которую Тара получила от больничной системы.

12

Есть ли способ лучше?

Если американская система судебного преследования за врачебную халатность настолько сложная и дорогостоящая, в связи с чем недоступна для большинства пострадавших пациентов, то будет уместно спросить, есть ли способ делать это лучше? Как разбираются с такими проблемами в других странах?

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России нужно будет заплатить только государственную пошлину. За судебно-медицинскую экспертизу заплатит проигравшая сторона. Поэтому возможность судиться доступна каждому гражданину.

Заходит ли речь о мебели для самостоятельной сборки, обуви с аэродинамической подошвой, тюремных реформах, переработке отходов, саунах или просто о старом добром счастье, многим на ум в качестве образца для подражания сразу же приходят скандинавские страны. Так что, пожалуй, неудивительно, что одни из самых продуманных подходов к врачебным ошибкам берут свое начало в широтах, где не обойтись без качественного термобелья.

Дания является любопытным образцом для изучения: несмотря на прямо противоположную систему медицинского страхования (государственное медицинское страхование в отличие от преимущественно частной системы в США), она на самом деле начала с очень похожей стратегии судебного преследования за врачебную халатность, пускай и в гораздо меньшем масштабе. До 1992 года люди, считавшие себя пострадавшими от рук системы здравоохранения, должны были обращаться в суд. Они сталкивались с теми же препятствиями, что и пациенты в Америке: было непросто добиться судебного разбирательства, если понесенный ущерб выражался в недостаточно крупной сумме, а еще труднее было доказать сам факт халатности. На практике большинство пациентов, столкнувшихся с ошибкой врачей, не имели возможности отстоять свои права.

В 1992 году страна решила последовать примеру северных соседей и принять систему компенсации без определения вины 1. Ее суть заключалась в том, чтобы выплачивать скромную компенсацию любому пациенту, получившему недостаточно качественную медицинскую помощь или столкнувшемуся с редкими или серьезными осложнениями. При этом не имеет значения, стал ли неблагоприятный исход лечения результатом ошибки, халатности или банального невезения.

За счет устранения необходимости доказывать вину гораздо больше людей могут рассчитывать на компенсацию. А благодаря избавлению от состязательной составляющей врачам больше не нужно заниматься самообороной. Эта Система компенсации пациентам, как ее назвали в Дании, устранила основные препятствия, с которыми сталкивались больные в рамках прежней стратегии судебного преследования за халатность. Воспользоваться ею гораздо проще, поскольку нет необходимости искать адвоката, готового взяться за дело. Кроме того, она значительно упрощает весь процесс, потому что нужно заполнить один-единственный бланк. К тому же услуга оказывается бесплатно, так что на пути пациентов нет никаких финансовых барьеров. Врачи и больницы могут даже подавать документы от имени пациентов, что зачастую и делают.

Эти дела рассматриваются административной комиссией, аналогичной американскому совету по компенсациям работникам. Она состоит из медицинских и юридических экспертов, которые изучают подробности оказанной пациенту помощи, наряду с комментариями врача или руководства больницы. Больному присуждается компенсация, если уход признается не соответствующим стандартам (медицинской помощи для высококвалифицированного специалиста в этой области) либо если неблагоприятный исход является «более тяжелым, чем пациент должен был перенести с разумной точки зрения» 2. Как правило, порядка одной трети всех случаев признаются заслуживающими компенсации. У больных, получивших отказ, есть возможность подать апелляцию, однако по этому пути идут совсем немногие.

Из-за того что люди избавлены от мучительной необходимости доказывать халатность медперсонала, в Дании гораздо большей части пострадавших присуждают финансовую компенсацию (примерно в четыре раза чаще, чем среди американцев, с поправкой на численность населения). Датские пациенты, как правило, получают выплату в течение семи-восьми месяцев, в то время как в США судебный процесс растягивается в среднем на пять лет.

Выплаты здесь по американским стандартам весьма скромные – в среднем 30 000 долларов – однако в астрономических суммах нет необходимости, ведь государственная система здравоохранения защищает датчан от гор медицинских счетов, с которыми приходится иметь дело американцам. Причем даже пациентам, которым не удалось добиться компенсации или которые вообще не стали подавать на нее заявления, в Дании не грозит банкротство из-за нанесенного здоровью ущерба благодаря куда более развитой системе социального обеспечения. Так, здесь довольно щедрые пособия по безработице и инвалидности. После выхода на пенсию все граждане получают пенсионные выплаты. У них не накапливаются долги за детские сады и колледжи, так как все это бесплатно. И конечно же, датчане, в отличие американцев, никогда не переживают о потере медицинской страховки вместе с работой, так как здравоохранение тут гарантировано для всех.

Вас, наверное, не удивит, что Дания считается одной из самых счастливых стран в мире. Ее жители придумали «Лего», в конце концов, и могут похвастаться старейшим парком развлечений, открытым еще в 1583 году. Но пока вы не успели забронировать билеты до Копенгагена, спешу напомнить, что в разгар зимы солнце садится вскоре после обеда. Кроме того, Кьеркегор[74] или «Гамлет» здесь только и ждут, чтобы нагнать на вас тоску.

Летом 1997 года, через несколько лет после введения Системы компенсации пациентам, доктор Бет Лилья вместе с семьей отправилась в отпуск на Карриаку[75]. Для вечно пропадающего на работе акушера-гинеколога отдаленный остров в Карибском море казался идеальным местом для отдыха: кроме чистейшего пляжа, на его территории площадью 34 квадратных километра ничего не было. В отдаленности, однако, есть и свои минусы. Когда Лилья прочитала все, что взяла с собой, оказалось, что на острове нет книжных магазинов, где она могла бы пополнить книжные запасы. Таким образом, когда из Нью-Йорка прибыл ее коллега, чтобы присоединиться к ней в отпуске, она быстро набросилась на пухлый воскресный номер «Нью-Йорк Таймс», предусмотрительно положенный им в ручную кладь.

Ее внимание тут же привлек заголовок статьи, ставшей темой номера: «Как спасти следующую жертву?» 3. В публикации рассказывалось о двухмесячном Хосе Мартинесе, младенце с врожденным пороком сердца, которому внутривенно ввели дигоксин для лечения симптомов застойной сердечной недостаточности. Дигоксин, изначально получаемый из цветков наперстянки в форме колокольчиков, имеет чрезвычайно маленькую широту терапевтического действия, то есть разница между лечебной и токсичной дозой минимальная. (Одним из побочных эффектов дигоксина – помимо тошноты, рвоты, сердечной аритмии и смерти – являются галлюцинации в виде необычных желто-зеленых ореолов. Ряд историков полагает, что Ван Гог принимал экстракт наперстянки – он нарисовал своего врача с этим цветком в руках – и что именно этот побочный эффект и стал причиной поразительных желтых вихрей в знаменитой «Звездной ночи».)

Из-за столь маленькой широты терапевтического действия – особенно для детей – доза препарата определяется в зависимости от веса. Ординатор вместе с лечащим врачом провел расчет, и у них получилась правильная доза 0,09 миллиграмма. Затем ординатор выписал препарат, однако по ошибке указал в медкарте 0,9 миллиграмма. Малыш Хосе скончался от десятикратной дозы дигоксина.

В Дании пациенты за врачебную ошибку получают выплаты спустя чуть больше полугода. В США это занимает около пяти лет.

Лилья была в ужасе от статьи, однако не могла от нее оторваться. Она словно смотрела оперу, трагический финал которой известен заранее, но при этом нельзя увести героев с рокового пути. В статье подробно описывался каждый шаг на пути к катастрофе, каждый шаг, который должен был обеспечить защиту, однако дал сбой. Так, например, лечащий врач должен был проверить предписание ординатора в рамках стандартного контроля, что он и сделал. Только вот его глаза не уловили едва заметной ошибки. Встревоженный такой дозировкой фармацевт написал ординатору на пейджер, однако ему было неизвестно, что тот уже закончил смену и ушел домой. Спустя какое-то время другой фармацевт, не знавший об опасениях первого, получил повторное назначение и выдал запрошенную дозу препарата. Медсестра, получившая лекарство, была обеспокоена дозировкой и должным образом попросила другого ординатора проверить расчет. Этот ординатор повторил расчет на своем калькуляторе, однако, сравнивая правильный результат (0,09 миллиграмма) с написанным на пробирке (0,9 миллиграмма), не заметил лишнего нуля. В качестве последней проверки эта медсестра попросила другую сверить полученную пробирку с предписанием – вторая работница увидела значение 0,9 в обоих местах и подтвердила, что все правильно. Так ребенок и получил смертельную дозу.

Что особенно привлекло внимание Лильи, так это то, что анализ случившегося был сосредоточен на проблемах системы, а не на некомпетентности персонала. На самом деле медики вполне добросовестно выполняли свои обязанности, на каждом шагу прилагая дополнительные усилия в попытке не допустить ошибки. Тем не менее неправильная доза все же пробила себе путь через все защитные слои, прямо как в описанном Робертом Вахтером двумя десятилетиями ранее случае, когда Пабло Гарсия получил 38,5 таблеток бактрима.

В Дании общее представление о медицинской сфере сводилось к тому, что врачебная практика в основном безопасна, если не считать случайных ошибок отдельных людей. Хотя в новой Системе компенсаций пациентам и не делался упор на поиске виновных, основное внимание по-прежнему уделялось выявлению «слабого звена» и помощи ему в исправлении. Впервые на памяти Лильи исследователи рассуждали о том, как сделать систему более безопасной для будущих пациентов, а не каких врачей или медсестер следует уволить.

Лилья положила журнал вместе с солнцезащитным кремом в багаж и привезла его с собой в Данию. Так случилось, что она приступала к работе на новой должности в качестве старшего акушера-гинеколога и вскоре ей предстояла обязательная встреча с главным врачом, который должен был узнать ее научные интересы в исследовательской деятельности. Теперь она в точности знала, что ответит ему.

На протяжении десятилетий «Британский медицинский журнал» (BMJ) украшал обложки еженедельными оглавлениями. Выглядело это не особо изящно, однако со своей задачей справлялось. Медицинские журналы не соревнуются за место на стендах в продуктовых магазинах с «Космополитеном» или «Пипл». Им не нужны вылепленные пластическими хирургами кинозвезды или грязные заголовки о супружеской неверности, чтобы заманить читателей. Их постоянная аудитория в виде врачей и исследователей – ребята в этом плане в основном непритязательные: им нужно лишь знать, с какими исследованиями они могут ознакомиться и на какой странице. Подробного перечня статей на практичном синем фоне уже давно было для всех достаточно.

Тем не менее 18 марта 2000 года BMJ решил отказаться от сдержанного дизайна и поставил на обложку журнала фотографию авиакатастрофы. Этот выпуск был посвящен безопасности пациентов и вдохновлен докладом «Людям свойственно ошибаться», выпущенном в 1999 году Институтом медицины США (статья, в которой утверждалось, что врачебные ошибки являются третьей по значимости причиной смертности в США, вышла 16 годами позже в том же самом издании). Газеты активно использовали аналогию с авиакатастрофой для врачебных ошибок с тех самых пор, как она была придумана в 1994 году Люцианом Липом. Для спецвыпуска по безопасности пациентов BMJ тоже решил позаимствовать этот шокирующий образ. Другой не столь очевидный посыл заключался в том, что медицине следует брать пример с авиации, принявшей различные меры для снижения числа авиакатастроф.

Бет Лилья отчетливо помнила этот номер и прочитала его от корки до корки. Каждая статья была посвящена исправлению системы, а не просто перевоспитанию «слабых звеньев». Его выход в печать совпал с проведением международной конференции по безопасности пациентов, на которой она познакомилась с Липом и многими другими родоначальниками движения за безопасность пациентов.

Вдохновленная, или скорее напуганная, оценками ИМ, по которым около 100 тысяч американцев умирали ежегодно из-за врачебных ошибок, Лилья и ее коллеги провели собственное исследование, чтобы оценить ситуацию с врачебными ошибками в своей родной стране. Все считали датскую систему здравоохранения образцовой, с высочайшими стандартами оказания медицинской помощи. Между тем исследование Лильи выявило уровень ошибок, сравнимый с тем, что был приведен ИМ. Ее доклад был направлен на то, чтобы изменить текущее положение дел в Дании, точно так же, как и доклад «Людям свойственно ошибаться» в США. В итоге, однако, получилось, что эта статья была опубликована утром 11 сентября 2001 года.

Из-за разницы во времени новость о теракте в США оказалась в датских газетах лишь на следующий день, и 11 сентября исследование врачебных ошибок в Дании попало на передовую, однако о нем мгновенно забыли. На следующую неделю Лилье было назначено телевизионное интервью, однако, как она помнит, сказали, что ее появление на экране будет «зависеть от того, начнется ли война».

В конечном счете телеканал взял интервью, однако следующие недели и месяцы международный терроризм оставался в центре всеобщего внимания. «Доклад не получил особой огласки в прессе, – рассказала мне Луиза Рабель, санитарный врач, – однако это в итоге только пошло нам на пользу». После 11 сентября политики и пресса притихли, в результате чего представители зарождающегося датского движения за безопасность пациентов смогли внимательно изучить эту публикацию без их вмешательства. Подавленное настроение на международной арене вкупе с врожденным датским прагматизмом привели к рассудительному поиску решений без всякой показухи и мелочных обид. Это попросту казалось неуместным.

Доклад постепенно получил распространение в медицинских кругах. Для датчан, которые привыкли, что им аплодируют за эффективные решения практически всех социальных проблем, обнаружение высокого уровня врачебных ошибок «стало настоящим тревожным звонком», как сказала Рабель. Всего за несколько месяцев главные лица системы здравоохранения создали Датское общество обеспечения безопасности пациентов, которое включало представителей каждой задействованной группы: врачей, медсестер, акушерок, руководителей больниц, исследовательских организаций, союзов пациентов, аптек и производителей лекарств. Находясь в стороне от политической суматохи того времени, эта организация приступила к разработке оружия для борьбы с врачебными ошибками за счет поиска способов улучшения всей системы в целом.

Очень сложно честно рассказывать о совершенных ошибках, когда понимаешь, что, по сути, свидетельствуешь против себя. Даже если этот рассказ поможет предотвратить другие ошибки.

Поскольу внешний мир не обращал на них особого внимания, различные стороны получили возможность работать сообща с меньшими трениями, чем обычно. Их целью было добиться открытости и прозрачности медицинской системы в отношении ошибок, а также того, чтобы никто не боялся сообщать о неблагоприятных событиях. Результатом работы должен был стать план будущих улучшений. Между тем, чтобы сделать это возможным, было необходимо соответствующее законодательство.

Когда Лилья обратилась к министру здравоохранения с идеей закона о безопасности пациентов, тот сказал: «Если вы гарантируете мне, что его не заблокирует ни одна из ключевых организаций, то я согласен». Лилья принялась, по ее собственным рассказам, ходить по кабинетам, разговаривая со всеми, кто проявлял хотя бы малейший интерес к проблеме врачебных ошибок. У большинства медиков, с которыми она разговаривала, были смешанные чувства по поводу публичного признания своих упущений. В теории они поддерживали это, однако, когда дело дошло до практики, стали колебаться.

Один из коллег Лильи, которого она назвала очень консервативным, поначалу был против этой идеи. Но потом рассказал одну историю. Однажды во время ординатуры его вызвали, чтобы он внутривенно ввел пациентке антибиотик. Он уже направлялся к двери, чтобы уйти домой, однако послушно вернулся в палату. Ему сообщили, кому именно нужен антибиотик, и он принялся вводить лекарство. Как раз когда врач заканчивал делать укол, пациентка сказала ему, чуть ли не мимоходом: «Знаете, у меня аллергия на пенициллин». Доктор замер, потому что у него в руке был практически пустой шприц с этим лекарством.

Молодой врач был слишком напуган, чтобы рассказать об этом кому-то: пациентке, медсестрам, коллегам. Вместо этого он провел следующие два часа у ее кровати, каждые пять минут измеряя артериальное давление, чтобы не пропустить самые первые признаки аллергической реакции или потенциально смертельной анафилаксии. Прошло два часа, но не появилось ни зуда, ни сыпи. Пульс и артериальное давление не сдвинулись с места. Скорее всего, как это бывает чаще всего, в детстве после пенициллина у нее были несильные побочные эффекты, и ей ошибочно сказали, что у нее аллергия. За годы этот «факт» укоренился в ее истории болезни.

Врач-практикант отправился домой, испытывая облегчение от того, что не навредил больной, однако при этом чувствуя дискомфорт. «Я мог сказать пациентке, что у нее на самом деле нет аллергии, – сказал он Лилье. – Это могло бы стать для нее полезной информацией». Только тогда ему бы пришлось признать ошибку, что было постыдно и неприятно. Коллеги бы стали его обвинять, даже смеяться над ним. Он прошел бы через бюрократические жернова, раз за разом выслушивая порицания. Гораздо проще было просто промолчать, тем более никто не пострадал.

«Эта пациентка, наверное, до сих пор думает, будто у нее аллергия на пенициллин», – с сожалением заметил он. Врач понимал, что оказал женщине медвежью услугу. Что, если в будущем ей понадобится антибиотик из пенициллиновой группы и в итоге придется использовать менее эффективный или более токсичный аналог? Эта мысль годами преследовала его. Столь долгое сожаление по поводу той ситуации в конечном счете склонило его к точке зрения Лильи. Прозрачность в отношении врачебных ошибок всем пойдет на пользу.

Когда рекомендации по закону о безопасности пациентов были вынесены на суд общественности и политиков, его поддержали все слои датского общества, заинтересованные в безопасности людей. А когда законопроект был представлен Парламенту в 2003 году, он был принят единогласно.

Главным достижением закона о безопасности пациентов стало создание Национальной системы отчетности о происшествиях. Каждый медработник мог теперь сообщить о любом неблагоприятном происшествии. Единственной целью этого хранилища информации должно было стать совершенствование здравоохранения – никакие внесенные в систему данные не могли быть использованы для выплаты компенсаций, дисциплинарных мер, подачи жалоб или судебных разбирательств.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России ведется лишь мониторинг неблагоприятных происшествий, случившихся вследствие применения лекарственных препаратов. Это сделано с целью выявления несертифицированных и поддельных лекарственных средств.

В законе четко говорилось, что врачи не смогут быть привлечены к ответственности на основании информации, предоставленной в Национальную систему отчетности о происшествиях. «Мы очень тщательно подбирали слова», – сказала Лилья, так как медики не стали бы сообщать о неблагоприятных событиях, если бы думали, что тем самым свидетельствуют против себя.

В случае же, если о неблагоприятном событии отдельно сообщили в Систему компенсации пациентам – например, это сделал больной, – тогда действия врача могли быть расследованы. Тем не менее вся информация, поступившая в Систему отчетности о происшествиях, официально защищена от разглашения. Об ошибках даже можно докладывать анонимно, однако доверие к системе настолько высоко, что так поступают лишь в 3 % случаев.

«Мы все выходим на работу и стараемся изо всех сил, – заметила Рабель. – Поэтому, если что-то идет не так, нам хочется знать, как можно этот аспект усовершенствовать». Цель Системы отчетности о происшествиях заключается в том, чтобы побуждать всех работников здравоохранения – рядовых сотрудников, которые видят, что происходит на самом деле, – сообщать о любых проблемах. «По этой причине, – сказала Рабель, – мы не говорим о подаче заявления. Люди просто рассказывают о проблеме, вот и все». Впоследствии закон был дополнен, и теперь сообщать о происшествиях могут сами пациенты и их родные.

Благодаря этим заявлениям накапливается огромное количество данных, что позволяет исследователям определить самые проблемные области и направить усилия на улучшение ситуации. Рабель привела в качестве примера пролежни. В прошлом такие повреждения рассматривались как неизбежные явления для госпитализированных пациентов, оказавшихся на несколько дней или недель прикованными к постели, – они даже не считались неблагоприятными событиями. Большинство работников здравоохранения относились к пролежням как черно-синим следам от уколов.

Начиная с 2004 года медицинским работникам велели сообщать не только о проблемах, но и обо всем, что не было частью запланированного лечения. Внезапно возникло впечатление, будто в Дании разгорелась целая эпидемия пролежней. Разумеется, никакой эпидемии не было, просто о них начали сообщать.

Как только стали ясны масштабы проблемы, система здравоохранения взялась за агрессивные профилактические меры. За несколько лет уровень распространения пролежней резко упал. В настоящее время в Дании практически не встречаются запущенные пролежни (второй, третьей и четвертой стадии). Встречается лишь первая стадия, однако даже она стала куда более редким явлением. «Пока мы внимательны, – сказала Рабель, – их удается устранить. Но стоит отвести от них взгляд, как они тут же вернутся!»

Подход к врачебным ошибкам в Дании произвел на меня сильное впечатление. Все это выглядело так рассудительно, так рационально, так по-датски. «Это работает, потому что мы доверяем нашему государству, – сказала Рабель со смехом. – Мы не судимся друг с другом. У нас в обществе очень высокая степень доверия. Коррупции почти нет. Мы охотно платим налоги, так как знаем, что эти деньги используются с умом».

Может ли подобная система быть эффективной в Америке? Очевидно, из-за кардинальных различий государственной медицины Дании и частной системы здравоохранения США прямой переход был бы затруднителен. Кроме того, следует помнить и о существенной разнице в масштабах: численность населения Дании лишь немногим больше суммарного количества жителей Бруклина и Куинса (5,5 миллиона человек), в то время как население США составляет 325 миллионов. К тому же в это дело вовлечены совершенно разные суммы денег. В США на здравоохранение тратится почти 18 % ВВП – порядка 3,3 триллиона долларов, а в Дании всего 10 % ВВП, 3 миллиарда долларов. Это меньше суммарных расходов американцев на зубную нить и татуировки 4.

Так есть ли хоть какая-то вероятность, что разумные подходы из стран, где процветает хюгге[76], смогут найти себе место на Диком Западе наглых капиталистов? Закоренелый американский индивидуализм оставляет мало надежд на уход от состязательного правового подхода в обозримом будущем, однако были проведены эксперименты, дразнящие привлекательными возможностями. Ни один из них, однако, не был результатом рассудительного, единодушного, коллективного принятия решения в датском стиле. Скорее эти испытания родились в результате чудовищных кризисов здравоохранения, которые требовали экстренных мер.

В 1970-х и 80-х в США наблюдался стремительный рост числа дел о врачебной халатности и размеров выплат – особенно касательно ущерба, причиненного детям. Стоимость страховки акушеров выросла до такой невероятной степени, что многие страховые компании и вовсе перестали предлагать страховку от врачебной халатности, особенно в Вирджинии и Флориде.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России существует страхование профессиональной ответственности, в том числе врачебной. Правда, выплаты производятся, если врач не виноват в ошибке и она не привела к тяжелым последствиям для здоровья пациента.

В течение пяти лет 20 фирм во Флориде прекратили свое существование, что привело к резкому росту стоимости услуг оставшихся. Страховые взносы врачей подскочили в четыре раза. В некоторых районах штата акушеры-гинекологи получали счета за страховку, до семи раз превышавшие те, которые приходилось оплачивать их коллегам из Нью-Йорка или Калифорнии, и они пригрозили закрыть лавочку. Назревал кризис, и люди ожидали – пожалуй, во многом благодаря чрезмерно ретивым СМИ, – что рожениц перестанут пускать в больницы и им придется рожать на тротуаре при помощи несчастных таксистов.

Законодательным органам ничего не оставалось, кроме как вмешаться. Они приняли решение сосредоточиться на самых серьезных осложнениях при родах, которые приводили к неврологическим повреждениям, – для них используется обобщающее понятие «детский церебральный паралич». Традиционно было принято считать, что это нарушение становится следствием нехватки кислорода у ребенка в процессе родов (то есть в этом виноват врач), однако более современные исследования показали, что свою роль играют и другие факторы, включая наследственность, воздействие окружающей среды и связанные медицинские проблемы. Из-за трудностей в установлении причинно-следственных связей такие дела стали особенно дорогостоящими, так как требовали тщательных досудебных исследований и полчищ свидетелей-экспертов. Более того, потребность в длительной интенсивной медицинской помощи таким детям привела к выплатам колоссальных размеров. Совокупность всех этих факторов сделала судебные процессы особенно дорогостоящими, и они эхом прокатились по всему медицинскому сообществу.

В конце 1980-х годов в Вирджинии и Флориде были созданы государственные фонды для выплаты компенсаций за полученные при родах неврологические повреждения. Идея была в том, что если удастся вывести эти дорогостоящие дела из судов, то система судебного преследования за все остальные случаи халатности стабилизируется. Страховые взносы для врачей выровняются, они не станут толпами уходить из профессии, а таксисты смогут сосредоточиться на том, чтобы не сигналить, перестраиваясь в другую полосу, вместо того чтобы перевязывать пуповины проводами от прикуривателя.

На федеральном уровне Национальная программа компенсации ущерба от вакцинации была создана в столь же неспокойных условиях, предвещавших беду 5. Судебные иски против производителей вакцин стали резко набирать обороты в 1970-х и 1980-х годах. В частности, иски, связанные с опровергнутой в итоге теорией о том, что прививки вызывают аутизм, приводили производителей в ужас. Поскольку рентабельность вакцин на тот момент была не очень большой, многие компании провели тщательные анализы и пришли к выводу, что они попросту не стоят затрачиваемых усилий. Один за другим фирмы прекращали выпуск своей продукции. Возникла самая что ни на есть реальная угроза вообще остаться без детских вакцин.

Если в первом примере все представляли, как больницы станут отказывать рожающим женщинам, то теперь в общественном сознании сложились образы парализованных из-за полиомиелита и пораженных болезнями предыдущих поколений детей, что было совсем не на руку политикам. Конгресс был вынужден принять меры и постановил создать Национальную программу компенсации ущерба от вакцинации. Это позволило семьям получать компенсации за ущерб, связанный с детскими прививками, но только в отношении научно подтвержденных побочных эффектов. Ряд компаний, однако, так и не вернулся к производству вакцин. Последствия ощущаются и сегодня: многие препараты производятся одной-двумя компаниями, из-за чего население сталкивается как с дефицитом прививок, так и с ростом их цен.

Подобно датской системе, эти американские программы не требовали от пациентов доказывать факт халатности. Каждый случай рассматривался административной комиссией, если признавалась связь осложнения с родами или прививками, то присуждалась выплата. В целом эти меры были признаны довольно успешными: затраты контролировались, пострадавшие пациенты получали компенсацию, а кризисы здравоохранения – сначала из-за страховок, а потом из-за прививок – удалось разрешить. Если датская система финансировалась государством, то Национальная программа компенсации ущерба от вакцинации в США получала деньги за счет небольшого сбора за каждую прививку. Средства на выплаты за осложнения при родах поступали за счет сборов с врачей, больниц и страховщиков.

Так может ли подобная модель применяться в более широком масштабе? Могут ли США пойти по скандинавскому пути и полностью перейти от состязательной стратегии к системе, не требующей определения вины?

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

Полагаю, в России такая система исключена в ближайшем будущем.

Специалист в области права из Стэндфордского университета Мишель Мелло потратила годы на изучение такой возможности, идеи, получившей название «суды здравоохранения» 6. Подобно компенсациям работникам, эта система выплат за ущерб здоровью существовала бы вне судов с участием специально обученных администраторов. Вместо того чтобы доказывать факт халатности, пациентам было достаточно лишь продемонстрировать, что осложнений можно было избежать, если бы медицинская помощь полностью соответствовала принятым стандартам качества. За счет рекомендаций по распространенным врачебным ошибкам и типам ущерба значительную часть случаев можно было бы рассматривать быстро и без участия адвокатов.

Когда я спросила у Мелло, что является наибольшим препятствием на пути такой системы, она рассмеялась и ответила: «Судебные адвокаты»[77]. Вывод этих дел из обычных судов и снижение потребности в юридических представителях лишили бы адвокатов существенной части дохода.

В 2010 году, когда в рамках принятия Закона о защите пациентов и доступном здравоохранении рассматривался вопрос о создании судов здравоохранения, представитель Американской ассоциации юстиции заявил: «Суды здравоохранения потребовали бы создания новой умопомрачительно дорогой бюрократической системы для рассмотрения очень малого количества жалоб, с которыми мы имеем дело сегодня… Это никак не поможет предотвратить 98 000 смертей от врачебных ошибок, которые происходят ежегодно» 7. Вас, наверное, не удивит, что Американская ассоциация юстиции раньше называлась Ассоциацией судебных адвокатов Америки.

Важнейшим преимуществом судов здравоохранения стала бы определенная последовательность в принятии решений: сопоставимые осложнения рассматривались бы в стандартном порядке. Были бы приняты стандарты как в отношении типов ущерба, заслуживающих компенсации, так и в отношении конкретных размеров возмещения. Выплаты же по результатам досудебных соглашений (или определяемые присяжными) могут очень сильно варьироваться.

Более того, суды здравоохранения, по мнению Мелло, «были бы тесно связаны с безопасностью пациентов и экономией средств». Поскольку они позволили бы выявить более широкую и репрезентативную выборку осложнений – не только самые трагичные случаи, которые обычно фигурируют в делах о халатности, – система здравоохранения смогла бы получить более точные сведения о том, какие именно аспекты требуют улучшения.

Самым же убедительным доводом в пользу судов здравоохранения – который стал главной движущей силой трансформации датской системы – является банальная справедливость. Они позволили бы гораздо большему числу пациентов получать компенсации, причем быстрее, чем в суде, пускай выплаты и были бы меньше.

Только вот представление о том, что присяжные защищают равного себе среднестатистического человека, глубоко вплетено в американский менталитет, пускай на деле лишь немногим удается дойти до суда. Мелло замечает: «Конгресс вечно говорит: „Нам нужны присяжные, чтобы защитить обычного человека”, однако в 80 % случаев этот человек проигрывает дела в суде такого типа». Конечно, эта лирическая привязанность к присяжным на деле может быть лишь фиговым листком, прикрывающим финансовую заинтересованность. В конце концов, как отмечает Мелло, «многие законодатели раньше были судебными адвокатами».

Система судебного преследования за халатность остается главным инструментом для разбирательства со случаями причинения вреда пациентам, по крайней мере в США[78]. Поэтому один из вопросов заключается в том, можно ли реформировать ее таким образом, чтобы ее цели были лучше согласованы с более широкой задачей обеспечения безопасности больных. Мишель Мелло и ее коллега Аллен Качалия предложили ряд любопытных реформ, которые могут помочь системе преследования за халатность повысить общую безопасность пациентов, при этом уделяя достаточно внимания потребностям каждого отдельно подавшего иск человека 8. Один из примеров – привлекать к ответственности учреждения, помимо отдельных медработников (а то и вовсе вместо них). Такой подход стал бы признанием того факта – как решительно настаивал Люциан Лип, – что практически всегда имеет место системная проблема, которая позволила человеку допустить ошибку. Это не только принудило бы учреждения вкладывать больше денег в защиту пациентов – в условия досудебных соглашений также входили бы обязательства исправить системные ошибки (в дополнении к индивидуальным выплатам).

Другое предложение касается страхования врачей на случай судебного преследования, обязательного для врачей и больниц. Как мы видели в примерах с Флоридой и Вирджинией, неконтролируемый рост страховых взносов – особенно для специальностей, связанных с повышенным риском, – способен сделать здравоохранение менее безопасным, особенно если все уйдут из профессии! Для решения этой проблемы государство могло бы выделять субсидии на страховые взносы учреждениям, отвечающим определенным критериям по обеспечению безопасности пациентов. Так угрозу судебного преследования можно было бы направить в более продуктивном направлении, открыв возможности для совершенствования всей системы.

Медицина станет абсолютно безопасной – когда все врачи уйдут из профессии. Именно это вынуждают делать некоторые законы и правила.

Возникает и другой, более глобальный вопрос: является ли судебная система – будь то иски о врачебной халатности или административные суды здравоохранения – самым подходящим местом для разбирательства с врачебными ошибками? Нельзя ли заниматься этим в рамках самой медицинской системы? Вместо того чтобы заставлять врачей и пациентов выступать за соперничающие команды, придумать какой-то способ, чтобы больные получали необходимую информацию и полагающуюся компенсацию, а медработники могли признать свою ошибку и извиниться за нее без необходимости всем проходить через ужасные тяготы судебного разбирательства?

Несколько лет исследования Мишель Мелло привели ее к так называемой Программе взаимодействия и разрешения (ПВР), о которой я расскажу ближе к концу случая, представленного в следующей главе. Подобно Мелло, эта семья в итоге пришла к ПВР, только по куда более запутанному – и гораздо более мучительному – пути.

13

В поисках ответов

В браке этой пары (по крайней мере в течение последних двух десятилетий из 46 лет совместной жизни) было четкое разделение труда: Нэнси отвечала за работу во дворе и цветы, в то время как Гленн занимался фруктами и овощами. Он посадил яблони, персиковые и грушевые деревья, а также малину, чернику, ежевику и виноград, а еще столько помидоров, зеленой фасоли и тыквы, что можно было прокормить всю округу и все равно бы осталось. Будучи учителем естествознания, Гленн никогда не переставал удивляться фокусам природы. Если появлялись какие-то странные семена, упаковка которых обещала тыквы, по форме напоминающие современные арт-инсталляции, он первым брался их сажать. Даже став директором школы, по возвращении домой в конце дня мужчина первым делом обходил сад и проверял, с каких растений пора снять урожай, какие нужно подрезать или как-то еще привести в чувство в темпераментной канзасской земле.

Кроме того, Гленн увлекался резьбой по дереву и собирал обломки древесины или упрашивал строителей отдать ему остатки материалов, чтобы он мог вырезать игрушечные машинки и самолетики. Как только плоды его хобби или плоды из сада накапливались, он вместе с Нэнси направлялся на местный фермерский рынок, чтобы все распродать или даже раздать. «Ему просто нравилось вырезать что-то из дерева для детей», – рассказала мне Нэнси, учительница начальных классов. Когда их дочке Мелиссе было четыре, она попросила на Рождество верстак. Гленн соорудил крохотный верстачок с рабочими инструментами, которые помещались в руке четырехлетней девочки. (Когда на следующий год она попросила электроинструменты, Гленн отказал ей. Они появились у нее под елкой, лишь когда Мелисса пошла в колледж.)

В двух минутах езды от дома супружеской пары сверкала гладь наполняемого родником озера, окруженного земляной плотиной длиной 150 метров, которая защищала дома вниз по склону от затопления. В сельских районах Канзаса обслуживанием этих сооружений занимаются местные жители, которые должны соблюдать принятые нормы и проводить регулярные проверки. Гленн входил в комитет ассоциации домовладельцев, который ухаживал за плотиной. Одной из задач является защита от корней деревьев и местных животных, которые, разрывая землю, могут ее ослабить. С этой целью государство поощряет ежегодные «контролируемые поджоги» для избавления от кустарников и деревьев, а вместе с ними и от всей живности, которой может приглянуться эта растительность для семейного проживания.

Как-то раз поздним вечером в конце марта Гленн и его соседи готовились к ежегодному поджогу. Большинство делали это вместе вот уже несколько лет, однако в прошлом году был введен запрет на костры из-за сильнейшей засухи, так что в этом году подлесок был вдвое гуще обычного. Ситуация еще больше усугублялась распространением инвазивного[79] сорняка под названием гумай, цепкие стебли которого способны вырастать до двух метров в высоту, а корни образуют коварную подземную сеть ботанической заразы.

Переливная труба в плотине предохраняла озеро от разлива, особенно во время сильных дождей. Вытекающая из нее вода образовала мелкий ручеек на сухой стороне плотины, ближе к западному концу 150-метровой насыпи. Именно возле этого ручья добровольцы ровняли разросшиеся кусты с землей бензокосами. Было очень важно расчистить место вокруг трубы, чтобы огонь не подошел слишком близко и не расплавил ее.

Для 60-летнего мужчины Гленн был в отличной форме. Благодаря страсти к садоводству он всю жизнь много времени проводил на свежем воздухе, занимаясь физической работой, так что без труда мог расправиться с кустами. План заключался в том, что она группа подожжет растительность на восточном крае плотины – огонь должен был двинуться на запад, перейти через сооружение и спуститься к озеру. Затем планировалось избавиться от кустов на западном крае, ближе к тому месту, где выступала переливная труба, чтобы встречный огонь не дал распространиться пожару – пламя должно было пойти на восток и вверх по плотине.

До конца не ясно, что именно случилось потом – Гленн позже сказал Нэнси, что, как ему показалось, встречный огонь зажгли слишком рано, – однако участок возле ручья загорелся, и пламя окружило двоих мужчин. Напарнику Гленна удалось выбраться на дорогу, идущую параллельно плотине. Понимая, что ему не уйти от огня, Гленн бросился в крошечный ручеек из переливной трубы, стараясь как можно глубже погрузиться в мелкую воду.

Это сработало. Когда Гленн поднялся из ручья, он чувствовал, что, хоть левая сторона лица и обгорела, в остальном он был в порядке. Больше всего мужчина расстроился из-за того, что где-то в ручье с него слетели очки. Несколько минут он копался в грязи вокруг, однако так ничего и не нашел. Сдавшись, он поднялся к дороге и забрался в кузов своего грузовика. Один из мужчин отвез его домой.

Гленн стоял в дверях весь мокрый и в саже, и Нэнси он, как она потом вспоминала, напомнил персонажа одного из тех ужастиков про болота 1950-х годов. Первым делом мужчина спросил: «У меня хоть брови остались?» Жена заверила его, что остались, однако, глянув на его обожженное лицо, предложила съездить в больницу.

