Татьяна Полякова, Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы

Зимняя коллекция детектива

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Татьяна Устинова. Ковчег Марка

Алле Каргиной с уважением и любовью.

– Куда?! С ума сошел?!

Марк и ухом не повел, сунул ботинок в крепление. Привычно щелкнул замок, и он поболтал ногой, проверяя. Все в полном порядке – как всегда.

– Нет, я не понял. Сдурел совсем?!

Марк нагнулся и поднял палки, которые завалились, когда он дрыгал лыжами, и только после этого оглянулся. Кузьмич стоял в двух шагах, от возмущения даже шапку свою знаменитую сдернул, снег падал на голову, не таял, и нападало его уже порядочно, холмиком.

– Ты бы лучше палки мои посмотрел, Кузьмич.

– Чего на них смотреть, я сто раз смотрел! А идти сегодня нельзя. Ты прогноза не слышал, чокнутый!?

– Шапку надень. Башку застудишь.

– Марк, твою мать, нельзя сегодня! Метеорологи три раза предупреждали!

– Мы с тобой дольше базарить будем.

– Да не надо со мной базарить, я сказал – не пущу!..

Из-за угла дома, вокруг которого метель уже намела небольшой сугроб, появился Вик и остановился в отдалении. Он не любил ссор и никогда в них не участвовал.

Марк толкнулся тихонько, слегка, просвистел рядом с Кузьмичом – тот неловко, как куль, шатнулся в сторону, как будто Марк на самом деле мог его задеть, – и выскочил на лыжню. Ее было почти не видно, снег усиливался с каждой минутой, как будто марля колыхалась между деревьями. И ветер налегал все ощутимей.

…Может, прав Кузьмич? Может, не ходить сегодня?..

Если бы тот не стоял у него за спиной, не притоптывал на месте от возмущения, не сдергивал с бритой головы шапку, может, он и не пошел бы, а так…

– Я на час, не больше.

– Да пропади ты пропадом в лесу этом! Связи, может, уже через пятнадцать минут не будет, кто тебя спасать пойдет?! Я не пойду, точно тебе говорю!..

Марк опустил на нос очки, толкнулся и пошел вполсилы, приноравливаясь к непривычным палкам. Вроде и скорость небольшая, а ветер сразу засвистел и заулюлюкал в ушах, острый снег заколол нос и щеки и как-то моментально стал забиваться под воротник. Не слишком приятно, и кожу теперь натрет до крови – ни умыться, ни побриться!.. Впрочем, какая разница.

Трассу он знал так, что мог пройти по ней ночью с закрытыми глазами, связанными руками и ни разу не ошибиться.

Он набрал скорость. Сейчас небольшой спуск с уклоном влево, потом короткий подъем, лощинка, очень неудобная, потому что в ней все время заносит, и затяжная горка, которую нужно отрабатывать уже вовсю.

Марк контролировал дыхание, даже принялся считать, чего не делал почти никогда со времен розовой юности – раз, два!.. Ррраз, два! Чуть посильнее. Раз, два! Еще чуть нажать, вот так, хорошо!

Считал он потому, что в такую метель на самом деле еще не выходил ни разу, ему странно было, что он почти не видит лыжню, и это мешало, отвлекало от работы, которая только началась.

…Кузьмич постоял немного, глядя под горку в лес. Никого и ничего уже не было видно, только снег сыпал прямо перед глазами и хотелось отдернуть его рукой, как занавеску. Потом посмотрел на часы, поднеся запястье почти к носу.

Будем надеяться, что за час лыжню не засыплет окончательно. Чего там надеяться, когда ясно, что засыплет!.. Большой ладонью он крепко отер голову, напялил шапку, немного подумал, не плюнуть ли вслед, и плевать не стал.

Кузьмич был суеверен, хотя никому и никогда в этом не признавался.

Темная громада лиственничного дома, казалось, покачивается из стороны в сторону за пеленой только расходившейся метели, а лес за ним совсем пропал, сгинул, не стало его.

Головой вперед, раздвигая метель, Кузьмич пошел к высокому, в несколько ступенек, крыльцу под резным затейливым навесом. Неопределенная тень приблизилась и остановилась в отдалении.

– Чего ты там мнешься? – спросил Кузьмич, не оборачиваясь. – Ушел, да. А я чего могу?!

От двери он все же оглянулся. Тени не было, исчезла.

Он вошел в просторные сени, и, не отряхиваясь и не раздеваясь, рванул вторую дверь. Оттуда сразу пахнуло теплом и привычными запахами, кажется, даже где-то музыка играла. Марк, что ль, забыл выключить?..

В просторном помещении было совсем темно, несмотря на то что на улице вроде день, и от этой темноты кромешной Кузьмич окончательно и сильно рассердился.

…А что, свет нельзя зажечь?! Так и будем впотьмах ковыряться?

В глубине коридора показалась высокая фигура в домашних пимах и расшитом свитере.

– Ушел! – гаркнул Кузьмич, как будто фигура о чем-то его спросила. – Сказал, на час, не больше.

Он сдернул куртку, с которой капало, швырнул ее на пол и пошел по коридору в самую дальнюю комнату. У двери содрал шапку и запулил ею в куртку. Молчаливая фигура, сделав неуловимое молниеносное движение, на лету поймала шапку, потом подошла и подняла куртку.

Кузьмич медлил на пороге.

– Генератор бы надо проверить, – помолчав, молвила фигура.

– Без вас давно проверил!

– Карабины?

– В порядке карабины!

– Военных нужно предупредить.

– Ну, поучите меня, поучите!..

Фигура еще какое-то время маячила в коридоре, а потом канула неизвестно куда.

Кузьмич вошел в комнату, уставленную сложной аппаратурой, железными шкафами, ящиками и стеллажами. Почему-то она называлась «оружейной», хотя из оружия в ней хранилась всего пара винтовок.

…Если дело так пойдет, свет вырубится самое большее минут через сорок. Хорошо, на прошлой неделе солярки завезли много, на какое-то время хватит. Кузьмич никому ни в чем не доверял – ни людям, ни погоде, ни природе – и всегда делал запасы. Иногда его запасы разрастались до стратегических масштабов, из-за чего у них случались стычки с Марком, который был абсолютно уверен в себе и считал, что всегда найдет выход из любого положения. Кузьмич же считал, что такая самоуверенность проистекает исключительно от молодости, с Марком старался не спорить, а запасы хорошенько маскировать.

Он прошагал к железному широкому столу, зачем-то посмотрел в окно – ничего не видно, только снег валит! – и стал по очереди включать тумблеры. Пульт отозвался, загудел утробно, как шмель, загорелись зеленые огоньки. Кузьмич дернул на себя продавленное кресло, покрытое какой-то неопределенной шкурой, сел и пристроил на бритую голову наушники – одно ухо выше другого.

– Орел, Орел, вызывает кордон «полста-три». Как слышите, Орел?..

В наушниках затрещало, как будто тряпка порвалась – почему в них всегда трещит?! И пятнадцать лет назад трещало, и десять, и сейчас трещит! А все говорят – технологии, технологии! Вперед, мол, ушли технологии эти! Куда они ушли, если в наушниках как трещало, так и трещит до сих пор?!

В данную секунду Кузьмича злило все, и технологии тоже.

– Орел, кордон «полста-три» вызывает, как слышно?..

– Слышу отлично, «полста-три», – отозвался из наушников далекий голос, прерываемый треском. – Ты, что ль, Кузьмич?..

– Я, я.

– Чего у вас?

– У нас человек в лесу. Ушел, – он мельком глянул на часы, – в двенадцать часов четырнадцать минут в направлении Галыгина. Штатно должен вернуться в тринадцать пятнадцать. Слышишь меня, Орел?

Треск в наушниках, и больше ничего.

– Орел, как слышно, прием?

– Кузьмич, вы чего там? Обалдели?! – грозно спросили сквозь помехи. – Штормовое предупреждение еще когда объявили! Башки, что ль, ни у кого нет?! Шутки, что ль, тут все шутят?!

Кузьмич старательно прожевал длинную матерную тираду, не предназначенную для радиоэфира, а предназначенную как раз для ушедшего в сторону Галыгина Марка. Прожевал, а в микрофон сказал:

– Орел, в случае нештатной ситуации связь в пятнадцать ноль-ноль.

– Принял, кордон «полста-три», вашу мать! Только вас нам не хватает, вашу мать!.. Прогноз по ветру знаете?

– Знаем.

– В вашем районе группа туристов со вчерашнего дня на связь не выходит. От Васюганской горки на восток вышли в сторону Тугаринских сопок и пропали, мать их, козлы!.. Ты там посматривай, Кузьмич!

– Есть, принял.

– У тебя соляра в достатке? Перевал закрыли.

– В достатке, Орел. До связи.

– До связи, кордон «полста-три».

Кузьмич сдернул наушники, зацепил одним «ухом» за край железного стола и еще посидел немного.

…Попробуй останови его, если он что себе в голову заберет! Он заберет, а Кузьмич – валяй, разгребай! Эмчеэсовцам звони, объясняй, по шее получай! А самое главное – сиди вот теперь, жди.

Жди и гадай – вернется или нет.

Жди и думай – дойдет или пропадет.

Жди и молчи – скулить или материться вслух запрещено.

…Марк стал тем, кем стал, только и исключительно потому, что остановить его не было никакой возможности, что бы он ни забирал себе в голову. Кузьмич знал это его качество, уважал и считался с ним, но – твою мать! – хоть иногда-то нужно прислушиваться к тому, что старшие говорят!

Свет замигал, но не погас. Кузьмич выключил станцию, вышел в коридор, где по-прежнему было темно, разыскал на вешалке пуховик, который давеча швырнул на пол, и нахлобучил шапку. Снаружи возились, что-то глухо стукало о пол. Он толкнул дверь и вышел в сени.

Наружная дверь была распахнута настежь. Безмолвная фигура, по самые глаза закутанная от лепившего снега, молча и сосредоточенно складывала вдоль лиственничной стены дрова. Кузьмич обошел ее и сбежал с крыльца, оскальзываясь на заметенных ступенях. Перед крыльцом под навесом стояли деревянные сани, доверху нагруженные поленьями. В несколько приемов Кузьмич перекидал тяжелые сырые дровины на крыльцо.

– Вик следом ушел, – проинформировала фигура без всякого выражения.

– Хорошо.

Он пошел вокруг дома – ноги вязли в снегу, и дорожки почти совсем замело, – дошел до того места, откуда вроде бы начиналась лыжня, остановился и посмотрел.

Никого и ничего. Только взбесившийся снег.

От леса, который был в той стороне, куда ушел Марк, потихоньку поднимался странный и ровный гул – ветер усиливался, не ошиблись метеорологи. Впрочем, это из телевизора вечно про погоду глупости говорят, а военные почти никогда не ошибаются.

Кузьмич повыше подтянул «молнию» и застегнул «липучки» на воротнике, который сразу закрыл всю нижнюю половину лица, как маска. Воротник был мокрый от снега, противный.

Он вернулся к дому и проверил морской канат, протянутый по всему периметру через металлические кольца. Когда поднималась серьезная пурга, ходить можно было только так, держась за канат. Два шага в сторону, и все, пропадешь. Мозг, вовлеченный в буйство метели, моментально теряет направление, можно уйти в сторону и замерзнуть в ста метрах от собственного дома. Сколько таких случаев бывало!..

Стараясь не смотреть в метель, за которой был лес, а в лесу Марк, Кузьмич дошел до ангара. Загремела металлическая дверь, зажглись под потолком мощные лампы.

Здесь помещались два снегохода, широченный, мощный ратрак и небольшой тракторишка, на котором ездили в распутицу. В углу был резервный генератор, на случай если откажет основной, стратегические запасы солярки, о которой не знал Марк, и тьма всяких секретных станков и приспособлений, необходимых Кузьмичу для его работы.

Иногда, пребывая в хорошем настроении, Марк называл Кузьмича Мерлином и решительно отказывался объяснять, кто такой этот самый Мерлин есть!..

Погладив ратрак по красному полированному боку, Кузьмич зашел за него, достал из металлического ящика несколько фальшфейеров и, сердито сопя, рассовал их по карманам. На полке в ряд стояли фонари, от огромных, напоминавших переносные прожекторы, до маленьких, карманных. Кузьмич нацепил поверх шапки налобную лампочку, прихватил с собой еще одну и самый большой фонарь.

Больше в ангаре делать было нечего.

Кузьмич вышел, сильно прихлопнул дверь и заложил перекладиной, чтобы ее не распахнуло ветром.

Лес под горой уже не стонал, а гудел, грозно, трубно.

…Вернись, мысленно велел Кузьмич Марку. Ты ж не дурачок малолетний, а взрослый, умный мужик!.. Видишь, чего творится!

И с надеждой вновь посмотрел туда, где вроде бы еще утром была лыжня. Ничего и никого не было видно, и он двинулся дальше, на ходу проверяя металлические вешки с натянутым морским канатом.

В его собственном доме было совсем темно и тихо, пахло парафином и лыжной мазью, самый лучший запах на свете. Дом состоял из трех комнат – на кой ляд ему одному столько, непонятно, только уборки больше, но Марк так решил. А если он чего решил, с места его не сдвинешь!.. Одна называлась какая-то гостиная – на кой ляд ему гостиная, кто у него гостит-то! – а еще спальня и столовая! У всех нормальных людей кухня бывает, а у него столовая!

На кой ляд ему столовая…

Он замер посреди этой самой столовой и проворно сдернул с головы шапку.

Показалось или нет?..

Еще секунду он прислушивался, потом выскочил за дверь и помчался к большому дому. На горке поскользнулся, чуть не упал и, трудно дыша, подбежал к высокому крыльцу.

Безмолвная фигура, закутанная по самые глаза, выступила из метели ему навстречу.

– Там, – сказала она и показала в лес.

– Точно?

– Со стороны Галыгина.

И оба замолчали, прислушиваясь.

Лес гудел, и ничего нельзя было расслышать в его вое.

Кузьмич поднялся на крыльцо – никаких дров уже не было в сенях, – добежал до «оружейной», включил и настроил портативную рацию, зацепил ее за пояс и проверил, хорошо ли держится. В коридоре стянул унты, толкнул дверь в соседнюю комнату, где хранилось снаряжение, выбрал лыжи, палки и ботинки и стал обуваться.

Безмолвная фигура маячила в коридоре.

– Из чего стреляли? – обуваться было неудобно, Кузьмич говорил глухо.

– Из двустволки, похоже.

– Из нашей?

– Похоже, из нашей.

– Там какие-то туристы застряли, МЧС сказало.

Ответа не последовало.

Кузьмич нацепил на запястье компас, похожий на огромные уродливые часы, и потопал ногами, чтобы ботинки сели надежно.

– Давай.

Фигура молча протянула давно приготовленный рюкзак. В нем всегда держали аварийный запас: медикаменты, бинты, шприцы с обезболивающим. Сбоку приторочены складные волокуши, сработанные местным умельцем, – тащить пострадавшего, если придется.

– Связь в пятнадцать.

Свет по всему дому мигнул раз-другой прощально и погас. Кузьмич зажег лампочку на шапке и вытащил лыжи и палки, сильно загромыхавшие по лиственничному полу.

– В той куртке запасные фальшфейеры. Ракетница где всегда.

Фигура опять промолчала.

Кузьмич вывалился на заметенное крыльцо, и черная тень метнулась ему наперерез. От страха, перехватившего горло, он задохнулся, и его качнуло назад.

– Вик?! Вик, ты вернулся?!

Волкодав припал на лапы, заскулил и пополз. Кузьмич, стараясь дышать, оглянулся на безмолвную фигуру.

– Поторапливаться нужно, – ровно сказала та, и спокойный, почти безразличный голос привел Кузьмича в чувство.

Он нацепил лыжи, погасил фонарь, от которого не было никакого толку, поглубже натянул шапку.

– Вик, вперед! Веди! Веди, Вик!..

Волкодав вскочил и потрусил, белый хвост мотался в метели, и этот хвост был единственной надеждой. Он должен привести куда надо.

Туда, где стряслась беда.

Рацию Володя утопил в ручье еще утром. Кто ж знал, что на этом самом Приполярном Урале в это самое время года попадаются незамерзшие ручьи! Так не бывает просто потому, что не может быть!

Володя шел первым, провалился, сломал лыжу и утопил рацию.

Пока его тащили, пока стягивали моментально задубевший ботинок, пока Алла Ивановна доставала из рюкзака сухие носки, а Сергей Васильевич бестолково суетился рядом, про рацию так и не вспомнили, а потом Марина сказала:

– Ребята, кажется, мы без связи остались.

И на это тоже особенного внимания не обратили!