Супруги согласились, что Гленну перед этим стоит как минимум смыть с себя пару слоев сажи. Нэнси помогла ему стянуть грязные сапоги. Гленн поставил их в гараж, чтобы не пачкать дом, и направился в душ. Сняв свою мокрую почерневшую одежду, он обнаружил, что спина тоже обгорела и была в волдырях. После душа, в халате и тапочках, он забрался на пассажирское сиденье машины, и Нэнси отвезла его в местную больницу, до которой было 10 минут езды. По дороге они лишь дважды нарвались на красный сигнал светофора, однако Гленн велел ей не останавливаться.

«Оставайся здесь», – сказала она мужу, когда они приехали, и поспешила ко входу в приемный покой, чтобы попросить кресло-каталку. Там его не оказалось, однако юноша в приемной предложил помочь. Не успели они, однако, добраться до двери, как увидели Гленна, шагающего по парковке в домашних тапочках и темно-синем халате с серой отделкой. Была почти половина седьмого вечера, однако из-за перехода на летнее время в небе до сих пор ярко светило солнце.

Медсестра приемного покоя быстро приняла мужчину. «Скорее всего, его потребуется направить в ожоговый центр», – сказала она. «Ожоговый центр – это уже серьезно», – подумала, как потом вспоминала, Нэнси. Скорее всего, его придется переправлять по воздуху в Денвер или Даллас.

Когда же врач приемного покоя осмотрел Гленна, ситуация оказалась более обнадеживающей. «Ожоги не настолько сильные, чтобы отправлять Гленна в ожоговый центр, – сказал он Нэнси. – Но мы поместим его в палату интенсивной терапии». Женщина, все еще ошарашенная случившимся, испытала некоторое облегчение: все было не так уж и плохо. Вместе с тем она переживала, не останутся ли у Гленна на лице шрамы от ожогов. В любом случае было здорово, что он будет недалеко от дома, а не в нескольких часах езды в другом штате.

Местная клиника была новой – по крайней мере, здание построили совсем недавно. Основной трудностью сельских больниц всегда было привлечь – и удержать – достаточное количество врачей. Заманить в далекие тихие места врачей, которые обычно концентрируются вокруг медицинских центров в крупных городах, где проходили подготовку, не так-то просто. Вот и начали появляться новые учреждения, оборудованные по высшему разряду – в том числе и с палатами интенсивной терапии – в надежде, что это поможет привлечь медиков из крупных городов.

В организме человека довольно сложно поддерживать водный баланс, особенно если из-за ожогов отсутствует барьер для испарения жидкости – кожа. Поэтому были созданы специальные ожоговые центры.

В приемном покое этой больнице поочередно дежурили – как это часто бывает в приемных покоях больниц в маленьких городах – врачи разных отделений. На самом деле такая модель была стандартной практикой по всей стране до 1979 года, когда неотложная медицина стала признанной специальностью. В большинстве крупных клиник теперь на полную ставку работают врачи неотложной медицины, однако в сельских больницах приходится обходиться старой системой.

Аналогично, в палате интенсивной терапии соответствующие специалисты не работали круглосуточно – здесь также поочередно дежурили разные врачи. На самом деле им даже пришлось открыть эту палату, чтобы положить в нее Гленна. Был уже поздний вечер, когда его доставили туда из приемного покоя. Медсестра интенсивной терапии, ставившая ему капельницы, повернулась к Нэнси и сказала: «Я постараюсь, чтобы его перевели в ожоговый центр». Тогда-то Нэнси и узнала, что он расположен всего в часе езды в Уичито, а не в другом штате, как думала она.

Кода люди с ожогами обращаются за медицинской помощью, оценка их состояния производится по двум показателям: тяжесть ожогов и их распространенность. Тяжесть определяется по глубине ожога по отношению к коже и нижерасположенным тканям: повреждения бывают первой (поверхностные), второй (глубокие) и третьей степени (полное поражение кожи). Распространенность определяется в процентах от общей поверхности тела. «Правило девяти» позволяет быстро оценить процент обожженной поверхности тела – на руки и голову приходится по 9 %, а на ноги, грудь и спину – по 18 %.

Чем глубже ожоги и чем большая часть поверхности тела поражена, тем серьезнее ситуация. У Гленна были повреждения на лице, груди, спине и животе. Согласно первичной оценке в приемном покое, у него был ожог второй степени (глубокий) 30 % поверхности тела.

Лечение таких травм строится на четырех основных столпах. Первым делом необходимо обеспечить проходимость дыхательных путей, так как вдыхаемый дым представляет огромную опасность для легких. Кроме того, из-за обильного перемещения жидкостей в организме, которое обычно наблюдается после ожогов, может произойти отек дыхательных путей с их последующим перекрытием. Поэтому сильно обгоревших пациентов обычно подключают к аппарату ИВЛ.

Второй столп – это гидратация организма, так как кожа является главным барьером, удерживающим все жидкости внутри нас. Пациентам с ожогами второй и третьей степени всегда требуется физраствор для поддержания достаточного объема жидкости в кровотоке, необходимого для нормальной работы почек и мозга. Все это между тем необходимо осуществлять крайне осторожно, так как из-за запущенного ожогами каскада воспалительных реакций кровеносные сосуды склонны «протекать». Если не подобрать нужную дозировку физраствора, то большая часть введенной жидкости может скопиться в тканях. Это не только бесполезно – с точки зрения обеспечения жизненно важных органов нужным объемом крови, – но и опасно. Отек тканей в области ожога замедляет процесс заживления. Кроме того, это может привести к дальнейшему разрушению кожи, инфекции и нарушению кровообращения.

По этим причинам производятся точные расчеты необходимого количества физраствора с учетом массы тела пациента и площади ожогов, однако со временем дозировка меняется по мере развития воспалительной реакции организма. Тем не менее даже эти точные формулы дают лишь примерное значение, и дозировку приходится корректировать отдельно для каждого пациента. Идея в том, чтобы в организм поступало достаточно физраствора для работы внутренних органов (например, для стабильного диуреза), но чтобы жидкость при этом не скапливалась вокруг ожогов и в легких. Сложность поддержания водного баланса – одна из причин, по которым были созданы ожоговые центры.

Третий столп в лечении ожогов – это профилактика инфекции, так как утрата кожи – это пригласительный билет для живущих по соседству бактерий. Пораженные участки требуют тщательного ухода, чтобы избежать заражения – нельзя отвлекаться ни на секунду (вы вряд ли найдете более педантичного человека, чем медсестра ожогового отделения, отвечающая за перевязки).

Четвертый столп – это обезболивание. Боль от ожогов считается одной из самых сильных когда-либо испытываемых людьми. Глубокие повреждения сами по себе могут и не причинять особого дискомфорта, однако перевязка превращается в настоящую пытку. Некоторые обгоревшие пациенты скажут вам, что в процессе лечения всерьез задумывались о самоубийстве, лишь страдания прекратились.

Та ночь в отделении интенсивной терапии выдалась тяжелой для Гленна. Его без конца мучила жажда, и он все время просил у Нэнси льда. Артериальное давление неумолимо падало, а почки с трудом справлялись. Ему дали целую кучу лекарств, включая антибиотики, стероиды, опиаты от боли и лекарства от тошноты. К тому времени, как ему начали давать вазопрессоры (агрессивные препараты для повышения артериального давления), он уже перестал говорить. Когда местный пастор заглянул к нему в палату вскоре после полуночи, Гленн уже не реагировал.

Наутро Гленна перевели в ожоговый центр в Уичито, вскоре следом за ним прибыла и Нэнси. Врач там был из тех, кто называет вещи своими именами. Он сходу сказал три вещи: «Гленна следовало немедленно доставить в ожоговый центр». «Он получил недостаточно жидкости». «Полагаю, он умрет до конца дня».

У Нэнси это в голове не укладывалось. Предыдущим вечером Гленн сам пришел в приемный покой в халате. В палате интенсивной терапии он просил у нее лед. Как можно было предполагать, что он умрет до конца дня?

Врач оказался прав в первом утверждении, почти прав во втором, однако ошибся в третьем – правда, к несчастью, недостаточно сильно. Гленн так и не пришел в себя, хотя крепкий организм и поддерживал его на протяжении еще 10 дней интенсивного, изнурительного лечения. Диализ оживил почки, однако не смог спасти мужчину. Повреждения мозга и других органов были слишком обширными. Одиннадцатого апреля врач, которого Нэнси никогда прежде не видела, рекомендовал отключить систему жизнеобеспечения. После разговора с двумя взрослыми детьми и другим медперсоналом Нэнси приняла тяжелейшее решение в своей жизни и последовала этому совету. Человек, который бы ее мужем последние 46 лет, умер в считаные минуты.

В истории Гленна меня привлекли не столько трудности лечения ожогов, сколько сложность обработки ошибок: того, что происходит после того, как они были допущены. В частности, как именно пациенты и их родные получают информацию, чтобы понять, что именно произошло?

Ошибки, которые были допущены в процессе изначального ухода за Гленном, можно было бы, наверное, объяснить меньше чем за 10 минут. Тем не менее его семье потребовалось почти четыре часа, чтобы получить от больницы эту информацию. Пережитая семьей пытка является, к сожалению, обычным делом. У каждого есть истории о том, как он боролся с бюрократией в автоинспекции и других государственных учреждениях, однако ничто не сравнится с попытками преодолеть волокиту в системе здравоохранения в условиях серьезной врачебной ошибки.

Вполне вероятно, что Гленн умер бы, даже если бы его сразу же доставили в ожоговое отделение. И правда, это один из самых сложных аспектов при анализе врачебных ошибок – установление причинно-следственной связи. И именно за это чаще всего критикуют исследования, авторы которых старались определить количество смертей, вызванных ошибками медперсонала. Огромное количество пациентов сталкивается с ошибками, и многие из этих людей умирают, однако это вовсе не обязательно означает, что они умерли из-за врачебной ошибки. Упущения естественным образом скапливаются в случае самых тяжелобольных, так как им оказывается самое сложное медицинское обслуживание, состоящее из большего числа отдельных элементов, и как следствие – с точки зрения статистики – вероятность ошибки повышается. В самых неоднозначных ситуациях может оказаться попросту невозможно установить, привел ли неверный шаг к гибели или же смерть была вызвана тяжелой болезнью, а допущенный врачами промах не сыграл никакой роли.

Нет никаких сомнений, что Гленна следовало немедленно перевести в ожоговый центр. А позже были обнаружены и другие недочеты в оказанной медицинской помощи. Тем не менее невозможно с уверенностью сказать, действительно ли эти ошибки привели к смерти. Между тем с уверенностью можно утверждать, что любимый муж и отец был вырван из семьи и его уход оставил после себя зияющую рваную рану, которую никакой протокол, алгоритм или судебный процесс залечить не в состоянии.

На момент этого происшествия дочь Нэнси и Гленна, Мелисса, находилась на Западном побережье, где работала над докторской диссертацией по биомедицинской информатике. Девушка пришла в эту область после долгих студенческих поисков, переключившись с клеточной биологии на дизайн и в итоге остановившись на биомедицинской информатике. Она была заинтригована тем, как можно использовать дизайнерские принципы, чтобы структурировать биомедицинскую информацию так, чтобы людям было проще ее понять.

Огромное количество пациентов сталкиваются с ошибками, и многие из них умирают, однако не обязательно у этих событий есть причинно-следственная связь.

Как оказалось, наличие ученой степени по науке об информации в биомедицине никак не помогает выбить данные у медицинской системы. После смерти Гленна Мелисса была в таком же потрясении и растерянности, как и ее мать. Отталкиваясь от слов врача ожогового центра в день поступления Гленна, Мелисса и Нэнси хотели узнать, почему их местная больница не перевела его сразу же. Не нужно быть доктором наук (или доктором медицины, раз уж на то пошло), чтобы посмотреть критерии перевода на сайте Американской ожоговой ассоциации. Мелиссе понадобилось секунд 10, чтобы найти рекомендации, которые показались ей вполне однозначными: любой человек с ожогами второй степени 30 % тела должен быть переведен в ожоговое отделение.

Мелисса и Нэнси вовсе не собирались из-за этого подавать на больницу в суд. Они просто хотели узнать, почему врачи приняли решение не переводить его. Они обе понимали, что медицина – штука сложная и что с живыми людьми не всегда все происходит строго по учебнику. Может, в деле Гленна были какие-то оттенки серого? И кто-то не хотел рисковать и перевозить нестабильного пациента посреди ночи? Возможно, перевод нельзя было осуществить по каким-то другим, организационным причинам? Им хотелось понять, что именно случилось и почему. А еще они хотели позаботиться о том, чтобы следующий человек с ожогами, обратившийся в приемный покой этой больницы, получил надлежащее лечение. Им казалось, что это было минимальной информацией, которую любое медучреждение, где произошла подобная трагедия, должно быть готово предоставить скорбящей семье. Вскоре, однако, Мелисса и Нэнси узнали, что удерживавшая целое озеро 150-метровая плотина была просто крошечной по сравнению с той стеной, за которой прячет информацию опасающаяся судебного иска больница.

Аспиранты занимают нижнюю строчку в большинстве аспектов факультетской иерархии, однако нигде это не ощущается так остро, как в вопросах рабочего места. На кафедре Мелиссы не могло быть и речи о кабинетах для аспирантов. Даже общих. Но ей все-таки удалось найти уголок для стола в коридоре, в окружении кабинетов и снующих вокруг людей.

После похорон отца Мелисса вернулась в университет, однако сразу же приступить к научной работе оказалось ей не под силу. Она все еще была в смятении от бури эмоций и тщетных попыток осознать отсутствие человека, который всегда был рядом. К тому же ей не давали покоя бесчисленные вопросы. Почему Гленна сразу же не перевели в ожоговый центр? Осознала ли местная больница свою ошибку? Собирались ли они что-то с этим сделать?

Мелисса знала, что после любой серьезной врачебной ошибки должно быть начато внутреннее расследование. Считали ли в больнице случай ее отца серьезным? Изменили ли они свои процедуры так, чтобы исключить повторения этого сценария с другим пациентом? Было ли им вообще хоть какое-то дело до всего этого?

Мелисса часами напролет сидела за столом в коридоре, думая не о научной работе, а о том, как получить ответы на вопросы об отце. Как ее семья могла узнать информацию, которая была им так нужна, чтобы справиться с этой чудовищной трагедией? Как они могли вернуться к нормальной жизни, не разобравшись до конца в его смерти?

Мелисса осознала, что работа за столом посреди коридора на самом деле открывала ей дополнительные возможности. Не каждому, кто пострадал от врачебной ошибки, по иронии судьбы везет оказаться в медицинской школе, да еще и на кафедре, занимающейся не чем-то там, а медицинской информацией. Разыскав своего профессора, Мелисса задала ей вопрос: что делать родственникам пациента, которые хотят получить от больницы информацию после совершенной врачебной ошибки? Профессор направила ее к Тому Галлахеру, религиоведу, который решил заняться биоэтикой и стал врачом при Вашингтонском университете, специализирующемся на врачебных ошибках. Галлахер рекомендовал Мелиссе запросить встречу с главным врачом больницы, предупредив ее, что из-за сильнейшего страха судебных исков руководство будет крайне уклончиво в своих ответах.

Это предупреждение одновременно оказалось преуменьшением и пророчеством. Примерно через полтора месяца после смерти Гленна Мелисса и Нэнси оказались в кабинете главврача. Они пригласили на встречу местного пастора в надежде, что это снизит градус напряжения. Не помогло.

Для Мелиссы и Нэнси эта встреча была данью памяти Гленну, однако по словам главного врача об этом было трудно догадаться. Помимо обязательного «Сочувствую вашей утрате», он и вовсе ни разу не упомянул его. Медик словно даже не хотел признавать, что мужчина был пациентом его больницы. Было такое чувство, словно никакого Гленна – по сути, причины этой встречи – и вовсе не существовало.

Нэнси рассказала главному врачу о том, как Гленн страдал на ее глазах, как медсестры отчаянно пытались добиться перевода в ожоговый центр. Язык тела медика, может, и не был преднамеренным, однако он навсегда отпечатался в памяти у Мелиссы. «Он откинулся на спинку стула и махнул рукой, словно отгоняя муху».

Главный врач сообщил Нэнси и Мелиссе, что больница не имеет права – по закону – обсуждать подробности ухода за Гленном. По его словам, он не мог поделиться медицинскими записями и подробностями. Скорбящие, по их собственным воспоминаниям, были настолько ошарашены, что едва нашли, что ответить. Серьезно? Больница совершенно ничего не могла рассказать родным умершего пациента?

После встречи Нэнси и Мелисса, обсуждая ее, подумали, что, может, руководство больницы еще было в замешательстве после случившегося или, возможно, внутреннее расследование было в самом разгаре. Это вполне могло бы объяснить нежелание раскрывать подробности. Как бы то ни было, самим женщинам просьба казалась вполне обоснованной – им просто хотелось понять, что случилось с Гленном. Поэтому они написали главному врачу письмо, в котором выразили свою озабоченность. Они поинтересовались, доложили ли о случившемся властям, а также предприняли ли какие-либо меры по исправлению ситуации.

В ответ главный врач повторил, что закон «запрещает разглашать информацию посторонним лицам». Посторонним лицам? Ближайшие родственники считались посторонними лицами? «Многие из поднятых в вашем письме вопросов, – написал главный врач, – не подлежат разглашению или обсуждению».

Нэнси и Мелисса были озадачены такой реакцией и решили взглянуть, что действительно говорится по этому поводу в законе. Формулировки были довольно запутанными, однако суть, по всей видимости, заключалась в том, что материалы внутренних расследований не могут запрашиваться судом. Их можно использовать лишь для дисциплинарных слушаний, проводимых соответствующим лицензирующим органом. Видимо, этот закон был принят, чтобы больницы не отказывались от анализа собственных врачебных ошибок из-за страха судебных разбирательств. Вместе с тем ни Нэнси, ни Мелисса не увидели ни слова о запрете на общение с родственниками пострадавших пациентов.

Лишь в октябре Нэнси удалось добиться еще одной встречи с главным врачом местной больницы. На этот раз присутствовали также адвокат и член совета директоров больницы. Ответ, однако, она получила прежний: закон штата запрещал им разглашать информацию. Суть сказанного ими была следующей: «Если хотите, чтобы мы с вами поговорили, вам придется изменить законодательство». Как ни странно, они даже предложили с этим помочь.

Следующие несколько месяцев Нэнси старалась поддерживать контакт с главным врачом больницы и даже снова с ним встретилась, однако так не получила почти никакой информации. Он согласился с ней, что больницы должны иметь возможность обсуждать с пациентами и их родными врачебные ошибки, посетовав на то, что закон этому препятствует. Нэнси только и удалось выяснить, что медсестры продолжали бороться за перевод Гленна в ожоговый центр на протяжении его ночного пребывания в палате интенсивной терапии. Это уже было хоть что-то, однако никаких других подробностей ей не сообщили. Мелисса была убеждена, что главный врач предложил помочь с изменением законодательства, чтобы лишь потянуть время. Какой изобретательный способ избавиться от надоедливых родственников – отправить менять закон штата. Это займет их на несколько лет.

Тем не менее Мелиссу и ее мать это не остановило. Если для того, чтобы пробить стену молчания, нужно было изменить закон, то так тому и было быть. Ближе к концу того года они занялись разработкой своего первого законопроекта, обязывающего больницы делиться информацией о серьезных врачебных ошибках с пациентами и их родными. Они не хотели, чтобы он просто давал медучреждением разрешение разговаривать с больными и их родственниками – нужно, чтобы больницы были обязаны предоставлять информацию. Главный врач организовал встречу с представителем штата, который согласился вынести этот законопроект на рассмотрение.

Главврач не сообщал информацию о погибшем пациенте его родственникам, прикрываясь законом штата. Тогда они пошли менять закон.

Тем временем, поскольку никакой дополнительной информации из больницы не поступало, Нэнси подала официальную жалобу в Канзасский медицинский совет (лицензирующий орган штата), а также в Канзасский фонд медицинского обслуживания (программа повышения качества, утвержденная Medicare).

Три месяца спустя второе учреждение прислало ответное письмо, в котором говорилось: «Было установлено, что оказанная вашему мужу медицинская помощь частично не соответствовала признанным стандартам». Только вот этим признанием в итоге и оказалась ограничена информация, которой поделились с Нэнси и Мелиссой. Никаких подробностей. Никаких выводов. И никаких действий.

Канзасский медицинский совет провел разбирательство. Это была самая многообещающая зацепка – полноценное медицинское расследование, касающееся оказанной Гленну помощи. Наконец-то будут получены хоть какие-то ответы, думали Мелисса и Нэнси. Только вот их проинформировали о том, что результаты будут доступны лишь в случае, если в итоге совет порекомендует принять дисциплинарные меры. В противном случае информация не будет подлежать разглашению.

Расследование заняло целый год. Мелисса и Нэнси таили слабую надежду, что будет проведен подробный анализ, и им наконец удастся выяснить, что именно произошло в ту единственную ночь, которую Гленн провел в местной больнице. После года ожидания разбирательство завершилось, и Нэнси получила следующий ответ: «Основываясь на рассмотренных дисциплинарной комиссией доказательствах и тщательном юридическом анализе в ходе расследования, публичные дисциплинарные меры не были санкционированы». И на этом все. Дело было закрыто.

Кто только не изучил подробности оказанной Гленну медицинской помощи: врачи, руководство больницы, лицензирующий орган штата, фонд повышения качества медицинской помощи Medicare. Казалось, единственными «лицами», не посвященными в подробности случившегося, были его родные.

На первом курсе аспирантуры Мелисса прослушала обязательные лекции о врачебных ошибках. Она помнит, какой неприятной ей показалась эта тема. «Не очень-то хотелось об этом думать», – призналась она. Как бы то ни было, вспоминая о них впоследствии, девушка осознала, что в образовательных целях все примеры были представлены лишь с точки зрения системы здравоохранения: врачей, медсестер, руководства больниц. Никогда не рассматривалось влияние ошибок на пациентов. Вся преподавательская, исследовательская и политическая деятельность, касавшаяся этой темы, исходила от стороны, совершавшей ошибки, а не той, которая от них страдала.

В рамках учебной программы Мелиссы – как и большинства других – ошибки преподносились в качестве проблем, требующих решения, упущений, которые нужно предотвратить. Это все, конечно, хорошо, однако врачебные ошибки никогда не представлялись с точки зрения ущерба, причиненного пациентам и их родным. Ни слова не говорилось о смерти и опустошении, разрушавших человеческие жизни. Не было ни намека на ту мучительную боль, которую испытывали теперь Мелисса и Нэнси.

Вспоминая себя на тех вступительных лекциях, Мелисса видит почти смехотворную невинность в том, как пренебрежительно она относилась к этим надоедливым обязательным темам. «Кто вообще захочет думать о врачебных ошибках? Мне и в голову не приходило, что я сама могу с ними столкнуться», – рассказала она мне.

Между тем теперь и ее матери предстояло принять трудное решение. По законам штата Канзас иски о врачебной халатности можно подавать лишь в течение двух лет с момента причинения вреда. Если они хотели подать в суд, то им следовало сделать это до истечения срока давности. Им трудно было представить менее желанную затею в своей жизни. Но что еще оставалось делать? Со смерти Гленна прошло почти два года, а они до сих пор понятия не имели о том, что произошло в ту первую ночь в больнице.

Чтобы подать иск о халатности, нужны силы и боевой настрой, которых явно недостает людям, скорбящим о смерти любимого человека. Другой возможности, однако, не предвиделось. «И нам повезло, – сказала Мелисса, полностью осознавая иронию этого слова, – потому что мы смогли продемонстрировать, что был причинен вред, что со стороны больницы имела место халатность и что она и стала причиной нанесенного ущерба». А поскольку исход был достаточно чудовищным – смерть, – то случай получил заветный статус экономически целесообразного. Мелисса и Нэнси знали, что подавляющее большинство людей, пострадавших от врачебной ошибки, не могли обратиться в суд, так как их ситуации не удовлетворяли всем критериям.

Чего они не знали, так это того, насколько болезненным и изнурительным будет судебный процесс. После того как Нэнси решила подать иск – незадолго до истечения срока давности, – пришлось ждать долгие 10 месяцев, прежде чем можно было начать досудебное получение показаний под присягой. А когда этот процесс начался, он растянулся еще на 10 месяцев, в течение которых под присягой дали показания Нэнси с Мелиссой, брат Мелиссы, два друга семьи, а также четыре медсестры, три врача, помощник врача, администратор больницы и пять свидетелей-экспертов.

Сказать, что это было изнурительно, – значит преуменьшить. Нэнси свидетельствовала целый восьмичасовой рабочий день. Равно как и Мелисса. Некоторые из заданных вопросов казались бессмысленными и повторяющимися. Когда девушка подсчитала, сколько страниц в результате получилось, она обратила внимание, что показания, которые дала она и ее мать, были в два раза длиннее, чем у врачей и медсестер. Они сравнялись по объему с показаниями свидетелей-экспертов и даже превысили их. Она была аспиранткой, а ее мать – учительницей начальных классов, и никто из них не принимал участия в оказании медицинской помощи Гленну и уж точно ничего в этом не смыслил, так что было как минимум странным, что у больничных юристов оказалось к ним столько вопросов. Мелисса решила, что это было стратегическим нападением, с помощью которого они хотели их измотать, а может, даже наказать за подачу иска, не говоря уже об удачном способе набрать побольше оплачиваемых часов.

Потребовалось еще почти два года – вдобавок к тем двум, которые Мелисса и Нэнси уже потратили на тщетные попытки получить какую-либо информацию, – однако в итоге дело было доведено до конца без обращения в суд. Мелисса и Нэнси не имеют право обсуждать условия соглашения сторон, однако в ходе процесса они наконец выяснили, что случилось с Гленном в ту злосчастную ночь в местной больнице.

Они уже знали о самой первой допущенной ошибке, заключавшейся в том, что Гленна сразу же не перевели в ожоговый центр. Второй серьезный просчет был связан с поддержанием водного баланса. Врач из ожогового центра был отчасти прав по поводу того, что Гленн получил недостаточно жидкости, однако все оказалось куда сложнее. Пациент получил не тот тип кровезамещающего раствора, в неправильном количестве, а также в неподходящие моменты времени.

Пострадавшим от ожогов рекомендуется переливать жидкость, известную как Рингера лактат, однако Гленн получил раствор декстрозы. В результате подскочил уровень сахара в крови, с которым в ожоговом центре пришлось бороться с помощью инсулина. Между тем более серьезная ошибка в поддержании водного баланса заключалась в том, что в первую ночь скорость внутривенного вливания была подобрана некорректно. Пациентам с сильным обезвоживанием так и хочется дать много жидкости как можно быстрее. Однако, по правилам, с пострадавшими от ожогов в первые часы после поступления необходимо соблюдать максимальную осторожность, так как из-за воспалительной реакции организма на повреждения кровеносные сосуды чрезвычайно проницаемы.

Когда Гленн только поступил в приемный покой, ему стали с большой скоростью вводить раствор декстрозы. Его ослабленные сосуды не выдержали такого количества жидкости, и она стала просачиваться в окружающие ткани, тем самым повреждая их. Один свидетель-эксперт заключил, что часть ожогов второй степени перешла в третью из-за избытка жидкости и отека тканей (стандартная формула действительно рекомендует давать больше жидкости в первые восемь часов, однако уж точно не рекомендует заливать ее пакетами).

Таким образом, заключение врача ожогового центра о том, что Гленн получил недостаточно жидкости, в конечном счете с физиологической точки зрения оказалось правильным: внутри кровеносных сосудов ее было недостаточно. Таким образом, хотя пациент и получал кровезаменяющий раствор литр за литром, внутри сосудов почти ничего не оставалось и в итоге у него развился гиповолемический шок. Объема жидкости внутри сосудов оказалось недостаточно, чтобы кровь могла достичь жизненно важных органов. (Это подчеркивает самый важный принцип поддержания водного баланса: не придерживаться стандартных формул – какими бы продуманными они ни были, – а тщательно подбирать дозировку физраствора в зависимости от того, как функционируют органы у конкретного пациента, прежде всего учитывая объем выделяемой мочи и неврологические функции.)

Проблема, однако, еще больше усугубилась, когда медики в ответ на гиповолемический шок, в который Гленн впал в палате интенсивной терапии, решили дать ему вазопрессоры. Вазопрессоры – это препараты, которые вызывают сужение кровеносных сосудов, чтобы поднять артериальное давление. В определенных ситуациях эти препараты действительно имеет смысл назначать людям с низким давлением, однако если в сосудах недостаточно жидкости, то давать вазопрессоры – все равно что жать на педаль газа машины с пустым бензобаком.

В таких случаях лекарства могут быть не только неэффективны, но и опасны. Вызывая сужение сосудов, они мешают движению того небольшого количества жидкости, которое в них осталось. Чувствительные органы, такие как почки, зачастую в подобных ситуациях отказывают первыми, что и случилось в ту ночь с Гленном. Это привело к еще одной врачебной ошибке.

Когда у Гленна стало выделяться меньше мочи, врач неотложной помощи ввел ему диуретик. Препарат действительно может заставить почки вырабатывать больше мочи, но это возможно, лишь когда они работают. Если органы отказывают от нехватки кислорода из-за ухудшения кровотока, то, сколько бы диуретиков вы ни дали пациенту, это никак не поможет. Здесь уместна та же аналогия с нажатием на педаль газа при отсутствии бензина.

В ту ночь были допущены и другие ошибки. Скорее всего, Гленна следовало интубировать сразу же после поступления, учитывая площадь ожогов, а также высокую вероятность будущих проблем. Кроме того, мужчине дали дозу стероидов. Хотя иногда они и применяются для лечения вызванного инфекцией септического шока – но только с большой осторожностью, потому что это палка о двух концах, – они никак не могут помочь при гиповолемическом шоке.

От боли Гленну назначили контролируемую пациентом анестезию – автоматический шприцевой насос, вводящий обезболивающее при нажатию кнопки. Подобная схема прекрасно работает для человека со сломанной ногой, однако уже через несколько часов после поступления в палату интенсивной терапии Гленн едва был в сознании и уж точно не в состоянии самостоятельно принимать обезболивающее. Хотя данный просчет и не мог поставить его жизнь под угрозу, он наталкивает на мысль, что никто должным образом не осмотрел пациента.

Помимо вышеуказанных ошибок имели также место и неправильные суждения. Медсестры, ухаживавшие за Гленном в палате интенсивной терапии, связались в ту ночь с дежурившим по вызову врачом, пытаясь добиться перевода пациента в ожоговый центр. Однако медик решил его не переводить и вместо этого дал по телефону распоряжения насчет лекарств. Он не захотел ехать в больницу, чтобы лично осмотреть пострадавшего, хотя находился всего в пяти минутах езды. Безусловно, существует множество медицинских ситуаций, с которыми можно без проблем разобраться по телефону. Однако если пациента положили в палату интенсивной терапии, то он достаточно болен, чтобы ему провели полное обследование. Особенно если учесть, что на месте не было других врачей: ни ординаторов, которые могли бы стать глазами и ушами этого медика, ни кардиологов, ни пульмонологов или нефрологов, которые могли бы разобраться с осложнениями. Таким образом, медицинская помощь, оказанная Гленну в первую ночь в палате интенсивной терапии, основывалась на первоначальном впечатлении врача приемного покоя (который не был специалистом по неотложным ситуациям) и последующем телефонном разговоре с находящимся у себя дома врачом, который лично пациента не осматривал.

Бесконечный перечень врачебных ошибок, обнаружившихся в процессе дачи показаний медиками, потряс Нэнси и Мелиссу. Неудивительно, что в больнице не захотели раскрывать подробности случившегося. Заключение Канзасского фонда медицинского обслуживания о том, что «оказанная вашему мужу медицинская помощь частично не соответствовала признанным стандартам», было колоссальным преуменьшением.

Настоящим же ужасом для семьи Гленна стали раскрытые подробности общения между персоналом больницы в ту злосчастную ночь. Первая медсестра приемного покоя сообщила Нэнси, что Гленна, скорее всего, переведут в ожоговый центр, однако затем врач приемного покоя заверил, что в этом нет необходимости. Теперь же скорбящие узнали, что кто-то в приемном покое достал рекомендации по переводу в ожоговый центр из собрания больничных руководств. Старший по отделению (старший медбрат больницы, дежуривший в ту ночь) отксерил страницы, подчеркнул критерии перевода маркером и передал их врачу приемного покоя. Однако медик все равно отказался переводить Гленна.

Та первая медсестра приемного покоя не стала идти наперекор врачу, хотя и не была согласна с его клинической оценкой. При даче показаний она заявила, что никогда не будет спорить с врачом.

Однако старший по отделению продолжал настаивать на переводе. Он позвонил дежурному администратору. Как правило, эту роль поочередно выполняют различные представители высшего руководства больницы – у кого-то из них имеется медицинское образование, а кто-то пришел из мира менеджмента. В ту ночь дежурным администратором оказалась заведующая отделением сестринского ухода. Нэнси и Мелисса предполагали, что она должна была поддержать старшего по отделению (дежурного старшего медбрата) в его попытках убедить врача приемного покоя перевести Гленна в ожоговый центр. Однако женщина отказалась звонить ему, заявив, что от этого не будет никакого толку (утром в понедельник старший медбрат первым делом направился в кабинет главного врача, чтобы доложить о случившемся).

В своих показаниях ночная медсестра отделения интенсивной терапии сообщила, что не чувствует себя достаточно квалифицированной, чтобы ухаживать за пациентом в столь тяжелом состоянии. Да и к тому же в ту ночь она была, по сути, одна, так как дежуривший по вызову врач отказался приезжать в больницу. Пришедшая следующим утром на дневное дежурство медсестра отделения интенсивной терапии была явно шокирована происходящим. Ее первые слова были примерно следующими: «Почему этого пациента не перевели в ожоговый центр?» Она немедленно позвонила помощнику врача, дежурившему в тот день в отделении интенсивной терапии, который тут же интубировал пациента. Этот медик позвонил лечащему врачу Гленна, и тот согласился на перевод в ожоговый центр, и чуть позже тем утром пациента туда доставили.

Одиннадцать дней спустя Гленн умер.

«Я доверяла этим врачам, – сказала мне Нэнси. – Я доверяла больнице». Только вот недели и месяцы дачи свидетельских показаний открывали ей глаза и причиняли все больше душевной боли. Она была потрясена, узнав, что кто-то из медперсонала отчаянно боролся за перевод Гленна в ожоговый центр, в то время как другие попросту встали у них на пути. Нэнси вспомнила одну статью, которая попалась ей в местной газете, когда открыли новое здание больницы. Одним из преимуществ клиники там называли ее повышенную вместимость, благодаря которой отпала необходимость переводить пациентов в более крупные учреждения.

Нэнси по природе не является любителем теорий заговора, однако она не могла не задуматься о том, не сыграли ли свою роль в случившемся деньги. Может, персонал призывали не переводить пациентов? Может, их ненавязчиво заставляли удерживать больных? Впрочем, вполне вероятно, что дело было вовсе не в деньгах. Может, кто-то из тех, кто ухаживал за Гленном, был некомпетентным или попросту не справлялся? С другой стороны, все эти проблемы могли стать следствием токсичной больничной культуры. Может, в клинике считалось неприемлемым признавать невежество или просить о помощи. Возможно, иерархия была настолько жесткой, что даже у компетентных и неравнодушных сотрудников попросту не было приемлемого способа оспорить решение врача.

Мелисса и Нэнси отдавали себе отчет в том, что Гленн перенес тяжелые повреждения и что даже в случае незамедлительного перевода в ожоговый центр он все равно мог умереть. Они даже осознавали, что ошибки порой случаются, даже трагические. Чего они не могли понять – или принять, – так это того, что им пришлось сражаться почти четыре года, чтобы до конца выяснить, что именно произошло. Они должны были потратить эти годы на себя, чтобы пережить горе, окружить друг друга любовью и встать на длинный, тернистый путь к исцелению. Женщины должны были сами решать, как им скорбеть все эти годы. Вместо этого им пришлось сражаться.

«Ни разу за все это время, – рассказывала мне Мелисса, – никто не сел рядом с нами и не рассказал, что произошло. Мы должны были сами собрать все по кусочкам из показаний медсестер и врачей». Ко всему прочему, эта борьба за информацию еще и ударила по учебе в аспирантуре. Стало просто невозможно совмещать занятия с тем, что стало второй работой Мелиссы: приходилось постоянно делать звонки, писать письма, следить за показаниями и, конечно же, справляться с мучительной тоской, охватившей ее семью.

Врачи должны открыто признавать свои ошибки и лично приносить извинения пациентам. Подобная искренность покажет, что эти люди находятся по одну сторону баррикады и борются не друг с другом.

Вскоре после смерти отца девушка стала читать материалы, посвященные проблеме врачебных ошибок. Одним из культурных сдвигов за последние 20 лет стало осознание того, что врачи должны открыто признавать ошибки и лично приносить пациентам извинения. В некоторых штатах даже были приняты законы, которые обеспечивали правовую защиту медиков, чтобы их откровенные слова нельзя было использоваться против них. Мелиссе все это показалось унизительным по отношению к пациентам. Складывалось ощущение, будто все только и беспокоились, как бы облегчить ситуацию для врачей. Им была предоставлена возможность извиняться, однако они не были обязаны предоставлять какую-либо информацию. Все вопросы рассматривались с точки зрения работников здравоохранения. А что насчет пациентов и их родных?

Мелисса и Нэнси поняли, что им придется засучить рукава и всерьез заняться этой проблемой, приложив еще больше усилий, чем по делу Гленна. Через несколько месяцев после его смерти они приступили к разработке законопроекта, в основу которого легла работа Тома Галлахера и его коллег 1. Скорбящие были решительно настроены добиться того, чтобы его приняли. Для пациентов и их родных должен существовать легальный способ получать информацию от больниц.

Продвижение этого законопроекта было трудоемким процессом. Мелисса организовала телефонные разговоры с представителями различных медицинских и правовых ассоциаций. Нэнси то и дело моталась в Топику[80] на встречи с представителями штата и чиновниками, снова и снова объясняя им ситуацию. На тот момент организаций по защите прав пациентов в Канзасе не было, так что законодатели всегда ориентировались на медицинские организации. Отстоять интересы пациентов было задачей не из легких.

Политика любого штата – это всегда борьба без правил, в которой зачастую нет места аргументированному анализу, однако Канзас в тот момент переживал особенно тяжелый период напряженных сражений за деньги. Непопулярный губернатор урезал финансирование школ и общественных нужд, чтобы восполнить зияющую дыру в бюджете штата, и практически все были чем-то возмущены. На продвижение законопроекта понадобилось два года, однако в конечном счете удалось добиться слушаний в Судебном комитете канзасской палаты представителей.

На мероприятии присутствовали три крупные медицинские организации, которые продвигали собственный законопроект, направленный на запрет использовать извинения врачей против них в суде. Предложение Нэнси и Мелиссы включало это условие, однако также содержало обязательное требование докладывать пациентам о совершенных врачебных ошибках. Женщины надеялись, что смогут совместно с этими организациями разработать законопроект, который бы учитывал интересы каждого. Однако, когда все три медицинские группы выступили против их предложения, они поняли, что их мечта несбыточна.

В конечном счете ни один из законопроектов не был одобрен комитетом. «Юристы рекомендовали мне не сдаваться, – сказала Нэнси. – Они сказали, что на такие вещи уходят годы». Не упав духом, женщины разработали новый законопроект. В данном случае речь шла исключительно об обязательном раскрытии подробностей врачебных ошибок пациентам и членам их семей. Ушло еще два года, прежде чем состоялись слушания по их второму предложению, на этот раз в Судебном комитете сената. Те медицинские организации, однако, снова выступили против него, подав письменные заявления. Как сказала мне Мелисса: «Думаю, тем самым они как бы говорили нам: „Мы делаем все по-своему. Не нужно нам указывать, как работать”».

Ни один из их законопроектов не попал на голосование в Палату представителей или Сенат. Тем не менее в попытках изменить закон Нэнси и Мелисса обнаружили, что почти все, с кем им доводилось разговаривать – в процессе продвижения законопроекта или просто в повседневной жизни – сами сталкивались с врачебными ошибками. Касалось ли это их самих, кого-то из родственников или друзей, почти у всех наготове была какая-нибудь медицинская страшилка. Казалось, врачебные ошибки и пострадавшие пациенты были повсюду.

Поскольку с законодательством ничего не получалось, пришло время попробовать что-то еще. Нэнси прилетела в Сиэтл навестить Мелиссу и попросила ее устроить встречу с Томом Галлахером. Я брала интервью у него для этой книги задолго до того, как узнала о случае с Гленном и приключениях его жены и дочери, так что весьма удивилась, когда их истории пересеклись.

Том Галлахер по образованию терапевт, однако нашел свою нишу в Программах взаимодействия и разрешения (ПВР). Они были созданы для быстрого и справедливого решения проблем, связанных с врачебными ошибками и неблагоприятными событиями, и стремятся учитывать интересы всех вовлеченных сторон: пациентов, членов их семей, врачей, медсестер, администраторов.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

К сожалению, в России нет таких программ. Разбирательство на досудебном этапе ложится на плечи медицинской организации. После регистрации претензии пациента проводится служебное расследование, собираются объяснительные с медицинских работников, участвовавших в конфликте. Далее руководитель принимает решение об удовлетворении требований пациента. Если же причинен тяжкий вред здоровью, разбирательство начинает следственный комитет.

Так, например, многим медицинским работникам неловко обсуждать с больными ошибки и, наоборот, большому количеству пациентов неудобно разбираться с врачами. ПВР помогают наладить контакт, а также проводят оперативное расследование происшествия. Своевременное предоставление пациентам информации является очень важной задачей, поскольку помогает всем сторонам справиться с эмоциональными последствиями. Кроме того, ПВР придерживаются конструктивных действий, помогая учреждениям разрабатывать план предотвращения подобных ошибок в будущем. Эти программы даже могут помочь договориться о компенсации, тем самым избавляя пациентов и их родных от болезненной волокиты судебных процессов, одновременно помогая совершенствовать систему. Подобно существовавшим лишь в теории судам здравоохранения, ПВР способны помочь существенно большему количеству людей, чем судебная система, за счет гораздо более низкого порога вхождения.

Галлахер отметил, что программы нужны не для того, чтобы помочь медикам избежать наказания, что является распространенным заблуждением. «Врачи должны нести ответственность, – сказал он мне, – однако не за системные проблемы». По его словам, недочеты системы здравоохранения подобны ловушкам, в которые рано или поздно попадаются в остальном добросовестные сотрудники (и их пациенты). Вполне подходящее описание случившегося с доктором Бава-Гарба и Джеком Эдкоком.

Галлахер рассказал об идее «справедливой культуры», в которой реакция на ошибку зависела бы от конкретных обстоятельств. Если медбрат потянулся за пакетом с Рингера лактатом, однако вместо него по ошибке схватил пакет с физраствором, то больница не должна его увольнять. Подобные случайные, непреднамеренные ошибки свойственны всем людям. Правильной реакцией в данном случае – после того, как будет исправлен причиненный пациенту вред, – будет усовершенствование системы хранения таким образом, чтобы было невозможно перепутать два пакета с разными типами раствора для внутривенного введения. Кроме того, очень важно уделить внимание эмоциональной реакции медбрата, который может сокрушаться по поводу того, что его глупая оплошность могла сильно навредить пациенту.

Другие ошибки, однако, становятся следствием рискованного поведения. Так, например, многие врачи экономят время при заполнении электронных медкарт, просто копируя предыдущую запись. Поступая подобным образом, можно упустить развившуюся у пациента почечную недостаточность и не понизить соответствующим образом дозировку принимаемого препарата. Правильной реакцией в данном случае – после решения проблемы с пациентом – будет проведение обучающих семинаров для сотрудников на тему того, почему копировать старые записи – плохая идея. В 99 % случаев это, может, и прокатит, однако подобное поведение подвергает вас риску совершить ошибку каждый раз. Кроме того, чрезвычайно важно объективно взглянуть на систему, которая так сильно перегружает сотрудников, что они вынуждены срезать углы. Руководству больниц было бы полезно активно узнавать у врачей и медсестер, какие обходные пути вынуждает их использовать система – наверняка будет выявлено множество действий, подвергающих пациентов ненужному риску.

Бывают и ошибки, ставшие следствием вопиющей безалаберности, например когда хирург заявляется в операционную пьяным или когда врач осознанно нарушает стандарты оказания медицинской помощи. Даже если пациенту в итоге и не наносится вред – как в случае с доктором Саймоном Брэмхоллом, который выжигал свои инициалы лазером на печени пациентов, – истинная халатность требует дисциплинарных взысканий. Частью этих мер может стать и судебный иск. (И даже если за халатность несет полную ответственность отдельный человек, все равно следует проанализировать систему на предмет усугубляющих факторов. Так, например, из-за чувства безнаказанности и жесткой иерархии в больнице человек вроде доктора Брэмхолла может счесть свои действия безобидными. Высокий уровень эмоционального выгорания и злоупотребления алкоголем и наркотикам среди сотрудников, например, могут быть отражением тяжелых условий труда или низкого морального духа. Подобные ситуации вредят как персоналу, так и пациентам.)

Врачи должны нести ответственность за свои ошибки. Но не за те, которые стали возможны лишь благодаря проблемам в системе здравоохранения.

В основе ПВР лежит справедливость. Пациенты заслуживают гуманного отношения, равно как и медицинский персонал. Подобно Системе компенсаций пациентам в Дании, эти программы позволили бы добиться рассмотрения случаев большего числа пострадавших. Между тем, в отличие от датской ситуации (или гипотетических судов здравоохранения), ПВР обещают добиваться компенсации, сравнимой по размеру с той, которую пациент мог бы получить в рамках мирового соглашения[81]. Это является частью принципа «справедливости».

Подобная справедливость вряд ли бы впечатлила больничного бухгалтера. Если ПВР позволяют рассматривать случаи большего числа пациентов и предлагают компенсации, сравнимые с получаемыми в рамках судебной системы, то больницам, вероятно, придется раздавать гораздо больше денег большему числу людей. Руководство может предпочесть рискнуть со старой доброй судебной системой, ведь доступ к ней удается получить крайне малому числу больных, и, даже добившись разбирательства, они обычно проигрывают дело. С точки зрения нерезинового бюджета идея ПВР может показаться проигрышным предложением.

Мишель Мелло – правовед, писавшая о судах здравоохранения, – взялась изучить именно этот вопрос. Вместе с коллегами она исследовала ситуацию в четырех бостонских больницах, где были введены ПВР. Они посчитали, сколько денег потратили учреждения на компенсации за первые четыре года существования программы, и сравнили их с четырьмя похожими клиниками, где не было этой системы. В конечном счете они пришли к выводу, что ПВР не повышают расходы больниц – более того, они привели к сокращению количества судебных исков 2. Исследователи предположили, что благодаря открытому и откровенному обсуждению неблагоприятных событий с пациентами у многих отпадает желание начинать разбирательство. Это вполне логично, если учесть, что многие люди – подобно Нэнси и Мелиссе – подают в суд именно из-за того, что не могут получить информацию о произошедшем.

Принципы ПВР показались привлекательными для Нэнси – особенно акцент на прямом взаимодействии с пациентами и их родными, – и она предложила использовать часть полученных ей в качестве компенсации денег на финансирование этих программ в Канзасе. Том Галлахер согласился помочь, и через пять лет после смерти Гленна в Штате подсолнухов[82] был проведен первый обучающий семинар по ПВР. Это было скромное мероприятие, на котором присутствовали представители 20 местных больниц – в основном администраторы среднего звена. Мелисса первой взяла слово, поблагодарила собравшихся за участие и объяснила, как они пришли к этой идее. Она говорила прямолинейно, используя простые слова, однако у нее в горле все равно встал ком, когда она начала описывать, как ее отца своевременно не перевели в ожоговый центр и как он умер 11 дней спустя. Как бы ей ни было тяжело, девушка мужественно продолжала и 30 минут рассказывала о том, какой путь пришлось преодолеть ее семье, чтобы узнать, что именно случилось с отцом.

«Вот как все было», – решительно сказала она, подведя итог на 33-м слайде, где описывались все телефонные звонки, письма, беседы, запросы информации и долгие часы дачи показаний. «Но вот как все должно было быть, – поспешила продолжить она. – Как только ожоговый центр сообщил больнице, что перевод нужно осуществить сразу же, они должны были связаться с моей семьей».

Мелисса изложила четкий план действий. «Они должны были дать нам знать, что в курсе о случившемся и собираются провести расследование. А через несколько недель им следовало снова связаться с нами и сказать: „Вот что нам удалось узнать. Вот что произошло. А вот те меры, которые мы предпримем, чтобы этого не повторилось в будущем”».

«Если бы они так сделали, – продолжила Мелисса, – тем самым сообщили бы нам, что осознали, как облажались. Дали бы понять, что всерьез воспринимают свою ответственность, это показало бы их добросовестность. Если бы они так сделали… – девушка сделала паузу, и в движении ее руки, показавшей на испещренные информацией слайды на экране, чувствовалась вся усталость от многолетней борьбы, – ничего из этого бы не произошло».

Нэнси выступила сразу после нее. Первым слайдом презентации был портрет Гленна, выполненный по типу школьной фотографии: с экрана на собравшихся смотрел улыбающийся добродушный мужчина в коричневом пиджаке с галстуком. Он был директором, к которому всегда можно обратиться за помощью и двери кабинета которого всегда открыты.

В своей презентации Нэнси изложила подробности оказанного Гленну медицинского ухода, факты, на раскрытие которых ушли годы кропотливой работы. Она говорила приглушенным спокойным тоном учительницы четвертого класса, которой и была. Ее голос дрогнул лишь в конце презентации, когда она рассказала о том, как врачи ожогового центра рекомендовали ей отключить приборы жизнеобеспечения. «Это было самое тяжелое решение в моей жизни, – призналась женщина едва слышно из-за захлестнувших ее эмоций. – Через пять минут его не стало». В зале воцарилась тишина.

На последнем слайде также был портрет Гленна. Казалось, его присутствие придавало ей храбрости продолжать. «Оглядываясь назад, – сказала она набирающим силу голосом, в котором затем почувствовался нескрываемый гнев, – я сожалею о том, что не задала жару, когда тот врач поместил Гленна в палату интенсивной терапии». Ее слова с неистовым напором прокатились по залу, и люди от неожиданности вздрогнули, словно услышав, как учительница начальных классов позволила себе произнести ругательство.

Она продержалась до самого конца презентации, говоря напряженным от решимости и боли голосом. Встав рядом с портретом любимого мужа, с которым они были вместе 46 лет, Нэнси закончила выступление простым заявлением: «Теперь я знаю, что произошло, однако на один вопрос так и не получила ответа: „Почему?”»

14

Включаем мозги

«Невозможно прибить к дереву желе».

Именно так Итиэль Дрор, когнитивный нейробиолог, объяснил мне, почему так трудно изменить установившийся порядок. В данном случае мы говорили о медицинском укладе, особенно в отношении врачебных ошибок и их исправления. Иерархия, стиль общения, традиции подготовки, трудовая этика, человеческие эго, социализация, профессиональные идеалы – все эти факторы глубоко укореняются в сложившейся системе и играют значительную роль как в совершении, так и предотвращении ошибок.

Кроме того, имеет место и более широкий уклад, в рамках которого существует медицинское сообщество. Так, например, в США общество традиционно ревностно защищают индивидуализм. Кроме того, оно спокойно относится к сутяжничеству. В европейских же странах люди в целом более охотно идут на ограничение возможностей отдельных людей, как в рамках медицинского обслуживания, так и судебного преследования за врачебные ошибки. Попытки изменить эти порядки, даже с благородным намерением уменьшить количество таких случаев, обречены на неудачу. Это все равно что пытаться прибить к дереву желе.

Жизнь каждой страны и больницы пронизана всевозможными правилами – писанными и неписанными, – обусловленными деньгами, ответственностью и требованиями регулирующих органов. Дрор понимает, что в нынешней системе кардинальных изменений ждать в ближайшее время не приходится. Лучшее, чего мы можем добиться, – это внесение небольших поправок в существующие системы здравоохранения.

Вместе с тем Дрор крайне недоволен тем, как обычно к этим поправкам подходят. Каждый раз, когда мы обучаем больничный персонал разбираться с каким-то одним типом ошибок, вероятнее всего бо́льшая часть указаний будет забыта уже через несколько месяцев. Каждый раз, когда мы вводим очередной чек-лист в электронной системе медицинской документации, очень вероятно, что большинство сотрудников вскоре перестанут обращать на него внимание. Завесьте коридоры сложными для восприятия плакатами, продвигающими последнюю инициативу по улучшению качества медицинской помощи, и можете не сомневаться, что уже через пару недель они сольются со стеной.

«Проблема, – говорит Дрор, – в том, что эти методы не учитывают особенности работы человеческого мозга». В качестве наглядного примера он приводит пароли. У меня, как у типичного сотрудника больницы, есть пароли от системы ЭМК, рабочего компьютера, больничной электронной почты, ящика медицинской школы, базы данных рецептурных лекарств штата, системы записи на прием, графика дежурств, программ просмотра рентгеновских снимков и ЭКГ.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России все значительно проще. Пароль от рабочего компьютера, электронные ключи. Это объясняется тем, что российский врач не имеет доступа к такой обширной базе данных.

И это лишь пароли, используемые медицинскими сотрудниками каждый день по работе. У каждого из нас есть еще добрый десяток личных кодов доступа, которые засоряют мозги. Их приходится менять каждые три – шесть месяцев, и для каждого имеются строгие – и всегда разные – требования по использованию строчных букв, цифр, специальных символов, а также геномного анализа вашего домашнего хомячка. Кроме того, юнцы из IT-отдела, едва доросшие до того, чтобы голосовать на выборах, настаивают на том, чтобы мы никогда не использовали один и тот же пароль дважды. И никогда ни за что на свете не записывали свои коды доступа.

«Эти правила выглядят внушительно на бумаге, – говорит Дрор, – однако они не принимают во внимание человеческий фактор, то, как на самом деле устроен наш мозг». Будучи человеком, который повторно использует одни и те же пароли до бесконечности, а также тайком их все записывает (конечно, храню я их в тайном месте, но все же), я была чрезвычайно рада услышать это. «Не нужно быть когнитивным нейробиологом, – говорит он, – чтобы понимать, что людям приходится записывать пароли и/или использовать один и тот же набор символов в разных системах».

Медицина очень часто идет наперекор особенностям работы человеческого мозга. Так, например, в какой-то момент в ЭМК появилась специальная графа, требующая от врача ответить «да» или «нет» на два разных скрининговых вопроса. Чтобы ответить на первый «да», нужно было нажать цифру 1, и 2 – чтобы ответить «нет». Во втором случае, однако, по какой-то совершенно неведомой причине, ответы «да» и «нет» были закреплены за клавишами «Д» и «Н». Конечно, это мелочь, однако она сводила меня с ума каждый, чтоб его, раз. Мне было чуть ли не стыдно за то, что я раздражалась по такому пустяку, однако он неизменно выводил меня из себя.

После разговора с доктором Дрором я поняла, почему: интерфейсу ЭМК недоставало логики. Мой верный мозг всегда стремится быть эффективным и поэтому не тратит времени на раздумья, когда я наталкиваюсь на первый вопрос, требующий ответа «да» или «нет», – пальцы рефлекторно тянутся к цифрам на клавиатуре, чтобы нажать 1 или 2. Конечно же, я заходила в тупик, когда пыталась повторить действия для следующего пункта, для которого требовалось уже нажать клавишу «Д» или «Н».

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В РФ нет одной утвержденной МИС, где была бы единая ЭМК. В ближайшем будущем, после цифровизации здравоохранении, будет действовать ЕГИСЗ и мы увидим, как она будет работать на практике. Сейчас в ней все «сыро» и неудобно.

Для меня это было бесконечным раздражителем, однако Дрор называл это лишней когнитивной нагрузкой, а значит, и потенциальным источником ошибок. Система ЭМК вынуждала меня тратить драгоценные ресурсы на то, чтобы решить, тянуться мне к цифрам или буквам на клавиатуре. С учетом ограниченных возможностей мозга этот идиотизм – через который мне приходилось проходить со всеми пациентами каждый божий день – расходовал часть моих когнитивных возможностей, необходимых для размышления о реальных проблемах людей и отслеживания ошибок.

Продуманная система ЭМК предлагала бы один-единственный способ отвечать на вопросы типа «да/нет», который был бы одинаковым всегда, независимо от того, нужно ли ответить на вопрос по поводу наличия у пациента аллергии на латекс, замены фирменного лекарства на препарат-дженерик[83] или о том, действительно ли я хочу увеличить шрифт, так как экран компьютера уничтожил последние остатки моей зрительной коры головного мозга.

Вопросы типа «да/нет» – это лишь один микроскопический винтик во всей системе. Однако если учесть все кажущиеся незначительными нелогичности в ЭМК, а также все иррациональные вещи в остальных бесчисленных технологических составляющих медицины (поверьте, лучше мне даже не начинать!), то в итоге получится целая уйма затраченных впустую умственных усилий, которые могли бы быть потрачены на реальную помощь пациентам. Мы должны использовать мозг для предотвращения врачебных ошибок, а не для того, чтобы разбираться с предупреждениями о совместимости препаратов со спиртовыми тампонами; или оповещениями о применении лекарства во время беременности для 70-летних пациентов; или тревожными сигналами в отделении интенсивной терапии, сработавшими из-за того, что больной почесал нос; или преследующими благие цели всплывающими окнами по поводу употребления табака, требующими одинакового количества документации как для бросившего курить полвека назад, так и для того, кто выкуривает по две пачки в день; или полями для назначения лекарств, настаивающими на разнице между капсулами и капсуловидными таблетками; или полями, просящими уточнить, воспользовались ли вы услугами переводчика очно или по телефону, сразу же после того, как вы указали, что и вы, и пациент говорите по-английски. Или же окнами «Медицинского анамнеза», который, как я хорошенько запомнила, всегда шел под номером 18 в поле выбора, однако в какой-то момент в результате добавления нового пункта был сдвинут на номер 19. И теперь под номером 18 оказался «Акушерский анамнез», который я продолжила добавлять в ЭМК каждого пациента в первую неделю после изменения, в итоге обнаружив, что его невозможно удалить. И теперь у целой кучи моих пациентов мужского пола в медицинские карты раз и навсегда добавлен акушерский анамнез. Наверное, я немного отвлеклась…

«Все это не просто вызывает стресс и раздражает, – говорит Дрор, – это угнетает». Более правдивых слов я в жизни не слышала. По окончании 10-часового дня, проведенного в борьбе с бестолковостью системы ЭМК, я чувствую себя не просто опустошенной. У меня такое ощущение, словно нас заставляют прорубать себе путь в джунглях ЭМК с помощью мачете, просто чтобы добраться до места, где мы наконец можем приступить к оказанию медицинской помощи. Если, конечно, к этому моменту у нас вообще останется хотя бы один работающий нейрон.

Появляется все больше исследований того, как токсичные условия работы в области здравоохранения способствует эмоциональному выгоранию среди врачей и медсестер. Конечно, нельзя во всем винить трудности в использовании ЭМК, однако большинство врачей назовут эту систему самой большой головной болью. Все сильнее ощущение, что вместо того, чтобы технологии помогали нам обслуживать пациентов, все перевернулось с ног на голову, и теперь мы обслуживаем технологии. Медицинская помощь была отодвинута в сторону, превратившись в своеобразный придаток главной задачи – ведения подробной документации.

В детстве Итиэль Дрор был очарован историей Пиноккио. Чтобы получить разум, требовалось чудо, какая-то волшебная пыль. Чудовище Франкенштейна, напротив, представляло собой лишь нагромождение частей тела, собранных воедино в лаборатории ученого. Дрор рос на трех континентах – его родители-профессора поочередно брали творческий отпуск – и обожал рассматривать прохожих. Он был заинтригован происходящим у них в голове, той волшебной пылью, по воле которой они совершали всевозможные действия – даже те, которые могли показаться нелогичными или контрпродуктивными. Сначала он изучал философию, однако его заинтересовали курсы по искусственному интеллекту, информатике и психологии. В конечном счете он решил написать диссертацию по когнитивной нейробиологии – казалось, это была золотая середина, пересечение всех этих областей науки.

Итиэль Дрор не является врачом, однако достаточно изучил медицинскую среду, чтобы прийти к выводу, что врачебные ошибки совершенно неизбежны. Они являются неотъемлемой частью системы. Он отмечает, что любая медицинская ситуация связана с целым морем информации – как правило, обрывочной по своей природе, – и зачастую недостает времени, чтобы должным образом всю ее изучить. Ко всему прочему, ресурсы человеческого разума ограничены, в связи с чем он постоянно вынужден выбирать, какой именно проблемой следует заняться в первую очередь. Из-за постоянной нехватки времени вкупе со стоящими на кону высокими ставками мозг нагружается еще больше, в связи с чем этому скромному органу приходится разрабатывать всевозможные стратегии выживания. Так, он фильтрует информацию, уделяя внимание определенным лакомым кусочкам данных, при этом игнорируя все остальное. Он использует различные автоматические реакции и обходные пути, опирается на кладезь предыдущего опыта и библиотеку узнаваемых закономерностей. Возможности мозга ограниченны, и он постоянно совершенствует свои механизмы, чтобы компенсировать собственные недостатки.

Это блестящие стратегии выживания, позволяющие нам достичь того, что в противном случае было бы невозможно за то небольшое количество времени, которое врачи обычно имеют в своем распоряжении для принятия решений. Вместе с тем те же самые механизмы мозга, что обеспечивают столь эффективную мыслительную деятельность, также делают его склонным к ошибкам. Он запросто попадается в такие ловушки, как зашоренность, стадное мышление, чрезмерная самоуверенность и предрассудки на любой вкус.

Как говорит Дрор, люди совершают ошибки не только из-за собственной глупости. Это происходит и из-за ума (эта мысль приносит мне своеобразное утешение). Умные мозги учатся срезать углы – именно это и позволяет им справляться с таким обилием информации, а их владельцам при этом – казаться умными. Срезание углов не является побочным эффектом ума – на самом деле оно лежит в его основе. С этой точки зрения некоторые упущения действительно можно назвать побочными эффектами нашего разума.

Врачебные ошибки, по мнению Дрора, являются неизбежным результатом того, что наша нейрокогнитивная система оказалась втиснута в изнурительную медицинскую среду. Вот почему он пришел к выводу, что устранить их невозможно. Хотя «искоренение» врачебных ошибок и звучит привлекательно в официальном девизе больницы или заявке на грант, этого принципиально нельзя добиться с учетом особенностей нашего мозга и сущности здравоохранения.

Любая медицинская ситуация связана с огромным количеством обрывочной информации, изучить которую порой просто нет времени. Поэтому врачебные ошибки часто неизбежны.

Люди используют два основных типа мышления, часто называемые просто «быстрым» и «медленным». Быстрое мышление срабатывает автоматически, оно основывается на опыте. Медленное же носит более аналитический характер. Большинство обучающих инструментов ориентированы на медленное, аналитическое мышление (когда нужно запомнить новый набор правил, пройти еще один онлайн-курс, заполнить сотый чек-лист, выдержать очередной семинар). Вместе с тем бо́льшая часть того, что мы делаем в медицине, происходит именно в пылу момента. Практически всегда у нас оказывается задействовано быстрое, основывающееся на опыте мышление, в результате чего вся эта тягостная подготовительная работа оказывается напрасной. Мы снова и снова пытаемся прибить к дереву кусок желе.

Дрор считает, что нам следует затачивать любые предлагаемые улучшения для предотвращения врачебных ошибок под то, как работает мозг на самом деле. Вместо того чтобы гоняться за недостижимой идеализированной целью устранить такие случаи, в своих исследованиях он делает упор на смягчении последствий. Поскольку от всех ошибок избавиться попросту невозможно, остается приложить усилия по минимизации урона. Главной задачей в таком случае становится быстрое выявление ошибок и еще более стремительное их исправление 1.

Акцент на исправлении ошибок, а не на их предотвращении – более эффективный подход, потому что учитывает особенности функционирования мозга. Такое обучение становится гораздо более результативным. В качестве одного из примеров Дрор приводит мытье рук. Несмотря на то что поддержание чистоты является главным способом борьбы с внутрибольничными инфекциями, медицинские работники до ужаса небрежны. В моей больнице, равно как и во всех остальных, на каждой свободной поверхности висят плакаты, таблички и стикеры, призывающие персонал регулярно и тщательно мыть руки. Как утверждает Дрор, все эти упорные усилия по большей своей части являются пустой тратой времени. Мозг быстро низводит их до фонового шума в попытке сосредоточить ограниченные ресурсы на более насущных проблемах. Но что, если старший врач войдет в палату интенсивной терапии – не вымыв руки – в сопровождении всех своих интернов и ординаторов? А затем, перед тем как засунуть стетоскоп под сорочку пациента, остановится и повернется к подчиненным и, выдержав театральную паузу, спросит: «Кто-то заметил какую-нибудь ошибку?» После того как упущение назовут и обсудят, он может задать еще более важный вопрос: «Почему все промолчали, заметив, что я не вымыл руки?»

Дрор называет эту методику «Ужасом ошибки» (Terror of Error), и в ее основе лежат подобные неприятные, однако в конечном счете запоминающиеся ситуации. В особенности связанные с дискомфортом из-за необходимости возразить вышестоящему сотруднику. Все, у чего есть эмоциональная составляющая, проходит в мозге по иному когнитивному пути, чем бесконечные плакаты об обязательном мытье рук, развешенные в коридоре. Каждый раз, когда у какой-то ситуации имеется эмоциональная составляющая, она гораздо сильнее врезается в память – мы запоминаем ее на интуитивном уровне.

Как-то раз, когда я была интерном, мне нужно было провести физический осмотр пациента перед старшим врачом в рамках проверки по завершении прохождения практики в одном из отделений больницы. Либо от волнения, либо в спешке я забыла помыть руки. Когда старший врач указал на это – прямо перед пациентом, – я пришла в ужас. С раскрасневшимися щеками я смущенно подошла к раковине и выдавила на руки целый литр антибактериального мыла. Как бы то ни было, тот случай я запомнила до конца жизни – это был «Ужас ошибки». Прошли десятки лет, а я до сих пор отчетливо помню, в какой именно палате это происходило, что это был за врач, какой диагноз был у пациента, и, разумеется, полученный горький урок о необходимости мыть руки. Мои нынешние пациенты, наверное, думают, что у меня обсессивно-компульсивное расстройство, ведь я мою и перемываю руки до и после – а иногда и прямо во время – малейшего физического контакта. Публичное унижение, разумеется, не является рекомендованным педагогическим методом, однако оно подчеркивает всю силу подкрепленного эмоциями урока. Не говоря уже о необходимом наличии диспенсеров с мылом для рук у каждой раковины.

Хотя всем и хотелось бы полностью избавиться от врачебных ошибок, гораздо более реальной выглядит перспектива уменьшения их количества. Ведь их предполагает сам тип человеческого мышления.

Личные неудачи запоминаются гораздо лучше любых заученных правил. Они создают эмоциональный образ, который внедряется в глубины мозга. Этот механизм на самом деле вполне мог стать способом эволюционной адаптации. Представьте себе, как в эпоху палеолита новость о нападениях койотов в каких-то отдаленных местах достигла племени охотников-собирателей. Его вожаки могли попытаться предотвратить нападения, предупредив соплеменников: «Будьте бдительны!» или «Глядите в оба!». Они могли попытаться привить всем «Культуру безопасности». Можно напоминать людям: «Если что-то увидите, сообщите остальным». Только вот проблема в том, что среднестатистические охотники-собиратели направляют ограниченные когнитивные ресурсы, как вы правильно подумали, на охоту и собирательство. Они быстро перестают обращать внимание на эти призывы, какими бы броскими или выверенными ни были формулировки.

Но стоит только койоту схватить первого ребенка, как все в мгновение ока меняется. Эмоциональные переживания обрабатываются уже в другой части мозга, чем надоедливые предупреждения. Эти реальные чувства по определению значат гораздо больше с точки зрения выживания – возможно, именно поэтому данная когнитивная стратегия оказалась успешной в эволюционном плане.

Между тем, к счастью для нас, даже искусственно вызванные реальные переживания могут быть эффективными. Так, например, нужно, чтобы досмотрщики тщательно проверяли багаж на наличие оружия и бомб. Сотрудники, вкалывающие в аэропорту изо дня в день, воспринимают развешенные повсюду плакаты «Будьте бдительны!» как какое-то абстрактное искусство. Стоит, однако, прогнать через охрану пару поддельных бомб, и их внимание точно удастся привлечь – этот случай надолго врежется в память.

Чтобы в полной мере осознавать возможные ошибки, человек должен понимать, какие именно обходные когнитивные механизмы к ним приводят. И этому Дрор пытается учить медсестер и врачей. Помогая больницам организовывать программы по моделированию различных клинических ситуаций, он создает такие условия, чтобы сотрудники непременно допустили ошибки. Только в его сценариях пациент в итоге вовсе не обязательно выживает – как в большинстве случаев – Дрор делает так, чтобы медработники непременно столкнулись со смертью, пускай и гипотетической. Когда дело касается ситуаций, в которых ставки особенно высоки – таких как сепсис, остановка сердца, интубация, хирургические ошибки и просчеты с лекарствами – важно, чтобы люди почувствовали, как в результате их решений и действий все может выйти из-под контроля. За счет практического аспекта обучения они с наибольшей вероятностью воспользуются полученными знаниями при взаимодействии с реальными пациентами.

Моделирование подобных ситуаций является более предпочтительным вариантом, так как в реальности такие катастрофы могут терять педагогическую эффективность, принося человеку чрезмерные страдания. Помню, как я, будучи ординатором, напортачила с пациентом, у которого был диабетический кетоацидоз[84], чуть было не доведя его до остановки сердца. Я закончила интернатуру всего несколькими днями ранее и была настолько опустошена случившимся, что два дня не могла отскрести себя от линолеума, не говоря уже о том, чтобы проанализировать случившееся и понять, как нужно поступить в следующий раз, чтобы больше подобного не допустить. Таким образом, мне нравилось то, что Дрор предпочитал смоделированные ситуации личному опыту. Думаю, можно смело предположить, что пациенты тоже предпочтут вымышленную ситуацию реальному «Ужасу ошибки».

Дрор назвал еще несколько причин, делающих личные переживания не самым эффективным инструментом обучения. Подобные ситуации зачастую связаны с редкими болезнями или случайностями, которые не всегда можно обобщить. Кроме того, люди склонны перебарщивать в стремлении не допустить повторения того, с чем столкнулись лично, в особенности если речь идет о какой-то трагедии. Моделируя различные ситуации, можно – как это изящно называет исследователь – «откалибровать эмоциональную травму», а затем обсудить произошедшее, чтобы этот опыт наверняка стал конструктивным, а не деструктивным.

Кроме того, чрезвычайно важно проводить обучение в группах, а не индивидуально. Во-первых, чаще всего медицинская помощь оказывается коллективно, а огромное количество ошибок связано с неэффективным обменом информацией между сотрудниками. Кроме того, на деле информация зачастую рассеяна между персоналом. Медсестры в курсе основных жизненных показателей, интерн знает результаты КТ, старшему врачу известен общий анамнез, физиотерапевт имеет представление о самых слабых местах пациента. Таким образом, групповое обучение смягчению последствий ошибок больше соответствует реальности. Кроме того, в условиях коллектива люди могут заниматься гораздо более простой задачей выявления ошибок, совершенных другими, прежде чем со всей строгостью рассмотреть собственные действия.

Можно было бы организовать тренинг по обучению необходимым действиям в случае низкого давления у пациента в палате интенсивной терапии. Группа врачей и медсестер помещается в смоделированную ситуацию, в которой у больного развивается гипотония. Каждый из них владеет какай-то частью информации о пациенте, и совместными усилиями им необходимо определить, как справиться с гипотонией и поддержать почки и мозг в рабочем состоянии, избежав при этом скопления жидкости в легких и не спровоцировав аритмию сердца.

Подобные смоделированные ситуации быстро начинают казаться участникам реальными, особенно если один из них, будучи представителем обучающего персонала, незаметно вносит ошибки в процесс (предлагает лекарство, на которое у пациента аллергия, путает кнопки на инфузионном дозаторе, забывает базовые протоколы, обращаясь не к тем сотрудникам по поводу проблем, которые не в их компетенции). В рамках обучения оборудование может быть переставлено так, чтобы все было не на привычном месте. Можно использовать реальные отвлекающие факторы: пусть кому-то из сотрудников напишут на пейджер или позвонят, а в расположенной неподалеку микроволновой печи кто-то из коллег будет разогревать рагу. Медиков можно поставить в условия нехватки персонала, «вызвав» одну из медсестер на помощь другой медицинской группе, так как их сотрудница заболела. Чрезвычайно важное лекарство может не поступить вовремя. Пациент может говорить на испанском, а администратор по ошибке – послать переводчика с исландского. Организаторы могут устроить пожарную тревогу. Система ЭМК – оказаться временно недоступной из-за планового обслуживания, но «спасибо за понимание».

Очень часто причиной врачебных ошибок становится проблема коммуникации в медицинском коллективе, ведь качественное лечение возможно только в команде.

Дрор выступает за использование подобных «саботажных» методов, потому что они позволяют вызвать контролируемые ошибки. Они обостряют восприятие промаха в конструктивном ключе, особенно если ситуация оборачивается катастрофой. И разумеется, эти диверсии имитируют то, что случается в реальной жизни, так что их можно назвать практической подготовкой. Между тем огромным преимуществом является то, что сотрудникам гораздо проще выявлять и анализировать эти намеренно спровоцированные ошибки во время итогового обсуждения. Размявшись с ними, они могут перейти к неприятной задаче выявления своих собственных ошибок и промахов.

Эти методики особенно действенны в вопросах коммуникации. Нам без конца твердят, что неэффективное взаимодействие приводит к ошибкам. Только вот, если доставать врачей и медсестер призывами к полноценному общению, это приведет к примерно такому же результату, что и повтор этого совета маленьким детям (либо подросткам, либо хомякам). Если медики начинают в процессе выполнения такого упражнения терять пациента из-за плохой коммуникации, то хорошенько усваивают полученный урок и гораздо более вдумчиво обсуждают случившееся после.

Обучение становится еще более эффективным, когда происходит неожиданно. Так, например, целью упражнения, представленного как тренинг по поддержанию нормального артериального давления при гипотонии, на самом деле может быть обучение навыкам выявления и лечения сепсиса. Если бы занятие назвали «тренингом по сепсису», то все бы только и думали, что о сепсисе и ничего бы не усвоили о его распознании, что – как мы с вами видели – может быть очень непростой задачей.

Аналогично, если бы практическое занятие было названо «тренингом по общению», то прозвучало бы столько «пожалуйста», «прошу прощения» и «благодарю», что можно было бы подумать, будто это вечерний прием у английской королевы. В конце концов, мы все обучены прилежно делать то, что, как нам кажется, ожидает увидеть или услышать оценивающий наши старания человек. Лучше уж устроить тренинг по лечению астмы, при проведении которого будут отработаны ошибки, возникающие в результате плохого взаимодействия.

Что самое главное, такие занятия никогда не должны называться «Исправление врачебных ошибок». Трудно представить себе ярлык, который бы более активно призывал участников соответствовать всем предъявляемым требованиям. Вместо этого такие тренинги должны быть незаметно интегрированы в стандартное обучение действиям при остановке сердца, надпочечниковой недостаточности или остром психозе, чтобы ошибки стали лишь частью процесса изучения этой темы.