Степан, бывалый и закаленный походник, утверждал, что только дураки и салаги ходят с рациями, информируют МЧС, согласовывают маршрутные карты! Опытные люди ничего этого не делают, потому что без толку. Никто не станет никого спасать, если что случится, а тогда зачем?.. Только связывать себя по рукам и ногам: МЧС пристанет как банный лист, возьмется выяснять, какая у похода категория сложности, какая подготовка у группы, кто инструктор и какая у него квалификация, и пошло-поехало!.. Дальше Бронниц не пустят. Кому это надо?..

Володя тем не менее Степана не послушался, заявку в МЧС дал, и в самом начале похода у них вышла из-за этого почти ссора. Впрочем, они все время ссорились, потому что Володя был руководителем группы, а Степан считал, что руководит он плохо, неумело.

– Как бы обморожения не было, – сказал Сергей Васильевич, с сомнением рассматривая побелевшую Володину ступню, которую Алла Ивановна растирала снегом. Все остальные бестолково топтались рядом, а никчемушная Женька по прозвищу Жужа сразу села в сугроб, разбросав палки, и закрыла глаза. – Может, лучше спиртиком?

– Спирта мало, – ответила Алла Ивановна, не прекращая растирать. – Только на одну ночевку.

– Да чего там ночевка! – вступил рыхлый и одышливый Диман, отправившийся в зимний лыжный поход на спор с кем-то. – Тут осталось всего ничего, если по карте! Вон за той сопкой уже Галыгино, и все, конец нашим мучениям!

– С Севером шутки плохи, – заметила Алла Ивановна. Она недолюбливала Димана и изо всех сил старалась этого не показывать, но все видели.

Аллу Ивановну тоже недолюбливали, за десять дней она всем надоела. Во-первых, потому что старая карга, лет сорок, а то и больше – зачем потащилась?! Во-вторых, потому что на лыжах она шла лучше всех, быстрее всех ставила в снегу палатку, сноровисто варила в котелке гречку и умела растянуть плитку шоколада, выдававшуюся на ужин, на весь следующий день, а есть хотелось невыносимо. Алла Ивановна своим шоколадом подкармливала никчемушную Женьку по прозвищу Жужа и еще Марину, а больше никого, а хотелось-то всем! В-третьих, она никогда не возражала Володе, который руководил группой, но и не выполняла его указаний. Когда Жужа стала отставать, а это случилось примерно через пять минут после старта, Володя переставил ее в начало, сразу за собой – он шел первым. Но Жужа все равно отставала безнадежно, ее обходили, она плелась в хвосте, и Алла Ивановна, оценив ситуацию, пристроилась за ней, самой последней, и больше позицию не меняла, хотя Володя утверждал, что сильные всегда идут впереди, так положено по правилам. Степан с ним не согласился, и тогда они в первый раз поспорили всерьез.

– К вечеру дойдем, – бодро сказал Володя, которого перепугал ручей, и было непонятно, как теперь идти, на одной лыже!.. – Тут действительно рукой подать.

– Плохо дело, – помолчав, констатировала Алла Ивановна, поднялась с корточек и оглядела притихшую группу. – Марин, что ты про рацию говорила?.. Подмогу надо вызывать.

– Рация утонула.

– Не нужно никого вызывать, – тут же встрял Володя и тоже стал подниматься, Сергей Васильевич его поддержал. – Сами дойдем, чего тут осталось!..

– Сами мы точно не дойдем.

Никчемушная Женька по прозвищу Жужа валялась на спине и ела снег, зачерпывая его горстью. Опытный походник Степан молчал, смотрел на небо, которое что-то хмурилось. Марина думала про Володину ногу – хорошо бы шину наложить, но на это потребуется время, а ей почему-то казалось, что темнеет и нужно спешить, хотя до сумерек было далеко. Толстый Диман тосковал, потому что хотел есть, спать и домой, а Петечка придумывал, что именно напишет в своем блоге, как только кончится вся эта дурацкая канитель с «испытанием себя».

Он напишет, что современный человек – двадцать первого века – даст сто очков вперед любому аборигену, который кичится своей дикостью, то есть способностью выживать. Человек двадцать первого века, вооруженный знаниями, технологиями, таблетками сухого спирта, карбоном, карбидом, бензольным кольцом, углепластиком или чем там еще, справится с любыми первобытными трудностями именно потому, что они первобытны, а он современен.

Петечка считал себя очень современным человеком.

Скорей бы только оказаться там, где есть Интернет и технологии! И еще ванна, полная горячей воды, кровать с одеялом, бутерброд с колбасой. Где есть батарея, от которой идет ровное сухое тепло, и не нужно разводить костер и стоять по щиколотку в луже растаявшего снега, подкладывая сырые трескучие ветки. Где можно выпить сколько угодно кружек чаю и кипяток не кончится – до похода на Приполярный Урал Петечке и в голову не приходило, что кипяток может кончиться, что его нужно экономить, беречь, и вот эта самая кружка с горячей водой, в которой плавают хвоинки, – одна, больше не будет. Ее можно выпить, а можно из нее умыться, но она всего одна.

Петечка ни за что не признался бы себе – и никому! – как замучили его, современного человека, первобытные трудности, как он устал, промерз так, что по ночам ему казалось, что кости внутри его тела состоят из тяжелого льда, как ему хочется спать каждую минуту, с того самого мига, когда Володя фальшивым, нарочитым, отвратительно бодрым голосом объявлял на всю палатку: «Группа, подъем! Доброе утро!» и до самого вечера, до «отбоя», после которого Петечка трясся мелкой ознобной дрожью в своем спальнике и согревался только под утро, задремывал ненадолго, а тут уже ненавистное: «Группа, подъем!»

Он считал часы и минуты, оставшиеся до спасения, то есть до конца похода. Он шел, лыжи вязли в снегу, отталкивался палками, палки проваливались, и считал: впереди еще неделя, стало быть, семь дней, то есть сто шестьдесят восемь часов, не так уж и много. Десять тысяч с чем-то минут, ужасно много!.. Он смотрел на часы, чтобы засечь пять минут, и они длились и длились, и все никак не заканчивались! Картинка перед глазами не менялась – все та же спина с рюкзаком впередиидущего вверх-вниз, вверх-вниз, вокруг все то же белое пространство до самого горизонта, до небес, ничего больше нет на земле, кроме этого белого пространства, и оно не кончится никогда! И впереди ничего нет, только работа, все время работа, даже чтобы получить вожделенную кружку кипятку, придется работать, ставить палатку, увязая по пояс, рубить и тащить дрова, разводить костер, топить снег в котелке, а сил уже нет совсем. Когда костер кое-как загорался, нужно было продолжать работать, шевелиться, двигаться, а Петечка не мог, ну совсем не мог!.. Он стоял над костром, который сильно чадил, дым ел глаза так, что приходилось то и дело сглатывать слезы, свесив руки и ссутулив плечи, не отходил к товарищам, устраивавшим ночлег, ничем не помогал. Опытный походник Степан называл такое Петечкино стояние «полярной стойкой» и презирал его за слабоволие. Поначалу Петечку это злило, а потом ему стало все равно.

Ему бы только дойти до этого ненавистного Галыгина, сесть в тряский, жесткий вагон, который тащит по одноколейке чумазый дизелек, добраться до Ивделя, потом до Екатеринбурга, а оттуда до Москвы рукой подать, и можно будет написать в блоге, как он, Петечка, плевать хотел на все трудности и лишения, и выживание – вопрос технологий, а никакой не силы духа!..

В этот день до самого злополучного ручья он шел и придумывал будущий текст, и у него выходило хорошо, складно, и он все боялся позабыть, так складно выходило!..

И это испытание напоследок – незамерзший ручей в промерзших до центра земли горах! – станет самой драматической частью его повествования.

В том, что они к вечеру доберутся до Галыгина и дизелька, у Петечки не было никаких сомнений, что тут идти-то!..

Оказалось, что идти Володя не может. Просто не может, и все тут.

– Растяжение, – констатировала Марина, ощупав Володину ногу. – Может, и связки порваны, так не определить. Степ, срежь какую-нибудь палку. Придется все-таки шину наложить. Жень, вставай, хватит валяться, замерзнешь.

Никчемушная Женька тут же прикрыла глаза, демонстрируя, что ни за что не встанет. Степан скинул с плеч рюкзак и на лыжах двинулся в сторону ближайших деревьев.

– Лагерь нужно разбивать, – сказала Алла Ивановна, переглянувшись с Сергеем Васильевичем, – и попробовать отремонтировать лыжу.

– Как ее ремонтировать-то? – издалека спросил Диман. Он стоял, наклонившись вперед, почти висел на палках, но рюкзак не снимал. Снять-то снимешь, а потом опять придется взваливать, тяжело и неохота, сил нет. – Она вон вся на куски разлетелась!

– Куски я соберу, – сказала Алла Ивановна решительно. – Попробуем склеить.

– Да чего там клеить?!

– Если получится, утром пойдем потихоньку.

Тут Петечка вдруг сообразил, что они всерьез – всерьез! – намерены устроить еще одну ночевку в тайге! Из-за какой-то сломанной лыжи и неведомого растяжения!

– Вы что?! – спросил он сразу у всех. – С ума сошли?! Какая ночевка, какой лагерь?! Идти надо, тут совсем близко!

– Идти мы не можем.

– Почему не можем-то?!

– Володя повредил ногу, – отчетливо и громко заявила Алла Ивановна, как будто Петечка был глуховат. – Мы даже не знаем, целы связки или нет. На одной лыже он не дойдет уж точно.

Сам Володя сидел на снегу, неудобно вытянув ногу, часть лица между шапкой и натянутым почти до глаз воротником куртки была даже не бледной, а какой-то зеленой, нос заострился.

Петечка посмотрел на него и по этому заострившемуся носу понял, что до Галыгина они точно сегодня не дойдут.

…Но как же так?! Ведь все уже почти кончилось! Дотерпеть осталось совсем немного, а теперь получается, что… много? Что нужно дальше терпеть?!

Затрещали ветки, затюкал топор, и все оглянулись. Степана не было видно, только качались тоненькие деревца в отдалении.

– Может, в низинку попробуем спуститься? – Сергей Васильевич шмыгнул носом и показал куда-то в сторону. – Тут ветрено больно. А к ночи если разгуляется…

– Попробовать можно, – издалека отозвалась Алла Ивановна.

Они разговаривали друг с другом так, как будто знали нечто такое, о чем остальная группа понятия не имела.

– Нужно идти, – вдруг подал голос Володя, и Петечка подумал: слава богу, сообразил! А то расселся и сидит! Тут до Галыгина рукой подать! – Марин, ты мне правда шину наложи, и я пойду.

Алла Ивановна ничего не сказала, и Сергей Васильевич промолчал. Вернулся Степан с длинной дровиной, вдвоем с Сергеем Васильевичем они ловко расщепили ее пополам и еще пополам, и Марина стала прилаживать получившуюся шину.

Диман, поняв, что это дело долгое, скинул с плеч рюкзак, который беззвучно ухнул в сугроб, и тоже сел в снег на манер Женьки.

– Сходили бы пока за дровами, мужики, – посоветовала Алла Ивановна. – Самое время.

Этого Петечка вынести не смог:

– Зачем нам дрова, если мы дальше пойдем?! Мы их что, с собой понесем?

– Есть хочу, – сказала Женька специальным тоненьким голосом. За этот специальный «девочкин» голос Марина ее ненавидела. – Хочу-у-у е-е-есть!

– Жень, вставай! – велела Алла Ивановна как-то так, что Женька стала подтягивать лыжи и подниматься. – Есть все хотят, терпи.

– Не могу я больше терпеть!

– Тогда не терпи, – разрешила Алла Ивановна почти весело. – Степ, возьми вон Диму, сходите за дровами!

– Так мы же в Галыгино решили идти! Володь, ты командир, скажи им!

– Мы пойдем дальше, – морщась от того, что Марина так и сяк крутила его ногу и налегала на нее, выговорил Володя. – Чтобы закончить маршрут сегодня.

– Вот именно!

– Хорошо, – согласилась Алла Ивановна так, как будто не соглашалась, в своей обычной манере, которая всем надоела.

Марина подергала шину, надежна ли – Володя дернулся от боли, – и тут выяснилось, что надеть на замотанную таким образом ногу ботинок нет никакой возможности.

Некоторое время решали, что делать – Алла Ивановна участия в этом не принимала. Аккуратно переступая лыжами, чтобы не съехать в предательский ручей, она собирала пластиковые обломки. Решили обернуть ногу запасным свитером, Володин рюкзак отдать Сергею Васильевичу. Степан и Диман с двух сторон поведут Володю, он пойдет между ними на уцелевшей лыже, а его палки понесет Марина.

Петечка беспокоился все сильнее. Время шло, до Галыгина рукой подать, только вон за ту сопку перевалить – а не добраться, как до Луны.

Алла Ивановна ловко приторочила обломки Володиной лыжи к своему рюкзаку, отряхнула сзади Женькин комбинезон, как будто та была маленькой, подтолкнула ее, чтобы встала впереди, улыбнулась Марине и приготовилась идти.

Сразу же, с первых метров, стало понятно, что идти нельзя.

На одной лыже Володя проваливался в снег, Степан его тащил, а Диман быстро выдохся, и опыта таких ситуаций ни у кого из них не было! Свитер на ноге как-то моментально размотался, приходилось то и дело его поправлять, отряхивать от снега, привязывать снова.

Сергей Васильевич сменил Димана, но тому пришлось взвалить на себя второй рюкзак, лыжи затрещали, и испуганный Диман бросил рюкзак в снег.

– У меня вес большой, – сказал он виновато, – сто кило с лишком…

Тогда рюкзак взял Петечка – что угодно, лишь бы дойти до Галыгина сегодня!.. Алла Ивановна помогла его приладить – на правое плечо лямка от его собственного рюкзака, на левое от Володиного, – и Петечка тут же завалился на спину, не устоял, так это оказалось тяжело.

Он завалился и вдруг увидел над сопкой солнце – красное, низкое, грозное. Это солнце не предвещало ничего хорошего.

Сделали еще несколько попыток.

– Нет, – в конце концов сказал Степан. Он тяжело дышал и облизывал губы. – Не выйдет ничего, мужики. Будем лагерь ставить.

– В низинку бы спуститься, – опять посоветовал Сергей Васильевич. – Ветер поднимается.

– Нужно идти, – повторил Володя, кажется, только для того, чтобы возразить Степану.

– Ну иди, – ответил Степан мрачно, сбросил рюкзак, вытащил топор и пошел в сторону деревьев, где Алла Ивановна и никчемушная Женька ломали ветки для костра, складывали в кучу и наломали уже довольно много.

Спустились на несколько метров, где, кажется, дуло чуть меньше, стали разбивать лагерь.

– У тебя обезболивающее есть? – негромко спросила Алла Ивановна Марину, когда поставили палатку и закрепили последнюю растяжку. – Сильное?

Марина кивнула. Ей было тревожно, как будто что-то страшное надвигалось и остановить его никак нельзя.

– Две ампулы.

– Ты ему сегодня не коли, – тихо посоветовала Алла. – У него сейчас нога разболится, это точно! Мы с Василичем попробуем лыжу склеить, на одной он не дойдет. Ты ему завтра уколешь, он какое-то время сможет двигаться. А сегодня не коли.

– Я сама разберусь, Алла Ивановна, – сказала Марина неприязненно. – Я врач.

– Погода мне не нравится, – продолжала Алла, не слушая. – И главное, связи нет! Вот угораздило…

– Что вы там все каркаете?! – неприятным голосом спросил Петечка, услышавший, что «угораздило». – Тут до людей рукой подать! Вообще я считаю, что кто-то из нас должен пойти и привести подмогу! Это очень просто.

– Никто никуда не пойдет, – отрезал Володя. – Нога сегодня отдохнет, и завтра мы…

– Завтра будет только хуже, – встрял Степан. – И ты это прекрасно понимаешь. Ногу разнесет, в ботинок ее все равно не засунешь, даже если наши дедуля с бабулей лыжу склеят! Хотя чего там клеить!

– Тогда точно надо идти за людьми, – повторил Петечка. – Я пойду.

– Не пойдешь!

– Я руководитель группы, и я запрещаю…

– Какой ты, на фиг, руководитель? Все из-за тебя! Под ноги бы лучше смотрел!

– Хорош лаяться, мужики, – подал голос Сергей Васильевич. Он устраивал место под костер. – А ходить по одному не годится. Ветер поднимается.

– И чего?! Ждать, когда метель начнется?! – возмутился Петечка.

– Метель, может, и не начнется, но ветер подозрительный какой-то.

– Вот именно! Надо сейчас идти!

– Я запрещаю!

– Плевать я хотел на твои запреты!

– Мальчики, – пропищала Женька «девочкиным» голосом, – ну что вы ссоритесь? Ну как получилось, так и получилось! Ну завтра дойдем! А что?

– А то, что и завтра мы никуда не дойдем!