Когда сотрудники извлекают урок на своем личном опыте – придумывают, как сплотить неорганизованную группу или что делать, если нет какого-то оборудования, – то полученный урок врезается в память. Основное внимание уделяется не предотвращению ошибок, а скорее их выявлению и немедленному исправлению. Разбираться с этим на ходу, в то время как (гипотетический) пациент находится при смерти, – это само воплощение того, что Итиэль Дрор называет доходчивым обучением. Сравните такой подход с тем, как обычно преподают медицину: затемненный до мрака планетария лекционный зал, огромная простыня быстро сменяющих друг друга слайдов в PowerPoint, на каждом из которых перечень из 87 пунктов, написанных шрифтом субатомного размера, в сопровождении серии непостижимых графиков, и монотонно бубнящий лектор, который, как бы извиняясь, говорит: «Я понимаю, что разглядеть трудно, но…» Трудно придумать менее доходчивый метод обучения. С тем же успехом можно раздать всем собравшимся в зале по таблетке валиума и распустить по домам. Объем усвоенного материала при этом не изменится, однако вы по завершении курса, наверное, получите хвалебные отзывы от студентов.

Смоделированные ситуации могут поражать своей реалистичностью. Одним теплым весенним днем я выполняла весьма необычные обходы палат в одном из огромных кирпичных зданий больницы Бельвью, построенных в 1905 году. За последние 100 лет отделение прошло полный цикл. На протяжении поколений в нем ухаживали за самыми больными жителями Нью-Йорка, однако, когда было возведено новое здание, его отвели под офисные и складские помещения. Теперь же оно снова вернулось к роли больничного отделения с полностью оборудованными палатами и суетящимся персоналом в белых халатах или синих хирургических костюмах. В роли пациентов были все те же коренные жители Нью-Йорка – разве что актерского таланта у них теперь было побольше.

Через зеркало Гезелла[85] я наблюдала за пациентом, ерзающим в распахнутой сзади хлопчатобумажной больничной сорочке. Периодически раздавался сухой кашель. Его партнер нервно расхаживал по палате, время от времени присаживаясь на стул и наклоняясь к кровати. Мужчины сжимали и разжимали руки, пытаясь успокоить друг друга. Несмотря на антибиотики, у пациента с пневмонией не наблюдалось улучшений. Рентген грудной клетки показал, что вокруг легкого скапливается все больше жидкости. Если она была лишь реакцией организма на пневмонию, то, скорее всего, ушла бы сама собой. С другой стороны, если жидкость была гноем – эмпиемой плевры, – то хирургу для ее выведения нужно было установить в грудную полость пациента широкую дренажную трубку. Кроме того, за пневмонией мог скрываться рак легких, и в таком случае жидкость таила в себе злокачественные клетки.

Чтобы выяснить, в чем именно дело, врачам нужно было выполнить прямо в палате плевральную пункцию – взять образец жидкости на анализ. Для этого через мышцы спины вводится игла среднего размера – достаточно глубоко, чтобы добраться до жидкости, но чтобы при этом (упаси боже!) не проткнуть легкое. Перед этим, однако, нужно, чтобы пациент подписал форму информированного согласия. Поскольку это был академический центр, выполнять задачу отправили студентку-медика.

В накинутом поверх медицинского костюма коротком белом халате, студентка, вцепившись пальцами в прижатый к груди планшет для бумаг, объяснила ситуацию, а также причину проведения пункции. Пациент и его партнер заметно побледнели, когда она стала перечислять возможные риски: коллапс легкого[86], внутреннее кровотечение, а также распространение инфекции. Впрочем, девушка сама побледнела от осознания всего ужаса описываемых ею потенциальных последствий. Казалось, ее не меньше пациента беспокоит мысль о том, что игла может проткнуть один из его жизненно важных органов. Она постаралась не особо запугивать больного, однако это казалось невозможным. Пациент и его партнер колебались между робким подбадриванием и безумной паникой, осыпая студентку вопросами, не на каждый из которых она знала ответ, о процедуре, которую сама никогда не проводила.

В следующих трех палатах другие студенты-медики одновременно подвергались тем же самым пыткам, добиваясь информированного согласия у больных пневмонией и их взволнованных партнеров.

В четырех палатах дальше по коридору обучающиеся пытались решить, что делать после операции с пациентом, у которого перестала выделяться моча, в то время как медсестра в стерильном костюме нетерпеливо ждала их ответа. Было ли это предвестником почечной недостаточности? Был ли пациент на предсмертном одре? По другую сторону коридора располагались четыре палаты, в которых студенты-медики пытались совладать с жалующимися на головную боль пациентами, у которых чудовищно подскочило давление. Была ли головная боль независимым симптомом или же служила признаком назревающего кровоизлияния в мозг? Пациенты были подставными, однако испытываемый студентами стресс – самым что ни на есть настоящим.

Эти врачи заканчивали обучение, и вскоре им предстояло стать дипломированными интернами. Они участвовали в тренинге под метким названием «Первое ночное дежурство» – эту программу моделирования реальных клинических сценариев разработала преподавательская группа под руководством моих коллег из Нью-Йоркского университета Адины Калет и Сондры Забар. У студентов было 10 минут, чтобы разобраться с этими напряженными ситуациями – с участием невероятно убедительных актеров, – после чего им нужно было рассказать о пациентах (настоящим) старшим ординаторам или лечащим врачам, которые должны были с пристрастием расспросить их о клинических подробностях. Затем обучающиеся должны были принять участие в том, что многие по праву считают самой ценной составляющей тренинга, – групповом обсуждении для анализа своих действий в смоделированной ситуации. Член кафедры помогает проводить обсуждение, однако именно студенты разбираются в обнаруженных проблемах: медицинских, эмоциональных, организационных или связанных с больничной иерархией. Они раз за разом называют такие тренинги одними из самых эффективных методов обучения в медицинской школе.

Но действительно ли они помогают справиться с врачебными ошибками? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно было бы собрать достаточно большое количество актеров (а также наблюдателей, да еще и подготовить соответствующее число палат), чтобы по полученной выборке можно было с достаточной уверенностью судить об изменении уровня ошибок – последствий, которые мало того что редко случаются, так еще выявляются с большим трудом. Таким образом, потребовались бы грандиозные усилия, которые дали бы весьма сомнительный результат. Тем не менее уже были получены обнадеживающие данные 2. Подобные тренинги для таких процедур, как установка центральных катетеров, интубация пациентов и проведение колоноскопии, дали положительный результат для пациентов: количество инфекций снизилось, а процент успешно проведенных интубаций и колоноскопий повысился. Очевидно, оценивать качество проведенных процедур гораздо проще, чем анализировать эффективность процесса получения информированного согласия или выяснения причин, по которым у пациента прекратилось выделение мочи. Однако моделирование клинических ситуаций является многообещающим методом повышения безопасности больных, который избавляет их от необходимости выступать в качестве подопытных кроликов.

Моделирование клинических ситуаций в условиях, приближенным к реальным, – отличная мера профилактики врачебных ошибок. Ведь личный опыт запоминается лучше правил.

Наблюдая за этими тренингами, я не переставала удивляться тому, насколько реальным выглядело происходящее. Актеры ни на секунду не давали студентам расслабиться – они задавали им трудные вопросы, захлебывались кашлем и были переполнены эмоциями. Хотя учащиеся и знали, что все было не по-настоящему, позже они признавались мне, что, оказавшись в палате, полностью погружались в происходящее, словно это был реальный случай во время работы.

Единственным заметным отличием от настоящего ночного дежурства в Бельвью было то, что актеры, пока студенты докладывали старшим врачам, в подсобном помещении обменивались впечатлениями о своих многочисленных прослушивания и театральных постановках. В день, когда я была наблюдателем на тренинге, два актера – один в сорочке пациента, другой в костюме медсестры – выяснили, что оба участвовали в мюзикле «Кордебалет», хотя и в разное время. Не теряя ни секунды, они пустились в пляс, исполнив прекрасный бродвейский номер. Сорочка была не до конца завязана сзади и поэтому вздымалась, словно парус во время резких пируэтов. Когда оба танцора невероятно слаженно закончили свой номер, вызвав бурю аплодисментов случайных зрителей, сорочка лениво опустилась на место.

Впрочем, если подумать, то нечто подобное наверняка уже случалось в какой-то момент в палатах Бельвью.

Как я уже говорила ранее, современные технологии способны приводить ко всевозможным ошибкам. Вместе с тем они, разумеется, способны и их предотвращать, для чего изначально большинство из них и были разработаны в первую очередь. По мнению Итиэля Дрора, главное при создании новых технологий – учитывать когнитивные ограничения человека. Идея в том, чтобы совершенствовать систему – а не людей – для повышения безопасности работы с ней. Чтобы добиться снижения уровня ошибок, технологии не обязательно должны быть слишком сложными, но всегда – удобными в использовании. Этого зачастую можно добиться самыми простыми средствами. Так, например, в операционных у анестезиологов есть доступ к кислороду и азоту. В прошлом пациенты порой умирали, когда им по ошибке давали не тот газ. Чтобы это предотвратить, баллоны стали окрашивать в разные цвета, однако ежегодно все равно происходило несколько случаев, когда шланги оказывались перепутаны. Наконец, кто-то придумал изменить дешевые маленькие разъемы, сделав их разного размера для каждого из газов. С тех самых пор подсоединить шланг к баллону с не тем содержимым просто физически невозможно.

Еще одним решением в этом когнитивном ключе стало стандартное размещение оборудования и материалов. Так, например, в реанимационной тележке – используемой для реанимации пациентов с остановкой сердца – все должно быть размещено строго определенным способом, чтобы можно было быстро найти необходимые лекарства, не рискуя при этом ничего перепутать. А еще лучше положить все так, чтобы это было удобно для мозга. В ходе одного исследователя ученые предложили фармацевтам и медсестрам разложить препараты в реанимационной тележке в соответствии с тем, как они их применяли на практике. Использование нового варианта раскладки позволило сотрудникам быстрее и с большей точностью использовать лекарства в сравнении с традиционно применяемым вариантом 3.

У некоторых лекарственных препаратов названия очень похожи. Ну как можно хоть раз не перепутать, например, лунесту и неуласту?

Другие ошибки можно свести к минимуму, решив проблему схожих названий препаратов, которые мозг с трудом различает. Не нужно копаться в этимологических глубинах языка, чтобы вообразить возможные ошибки с лекарствами с названиями вроде дитропан и диприван. Вы вряд ли обрадуетесь, если случайно вырубите внутривенным анестетиком человека со слишком активным мочевым пузырем. Точно так же лучше не путать лунесту и неуласту, чтобы не ввести страдающему от бессонницы несчастному полный шприц стимулятора работы костного мозга.

Из всех букв алфавита можно составить больше септиллиона[87] слов. Таким образом, нет никакой логической причины для того, чтобы целекса, целебрекс и церебикс сосуществовали в одной фармакологической вселенной, учитывая то, что они лечат депрессию, боли и судороги соответственно. То же самое касается ламиктала и ламизила, если, конечно, вы не собираетесь лечить судорожные припадки противогрибковым кремом.

И раз уж мы заговорили об этом, следует также заняться опаснейшим образом созвучными препаратами, которые в качестве дополнительного бонуса еще и совершенно невозможно произнести. Мне очень интересно, что за гении придумали фарсигу и фетзиму? Их креативность сделала возможной случайное лечение диабета антидепрессантами, заставив врача в процессе сломать язык. Созвучные и труднопроизносимые названия лекарств – отличный пример непродуманных мелочей, захламляющих современную медицину. Из-за всех них впустую тратится огромное количество мыслительной энергии, которая должна быть направлена на уход за пациентами.

Чтобы свести к минимуму ошибки и повысить безопасность больных, нам необходимо принять во внимание человеческий фактор и разрабатывать системы и методы обучения, заточенные под особенности нашего серого вещества. Когда называются приоритетные задачи здравоохранения, необходимость принимать во внимание тонкости работы мозга обычно не попадает в первый десяток. А должна. Иначе мы просто продолжим прибивать к дереву кусок желе.

15

Все по порядку

Когда в больнице что-то идет не так, традиционно проводится собрание по заболеваемости и смертности. На нем случившееся разбирается в мельчайших деталях с целью сосредоточиться на конкретных упущениях в медицинском уходе. Более широким подходом к разбору ошибок является так называемый анализ первопричин, в ходе которого разбирается не только то, что пошло не так, но и то, какие слабые места в системе сделали это возможным (и разумеется, как не допустить такого в будущем).

Случай Джея иллюстрирует тот факт, что врачебная ошибка редко бывает вызвана каким-то одним конкретным действием. На самом деле – что мы также наблюдали в случае с Гленном и Джеком Эдкоком – большинство из них становятся результатом целой череды действий, которые усугубляют последствия друг друга. Каждая мелочь в отдельности не может привести к печальному исходу, однако вместе они становятся на это способны.

Напомню, что Джей был здоровым мужчиной 39 лет, которому диагностировали острый миелоидный лейкоз (ОМЛ). Он прошел первый курс химиотерапии (индукционную химиотерапию), и несколько дней спустя его пришлось снова положить в больницу с жаром и низким уровнем лейкоцитов (нейтропения). На протяжении трех дней ему становилось все хуже. Его лечили от инфекции крови, вызванной метициллинрезистентным золотистым стафилококком (МРЗС), однако в итоге у него остановилось сердце, и он умер.

«Хочу, чтобы вы знали, – написала мне Тара, – что я понимаю: ОМЛ с трисомией 11-й хромосомы – штука очень серьезная, так что прекрасно осознаю, что статистика была не на стороне Джея. Тем не менее моего мужа убил не рак – его убила невылеченная инфекция».

Давайте же попробуем разобрать ошибки, допущенные в случае Джея, которые привели к трагическому исходу. Тщательно все обдумав, я смогла выделить несколько конкретных действий, которым довольно легко дать оценку, таким как решение об извлечении центрального катетера или переводе Джея в палату интенсивной терапии. Были сделаны и другие, менее очевидные ошибки, которые не так просто описать, – промахи, связанные со взаимодействием между людьми и больничным укладом. Их гораздо труднее втиснуть в рамки строгих алгоритмов, однако они вносят во врачебную ошибку не меньший вклад.

Имеет смысл рассмотреть каждую из этих ошибок по очереди, так как из каждой можно извлечь немало информации. Кроме того, они демонстрируют, как связаны в медицине конкретные и менее осязаемые аспекты оказываемой помощи. Они проливают свет на трудности предотвращения врачебных ошибок: можно без труда создать чек-лист по определению причин жара или составить правила удаления постоянного катетера, однако невозможно придумать контрольные списки по тщательности, внимательности, эффективному общению, самокритичности или профессиональной ответственности.

Вакутейнер

Спустя два дня после выписки Джея из больницы после индукционной химиотерапии у него брали кровь на анализ в кабинете врача. Медсестра, которая этим занималась, никак не могла подсоединить вакутейнер к его постоянному катетеру. В какой-то момент прибор и вовсе упал на белую бумагу, которой была застелена смотровая кушетка, где сидел пациент. Медсестра подняла вакутейнер, заново подсоединила его и продолжила брать кровь, после чего промыла катетер физраствором.

Тара убеждена, что инфекция в крови Джея стала результатом именно этого действия и вакутейнер был заражен в момент прикосновения к кушетке, после чего инфицировал и катетер. МРЗС способен жить вне человеческого организма в течение несколько дней и даже недель, так что ее предположение вполне правдоподобно (МРЗС обнаруживали на стетоскопах, медицинской одежде, поручнях кровати и больничных занавесках, а также известны случаи связанных с ними вспышек внутрибольничных инфекций). Разумеется, подтвердить теорию Тары могло бы лишь обнаружение штамма стафилококка, идентичного найденному в крови Джея, в бакпосеве, взятом с того самого вакутейнера.

Чтобы пациент умер, одной врачебной ошибки мало: обычно к такому исходу приводит целый ряд просчетов, проблем и упущений.

Тем не менее, даже если прибор и не стал причиной инфекции, действия медсестры все равно были недопустимыми. Устройство для забора крови, упавшее на смотровую кушетку, следует незамедлительно выбросить (или провести его полную стерилизацию перед повторным использованием). Для пациентов с ослабленной иммунной системой это особенно важно. Медики, ухаживающие за пациентами с подавленным иммунитетом, должны быть в этом плане осторожнее.

Таким образом, совершенно ясно, что в обращении с вакутейнером была допущена ошибка, однако невозможно утверждать, привели ли действия медсестры к попаданию МРЗС в кровь Джея. Данный случай подчеркивает тот факт, что наличие ошибки и неблагоприятного результата не обязательно означает, что они связаны между собой. Более того, даже если бы неправильно использованный вакутейнер действительно привел к заражению, все равно нельзя было бы утверждать, что это событие стало главной причиной смерти Джея. Как в случае со многими врачебными ошибками, обычно требуется огромное количество просчетов большого числа людей, чтобы вызвать смерть пациента.

Постоянный катетер

Когда я впервые читала о случае Джея, помню, все больше нервничала по мере ухудшения его состояния. Медперсонал сопротивлялся тому, чтобы взять и вытащить из него этот злосчастный катетер. Если что-то и удается вбить в голову людям за год интернатуры, так это то, что, как только у любого пациента подскакивает температура, все инородные тела (центральные, мочевые, артериальные катетеры) необходимо немедленно извлечь, если отсутствуют веские причины этого не делать.

Для больных с подавленной иммунной системой, вроде Джея, этот вопрос стоит особенно остро. Если у пациента с нейтропенией, у которого поднялась температура, внутри остается какое-то инородное тело, то на это должна быть веская и четко сформулированная причина. Так, например, если полностью отсутствуют какие-либо варианты венозного доступа и при избавлении от катетера больной не сможет получить жизненно важные лекарства, то врач может принять вынужденное решение оставить катетер на месте. В данном случае, однако, это было не так. Тара с немалой гордостью отметила, что у Джея были «прекраснейшие вены», чего, разумеется, можно ожидать для человека 39 лет, который прежде никогда сильно не болел. Катетер также может быть оставлен и по другой причине: если был четко идентифицирован какой-то другой источник инфекции (например, мочевые пути), однако даже в таком случае большинство врачей все равно бы извлекли катетер, чтобы избежать возможности распространения там болезнетворных микроорганизмов из мочевой системы – особенно у пациента с подавленным иммунитетом.

Тем не менее все сомнения отпадают, как только бакпосев дает однозначные доказательства наличия бактерий. Нейтропения, жар, инородные тела и бактерии в крови – гремучая смесь. Единственное, что можно в данном случае немедленно исправить, – это убрать все инородные тела.

После обнаружения бактерий в крови может понадобиться до 24 часов, чтобы уточнить их вид для подбора антибиотиков.

Следует признать, что после обнаружения бактерий в посеве крови может понадобиться еще до 24 часов, чтобы уточнить их вид для подбора антибиотиков. Кроме того, «положительный результат посева крови» иногда может быть ложной тревогой, если он выявляет непатогенные бактерии, которые оказались там просто за компанию (так называемое загрязнение). Тем не менее в случае, если у пациента с высокой температурой еще и ослаблена иммунная система, уж точно можно не ждать целые сутки, чтобы убедиться, не банальное ли загрязнение всему виной – слишком уж высоки ставки. Таким образом, при одном только намеке на «положительный результат посева крови», медики, как правило, обязаны убрать катетер немедленно.

В полдень в то воскресенье, за два дня до смерти Джея, медсестра сказала о результатах посева крови: «Там куча всякой дряни». Пройдет еще 24 часа, прежде чем микробиологическая лаборатория определит, что это МРЗС. Обнаружение в посеве разных микроорганизмов – если медсестра действительно имела в виду именно это – чаще происходит при загрязнении образца, но точно не исключает инфекции. Джей только что прошел химиотерапию, его иммунная система была ослаблена, и на протяжении 48 часов у него не спадала высокая температура, несмотря на антибиотики широкого спектра действия, которые ему давали. Я не вижу ни одной вразумительной причины оставлять катетер на месте.

Мало того что катетер не извлекли, так в следующие 24 часа его еще и активно использовали для введения физраствора, антибиотиков и переливания крови. Если катетер действительно был источником инфекции, то на протяжении этих суток в кровоток Джея постоянно попадали новые бактерии.

На следующий день обнаруженные в посеве крови микроорганизмы были идентифицированы как МРЗС – у Джея действительно была инфекция. Золотистый стафилококк обитает на коже, так что очевидным источником заражения был именно катетер, который пронизывал кожу мужчины и служил путепроводом в его кровоток. Тем не менее его нельзя было удалить сразу же, потому что уровень тромбоцитов в крови был угрожающе низким и была велика вероятность кровотечения. Понадобилось еще несколько часов, прежде чем Джей получил достаточно тромбоцитов, чтобы катетер можно было удалить без риска. Можно поспорить о точной хронологии событий, однако нет никаких сомнений, что зараженный катетер оставался в организме пациента дольше, чем должен.

Перевод в палату интенсивной терапии

Почему Джея не перевели в палату интенсивной терапии? Этот вопрос не давал мне покоя, когда я читала о постепенном ухудшении его состояния на протяжении трех дней госпитализации. Столько раз у меня возникала мысль: «Господи, тут-то бы я точно позвала на помощь» или «Сейчас бы я сама схватила каталку и отвезла пациента в отделение интенсивной терапии». Нужно признать, что это отчасти отражает особенности индивидуального подхода. У каждого врача или медсестры вырабатывается особый стиль работы, и одним из ключевых требований является осознание собственного уровня комфорта и своих предубеждений. Я знаю, что склонна быть консервативной – по крайней мере, с медицинской точки зрения. Так, например, я стараюсь обходить стороной новые лекарства, пока пыль не уляжется. Минусом такой нерешительности является то, что пациенты могут упустить пользу новых препаратов, однако я, надеюсь, смогу избежать каких-то пока еще неведомых катастроф. Другие врачи считают, что потенциальная польза для больных значительно перевешивает риски, и назначают эти новые лекарства, как только они появляются на рынке. Не то чтобы какой-то один подход был правильным, а другой – нет. Это просто два разных стиля врачебной практики.

Доктора Мюллер и Питерсон, возможно, спокойнее относятся к острым заболеваниям, чем я, поскольку в своих специальностях – онкологии и пульмонологии – чаще сталкиваются с пациентами в критическом состоянии. Или же их поведение могло попросту стать отражением общего подхода к врачебной практике, который не может быть правильным или неправильным – все дело в характере отдельно взятого человека.

На одном конце спектра находятся врачи-ковбои, для которых бы перевод пациента в палату интенсивной терапии стал своего рода признанием собственной неудачи, намеком на то, что им не хватает мужества, чтобы справиться. За последние годы подобная ковбойская медицина стала менее распространенной, все теперь менее терпимо относятся к этим движимым собственным эго альфа-врачам. Раз уж на то пошло, по моим наблюдениям, в наши дни маятник качнулся в обратную сторону. Медики запрашивают дополнительные консультации специалистов, когда в них нет необходимости, или же настойчиво добиваются перевода пациента в отделение интенсивной терапии, потому что боятся ухаживать за тяжелобольными в обычной палате. Как правило, это связано с нежеланием брать на себя ответственность вкупе с боязнью иска о халатности (хотя порой так делают из-за банальной лени). Поскольку мне не довелось лично поговорить ни с одним из врачей Джея, я не могу судить о причинах их нежелания переводить его в палату интенсивной терапии. Вполне вероятно, что у них были на то какие-то веские клинические причины. Тем не менее меня поразило то, что медики позволили пациенту, организм которого постепенно отказывал, остаться в обычной палате, в то время как в больнице имелось отделение интенсивной терапии (в клиниках без него приходится принимать во внимание дополнительные риски, связанные с транспортировкой нестабильного больного на машине скорой помощи или на вертолете).

По моему опыту, однако, именно в этот момент медсестра встает и заявляет: «Этого пациента следует немедленно перевести с моего этажа в интенсивную терапию». Младший медперсонал совершенно ясно представляет себе объем медицинской помощи, который может быть оказан в их конкретной клинической среде (обычной палате, приемном покое, послеоперационном отделении, кардиореанимации и т. д.), так что обычно не стесняются говорить, когда это не соответствует нуждам пациента.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В российской системе здравоохранения такие решения имеет право принимать только врач.

К счастью или нет, медсестры обычно гораздо чаще врачей стремятся перестраховаться. Единственная возможная придирка к такому подходу заключается в том, что некоторые слишком строго определяют объем медицинской помощи. И, когда потребности кого-то из пациентов хотя бы на миллиметр выходят за эти рамки, его тут же переводят, прежде чем врач успеет достать из кармана стетоскоп. Таким образом, меня сильно удивило то, что медсестры не стали дружно требовать перевода Джея.

Некоторые медсестры действительно не особо охотно идут наперекор врачам (хотя в больницах подобное обсуждение должно поощряться), однако они уж точно могли доложить старшему, если бы почувствовали, что какая-то ситуация вышла за рамки их компетенций. Старшая медсестра отвечает за то, чтобы в отделении было достаточно сотрудников для ухода за всеми пациентами, и не может позволить, чтобы на одного человека приходилось тратить чрезмерные ресурсы. Зачастую она настаивает на немедленном переводе критически больного в интенсивную терапию исключительно из соображения укомплектованности персоналом.

Первый старший ординатор-гематолог – доктор Амир – предположил, что у Джея может быть острый респираторный дистресс-синдром (ОРДС), после того как ранним утром в четверг назначил газовый анализ артериальной крови. Его предположения, может, и не были подтверждены сделанной позже в тот день компьютерной томографией, однако ОРДС – это одно из тех тревожных слов, к которым медсестры относятся максимально серьезно. Услышав его от кого-либо из врачей – даже от младших, – старшая медсестра, как правило, начинает убеждать лечащего врача немедленно перевести пациента. Дополнительно следует отметить, что типичные признаки ОРДС на рентгеновских и КТ-снимках могут отсутствовать у пациентов с ослабленной иммунной системой. Черно-белые тени, являющиеся для рентгенологов сигналом о наличии проблем, появляются в результате воспалительной реакции. Когда же от лейкоцитов после химиотерапии остается пустое место, организм оказывается попросту не способен вызвать стандартную воспалительную реакцию, в связи с чем у пациента может иметься ОРДС, даже несмотря на отрицательные результаты рентгена.

Глядя на все это, у меня складывается впечатление, что у всех отсутствовало чувство экстренности. Мне известно лишь – правда, и то из вторых рук – то, что неуклонно ухудшающееся состояние Джея не призывало к действию никого из ухаживающих за ним медиков. Врачи, казалось, не предпринимали агрессивных мер, а никто из медсестер не поднял тревогу ни по клиническим причинам, ни из-за нехватки персонала. Было ли дело в том, что они не осознавали тяжесть ситуации? Или им недоставало знаний? Может, они не видели картину целиком, мыслили недостаточно широко? Им не хватило времени, чтобы проанализировать все полученные данные? Я понимаю, что у меня есть несправедливое преимущество – я могу задним числом изучить всю имеющуюся на тот момент информацию, однако меня все равно настораживает отсутствие какой-либо реакции.

После смерти Джея Тара узнала один необычный факт об отделении трансплантации костного мозга (ОТКМ) в этой больнице. Это было частное отделение. То есть оно работало практически как отдельное учреждение внутри больницы. Таким образом, больного нельзя было просто перевести туда – сначала его нужно было выписать из ОТКМ (как если бы он отправился домой), а затем принять в отделении интенсивной терапии как совершенно нового пациента.

Слишком уж много бумажной работы, особенно если по факту человека нужно просто перекатить с одного этажа на другой. С какой стати больнице отдавать одно из отделений в частные руки, тем самым выставляя все эти бюрократические преграды? Все медсестры ОТКМ, как узнала Тара, работали на стороннее агентство. С какой стати клинике нанимать внештатных медсестер, вместо того чтобы использовать собственных?

Я, может, и покажусь циничной, однако, когда дело касается административных перестановок в системе здравоохранения, как правило, причина (хотя, должна признать, и не всегда) кроется в деньгах. Больницы постоянно ищут способы раздобыть деньги, и некоторые придумали отдавать часть своих услуг в частные руки – зачастую это касается тех структур, которые сами по себе достаточно самостоятельны. Так, например, отделения лучевой диагностики, как правило, существуют достаточно обособленно. Пациенты, нуждающиеся в их услугах, направляются туда лишь на короткое время, после чего возвращаются на «базу» (в терапевтическое, хирургическое отделение и т. д.). Кроме того, для лучевой диагностики и терапии используется дорогостоящее оборудование, на содержание и обслуживание которого расходуется много денег.

Некоторые упущения врачей могут быть объективно объяснены. Например, у людей со слабым иммунитетом на КТ могут отсутствовать признаки дыхательной недостаточности с воспалением в легких.

Частные компании заприметили возможность: они могли открыть частные отделения лучевой диагностики в разных больницах, а затем использовать одних и тех же специалистов для изучения снимков. Этим экспертам даже не нужно было бы присутствовать на месте – они могли просматривать снимки прямо из дома. Например, из Эстонии, где их услуги обходятся дешевле. Для отдельных больниц услуги подобных компаний стоят дешевле, чем самостоятельное обслуживание отделения и наем сотрудников. Частные же фирмы могут получать прибыль за счет совместного использования специалистов и даже оборудования в разных больницах. Казалось бы, все в выигрыше – во всяком случае с финансовой точки зрения.

Помню, как впервые столкнулась с чем-то подобным. Отделение реабилитации в нашей больнице работало как отдельная клиника, хотя и не было отдано в частные руки. Это вечно действовало мне на нервы. Чтобы перевести пациента в любое другое отделение – хирургическое, гериатрическое[88], акушерско-гинекологическое, – было достаточно лишь поговорить с его сотрудниками, а затем передать им больного. Когда же дело касалось отделения реабилитации, нужно было пройти через весь процесс выписки – бесконечные бумаги и хлопоты, которые взваливались на плечи и без того перегруженных работой медиков. Пациента нужно было лишь спустить на четвертый этаж, однако для перевода требовалось столько же документов, как и для полной выписки из больницы.

Вместе с тем организационные неудобство были даже не главной проблемой – сама идея подобной системы казалась мне в корне неправильной. Мы же все являемся частью одной больницы, так ведь? Все службы клиники – акушерство, педиатрия, неотложная медицина, неврология, внутренние болезни, онкология, психиатрия, хирургия, лучевая диагностика, анестезиология, гериатрия, интенсивная терапия, офтальмология, урология, нейрохирургия, аптека, диализ, лаборатории – являются незаменимыми составляющими более крупного и значимого учреждения, которое мы именуем больницей. Хотя одни службы (интервенционная кардиология[89]) и приносят больший доход, чем другие (гинекология), мы все являемся частью этой структуры, призванной удовлетворять весь спектр медицинских потребностей пациентов. Мне кажется в корне неправильным, что некоторые составляющие оказываются обособлены.

Таким образом, пока я пыталась понять, почему Джея не перевели в отделение интенсивной терапии, когда его состояние прогрессивно ухудшалось, мне пришло в голову – равно как и Таре, – что мог иметь место конфликт интересов. (Жена Гленна тоже задумывалась об этом, пытаясь понять, почему ее мужа не перевели в ожоговый центр.) «Выписав» Джея из ОТКМ, медики потеряли бы доходы от ухода за ним. Он бы попал в обычную больницу, которая затем выставила бы им счет.

Впрочем, как бы ни старалась, я просто не могу заставить себя поверить, что деньги могли повлиять на это решение. Называйте меня сердобольным идеалистом, однако я считаю совершенно невозможным, чтобы какой-то врач, стоя у кровати умирающего пациента, мысленно рассчитывал потерянные доходы. Да, я знаю, что медики могут быть таким же недалекими, жадными, эгоистичными, тщеславными, самовлюбленными (продолжать?), как и любые другие люди. Тем не менее существует какой-то базовый клинический инстинкт, и я не могу представить, чтобы какой-либо врач или медсестра могли проигнорировать его: когда у пациента прямо на глазах отказывает организм, невозможно думать о деньгах. Мне было бы трудно – и невероятно больно – поверить, что финансовые вопросы могут перевесить всю неотложность клинической ситуации.

Тем не менее не стоит недооценивать факторы, оказывающие неявное давление. Интересно, не велело ли руководство ОТКМ персоналу избегать перевода пациентов в отделение интенсивной терапии без крайней необходимости? Или же им могли сообщить, что их бюджет трещит по швам, что сотрудников могут распустить, а повышение зарплаты – отложить. От работников могли потребовать вести более подробную документацию, чтобы в ней должным образом была отражена тяжесть состояния пациентов (за тяжелобольных полагаются большие выплаты). Им могли напомнить о том, что ОТКМ – это «многофункциональное» отделение, способное позаботиться о людях с клиническими потребностями любого уровня. Их могли призвать «тщательно обдумывать целесообразность», прежде чем выписывать пациента в отделение интенсивной терапии. Давление подобных факторов, пускай и неявное, может быть очень сильным (если бы это было не так, то мы бы не видели, как торговые представители фармацевтических компаний осыпают врачей ручками, кружками и обедами в суши-барах).

И даже если бы финансовые вопросы – явные или скрытые – и не мешали переводу пациентов из ОТКМ в отделение интенсивной терапии, этому, безусловно, могли воспрепятствовать проблемы организационного характера. Для выписки необходимо заполнить множество документов, особенно медсестрам, и это запросто можно представить сдерживающим фактором для перевода.

Через год после смерти Джея Тара принимала участие в тренинге выходного дня по сестринскому делу в реанимации (все медсестры обязаны проходить переаттестацию с помощью программ непрерывного образования). Во время перерыва она обратила внимание, что у одной женщины на толстовке был логотип больницы, в которой лежал Джей. Не упоминая о собственном горьком опыте, Тара завела разговор с этой медсестрой отделения интенсивной терапии. Лекция, которую они только что прослушали, была посвящена септическому шоку, так что разговор сам по себе перешел к выражению сочувствия пациентам с нейтропенической лихорадкой[90] и сепсисом, которых вечно переводят в отделение интенсивной терапии слишком поздно.

«У пациентов, которые попадают к нам в реанимацию, – сказала медсестра, глубоко затянувшись сигаретой, – нет ни единого шанса». Она язвительно усмехнулась. «Уходит целая вечность, чтобы перевести их в реанимацию, так как у нас есть ОТКМ» («Да ты что?» – переспросила Тара). «Больных не могут доставить прямиком в реанимацию, – объяснила медсестра, – потому что их нужно заново полностью оформлять как новых пациентов. К тому времени, когда они все-таки попадают к нам, им уже ничем не помочь». Тара поинтересовалась у медсестры, докладывала ли она когда-либо руководству об этих проблемах. Женщина лишь закатила глаза и сделала еще одну внушительную затяжку.

Мы с вами рассмотрели три конкретных проблемных момента в медицинском уходе за Джеем – повторное использование упавшего вакутейнера, задержка с извлечением постоянного катетера, а также отказ переводить пациента в отделение интенсивной терапии. Я предположу, что намеренного злого умысла в действиях персонала не было. Несмотря на усталые наблюдения этой медработницы, я, честно говоря, не верю, что все врачи и медсестры отделения онкологии подумали: «Хм-м-м, у нас тут лежит пациент в критическом состоянии. Давайте не будем его переводить в отделение интенсивной терапии» (хотя на их действия и могли повлиять какие-то скрытые факторы). Как по мне, реальная ошибка заключалась в том, что медики, судя по всему, просто не понимали – или не воспринимали всерьез – всю тяжесть состояния Джея. Это приводит нас с вами ко второй категории ошибок, которые не так очевидны.

Несответствующая клиническая оценка

Впервые изучая вместе с Тарой подробности этого случая, я всячески старалась не быть предвзятой, однако едва сдерживала себя, читая, как, словно по учебнику, у Джея развивался сепсис.

Сепсис – это одна из парадоксальных медицинских ситуаций, когда защитные механизмы организма дают обратный эффект и в конечном счете причиняют вред пациенту. В ответ на инфекцию тело обычно вырабатывает целый каскад борющихся с ней веществ. В подавляющем большинстве случаев они со своей задачей справляются и болезнь оказывается повержена. Между тем иногда этот каскад может зажить собственной жизнью, вызывая сокрушительный воспалительный процесс, который сеет разрушение в организме. Даже если бороться с бактериями эффективными антибиотиками, сепсис может продолжить развиваться сам по себе, приводя к полиорганной недостаточности[91], как это случилось с Джеем.

Хотя от сепсиса не застрахован никто, он обычно развивается у пациентов, особо подверженных инфекции или зараженных каким-то особенно опасным микроорганизмом. Джей, к несчастью, угодил сразу в обе категории. А когда у него поднялась температура, появились и благоприятные условия для развития сепсиса. Жар может стать следствием не только инфекции, однако стандартной медицинской практикой является рассмотрение лихорадки именно как ее проявление, пока не доказано обратного. Когда после первого курса химиотерапии у Джея поднялась температура, врачи поступили правильно: положили его в больницу и начали внутривенно вводить антибиотики широкого спектра действия, а также противогрибковые и противовирусные препараты (дома он принимал их в виде таблеток, однако теперь ему требовалась более высокая доза).

Первоначальная клиническая оценка пациента с высокой температурой играет важнейшую роль. Из-за того что изначально врачам неизвестно, с каким именно возбудителем они имеют дело, диагностика похожа на детективную работу. Жжение при мочеиспускании навело бы на мысль об источнике в мочеполовой системе. Неврологические нарушения или изменения психического статуса могут говорить о менингите или энцефалите. Тошнота, рвота, понос или боли в животе могут указывать на источник в желудочно-кишечном тракте, хотя данные симптомы могут появиться – в виде неспецифических – при развитии инфекций и в других системах организма.

Качественный клинический анализ подразумевает изучение мельчайших подробностей, которые укажут на то, какие именно микробы могли устроить весь этот кавардак. Где пациент вырос, кем он работает? Не болеет ли кто-то у него дома? Какие у него домашние животные? Не разводит ли он попугаев? Не отдыхал ли недавно в тропиках и не участвовал ли в хадже[92], не ходил ли в поход в лес? Не увлекается ли садоводством? Не держит ли дома аквариум? Не лежал ли недавно в больнице или не сидел ли в тюрьме? Не живет ли в доме престарелых, студенческом общежитии или приюте для бездомных? Все ли необходимые прививки были ему сделаны? Какие лекарства он принимает? Не мог ли употребить какие-то наркотические вещества? С кем занимался сексом и с кем вступал в контакт его партнер?

Важнейшую роль играет и тщательный физический осмотр пациента. Сердечные шумы могут указывать на инфекцию сердечного клапана (эндокардит). Хрипы и другие ненормальные звуки в легких могут свидетельствовать о пневмонии. Опухшие суставы и лимфоузлы, характерная сыпь, увеличенная селезенка – все это может натолкнуть на мысль об определенных типах инфекций.

Не знаю, насколько тщательная клиническая оценка была дана состоянию Джея при его поступлении. Мне самой уж точно доводилось видеть, как медики ограничивались самым что ни на есть поверхностным осмотром. Так, будучи еще студенткой, я знала одного старшего врача, который имел привычку прикладывать стетоскоп к центру туловища пациента, нелепым образом пытаясь одновременно прослушать сердце, легкие и брюшную полость. С другого конца спектра расположен легендарный врач Винсент Маколифф, старший инфекционист, работавший в Бельвью в первые годы эпидемии СПИДа.

Как-то раз, когда я была ординатором, у меня возникли серьезные проблемы с одним сложным пациентом – дело было в 11 часов вечера в пятницу. Старший врач уже давно покинул рабочее место, я осталась у руля одна, и мой медицинский корабль стремительно шел ко дну. Я вызвала доктора Маколиффа и не была удивлена, что в столь поздний час он был все еще в больнице. Он сразу же подошел, чтобы мне помочь, хотя мы и не работали вместе и это был не его пациент. Что я помню лучше всего, даже спустя все эти годы, так это то, что он целый час провел с больным, оценивая его состояние. Врач задавал подробные вопросы и внимательно вслушивался в ответы. Затем он провел самый тщательный физический осмотр, который я когда-либо видела, прощупав каждую складку на теле пациента, осмотрев каждый ноготь, простукав и прослушав все органы. Это был высший пилотаж. Завершив оценку, он сделал запись в медицинской карте, которая словно сошла со страниц учебника – с одиночным интервалом, красной ручкой, – в которой подробно описывались результаты осмотра, свои рассуждения и сделанные по итогам выводы.

Немногие врачи способны повторить мастерство доктора Маколиффа в обследовании пациентов, однако я не перестаю надеяться, что состояние Джея достаточно хорошо оценили при поступлении в больницу. После этого оставалось лишь ждать, пока бакпосев даст результат, но не забывая при этом и наблюдать, особенно с учетом того, что у пациента была нейтропения, а его состояние ухудшалось быстрее, чем вы успеете произнести МРЗС.

Если виновные в болезни микроорганизмы чувствительны к антибиотикам, то пациент должен пойти на поправку в течение суток-двух. Жар должен спасть, а артериальное давление, пульс, дыхание и уровень лейкоцитов – начать приходить в норму. Если этого не произошло, то дело может быть в том, что нужны другие препараты – в лучшем случае. В худшем же случае антибиотики подобраны правильно, просто сепсис вырвался вперед сам по себе. Несмотря на все феноменальные достижения медицины, в таком случае велики шансы, что догнать его так и не получится.

За первые двое суток пребывания Джея в больнице его клиническое состояние не улучшилось – более того, оно неумолимо ухудшалось. Симптомы указывали на то, что инфекция захватывала одну систему органов за другой. Диурез упал, что было тревожным признаком отказа почек. У пациента были раздутый живот и боль в правом подреберье, которая указывала на возможное поражение печени – скопление жидкости или, хуже того, абсцесс. Руки и ноги отекли от скопившейся жидкости – это говорило о том, что сосуды расширились и не могли удерживать ее внутри своих стенок. Галлюцинации («измененный психический статус» пациента) указывали на поражение нервной системы. Это мог быть просто горячечный бред, однако точно так же это могло быть проявлением менингита, энцефалита или лейкемических метастазов. Усугубляющиеся проблемы с дыханием указывали на то, что патологический процесс затронул и легкие. Эти симптомы могли быть вызваны скоплением жидкости или образованием тромбов, пневмонией, метастазами или, как изначально предположил старший ординатор гематологии, ОРДС. Бледность и пятна на коже свидетельствовали о недостаточном кровоснабжении.

И конечно же, все время, что Джей находился в больнице, у него не спадала температура – явный показатель того, что оказанная ему медицинская помощь не давала никаких результатов в борьбе с основной инфекцией. Меня лично в той палате не было, и я прекрасно знаю, что даже серьезные изменения состояния пациента могут подкрасться незаметно. Иногда они очевидны, лишь когда анализируешь случай задним числом. Но даже с этими оговорками я была поражена тем, что никто из ухаживавших за Джеем медиков, казалось, не реагировал на его неумолимое угасание.

Доктор Питерсон был специалистом по пульмонологии – области медицины, из которой развилась интенсивная терапия. Более того, по окончании ординатуры будущие пульмонологи проходят обучение по программе «Пульмонология / интенсивная терапия». Таким образом, если кто-то в больнице и знает, когда пациенту необходима медицинская помощь на уровне палаты интенсивной терапии, то это именно доктор Питерсон.

Возможно, доктор Питерсон не считал состояние Джея слишком серьезным. Я понимаю, что человеку, которого там не было и который не видел в точности того же, что и он, рискованно высказывать свое мнение. Возможно, недавняя доза морфина облегчила затрудненное дыхание Джея в достаточной степени, чтобы он выглядел менее больным в тот момент, когда пульмонолог находился возле его кровати. Вместе с тем пациент явно был в очень тяжелом состоянии (он умер спустя пять часов после визита врача).

Что касается доктора Питерсона, меня поразило то, что он словно применял только знания пульмонолога, совершенно не используя квалификацию в области интенсивной терапии. Казалось, в своей оценке он сосредоточился исключительно на легких и, убедившись, что эти два воздушных мешка не являются основными факторами ухудшения состояния Джея, покинул сцену. После прохождения специализированного обучения по программе «Пульмонология / интенсивная терапия» одни врачи действительно строят дальнейшую карьеру именно в первой области, в то время как другие делают выбор в пользу второй (их зачастую называют «реаниматологами», и они руководят отделениями интенсивной терапии и реанимации). Вероятно, доктор Питерсон был убежденным пульмонологом, что вполне нормально, однако невозможно забыть подготовку в области интенсивной терапии. Я не понимаю, как медик мог не обратить внимания на непрекращающийся жар, боли в животе, снижение диуреза, галлюцинации и отекшие конечности, направившись прямиком к легким со своим стетоскопом.

Это подводит меня к выводу, что никто – ни доктор Питерсон, ни доктор Мюллер, ни медсестры, – казалось, по-настоящему не смотрел на пациента.

Есть одна знаменитая клиническая мудрость, которой делятся со студентами-медиками. Им задается вопрос: «Как понять, что пациента пора интубировать?» Обучающиеся, как правило, начинают отвечать: по уровню насыщения кислорода, углекислого газа, альвеолярно-артериальному градиенту. Ответ опытного старшего ординатора звучит так: «Ничего из вышеперечисленного». Принимать решение нужно на основании того, как выглядит пациент. По одному только взгляду на больного с другого конца палаты должно быть ясно, пора ли его интубировать.

Возможно, такой ответ слишком упрощенный, однако он иллюстрирует одну ключевую идею медицины. В огромном количестве данных, поступающих от оборудования, запросто можно запутаться – и отвлечься на них. Каждую смену обрабатываются сотни единиц информации, от которых порой голова идет кругом. Даже опытные врачи могут не увидеть за деревьями леса. Не говоря уже о том, что любящий срезать углы мозг склонен отбирать те данные, которые подкрепляют наши убеждения.

Трудно переоценить то, насколько важно сделать шаг назад и внимательно осмотреть пациента с ног до головы, особенно в запутанных ситуациях. Случай Джея был, вне всякого сомнения, сложным редкая и тяжелая форма ОМЛ; стандартные антибиотики не эффективны; симптомы как будто не связаны между собой. За Джеем ухаживала целая толпа медиков из различных областей и разных смен, однако было такое чувство, словно каждый из них занимался лишь определенным аспектом состояния пациента: его дыханием, коленом, цветом кожи, повышенным возбуждением. Казалось, никто не удосужился взглянуть на всю картину в целом или, раз уж на то пошло, на него, в то время как он изо всех сил боролся с последствиями происходящего внутри него неумолимого метаболического распада.

Сепсис действительно может проявляться по-разному, и разобраться с ним зачастую не так-то просто. Ситуация может быть туманной, особенно поначалу, однако при этом состоянии нельзя позволить себе такую роскошь, как ожидание прояснения ситуации, – нужно действовать, пока пациенту еще можно помочь. В отличие от некоторых других болезней, сепсис не станет ждать, пока вы разберетесь, что именно происходит.

Именно это и случилось с Джеем. Никто не сложил в единую картину признаки и симптомы, демонстрируемые каждой из систем органов в отдельности. Медсестры списали его симптомы на побочные эффекты химиотерапии. Врачи, похоже, не видели никаких поводов для тревоги и активных действий. Проведенная общая клиническая оценка его состояния показалась мне на удивление вялой, особенно с учетом места госпитализации пациента. Нейтропеническая лихорадка и сепсис, может, и были бы чем-то немыслимым в ортопедическом отделении, однако он лежал в отделении трансплантации костного мозга. У каждого пациента в ОТКМ по определению ослабленная иммунная система, будь то из-за болезни, лечения или того и другого. Можно было бы ожидать от сотрудников, что они будут особенно внимательны к вероятности развития сепсиса, подобно тому, как работники гериатрического отделения внимательны к риску падения, а психиатрического – самоубийства.

Таким образом, мой вывод о проведенной клинической оценке состояния Джея следующий: врачи были гораздо медлительнее в распознании симптомов и диагностике сепсиса, чем должны. Но что насчет терапии?

В лечении сепсиса не обойтись без антибиотиков, однако только их уже недостаточно, так как иммунная реакция организма вышла из-под контроля и уже никак не привязана к вызвавшей ее инфекции. Таким образом, основное «лечение» сепсиса заключается в поддержании жизни пациента (то, что скромно именуется «поддерживающим уходом»). Нужно попытаться перехитрить запущенный организмом механизм саморазрушения и выиграть достаточно времени, чтобы антибиотики сделали свое дело. Поддержание жизни пациента, однако, процесс напряженный и трудный.

Основным вспомогательным инструментом в данном случае является агрессивная гидратация организма для поддержания работы отказывающей системы кровообращения. Как и у людей с ожогами вроде Гленна, агрессивная гидратация может привести к обратному результату и вызвать гиперволемию, так как кровеносные сосуды у пациентов с сепсисом также чрезмерно расширены и плохо справляются с продвижением крови к нуждающимся в ней органам и тканям. Таким образом, необходимо тщательно подбирать дозировку физраствора, чтобы нащупать золотую середину.

Часто к врачебным ошибкам может приводить сам человеческий мозг: он склонен подбирать аргумент в пользу наших убеждений, а не против. Что может противоречить объективным фактам.

Если одного только физраствора оказывается недостаточно для поддержания нормального артериального давления, больным необходимы вазопрессоры для искусственного сужения кровеносных сосудов, чтобы направить кровь к жизненно важным органам. Эти препараты, однако, могут перегрузить сердце и вызвать аритмию. Чрезмерное сужение сосудов может парадоксальным образом лишить кровоснабжения почки и другие жизненно важные органы.

У пациентов с сепсисом зачастую развивается дыхательная недостаточность и необходима интубация и подключение к аппарату ИВЛ. Если почки затронуты, то может понадобиться экстренный диализ. Эти вспомогательные меры, дай бог, помогут сохранить жизнь больного до тех пор, пока не подействуют антибиотики. Таким образом, за пациентами с тяжелыми формами сепсиса проще всего ухаживать в палате интенсивной терапии, в связи с чем лучшее «лечение» этого состояния – это его своевременное выявление и перевод пациента в специальное отделение.

Выжил бы Джей, если бы его перевели в интенсивную терапию на более раннем этапе? Неизвестно. Уровень смертности от сепсиса варьируется от 15 до 60 %, в зависимости от того, сколько систем органов затронуты. Сильная нейтропения и особенно агрессивная форма ОМЛ значительно снижали шансы Джея. Своевременная диагностика сепсиса и агрессивный поддерживающий уход в палате интенсивной терапии создали бы наиболее благоприятные условия для выздоровления, однако Джей все равно могу умереть даже при самом тщательном медицинском лечении.

Нежелание слушать близких пациента

Больше всего недоумения в данной истории у меня вызывает то, насколько пренебрежительно медики относились к наблюдениям Тары. Врачи видят пациентов один-два раза в день по несколько минут, когда делают обход, так что полагаются на медсестер, которые больше времени проводят в палате. Последним нужно заботиться и о других больных, так что они зачастую рассчитывают, что подопечные – или их родные и близкие друзья – дадут им знать, если что-то не так.

Взаимодействие между медиками и членами семьи может развиваться по разным сценариям. Иногда все проходит гладко – налаженный диалог, взаимное уважение, тарелки с брауни, – и медики совместно с родственниками стараются помочь пациенту. Однако зачастую все бывает не так идеально. Различные характеры, приоритеты и даже тела сталкиваются друг с другом в тесном пространстве душной больничной палаты. Обида и неуважение могут привести к откровенной враждебности.

Между тем ситуация может стать особенно сложной, если кто-то из членов семьи сам работает в сфере здравоохранения. Одни сотрудники приветствуют их медицинский вклад, однако другим от этого может стать некомфортно – у них может сложиться впечатление, будто их критикуют. Родственники-медики могут стать полезными дополнительными глазами и ушами, следящими за состоянием пациента, однако порой они дают непрошенные – или неправильные – советы.

Тара описала очень комфортные отношения с персоналом в процессе индукционной химиотерапии и первых амбулаторных приемов: «К нам с Джеем относились с уважением. У нас были исключительно положительные впечатления». Конечно, с медицинской точки зрения у Джея все складывалось относительно хорошо, так что особых поводов для разногласий не было.

Когда же его положили в больницу с нейтропенической лихорадкой, отношения с персоналом стали натянутыми. Казалось, каждый раз, когда Тара пыталась обратить внимание медиков на какой-то тревожный знак, они воспринимали это в штыки. Казалось ли им, будто женщина намекает на некомпетентность? Или они видели в ней конкурента? Может, она просто по-человечески им не нравилась?

Разумеется, тому, кто не присутствовал там лично, невозможно судить, однако мне не дает покоя то, что медики, казалось, игнорировали беспокойство Тары, а то и вовсе относились к ее замечаниям с едва скрываемым пренебрежением. Многие из ее наблюдений касались объективных вещей – частоты дыхания и сердцебиения, диуреза (выделяемой мочи). Эти показатели повсеместно используются медсестрами, и кажется очень странным, что медсестры отделения не реагировали на них, независимо от личного отношения к Таре. Возможно, они воспринимали ее действия как посягательства на свою территорию. Может быть, будучи сотрудниками престижного онкологического центра, они попросту не хотели воспринимать всерьез какую-то медсестру из муниципальной больницы. А может быть и так, что они в первый же день списали ее со счетов как «трудного» члена семьи и просто не обращали внимания на все, что она говорила.

Тара охотно признавала, что ничего не знает о лейкемии. «Я ничего в ней не смыслила», – сказала она. Женщина взяла в медицинской библиотеке учебник в надежде получить общее представление, однако оказалось, что книга была написана для врачей-гематологов («Она оказалась мне не по зубам, – вспоминала Тара. – Первая глава взорвала мне мозг!»). Тем не менее она мужественно дочитала учебник до конца, чувствуя, что должна сделать это ради Джея. Именно эту книгу она листала в момент первой встречи с доктором Мюллер, воскресным утром после того, как ее мужа госпитализировали с нейтропенической лихорадкой.

Паника, беспомощность, переживания, боль – в больнице это повседневные проблемы, способные превратить даже самых уравновешенных людей в безумных.

«Я видела, как она ухмыльнулась, прочитав название, – вспоминала Тара. – Мне точно не показалось. Она могла просто не обратить на это внимания или, может, предложить что-то попроще на эту тему. Вместо этого она ухмыльнулась». Тара поспешила прикрыть книгу рюкзаком и больше никогда ее не приносила. Потом, однако, она заметила, что медсестры стали вести себя с ней более резко, хотя она и помогала им с самой тяжелой работой. «Я носила Джею воду, меняла его простыни, убирала за ним. Я помогала следить за его диурезом, однако что-то необъяснимым образом изменилось».

Додумала ли все это Тара? Может, у нее началась паранойя? Возможно. Как ей показалось, они увидели в ней «безумную, властную, мнительную, любящую раздавать приказы медсестру приемного покоя из вшивой больнички в каком-то захолустье».

Опять-таки, я не могу об этом судить, так как меня там не было. Однако мне известно, что врачи и медсестры должны – совершенно справедливо, по моему мнению, – терпимо относиться к различным реакциям пациентов и членов их семей. Мало что вызывает столько же стресса, как болезнь. Паника, беспомощность, переживания, боль – в больнице это повседневные проблемы, способные превратить даже самых уравновешенных людей в буйно-помешанных. И конечно же, мы понимаем – или должны понимать, – что имеем дело не с сумасшествием, а со страхом и чувством сильной уязвимости. В некоторых областях можно выбирать, с какими клиентами работать. В медицине такой возможности нет. Приходится заботиться обо всех пациентах и их родных, нравятся они вам или нет. Это наша работа.

Может, Тара действительно была безумной, властной, мнительной и любящей раздавать приказы. Возможно, она была самым надоедливым, неприятным родственником во всем отделении. Но, даже несмотря на это, ее наблюдения о прогрессирующем септическом шоке у Джея были по большей части верными. Остановка сердца и смерть стали печальным подтверждением ее клинических наблюдений. Медики допустили ошибку – возможно, роковую, – не придав значения ее словам.

Трудно представить более мучительное доказательство собственной правоты.

Чрезмерная уверенность в своих клинических способностях

Когда Тара настаивала на переводе Джея в отделение интенсивной терапии, доктор Мюллер ответила: «Может, в больнице поменьше его бы уже и положили в реанимацию, но не здесь». Нет никаких сомнений в том, что у крупного онкологического центра гораздо больше возможностей, чем у муниципальной больницы. Тем не менее, как сказал мне Марк Грабер, исследователь проблемы диагностических ошибок: «Чрезмерная самоуверенность – огромная проблема, как в личном плане, так и на уровне организаций».

Одно исследование связи чрезмерной самоуверенности и врачебных ошибок показало, что самонадеянность доставляет больше проблем в простых, а не в сложных случаях 1. Столкнувшись с тяжелыми или необычными пациентами, врачи и медсестры вынужденно осознают пределы своих возможностей и, как правило, обращаются за дополнительной помощью. Именно в ситуациях, которые кажутся рядовыми, самоуверенность сбивает их с толку. «Метакогнитивный страх», вызываемый сложными клиническими случаями, отсутствует, так что медики перестают думать и просто действуют на автомате. Не это ли случилось с Джеем? Доктор Мюллер и медсестры ОТКМ видели в его симптомах типичную реакцию организма на химиотерапию, так что, возможно, просто перестали активно думать о том, в чем еще могло быть дело.

Должна, однако, признаться, что была ошеломлена, когда доктор Мюллер сказала Таре: «В этой больнице мы не проводим плановую интубацию». Одно дело сказать: «В этой больнице мы не делаем пересадку сердца», когда в клинике действительно нет такого отделения. Однако совсем другое дело сказать: «Мы не прибегаем к тому, что является вполне разумным и эффективным методом лечения».

Можно было бы еще понять, если бы доктор Мюллер сказала: «В этой больнице мы стараемся избегать плановой интубации», с учетом того, что эта серьезная процедура с определенными побочными эффектами. Однако после подобного заявления должно прозвучать что-то вроде: «Вот что мы делаем, когда у пациента возникают трудности с дыханием», с дальнейшим описанием неинвазивных методов вроде использования БИПАП-аппаратов или другой респираторной терапии.

Я могу представить себе врача, говорящего «В этой больнице мы не проводим плановую интубацию» лишь в одном случае: когда в учреждении нет аппарата ИВЛ. Такое возможно в сельских клиниках и развивающихся странах, однако совершенно немыслимо в крупном медицинском центре, выполняющем такие связанные с повышенным риском процедуры, как пересадка костного мозга. Как бы то ни было, плановая интубация не относится к каким-то правилам («В этой больнице запрещено курить»), равно как и не является неким прежде принятым методом, эффективность которого была в итоге опровергнута (например, «В этой больнице мы не проводим кровопускание»).

Сказать «В этой больнице мы не проводим плановую интубацию» – это все равно, что сказать «В этой больнице мы не проводим экстренное кесарево сечение». Никому не хочется рожать ребенка в спешке, однако, если того требует клиническая ситуация, выбирать не приходится.

Я должна как минимум рассмотреть и возможность того, что доктор Мюллер совершенно ничего не смыслила в сепсисе. Мне с трудом в подобное верится, потому что у любого старшего врача-гематолога – да даже младшего – за плечами целая ординатура клинических катастроф. Достаточно принять участие в паре интубаций – плановых или экстренных, – чтобы понимать, что они проводятся, когда возникает такая необходимость.

Не могу утверждать наверняка, что именно чрезмерная вера в возможности ОТКМ стала причиной подобных слов доктора Мюллер, однако такие бескомпромиссные заявления явно ограничивают эффективность предоставляемой медицинской помощи. Может быть, в дело вступило ее эго. Возможно, когда медсестра (или, что еще хуже, член семьи) поставила под сомнение ее план лечения, она возмутилась и встала в оборонительную позицию. Нам никогда не узнать, что именно побудило доктора Мюллер отказаться от плановой интубации. Что нам, однако, известно, так это то, что никто из ОТКМ не взял ответственность за ситуацию на себя, что, как по мне, стало определяющей ошибкой в случае с Джеем.

Нежелание брать клиническую ситуацию в свои руки

Ухаживать за тяжелобольными всегда нелегко. А когда их клиническое состояние ухудшается по не совсем понятным причинам, это может вызвать у врачей и медсестер почти такой же страх, как и у пациента и его семьи. Когда мы чувствуем, как земля уходит из-под ног больного, а мы не до конца уверены, в чем именно проблема, нам самим становится дурно. Каких только патологий не бывает – инфекционные, воспалительные, метаболические, аутоиммунные, сосудистые, травматические, токсические, опухолевые, врожденные, ятрогенные, идиопатические[93], – и может показаться, что течение болезни выходит из-под контроля.

Вслед за смятением и упадком появляется соблазн сосредоточиться на мелочах, потянуть время, пока не заступит другая смена. Это может привести к каким-то формальным улучшениям – уровень калия может нормализоваться после приема добавок, парацетамол может сбить жар, – однако основной патологический процесс при этом не выявляется и никак не лечится. А этого не произойдет, пока кто-то не возьмет под личный контроль как ситуацию, так и пациента.

За все время пребывания Джея в больнице никто не сказал: «Это мой пациент. Я никуда не денусь, пока не выясню, в чем дело». Это не значит, что в каждой клинической проблеме должен разбираться кто-то один: это просто нереально. Тем не менее лечащий врач должен брать происходящее под личный контроль, особенно когда дела складываются не очень хорошо. Это может проявляться во многом. Первым делом необходимо выделить время и осмотреть пациента с ног до головы. После этого следует потратить не меньше времени на полный анализ клинической ситуации, от начала и до конца. Нужно начать с чистого листа, методично прорабатывая все данные и течение болезни, чтобы наверняка ничего не упустить (доктор Маколифф был в этом плане образцом для подражания).

Может также потребоваться встряхнуть систему, чтобы ускорить процесс – звякнуть в кабинет компьютерной томографии и настоять на немедленном снимке брюшной полости. Возможно, придется попросить о помощи – например, запросить консультацию специалиста по инфекционным заболеваниям, даже посреди ночи, потому что у пациента не спадает жар, несмотря на правильно подобранные антибиотики. Может потребоваться позвонить кому-то из коллег, чтобы посоветоваться – в данном случае, например, можно было бы связаться с доктором Эвереттом, амбулаторным гематологом, который проводил Джею химиотерапию и был знаком с медицинскими тонкостями его случая. Наконец, нужно уметь понять и признать, если зашел в тупик, и перевести пациента в более подходящие для него отделение.

Когда пациенту становится все хуже, кто-то один должен взять на себя ответственность и контроль, чтобы действия медперсонала были скоординированными и нужными.

Иногда нужно просто сесть у постели больного и не уходить оттуда, пока не поймешь, что с ним творится, либо пока его состояние не стабилизируется или его не переведут в более подходящие клинические условия. Как ни посмотри, нужно взять медицинский уход за пациентом под свою полную ответственность, а не перекладывать ее. Это не означает, что нужно быть мучеником, который каждый день остается на работе до двух ночи, и это не должен быть одиночный полет. Необходимо взять на себя роль лидера и позаботиться о том, чтобы было сделано все необходимое.

Кто должен был взять на себя роль лидера в случае Джея? Двадцать лет назад был бы только один основной врач для стационарной и амбулаторной помощи. В этой модели доктор Эверетт – основной гематолог, занимавшийся лечением ОМЛ, – должен был взять на себя полную ответственность за оказываемую больному медицинскую помощь, будь то приемы в кабинете, амбулаторная химиотерапия или размещение в стационаре. С ростом сложности (и темпов) оказания медицинской помощи одному врачу стало нецелесообразно брать на себя всю амбулаторную и стационарную медицинскую помощь, поэтому во многих медицинских центрах используется модель, в которой уход за госпитализированными пациентами берут на себя врачи, все время работающие в условиях стационара (так называемые «госпиталисты»).

Но даже такое описание является слишком упрощенным. Обычно помощь пациентам оказывают различные консультативные службы, охватывающие всю больницу, а зачастую и несколько разных учреждений. В каждой из этих консультативных служб могут быть несколько уровней иерархии – младшие и старшие ординаторы, лечащие врачи. Одна только организационная работа превращает координирование медицинской помощи в сущий кошмар, но настоящая опасность заключается в потенциальной потере чувства ответственности. Нередко бывает, особенно со сложными пациентами, что каждая клиническая служба перекладывает ответственность на другую – никто не хочет брать ее на себя.

В случае Джея доктор Мюллер – лечащий врач-гематолог в стационаре ОТКМ – была тем человеком, который должен был взять ситуацию в свои руки. Будучи старшим врачом отделения, в которое положили пациента, она несла первостепенную ответственность за оказываемую ему медицинскую помощь. Это не означает, что она отвечала за каждый мельчайший аспект медицинского ухода за больным и что все допущенные ошибки были ее виной, однако женщина должна была контролировать оказываемую Джею помощь, направлять ее в нужное русло, координировать работу консультантов, а также принимать окончательные решения. Прежде же всего, ее работой было взять все в свои руки, когда ситуация начала ухудшаться. Вместо этого, как ни странно, она отстранилась. Этот момент вызвал у меня наибольшее недоумение.

По правде говоря, мне не выпало возможности поговорить с доктором Мюллер, поэтому я так и не узнала ее точку зрения. В медицине – как и в жизни – всегда встречаются нюансы, которые с первого взгляда можно не заметить. Нейтропеническая лихорадка, безусловно, вписывается в рамки того, с чем приходится иметь дело гематологу, однако, вполне возможно, в данном случае имели место какие-то неизвестные мне клинические элементы, подтолкнувшие врача к другим умозаключениям. Возможно, всему виной стала ее личная неприязнь к Таре (как бы нам ни хотелось верить в полную беспристрастность медицинского персонала, на деле это, конечно же, не так). Как бы то ни было, доктор Мюллер не стала брать на себя ответственность ни за оценку состояния Джея, ни за проведение анализов, ни за необходимое ему лечение.

Доктор Питерсон был консультантом, поэтому не нес первостепенной ответственности за случай Джея. Тем не менее даже консультант должен брать под свой контроль ту часть медицинской помощи, которая находится в сфере его компетенции. Опять-таки, я не беседовала с доктором Питерсоном лично, так что не могу знать его мыслей, однако у меня сложилось впечатление, что он уклонился от обязанностей, ограничив консультативные услуги лишь оценкой состояния легких Джея, не подключив все свои знания по лечению критических состояний.

Старшая медсестра отделения, может, и не несла такой же ответственности по закону, как лечащий врач, однако этот человек также должен брать происходящее под свой контроль. Если пациент по какой бы то ни было причине не получает надлежащую медицинскую помощь, то старшая медсестра должна вмешаться и настоять на том, чтобы она была оказана.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В РФ медицинская сестра строго выполняет манипуляции, предписанные врачом. Тем не менее оставить пациента без помощи не имеет права ни один медработник.

А если обстоятельства делают это неудобным или трудновыполнимым, то всегда есть, к кому обратиться за помощью. Подобно своим коллегам-врачам, Констанс, казалось, также отстранилась. Я не знаю, как она рассматривала происходящее в тот момент, однако со стороны складывается впечатление, что она не стала брать на себя ответственность за ситуацию или пациента. К ее чести, однако, стоит отметить, что она пришла на встречу с Тарой и выразила искреннее раскаяние. Она была единственным ухаживавшим за ее мужем медиком, который это сделал.

После смерти Джея было проведено вскрытие. Патологоанатом обнаружил обширные колонии МРЗС, распространившиеся по всему организму, а также вызванные сепсисом тромбозы и кровоизлияния – так называемый ДВС-синдром (синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания). В качестве официальной причины кончины в свидетельстве о смерти была указана остановка сердца на фоне сепсиса.

Хотя диагностика и лечение сепсиса и связаны с большими трудностями, это в целом довольно понятные навыки, которым можно научиться. Гораздо сложнее научить брать на себя ответственность и контроль над ситуацией. Эти понятия – «ответственность» и «контроль» – могут быть перечислены среди основных принципов работы больницы в рекламных брошюрах, однако привить их возможно, лишь подавая соответствующий пример. Когда по коридорам учреждения ходит достаточно примеров для подражания, эти ценности становятся частью уклада и усваиваются новичками без развешанных на стенах вдохновляющих плакатов. Это одна из тех редких вещей в медицине, заразности которой мы только радуемся. К сожалению, отсутствие ответственности и желания брать ситуацию под контроль – как показывает случай Джея – также заразны.

Из всех пережитых Тарой эмоций (помимо скорби) одна за прошедшее время так и не утратила своей остроты – речь идет о чувстве разочарования. Женщина потеряла веру в коллег-медиков. Для человека, который так гордился своей профессией, это разочарование было – и остается – очень глубоким.

«Как же так вышло, что никто не помог Джею? – не переставала недоумевать она. – Ни одна из медсестер не сказала: „Эй, этот парень долго не протянет”? Ни одна младшая медсестра не удосужилась просто взять и посчитать, сколько раз в минуту он вдыхает, вместо того чтобы бездумно записать число 20? Ни один онколог не отменил рекомендацию пульмонолога о введении морфия для облегчения затрудненного дыхания вместо его перевода в отделение интенсивной терапии? В общей сложности в тот день в ситуацию могло вмешаться довольно много людей: два врача, два старших ординатора-гематолога, одна старшая, две младших и четыре обычных медсестры. У меня сердце начинает болеть от одной только мысли об этом».

Вместе с тем Тара также задается вопросом, действительно ли одна решившая не мириться с происходящим медсестра могла как-то повлиять на ситуацию. Укоренившаяся в медицине иерархия запросто могла бы заглушить этот одинокий голос. Почувствовала бы эта медсестра право вызвать «экстренную бригаду» наперекор лечащему врачу? А если бы они примчались в палату Джея, не мог ли уже находившийся там пульмонолог отправить их обратно?

История Джея привлекла мое внимание именно потому, что его жена была медсестрой. Врачебные ошибки опустошают любых пациентов и членов их семей, однако мне было особенно интересно поговорить с кем-то со стороны пациента, кто сам по профессии медик. Одной из причин было мое желание уравновесить баланс сил. Для многих пациентов и их родных, столкнувшихся с врачебной ошибкой, недостаток знаний может стать непреодолимым препятствием. Член семьи, свободно ориентирующийся в таких понятиях, как нейтропения, гиперкалиемия, ОТКМ, трисомия и МРЗС, может помочь его устранить.

Второй же, и, пожалуй, более важной, причиной стало мое желание изучить опыт столкновения с врачебной ошибкой человека, который на собственном опыте знает, как устроена современная медицина и каково работать в системе здравоохранения. У людей, не имеющих никакого отношения к медицине, зачастую складывается впечатление, что, попадая в больницу, они все равно что ступают на борт самолета. Заглянув в кабину пилота, мы видим головокружительное количество кнопок и рычагов, однако тут же унимаем едва появившуюся тревогу мыслью о том, что каждый пилот в точности знает, для чего нужны все эти элементы управления. Все можно свести к чек-листу. Количество кнопок и рычагов в этой кабине, может, и кажется ужасающе большим, однако их все равно конечное число.

Многие далекие от медицины люди полагают, что больница представляет собой такую же безотказно работающую машину. Вместе с тем те, кто знаком с медициной не понаслышке, знают, что на деле все совершенно не так. Количество переменных – особенно с критически больными пациентами – зашкаливает, а число их перестановок и различных взаимодействий между собой и того больше. Эти переменные включают в себя не только все возможные проблемы с любым из органов, но и огромное количество людей, участвующих в процессе лечения: врачей, физиотерапевтов, интернов, младших и старших медсестер, лаборантов, студентов-медиков. А также всех людей, которые сменяют друг друга на этих ролях, так как каждая из них должна кем-то выполняться 24 часа в сутки, семь дней в неделю.

Тем из нас, кто знаком с системой здравоохранения изнутри, работа в больнице больше напоминает цирковое жонглирование тарелками. Мы постоянно остро ощущаем возможность допустить ошибку и поражаемся, что на землю не падает еще больше тарелок. Таким образом, мне было любопытно поговорить с кем-то, кто это все прекрасно понимает.

Тара этим двум критериям отвечала. Она была трезвомыслящим реалистом, прекрасно осознающим ограниченность медицины и лишенным каких-либо ложных ожиданий. Благодаря ее стремительно работающему уму было легко копаться вместе с ней в грудах мелких клинических деталей.

Между тем имел место и третий аспект, который я изначально во внимание не принимала: влияние пережитой врачебной ошибки на отношения медика к своей собственной профессии и к самому себе как к ее представителю. Я ожидала некоторого разочарования, даже гнева, однако не придавала особого значения глубине и полноте этих эмоций. Оглядываясь назад, понимаю, что должна была это учесть, поскольку знаю, как сильно такие травмы меняют самовосприятие человека. Для многих врачей и медсестер медицина – это не просто профессия, а основа самоопределения. В каких-то других сферах деятельности можно услышать: «Раньше я работал в банке, а теперь занимаюсь розничной торговлей», однако вы никогда не услышите, чтобы кто-то сказал: «Раньше я был врачом» или «Когда-то я была медсестрой». Эти профессии определяют не только род занятий, но и саму сущность человека. Вышедшая на пенсию медсестра никогда не перестанет ею быть – ни в собственных глазах, ни в глазах общества. Врач на пенсии может сказать, что он больше не практикует, однако в жизни не скажет, что он больше не медик. Таким образом, реакция Тары нисколько не должна была меня удивить.

Единственным словом, которое она смогла подобрать, чтобы описать случившееся, было «предательство». «Я чувствую себя преданной, – писала она мне, – настолько же глубоко, как, могу себе представить, люди, растленные священниками. Я доверяла системе здравоохранения подобно тому, как набожные католики верят в католическую церковь. Верила, что врачи, составлявшие план оказания помощи Джею, были бескорыстными и придерживались клятвы „не навреди”, подобно тому, как священники дают обет быть благочестивыми, целомудренными и покорными. Благодаря своей медицинской профессии я чувствовала себя ближе к Богу. У меня была огромная вера в работу, которую я делала, и в людей, которые работали бок о бок со мной».

Работа в больнице порой напоминает цирковое жонглирование тарелками.

«Младшие сотрудники прежде всего, – продолжала Тара, – должны были быть моими профессиональными братьями и сестрами. Мне казалось, мы одинаково понимали, каково приходится пациентам в самые тяжелые и страшные моменты в их жизни. Мы разделяли веру – разделяли же? – в оказание квалифицированной медицинской помощи, дополненной проявлением сострадания. Мы гордились пропущенными обеденными перерывами и 12-часовыми дежурствами без перерывов на туалет – и все это во имя заботы о больных. Разве можно представить более благородное занятие?

Полное предательство со стороны коллег-медиков оставило в моей душе такую глубокую рану, на излечение которой ушли годы исключительного упорства. На протяжении почти 10 лет после этого я видела в зеркале наполненного гневом незнакомого человека».

16

Так что же делать пациентам?

Пережитые Тарой, Мелиссой и Нэнси гнев и предательство – к несчастью, обычное дело для людей, столкнувшихся с врачебной ошибкой. И это неудивительно, так как система здравоохранения должна быть спасительным убежищем, где о тебе позаботятся. Большинство людей совершенно правильно верят в то, что все сложится хорошо (медсестры постоянно возглавляют список профессий, которым люди доверяют больше всего – следом за ними идут врачи и фармацевты). Таким образом, когда что-то идет не так, это воспринимается крайне болезненно.