Весь оставшийся день, который показался всем странно коротким, Алла Ивановна и Сергей Васильевич, сидя на снегу голова к голове, собирали Володину лыжу, как хирурги раздробленную кость. На куске тряпки рядом с ними были разложены клей, бинты и еще какие-то штуки. Костер горел, и время от времени над ним грели клей, который то и дело застывал. Степан остервенело рубил дрова, притаскивал и складывал, Петечка бесился и грыз ногти, Диман кипятил воду, и ее пили просто так, без чая и сахара, которых было мало, «на одну ночевку», как сказала Алла Ивановна, и ветер, проклятый ветер поднимался!

Ближе к ночи стало понятно, что метель все-таки придет. Она уже совсем близко.

Алла Ивановна обошла палатку, проверяя растяжки. Когда Сергей Васильевич снизу вверх вопросительно кивнул ей, она только пожала плечами. Еды на ужин было мало, вдвое меньше обычного. Сергей Васильевич, назначенный в самом начале похода «завхозом», сказал хмуро, что еду нужно приберечь… на всякий случай, мало ли что, может, одной ночевкой дело не обойдется.

Петечка, которого колотило от холода, объявил, что никакого «всякого случая» не будет, и завтра утром он уйдет в Галыгино, и наплевать ему сто раз на метель, а Володя, баюкавший свою ногу, велел ему заткнуться.

– Да если б не ты, мы бы уже давно!.. – завел было Петечка.

– Так, все, закончили, – вдруг приказала Алла Ивановна таким голосом, что даже Диман, пытавшийся дремать, вынырнул из своей куртки и посмотрел с удивлением, а Женька перестала ложкой хлебать из железной кружки теплую воду. Она говорила, что так вкуснее, больше похоже на суп или на чай. – Положение у нас сложное. Мы все должны это осознать прямо сейчас. Лыжу вроде собрали, до утра она подсохнет и какое-то время продержится. Ну, будем на это надеяться. Плохо, что до Галыгина почти все время в горку! Если завтра мести будет не слишком сильно, попробуем пойти. Если нет, придется ждать погоды.

– Какой погоды? – спросил Петечка, и губы у него задрожали. – А если ее неделю не будет, этой погоды?!

– Значит, неделю будем ждать.

– Мы за неделю с голоду сдохнем!

– За неделю не сдохнем, – отрезала изменившаяся до неузнаваемости Алла Ивановна. – С холодом хуже. Топлива мало, а в метель снаружи костер не разведешь. Придется экономить.

– Нет, ну это свинство, – плаксиво сказала Женька. – Как хотите!.. А вдруг мы все перемерзнем? А вдруг нас волки съедят? Здесь же наверняка кругом волки!

– Дура, – тихо, но отчетливо выговорил Диман, опять зарываясь в свою куртку.

– Нам нельзя сейчас ссориться, – и Алла Ивановна, дотянувшись, потрепала Женьку по плечу, как будто утешила, хотя чего утешать, всем ясно, что она дура! – Вот, бог даст, доберемся до Галыгина, и там поссоримся хорошенько. А сейчас нельзя.

– А что вы командуете-то? – спросил Степан из своего угла. – У нас руководитель отряда есть, чтоб ему!..

– Ивановна права, – поддержал Сергей Васильевич. – Давайте лучше песни петь.

– Ну, ясное дело, – констатировал Петечка. – Государственный переворот. Теперь пиши пропало, старперы будут учить нас жизни.

– Да не жизни, – с досадой сказала Алла. – Выживанию. Это совсем другое дело.

– Вы что? Совсем чокнутая?! Тогда каркали, сейчас каркаете! – взвился Петечка. – Какое еще выживание! Ну, переночуем, черт с вами, хотя надо было днем в Галыгино за людьми идти, а завтра…

– Завтра будет завтра, – перебила его Алла.

Марина зашевелилась и подобралась к Володе, который все держался за ногу.

– Больно тебе?

Он скосил на нее глаза и кивнул.

– Я тебе сейчас обезболивающее уколю. Поспишь.

– Марин, – начала было Алла Ивановна, но та уже открывала рюкзак.

– Посветите мне.

– Марин, лучше бы завтра…

– Я врач, – отрезала та, – мне видней.

Ночь тянулась долго и трудно. Палатку трясло от ветра, как будто под ней работал дизельный движок, и Петечке, который все не мог согреться, в мутной дреме привиделось, что он едет в тряском вагоне, который тащит по рельсам бодрый чумазый дизелек, и это было так чудесно! И какая-то печка приснилась ему с раскаленным докрасна зевом, чугунная дверца покачивается, и еще почему-то кусок сала, а рядом кирпич черного хлеба, и можно сколько угодно съесть этого хлеба с салом!..

Петечка вздрогнул, потому что рядом неловко повернулся и застонал Володя – он спал, Маринина ампула, видно, подействовала! И Женька спала между Аллой Ивановной и Мариной, посвистывала носом.

Утром выбраться из палатки оказалось почти невозможно – снегу намело, фартук не отстегнуть. Сергей Васильевич долго с ним возился. Он первым выполз в тусклый свет, в круговерть метели и ветра, за ним полезла Алла Ивановна.

– Женька, вставай, – велел Петечка, потому что ему было завидно, что никчемушная девица спит как ни в чем не бывало, и слегка пнул ногой ее спальник. – Группа, подъем!

– М-м-м, – замычала Женька и завозилась, поглубже зарываясь в спальник. – А что, уже утро? Хочу кофе! И банан! И яблоко! Петечка, у тебя есть яблоко?

– Володь, как нога? – Это Марина спросила. Она стояла на коленях посреди палатки и пыталась пригладить волосы, торчавшие в разные стороны. Петечка в этом приглаживании увидел ложь и фальшь – красоту она наводит! Кому тут какое дело до ее красоты?!

– Лучше, лучше нога, – торопливо сказал Володя. – Все почти нормально!

Алла Ивановна задом вползла в палатку, вжикнула «молнией». Вместе с ней вполз холод и запах свежего снега.

– Ну, не так все ужасно, как могло быть, – бодро объявила она. – Метет, конечно, но ничего такого!..

– Какого такого?! – Петечка рывком натянул непромокаемые штаны поверх двух шерстяных, в которых спал. – Идти нужно. Прямо сейчас.

– После завтрака пойдем, – сказал Володя. – Где Василич?..

– Снаружи. Костер разводит.

– Диман, крикни ему, пусть паек всем выдаст.

– Вроде подсохла, – Алла осмотрела лыжу. – Может, будет держать.

– Алла Ивановна, – на ухо ей сказал Степан. – Вы же понимаете! Мы не дойдем. Вам нужно оставаться, а я за помощью.

Она ничего не ответила, продолжала осматривать лыжу.

– Другого выхода нет, – продолжал Степан.

– Нужно искать выход, – она аккуратно отложила лыжу.

– Вы о чем? – настороженно спросил Володя. Нога у него сильно отекла, стала похожа на бревно, и ему страшно было подумать, что сейчас придется подниматься и идти – много километров по снегу.

Он руководитель группы. Он должен.

Он отвечает за людей.

Самоуговоры не помогали. «Отвечать за людей» он умел – так ему казалось в московском офисе, и в характеристике, данной ему именитым психологом, было сказано, что у Владимира Кравцова присутствуют «ярковыраженные лидерские качества». В палатке посреди гор Приполярного Урала с распухшей, похожей на бревно ногой, голодный, замерзший Володя вдруг понял, что «отвечать за людей» он не может, а главное, не хочет!

Он хочет, чтоб его спасли – эти люди или какие-то другие, не важно. Чтобы вдруг кто-нибудь взмахнул волшебной палочкой и оказалось, что все позади.

Крибле, крабле, бумс!.. И он уже в Москве, в чистом, теплом и просторном медицинском кабинете, и над ним склонились заботливые врачи, и ему больше ничего не угрожает, и нужно только принимать заботу и внимание, которые все вокруг готовы оказывать!

Выходит, он слабак и тряпка. Так выходит?!

Но рассердиться на себя тоже не получалось. Для того чтоб сердиться, нужны силы, а их почти не осталось, последние забирала боль, с которой тоже приходилось бороться.

А если он здесь погибнет? Если он так и останется в этой чертовой палатке, а остальные уйдут?! И весной случайная экспедиция найдет его останки, объеденные волками и медведями?!

– Я сейчас тебе еще укол сделаю, – сказала Марина и осторожно вытерла ему лоб, на котором выступила испарина. – Потерпи немножко.

– Марин, побереги обезболивающее. Послушай меня, я знаю, что говорю!

– Я тоже знаю, что делаю, Алла Ивановна!

На завтрак были галеты с крохотным кусочком сливочного масла и замерзший каменный паштет, который Сергей Васильевич выколупывал из банки большим охотничьим ножом.

– Вкусно! – сказала дура-Женька, слизывая паштет. – Вернусь домой, куплю себе десять банок и сразу съем!.. Вот будет красота!

– Понос у тебя будет, а не красота. – Диман разом проглотил свою порцию и разозлился – еда уже кончилась, а он даже не заметил, что она была.

– А ночью волк приходил, я слышала! – похвасталась Женька. – Правда-правда! С той стороны. Терся о палатку. А может, медведь.

– Если бы медведь приходил, нас бы уже не было, – мрачно отозвался Степан.

– Почему? – перепугалась дура.

– Сожрал бы, – объяснил Степан и обвел глазами людей. – Мужики, давайте решать, чего делать будем.

– Вы как хотите, так и решайте, а я в Галыгино пойду. С меня хватит, – заявил Петечка.

– Ты, Петь, не горячись, тут как следует подумать надо. – Сергей Васильевич аккуратно приладил отогнутую жестяную крышку, а банку припрятал. Диман проводил ее глазами и тяжело сглотнул. – Если дальше метель разойдется, идти нельзя, а прогноза мы не знаем. И одному – куда?.. Всем вместе надо.

– Да как вместе, если у нас, блин, инвалид?!

– Предлагаю нам с Василичем пойти, а остальным остаться. Мы без рюкзаков в два счета до людей добежим, – и Степан твердо посмотрел на Володю, который собрался возражать. – Ну что, что?.. Какой из тебя ходок? Ты хоть сейчас-то логику включи!.. Командир, тоже мне…

Сергей Васильевич облизал ложку, осмотрел ее со всех сторон, вытер о штаны и сунул за ремень.

– Я не пойду.

– Как?!

– Ребят, – это Алла Ивановна вступила, ясное дело! – Во-первых, для начала нужно попробовать всем вместе дойти. Ты как, Володь? Сможешь?

– Смогу, – сказал тот, хотя был абсолютно уверен, что не сможет, и ему показалось, что все это поняли.

– За помощью посылать надо самых опытных. Опытных у нас…

– Сами, что ли, набиваетесь? – Петечка от отчаяния, что его не берут, не берут в Галыгино, до которого рукой подать, а там люди, печка, дизелек и сало с хлебом, чуть не рыдал. Он чувствовал близкие слезы, злые, горячие, даже голос у него изменился. – Я все равно уйду, уйду!..

– Ну и сгинешь.

– Я не сгину! Это вы тут все!..

– Петь, ну чего ты? – «девочкиным» голосом спросила Женька, придвинулась к нему и взяла за руку. – Чего ты злишься-то так? Ну, подумаешь, метель, она же не навсегда! Переждем да и пойдем себе, как раньше! А сейчас отдохнем пока…

Петечка вырвал руку.

– Тебе надо, ты и отдыхай, а я пойду!

– Володя, давай попробуем ботинок надеть и на лыжи встать, – предложила Алла Ивановна как ни в чем не бывало, и Петечка понял, что все будет так, как они скажут – она и Сергей Васильевич, – и их придется слушаться! И Степан это понял, и Володя.

На попытку приладить ботинок и лыжи ушло довольно много времени. Сильно мело, снег набивался в нос и рот, лепил под воротники и шапки, пальцы, стоило только сдернуть перчатку, моментально стыли, как будто их судорогой сводило.

Кое-как поставив Володю на лыжи, попробовали двигаться, и вначале даже получилось!..

– Василич, вы идите потихоньку, – прокричала Алла Ивановна, отворачиваясь от снега, – а мы лагерь свернем и догоним! Только направление держите!

– До темноты все равно не успеем!

– С богом!..

Лагерь свернули в мгновение ока, как будто от этого зависела жизнь, и двинули – первый Степан, последняя Алла Ивановна, подгонявшая никчемушную Женьку. Володю и Сергея Васильевича догнали быстро, идти они почти не могли. Обезболивающее действие Марининой ампулы заканчивалось, Володя старался терпеть, и все силы у него уходили на эти старания.

– Сколько мы прошли?

Алла махнула рукой.

Попробовали по-вчерашнему – Володя в середине, по бокам Степан и Диман, волочившие его под руки. Так шли еще какое-то время, медленно, монотонно, ничего не менялось перед глазами, только снег на земле, на небе и в воздухе.

Только снег, и больше ничего.

Потом вдруг Диман нелепо взмахнул руками – палка отлетела в сторону – и пропал.

Никто ничего не понял.

– Там вроде овраг! Он в овраг скатился!

– Стоп! Всем стоп!..

– Володя, стой на месте и не двигайся! Степа, держи его!..

– Дима-а-а! Дима! Где ты?!

Алла Ивановна сбросила с плеч рюкзак, подобралась, осторожно перебирая лыжами. Они тонули в свежих сугробах.

– Я здесь. Я жив.

– Встать можешь?!

Алла начала шаг за шагом спускаться по откосу, за ней, ступая по ее следам, двинулся Сергей Васильевич.

Петечка подошел поближе к Степану.

– Ты что, не видишь, куда прешь?! Походник чертов!

– Ничего я не вижу, – огрызнулся Степан, на котором, тяжело дыша, висел Володя. Он то и дело прикрывал глаза, подтягивал ногу, как раненая собака, и казалось, что он вообще ничего не понимает.

– Они нас угробят, ты понимаешь или нет?! – опять заорал Петечка. – Они нас всех угробят! За подмогой надо идти, а не ковыряться тут!

– Может, все же Диме помочь? – влезла Женька. – Он же такой большой! Как он вылезет?

– Там без нас помощников хватает! Все! Я ушел!

– Стой, куда, придурок?!

– Я не желаю тут с вами сдохнуть! Я пока в своем уме!

Тут на уровне их ног показались две головы – совершенно одинаковые головы в капюшонах, шапках, застегнутые почти до глаз.

– Мужики, помогите!

Степан стряхнул Володю, который тут же сел в снег, и вдвоем с никчемушной Женькой за руки они вытащили Димана. Следом выбралась Алла.

– Димочка, ты не ушибся?

– Я лыжу потерял.

– Как?!

– Отстегнулась и уехала, как, как!..

– Там Сергей Васильевич ищет, – бодро сказала Алла Ивановна. – Слава богу, руки-ноги целы.

– Мы все тут замерзнем.

Они повернулись и посмотрели.

Володя сидел на снегу, закрыв глаза, и вид у него было неважный.

– Мы все замерзнем до смерти.

– Володя, ну что ты говоришь?.. Ну конечно, мы не замерзнем! Мы костер разведем, тепло будет, – сказала Женька.

– Заткнись, дура, – сквозь зубы велел Степан. – Так. Я иду за помощью. Кто со мной?

– Я! – моментально отозвался Петечка и скинул рюкзак.

– Хватит дурака валять, – жестко сказала Алла Ивановна.

– Мы не собираемся торчать тут и ждать, когда вы нас погубите! Мы уходим.

– Этого нельзя делать.

– Все, поруководили – и хватит! Теперь моя очередь. – Степан весь преобразился, подобрался, подтянул завязки на штанах, поглядывая на Петечку. – Если будешь отставать, возвращайся. Засеки направление. Я с тобой возиться не буду, некогда мне.

– Я не отстану.

Марина, присев на корточки, щупала Володину ногу. Он не открывал глаз.

– Ставьте палатку и ждите подмогу, – продолжал Степан. – Все, я ушел.

– А как же мы? – спросила Женька «девочкиным» голосом. – А если на нас волки нападут?..

– Не нападут!

И они ушли!..

Какое-то время, очень недолго, в метели маячили красные куртки, а потом исчезли, растворились.

Из оврага показался Сергей Васильевич с лыжей в руке.

– Глубоко зарылась, – кряхтя выговорил он, выбираясь. – Ты, Диман, видать, когда падал…

Он оглядел притихших людей.

– Е-мое!.. Ушли?! Ал, ты куда смотрела?! Пропадут ведь теперь!

– Мы все пропадем, – сказал Володя. – Точно!

– Так, поднимайся, парень, и двинем потихонечку! Давай-давай!..

– Я не могу.

– Чего там не могу, когда надо! Дим, лыжу-то надевай! Рюкзаки бери. Вот козлы, налегке ушли, всю снарягу бросили!.. Ах ты, мать честная! А если ночевать придется? Ни топоров, ни спичек не взяли! Ал, куда смотрела?!