Несмотря на постоянные и выдающиеся усилия огромного количества людей, стремящихся улучшить текущее положение дел, реальность такова, что здравоохранение является – и всегда будет оставаться – несовершенной системой. Пациентам, к сожалению, приходится сохранять бдительность и здоровую долю скептицизма. Массовая пресса зря времени не теряла, искусно удовлетворяя такую потребность читателей. Повсюду появились чек-листы и статьи с советами о том, как обезопасить себя в больнице. От обилия всего, что предлагается делать пациентам – составлять списки, проверять документы о квалификации, обращаться за консультацией к третьим лицам, запрашивать копии своих снимков, изучать информацию о взаимодействии лекарств, проверять данные о получении врачами выплат от фармацевтических компаний и наличие поданных против них исков о халатности, все время держать под рукой весь медицинский анамнез, а также проводить полномасштабный допрос любого, кто сунется ближе, чем на два метра от вашего эпидермиса, – запросто может разболеться голова. Это сложная задача даже в самые лучшие дни, а когда все время и силы уходят на болезнь, она превращается в настоящую каторгу.

Как по мне, для того чтобы защитить себя в больнице, нужны не какие-то списки, а понимание происходящего. Если бы мне нужно было предложить сосредоточиться на чем-то одном, то это было бы осознание того, что здравоохранением – а это понятие для меня включает больницы, кабинеты врачей, поликлиники и приемные покои – занимаются живые люди. Эта система была создана, изучена и управляется людьми. Слишком часто складывается впечатление, что медицинская сфера отличается научным совершенством. Я ни в коем случае не приуменьшаю важность поистине чудесных достижений, благодаря которым, например, из безжалостного убийцы всех подряд СПИД всего за несколько лет стал контролируемой хронической болезнью.

Чтобы защитить себя в больнице, нужно понимать происходящее. А для этого должен быть контакт с медперсоналом. Добивайтесь его.

Тем не менее между достоверностью научного прогресса в целом (для всего населения) и глубокой неопределенностью медицинского опыта для любого отдельно взятого человека разница размером в пропасть. Похожее обескураживающее несоответствие наблюдается между впечатляющими результатами клинических исследований, на которые были потрачены миллионы долларов, и невозможности гарантировать эти умопомрачительные результаты для любого отдельно взятого пациента.

Нам всем хочется, чтобы врачебных ошибок не было вовсе – это ежу понятно, однако ситуация слишком сложная, чтобы хотя бы приблизиться к этому. У любого совершаемого нами действия есть какие-то риски и ожидаемая польза. Пересекая Третью авеню, мы хотим добраться до булочной на другой стороне улице, однако рискуем нарваться на водителя без опыта, страдающего от похмелья или просто с телефоном в руках. Польза от цельнозернового бейгла с лососем и каперсами должна быть сопоставима с риском быть раздавленным двумя тоннами стали. Вероятность быть сбитым невелика, однако последствия даже одного такого события будут трагичны. Таким образом, каждый раз, сходя с тротуара, мы должны учитывать частоту возможных плохих исходов, то, насколько они плачевны, необходимость перейти улицу, а также последствия того, что нам придется давиться на завтрак черствой булочкой из больницы. И это всего лишь одно-единственное решение.

В медицине приходится принимать десятки, сотни и даже тысячи решений, учитывая бесчисленные хитросплетения человеческого организма. Тут уже не обойтись чек-листами, как в авиации. Количество разных моделей самолетов ограниченно, а отдельные экземпляры каждой из них, слава богу, полностью идентичны. С людьми все иначе – биологическое разнообразие болезней усложняется еще более многочисленными вариациями социальных факторов, влияющих на течение заболевания.

Более реалистичным подходом к медицине является концепция снижения вреда. Можем ли мы, скажем, уменьшить на пять количество ошибок, с которыми сталкивается пациент за время пребывания в больнице? Возможно ли снизить число случаев путаницы с лекарствами на 20 %? Можем ли мы принять такие меры предосторожности, чтобы вдвое уменьшить количество падений в доме престарелых? Подобные скромные цели больницы вряд ли захотели бы размещать на рекламных щитах, установленных вдоль ближайших автомагистралей и в аэропортах (там уместны лишь передовые, инновационные, современные формулировки).

Точно так же скромные цели по уменьшению вреда особо не впечатляют пациентов, которые совершенно справедливо хотят, чтобы в оказываемой им медицинской помощи ошибок не допускалось вовсе. Кто захочет ложиться в больницу, которая стремится снизить количество нежелательных событий до 248 с 320? Кто захочет довериться учреждению, главной целью которого является сокращение внутрибольничных инфекций на жалкие 22 %?

Тем не менее эти невпечатляющие поэтапные цели – самое большее, что может быть достигнуто в попытке развернуть гигантский линкор системы здравоохранения. Если потребовать полного избавления от ошибок, то это непременно приведет к повальному обману системы и чрезмерному использованию бессмысленных модных словечек, а такая ситуация, пожалуй, будет для пациентов еще менее безопасной.

Стратегии снижения вреда получили широкую огласку во время эпидемий СПИДа и гепатита С (а позже и с опиоидной эпидемией[94]). Они разжигали споры в СМИ, так как эти медицинские кризисы затрагивали слои населения, типы поведения и условий проживания, которые так и провоцируют нравоучения: гомосексуалов, наркоманов, проституток, однополый секс, беспорядочные половые связи, совместное использование игл, нищету. Считалось, что проблем бы не было, если бы все просто нормально себя вели. Тем не менее для людей, которые непосредственно имели с этим дело – как пациентов, так и работников здравоохранения, – было совершенно очевидно, что от таких высокопарных наставлений толку особого не было. Люди умирали пачками, и срочно требовалось остановить эти потери любыми возможными средствами. Распространение бесплатных презервативов и стерильных игл среди наркоманов помогло быстро добиться снижения смертности, выиграв исследователям достаточно времени для разработки более эффективных методов лечения.

Эти стратегии снижения вреда выводили из себя многих политиков, так как им казалось, что тем самым неприемлемое поведение принималось и даже «поощрялось». Только вот эти меры действительно спасали жизни. Конечно, спасти удалось далеко не всех, однако меньше пациентов оказались заражены ВИЧ и гепатитом С. Эти методы не решили всех проблем, однако уменьшили страдания людей. То же самое может быть сказано по поводу распространения шприцов с налоксоном для спасения при передозировке опиатами, а также предоставления метадона и бупренорфина пациентам с опиоидной зависимостью. Такие меры спасают жизни и выигрывают время.

Эти стратегии не призваны замалчивать реальную опасность употребления наркотиков и незащищенного секса. Скорееони наглядно демонстрируют практическое признание того, что эти опасные вещи действительно существуют, однако мы все равно можем работать над минимизацией причиняемого ими вреда.

Аналогично, врачебные ошибки являются неотъемлемой составляющей здравоохранения, и их невозможно легко или быстро – или, скорее всего, вообще когда-либо – искоренить. Вместе с тем распространенность и тяжесть ошибок можно свести к минимуму за счет подхода снижения вреда (пока медицинские исследователи занимаются разработкой системных решений).

Так что же может сделать пациент, чтобы свести вред к минимуму? Для начала важно знать собственный медицинский анамнез. Это может быть слишком очевидным, однако меня не перестает поражать, как часто у пациентов с этим возникают проблемы. Будет неплохо перечислить на одной странице все свои диагностированные заболевания, принимаемые лекарства с указанием дозировки, перенесенные операции, а также аллергии.

Не нужно писать 40-страничный трактат с одинарным интервалом и перекрестными ссылками, в котором бы перечислялись все перенесенные вами простуды, прыщи в подростковом возрасте, ушибленные мизинцы на ногах и тот факт, что чесночный порошок вызывает у вас икоту. Этот перечень должен быть простым, четким и актуальным (исключение может быть сделано для таких сложных процедур, как химиотерапия или пересадка сердца, в таком случае вы можете составить отдельный перечень с указанием всех мельчайших подробностей).

Если на каждый прием вы будете приносить с собой этот перечень базовой информации, то поможете избежать таких распространенных ошибок, как назначение препарата, на который у вас аллергия или который противопоказан вам из-за какой-то болезни.

Самый главный инструмент диагностики для врача – это хороший контакт с пациентом.

Принимаемые лекарства постоянно меняются, так что будет не лишним на каждом приеме сопоставлять текущий список лекарств с тем, который имеется в распоряжении врача. Проще всего это сделать, положив все пузырьки с таблетками в один пакет и взяв его с собой. Я нахожу такой метод самым эффективным, так как другие специалисты могли назначить пациенту дополнительные лекарства, о которых мне никак иначе было бы не узнать. Или же дозировка могла быть изменена, когда больной вызвал врача на дом. Если вы принимаете пищевые, растительные добавки или безрецептурные препараты, также захватите их с собой в отдельном пакете.

Для минимизации количества врачебных ошибок основное внимание должно уделяться общению. Коммуникация пациента с врачами – самый действенный диагностический инструмент, так что лучше бы вам уделить ему побольше внимания. Если весь прием медик не отрывал глаза от экрана компьютера и машинально ставил в соответствующих полях галочки, то вы имеете полное право вежливо на это указать. Можно сказать что-нибудь в духе: «Я понимаю, что вам нужно занести все это в компьютер, но, если бы вы уделили мне минутку своего внимания, я бы как можно короче рассказал вам все самое важное». Врач должен внимательно вас выслушать, чтобы должным образом проанализировать симптомы.

Очень важно, чтобы с пациентом в тяжелом состоянии находился кто-то близкий. Это нужно для понимания происходящего и снятия ответственности за это с самого больного.

А когда медик говорит: «Мне кажется, что у вас Х», вам следует у него спросить: «Почему вы так считаете?» Это поможет вам понять, насколько полученные данные убедили (или не убедили) его. Затем спросите: «А это может быть что-то еще?» Так вы сможете узнать о проведенной дифференциальной диагностике и предлагаемом клиническом обосновании. Если вы захотите пойти дальше, то можете узнать: «Может ли это быть что-то, чего нельзя упустить?» Если ваш врач окажется одним из тех, кто любит ставить поспешные диагнозы, эти простые вопросы заставят его начать рассуждать, что он должен был сделать с самого начала.

Инфекции – это одна из тех областей, для которых существуют практические стратегии предупреждения. Проследите за тем, чтобы каждый медик, прежде чем к вам прикоснуться, вымыл руки. Если понадобится, пошутите, сыронизируйте, будьте настойчивы, даже если вас сочтут каким-то неврастеником, примерьте на себе роль Игнаца Земмельвейса, если получится. Но сделайте все возможное, чтобы не подпускать к себе кишащие микробами руки, пока они не будут вымыты с мылом или тщательно протерты дезинфицирующим средством. (Если врач или медсестра оскорбится, вы можете попробовать спросить у них, в какой из двух акушерских отделений злосчастной венской больницы они хотели бы получать медицинскую помощь.)

Для госпитализированных пациентов (а также для любого, кто проходит интенсивное амбулаторное лечение, такое как химиотерапия), пожалуй, важнейшим фактором обеспечения безопасности является присутствие третьего лица. Не стоит ждать от человека с тяжелой болезнью либо проходящего агрессивное лечение, что он будет следить за всеми тонкостями происходящего. Когда вас выворачивает наизнанку либо от 40-градусного жара ломит кости, то у вас и так достаточно забот. Вы заслужили право сосредоточиться на непосредственном ужасе болезни.

Этот другой человек станет вашими глазами и ушами. Он должен держать у кровати блокнот и записывать все – и спрашивать обо всем, – что происходит. Каков диагноз? Для чего нужно это лекарство (и как произносится его название)? На какие побочные эффекты следует обратить внимание? Какие результаты дали сегодняшние анализы крови? Кто этот 37 за сегодня человек в белом халате? Зачем пациенту назначили компьютерную томографию (и насколько эффективна она для выявления этой проблемы)? Когда лечение должно подействовать?

Заговорить бывает непросто. И даже когда вы подадите голос – как это на своем опыте испытала Тара, – добиться каких-то изменений может оказаться еще труднее. И тем не менее члены семьи и друзья необходимы для того, чтобы контролировать происходящее. Сам факт того, что медики будут разъяснять каждый свой шаг – а также, что особенно важно, стоящий за ним мыслительный процесс, – поможет избежать многих распространенных врачебных ошибок. Врачи могут счесть его самым надоедливым членом семьи во всем отделении, но это нормально (вы всегда можете оставить коробку печенья, чтобы успокоить затронутое эго). Задавая вопросы и подробно все записывая, этот человек будет документировать запутанный путь диагностики и лечения. А если что-то пойдет не так, его записи станут незаменимым инструментом в воссоздании хронологии событий.

Когда эта книга была написана где-то наполовину, из-за разболевшегося живота моей дочери-подростка мы очутились в приемном покое больницы в пятницу вечером. Как правило, я не особо реагирую на повседневные недуги. Жар, простуда и вывихнутые лодыжки не вызывают у меня ни малейшего беспокойства. Моим детям известно, что если они не истекают кровью, а их сердца все еще бьются, то их мать не выпустит из рук «Нью-Йорк Таймс». Разве что с целью рассказать о пациентах, которые болеют по-настоящему, периодически разбавляя истории занимательными фактами, например о том, что у печени два разных источника кровоснабжения – разве это не круто? Если они хотят сочувствия, то знают, что придется обратиться к отцу-программисту.

Тем не менее в этот раз я забеспокоилась из-за того, что дочь никак не могла найти позу, в которой ей было бы комфортно, так что я достала стетоскоп. Услышав полную тишину вместо типичного кишечного бульканья, я схватила наши пальто и поехала прямиком в приемный покой больницы. Верно диагностированный мной аппендицит явно реабилитировал меня как врача в глазах дочери, хотя она и сгорала от стыда из-за того, что я обсуждала это со всеми попадавшимися нам на пути коллегами (болезнь не отменяет элементарных норм вежливости).

Операция была назначена на следующее утро, и всю ночь дочь провела в палате, где ей поставили капельницу с физраствором и обезболивающими. Несмотря на сильнейшую усталость, я никак не могла уснуть. Наверное, этому также способствовало то, что я просматривала журнальные статьи на тему врачебных ошибок для этой книги, пока дочь урывками спала. Каждый раз, когда кто-то заходил в палату, я приставала с расспросами о том, кто он такой и зачем пришел.

Когда в три часа ночи заглянула ординатор педиатрии, чтобы задать вопросы о медицинском анамнезе – после того, как дочь уже подробно все рассказала медсестре, ординатору и лечащему врачу приемного покоя, ординатору-хирургу, заведующему хирургии, а также старшему хирургу (и была осмотрена ими), – я решила вмешаться и запретила ординатору будить ее, казалось, уже 17 раз за ночь.

– Но мы должны это сделать, – возразила ординатор.

Будучи врачом, я знала, что это было стандартным протоколом действий. Тем не менее как родитель я была в ярости, хотя и понимала, что гнев никак делу не поможет. Гораздо лучше было превратить это в воспитательный момент.

– Что такого, по-вашему, вы могли бы обнаружить, – поинтересовалась я с максимально философским, насколько это было возможно в столь поздний час, настроем, – из-за чего поменяли бы свой диагноз или план лечения?

Ординатор замялась. Я решила воспользоваться случаем и преподать урок клинического мышления. В конце концов, я была сотрудником кафедры в ее институте.

– Она сейчас на обезболивающих, так что физический осмотр не поможет обнаружить никаких болезненных участков. УЗИ уже показало воспаленный аппендикс, а уровень лейкоцитов повышенный. Если в анамнезе или при осмотре может обнаружиться что-то такое, из-за чего операция может быть не показана, то, пожалуйста, продолжайте.

Ординатор настороженно смотрела на меня, теребя стетоскоп, а я чувствовала, как из врача-наставника превращаюсь в разъяренного родителя:

– Но если вы собираетесь разбудить ее, пощупать живот и прийти к грандиозному выводу, что у нее аппендицит и ей нужна операция, то можете об этом забыть, – отрезала я. – Дайте бедняжке поспать.

Еще одна долгая пауза. Я почувствовала, как ординатор прикидывает соотношение риска и пользы от спора с раздраженной и невыспавшейся матерью.

– Вы можете записать в ее медкарте, что родитель отказывается от проведения осмотра, – услужливо предложила я. В итоге ординатор отступил, а я плюхнулась обратно на стул, чтобы прочитать очередную статью о медицинских катастрофах.

В какой-то момент хирург предложил ограничиться антибиотиками внутривенно без проведения операции. Идея в том, что так некоторых пациентов можно избавить от необходимости ее проведения. По его словам, после курса антибиотиков вероятность повторного аппендицита в будущем составляла примерно 50 %. А это означало, что где-то половина пациентов и вовсе могла избежать операции. Звучало многообещающе – кто бы не захотел обойтись без операции, если была такая возможность. Однако мне сказали, что решение необходимо принять сразу же, чтобы врачи знали, нужно ли зарезервировать на утро операционную.

Я не хирург и не педиатр, так что это было вне моей компетенции. Пришлось поинтересоваться у ординатора-хирурга, основаны ли были эти рекомендации на каком-то предварительном исследовании с участием 15 пациентов или же было проведено серьезное испытание с сотнями участников, за которыми наблюдали в течение 10 лет. Ординатор тяжело вздохнул, и я поняла, что он не в восторге от идеи копаться в данных вместе с раздраженным родителем / старшим врачом, когда у него наверняка была куча работы.

Тем не менее нам нужно было не только знать о существовании двух альтернативных вариантов, но и иметь возможность сравнить их между собой. Я не собиралась принимать необдуманное решение только потому, что врачам нужно было поскорее составить график проведения операций.

Порывшись в интернете, мы нашли некоторые из проведенных на эту тему исследований. Данные по антибиотикам действительно оказались скорее предварительными, однако выглядели обнадеживающе, особенно для человека, которого может испугать одна только мысль об операции. Дело в том, что моя дочь страшно боится игл. Чтобы сделать прививку от гриппа, ее приходится сажать, рыдающую, ко мне на колени, хотя она на голову выше и на пять килограммов тяжелее меня. Я была уверена, что она ухватится за возможность избежать операции со всеми сопутствующими скальпелями и другими острыми предметами.

Оказалось, однако, что она смотрела на все это совершенно иначе. После того, как она побывала в приемном покое и ей поставили капельницу, ей больше не хотелось когда-либо снова через это пройти. Ее гораздо сильнее привлекала предлагаемая операцией определенность, чем вероятность – пускай и относительно небольшая – того, что это снова повторится через какое-то время в будущем. Кроме того, она уже настрадалась, когда ей поставили катетер в приемном покое, и прикинула, что его будут использовать весь следующий день. Общая анестезия и операция казались вполне разумным способом избежать того, чтобы ей когда-либо снова ставили в вену катетер!

Таким образом, на принятие решения в пользу стандартного хирургического лечения у нас ушло несколько часов, а не минут. Никто явно не был в восторге от моей назойливости, однако я знала, что поступила правильно, настояв на том, чтобы врачи четко обозначили относительные преимущества различных вариантов лечения, а также приняли во внимание ценности и предпочтения пациента, даже если они и были несколько искажены подростковой недальновидностью.

Госпитализация прошла гладко, хотя в операционной на следующее утро и был один неприятный момент, когда мою дочь укладывали на стол. Она не ожидала, что над ней нависнет так много людей в масках и хирургических костюмах, и, когда на нее начала опускаться кислородная маска, ей, наверное, стало тяжело дышать. Мой ребенок запаниковал и стал отбиваться от медиков, выкрикивая мое имя и умоляя помочь. Меня уже вывели из операционной, однако родительский инстинкт подсказывал мне броситься к ней и спасти. Вместо этого мне пришлось дать разрешение персоналу – а затем стать свидетелем этого – силой вернуть моего ребенка на операционный стол и натянуть на лицо маску. Я понимала, что анестезия подействует за считаные секунды, что моя дочь вряд ли что-то об этом вспомнит, а эта операция ей нужна. И тем не менее это было настоящим кошмаром для родителя.

После операции был один более забавный момент, когда она отходила от анестезии. Я спросила, не хочет ли она торадол, предложенное медсестрой болеутоляющее. Речь дочери была все еще невнятной, однако мои слова явно дошли до ее сознания. «Тортеллини[95]? – пробормотала она, после чего ее голос немного, но заметно окреп. – Ты приготовила тортеллини?»

Операция прошла успешно. Рудиментарный отросток толстой кишки был успешно удален, и поздно вечером мы уже были дома. В очередной раз я была впечатлена чудесами современной медицины, прекрасно понимая, что, случись это всего сотней лет раньше, мне, вполне возможно, пришлось бы в тот вечер копать своему ребенку могилу вместо того, чтобы копаться в морозилке в поисках тортеллини.

Кроме того, я в очередной раз изумилась тому, как много в больнице подвижных частей. Будучи врачом, являющимся одной из них, я испытываю невероятную гордость от того, насколько широкий спектр медицинских услуг оказывает клиника. Она способна справиться со всем, начиная от желчных камней и недоношенных детей и заканчивая восстановлением конечностей и острым психозом. Тем не менее, пока мы находились там в качестве пациентов, в каждой из этих чудесных движущихся частей я видела потенциал для совершения врачебной ошибки. Поразительно, как много людей прошло через палату моей дочери за это непродолжительное время. И я не могла не думать о том, сколько они приносили с собой разных колоний микробов, только и мечтающих размножиться в организме подростка.

Нетренированным глазом практически невозможно определить, кто есть кто: каждый, от уборщика до хирурга, облачен в медицинский костюм в том или ином виде. Впрочем, даже профессионалу приходится несладко. Пропуска с имена болтаются вперемешку с ключами и ручками, и на них ничего нельзя прочитать (даже если дело происходит среди бела дня), в то время как очки затерялись где-то в груде салфеток, колотого льда и имбирного лимонада на прикроватной тумбочке. Когда болен по-настоящему, может показаться, будто все жители небольшого города решили отправиться на паломничество к твоей постели – как правило, заявляясь в самые неподходящие моменты.

Конечно же, я не набрасывалась на всех подряд (ну разве что самую малость). Я просто хотела получить четкое обоснование для каждой процедуры. Причем оно должно быть более убедительным, чем «мы всегда так делаем». Уверена, что своим занудством замедлила работу и изрядно всех достала. Однако облегчение переживаний родственников по поводу возможных врачебных ошибок является частью этой работы. Даже если близкий сам не является врачом, а заодно и членом кафедры института, к которому привязана больница, и, сидя в палате, он не пишет книгу о врачебных ошибках. Это является – или, во всяком случае, должно являться – стандартом медицинской помощи для каждого пациента.

Разумеется, не только больные должны заботиться о том, чтобы получить качественную и безопасную медицинскую помощь. Это обязанность системы здравоохранения. Тем не менее, как нам всем хорошо известно, она пока далека от совершенства, так что пациентам и их родным следует как можно тщательнее контролировать происходящее вокруг них. Не обязательно делать это так агрессивно, как я, однако нужно проявлять настойчивость и не переживать, что персонал больницы сочтет вас надоедливым.

Никому не нравятся выскочки, особенно в системе, которая в явном виде дает понять, что лучше бы пациенту вести себя покладистее. Я могу понять, почему Тара почувствовала, что ее игнорируют, и порой предпочитала держать свои мысли при себе. Непросто все время быть назойливой мухой, даже если от этого зависит чья-то жизнь. Я советую быть вежливым, но настойчивым. Возможно, имеет смысл открыто признать, что каждый трудится изо всех сил и стремится сделать все как надо – тем самым выразив признательность за то, что складывается хорошо, – после чего все-таки высказать свои вопросы и опасения.

Что же делать пациенту, у которого нет члена семьи или близкого друга, готового сидеть вместе с ним в палате? Как поступить, если остался совсем один? Это очень сложная ситуация, в которой оказываются многие люди. Я рекомендую самому вести журнал, насколько это окажется возможным. Просто записывайте все, что удастся. Как минимум, перед приемом каждого лекарства спрашивайте, что это и зачем вам его дают. Медсестра может записать названия на бумаге или распечатать весь список. А если тошнота, сонливость или жар не дают вам вести полноценный разговор, не нужно винить себя за то, что не устраиваете каждому сотруднику допрос с пристрастием. Отдыхайте – вам это необходимо. Только прежде, чем задремать, возьмите остатки лейкопластыря и приклейте себе на груди лист бумаги с надписью: «Помойте руки!»

Как же быть, если что-то все-таки пойдет не так? Что делать, если вам покажется, что произошла ошибка или неблагоприятное событие? Лично я верю в силу живого общения. Попросите врача или медсестру объяснить, что произошло. Правда, по своей природе человек склонен занимать оборонительную позицию, когда что-то идет не так, поэтому наилучших результатов вам, скорее всего, удастся добиться, если вы не станете идти на поводу у желания начать сыпать обвинениями. Ведите себя сдержанно и конструктивно. Покажите, что просто хотите понять, что случилось.

Если полученные ответы вас не устроят, попросите поговорить со старшим. В больничной иерархии много уровней, и вы можете начать двигаться вверх по ней (записывайте в блокноте, с кем вы уже поговорили, когда обращались за помощью и получили ли ответ). В большинстве медучреждений есть штатный защитник интересов пациентов. Вы можете связаться с ним в любой момент, если вам понадобится какая-то информация. Помогать вам – работа этих людей, так что не стесняйтесь прибегать к их услугам. В штате вашей страховой компании также может быть защитник интересов пациентов, равно как и у работодателя или в профсоюзе. Смело обращайтесь к ним.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В российских медицинских организациях нет штатного защитника интересов пациента. Но если говорить о клиниках государственной системы здравоохранения, работающих по ОМС, то интересы пациента представляет его страховая компания. Застрахованный может обратиться в свою страховую компанию с жалобой на ненадлежащее оказание медицинских услуг или с любым вопросом.

Кроме того, следует знать о существовании отдела по управлению рисками. По сути, его персонал несет ответственность за все неблагоприятные события в больнице. В идеальном мире риск-менеджеры со всем усердием бы отстаивали интересы пациентов, однако их работа – защищать больницу. Интересы сторон зачастую совпадают, однако не всегда, так что имейте это в виду.

Всегда запрашивайте копии документов. По закону вы являетесь владельцем информации, представленной в медкарте, так как там все только о вас. Порой приходится потрудиться, чтобы заполучить ее – заполнить бумаги, заплатить за распечатки, – однако не верьте никому, кто утверждает, что вы не можете получить доступ к этой информации. Она ваша.

Возможности не ограничиваются рамками самой системы здравоохранения. Если в США у вас претензии прежде всего к учреждению, а не к отдельному врачу, то вы можете подать жалобу в так называемую Объединенную комиссию – аккредитующий орган в Соединенных Штатах. Проверки, которая она проводит каждые три года, провоцируют ужас, головные боли, горы бумаг и судорожную перекраску стен.

Объединенная комиссия не является государственной организацией – скорее это частная компания, регулирующая работу больниц, лабораторий, домов престарелых, поликлиник, служб по уходу на дому и психиатрических клиник. Если вы столкнетесь с неблагоприятным событием, связанным с работой одного из таких учреждений, то сможете подать жалобу в Объединенную комиссию. Кроме того, можно связаться с местным медицинским советом, как это сделали Мелисса и Нэнси после случившегося с Гленном.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

Как описывала ранее, в России таким «карательным» органом выступает страховая компания. ТФОМС проверяет от одного до двух раз в год, в том числе по жалобе пациента.

Также пациент вправе обратиться с жалобой в органы Роспотребназора и Росздравнадзора, после чего в медицинскую организацию придет внеплановая проверка.

Если ошибка, с которой вы столкнулись, связана с каким-то отдельным врачом, медсестрой или любым другим работником здравоохранения, вы можете подать жалобу в совет штата по соответствующей профессии. Медики, уличенные в халатности, могут быть привлечены к дисциплинарной ответственности или – в крайнем случае – лишены лицензии.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России ответственность за врачебные ошибки лежит прежде всего на медицинской организации. Если речь идет о моральной или материальной компенсации, выплачивать будет именно она. На врача могут наложить дисциплинарную ответственность в виде выговора или лишения стимулирующих выплат.

Лицензия в РФ также дается не врачу, а медицинской организации, поэтому отозвать или приостановить ее действие до 90 суток можно только по решению суда.

Если речь идет об уголовной ответственности, то здесь может быть и персональная ответственность врача.

Перечень других организаций, в которые вы можете обратиться, приведен на сайте Национального фонда безопасности пациентов. Кроме того, существует множество региональных органов по защите пациентов – вроде того, в который вступил Питер Малленикс.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России существует достаточно много пациентских организаций. Например, Всероссийский союз общественных объединений пациентов.

Но что, если ничего из этого не поможет? Следует ли нанимать адвоката? Хотя в телесериалах все и выглядит проще простого, судебная система не для слабонервных. Если вам не посчастливилось и вы не живете в скандинавских странах, то следует подготовиться к многолетней тяжбе. Кроме того, следует помнить, что подавляющее большинство «неблагоприятных событий» не подойдут для судебного разбирательства. Нужно быть в состоянии доказать, что оказанная медицинская помощь была некачественной и что она стала причиной причиненного вам вреда. Кроме того, ущерб должен быть достаточно серьезным, чтобы повлечь за собой значительные финансовые потери (такие как тяжелая инвалидность, потеря жизни или огромные медицинские счета). В противном случае полученная компенсация попросту не покроет судебные издержки. Суд помогает лишь крошечной доли всех пострадавших пациентов.

Как узнали Тара, Мелисса и Нэнси, разобраться с врачебной ошибкой не бывает легко. Хотя на бумаге необходимые действия и кажутся понятными, в реальности все происходит слишком медленно, мучительно и редко приносит удовлетворение. Но даже если вам и удастся добиться признания, благодарности, а иногда и финансовой компенсации, ничего уже не справить. Причиненный физический и эмоциональный ущерб зачастую, к сожалению, необратим. За это мы, медики, должны взять на себя ответственность. Мы не можем отрицать тот факт, что наши услуги иногда могут причинять вред. Наш долг – сделать все возможное, чтобы свести причиняемый вред к минимуму, а лучше и вовсе его избежать. Если же что-то все равно идет не по плану, пациенты заслуживают полной откровенности.

17

Как все исправить?

Большая часть этой книги посвящена двум исключительно трагическим случаям. Джей и Гленн испытали на себе несовершенства современной системы здравоохранения в ее самом неприглядном свете. Я выбрала именно их истории, потому что из них можно извлечь очень много уроков (и конечно же, из-за огромного великодушия их родных, разрешивших мне о них рассказать).

Вместе с тем в каком-то смысле истории Джея и Гленна являются нетипичными проявлениями врачебных ошибок. Во-первых, они представляют собой самый катастрофичный исход подобных случаев, в то время как большинство – хотя бороться с ними не менее важно – не причиняют вреда подобных масштабов. Не совсем обычными эти случаи делает и то, насколько неадекватная медицинская помощь была оказана мужчинам. По правде говоря, мне так и не удалось опросить медиков, участвовавших в уходе за этими двумя пациентами, и я не была посвящена во все подробности медицинской документации или условий заключенных соглашений. Тем не менее, судя по информации, которую мне удалось собрать, будучи человеком со стороны (а также по результатам анализа этих случаев вместе со специалистами), я могу сказать, что некоторые аспекты диагностики и лечения этих двух тяжелых медицинских состояний – сепсиса и ожогов – кажутся мне чрезвычайно недобросовестными. Нельзя использовать официальный термин «врачебная халатность» – опять-таки, я ознакомилась с этими случаями лишь с позиции пациентов и их родных, – однако оказанная обоим пациентам медицинская помощь оставляла желать много лучшего.

Подобные случаи катастрофически неправильного лечения и кажущегося безразличия медицинского персонала как раз и попадают в новости, из-за чего у большинства людей складывается именно такое представление о врачебных ошибках. На деле же большинство просчетов совершают добросовестные и компетентные медицинские работники, которые душой болеют за пациентов. Эти врачи и медсестры неидеальны – это уж точно, – и многие из них стараются не так сильно, как могли бы или были бы должны. Тем не менее, когда они упускают что-то или каким-то образом причиняют вред больным, у них сердце разрывается на части от раскаяния.

Что типично в случаях Джея и Гленна, так это то, что врачебная ошибка редко бывает единичной. Губительный исход чаще всего становится результатом множества упущений, которые накапливаются, нарастая, словно снежный ком. А лучше всего эти случаи, на мой взгляд, демонстрируют то, что трагедии обычно становятся результатом сочетания конкретных вещей, для которых можно составить чек-лист (таких как решение о необходимости извлечь катетер или перевода в ожоговый центр), и более абстрактных качеств, таких как клиническое мышление, умение признавать ограниченность своих знаний, эффективное взаимодействие, а также готовность взять ситуацию в свои руки.

В стремлении сделать медицинскую систему более безопасной для пациентов, нам следует учитывать оба аспекта. Более абстрактные качества развить тяжелее всего. Этого можно добиться лишь собственным примером, демонстрируя их на практике и требуя такого же поведения от коллег. К конкретным вещам в организационном плане подойти проще, и именно на них большинство медицинских организаций сосредоточивают усилия. Тем не менее нельзя завалить персонал 3478 чек-листами – хотя в некоторых больницах подобные попытки определенно предпринимаются. Нам необходимо перестроить всю систему так, чтобы людям было труднее допускать ошибки.

В современном мире многие вещи разрабатываются с учетом человеческого фактора – особенностей взаимодействия людей с машинами, которые изучает инженерная психология. Самый простой пример – это кухонный комбайн, который есть почти у каждого. Вращающиеся лезвия запросто могли бы отрубить пальцы человеку, решившему попробовать, скажем, цветную капусту, в процессе ее измельчения. Учитывая принципы инженерной психологии – так называемое инженерно-психологическое проектирование, – была создана система, в которой мотор не запускается без закрытой сверху крышки. Таким образом, если ваш мозг вдруг впадет в беспамятство от запаха цветной капусты и не сможет сдержать позыва отведать ее соблазнительные соцветия, то сработает «защита от дурака» и комбайн отключится, как только вы откроете емкость.

Я уже приводила похожий пример в этой книге – про анестезиологов, которые больше не могут перепутать азот с кислородом в операционной, так как теперь для этих газов используются разные трубки и отверстия. В системе здравоохранения полно подобных возможностей для совершенствования, чтобы помочь избежать людям каких-то ошибок. Жаль, что зачастую они обнаруживаются лишь после какой-то трагедии.

Гепарин – мощный антикоагулянт, используемый для лечения тромбозов. В разбавленном виде он также применяется для промывания катетеров и капельниц, чтобы предотвратить закупоривание тонких трубок, по которым подаются лекарства. В 2006 году шестерым недоношенным младенцам в Индии случайно промыли катетеры более концентрированным раствором гепарина. Трое из них погибли.

Изучив допущенную ошибку, в больнице обратили внимание, что разбавленный и концентрированный гепарин поставляется в ампулах одинакового размера и, чтобы их различить, нужно прищуриться и прочитать мелкий текст на этикетке. Производитель выпустил предупреждение об опасности и изменил маркировку так, чтобы ампулы было проще отличить. К сожалению, не во всех больницах были изъяты старые ампулы, и спустя год в Калифорнии еще трое младенцев случайно получили дозу концентрированного гепарина. К счастью, никто из них не умер, однако этот случай продемонстрировал, насколько тщательно все нужно продумывать при инженерно-психологическом проектировании 1. Больницам пришлось предпринять кардинальные меры – в том числе попросту изъять из общих отделений ампулы с концентрированным гепарином. А еще они перешли на предварительно заполненные шприцы разного объема.

Обычно в новости попадают самые страшные случаи врачебных ошибок или безразличия медперсонала. Но это не значит, что все ошибки именно такие! Многих мы даже не замечаем.

Есть и другие способы применения инженерно-психологического проектирования для борьбы с врачебными ошибками – например, определенные архитектурные решения в больницах и поликлиниках. Мы уже с вами знаем, что мытье рук является самым важным инструментом инфекционного контроля, однако размещение раковин зачастую оказывается неудобным, так как прежде всего определяется расположением трубопровода. Таким образом, инженерные системы в больницах можно проектировать так, чтобы раковины располагались ближе к пациентам и медикам было проще ими пользоваться. С другой стороны, неграмотное размещение может превратить сами раковины в источники заразы. Так, например, если вода в них хлещет прямиком в канализационную трубу сомнительной частоты, то эти брызги могут привести к вспышке внутрибольничной инфекции, что уже неоднократно случалось.

С диспенсерами дезинфицирующих средств на спиртовой основе все намного проще – их можно разместить где угодно, однако даже их умудряются каким-то непостижимым образом ставить в неудобных местах. Так, например, чтобы обработать руки в своем кабинете, мне приходится каждый раз поворачиваться к пациенту спиной. Мало того что это вынуждает меня проявлять невежливость по отношению к нему, так еще и лишает его возможности контролировать соблюдение санитарных норм. Если мы хотим, чтобы пациенты могли указывать врачам на такие ошибки, как грязные руки, то они должны иметь возможность видеть, были ли они вымыты. И конечно же, обработка рук дезинфицирующими средствами на основе спирта не является полноценной заменой мытью. Эти средства обезвреживают микроорганизмы, однако не всегда их при этом убивают. В частности, они не помогают против клостридиум диффициле (Clostridium difficile) – микроорганизма, ответственного за бо́льшую часть внутрибольничных кишечных инфекций. Не говоря уже о том, что – как вам подтвердит любой, использующий дезинфицирующие средства по 85 раз в день, – их иссушающая способность просто потрясающая, в результате чего многие из нас ходят с конечностями, напоминающими привезенный из Калахари чернослив.

Для борьбы с инфекциями с помощью инженерно-психологического проектирования не обязательно ограничиваться упрощением мытья рук – есть и другие способы лишать больничные микробы места для обитания. Такими простыми мерами, как запрет длинных рукавов и галстуков, можно значительно снизить частоту передачи микробов между пациентами. Поручни кроватей – где бактерии, пожалуй, чаще всего встречаются с руками – можно производить из антимикробных материалов, таких как медь. Шторки, окружающие койки и смотровые кушетки – равно как белые халаты и медицинские костюмы – также можно делать из материалов, менее гостеприимных для микроорганизмов. Хотя мытье рук и остается главной мерой предотвращения распространения инфекций, подобные решения могут стать дополнительной мерой защиты для людей с перегруженными мозгами, которые нет-нет да и забывают помыть руки.

Для предотвращения ошибок, связанных с лекарствами, была предложена одна многообещающая идея – организовать в больничных аптеках и сестринских постах так называемые островки безопасности для работы с препаратами, где будет яркое освещение и увеличительные стекла для чтения мелкого шрифта. Кроме того, медикаменты должны быть расставлены логичным образом с точки зрения мозга. Так, например, вместо традиционной расстановки всего подряд по алфавиту, система могла бы упростить доступ к самым распространенным лекарствам либо размещать в одном месте все, что нужно для установки капельницы.

Главной же особенностью этих островков безопасности являлось бы то, что они позволили сотрудникам полностью сосредоточиться на работе с лекарствами. На типичном сестринском посту едва удается сосредоточиться, чтобы успешно почесать левое ухо. Кругом звонят телефоны, ревут тревожные сигналы аппаратуры, туда-сюда носится персонал, уборщики моют полы. Пациенты просят принести имбирный лимонад, заблудившиеся посетители разыскивают больных близких, растерянные студенты-медики не могут разобраться с электронным термометром. Ординаторы-хирурги после дежурства хотят поживиться остатками пончиков, санитар в нетерпении ожидает, чтобы доставить мистера Аткинса на рентген. А потом еще и прибегает старшая медсестра, чтобы напомнить привести все в порядок перед предстоящей инспекцией Объединенной комиссии. Ах да, еще и система ЭМК следующие несколько часов будет недоступна из-за очередного обновления, по которому проведут обязательный инструктаж, однако персонала не хватает, так что каждая третья медсестра будет направлена в другое отделение. И вдобавок туалет для сотрудников снова закрыт из-за неисправности, так что придется ходить на другой этаж.

Может, я немного и преувеличиваю, однако описанная мной картина не так уж и далека от реальности типичного сестринского поста в оживленном отделении больницы. Было бы трудно придумать условия менее благоприятные для того, чтобы всегда каждому пациенту безошибочно выдавать именно те лекарства, которые ему нужны, – а именно этого, разумеется, и ждут от медсестер. Таким образом, эти островки безопасности должны стать уединенным, тихим местом, где ничего не будет отвлекать от работы с препаратами. На сестринских постах может быть предусмотрена смежная комната, физически ограждающая от суматохи отделения. Медсестры, занимающиеся подготовкой лекарств, могут даже надевать специальные жилеты ядовито-оранжевого цвета, чтобы все остальные знали, что их лучше не трогать.

Когда я размышляю о диагностических ошибках – самых крепких орешках, – мне на ум приходит идея создать аналогичные огороженные от внешнего мира островки безопасности, где врачи могли бы обдумывать диагнозы пациентов. Только вот система ЭМК лишает нас малейшей возможности на полноценные размышления. Нынешняя модель, в которой мы являемся рабами системы электронных медкарт, способна лишить энтузиазма даже самого преданного делу врача. Если мы хотим, чтобы медицинские работники, следуя завету Грабера и Сингха, дисциплинированно проводили дифференциальную диагностику всем пациентам, уделяли особое внимание данным, не вписывающимся в общую картину, выискивали когнитивные искажения в своем мыслительном процессе и проводили повторную проверку, чтобы убедиться, что не упустили из виду ничего важного, то нужно учитывать, что нашим нейронам нужно время и место, чтобы сделать свое дело. Чем-то определенно придется пожертвовать. Либо мы решим выделять больше времени на прием пациентов (а это решение в конечном счете упирается в деньги), либо следует радикально сократить требования к документации, чтобы у врачей было больше времени на полноценные размышления.

Со всеми этими разговорами о том, как цифровая революция спасет здравоохранение и перенесет нас в технологическую нирвану, я вижу некоторую иронию в том, что одна из самых больших инноваций в области обеспечения безопасности пациентов – островки безопасности для работы с лекарствами – завязана на идее тишины и покоя. Но в том-то и дело: один из ключевых способов уменьшить количество врачебных ошибок заключается в том, чтобы давать врачам и медсестрам время и место для раздумий и чтобы их не прерывали. А раз уж об этом зашел разговор, то подобная тишина и покой пошли бы на пользу и пациентам, которым едва удается сомкнуть глаза в палате на фоне создаваемого современными технологиями шума.

В конечном счете для повышения безопасности пациентов требуется изменение существующего уклада. Мы традиционно представляем врачебную ошибку как что-то конкретное: когда человеку проводят операцию не на той стороне тела или дают не то лекарство. На деле же многие из проблем, которые мы прежде, не задумываясь, воспринимали как «прискорбные, но ожидаемые» побочные эффекты лечения – такие вещи, как связанные с катетерами инфекции и пролежни, – теперь считаются предотвратимыми.

Традиционная система медицинского страхования подразумевает оплату любых медицинских услуг страховыми компаниями. В последнее время, однако, они все чаще отказываются платить за то, чего не должно было случиться. В 2008 году программа Medicare перестала компенсировать больницам расходы на лечение проблем, которые считались предотвратимыми: подхваченных в больнице инфекций мочевыводящих путей и кровеносной системы, падений, тромбозов, последствий переливания крови не той группы, а также неконтролируемого уровня глюкозы. Проведенный анализ более чем 800 тысяч пациентов в 159 больницах показал, что после введения данных изменений произошло отчетливое уменьшение случаев подобных проблем, в особенности инфекций 2.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России существует Программа государственных гарантий бесплатного оказания гражданам медицинской помощи (ОМС). При этом в каждом регионе утверждается своя территориальная программа, где описываются все услуги, которые может получить пациент «бесплатно», то есть в рамках этой программы. Конечно, в нее входят далеко не все услуги. Остальное пациент оплачивает самостоятельно.

Нет никаких сомнений, что финансовый стимул заставляет больницы уделять особое внимание этим предотвратимым состояниям. Хотелось бы надеяться, что клиники добиваются этих улучшений, инвестируя деньги в правильные ресурсы – дополнительных медсестер и ЭМК с интерфейсом, который не лоботомирует пользователя, – однако стремление обмануть систему навсегда останется одним их человеческих инстинктов. Когда программа Medicare стала наказывать больницы за слишком высокий уровень повторных госпитализаций пациентов (подразумевавших оказанную изначально некачественную медицинскую помощь), медучреждения открыли «палаты для наблюдения», где повторно госпитализированные пациенты могли находиться до 23 часов. Они считались «амбулаторными», так что формально больница этих пациентов не принимала (даже если они лежали в больничных кроватях в больничных сорочках и питались все той же отвратительной больничной пищей). Хотя палаты для наблюдения действительно могут быть полезны, нет никаких сомнений в том, что некоторые клиники используют их, чтобы искусственным образом сократить количество повторных госпитализаций, избежав тем самым штрафов.

Другое необходимое изменение существующего уклада должно коснуться того, как мы исправляем врачебные ошибки. Чаще всего мы рассматриваем их постфактум, когда что-то плохое уже случилось. Это трудоемкий процесс, так как расследования могут тянуться месяцами, а внедрение изменений – и того дольше. Более того, весь этот процесс обычно подразумевает, что о допущенной ошибке кто-то добровольно сообщит. Даже если медработник и сможет преодолеть дискомфорт, связанный с признанием, системы оповещения об ошибках могут оказаться слишком неудобными в использовании – пожалуйста, придумайте временный пароль, содержащий не менее трех кириллических цифр, двух заглавных латинских склонений, а также какой-нибудь вид грибов на ваше усмотрение, – что даже у самых заядлых самаритян опускаются руки. По оценкам большинства экспертов, обнаруживается менее 10 % всех ошибок и неблагоприятных событий, хотя и стоит признать, что этот показатель невозможно точно измерить.

Почему бы не создать систему, которая могла автоматически обнаруживать допущенные ошибки? Или, того лучше, обнаруживать их в режиме реального времени? Говоря другими словами, если мы все равно будем так или иначе прикованы к системе ЭМК, то почему бы не использовать ее возможности для обнаружения просчетов по мере их совершения? Группы инфекционного контроля занимаются чем-то подобным уже много лет. Микробиологические лаборатории отслеживают результаты бакпосевов, чтобы обнаруживать скопления одинаковых микробов, указывающих на зарождающуюся вспышку инфекции. Только вот человек, к сожалению, способен отслеживать лишь ограниченное количество перемеренных.

С помощью системы ЭМК можно было бы отслеживать всех пациентов с инфекцией – где они были, с кем из медиков контактировали, какие лекарства принимали, кто лежал с ними в одной палате, когда именно образцы дали положительные результат, какой был назначен рацион питания – и сравнить эти данные с аналогичной информацией о людях, которые не заразились, чтобы вычислить основные факторы распространения заболевания.

Менее 10 % врачебных ошибок и различных про счетов можно обнаружить, остальное остается незамеченным.

В одной больнице такая система была использована для отслеживания вспышки инфекций, вызванных чрезвычайно заразными бактериями Clostridium difficile – теми самыми, о невосприимчивости которых к действию дезинфицирующего средства я уже упоминала ранее. Заражение этими микроорганизмами вызывает обильный понос, который может привести к смерти. Clostridium difficile скрываются в покрытых защитной оболочках спорах, которые с удовольствием перескакивают с рук на кровати, простыни, инструменты и раковины, пока пациенты курсируют по различным отделениям больницы, вынуждая эпидемиологов и уборщиков безостановочно гоняться за ними с литрами отбеливателя. (Название difficile – «сложный» – им дали из-за того, как непросто оказалось культивировать эти бактерии в лаборатории, когда они были впервые открыты в 1935 году. Это название до сих пор остается актуальным, потому что и избавиться от них чертовски трудно.)

В этой больнице в системе ЭМК были собраны данные о более чем 86 000 госпитализированных пациентов, включая более 400 000 передвижений этих людей 3. В результате комплексного анализа удалось установить, что источником вспышки стал компьютерный томограф в приемном покое. Копнув глубже, нашли и причину вспышки: в отделении лучевой диагностики был обновлен протокол обработки томографов, однако по какой-то причине до приемного покоя эти новости не дошли. Там использовали старую методику дезинфекции, которая, очевидно, не могла справиться со стойкими Clostridium difficile.

Таким образом, обилие генерируемых системами ЭМК данных открывает соблазнительную возможность улавливать ошибки в процессе их совершения. Подобный алгоритм под названием Глобальный инструмент распознавания триггеров (Global Trigger Tool) был разработан в Институте развития здравоохранения – он использует систему ЭМК для выявления потенциальных проблемных мест. Важно отметить, что они являются именно «потенциальными» и, чтобы понять, действительно ли имеет место какая-то проблема, необходимо провести анализ. Так, например, использование димедрола считается триггером, ведь его дают при аллергических реакциях и анафилаксии. С другой стороны, его также выписывают и в качестве снотворного или для лечения сезонной аллергии. Каждый раз, когда назначается димедрол, система ЭМК обращает на это внимание пользователя, который должен проверить, возникла ли у человека аллергическая реакция на принятое лекарство или же кто-то из посетителей пришел в больницу в кардигане, связанном из кошачьей шерсти.

Таким образом, триггеры не являются автоматическими индикаторами ошибки или неблагоприятного события, однако могут указать на их высокую вероятность и необходимость проведения проверки. Вызов реанимационной бригады или команды экстренного реагирования тоже является триггером, равно как и экстренный диализ. Также в эту группу входят повторное обращение пациента в приемный покой больницы в течение двух суток, повторное хирургическое вмешательство либо повторная госпитализация в течение 30 дней. Все это может указывать на то, что происходит нечто неладное.

Триггеры включают и некоторые лабораторные данные: слишком высокий или низкий уровень сахара в крови, повышенный уровень лактата (подозрение на сепсис) либо быстрое снижение функции почек или показателей крови. Также триггером может стать обнаруженный во время КТ или УЗИ тромб, введение витамина К (нейтрализует действие антикоагулянта варфарина), падение, случай физического усмирения пациента и образование пролежней.

В больницах, где опробовали этот алгоритм, было обнаружено примерно в 10 раз больше «потенциально опасных событий», чем в учреждениях, использующих стандартный метод добровольного сообщения о проблемах 4. Как правило, каждый день одной из медсестер поручается изучать все обнаруживаемые триггеры. Она анализирует ситуацию – просматривает медкарту, беседует с персоналом, осматривает пациента – чтобы понять, имела ли место ошибка или неблагоприятное событие. Если оно происходит в настоящий момент – например, у больного сепсис, – то медсестра может позаботиться о том, чтобы ему было провели необходимое лечение.

Иногда триггеры не обязательно выявляют ошибку или неблагоприятное событие, а могут указать на пациентов, подверженных повышенному риску. В дальновидной больнице для ухода за такими больными могли бы выделить дополнительный персонал либо разместить их ближе к сестринскому посту, попросить фармацевта перепроверить их лекарства или организовать посещение медсестры на дому после выписки. Эти меры помогут избежать неблагоприятных событий в будущем, что, разумеется, и является конечной целью.

Многие люди видят в искусственном интеллекте (ИИ) потенциал для сокращения количества диагностических ошибок и большей безопасности пациентов. Эрик Тополь, кардиолог из Калифорнии, рассмотрел эти вопросы в своей книге «Глубокая медицина» (Deep Medicine) 5. Как я уже говорила в пятой главе, ИИ особенно хорош в помощи с обработкой визуальной информации, такой как рентгеновские снимки и сыпи, поскольку в систему можно загрузить огромные массивы данных, чтобы она научилась распознавать определенные закономерности и соотносить их с конкретным диагнозом.

Очень многое было написано на тему того, сможет ли ИИ превзойти по точности врачей, тем самым и вовсе оставив их без работы. С точки зрения Тополя, это не совсем правильный вопрос для обсуждения. Возьмем в качестве примера кожную сыпь. Даже если ИИ разбирается в ней не лучше сертифицированного дерматолога, такая система все равно может повысить точность диагностики, так как в подавляющем большинстве случаев сыпь осматривают и лечат не дерматологи. Всем терапевтам, медсестрам, работникам приемного покоя и педиатрам, которые разбираются с большей частью кожных заболеваний, система ИИ в значительной мере помогла бы сократить количество врачебных ошибок.

В качестве другого примера Тополь приводит похожую ситуацию в офтальмологии. Диабетическая ретинопатия является одной из главных причин развития предотвратимой слепоты. Большинству диабетиков это состояние диагностируют слишком поздно, и предотвратить потерю зрения не удается (несвоевременный диагноз попадает в категорию диагностических ошибок). Дело не в том, что офтальмологи плохо проводят диагностику – скорее большинство пациентов так и не попадают на прием к этому специалисту. Как и в случае с кожными высыпаниями, ключ к сокращению количества диагностических ошибок заключается в том, чтобы сделать возможной точную диагностику там, где пациент находится по факту – как правило, у терапевта. В результате обработки сотен тысяч изображений сетчатки был создан алгоритм ИИ, способный ставить диагноз по фотографии, сделанной не офтальмологом и даже не обязательно врачом. Сфотографировать сетчатку может измеряющий давление помощник врача или даже регистрирующий пациента администратор. В принципе, ничто не мешает даже сделать это человеку самому у себя дома.

В подавляющем большинстве случаев сыпь осматривают и лечат не дерматологи.

Но как насчет диагностики в более широком масштабе, чего-то более сложного, чем анализ четкого рисунка сыпи или сетчатки? Я брала интервью у Тополя после изнурительного приемного дня. Мои пациенты приходили со всевозможными жалобами – острые и ноющие боли, усталость, головокружение – с целой кучей сопутствующих связанных, а может, и не связанных обстоятельств: не очень оптимальный уровень триглицеридов, «социальное» употребление спиртного, слегка пониженная плотность костной ткани по результатам сделанных шесть лет назад анализов, рак толстой кишки у двоюродного брата, едва вписывающийся в пределы нормы уровень мочевой кислоты, «неспецифические изменения» на ЭКГ, страсть к еде из «Макдональдса», неприятный запах на работе, упомянутые 30 лет назад врачом желчные камни и так далее. Как ИИ может помочь терапевту вроде меня вычленить правильный и практически значимый диагноз из бесчисленного множества запутанных вероятностей (и сделать это, пока я вожусь с ЭМК те жалкие 15 минут, которые должна была потратить на обсуждение анамнеза и физический осмотр)?

– А вы представьте, – сказал Тополь, – что вам не пришлось бы все это разыскивать. Вообразите, что система ЭМК предоставит вам все необходимые данные по пациенту – снимки, результаты анализов, полный медицинский анамнез – все в одном-единственном месте, чтобы вам не пришлось ничего искать. А еще она будет учитывать генетику больного и иметь доступ ко всем медицинским исследованиям. А пациент будет проверять достоверность приведенной в медкарте информации.

– Вам ничего лишнего не придется делать, – продолжил он. – Вы сможете потратить все выделенное время на общение с пациентом. С помощью технологии обработки естественной речи система ЭМК прослушает весь ваш разговор и на его основе составит краткую клиническую заметку. А если вы назначите неправильный или ненужный анализ или процедуру, то она даст вам ссылку на информацию, объясняющую, почему вам стоит пересмотреть решение.

Врачебными ошибками должно заниматься не только само здравоохранение, но вся общественность. Потому что приводить к ним могут далеко не только медицинские факторы.

Я не могла не признать, что это звучит крайне привлекательно – использовать все время приема для взаимодействия с пациентом, а не с ЭМК. Уже это само по себе наверняка бы сократило число совершаемых ошибок (а также ежедневных приступов ярости). Больше же всего меня привлекает способность ИИ принимать во внимание информацию, которую я физически не в состоянии все время держать в голове: результаты прошлогодних анализов крови; данные по эффективности статинов при периодическом приеме, вероятности наследования рака желудка, точности диагностики болезней лимфоузлов с помощью МРТ, уровне ложноположительных результатов маммографии у женщин после менопаузы; какие виды васкулита затрагивают внутренние органы, сколько сохраняется иммунитет после прививки от кори, насколько эффективно сокращение белка в рационе при запущенных заболеваниях почек, какие редкие заболевания распространены в родной стране/городе/деревне пациента и так далее.

Основная идея Тополя не в том, что ИИ обязательно будет лучше меня – хотя у него явно есть все шансы! – а в том, что он может дать мне возможность полностью посвятить себя оказанию медицинской помощи, вместо того чтобы тратить впустую 97 % времени и внимания на бездумный ввод данных в компьютер. Он позволили бы мне заниматься тем, что у меня получается лучше всего – разбираться в запутанном анамнезе, улавливать эмоциональные и невербальные знаки, взвешивать комплексные варианты лечения, когда нет очевидного решения проблем реального мира, в котором приходится жить пациенту, справляясь с болезнью. Все остальные задачи – отслеживание ежегодно публикуемых двух миллионов исследовательских работ, пролистывание трех тысяч страниц учебника по медицине, копание в 80 мегабайтах данных, вводимых ежегодно в ЭМК по каждому пациенту – могут быть оставлены ИИ, который определенно справится с ними быстрее и лучше меня. При этом не заработав мигрени. Или язвы. Или синдрома запястного канала. И не возненавидит все это настолько, чтобы задуматься об уходе из медицины в банковскую сферу (ну ладно, шучу по поводу последнего…).

В рамках борьбы с врачебными ошибками большое значение имеет выведение этой проблемы из системы здравоохранения на общественный уровень. Безопасность пациентов должна стать частью обсуждения на уровне всей страны, подобно, скажем, проблеме безопасности машин в 1970-х годах, когда было принято множество правительственных постановлений и отраслевых инициатив, что в конечном счете привело к значительному снижению смертности и травм от автомобильных аварий.

Принятый в 2003 году в Дании закон о безопасности пациентов привел к существенным изменениям общественного восприятия врачебных ошибок. В США закон о безопасности пациентов был принят в 2005 году, однако он охватывает гораздо меньше вопросов, чем его датская версия. Американский закон повысил общественную осведомленность, однако не положил начало полной перестройке системы здравоохранения и преследования за халатность. Самым же возмутительным стало то, что этот закон не привел к появлению национальной системы уведомления о происшествиях. Отчасти это объясняется нелюбовью американцев к централизованным действиям, однако главной причиной стало то, что на создание и поддержание такой системы попросту не было выделено денег.

Работа по реализации закона о безопасности пациентов в США легла на плечи небольшого государственного ведомства под названием Агентство исследований и оценки качества медицинского обслуживания (AHRQ, Agency for Healthcare Research and Quality)[96]. Оно помогает региональным системам здравоохранения создавать свои собственные организации по обеспечению безопасности пациентов, поощряющие добровольное уведомление о неблагоприятных событиях. Предоставляемая информация является конфиденциальной и не может быть использована для дисциплинарного наказания лица, подавшего рапорт. Это агентство управляет сетью баз данных по безопасности пациентов, однако у него отсутствуют ресурсы, чтобы все интегрировать, равно как и возможности осуществлять контроль за исполнением каких бы то ни было требований.

Наибольшего успеха организация добилась на образовательном фронте. Она создала сеть безопасности пациентов – интернет-ресурс, содержащий огромное количество полезной информации для широкой общественности, а также для медиков и администраторов. На сайте (www.psnet.ahrq.gov) приведены учебные модули, практические руководства, подкасты, данные самых последних исследований, а также описания клинических случаев, которые загружают обычные люди, чтобы их потом могли проанализировать специалисты (эти описания, кстати, могут быть загружены анонимно). Сеть безопасности пациентов стремится заполнить огромнейшие пробелы в образовании в профессиональных институтах и училищах, из-за которых большинство медицинских работников оказываются не готовы к распознанию, исправлению и предотвращению врачебных ошибок.

Неизвестно, появится ли когда-либо в США надежная национальная система отчетности об ошибках, как в Дании. Наиболее всего к этому удалось приблизиться в медицинской системе, принятой в Управлении по делам ветеранов.

КОММЕНТАРИЙ ЮРИСТА РФ

В России такую статистику ведет Минздрав на основании отчетов, ежемесячно подаваемых медицинскими организациями государственной системы здравоохранения.

Сама по себе она больше всей датской системы здравоохранения, однако в каком-то смысле имеет намного больше общего с датской социально-ориентированной государственной, чем с американской частной системой. В управлении организована единая стратегия выплат для более чем 1200 лечебных учреждений в ее составе, которые покрывают практически все медицинские потребности ветеранов. Во всех учреждениях используется одна и та же система ЭМК. Как-то раз я была в больнице для ветеранов в Калифорнии и могу сказать, что она до жути похожа на подобную клинику в Манхэттене, вплоть до папок для медицинских карт, используемых бумажных листов странного размера и цветовой гаммы сорочек больных.

Система отчетности по безопасности пациентов была создана в Управлении по делам ветеранов еще в 1999 году Джимом Багианом, бывшим астронавтом, который стремился внедрить «системный подход» НАСА в здравоохранение. (На самом деле датская система отчетности о происшествиях, по сути, была основана именно на этом подходе.) Багиан, врач по образованию, решительно настаивал на том, чтобы вместо поиска виноватых задаваться вопросом: «Что случилось, почему это произошло и что можно сделать, чтобы не допустить этого в будущем?»

Что характерно, особое внимание он решил уделить причинам, по которым медицинские работники не сообщают об ошибках. «Если спросить об этом врачей, – сказал он мне, – то все они ответят, что боятся преследования за халатность». Когда же Управление по делам ветеранов провело анонимный опрос, то подавляющее большинство медиков ответило, что не сообщают об ошибках из-за глубочайшего чувства стыда.

В ординатуре как-то раз я напортачила с диагностикой внутричерепного кровотечения. Кто-то в процессе пересменки произнес: «Томограмма в норме», и я даже не удосужилась сама взглянуть на снимок. Я уже собиралась отправить пациента домой, однако, к счастью, кровоизлияние успел заметить кто-то другой. Больного сразу забрали в операционную, чтобы удалить кровь из полости черепа, и для него все закончилось благополучно. Формально, это даже было не ошибкой, а «происшествием без последствий», так как моя оплошность в конечном счете никак не повредила этому человеку.

Тем не менее термин «происшествие без последствий» едва ли отражает суть произошедшего. Эта формулировка означает лишь то, что пациенту банально повезло. Мои действия – то, что я положилась на слова другого и поленилась посмотреть снимок самостоятельно, – все еще остаются ошибкой. Пациент все равно подвергся риску. Мне было настолько стыдно, что я не рассказала о случившемся ни одной живой душе. И потребовалось более 20 лет, чтобы заговорить об этом публично.

Я была настолько опустошена этим происшествием, что едва могла продолжать работать. Будучи начинающим врачом, я чувствовала, что подвела пациента – настолько сильно, что готова была и вовсе бросить медицину. Я не была удивлена, когда годы спустя прочитала о медсестре, покончившей с собой после смерти младенца, за которого она отвечала, из-за неправильно рассчитанной дозы лекарства 6.

Знаменитый французский хирург Рене Лериш писал: «Каждый хирург несет в себе небольшое кладбище, на которое время от времени ходит молиться – сосредоточение горечи и сожаления, где ему следует искать причины своих неудач». Тот пациент с внутричерепным кровотечением поселился на моем кладбище, равно как и мисс Ромеро, которой я вовремя не диагностировала анемию и рак, и, к сожалению, многие другие. Подобно всем врачам и медсестрам, я время от времени хожу на этот погост с болью в сердце, хотя и понимаю, что пациентам мои ошибки принесли куда больше страданий, чем мне. Даже по прошествии многих лет жгучая печаль и стыд из-за причиненного вреда не отступают.

Это в очередной раз подчеркивает то, что проблемы врачебных ошибок и безопасности пациентов никогда не будет полностью решены с помощью бесконечных правил, чек-листов и бескомпромиссной политики. Человеческий фактор никуда не денется. На самом деле Джим Багиан даже не использует термина «врачебная ошибка». «Термин „ошибка”, – написал он мне по электронной почте, – подразумевает личностно ориентированный, а не более эффективный системный подход, который также затрагивает отдельных людей, однако в целом дает более жизнеспособные решения. Опытные специалисты в области безопасности пациентов обычно используют понятие „неблагоприятное медицинское событие”, так как суть заключается в стремлении предотвратить происшествие, причиняющее вред пациенту».

Багиан подчеркивает, что в некоторых ситуациях отдельные люди действительно «заслуживают порицания». Очевидные примеры – это выход на работу в нетрезвом состоянии или совершение реального преступления. Также к этой категории относятся случаи, когда врач или медсестра осознанно и преднамеренно совершают небезопасное действие. Такие события случаются редко, и их виновников следует соответствующим образом наказывать. Для всех остальных случаев совершивший ошибку человек должен брать на себя ответственность, однако основное внимание нужно уделять тому, как система позволила совершить такую ошибку и как предотвратить ее в будущем.

Я начала писать эту книгу, чтобы разобраться, действительно ли врачебные ошибки являются третьей по значимости причиной смерти в США, как об этом трубили в заголовках. Теперь же, потратив несколько лет, копаясь в исследованиях и опрашивая пациентов, членов их семей, врачей, адвокатов, медсестер, администраторов, исследователей и защитников интересов пациентов, я пришла к выводу, что сам этот вопрос не так уж и важен, как мне казалось изначально.

Что касается опубликованной в «Британском медицинском журнале» работы, где был сделан этот вывод, то она была подвергнута изрядной критике в научных кругах. Первая проблема заключается в том, что это не было оригинальным исследованием – то есть ученые не прочесали груды медицинских карт в поисках врачебных ошибок. Скорее это был метаанализ ранее опубликованных данных. Конечно, авторы и не пытались представить это в каком-то ином свете, однако общественность увидела в их работе какое-то «совершенно новое исследование», которое «доказало», что врачебные ошибки являются третьей по значимости причиной смерти в стране. Сам по себе повторный анализ данных не противоречит правилам (Институт медицины использовал ту же методику в своем докладе «Людям свойственно ошибаться»), однако он может внести неточности и исказить итоговый вывод. Прежде всего, нельзя просто взять результаты исследования небольшого количества людей и экстраполировать их на все население. С точки зрения статистики это рискованная затея.

Так, в одном из четырех исследований, по которым был проведен этот анализ, данные были получены по 10 больницам в Северной Каролине 7. Причем проблема не в самих данных, а в том, что они могут представлять не репрезентативную выборку, отражающую картину по всей стране. Это особенно опасно, когда имеешь дело с какими-то редкими событиями. По заключению ученых из оригинального исследования, в этих 10 больницах в общей сложности из-за врачебных ошибок скончались 14 человек (из рассмотренных 2344 случаев). Четырнадцать – это очень маленькое число. Если бы умерло, скажем, на три пациента больше, то уровень смертности в исследовании подскочил бы на целых 20 %. Если экстраполировать 2344 случаая на страну с населением 330 миллионов человек, то разница в 20 % будет советовать почти полумиллиону дополнительных смертей. Теперь вы должны понимать, как крошечные изменения в небольшой выборке могут кардинально менять картину, когда мы пытаемся сделать на ее основе выводы об общей популяции.

Кроме того, разумеется, остается и проблема определения того, действительно ли совершенная ошибка привела к смерти рассматриваемого пациента. Скажем, больному с раком толстой кишки в терминальной стадии дали ошибочную дозу лекарства. Явно была допущена врачебная ошибка, однако пациент мог умереть просто от болезни. Установить причинно-следственную связь – задача не из легких. В исследованиях, на которых был основан опубликованный в «Британском медицинском журнале» анализ, ученые не всегда достигали согласия по поводу того, действительно ли та или иная ошибка привела к кончине (или ускорила ее). Таким образом, на деле вместо 14 смертей из-за врачебных ошибок, о которых сообщалось в исследовании по Северной Каролине, их могло быть 17 или 12 (и после экстраполяции этих данных на всю страну количество ежедневно разбивающихся самолетов в полюбившейся СМИ метафоре значительно изменилось бы). Вычислить точное число вызванных врачебными ошибками смертей остается невероятно трудно.

Когда я взяла интервью у Мартина Макари, ведущего автора опубликованной в «Британском медицинском журнале» работы, он подчеркнул, насколько неточной может быть любая указанная причина смерти: «Каждая причина смерти – это лишь оценка. Это не точная наука». К сожалению, врачи обязаны указывать в свидетельстве о смерти какую-то одну основную причину, что зачастую попросту невозможно. «Как из сложной совокупности факторов, – спрашивал Макари, – можно выделить одну-единственную причину?»

В некоторых случаях отдельные врачи действительно заслуживают наказания или порицания. Но в большинстве своем врачебные ошибки возможны из-за особенностей всей системы.

Неустанное внимание средств массовой информации к врачебным ошибкам как «ведущей причине смерти» отвлекло внимание от всех упущений, которые происходят, но не приводят к смерти (а таких большинство). Они, может, и не убивают пациентов, однако могут причинять тяжелый вред здоровью, приводя к ампутациям, отказу почек, невыносимым болям, параличу, анафилаксии и банкротству. Эти случаи не будут фигурировать в статистике, учитывающей только летальные исходы, однако они достаточно серьезные, чтобы при оценке общего ущерба от таких просчетов объединить их в одну категорию «серьезного вреда от врачебных ошибок». Когда акцент делается исключительно на смертности, совершенно без внимания остаются и все те многочисленные ошибки, которые вообще не приносят никакого вреда. С этими незначительными промахами бороться не менее важно, ведь каждый из них способен привести к катастрофе в будущем.

Таким образом, утверждение о том, что врачебные ошибки являются третьей по значимости причиной смерти, вероятно, не соответствует действительности. Скорее всего, они занимают гораздо более низкую строчку в перечне причин, которые приводят к гибели людей. Тем не менее от этого проблема не становится менее критичной. Нам следует настойчиво изучать случаи любого вреда пациентам, который можно было предотвратить.

Я пришла к выводу, что врачебные ошибки и неблагоприятные события (даже если они и не являются ошибкой как таковой) гораздо более распространены, чем мы предполагаем. Большинство из них, может, и не приводит к значительному вреду, однако от них страдает достаточно пациентов, чтобы этот вопрос оказался в центре внимания современной системы здравоохранения. Так что, даже если в опубликованной в «Британском медицинском журнале» статье и были приведены некорректные данные – информация, которая в принципе не может быть точной, – она все же достигла своей цели и привлекла к этой проблеме общественное внимание.

Макари отметил, что на данный момент в свидетельстве о смерти нет возможности сделать отметку о допущенной врачебной ошибке, а ведь прежде всего именно с помощью этих документов мы собираем эпидемиологические данные по населению. Именно благодаря им известно, что болезни сердца и рак являются двумя основными причинами смерти в США (третьей по значимости являются несчастные случаи, а следом идет эмфизема и инсульт). Идея ученого заключается в том, чтобы, помимо стандартной причины смерти, в отдельном поле свидетельства также требовалось указывать и то, не способствовали ли ее наступлению какие-то предотвратимые осложнения. Возможно, так мы сможем наконец узнать, сколько именно врачебных ошибок совершается – во всяком случае, тех, что привели к смерти или как минимум ее ускорили. Как отметила в 1850 году Флоренс Найтингейл, нельзя начинать что-то исправлять, пока не соберешь достаточно данных по текущему положению дел.

Сегодня многие относятся к медицине с огромным подозрением, отказываясь даже от самых рядовых и хорошо зарекомендовавших себя услуг. А ведь буквально недавно все было наоборот.

Станут ли врачи действительно указывать такую информацию? Спорный вопрос, учитывая, что страх перед судебным преследованием – во всяком случае в США – никуда не делся. Тем не менее нет никаких сомнений, что мы нуждаемся в единой национальной базе данных врачебных ошибок, неблагоприятных событий и случаев причинения предотвратимого вреда. Если обязать медработников докладывать об таких событиях, то это может привести к обратному эффекту, а добровольно сообщается лишь о незначительной доле ошибок. Единственный способ претворить в жизнь эту идею – создать такую среду, в которой сообщение о неблагоприятном событии является для медиков такой же обыденностью, как – хочется надеяться – мытье рук перед тем, как прикоснуться к пациенту. Очевидно, для этого потребуется колоссальное изменение существующего уклада, однако именно к этой цели нам всем следует стремиться.

Поколение или два назад к системе здравоохранения выражали нескрываемое почтение. Теперь же маятник качнулся в другую сторону, причем настолько, что многие относятся к медицине с огромным подозрением, отказываясь даже от самых рядовых и хорошо зарекомендовавших себя услуг. Правда же, как всегда, где-то посередине. Наука достигла в прошлом столетии огромных успехов и объективно добилась невероятного снижения смертности и страданий. Наши прадеды все бы отдали за те блага, что мы воспринимаем сегодня как данность: прививки, анестезию, лечение рака, пересадку сердца, диализ. Вместе с тем нет никаких сомнений в том, что медицинская помощь также причиняет вред, немалую часть которого, скорее всего, можно было бы предотвратить. Пациентам и их родным – равно как и медикам – следует внимательно следить за диагностикой и лечением, задавая при необходимости вопросы.

Медицина – это командный вид спорта, и в одну команду входят не только врачи и медсестры, но и пациенты со своими родными и близкими друзьями. Слишком часто складывается впечатление, что мы в противоборствующих командах или как минимум преследуем разные цели. На самом же деле цель только одна – вылечить больных. Существует множество технологий, помогающих пациенту выздороветь, однако ответственность за то, чтобы все получилось, в конечном счете ложится на людей.

Институт медицины, определенно, метко подобрал название для своего новаторского доклада. Людям действительно свойственно ошибаться. Вместе с тем людям также свойственно и переживать из-за последствий совершенных ошибок. Это касается как конкретных ситуаций с отдельными пациентами, так и стремления минимизировать вред для всех больных. Сталкиваясь с системой здравоохранения, мы все рассчитываем, что она нам поможет – или как минимум не навредит. У нас точно есть на это право. Почти две с половиной тысячи лет назад Гиппократ дал совет своим коллегам, греческим целителям, написав в своем трактате «Эпидемии»: «Что касается болезней, то возьмите в привычку две вещи – помочь или как минимум не навредить». Эти слова до сих пор не утратили своей актуальности.

Благодарности

Врачебные ошибки – не самая удобная тема для разговора. Даже добросовестные и вдумчивые врачи и медсестры не любят вспоминать эти неприятные моменты в своей карьере. Пациентам и их родным чрезвычайно больно делиться подробностями о том, что лишило их здоровья, счастья и жизни, равно как и веры в медицину. В связи с этим я не могу не выразить огромную благодарность (и признательность) Таре Дьюк, Мелиссе Кларксон и Нэнси Кларксон. Эти трое днями напролет говорили со мной о своих мучительных испытаниях и не скупились на размышления и предложения. Мне не довелось встретиться с Джеем или Гленном, однако выпала счастливая возможность узнать не только их леденящие души медицинские истории, но и то, как они шутили, чудили и любили при жизни. Для меня было честью прикоснуться к жизни этих двух замечательных людей.

Свой вклад в эту книгу внесли многие исследователи, и я благодарна им за то время, что они выделили, чтобы рассказать мне о своей работе. Они благосклонно отвечали на десятки моих электронных писем и множество придирчивых вопросов по полученным ими данным. Огромное спасибо Хардипу Сингху, Марку Граберу, Итиэлю Дрору, Бобу Вахтеру, Питеру Проновосту, Мартину Макари, Томасу Галлахеру, Мишель Мелло, Эрику Тополю и Джиму Багиану.