И тут истошным голосом завопила Женька.

– Волки-и-и!.. Волки-и-и!!!

Марина качнулась и повалилась в снег. Диман схватил палку и занес ее над головой. Сергей Васильевич молниеносным движением выхватил нож. Алла бросилась к Женьке.

– Волки-и-и! – кричала та. – Спасите-е-е!

Крупный волк неторопливо и как-то вальяжно трусил довольно далеко, на границе видимости, почему-то почти не проваливаясь в снег. Остановился, подумал и повернул в их сторону. Тут он увяз, но все равно приближался стремительно, как будто плыл саженками.

– Спасите! – пикнула Женька.

– Тихо! Он не подойдет. Нас много.

Тем не менее волк приближался. Марина вскочила и стала тащить Володю, который изо всех сил старался встать, но у него не получалось.

– Я боюсь его, боюсь!

– Фу ты! – вдруг выдохнул Сергей Васильевич и опустил руку. – Ох ты…

– Это не волк, – быстро сказала Алла. – Это не волк, ребята, это собака!..

Невиданный зверь сделал еще прыжок и остановился. Вильнул хвостом и двинулся снова, ныряя в снег.

– Собачка, – пролепетала Женька и всхлипнула. – Ты правда собачка?

Пес приблизился, снова повилял хвостом, как будто приветствуя, обошел людей – они сторонились и смотрели на него во все глаза.

– Выходит, жилье близко? – сама у себя спросила Алла Ивановна. – Иначе откуда в лесу собака?

Пес фыркнул, мотнул башкой и ринулся прочь по целине, туда, откуда пришел.

– Собачка! – закричала Женька. – Постой, ты куда? Отведи нас к людям!

– Жень, не голоси, – велела Алла. – Подождем, посмотрим.

– Ушел, – прошептала Марина. – И этот тоже нас бросил.

Все молчали, смотрели зверю вслед.

– Странное дело.

– А может, это наши уже дошли? Может, тут все рядом? – затараторила Женька. – А? Люди, трактора, собаки! Может, они сейчас тоже придут?

Метель, от которой ломило в глазах и звенело в ушах, и больше ничего и никого не было видно, сколько они ни всматривались.

Нужно продолжать двигаться, но все как-то разом обессилели, даже разговаривали с трудом.

– Это из-за меня, – мрачно сказал Диман. – Надо было под ноги смотреть.

– Какая теперь разница.

– Ну он же вернется? Собачка вернется?

– Мы не знаем. Собираемся и пойдем потихоньку.

Никто не заметил, как из метели вынырнул лыжник – самый обыкновенный лыжник в красном комбинезоне, шапке и очках, как будто совершавший здесь, в уральских горах, увеселительную прогулку. Сквозь метель он двигался свободно и спокойно, а перед ним бежал давешний пес!..

Женька увидела их первыми, стала хрипеть, давиться и показывать рукой, люди оглянулись и замерли.

– Здрасте, – прокричал человек издалека, подошел, как-то по-особенному ставя лыжи, и задрал на лоб очки. – Откуда путь держите?

Какое-то время все таращились на него, как будто с неба спустился марсианин, и понятно, что это именно марсианин, но все страшно рады его видеть, а потом разом заорали:

– Мы в походе! Уже десять дней! Мы рацию утопили!

– У Володи растяжение и лыжа сломана! Идти не может!

– Мы в Галыгино идем! И у нас еда почти кончилась!

– А вы откуда? Здесь что, жилье поблизости?

Лыжник слушал совершенно спокойно, пес крутился возле него, махал хвостом.

– Надо нам поторапливаться, – сказал лыжник как ни в чем не бывало, когда все перестали орать, – штормовое предупреждение еще вчера объявили. У вас… только один ранен?

– И еще двое за подмогой ушли.

Лыжник присвистнул. Сергей Васильевич выпростал из перчатки руку и протянул лыжнику.

– Здрасте. Сергей Васильевич меня зовут.

Лыжник тоже стянул перчатку и пожал его руку.

– Марк. Давно ушли?

– Да уж… с полчаса. В сторону Галыгина. Компас у них с собой, а рюкзаки они бросили. Если метель их застанет, плохо дело, заночевать не смогут…

Лыжник по имени Марк подумал немного и подозвал свою собаку.

– Вик, домой! Домой, Вик.

Пес как ни в чем не бывало повернулся и, извиваясь в снегу, стал большими прыжками уходить в метель.

– Он не заблудится? – спросила глупая Женька. Всем было страшно, что собака уйдет, и этот человек уйдет тоже, и они опять останутся одни.

– Не заблудится, – Марк мельком улыбнулся. – Тут все близко.

– Как близко?!

– До лыжни метров двести, и по лыжне два восемьсот.

– До какой… лыжни?

Не отвечая, Марк присел на корточки перед Володей, осмотрел его ботинок и лыжу и вдруг сказал:

– Склеена хорошо, отлично просто!.. Ну, пошли.

– Откуда тут лыжня? – спросила Алла Ивановна. – Вы… точно знаете? До Галыгина пятнадцать с гаком, а вы говорите два!

– Два восемьсот, – поправил Марк. – До нашего кордона. До Галыгина не дойти, через перевал сейчас никак.

– Так наши в Галыгино ушли!..

– Догоним, – сказал Марк. – Догоним и вернем, не беспокойтесь.

Профессиональным движением он сдернул с плеча двустволку, на которую никто поначалу не обратил внимания, выстрелил в воздух и – оп-ля! – двустволка как будто сама по себе вернулась ему за спину.

– Ой! – Женька зажала уши ладонями. – Ой, как громко!

– Это хорошо, что громко, – успокоил ее Марк. – Зато кому надо, все услышат. На всякий случай. Хотя Вик Кузьмича и так приведет.

– Я не могу идти, – сказал Володя. – Я не могу, понимаете?

– Вставай, – велел ему Марк. – По целине потерпишь, а там легче будет. Ну, давай, давай!..

Он говорил и двигался столь уверенно, и ни у кого не возникло сомнений в том, что все будет именно так, как он говорит.

– Парень, бери рюкзак. И ты, Сергей Васильевич!

– А Володю кто поведет?

– Сам пойдет, – сказал Марк. – А я помогу немного. Растяжение, подумаешь!

– Откуда вы знаете? Вы что, врач? – пробурчала Марина. Ей казалось, что очень уверенный в себе спасатель по имени Марк не верит или не понимает, что Володе больно, на самом деле больно!

– Я не врач, но это не важно. Пошли!

И они пошли!..

Марк вел Володю, держа обе свои палки в одной руке, они шли, почти обнявшись, в ногу, равномерно покачиваясь, и Марина, которая смотрела им в спины, все боялась, что Володя упадет.

Но он не упал.

Совершенно неожиданно лыжи перестали проваливаться, и это было так странно – как будто они из воды выбрались на сушу! Не утонули, а, наоборот, спаслись!

– Ну, вот и лыжня, – сказал Марк как ни в чем не бывало. – Сейчас Кузьмича дождемся, и я за вашими отщепенцами сбегаю.

– Как… сбегаете? – спросил Диман.

– Откуда здесь лыжня? – спросила Алла.

– Володя, ты как? – спросила Марина.

– А ваша собака точно не заблудится? – спросила Женька.

Марк палкой показал куда-то в лес.

С горки сквозь снег несся пес, белый хвост мотался в метели, а следом мчался еще один лыжник!..

Он не шел, а именно мчался, снежные вихри крутились за ним, и Алла Ивановна вдруг заплакала громко, изо всех сил.

Это было так неожиданно и так странно, что вся группа уставилась на нее.

– Ничего, ничего, – выговорила она и вытерла глаза рукавом. – Это я… так.

Человек подкатил, затормозил, «плугом» сведя концы лыж, поднял очки на лоб и спросил будничным тоном:

– Ты чего стрелял, Марк?..

– Один ногу растянул так, что идти не может, а еще двое в Галыгино ушли.

– Давно?

– Полчаса или чуть больше.

Они говорили, одновременно в четыре руки развязывая и открывая рюкзак, который принес второй. Туристы стояли, обступив их, безвольные и обессиленные. Алла Ивановна шмыгала носом.

В мгновение ока спасатели вытащили и раздали крохотные бутылочки, велев всем выпить. Все послушно выпили. В бутылочках была какая-то гадость, похожая по вкусу на фруктовый кисель. Из аптечки извлекли шприц.

– Что это? – встрепенулась Марина.

– Блокада. Чтоб ваш раненый до дома дострадал.

– Я утром ему колола анальгизин и…

Тут Марк и его напарник засмеялись – и Марине опять показалось, что смеются они обидно и именно на Володин счет!

– Анальгизин – это так, для самоуспокоения. А мы сейчас уколем, чтоб идти можно было!

– Давай сюда конечность, парень!

Марк всадил в Володину голень шприц прямо сквозь многочисленные штаны. Тот дернулся.

– Терпи, ну что ты? – укоризненно сказал второй, забрал шприц и аккуратно убрал обратно в рюкзак. – Сейчас быстрее ветра побежишь. Одно дело, что в подъем.

– Да какой там подъем, Кузьмич.

– Да какой ни есть, а они, видишь, все раскисли.

– Мы дойдем! – «девочкиным» голосом пообещала Женька.

– Вот ты умница какая! – похвалил Кузьмич. – Конечно, дойдем, никуда не денемся.

Моментально они собрали рюкзак и поменялись – Марк отдал напарнику ружье, а тот ему рюкзак и рацию. Потом Кузьмич выдернул откуда-то карту.

– Вы с гавриками где расстались? В картах кто понимает?

Алла подошла к нему и Сергей Васильевич тоже.

Карту трепало ветром.

– Ночевали мы вот здесь, а ушли они… Алла, глянь… Вот отсюда. Это овраг, да?

– По-моему, да. Мы после них совсем немного прошли!

– Так это рядом все.

– Не-ет, – протянула Женька. – Это же, наоборот, далеко! Ну что вы?!

И дядьки посмотрели на нее с жалостью, как на убогую.

– Володя, – вмешалась Марина, на которую никто не обращал внимания, а ей хотелось, чтобы обращали. – Ты можешь идти?

– Могу.

– Точно?

Вместо ответа Володя оттолкнулся палками и прошел немного.

Кузьмич почесал бровь.

– Да по лыжне одно удовольствие!.. Хоть снежком и присыпало маленько.

– У него же нога…

– А у меня две, – сказал Кузьмич обидно. – Марк, ты… того. Отсюда влево забирай, их как пить дать влево снесло. Где вещи?

– Какие вещи?

– Гавриков ваших!

Алла подтащила Петечкин рюкзак.

– Вик, нюхай.

Пес, все время крутившийся рядом, подошел и понюхал. Алле показалось, что он ухмыльнулся и кивнул – должно быть, из-за морочной метели так показалось!..

– Ищи, Вик! Ищи!..

– Марк, связь в пятнадцать. Ракетница с правой стороны. Волокуши где всегда.

– Понял, Кузьмич.

– Я до кордона их провожу и подскочу. Сигнализируй.

Марк опустил на глаза очки – и как не было их, – ни его, ни волшебной улыбающейся собаки. Напарник немного поглядел им вслед, вздохнул и обвел глазами оставшихся.

Марине показалось, что он сразу сделался недоволен.

– Ну, двинем, что ли, экскурсанты?.. За мной, за мной! Тут слегка в горочку, зато по лыжне! Ты, дядя, замыкающим пойдешь, – велел он Сергей Васильевичу.

– Откуда среди леса такая лыжня? – Алла задыхалась, но старалась идти вровень с Кузьмичом.

– От ратрака. Мы ратраком прокладываем.

– А вы – это кто?

– Кузьмин Павел Николаевич мы, – представился Кузьмич. – А этот ваш давно конечность повредил?

– Вчера утром. Мы после этого почти ничего не прошли, метель началась.

– Бог милостив, это пока еще не метель. А гавриков зачем от себя отпустили?

– Они нас не спрашивали. Сами ушли.

– Насвоевольничали? – удивился Кузьмич. Он очень старался не торопиться и все время думал о Марке. – А руководитель группы чего проглядел?

– Вон наш руководитель. – Алла показала палкой на Володю, который шел бодро, даже не хромал.

– Да ладно! Правда, что ли?

Алла на ходу покивала.

– Чудеса! Что это за группа такая?!

Алле не хотелось рассказывать про группу, неловко было, но все же пришлось:

– Из Интернета.

– Чего такое?!

– Группа собирается в Интернете. Есть специальные сайты для походников.

– Не для походников, а для покойников! – вдруг с сердцем сказал Кузьмич. – Кто это из Интернета сразу на зимний Урал прет?!

Алла пожала плечами.

Теперь, когда отпустили ответственность и страх, она вдруг почувствовала себя очень усталой, старой, немытой, голодной. Пятка левая стерта почти до мяса – носок порвался, а она не стала останавливаться, поленилась, хоть и знала, что с ногами шутки плохи. Спина болит, перетрудила. Палец давеча обожгла у костра, когда клей для Володиной лыжи грели, саднит.

Который раз она себе повторяет – больше никогда в жизни, какие походы, сорок два года, на печи давно пора лежать, и все равно идет!..

Кузьмич оглянулся на растянувшуюся группу и закричал зычно:

– Работаем, работаем в подъем! Не отставай, дядя!.. Подтягиваемся! Раз, два! Раз, два!

Алла понимала, что вопрос глуп, в духе Женьки, но все-таки спросила:

– А ваш Марк найдет Петю и Степана?

– Авось не иголка в стоге сена, найдет. Через перевал они уйти не могли, и Вик не подведет.

Алле казалось, что она ни за что не залезет в затяжной подъем, силы кончатся, упадет, и тут ей конец придет. То и дело она оглядывалась и приостанавливалась, как будто чтоб посмотреть, как там Женька. И Марина останавливалась, хотя Володя шел впереди и даже не оглядывался, и ей приходилось делать вид, что она тоже смотрит на Женьку. Диман пыхтел, сопел и не произносил ни слова – очень старался.

Кузьмич всех подгонял.

Сердце стучало часто и гулко, как будто работал дизельный движок – ту-ту-ту-ту-ту!..

А потом вдруг из-за ближайших деревьев взметнулась ракета, бабахнула в небе, озарив снег и елки красным.

– Да чего ты палишь, мы уж тут! – под нос себе пробормотал Кузьмич и снова группе во весь голос: – Терпим, терпим, почти пришли!..

Деревья расступились, и из метели, совсем близко, вырисовался островерхий дом. Окна светились, и дизель стучал – ту-ту-ту-ту!..

Дизель, а вовсе не сердце.

Кузьмич взял рацию и сразу ушел, оставив группу на попечении безмолвной фигуры в расшитом бисером свитере и мягких меховых сапогах. Фигуру звали Зоя Петровна.

– Гляньте, чего там у одного с ногой! – с крыльца велел Кузьмич. – И эмчеэсовцам сообщите, что туристы на нас вышли, еще двоих сейчас приведем.

Алла Ивановна как села в коридоре на пол, так и осталась сидеть, а Диман лег лицом вниз. Марина стягивала с Володиной ноги ботинок. Сергей Васильевич таскал в сени рюкзаки, а Женька стояла возле голландской печки, и ее с головы до ног била дрожь.

Безмолвная Зоя Петровна помогла Сергею Васильевичу перекидать рюкзаки, вошла и аккуратно прикрыла за собой обе двери – уличную и в сени.

– Я не могу, – лежа на полу, выговорил Диман. – Я больше не могу.

Мягко и неслышно ступая, Зоя Петровна перешагнула через Димана, подошла к Женьке и, поворачивая ее, как куклу, стянула перчатки, шапку и комбинезон. Женька не сопротивлялась. Покидав вещи на пол, Зоя Петровна перешла к Марине.

– Я сама, – вяло сказала та. – Не надо, что вы.

Зоя Петровна раздела и ее тоже, а Алла не далась. К тому времени, когда та подступила к ней, она уже стаскивала рейтузы.

– Куда положить?

Молчаливая Зоя Петровна подбородком указала на кучу вещей.

С Диманом вышло сложнее, он был большой, тяжелый и не понимал, чего от него хотят, но Зоя Петровна справилась. Некоторое время посмотрев на Володю, который был почти в обмороке, она приняла какое-то решение, раздевать его не стала и сказала негромко:

– Женщины, за мной ступайте.

Подталкивая впереди себя Женьку и придерживая под руку Марину, Зоя Петровна куда-то повела их, и Алла поплелась за ними. Брели в полумраке довольно долго, спускались, держась за полированные перила и путаясь ногами. Женька все тряслась.

Хозяйка – или кто она?.. – открывала перед ними двери, и вдруг оказалось, что они пришли в баню!

– В чане кипяток, в кадушке ледяная, – проинформировала хозяйка. – Сами справитесь или мыть вас?