Я в долгу перед великими датчанами, которые заразили меня своим энтузиазмом и также приветствовали в своей стране столь же безупречных берегов и велосипедных дорожек: Луизой Рабель, Бет Лиля, Шарлоттой Вамберг Расмуссен, Фрицем Бредалем и Мартином Эриксеном. Признаюсь, что порой, когда у меня голова идет кругом в приемный день, я украдкой присматриваю себе билеты в один конец до Копенгагена.

Спасибо Экене Оджукву, Питеру Маллениксу и Элиху Шиммелю за то, что поделились своими историями. Их взгляды сделали эту книгу намного богаче. Дженни Вон и Алек Голденберг великодушно изучили некоторые приведенные в книге медицинские случаи, за что я им безмерно благодарна. Я в долгу перед Кираном Гуптой, которая охотно критически оценила всю рукопись. Ее острый ум и обширные знания литературы значительно помогли этой книге. Многие другие исследователи любезно отвечали на мои запросы, вместе со мной погружаясь в данные, делясь источниками, направляя меня к другим коллегам. Меня не перестает впечатлять искренняя открытость и интеллектуальное радушие исследовательского сообщества.

Спасибо также Анне Фолви, Бриане Крокетт и Кэтрин Наззаро за их помощь в первоначальных исследованиях датской медицинской системы.

Особую благодарность мне хотелось бы выразить коллегам из Больницы Бельвью и Медицинской школы Нью-Йоркского университета, а также коллегам-редакторам по журналу «Литературное обозрение Бельвью»[97] за их постоянную помощь и поддержку. Адина Калет и Рут Кроу любезно разрешили мне понаблюдать за участием студентов-медиков и интернов в их программе моделирования реальных клинических ситуаций. Многие другие коллеги отвечали на мои заковыристые вопросы, а также великодушно помогали мне с пациентами (периодически проводя эпичную реанимацию), когда я становилась жертвой своей церебральной недостаточности. Я работаю в больнице Бельвью уже более двух десятков лет и могу с уверенностью сказать – не боясь допустить врачебную ошибку, – что это потрясающее место для работы. Наша больница не теряет связи с историей, но при этом чрезвычайно современна и не отстает от стремительно развивающегося мира. Здесь царит безграничное духовное благородство, охватывающее всех сотрудник, пациентов и почти три столетия медицинской помощи. Я пришла в Бельвью студентом-медиком, у меня прорезались здесь зубы в ординатуре, и покину я ее, скорее всего, лишь вперед ногами. Любой, кто когда-либо работал здесь, подтвердит, что в Бельвью не бывает скучных дней. За это я бесконечно благодарна.

Словами не передать всей глубины моей признательности сотрудникам «Бикон Пресс», хотя, к счастью, в издательстве никогда не бывает недостатка в словах. Хелен Атван была редактором всех моих книг – она настоящий мастер добродушной, но при этом взыскательной критики. Ее неиссякаемая энергия запустила процесс подготовки этой рукописи к печати и, к счастью, не успокоилась, пока не разобралась со всеми обособленными причастными оборотами до последнего. Я в долгу перед Пэм Макколл и Алисой Хассан, которым нет равным в маркетинге и рекламе. Великолепный Том Холлок вышел на пенсию после 20 лет работы в «Биконе», и по нему там до сих пор ужасно скучают. Сердечное спасибо всему коллективу издательства – Хейли Линч, Сьюзен Люменелло, Марси Барнс, Луису Роу, Санджу Харбанде, Кристиану Коулману, Стивену Хорну – превратившему эту писанину в настоящую книгу.

Наконец, я хочу сказать спасибо своей семье. Наава, Ноа и Ариэль достигли идеально выверенной подростковой апатии, которая позволяет им без особых усилий не обращать внимания на мнение и советы родителей. Тем не менее любовь не обошла стороной и их, и я наслаждаюсь каждой ее частичкой. Это моя первая книга, написанная без нашей дорогой, любимой Джульетты. Семнадцать собачьих лет, может, и близки к столетию в человеческих годах, однако нам этого времени точно не хватило. Писать книгу без свернувшегося у моих ног теплого мехового клубка – это уже не то.

Спасибо и тебе, Бенджи, за твое неизменное присутствие в моей жизни. Принятие решений в жизни, как и в медицине, – невероятно сложный процесс, чреватый рисками и просчетами. Тем не менее мое решение быть с тобой остается одним из самых ясных и лучших, которые я когда-либо принимала в своей жизни. К счастью, оно не оказалось ошибкой!

Библиография

1. Авиакатастрофа

1. M. A. Makary and M. Daniel, “Medical Error – the Third Leading Cause of Death in the US,” British Medical Journal (BMJ) 353 (2016): 2139–44, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27143499.

2. L. T. Kohn et al., To Err Is Human: Building a Safer Health System (Washington, DC: National Academies Press, 2000), www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/25077248.

3. R. H. Moser, “Diseases of Medical Progress,” New England Journal of Medicine 255 (1956): 606–14, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/13369682.

4. E. M. Schimmel, “The Hazards of Hospitalization,” Annals of Internal Medicine 60 (1964): 100–110, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/12571347.

5. E. M. Schimmel, “The Physician as Pathogen,” Journal of Chronic Diseases 16 (1963): 1–4, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/13991732.

6. T. A. Brennan et al., “Incidence of Adverse Events and Negligence in Hospitalized Patients – Results of the Harvard Medical Practice Study I,” New England Journal of Medicine 324 (1991): 370–76, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/1987460.

7. L. L. Leape, “Error in Medicine,” Journal of the American Medical Association (JAMA) 272 (1994): 1851–57, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/7503827.

8. E. J. Thomas et al., “Incidence and Types of Adverse Events and Negligent Care in Utah and Colorado,” Medical Care 38 (2000): 261–71, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/10718351.

9. S. M. Berenholtz et al., “Eliminating Catheter-Related Bloodstream Infections in the Intensive Care Unit,” Critical Care Medicine 32 (2004): 2014–20, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15483409.

10. P. J. Pronovost et al., “An Intervention to Decrease Catheter-Related Bloodstream Infections in the ICU,” New England Journal of Medicine 355 (2006): 2725–32, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/17192537.

11. A. B. Haynes, “A Surgical Safety Checklist to Reduce Morbidity and Mortality in a Global Population,” New England Journal of Medicine 360 (2009): 491–99, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/19144931.

12. D. R. Urbach et al., “Introduction of Surgical Safety Checklists in Ontario, Canada,” New England Journal of Medicine 370 (2014): 1029–38, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/24620866.

13. C. Dreifus, “Doctor Leads Quest for Safer Ways to Care for Patients,” New York Times, March 8, 2010, www.nytimes.com/2010/03/09/science/09conv.html.

14. L. L. Leape, “The Checklist Conundrum,” editorial, New England Journal of Medicine 370 (2014): 1063–64, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/24620871.

15. M. Best and D. Neuhauser, “Ignaz Semmelweis and the Birth of Infection Control,” BMJ Quality & Safety 13 (2004): 233–34, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15175497.

16. C. J. Gill and G. C. Gill, “Nightingale in Scutari: Her Legacy Reexamined,” Clinical Infectious Diseases 40 (2005): 1799–1805, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15909269.

2. Постановка – порой ошибочного – диагноза

1. M. L. Graber, “The Incidence of Diagnostic Error in Medicine,” BMJ Quality & Safety 22 (2013): ii21–ii27, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23771902.

2. H. Singh et al., “Types and Origins of Diagnostic Errors in Primary Care Settings,” JAMA Internal Medicine 173 (2013): 418–25, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23440149.

3. M. L. Graber et al., “Cognitive Interventions to Reduce Diagnostic Error: A Narrative Review,” BMJ Quality & Safety 21 (2012): 535–57, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/22543420.

5. Диагностическое мышление

1. P. Rajpurkar et al., “Deep Learning for Chest Radiograph Diagnosis: A Retrospective Comparison of the CheXNeXt Algorithm to Practicing Radiologists,” PLoS Medicine 15, no.11 (November 20, 2018): e1002686, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed.

2. N. Riches et al., “The Effectiveness of Electronic Differential Diagnoses (DDX) Generators: A Systematic Review and Meta-Analysis,” PLoS ONE (March 8, 2016), www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26954234.

3. J. W. Ely et al., “Checklists to Reduce Diagnostic Errors,” Academic Medicine 86 (2011): 307–13, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21248608.

4. Perioperative Interactive Education, “Diagnostic Checklist,” Toronto General Hospital, Department of Anesthesia, pie.med.utoronto.ca/DC/DC_content/DC_checklist.html, accessed September 4, 2019.

5. M. L. Graber et al., “Developing Checklists to Prevent Diagnostic Error in Emergency Room Settings,” Diagnosis (Berl) 1 (2014): 223–31, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27006889.

6. H. Singh and L. Zwaan, “Reducing Diagnostic Error – A New Horizon of Opportunities for Hospital Medicine,” Annals of Internal Medicine 165 (2016): HO2–HO4, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27750328.

7. E. P. Balogh, B. T. Miller, and J. R. Ball Jr., eds., Improving Diagnosis in Health Care (Washington, DC: National Academies Press, 2015), www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK338600.

7. Все ради записи на карту

1. Robert Wachter, The Digital Doctor: Hope, Hype, and Harm at the Dawn of Medicine’s Computer Age (New York: McGraw Hill, 2015).

2. D. R. Murphy et al., “The Burden of Inbox Notifications in Commercial Electronic Health Records,” JAMA Internal Medicine 176 (2016): 559–60, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26974737.

3. D. C. Radley et al., “Reduction in Medication Errors in Hospitals Due to Adoption of Computerized Provider Order Entry Systems,” Journal of the American Medical Informatics Association 20 (2013): 470–76, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23425440.

4. B. J. Drew et al., “Insights into the Problem of Alarm Fatigue with Physiologic Monitor Devices: A Comprehensive Study of Intensive Care Patients,” PLoS One (October 22, 2014), www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/25338067.

5. Liz Kowalczyk, “Patient Alarms Often Unheard, Unheeded,” Boston Globe, February 13, 2011, http://archive.boston.com/lifestyle/health/articles/2011/02/13/patient_alarms_often_unheard_unheeded.

6. M. L. Graber et al., “Electronic Health Record – Related Events in Medical Malpractice Claims,” Journal of Patient Safety 15 (2019): 77–85, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26558652.

7. “Case Counts,” Centers for Disease Control and Prevention, www.cdc.gov/vhf/ebola/outbreaks/2014-west-africa/case-counts.html, accessed December 5, 2019.

8. Josh Vorhees, “Everything That Went Wrong in Dallas,” Slate, October 16, 2014, http:// www.slate.com/articles/health_and_science/medical_examiner/2014/10/dallas_ebola_timeline_the_many_medical_missteps_at_texas_health_presbyterian.html; D. K. Upadhyay et al., “Ebola US Patient Zero: Lessons on Misdiagnosis and Effective Use of Electronic Health Records,” Diagnosis 1 (2014): 283–87, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26705511.

9. NBC News, “Texas Hospital Makes Changes after Ebola Patient Turned Away,” October 3, 2014, www.nbcnews.com/storyline/ebola-virus-outbreak/texas-hospital-makes-changes-after-ebola-patient-turned-away-n217296.

10. Robert Wachter, “What Ebola Error in Dallas Shows,” USA Today, October 12, 2014, www.usatoday.com/story/opinion/2014/10/12/what-ebola-error-in-dallas-shows-column/17159839.

9. Строго по часам

1. BBC News, “Leicester Doctor Guilty of Manslaughter of Jack Adcock, 6,” November 4, 2015, www.bbc.com/news/uk-england-leicestershire-34722885.

2. Resident Duty Hours: Enhancing Sleep, Supervision, and Safety (Washington, DC: National Academies Press, 2009), www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/25009922.

3. K.Y. Bilimoria et al., “National Cluster-Randomized Trial of Duty-Hour Flexibility in Surgical Training,” New England Journal of Medicine 374 (2016): 713–27, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26836220.

4. S. Sen et al., “A Prospective Cohort Study Investigating Factors Associated with Depression during Medical Internship,” Archives of General Psychiatry 67 (2010): 557–65, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/20368500; S. C. Fitzgibbons et al., “Long-Term FollowUp on the Educational Impact of ACGME Duty Hour Limits: A Pre-Post Survey Study,” Annals of Surgery 256 (2012): 1108–12, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23069864; C. L. Bennett et al., “Association of the 2003 and 2011 ACGME Resident Duty Hour Reforms with Internal Medicine Initial Certification Examination Performance,” Journal of Graduate Medical Education 9 (2017): 789–90, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/29270281.

5. C. P. Landrigan et al., “Effect of Reducing Interns’ Work Hours on Serious Medical Errors in Intensive Care Units,” New England Journal of Medicine 351 (2004): 1838–48, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15509817.

6. J. H. Silber et al., “Patient Safety Outcomes under Flexible and Standard Resident Duty-Hour Rules,” New England Journal of Medicine 380 (2019): 905–14, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/30855740.

7. L. A. Riesenberg et al., “Residents’ and Attending Physicians’ Handoffs: A Systematic Review of the Literature,” Academic Medicine 84 (2009): 1775–87, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/19940588.

8. A. J. Starmer et al., “Changes in Medical Errors after Implementation of a Handoff Program,” New England Journal of Medicine 371 (2014): 1803–12, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/25372088.

9. D. M. Olds and S. P. Clarke, “The Effect of Work Hours on Adverse Events and Errors in Health Care,” Journal of Safety Research 41 (2010): 153–62, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/20497801.

10. L. H. Aiken et al., “Hospital Nurse Staffing and Patient Mortality, Nurse Burnout, and Job Dissatisfaction,” JAMA 288 (2002): 1987–93, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/12387650.

11. J. Needleman et al., “Nurse Staffing and Inpatient Hospital Mortality,” New England Journal of Medicine 364 (2011): 1037–45, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21410372.

12. J. Q. Young et al., “July Effect: Impact of the Academic Year-End Changeover on Patient Outcomes: A Systematic Review,” Annals of Internal Medicine 155 (2011): 309–15, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21747093.

13. L. A. Pauls et al., “The Weekend Effect in Hospitalized Patients: A Meta-Analysis,” Journal of Hospital Medicine 9 (2017): 760–66, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28914284.

14. A. S. Walker et al., “Mortality Risks Associated with Emergency Admissions during Weekends and Public Holidays: An Analysis of Electronic Health Records,” Lancet 390 (2017): 62–72, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28499548.

10. То, что ты видишь

1. M. F. MacDorman et al., “Trends in Maternal Mortality by Sociodemographic Characteristics and Cause of Death in 27 States and the District of Columbia,” Obstetrics & Gynecology 129 (2017): 811–18, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28383383.

2. B. D. Smedley, A. Y. Stith, and A. R. Nelson, eds., Unequal Treatment: Confronting Racial and Ethnic Disparities in Health Care (Washington, DC: National Academies Press, 2003), www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/25032386.

3. J. A. Sabin et al., “Physicians’ Implicit and Explicit Attitudes about Race by MD Race, Ethnicity, and Gender,” Journal of Health Care for the Poor and Underserved 20 (2009): 896–913, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/19648715.

4. A. R. Green et al., “Implicit Bias among Physicians and Its Prediction of Thrombolysis Decisions for Black and White Patients,” Journal of General Internal Medicine 9 (2007): 1231–38, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/17594129.

5. M. Alsan et. al., “Does Diversity Matter for Health? Experimental Evidence from Oakland,” National Bureau of Economic Research Working Paper 24787, revised August 2019, http://www.nber.org/papers/w24787.

6. BBC News, “‘Liver Branding’ Surgeon Simon Bramhall Fined Ј10,000,” January 12, 2018, www.bbc.com/news/uk-england-birmingham-42663518.

7. Debra Roter and Judith Hall, Doctors Talking with Patients/Patients Talking with Doctors: Improving Communication in Medical Visits (Westport, CT: Praeger, 2006), 67–68.

11. Увидимся в суде

1. T. Halwani and M. Takrouri, “Medical Laws and Ethics of Babylon as Read in Hammurabi’s Code,” Internet Journal of Law, Healthcare, and Ethics 4, no. 2 (2006), ispub.com/IJLHE/4/2/10352.

2. D. P. Kessler, “Evaluating the Medical Malpractice System and Options for Reform,” Journal of Economic Perspectives 25 (2011): 93–110, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21595327.

3. Carol Peckham, “Medscape Malpractice Report 2015: Why Most Doctors Get Sued,” Medscape, December 9, 2015, www.medscape.com/features/slideshow/public/malpractice-report-2015.

4. I. M. Pellino et al., “Consequences of Defensive Medicine, Second Victims, and Clinical-Judicial Syndrome on Surgeons’ Medical Practice and on Health Service,” Updates in Surgery 67 (2015): 331–37, www.ncbi.nlm.nih.gov/m/pubmed/26650202.

5. D. M. Studdert et al., “Claims, Errors, and Compensation Payments in Medical Malpractice Litigation,” New England Journal of Medicine 354 (2006): 2024–33, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/16687715.

12. Есть ли способ лучше?

1. M. M. Mello et al., “Administrative Compensation for Medical Injuries: Lessons from Three Foreign Systems,” Commonwealth Fund Issue Brief 14 (2011): 1–18, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21770079.

2. Olga Pierce and Marshall Allen, “How Denmark Dumped Medical Malpractice and Improved Patient Safety,” ProPublica, December 31, 2015, www.propublica.org/article/how-denmark-dumped-medical-malpractice-and-improved-patient-safety.

3. Lisa Belkin, “How Can We Save the Next Victim?” New York Times, June 15, 1997, www.nytimes.com/1997/06/15/magazine/how-can-we-save-the-next-victim.html.

4. BusinessWire, “Global Dental Floss Market Driven by the Increasing Adoption of Preventive Oral Healthcare Measures, Reports Technavio,” April 26, 2017, www.businesswire.com/news/home/20170426006407/en/Global-Dental-Floss-Market-Driven-Increasing-Adoption; Hoosier Econ, “How Much Do Americans Spend on Tattoos?” May 11, 2015, hoosierecon.com/2015/05/11/how-much-do-americans-spend-on-tattoos.

5. P. A. Offit, “Why Are Pharmaceutical Companies Gradually Abandoning Vaccines?” Health Affairs 24 (2005): 622–30, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15886152.

6. M. M. Mello et al., “‘Health Courts’ and Accountability for Patient Safety,” Milbank Quarterly 84 (2006): 459–92, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/16953807.

7. A. Bolton, “Dems Take a Second Look at GOP Proposals, including Tort Reform,” Hill, February 27, 2010, thehill.com/homenews/house/84021-democrats-take-a-second-look-at-gop-proposals-including-tort- reform.

8. M. M. Mello and A. Kachalia, Evaluation of Options for Medical Malpractice Reform, report to the Medicare Payment Advisory Commission (MedPAC), April 2010, http://www.medpac.gov/docs/default-source/reports/dec16_medicalmalpractice_medpac_contractor.pdf.

13. В поисках ответов

1. A. C. Mastroianni et al., “The Flaws in State ‘Apology’ and ‘Disclosure’ Laws Dilute Their Intended Impact on Malpractice Suits,” Health Affairs 29 (2010): 1611–19, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/20820016.

2. A. Kachalia et al., “Effects of a Communication-and-Resolution Program on Hospitals’ Malpractice Claims and Costs,” Health Affairs 37 (2018): 1836–44, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/30395501.

14. Включаем мозги

1. I. E. Dror, “A Novel Approach to Minimize Error in the Medical Domain: Cognitive Neuroscientific Insights into Training,” Medical Teacher 33 (2011): 34–38, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21067318.

2. B. Zendejas et al., “Patient Outcomes in Simulation-Based Medical Education: A Systematic Review,” Journal of General Internal Medicine 28 (2013): 1078–89, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23595919.

3. J. B. Rousek and M.S. Hallbeck, “Improving Medication Management through the Redesign of the Hospital Code Cart Medication Drawer,” Human Factors 53 (2011): 626–36, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/22235525.

15. Все по порядку

1. E. S. Berner and M. L. Graber, “Overconfidence as a Cause of Diagnostic Error in Medicine,” American Journal of Medicine 121 (2008): S2–S23, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/18440350.

17. Как все исправить?

1. J. Arimura et al., “Neonatal Heparin Overdose – A Multidisciplinary Team Approach to Medication Error Prevention,” Journal of Pediatric Pharmacology and Therapeutics 13 (2008): 96–98, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/23055872.

2. C. P. Thirukumaran et al., “Impact of Medicare’s Nonpayment Program on Hospital Acquired Conditions,” Medical Care 55 (2017): 447–55, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27922910.

3. S. G. Murray et al., “Using Spatial and Temporal Mapping to Identify Nosocomial Disease Transmission of Clostridium difficile,” JAMA Internal Medicine 177 (2017): 1863–65, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/29059280.

4. D. Classen et al., “An Electronic Health Record-Based Real-Time Analytics Program for Patient Safety Surveillance and Improvement,” Health Affairs 37 (2018): 1805–12, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/30395491.

5. Eric Topol, Deep Medicine: How Artificial Intelligence Can Make Healthcare Human Again (New York: Basic Books, 2019).

6. NBC News, “Nurse’s Suicide Highlights Twin Tragedies of Medical Errors,” June 27, 2011, http://www.nbcnews.com/id/43529641/ns/health-health_care/t/nurses-suicide-highlights-twin-tragedies-medical-errors.

7. C. P. Landrigan et al., “Temporal Trends in Rates of Patient Harm Resulting from Medical Care,” New England Journal of Medicine 363 (2010): 2124–34, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/21105794.

* * *

Примечания

1

Здесь и далее во вставках, оформленных таким образом, комментарий дает Ангелина Романовская, медицинский юрист, блогер, соучредитель ООО «МедФармКонсалтинг-экспертиза».

2

Антигипертензивные средства снижают повышенное артериальное давление и применяются при гипертонической болезни.

3

Высокоактивная антиретровирусная терапия (ВААРТ или АРТ) – метод терапии ВИЧ-инфекции (ВИЧ относят к семейству ретровирусов), состоящий в приеме нескольких противовирусных препаратов.

4

См. подробнее: Давыдовский И. В. Врачебные ошибки / И. В. Давыдовский // Советская медицина. – № 3 – с. 3–10.

5

Ешива – еврейская религиозная школа, куда ходят дети ортодоксальных иудеев.

6

Имеется в виду, что было известно не только количество проблемных случаев, но и общее число случаев, что позволяло дать точную оценку в процентном соотношении.

7

Кумранские рукописи, или свитки Мёртвого моря, – название манускриптов, обнаруженных, начиная с 1947 года, в пещерах Кумрана. Свитки, найденные в Кумране, датируются периодом с III века до н. э. по I век н. э. и имеют огромное историческое, религиозное и лингвистическое значение. Исследование рукописей подтвердило, что по крайней мере некоторые из них были написаны именно в Кумранской общине.

8

The Beatles (также известен как White Album; с англ. – «Белый альбом») – десятый студийный альбом The Beatles и единственный двойной релиз группы. Альбом, выпущенный в 1968 году, более известен как «Белый альбом» из-за своей белой обложки, на которой нет ничего, кроме названия группы (на ранних изданиях фигурирует еще серийный номер), и которая была разработана художником Ричардом Гамильтоном в качестве антитезы пестрому изображению на обложке предыдущей пластинки.

9

Нейросифилис (от др. – греч. νεῦρον – «нерв» + лат. syphilis) – сифилитическое поражение головного или спинного мозга.

10

Wii Fit Hula-Hoop – виртуальный обруч на Nintendo Wii.

11

Англ. Hawkeye – ястребиный глаз.

12

По аналоговой 10-балльной шкале боли. – Прим. науч. ред.

13

Гематология – раздел медицины, изучающий кровь, органы кроветворения и заболевания крови.

14

Инвазивный – с проникновением через кожу или слизистую оболочку. – Прим. науч. ред.

15

Броуновское движение – беспорядочное движение микроскопических видимых взвешенных частиц твердого вещества в жидкости или газе, вызываемое тепловым движением частиц жидкости или газа. Было открыто в 1827 году Робертом Броуном.

16

Индукционная химиотерапия – протоколы химиотерапии, предназначенные для так называемой индукции ремиссии (вызывания ремиссии опухолевого заболевания).

17

Острый промиелоцитарный миелолейкоз.

18

Анемия, синоним – малокровие, – состояние, для которого характерно уменьшение количества эритроцитов и снижение содержания гемоглобина в единице объема крови.

19

Гипотиреоз – распространенная эндокринная патология, проявляющаяся снижением функций щитовидной железы и резким уменьшением количества вырабатываемых ей гормонов.

20

Парвовирус В19 – патогенный для человека ДНК-содержащий вирус из семейства парвовирусов (Parvoviridae)3. Парвовирус В19 размножается в эритроидных клетках-предшественниках и вызывает их гибель. В зависимости от гематологического и иммунологического статуса заболевшего, клиническая картина заражения может варьироваться в широких пределах: от бессимптомной эритроидной аплазии до хронической анемии.

21

Порфирия – почти всегда наследственное нарушение пигментного обмена с повышенным содержанием порфиринов в крови и тканях и усиленным их выделением с мочой и калом. Проявляется повышенной чувствительностью к свету, гемолитическими кризами, желудочно-кишечными и нервно-психическими расстройствами.

22

Антациды – лекарственные препараты, предназначенные для лечения кислотозависимых заболеваний желудочно-кишечного тракта посредством нейтрализации соляной кислоты, входящей в состав желудочного сока.

23

Тендинит – воспаление и дистрофия ткани сухожилия.

24

Жизненная емкость легких – максимальный объем воздуха, который может быть набран в легкие после максимально полного выдоха.

25

Диуретики – средства различной химической структуры, тормозящие в канальцах почек реабсорбцию воды и солей и увеличивающие их выведение с мочой; повышающие скорость образования мочи и таким образом уменьшающие содержание жидкости в тканях и серозных полостях.

26

Бета-блокаторы – это лекарства, которые блокируют действие адреналина и норадреналина на сердце.

27

Саркоидоз – воспалительное заболевание, поражающее многие органы и системы (системная болезнь). Характерным признаком саркоидоза является образование в любом части организма микроскопических плотных узелков – гранулем.

28

Интерстициальные заболевания легких являются следствием поражения альвеол (альвеолярных мешочков) и ведут к обширному воспалению.

29

Амилоидоз – системное поражение организма, вызванное отложением в тканях особого вещества амилоида (белково-полисахаридного комплекса). – Прим. ред.

30

Рецидивирующий полихондрит – редкое аутоиммунное ревматическое заболевание, для которого характерны эпизоды болезненного, разрушительного воспаления хрящевой ткани и других соединительных тканей многих органов. – Прим. ред.

31

Гранулематоз с полиангиитом – аутоиммунное гранулематозное воспаление стенок сосудов (васкулит), захватывающее мелкие и средние кровеносные сосуды. – Прим. ред.

32

Психогенный кашель – невротическое нарушение, сопровождающееся приступообразным кашлем без патологий органов дыхательной системы. – Прим. ред.

33

Сингамоз – паразитное заболевание, характеризуется развитием ларингита, трахеобронхита. – Прим. ред.

34

Легочный гранулематоз из клеток Лангерганса – заболевание, характеризующееся образованием в легочной ткани гранулем, состоящих из активированных клеток Лангерганса, лимфоцитов, эозинофилов и макрофагов. – Прим. ред.

35

Остеохондропласическая трахеобронхопатия – редко встречающееся хроническое заболевание дыхательных путей, характеризующееся разрастанием хрящевой и/или костной ткани в подслизистом слое трахеи и крупных бронхов с разной степенью сужения их просвета. – Прим. ред.

36

Постназальный синдром, или синдром постназального затекания, – воспалительный процесс в полости носа, носовых пазухах или носоглотке, при котором слизистое отделяемое стекает в нижележащие отделы дыхательных путей. – Прим. ред.

37

Вирус Эпштейна – Барр – это человеческий герпес-вирус 4-го типа, который считается главной причиной развития инфекционного мононуклеоза и опухолей, в частности лимфомы Беркитта. Это самый распространенный на планете вирус, носительство достигает 95 % среди населения земного шара.

38

Расположение органа, ткани или отдельных клеток в необычном для них месте.

39

Синдром Стерджа – Вебера – спорадически возникающее заболевание, с возникновением сосудистыми опухолями мягкой мозговой оболочки и кожи лица, как правило в области глазной и верхнечелюстной ветвей тройничного нерва.

40

Узелковый полиартериит – ведущее к прогрессирующей органной недостаточности воспалительное поражение артериальной стенки сосудов мелкого и среднего калибра с образованием микроаневризм.

41

Внутренняя медицина – область медицины, занимающаяся проблемами этиологии, патогенеза и клинических проявлений заболеваний внутренних органов, их диагностики, нехирургического лечения, профилактики и реабилитации.

42

Имеется в виду момент, когда ведущие благодарили всех, кто помог подготовить программу к эфиру, после реальных людей они ради шутки добавляли вымышленных персонажей.

43

Вымышленные «сотрудники» передачи Car Talk.

44

В тот же год Институт медицины был переименован в Национальную академию медицины и стал частью Национальных академий наук, инженерии и медицины с гораздо менее приятной слуху аббревиатурой. Впрочем, подобно многим моим коллегам, я все еще не готова распрощаться с куда более благозвучным «ИМ». – Прим. авт.

45

Гипоксия – пониженное содержание кислорода в организме или отдельных органах и тканях.

46

Инфузионный дозатор – устройство для точного программируемого введения лекарств в венозное русло. – Прим. науч. ред.

47

Диспноэ – одышка.

48

Тахипноэ – учащенное поверхностное дыхание.

49

Паллиативная медицинская помощь повышает качество жизни пациентов и их семей, которые сталкиваются с проблемами, сопутствующими опасным для жизни и часто смертельными заболеваниям.

50

Гипергидратация – избыточное содержание воды в организме или отдельных его частях. Является формой нарушения водно-солевого обмена.

51

Я понимаю, что традиция называть медсестер по имени, а врачей – по фамилии подчеркивает доставшуюся нам в качестве нежеланного наследия больничную иерархию (а также, если быть уж совсем честными, сексизм). Тем не менее я использую имя «Констанс», потому что именно так называла ее Тара, а также потому, что это отражает тот факт, что медсестры, как правило, разрешают пациентам и их родным обращаться к себе по имени. – Прим. авт.

52

Выписной эпикриз содержит заключение об исходе заболевания в одной из следующих формулировок: выздоровление, неполное выздоровление, состояние без перемен, переход заболевания из острой формы в хроническую, ухудшение состояния.

53

Субсалицилат висмута обладает противовоспалительным и бактерицидным эффектом, а также действует как антацид. – Прим. науч. ред.

54

Для России неактуально. Если только врачу пришлось бы выписать 13 рецептов вручную, занеся их лишь после этого в ЭМК. – Прим. науч. ред.

55

Мерцательная аритмия – нарушение сердечного ритма, характеризующееся хаотическим, нерегулярным сокращением миокарда предсердий.

56

Ативан – противотревожное средство. – Прим. науч. ред.

57

Эта проблема касается и российской системы обучения. – Прим. науч. ред.

58

Марсель Пруст – французский писатель, его известнейшая серия из семи объемных романов – «В поисках утраченного времени» – характеризуется сложным синтаксисом с алогически нагроможденными друг на друга воспоминаниями, которые связаны лишь принципом ассоциаций автора.

59

Medicare – национальная программа медицинского страхования в США для людей старше 65 и инвалидов.

60

VA – Veterans Affairs – Департамент по делам ветеранов.

61

В России в официальной статистике нет таких данных. – Прим. науч. ред.

62

Нефрология – область медицины, изучающая функции и болезни почек.

63

Перинатология – наука, которая изучает перинатальный период. Она находится на стыке акушерства и педиатрии. Перинатальный период – период от 22 недели беременности, включающий период родов и заканчивающийся через 168 часов после рождения.

64

Материнская смертность – важный статистический показатель, который характеризует частоту случаев смерти беременных женщин, а также рожениц.

65

Подобный эффект описывает Малкольм Гладуэлл в своей книге Blink: The power of thinking without thinking (в русском переводе: «Озарение. Сила мгновенных решений»). Человек имеет свойство впитывать информацию неосознаннj и порой, осознанно придерживаясь одной точки зрения, действиями может выражать другую, просто потому, что у него именно такой информационный контекст.

66

Также можно вспомнить случай Дэвида Селлу, также темнокожего врача из Великобритании, несправедливо обвиненного в убийстве пациента. См. «Спасал ли он жизни? Откровенная история хирурга, карьеру которого перечеркнул один несправедливый приговор» – автобиография Селлу.

67

В России это дело имело бы, скорее всего, такой же исход. Разница была бы только в названии уголовных статей. – Прим. науч. ред.

68

Все эти проблемы так же остро стоят и в России. – Прим. науч. ред.

69

Линейный корабль – класс самых мощных артиллерийских бронированных кораблей в XX столетии.

70

Ланцент – колющий хирургический инструмент с обоюдоострым лезвием для вскрытия нарывов и т. п. В современной медицинской практике заменен скальпелем.

71

Медиация – одна из технологий альтернативного урегулирования споров с участием третьей нейтральной, беспристрастной, не заинтересованной в данном конфликте стороны – медиатора, который помогает сторонам выработать определенное соглашение по спору, при этом стороны полностью контролируют процесс принятия решения по урегулированию спора и условия его разрешения.

72

В России все совершенно наоборот. – Прим. науч. ред.

73

В России большинство дел выигрывают пациенты. – Прим. науч. ред.

74

Сёрен Обю Кьеркегор – датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

75

Карриаку – остров в составе архипелага Гренадины, расположен в юго-восточной части Карибского моря, к северо-востоку от Гренады.

76

Хюгге – понятие, возникшее в скандинавских странах, обозначающее чувство уюта и комфортного общения с ощущениями благополучия и удовлетворенности. За последние годы хюгге стало определяющей характеристикой датской культуры.

77

Неактуально для РФ. – Прим. науч. ред.

78

Аналогично и в России. – Прим. науч. ред.

79

Инвазивный вид – распространившийся биологический вид, который угрожает биологическому многообразию.

80

Топика – административный центр Канзаса.

81

Мировое соглашение – это двусторонняя или многосторонняя сделка, стороны которой завершают гражданский спор.

82

Штат подсолнухов – официальное прозвище Канзаса.

83

Дженерик – лекарственное средство, содержащее химическое вещество – активный фармацевтический ингредиент, идентичный запатентованному компанией – первоначальным разработчиком лекарства. – Прим. ред.

84

Диабетический кетоацидо́з (кетоацидоз) – вариант смещения кислотно-щелочного баланса организма в сторону повышения кислотности, связанный с нарушением углеводного обмена, возникшего вследствие дефицита инсулина: высокой концентрацией глюкозы и кетоновых тел в крови (значительно превышающей физиологические значения), образованных в результате усиленного катаболизма жирных кислот (липолиза) и дезаминирования аминокислот. Если нарушения углеводного обмена не купируются своевременно – развивается диабетическая кетоацидотическая кома.

85

Полупрозрачное зеркало – стекло, выглядящее как зеркало с одной стороны и как затемненное стекло – с противоположной. – Прим. ред.

86

Коллапс легкого (пневмоторакс) происходит, когда воздух, в норме циркулирующий внутри легких, просачивается в пространство между легкими и грудной стенкой, отодвигая легкие или вызывая их спадание.

87

Септиллион – тысяча в восьмой степени; число, равное 1024 и записываемое в десятичной системе как единица с 24 нулями.

88

Гериатрия – частный раздел геронтологии, занимающийся изучением, профилактикой и лечением болезней старческого возраста.

89

Интервенционная кардиология – это медицинская дисциплина, занимающаяся оперативными процедурами на полостях и сосудах сердца (коронарных артериях), без обращения к хирургии.

90

Нейтропеническая лихорадка – лихорадка, протекающая на фоне низкого уровня лейкоцитов.

91

Полиорганная недостаточность – тяжелая неспецифическая стресс-реакция организма, совокупность недостаточности нескольких функциональных систем, развивающаяся как терминальная стадия большинства острых заболеваний и травм. – Прим. ред.

92

Хадж – паломничество, связанное с посещением Мекки и ее окрестностей в определенное время. Хадж является пятым столпом ислама после Шахады, молитвы, милостыни и поста.

93

Идиопатический – возникающий без видимых причин, характеризующийся неясным происхождением.

94

Опиоидная эпидемия – растущее число смертей вследствие бесконтрольного употребления опиоидных анальгетиков. В середине 1990-х годов препараты опиоидной группы стали широко использоваться в США для купирования острой и хронической боли. В большой степени этому способствовали фармацевтические компании, которые проводили рекламные кампании по продвижению якобы «безопасных» обезболивающих и стимулировали врачей выписывать эти лекарства.

95

Тортеллини – итальянские пельмени из пресного теста с мясом, сыром или овощами.

96

Специалисты ласково именуют эту организацию радугой (arc), так как это слово созвучно первым буквам английской аббревиатуры. – Прим. авт.

97

«Литературное обозрение Бельвью» – литературный журнал Бельвью, где публикуются художественные и научно-популярные рассказы и стихи о человеческом теле, болезнях, здоровье и исцелении.

Content

Даниэль Офри
Неидеальная медицина. Кто виноват, когда в больнице что-то идет не так, и как пациенту при этом не пострадать

1 Авиакатастрофа

2 Море неопределенности

3 Постановка – порой ошибочного – диагноза

4 Жар

5 Диагностическое мышление

6 Нисхождение

7 О записи в карту

8 Последствия

9 Строго по часам

10 То, что ты видишь

11 Увидимся в суде

12 Есть ли способ лучше?

13 В поисках ответов

14 Включаем мозги

15 Все по порядку

16 Так что же делать пациентам?

17 Как все исправить?

Благодарности

Библиография

Примечания