– Сами, – хриплым голосом сказала Алла. – Мы сами, спасибо!

Даже в предбаннике было жарко, раскаленный воздух, пахнущий хвоей и свежей водой, забил нос. От неожиданного и щедрого тепла у Аллы волосы на голове зашевелились и тело покрылось мурашками.

Торопясь, как будто баня и тепло могут исчезнуть, пропасть, оказаться видением в ледяном метельном лесу, Алла затолкала Женьку и Марину в парную – они сразу повалились на выскобленные добела полки – и стала поливать их по очереди из ковшика.

– Господи, – прошептала Женка, слизывая с губ воду, – как хорошо… А вода не кончится?

Воды было полно, в каменной печи пылали дрова, в ушате мокли веники, в предбаннике стопкой лежали махровые полотенца – почти до потолка.

Куда они попали? В рай?! Именно так выглядит рай для замерзающих на Приполярном Урале туристов?!

Неизвестно, сколько прошло времени, должно быть, много, потому что, когда в очередной раз они выбрались в предбанник и рухнули в изнеможении на лавки, открылась дверь, и на пороге возникла давешняя Зоя Петровна.

– Не угорели? – осведомилась безразлично. – Нету вас и нету.

Она прошла и распахнула двойную форточку, в которую сразу повалил морозный пар. Женька сунулась к форточке – дышать.

– Женя, простынешь, – вяло сказала Марина.

– Мы уже выходим, – и Алла Ивановна заискивающе улыбнулась Зое Петровне. – Пора, да?

– Давно пора. Вещи здесь берите, – и хозяйка распахнула решетчатую дверь шкафа. – Снизу штаны, сверху свитера. Носки вон там.

– А наши? Наши вернулись?

Женька на лавке пристраивалась спать, и Марина из последних сил таращила слипающиеся глаза. Алла заставила их одеться, и по скользкой полированной лесенке они забрались наверх в широкий коридор, освещенный единственной лампочкой.

За толстой стеной дома, сложенной из круглых бревен, что-то сильно бабахнуло, коридор на мгновение залило красным, а Женька шарахнулась и вскрикнула:

– Ой!

Распахнулась дверь в сени, появилась Зоя Петровна и объявила:

– На подступах!..

– Где Володя? – спросила Марина. Ей было стыдно, что она совсем про него позабыла.

– Это который же Володя?

– У которого… который ногу повредил.

– Спит, – проинформировала Зоя Петровна. – А вы идите поешьте.

– Как спит?!

– Как люди спят. Умаялся. До утра не проснется.

– А Дима?

– Тоже задремал. Потом разбужу, с мужиками в баню сходит, и я его до утра положу.

– А мы… где? – это Алла Ивановна спросила. – Что это за место?

– Кордон «полста-три», – ответила хозяйка, как будто это все объясняло. – Туда проходите.

Путаясь в чужих слишком длинных брезентовых штанах и волоча за собой Женьку, Алла пошла, куда показала Зоя Петровна, и пришла в просторную, в несколько окон кухню. И это была такая кухня, что Алла остановилась на пороге, Женька с разгону клюнула ее в спину.

Всю середину занимала огромная, сложенная из речных камней плита с медным колпаком вытяжки над ней. В колпаке плавал свет отраженной лампы, а в плите пылали дрова. На закопченных конфорках помещались чугунок и сковорода диаметром, должно быть, в метр, и в ней что-то жарилось, пахло так, что у Аллы помутилось в голове от голода и вожделения. В буфетах с деревянными резными заборчиками были расставлены кувшины и тарелки, их отмытые цветастые морды улыбались. В простенке висели картины. В высоких, по пояс, подсвечниках горели толстые свечи. Длинный деревянный стол, выскобленный, как и стены, добела, терялся вдали. За ближним его концом сидел Сергей Васильевич, согнувшись в три погибели, и ел. Он оторвался только на секунду, оглянулся, промычал невнятное и продолжал есть.

– К столу, – пригласила хозяйка.

Алла Ивановна отодвинула ближайший стул – тяжеленный, будто из чугуна, – и приткнулась. И Женьку рядом приткнула.

Без Женьки она чувствовала себя совсем неуверенно.

…Как это называется? Кордон «полста-три»?..

Развернулась скатерть-самобранка, сами собой из воздуха явились цветастые тарелки, салфетки, длинные граненые стопки, стаканы, кувшин с морсом и штоф водки.

Алла потрясла головой. Женька осторожно потрогала тарелку. Марина выпрямила и без того прямую спину. Сергей Васильевич ел.

В чугунке оказалось тушеное мясо, а в метровой сковороде жареная картошка.

Тут стало ясно, почему Сергей Васильевич не может ни говорить, ни двигаться. Еда оказалась так вкусна, что ничего этого делать не стоило, можно было только есть, есть, наслаждаясь, насыщаясь, тяжелея, соловея!..

– Как вкусно, – простонала Женька с набитым ртом. – Ох, как вкусно! Вот спасибо-то! Что это за мясо такое необыкновенное?

– Как что? Кабан.

– Какой дивный кабан!.. Вот молодец кабан!

Они ели еще долго, и, должно быть, лопнули бы, но тут где-то в отдалении загремело, застучало, бабахнули двери, забасили голоса.

– Что это? Наши пришли? – спросила Алла, перестав жевать, но безмолвной Зои Петровны уже и след простыл.

Алла бросила вилку, отодвинула тяжеленный стул, и Марина стала подниматься, и даже Сергей Васильевич, а Женька все продолжала жадно запихивать в рот мясо и только пробормотала виновато:

– Я сейчас, сейчас.

Они друг за другом выбрались в коридор, где было очень много народа, холодного воздуха, рюкзаков, лыж, запаха леса, где между людьми моталась улыбающаяся собачища, хвост мел по бревенчатым стенам, коленям и наваленным вещам, и столпились растерянной кучкой.

– Управились, мужики? – спрашивала Зоя Петровна буднично, принимая лыжи, палки, двустволку.

– Нормально все, – отвечал кто-то из них. – В обратную сторону долго ковырялись. Ветер встречный и подъем.

– Баня топлена.

– Подождите, Зоя Петровна, что-то я без сил.

– Ты?! – Это уже другой удивился. – Когда ты в последний раз был без сил, Марк?

– Кузьмич, эмчеэсовцам доложи, что все на месте.

– Доложено, – проинформировала хозяйка. – Вы как в горку стали подниматься, я на связь вышла, упредила.

– А вы откуда знали, что мы в горку стали подниматься, а?!

– Мне ли не знать.

Скрипели двери, все двигались, шевелились, возились, и в тусклом свете единственной лампочки растерянная Алла никак не могла рассмотреть ни Петечку, ни Степана.

– Велено передать прогноз. Первый заряд прошел, к утру уляжется. А потом второй придет, серьезный, – доложила Зоя Петровна.

– Да ну их к шутам! Опять заряд!

Кузьмич прошагал в глубину коридора и тут только заметил толпу ранее спасенных.

– Приветствую! – зычно провозгласил он и сдернул с бритой башки красную вязаную шапку. – Живы? Целы? Сыты? Мыты?

И Алла, и Марина и даже глупая Женька смотрели на него во все глаза. Женька, кажется, икнула.

Лесной человек с хриплым голосом выпивохи и распоряжалы, который был так недоволен тем, что вынужден их спасать, который понукал их, как пастух стадо ленивых баранов, без лыжных очков, куртки до глаз и шапки до носа оказался совсем молодым, обветренным, загорелым, сероглазым!..

– Чего такое? – спросил он, оглянулся и дернул плечом – не понял, почему они на него уставились. Потом зачем-то сунул Алле узкую длинную красную ладонь и представился заново: – Кузьмин Павел.

– Алла, – глупым «девочкиным» голосом отозвалась Алла Ивановна.

Кузьмич, оказавшийся Павлом, немного подержал ее руку, потом выпустил и скрылся за одной из многочисленных дверей и там загрохотал.

Алла посмотрела на свою ладонь.

– Получите отщепенцев! – весело сказал второй и как-то странно, как будто за шкирку, выволок на середину коридора Петечку и Степана.

Петечка был совсем плох – бледен до зелени или до синевы, или так показалось под светом единственной лампочки? Он все время сглатывал, кадык ходил ходуном, глаза как будто подернуты пленкой, словно у умирающей птицы, колени подгибались.

Степан то и дело наклонялся вперед, упирался руками в колени, словно не мог отдышаться.

Зоя Петровна уже ловко расстегивала на нем куртку, стаскивала ее с плеч, поворачивала его в разные стороны.

Марина подошла, взяла Петечку за руки и посмотрела в глаза.

– Петя! Петя, ну!

– Ничего, – сказал Марк. – Он идти совсем не мог, я его всю обратную дорогу на себе волок.

– Вот и без сил, потому что его на себе волок! – громко заявил из-за стены Кузьмич. – Чего в такие походы соваться, если на ногах прямо стоять не можешь?!

– Петя, посмотри на меня! Степа, все закончилось! Все в порядке. Не знаю, может, глюкозы им уколоть? – озаботилась Марина.

– Вон у нас в углу кактус японский! – Кузьмич возник в коридоре, в руках у него был трос, который он наматывал на локоть. – Можно на кактус посадить, эффект будет тот же самый!

– Отстань от них, Кузьмич.

Тут они все как по команде повернули головы и посмотрели на второго. Он усмехнулся.

– Здрасте, дамы.

Этот второй тоже оказался обманщиком!.. Широкоплечий, поджарый, как будто из цельного куска отлитый, темные отросшие волосы падают на глаза. Он улыбался, и у глаз собирались мелкие морщины, которые не старили его, наоборот, от них он казался совсем молодым, странно молодым.

…Как это называется? Ковчег «полста-три»?.. Учет, нет, кордон!..

– В баню, мужики. Я ту истопила, которая в доме.

– Правильно сделали, Зоя Петровна. До дальней в метель не дойдешь.

Тут все разом пошли куда-то и потащили за собой Петечку и Степана, так и не произнесших ни звука, и Сергей Васильевич, про которого все забыли, потопал следом, – Алла Ивановна, Марина и Женька посторонились, встали к стенам.

– А можно я пойду и еще немножечко поем? – на ухо спросила Женька Аллу.

– Чего ж нельзя, – отозвалась издалека все услышавшая Зоя Петровна. – Милости просим.

Она за руку привела Димана, который щурился на тусклый свет и тыкался по сторонам.

– Туда ступай, за мужиками.

– Куда мы попали? – Марина подошла к перилам и посмотрела вниз, куда уходили ступени полированной лесенки. – Где мы?.. Что это за место?..

Их разбудил нарастающий мерный рокот – тра-та-та-та. Чуть отдалится и снова нарастает – тра-та-та-та.

– Выключите, – прохныкала Женька, не просыпаясь. – Ну что такое?..

Алла открыла глаза, уверенная, что кордон «полста-три» ей привиделся во сне, и ожидая увидеть мутный полумрак и нейлоновый полог палатки, присыпанный сверху снегом.

Нет никакого полумрака и нейлонового полога.

В большой комнате светло и очень свежо. Стены, сложенные из круглых бревен, большое окно, а за окном все белым-бело и елки, засыпанные снегом.

Алла села. Все тело гудит, как под напряжением, ноги и руки ватные, чужие. Она потерла лицо – изо всех сил.

Рокот опять надвинулся из-за окна и, делая над собой усилие, Алла встала, подошла и посмотрела.

Над лесом кружил вертолет – тра-та-та-та!..

Метели не было, сыпал мелкий частый снег, и сквозь этот снег на круглую расчищенную площадку с огромной нарисованной черным буквой «Н» заходил на посадку вертолет.

Алла прижалась лбом к ледяному стеклу, и внутри головы стало как будто немного просторней.

Высокий человек в красной куртке стоял возле площадки и, задрав голову, смотрел в небо.

– Что там такое? – спросили сзади, и Алла ответила:

– Вертолет.

Марина подошла и тоже стала смотреть. От ее дыхания стекло запотело, Алла протерла.

Вертолет примерился и аккуратно приземлился в центр буквы «Н». Снег разносило в разные стороны, человек отступал и закрывался рукой. Лопасти стали вращаться медленнее, их уже можно было различить. Поехала в сторону дверь, из кабины кто-то выпрыгнул и побежал к высокому человеку. С разгону они обнялись.

Пилот в стрекозином глазу кабины сдергивал наушники, показывал большой палец и делал какие-то знаки тем, кто снаружи.

Та-та-та, договорили лопасти и остановились.

– Куда мы попали, а? Может, это засекреченная военная база?

– Непохоже, Марин.

– Вы бывали на военной базе, Алла Ивановна?

Это спросила прежняя Марина, ироничная, немногословная, деловитая – врач до мозга костей. Не та, что вчера повалилась в парной на лавку, и Алле пришлось некоторое время отливать ее водой!

Женька спала на кушетке, разметавшись под лоскутным одеялом, как в обмороке, – рот приоткрыт, дышит редко и глубоко.

Кроме кушетки, были еще кровать, на которой ночевала Марина, и Аллин диван. Диван был разложен, и – убей бог! – Алла не могла вспомнить, кто и когда его раскладывал и как они все трое вообще попали в эту комнату!

– Может, вертолет за нами прислали?

– Кто прислал, Марин?

– Не знаю. МЧС.

Алла еще посмотрела на улицу. Двое шли по дорожке к дому, разговаривали, жестикулировали и смеялись.

– Вряд ли. Да мы все в него и не поместимся!.. Нужно выйти, узнать, что к чему.

– А где наши рюкзаки, не знаете?

Алла не знала. Она вообще ничего не знала и не понимала!

Тут ей пришло в голову оглядеть себя.

На ней были ее собственные трусы, которые она именовала «походными» – монументальные, крепкие, способные вынести любые испытания, – чужая футболка с вытертой надписью, а больше ничего.

То есть ее еще и раздели на ночь!

Она посмотрела на Марину – ту тоже раздели, – а потом обе они огляделись по сторонам. Возле спальных мест аккуратными кучками была сложена их вчерашняя одежда – брезентовые штаны, свитера и носки. У Аллы был белый свитер с узором, а у Марины черный с полосой.

…Чудеса. Чудеса в решете.

Нет, не в решете. Чудеса на кордоне «полста-три»!

Они проворно оделись и друг за другом, крадучись, как кошки, вышли из комнаты и оказались на лестничной площадке. В одну сторону уходил коридор, как две капли воды похожий на тот, в который их вчера по очереди затаскивали «лесные люди», а с другой была широкая дверь с совершенно неуместной, гладкой алюминиевой табличкой, извещавшей, что «Посторонним вход воспрещен. Только для персонала».

Некоторое время они изучали табличку.

– Для какого персонала? – почему-то шепотом спросила Марина. – Они тут все персонал, что ли?

Алла Ивановна ничего не ответила. Она хоть и не понимала происходящего, но весь ее жизненный опыт подсказывал, что люди на кордоне «полста-три» никакой не персонал, а именно хозяева.

Они держатся как хозяева, разговаривают как хозяева и выглядят как хозяева.

Только вот хозяева чего?.. Тайги? Приполярного Урала?

Внизу топали, доносились приглушенные голоса.

– …Пурга к вечеру придет, второй заряд, а ты на вертолете!

– …Да ведь успели до заряда, проскочили!

– …Кто вас выпустил только!

– …А мы без спросу, Кузьмич! Без спросу! Мы сами себе диспетчерская служба!

– …Терпеть не могу самодеятельность эту!

– …А кто ночует-то у вас?

– …Да турье какое-то безмозглое! Понесло их в тайгу! Баб набрали в Интернете, и вперед!

– Надо спуститься, – решительно сказала Марина. – Я это слушать не желаю.

Алла Ивановна, пристроившись за ней, только вздохнула.

…Желаем мы слушать или не желаем, все равно придется. Потому что мы пострадавшие, а они спасатели. Мы навязались им на шею, а не они нам. Они метались по лесу за нами, а не мы за ними! Теперь держись.

Разговаривали, кажется, в кухне, и, когда Марина, а за ней Алла Ивановна показались на пороге, голоса смолкли.

– Доброе утро! – громко и уверенно сказала докторица. – Давайте знакомиться. Меня зовут Марина.

– Да уж день давно, – пробурчало из глубин кухни. – И мы вчера познакомились.

Павел-Кузьмич, Кузьмич-Павел стоял над бескрайней плитой из речного камня, опершись о край большими обветренными руками. В центре плиты топился самовар. Из самовара валил дым, уходил под колпак медной вытяжки. Собеседник Кузьмича, прилетевший на вертолете, среднего роста, крепкий, в золотых очках, сидел за бескрайним столом и поднялся, когда Марина вышла на авансцену.

Алле показалось… нет, она была совершенно уверена, что этого, в золотых очках, откуда-то знает, видела много раз, но она не могла его знать и видеть!..

– Игорь, – представился знакомый незнакомец. – Какие милые дамы!

– Да? – удивился Кузьмич. – Дамы, вы милые?..

Марина улыбалась очень определенной улыбкой.

Она терпеть не могла, когда посторонние, особенно мужики, фамильярничали и интересничали, как будто имели на это право!

– Алла Ивановна, – представилась Алла.

– Обязательно по отчеству?

– Как угодно.

– А что? – наддал Кузьмич, посмотрел на нее и ухмыльнулся. – Я вот всю жизнь Кузьмич, и ничего, мне отлично.

– А где наши… товарищи?

– Ваши товарищи в сознание еще не приходили, – проинформировал Кузьмич. – Вы первые очухались.

– Может, кофейку? – Игорь предупредительно отодвинул стул, возможно, даже каблуками щелкнул бы, если б на унтах были каблуки. Блеснули в зимнем свете его золотые очки.

Все это напоминало сцену из спектакля.

Алла подошла и уставилась на самовар.

Кузьмич-Павел по одной подкидывал в самоварное горло щепки из плетеного короба, тянуло дымом, сладко, вкусно.

– Мы из Москвы, – продолжала Марина, старательно играя в спектакле. – Такой у нас поход в этот раз получился… неудачный.

– Как же неудачный? – Игорь сделал приглашающий жест и посторонился, пропуская ее. – Наоборот, удачный! Могли замерзнуть и не замерзли!.. Повезло.

– Наш командир в ручей провалился, лыжу сломал, – тут Марина вспомнила про Володю.

Господи, как она могла забыть, она же врач!.. У нее на руках пострадавший, а она спит, ест, ведет никчемные разговоры!

– Где Володя?

– Спит Володя, – ответил Кузьмич.

– Не может быть, у него сильно травмирована нога. С такой болью…

– Нету у него никакого боли, – сказал Кузьмич, морщась от дыма. – Мы ж с Марком его вчера кололи! Он и спит.

– Да, но действие препарата должно закончиться…

– Как закончится, так он встанет.

– Можно? – спросила Алла и вытащила из короба щепку. Ей очень хотелось тоже топить самовар.

– Ну, подложите. Он сейчас закипит.

– А Марк где? – поинтересовался очкастый Игорь.

– Где ему быть! На трассе. Как ветер улегся, так и ушел.

– Мне бы поговорить с ним, – став озабоченным, сказал Игорь. – И с тобой тоже. Я за этим и прилетел.

– Да ясное дело, что не на нас любоваться!.. Вернется, поговорим. Он сегодня часа на два. Вчера не добрал! Хотя с этими гавриками ухандокался. Вы чего желаете – чай, кофе?

– Кофе, – ответила Марина, обидевшись на то, что Марк вчера с ними «ухандокался».

– Чай, – сказала Алла, решив, что чай у них наверняка таежный, вкусный.

Еще один человек в унтах и распахнутом летном реглане возник в кухне. Он вволок громоздкие рюкзаки – в каждой руке по одному, желтый и красный.

– Здравия желаю, – сказал человек. – Игорь Ильич, добро куда девать?

– Давай сюда.

Человек опустил рюкзаки на пол, в них что-то грохнуло, как будто они были нагружены камнями.

– Антон, – представился человек в реглане и посмотрел на Аллу без всякого интереса, а на Марину с некоторым намеком на интерес.

– Это наш летчик-вертолетчик, – подхватил Игорь. – Между прочим, отличный пилот! Рекомендую. Если кому-нибудь понадобится куда-нибудь полететь по срочному или секретному делу, обращайтесь только к нему! Не подведет.

Алле Ивановне почудилась в этой рекомендации какая-то фальшь, неправда, как будто очкастый Игорь за что-то был недоволен своим пилотом и давал ему понять, что недоволен.

Летчик-вертолетчик скинул реглан на ближайший стул и стал развязывать рюкзаки. Кузьмич взглянул и опять уставился на самовар:

– Чего ты натащил опять, Игорь?..

– Гостинцы! Я же в гости летел.

По одной Антон вытаскивал из желтого рюкзака высокие бутылки и составлял на край стола. Кузьмич заваривал чай, гремел посудой. Марина смотрела в окно, а Алла на «гостинцы».

Бутылок получилось что-то много, дальше начались банки и пакеты, тугие свертки и длинные палки, упакованные в холстину. Из красного рюкзака явились апельсины в сетке, белый виноград в коричневой бумаге, красные крепкие яблоки россыпью – Алла сглотнула, так захотелось яблока! – а потом опять пошли какие-то свертки.

Подошел Игорь, развернул холстинную палку и трепетно понюхал.

– Салями, – сообщил он с благоговением. – Из Милана привез! Собственноручно выбирал! Все для вас, ничего не жалко!

– Это мы знаем, – сказал Кузьмич, и опять Алле почудилось что-то такое, неискренность или ирония. – Пропали бы без тебя, как пить дать.

…Какие они тут проворачивают дела, на кордоне «полста-три»? Что это за человек на вертолете, у которого ловкий и оборотистый пилот? Почему ему «ничего не жалко» для «лесных людей», обитателей ковчега? Куда ушел Марк, на какую трассу?.. Что тут может быть за трасса посреди тайги, снегов и сопок? Нефтепровод? Газопровод «Северный поток»?..

– Пустите.

Фигура по имени Зоя Петровна ловко отстранила Кузьмича от плиты, и дальше все стало происходить само собой – из воздуха появились тарелки, чашки, салфетки, затрещали дрова, загорелся огонь, запахло вкусной едой.

Игорь вовсю ухаживал за Мариной.

– А давайте сыру и салями?.. Ну что, яичницу с салом? И шоколаду! Я привез бельгийский шоколад. Антон, где шоколад?.. Как же вы оказались в тайге? Вы экстремалка?

– Я врач.

– Какая прекрасная, прекрасная профессия! Самая благородная на земле! А вы какой врач? Детский?

– Я кардиолог.

– Кузьмич, ты слышал? Эта прекрасная девушка кардиолог!

– Я слышал.

– А вы лечите все сердечные болезни или только некоторые?

Марина, которая терпеть не могла, когда незнакомые мужики выделывают вокруг нее пассы и строят всякие куры, отвечала довольно холодно, что нынче можно вылечить любую сердечную болезнь, главное – не упустить время.

– А если время уже упущено, Мариночка? Как же я узнаю? Вдруг мое сердце надорвано? Может быть, вы посчитаете мне пульс? Он наверняка зашкаливает! Как это называется, когда пульс зашкаливает?

– Тахикардия.

Марина поднялась, подошла к окну и сделала неприступную спину. Игорь подмигнул Антону, который складывал пустые, как будто сдувшиеся рюкзаки, и тоже пристроился глядеть в окно. Очки у него сверкали весело.

– Как вам мой вертолет? Отличная машина! Начинали-то мы все на «Робинсонах», они как родные. Ну, как «Жигули». Я на «Жигулях» ездить учился. Вот времечко было, а, Кузьмич?..

– Я на грузовике учился. В армии «Жигулей» не выдавали.

– И устойчивый, и надежный! Нам ветер не ветер и снег не снег! Потому что Антон дело знает лучше всех.

– Красивый вертолет, – подала голос Алла Ивановна, потому что Марина все молчала. – Как он называется?

– «Еврокоптер». А начинали все на «Робинсонах», помнишь, Антон? Этот как «Жигули»!

Зоя Петровна взволокла на стол объемистый расписной чайник.

– Хлеба зачем натащили? У нас свой, печеный.

– Сыр и салями, Зоя Петровна, полагается есть с французским багетом!

– Вам видней.

– Можно мне яблоко? – не выдержала Алла. – Одно.

Кузьмич взял яблоко, ополоснул из ковшика и протянул, холодное и увесистое. Алла некоторое время любовалась яблоком – с красного бока ей на штаны накапали студеные капли.

– Яичня, – объявила Зоя Петровна, и перед носом у Аллы появилась тарелка.

…Наплевать. На все наплевать. На правила хорошего тона, необходимость делать «неприступную спину» и не менее неприступное лицо, на вопросы, которые ее мучают и их все больше, а ответов пока никаких, на незнакомых людей, которые кажутся знакомыми, и на их непонятные разговоры. Яичница с ломтем черного «печеного» каравая важнее. Нет на свете ничего важнее яичницы, вот что.

Алла щедро посолила ржаной ломоть, вздохнула и стала есть яичницу с салом, заедая хлебом – именно есть, а не завтракать и не угощаться. Время от времени она длинно вздыхала, переводила дух и прикрывала глаза.

Павел – который Кузьмич – сидел напротив, прихлебывал из кружки чай и посматривал на нее с интересом зоолога, изучающего рацион лемуров, отряд «приматы», подотряд «мокроносые обезьяны».

Ну и наплевать, наплевать на все!..

Марина так и стояла у окна, только теперь рядом с ней изо всех сил старались оба, и Игорь, и пилот Антон.

Это они еще Женьку не видели. Все впереди.

– Иностранная колбаса, – проинформировала Зоя Петровна собравшихся, и на столе появилась широкая и гладкая доска, на которой – Алла проглотила яичницу и еще раз взглянула – все было идеально и в полном соответствии с правилами. Прозрачные ломтики салями, наломанный руками багет, треугольники сыра, веточка белого винограда и горстка грецких орехов.

…Кто эти люди среди тайги?! Что тут такое делается?!

– Это вы ножом так нарезали? – спросила Алла про салями.

Зоя Петровна ответом ее не удостоила, очевидно ввиду крайней глупости вопроса.

Хоровод и ритуальные танцы от окна переместились к столу. Марина села, и кавалеры пристроились по обе стороны от нее. Игорь пользовался некоторым преимуществом, как начальник, но и пилот Антон не зевал.

– Марина, а вы где практикуете?

– Я не практикую, я работаю. В Бакулевском центре.

– Ничего себе! Такая молодая и уже в таком месте работаете! Туда не всех берут, только самых лучших.

Тут она первый раз искренне улыбнулась:

– Это правда.

И взяла с доски кусочек багета и лепесток салями.

– Яичню кому еще?

Алла вздохнула:

– Можно мне, если больше никто не будет.

И обвела глазами всю компанию. Кузьмич вдруг засмеялся, и было понятно, что – над ней. Поднялся и налил ей чаю в большую кружку. Какой любезный!..

Алла доела яичницу, немедленно захотела спать, поняла, что так дело не пойдет, решительно поднялась и предложила Зое Петровне:

– Давайте я посуду помою.

– Сами управимся, мы привычные.

– Может, в бане убрать? Там вчера столько народу было!

– Убрано давно.

– Хотите вертолет посмотреть? – весело предложил Игорь Марине и повернулся к Алле: – И вы… тоже?.. Хотите?

Было совершенно ясно, что он позабыл, что ее зовут Аллой.

– Можем даже прокатить над лесочком, пока второй заряд не пришел. Прокатим, Антош? Тут такая красота кругом!.. В Альпах, конечно, тоже красиво, но самая красотища в Кордильерах! Вы там были?

Как ни странно, ни Алле, ни Марине в Кордильерах бывать не приходилось.

– Вот где природа в ее первозданной красоте! Вот где размах! Вот так летишь над горами, а там буйство красок, особенно в ущельях, и думаешь – зачем живем, к чему стараемся? Все равно лучше природы ничего не придумаем! Нужно быть к земле поближе, от цивилизации подальше, сразу в голове проясняется. Я им сколько раз предлагал, – тут он подмигнул Кузьмичу, – дислокацию поменять, а они ни в какую!.. Застряли здесь и сидят, как…

– Зоя Петровна, дизель через часок запустим, – перебил его Кузьмич довольно резко. – Обойдетесь пока?

– Чего там, не в первый раз.

Игорь внимательно посмотрел на него, хотел что-то сказать, передумал и опять приступил к Марине:

– Покатаемся?

– Соглашайтесь, не пожалеете, – поддал пару Антон.

– Спасибо, – поблагодарила Марина, – но у нас пострадавший. Я не знаю, в каком он состоянии. А вы когда собираетесь лететь обратно? Может быть, его придется в больницу отправить.

– Отправим, не вопрос.

– Сейчас метель придет, – сказал Кузьмич уже в дверях. – Никто никуда лететь не сможет.

– Это мы еще посмотрим! У меня пилот – высшей категории!

– А ну тебя!..

Он махнул рукой и вышел. Алла подумала, вышла следом и окликнула:

– Павел Кузьмич!

– Павел Николаевич я. По фамилии Кузьмин. Можно просто Кузьмич.

Алла приблизилась, всем свои видом выражая почтение. Почтение и благодарность.

– Павел Николаевич, я понимаю, что мы вам тут… не к месту.

Он пожал широкими прямыми плечами, но не возразил.

– Ну вот, – торопливо продолжала Алла. – Сейчас наши встанут, и нужно обсудить, как нам отсюда… выбираться.

– Никак, – сказал он. – Метель только начинается, придется пережидать. Перевалы все закрыты. Связь пока есть, но того гляди пропадет.

– А метель надолго?

Он вдруг развеселился:

– Да кто ж ее знает! Она с нами не советуется. Бывает три дня, бывает неделю. По всякому бывает. Ждать надо.

Алла кивнула. Посмотрела ему в лицо и решилась:

– А что это за место? Ну, вот это все!

– Кордон «полста-три», – ответил он не моргнув глазом. – Если вам заняться нечем, можете свои лыжи под навес перетаскать. Они все перед крыльцом остались. Заметет их или ветром разбросает. Тут ветра сильные.

– Конечно, – согласилась она, – конечно, сейчас все сделаю!

– Да это не к спеху.

– Нет, нет, я сейчас же…

Он взялся за ручку ближайшей двери. В полутемном коридоре было много дверей.

– Валенки и пуховики в кладовке на вешалке, берите любые.

Шагнул внутрь и плотно прикрыл за собой дверь.

…Кордон «полста – три» – и точка! Понимай как хочешь!..

Алла огляделась по сторонам. Никого не было видно, только из кухни доносились голоса – там продолжалась карусель, – и кто-то храпел в отдалении, выводил рулады.

Поколебавшись, Алла пошла в другую сторону – не туда, где сени и кладовка с валенками, – и пришла в большую комнату, выходившую окнами в лес. Здесь были как будто сумерки. Высоченная голландская печь занимала весь простенок, огромная, как белый слон. Рядом вровень с подоконником сложены дрова и отдельно – береста в плетеном коробе, тоже горой. На светлых лиственничных полах истоптанные шкуры, медвежьи и еще какие-то, кажется, волчьи. Самая длинная стена сплошь заставлена книжными стеллажами, от пола до потолка – мать честная!.. Кругом высокие кованые подставки с толстыми оплывшими свечами, должно быть, без электричества на кордоне «полста-три» остаются часто. На диванах еще какие-то шкуры, меховые одеяла и толстая книга страницами вниз. Алла подошла и, вывернув шею, прочитала название. Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка».

За окнами не переставая валил снег, лес был весь засыпан снегом, и так захотелось пристроиться на диван под меховой плед, повздыхать, взять книгу и читать про Швейка с той самой страницы, где открыто, и чувствовать, что засыпаешь, и знать, что все хорошо, все просто замечательно, беды и опасности, хоть бы и всемирный потоп, остались за глухой и надежной стеной ковчега.

Что-то сильно стукнуло, забрякало железо.

Алла вздрогнула и оглянулась.

Перед голландской печкой на корточках сидела невесть откуда взявшаяся Зоя Петровна, совала в чугунный зев дымящуюся бересту. Береста весело трещала.

– А я тут… просто так. Смотрю, – растерянно сказала Алла.

Береста разгоралась, Зоя Петровна ловко уложила на решетку несколько поленьев и вышла, не промолвив ни слова. Алла проводила ее глазами.

Странные люди, загадочное место.

Впрочем, у нее есть дело – перетаскать лыжи под навес. И раз уж они все неожиданно возникают из воздуха и появляются под самым носом, как болотные духи, просто так соваться во все двери подряд в поисках кладовки она не станет!

– Зоя Петровна!

На этот раз болотный дух возник прямо у нее перед носом.

– А где можно валенки найти? И куртку?

Зоя Петровна молча прошла мимо и толкнула дверь.

Валенки, унты и пимы стояли в ряд вдоль стены, на вешалке было десятка два разномастных курток. Алла недолго рылась, нашла более или менее подходящие и вышла на улицу.

Метель усилилась, белое небо надвинулось, как будто пузом легло на кордон «полста-три», и ветер пришел, деревья в лесу под горой мерно раскачивались. Алла поглубже натянула шапку, задрала голову и посмотрела вверх.

Снежинки летели ей прямо в глаза, очень много, густо, часто.

Если бы не волшебная собака, умевшая кивать и улыбаться, если бы не лыжник по имени Марк и его странный товарищ Кузьмич, они сейчас были бы наедине с этим снегом и холодом без надежды на помощь и спасение. Они боролись бы, конечно, – в меру своих сил, – но едва ли им удалось бы победить. Они слишком ничтожны и самоуверенны, а снег и ветер слишком равнодушны и сильны. Им нет никакого дела до людей, попавших в беду в этих горах.

– Какое счастье, что мы здесь, Господи, – прошептала Алла в белое небо. – Спасибо тебе.

Она кругом обошла дом, широкий, устойчивый, сложенный из ровных круглых бревен на высоком каменном фундаменте. По всему периметру дома через стальные кольца был протянут морской канат, и такой же канат вился вдоль дорожек, на железных столбиках. Алла улыбнулась. Должно быть, метель здесь – частая гостья. В некотором отдалении за деревьями она увидела еще какие-то строения и пошла в ту сторону. На свежем снегу ее валенки оставляли ровные овальные следы. Под горкой, чуть пониже, оказался еще один дом, поменьше, рядом с крыльцом поленница в высоту стен и ангар – самый настоящий.

Что у них там может быть? Истребитель? Луноход?..

К маленькому дому Алла не стала спускаться, вспомнив, что болотные духи где-то поблизости и могут наблюдать за ней.

Навес, под которым стояли большие деревянные сани и еще одни, поменьше, на широких полозьях, снеговые лопаты, метлы с длинными ручками, верстак с прикрученными тисками и еще много всякого добра обнаружилось с другой стороны большого дома.

Алла сначала собрала все палки и оттащила туда, потом стала чистить от снега лыжи. Ей попалась Володина лыжа, которую они собрали с Сергеем Васильевичем, и она мельком подумала – хорошая работа.

Она несла под навес первую партию, когда на дорожке показался человек в красной куртке. В руке у него была большая пластиковая штука, похожая на рацию, должно быть, спутниковый телефон. Из-за белой мглы Алла не разглядела, кто это.

– Нет пока, – громко говорил человек на дорожке. – И людей принесло на мою голову левых! Откуда я знаю! Их бы турнуть отсюда, зачем нам лишние глаза и уши! Только куда сейчас турнешь? Метель, мать ее! Если не уговорю, значит, заставлю!..

Алла замерла с лыжами в руках.

– Заставлю, да!.. Он тоже, знаешь, человек, а раз человек, значит, ему жить охота!.. Все, давай, до связи!

Неизвестный посмотрел по сторонам – Алла подалась назад в тень, под бревенчатую стену, – сунул телефон в карман и выругался негромко, но отчетливо.

…Кто это? Кузьмич по имени Павел или кто-то из двоих прилетевших, Игорь или Антон? Они все тут в красных куртках и шапках до глаз! Кого он должен уговорить или заставить? Что значит – охота жить?..

Человек за пеленой метели постоял еще немного и пошел под горку, к маленькому дому и ангару. Алла из-под стены проводила его глазами.

…Нужно рассказать Сергею Васильевичу или Марине. Впрочем, Марина вряд ли станет ее слушать.

Вторую партию лыж она ухватила как-то на редкость неловко, прижала обожженный палец, затрясла рукой. Лыжи загрохотали по настилу, разъехались в разные стороны.

– Да что такое!

Она стала собирать лыжи и оказалась нос к носу с громадной собачищей, смотревшей заинтересованно – медвежья голова с маленькими глазками, белый хвост мотается из стороны в сторону.

– Привет, – сказала Алла, не разгибаясь. Пес склонил голову набок и сел. Широкие мохнатые лапы со страшными желтыми загнутыми когтями были перед самым ее носом. – Ты меня не разорвешь?

Пес переложил голову на другую сторону, все так же заинтересованно.

…Северные собаки не нападают на людей. Северные собаки существуют для того, чтобы оберегать и спасать людей – от зверя, от метели, от лавины!.. А эта собака для чего существует? Чтобы оберегать и спасать или чтобы рвать?..

Может быть, в лесу чужих она спасает, а на своей территории разрывает на куски?..

Алла осторожно выпрямилась. Пес напружинил спину.

– Ты хороший, – похвалила Алла, пытаясь сообразить, что теперь делать. – Ты нас вчера спас, помнишь? Ты нас нашел, людей привел. Ты нам улыбался даже!

Она держала лыжи в охапке, стараясь не двигаться, чтобы они опять не поехали из рук и не загрохотали. Они загрохочут, и собака бросится!..

– Вик, ты чего там? Да вы не бойтесь, он пообщаться пришел! Он не укусит!

Пес ухмыльнулся во всю пасть, фыркнул непочтительно, как будто удивлялся – разве можно его заподозрить в такой глупости, кусаться без всякого повода! – поднялся и потрусил на голос.

Группа людей поднималась с той стороны, куда ушел человек со спутниковым телефоном, их было довольно много. В группе она первым делом узнала Павла Николаевича – Кузьмича, – потом Игоря в золотых очках. Марк, ушедший утром на какую-то трассу, видимо, вернулся, потому что тоже был с ними, и пилот Антон, сменивший реглан на красный пуховик. Пес подбежал и затесался в их компанию.

– Здравствуйте! – издалека прокричал Марк и сунул Кузьмичу пластмассовую штуковину, похожую на спутниковый телефон. – Забери.

Алла проводила штуковину глазами. Выходит, это Марк разговаривал на дорожке? Но он только что пришел из леса! Или он уже давно появился?..

– Поговорил, Марк?

– Да так. Связь плохая, почти не слышно.

– Катание на вертолете отменяется! – весело сказал Игорь. – А жаль! Я бы с удовольствием показал вам и вашей подруге настоящую лесную сказку с высоты птичьего полета! Теперь ничего не выйдет, снег повалил. Ну ладно, мы в следующий раз!

– Игорь Ильич, я свои вещи к Кузьмичу пока положил.

– Правильно сделал, Антоша! Всегда ты все правильно делаешь!

– Хоть бы меня спросили, – это сказал Кузьмич, и голос был недовольный.

– А чего нам тебя спрашивать! Где надо, там мы спросим, а где не надо, сами разберемся. Да, Марк?

– Ты лыжи мои посмотри, Кузьмич. На спусках два раза падал, – попросил Марк.

– Странно. Я с утра и температуру, и снег проверял.

Широко ступая, Кузьмич подходил к крыльцу, рассовывая по карманам пластмассовые коробки. Их было две. Выходит, и Кузьмич мог разговаривать о том, что им не нужны лишние глаза и уши!

…Или здесь у каждого по спутниковому телефону?

Кузьмич сгреб лыжи, Алла посторонилась немного.

– Эти тоже давайте.

Алла по одной подала ему лыжи.

– А наши там что? Не знаете? – спросила она.

– Встают, полдничают. Все нормально.

– Ваш доктор оказывает пострадавшим и утомленным медицинскую помощь, – весело сообщил Игорь. – Марк, ты знаком с доктором? Только уговор – этот кадр мой! Кто первый встал, того и тапки!

– След видел, – сказал Марк, приближаясь, и Кузьмич посмотрел на него внимательно. – Сегодняшний, вчерашние все замело.

– Опять приходил?!

Марк забрал оставшиеся лыжи, Аллины собственные.

– Кто приходил? – не выдержала она. – Чьи следы?

– Волк у нас есть, – пояснил Кузьмич и пошел за дом. – Отчаянный.

– Что значит отчаянный?

– Есть такие волки-убийцы. Которые и на зверей, и на людей нападают просто так. Из спортивного интереса. Жажда убийства у них.

– Он с Виком однажды связался. Давно, года два назад, – добавил Марк. – Вик не дался, порвал его. И теперь кто кого.

– Стережет он Вика, – издалека продолжал Кузьмич. – Хочет начатое закончить. Не волк, а подлец. Сволочь последняя.

– А пристрелить? – спросил Игорь, навострив уши.

– Пытались, но он хитрый. За ним специально идти надо, а нам все недосуг как-то.

– Конечно, вы люди государственные, занятые!.. Что, Антоша, друг, сходим, добудем волка? Пока наши тут делами важными занимаются?

Марк даже остановился:

– Какой волк в метель?!

– Ты же следы видел!

– Я утренние видел, когда не мело, а сыпало!.. Сейчас как ты его поднимешь? Наверняка залег.

– Вы охотники? – спросила Алла.

– И собаководы! – поддакнул Кузьмич.

– А я бы все равно сходил. – Игорь прикуривал от золотой тяжелой зажигалки, отворачивался от ветра. – Он матерый, волк-то? Матерый волк – добыча знатная.

– В другой раз добудешь.

– Другого раза, дорогой ты мой, может ведь и не случиться. Мало ли где мы в другой раз… окажемся!

Опять почудились Алле какие-то намеки, недосказанность, тайна!.. Будто бы даже противостояние – эти двое, Марк и Кузьмич, по одну сторону, а Игорь и Антон по другую.

Она вернулась в дом, где было очень тепло, раздавались голоса и топот.

– Алла Иванна! – Сергей Васильевич появился в коридоре, когда она стягивала валенки. – Ты откуда взялась?! Я тебя потерял.

– Лыжи под навес перетащила.

Это не совсем соответствовало действительности, но ей нравилось, что она занималась делом, работала, а все остальные дрыхли.

– Как наши?

– По-разному, – ответил Сергей Васильевич. Глаза у него были веселые. Следом за Аллой он заглянул в кладовую с унтами и пуховиками. – Ты мне скажи, куда это мы попали-то, а? Не знаешь?

– Пока не знаю.

– Пойдем, чего покажу.

Сергей Васильевич прошагал по коридору, толкнул дверь и вошел уверенно, как к себе домой. Алла помедлила на пороге.

– Заходи, чего? Мы тут ночевали.

Эта комната была абсолютно «мужской» в отличие от другой, «женской», где ночевали Алла с девицами. Кругом ужасающий беспорядок, раскиданные вещи, разбросанные покрывала, смятые постели и очень холодно – форточка распахнута. Пахло шерстью свитеров, снегом с улицы и немного мужчинами. Здесь были два дивана и кресло-кровать. На кресле аккуратной стопкой сложены подушки и пледы. Алла развеселилась.

– Ты в этом кресле спал, Сергей Васильевич?

– А? А, ну да. Ты погляди сюда, Алла Ивановна.

На деревянном столе под окном Сергей Васильевич раскинул карту, а сверху еще одну. Алла подошла, прикрыла форточку и посмотрела.

– Ну? Увидала?

– Куда смотреть-то?

– Да ты куда хочешь смотри, Ал, а только этого места ни на одной карте нет. Ни на маршрутной… – он зашуршал бумагой и скинул карту на пол, – ни на эмчеэсовской. Не существует его в природе.

– Подожди, такого быть не может.

– Сам знаю, что не может, только нету его, и все тут!

Алла провела пальцем. Ну да, все правильно.

Вот отсюда они вышли. Господи, по карте получается, что и прошли-то всего ничего!.. Вот в этом направлении двигались. Вот Васюганская горка. Во-он там, подальше, Тугаринские сопки и перевал. В эту сторону на Галыгино тоже через перевал, до которого они так и не дотянули.

– Ну? И ты тут наблюдаешь хоть какой-нибудь кордон?

– За перевалом кордон, – растерянно сказала Алла. – И вон еще один, «восемнадцать-двенадцать»! До него сколько получается? Верст шестьдесят?

– То-то и оно, что никакого «полста-три» нету! Ты маршрутную карту тоже посмотри, посмотри, Алла Ивановна!

…Но такого быть не может. Эти карты не врут никогда. На них всегда наносят населенные пункты, заимки, лесничества, сторожки, брошенные поселки! На всякий случай, мало ли что! Здесь, в горах Приполярного Урала, так мало людей и так много опасностей, что любая землянка, пещера, избушка могут спасти жизнь!

Алла согнула карту пополам и вторую тоже согнула, пристроила рядом и стала сверять.

– Да чего там ты сверяешь, Алла Иванна! Нет «полста-три»!

– Как нет, когда он есть! Мы же здесь.

И они посмотрели друг на друга.

– А шут знает, где мы есть, – сказал Сергей Васильевич серьезно. – Ты видела в тайге кордоны с вертолетными площадками, ангарами и доминой двухэтажной посередке? А пока нас сюда не вынесло, их тут всего трое обреталось! Мужики эти и дух ихний бессловесный, тетка в пимах.

Алла еще посмотрела на карты.

…Вот это совсем странно, прав Сергей Васильевич. Может, правда секретная военная база?!

– И Володьке нашему они чего-то такое укололи, ну вчера, помнишь?

– Конечно, помню!

– Так он всю ночь проспал сном младенца! Нет, Алла, ты в походы всю жизнь ходишь, ты мне ответь – так бывает, чтоб одного шприца, почитай, на двенадцать часов хватило, а?.. Это чего там такое должно быть, в препарате том?

Тут Алла Ивановна рассердилась – именно оттого рассердилась, что Сергей Васильевич был прав.

– Они нас из тайги спасли, – возмутилась она, – к себе привели. Накормили, напоили, спать уложили! А ты какое-то следствие затеял не ко времени!

– Выбираться нам отсюда надо, вот что, – вдруг заявил Сергей Васильевич. – Ты сама подумай. Уж больно место странное. Я в ихних делах участвовать не хочу и секретов ихних знать не желаю.

– Ну что ты говоришь, Сергей Васильевич!

– Я знаю, что говорю. Мало ли групп в горах пропадает! Сгинем мы… через этот кордон «полста-три», и не найдет никто. Потому что и кордона этого нету!

– Зачем они тогда нас спасали?!

– А может, им того только и надо, заманить!.. Может, мы чего видели, что нам видеть не полагалось, или слышали! Вон каждому ночью укольчик сделают, а утром в тайгу сволокут, как и не было нас. Они ребята приспособленные, каждое дерево им тут знакомо, каждый овраг!

– Сергей Васильевич, ты от усталости умом тронулся. Или от недосыпания.

– Сейчас, конечно, не уйти, метель поднялась, но глядеть в оба надо. И откуда мы знаем, что они с МЧС связывались? Это же они нам так сказали! А вертолет? Кто на нем прилетел, зачем? К чему такая спешка? Вечером мы появились, а утром уже – готово дело! – вертолет! Или они решить по-скорому должны, чего с нами делать, и для этого начальство вызвали?

Алла вышла из «мужской» комнаты.

Незатейливое утреннее любопытство сменилось тревогой, колючей, как шерсть белого свитера с узором, который вчера в бане ей выдал бессловесный болотный дух.

У Сергея Васильевича, конечно, паранойя, но кордона на картах действительно нет, а так не бывает, не может, не должно быть!..

…И что это означает? Что и кто тут скрывается? Военные? Ученые? Бандиты? Старатели, открывшие бриллиантовые россыпи и поставившие себе цель утаить от мира месторождение?

Нужно уговорить Марину поближе пообщаться с очкастым Игорем. Может, пококетничать, не делать «неприступную» спину – в интересах дела, разумеется! Похоже, он болтун, и от него многое можно узнать. Нужно пристальнее наблюдать и внимательнее слушать. Вряд ли им на самом деле угрожает опасность, но расслабляться нельзя, прав Сергей Васильевич!..

Алле вдруг стало очень себя жалко. Ей не хотелось снова заступать «на пост», быть начеку, за все отвечать!.. Она уж было поверила, что испытания Приполярным Уралом позади, а те испытания, что остались в Москве, она как-нибудь выдержит. Раньше ей удавалось с ними справляться, и есть надежда, что и на этот раз она пересилит обстоятельства. Может быть, и пересилит, но сейчас, сию минуту, после короткой передышки – ну совсем короткой! – ей не хочется снова начинать бороться, за все отвечать. Никак не хочется!

Диман, Петечка и Степан сидели в кухне в ряд на тяжелых, как будто чугунных стульях и ели. Безмолвная Зоя Петровна стояла у плиты.

– Слушайте, как вкусно, – промычал Диман с набитым ртом. – Это ужас просто!

– Ребят, а где Марина? И Женька?

– Женька только встала, – проинформировал мрачный Степан. – Вы бы ее подняли, чего она до полдня дрыхнет!

– Ей отдохнуть надо как следует.

– В группе должна быть дисциплина, – процедил Степан сквозь зубы. – Хоть бы и на привале.

– А ты чего теперь? За главного?

Степан ничего не ответил. Петечка, у которого от еды и сна в тепле порозовели обычно бледные щеки, посмотрел на него сбоку, фыркнул и покрутил головой.

– А Марина Володькину ногу смотрит, – сказал Диман и, вытянув шею, заглянул в метровую сквородку, нет ли еще чего-нибудь поесть.

Алла Ивановна обратила внимание, что миланской колбасой салями, сырами и виноградами Зоя Петровна эту компанию не угощает.

– Это там. По коридору предпоследняя дверь. Или предпредпоследняя, что ли! Я здесь путаюсь, – сообщил Диман.

– Провожу, – изрекла Зоя Петровна.

Помещение – которое там по счету, Алла сбилась, – оказалось не слишком просторным. Здесь была высокая медицинская кушетка, самая настоящая, Володя лежал на кушетке, как самый настоящий больной, рядом – белые металлические шкафы со стеклянными дверцами, в потолке круглые зеркальные лампы. Все это напоминало операционную.

…Час от часу не легче!

– Володя, как ты?

Руководитель группы скосил на Аллу Ивановну глаза, как ей показалось, с ненавистью.

– Я прекрасно, – сообщил он. – А вы как? Со всеми уже снюхались? Всех проинформировали, что командир у вас – идиот?

– Никого я не информировала.

– Перелома нет, как я и предполагала! – весело объявила Марина. – И связки не порваны! Конечно, хорошо бы на рентгене просветить…

– Может, у них тут есть рентген?

Алла по очереди заглянула в каждый шкаф – за стеклом сложены какие-то коробки с лекарствами – и обернулась к Марине.

– Что это у них за препараты?

Та пожала плечами.

– Какая нам разница, Алла? Володь, я забинтую, и можешь вставать. Еще дня три поболит и совсем пройдет.

– Сейчас… больно.

– Понятно, что больно, ты же ее сильно потянул! Но наступать сможешь.

– Зачем в доме среди леса специальная медицинская комната? – спросила Алла.

– Наверняка у них тут тоже бывают растяжения связок, может, и переломы! – ответила Марина.

– У них есть свой врач? И он здесь делает операции?

– Да какое наше дело, Алла Ивановна? И это никакой не операционный стол, да будет вам известно. Это самая обыкновенная массажная кушетка! Очень современная, с электрическим приводом.

Словно подтверждая свои слова, Марина нажала какую-то педаль на полу, и современная массажная кушетка стала плавно опускаться вместе с Володей.

– Спасибо тебе, Марин.

Алла скомкала грязные бинты и поискала глазами, куда их выбросить.

– Пойдем кофейку попьем. У них тут отличный кофе, «Лавацца»!

Володя спустил ноги с кушетки и нашарил на полу низкие обрезанные валенки.

– Мне нужно поговорить с группой, – сказал он мрачно, на манер Степана, и Алла Ивановна подумала, что сейчас будет скандал и разбирательства на тему, кто из них командир.

Ничего более глупого и неуместного на кордоне «полста-три» нельзя было придумать! Сейчас «лесные люди» мигом объяснят Володе, кто тут на самом деле «руководитель группы», и ему или придется подчиниться, или затеять революцию. В том, что революция захлебнется, Алла была уверена, и унижение и без того униженного провалом экспедиции Володи ей решительно не нужно. И никому не нужно!..

Надо как-то дотерпеть до Москвы, а там, прямо в Домодедове, по прилете рейса из Екатеринбурга разойтись в разные стороны и больше не вспоминать друг о друге.

Желательно также забыть навсегда о том, где именно находится Приполярный Урал и кордон «полста-три».

Алла отперла хлипкую белую створку, метнула взгляд на полуоткрытую дверь, нет ли за ней болотных духов, и достала коробку с длинной иностранной надписью.

– Марин, это что такое, посмотри?

Марина небрежно взяла коробку и покрутила так и эдак.

– По-моему, для суставов. То ли разогревающее, то ли, наоборот, заморозка какая-то. Положите на место, Алла Ивановна. Или у вас спину прихватило? Застарелый радикулит?

Спина у Аллы действительно болела, но признаваться в этом она не стала, задумчиво вернула коробку на место и прикрыла шкаф.

– У них есть спутниковые телефоны, – сообщила она, раздумывая. – Я видела. Они пока работают. Может, позвонить в МЧС?

– Спасателей вчера предупредили. Вы что, не слышали?

Володя расправил закатанную штанину, постоял и, прихрамывая, пошел к двери.

– Тебе обязательно нужно поесть! И переодеться! – в спину ему сказала Марина. – Постой, я тебя провожу!..

Алла вышла следом и остановилась в коридоре. Откуда-то из глубины дома неслись размеренные громкие звуки, как будто по стенам или по полу равномерно мели железной метлой – вжик, вжи-ик, вжи-ик!.. Она попыталась определить, откуда они доносятся, но так и не определила. Может, Зоя Петровна где-то чистоту наводит?

Словно отвечая на ее мысли, из полумрака коридора возникла безмолвная фигура и мимо Аллы, словно не замечая, вошла в медицинскую комнату. Алла посторонилась, прошла было дальше, вернулась на цыпочках, стараясь не дышать, и заглянула в дверь.

Зоя Петровна молча и проворно сдергивала с кушетки простыни, на которых Марина смотрела Володину ногу. Собрала их в ком, подошла к шкафу и аккуратно заперла дверь, которую отпирала Алла, когда доставала коробочку.

Женька скатилась с лестницы, как раз когда в дом стали один за другим заходить «лесные люди». В сенях они обметали с унтов и валенок снег жестким веничком из голых прутьев, двери были распахнуты, тянуло холодом и запахом снега.

– Здравствуйте! – задорно поздоровалась Женька. Очевидно, так полагалось при виде незнакомых мужиков. – Меня зовут Женя! Ой, как я хорошо спала! Прямо за все походные дни выспалась! В палатке спать бр-р-р!.. Холодно и жестко! А у вас так прекрасно!

– Женя, иди на кухню, – велела Алла Ивановна.

– Игорь, – представился главный местный сердцеед и взглядом оценил достоинства Женьки.

Даже в брезентовых штанах и кофте с перекошенной молнией она была прекрасна!.. Волосы белые, блестящие, вымытые, не зря Алла вчера так старалась, ноги длинные, щечки румяные, глаза ясные, плутовские, как у маленькой девочки-шалуньи.

Ну вот какая я, говорил весь Женькин вид. Я отдохнула, повеселела, повалялась, а теперь давайте играть! Давайте все во что-нибудь играть скорее! Так, чтоб было весело!.. Я же вам нравлюсь, да? Вы хотите со мной играть?..

Алла вздохнула. С этой стороны тоже намечались проблемы и трудности.

– Жень, тебе чаю или кофе сварить?

– А что, есть кофе?

– Есть все что угодно! – Игорь не вошел, а как будто даже вбежал следом. Сидевшая за столом троица разом повернула головы. – Есть шампанское! Хотите шампанского, милая Женя?

– Конечно, хочу! Аллочка, шампанское! Я хочу, хочу!.. Давайте скорей выпьем шампанского! А где собачка? За нами вчера пришла собачка! Я думала – волк, а потом оказалось, что не волк! Это когда уже мальчишки ушли!

Тут она, громко топая ногами в носках, подбежала и поцеловала в щеку сначала Петечку, а потом Степана и потрепала их по вымытым макушкам.

– Фу, какой колючий! Мальчишки, вы зачем ушли? Мы так переволновались! А где Марк? Он нас спас!

Степа отстранил от себя дуру и поднялся навстречу вошедшим.

– Я Степан, а это Петр и Дмитрий, – представил он хмуро, не выходя из роли, и Алле пришлось сделать надо собой усилие, чтобы сообразить, кто такие эти Дмитрий и Петр. – Мы все из Москвы.

– До Москвы отсюда далече, – непочтительно отозвался вертолетчик Антон. – Вы прямо оттуда на лыжах шли?

Женька подцепила какой-то кусок с тарелки Димана, засунула в рот и спросила:

– А это тоже кабан? Вчера был кабан, отличный! А где Марк? Вчерашний?

– Работает.

– А его друг? Который старый? Ну, то есть сначала мне показалось, что он старый, а потом оказалось, что молодой! Ой, мы бы без них пропали совсем!

– Жень, не тарахти, – в кухню вошел Володя в брезентовых штанах, которые на кордоне «полста-три», по-видимому, выдавались всем гостям, и толстом свитере тоже из местных запасов, а за ним Марина. – Я Владимир Кравцов, руководитель группы.

– Да, он у нас наруководил! – глядя мимо, процедил Степан.

– Степа. Хватит, замолчи.

– А шампанское?

– Сейчас, сейчас будет! Антош, подсуетись! Какое девушки предпочитают? «Вдову Клико» или «Моэ-Шандом»?

– «Моэ», «Моэ»! – закричала Женька в неописуемом восторге. – А давайте все на улицу пойдем пить шампанское под снегом, а? Я так люблю снег!

– Оттого и в поход, наверное, отправились? – спросил ехидный Антон.

Он производил странные манипуляции – достал откуда-то загнутую железяку, похожую на кочергу, и стал ею ковырять чистейший и гладкий лиственничный пол!

– Да нет, ну, в поход я просто так пошла, потому что это круто! Никто не ходит ни в какие походы, а я пошла! Мне папа подарил самые крутые лыжи!

– Лучше б он тебя по попе этими лыжами отходил, – вдруг сказал поблизости Кузьмич и подошел к Антону. – Пусти, я сам.

– А папа не знает, что я в походе! – вытаращив прекрасные темные глазищи, выпалила Женька. Это было очень красиво – разметавшиеся белые волосы и темные глаза. – Он улетел надолго по делам, тут я и ушла в поход! Оп-ля!

– Прилетит, надо будет с ним воспитательную работу провести. – Кузьмич ловко поддел кочергой и как будто откинул к стене часть пола. Открылся глубокий и темный лаз, откуда пахнуло морозом.

– С папой? – усомнилась Женька и махнула рукой. – Он все равно не послушается.

– Чего доставать?

– Шампанское, Кузьмич!

– Ишь ты!..

Он ловко и неслышно спрыгнул в лаз, как будто в преисподнюю канул.

Алла подошла и заглянула.

Прыгать не было никакой необходимости – вниз вела, широкая устойчивая лесенка. Там, куда падал свет, были видны полки, а на полках запасы. Банки, консервы, штабеля консервов и банок. Дальше шли бутыли в полчеловеческого роста, а потом мешки.

На кордоне «полста-три», должно быть, можно не только перезимовать без всякого подвоза фуража, но и выдержать многолетнюю осаду, особенно если здесь есть где-то поблизости их собственный родник с ключевой водой и склад с оружием.

В том, что такой склад есть, Алла уже почти не сомневалась.

Прямо у нее под носом вдруг возникла бритая башка и серые внимательные глаза.

– Принимайте, – сказала башка, а длинная красная рука в цыпках одну за другой выставила бутылки шампанского.

Подтянувшись, Кузьмич выпрыгнул наружу и аккуратно закрыл лаз. Тяжелые доски грохнули и стали намертво. Сколько же весит эта крышка? Тонну?

– Женечка, все для вас! И для вас, Марина! – галантный кавалер Игорь только тут вспомнил про Аллу и добавил, что и для нее тоже. – Шампанское для дам, а кавалерам, может, крепкого? Здесь такая настоечка водится, м-м-м!.. – И театральным шепотом добавил: – Зоя Петровна на морошке настаивает! А она шаманка! Потомственная! Кузьмич?..

– Я не буду.

– Ну, как хочешь.

– А мы с удовольствием, – заявил Сергей Васильевич, появившийся неизвестно откуда и неизвестно когда, и даже руки потер в предвкушении. – После такого маршрутика, какой мы проделали, не выпить за чудесное спасение – грех!

Володя хотел что-то сказать, но не стал, а Петечка спросил, есть ли здесь Интернет.

– Как не быть, – хмыкнул Кузьмич и смешно почесал бровь. – Мы без него как без рук, без Интернета этого.

И не понять было, шутит он или говорит серьезно.

– Девушки, шампанского! И вот еще шоколад бельгийский, самый лучший!

– А можно мне бутерброд с салом? – попросила Женька.

Смеющийся Игорь закатил глаза:

– Женечка, как можно? Шампанское с салом?

– Да, а что такое? Я очень люблю!

– Женька, остановись, – велел Степан. – Что ты дурака валяешь?

– Ну почему-у-у? – специальным «девочкиным» голосом затянула Женька. – Степочка, ну я так люблю! После всех лишений мне можно, правда? Правда, Игорь?

– Ну конечно! Все, что угодно!

– Ой, – вдруг воскликнула Женька и поставила на стол свой бокал, из которого только собиралась глотнуть, и глаза у нее стали еще больше и еще темнее. – Я же вас знаю!

– Кого? – удивился Игорь и переглянулся с Антоном. – Меня?! Быть не может!

– Точно, точно знаю! Вас по телевизору все время показывают!

– Женька, отстань от него, – морщась, велел Володя.

Марина положила руку ему на плечо. Карусель теперь вращалась вокруг другого центра притяжения, но зато Марина была «при деле» и не собиралась наблюдать смещение этих самых центров «просто так». Она врач, а вот пострадавший.

– Да точно показывают! Вы Игорь Виноградов! Правильно?

Сергей Васильевич уронил бутылку, она загрохотала по полу, подхватил ее и засмущался. Игорь наклонил голову и припал к Женькиной руке.

– Вы такая проницательная малышка!

Тут Женька засмеялась – проницательная малышка, надо же! – а Алла подумала: странно, что мы сразу его не узнали. Он очень на себя похож! Нет, не так. Этот человек в золотых очках действительно очень похож на Игоря Виноградова из телевизора.

…Пожалуй, там, в пластиковом омуте, он выглядит старше и тяжеловесней, здесь порхает, как бабочка, и щебечет, как скворец. Он находится на каком-то там трудно запоминаемом месте в списке «Forbes», владеет какой-то трудно запоминающейся собственностью и состоянием, которое сложно себе представить.

Странно, что мы его не узнали.

Впрочем, не слишком и странно. Невозможно, ну никак не возможно соотнести человека из телевизора и списка «Forbes» с Приполярным Уралом, метелью и кордоном «полста-три»! Почти невозможно.

– А что вы здесь делаете, Игорь? Отдыхаете? Или у вас дела? Только не говорите, что вы охотник и прилетели на охоту! И будете убивать беззащитных лосей с вертолета! Я терпеть не могу охотников, я их ненавижу!

– У меня здесь друзья, – едва вклинился миллиардер в Женькино красноречие. – Девочки! Шампанского! Мальчики наливают себе сами.

Сергей Васильевич моментально вытащил тяжелую пробку из высокого штофа, полного янтарно-медовой жидкости, разлил в высокие стопки, умилился на них и замер в предвкушении.

– Ну, за нашу встречу! Я не верю, что бывают случайные встречи, я точно знаю, что все на свете предопределено судьбой! – произнес Виноградов.

Он нашел глазами Кузьмича. Тот стоял в дверях, привалившись к притолоке и скрестив ноги. Секунду, а то и меньше они смотрели друг на друга, потом Игорь опрокинул в себя стопку.

Алла глотнула ледяного шампанского.

…Что здесь происходит? Что такое этот самый кордон «полста-три», которого нет ни на одной карте?

– А пойдемте все на улицу, ну пожалуйста! – весело заскулила Женька. – Мальчишки, а?! Возьмем с собой бутылку!

– Там метель.

– Ну что метель? Подумаешь, метель! Зато так романтично! Игорь, ну вы-то не станете отказываться?!

Алла посмотрела. Кузьмич пропал из кухни, как и не было его.

Марк появился только под вечер, и где он пропадал, непонятно.

Метель расходилась с каждой минутой, лес под горой гудел грозно, трубно. Ветер терся о лиственничные стены, налегал на них и швырялся снегом. Когда сумерки совсем сгустились, где-то в отдалении застучал дизель – ту-ту-ту-ту, – зажегся свет, и Женька, очень хмельная от шампанского, захлопала в ладоши.

Алла перемыла за всеми посуду и ушла в комнату с книгами читать Швейка. Петечка, стоя у окна, все пытался понять про Интернет, есть он или нет его. Для того чтоб понять, он так и сяк поворачивал свой телефон, «входил в приложения», выходил из них, включал режимы, выключал их и тихо бормотал проклятия. Спросить было некого. Кузьмич не появлялся, и Марк тоже куда-то пропал, а Зоя Петровна Петечкин вопрос проигнорировала.

– Вы меня не слышите? – очень громко спросил он ее спину.

– Не глухая, – отозвалась Зоя Петровна и тоже куда-то ушла.

Диман спал в «комнате мальчиков», накрывшись с головой одеялом, Степан надел пуховик и унты и ушел на улицу, правда, через две минуты вернулся.

– Невозможно, – сказал он и вытер мокрое лицо. – Метет. Интересно, а где их собака?

Игорь на кухне рассказывал Женьке и Марине про свои путешествия, необыкновенные, потрясающие, а Женька все допытывалась, не охотник ли он.

– Каждый мужчина по природе охотник, – отвечал Игорь. – Правда, Антоша?

– Конечно, Игорь Ильич!

– Мужчина – воин, он просто обязан воевать и выслеживать добычу! Вот Мариночка знает, наверняка в институте проходила теорию Дарвина и естественный отбор.

– Естественный отбор тут ни при чем, Игорь!

– Ну какая разница! Наверняка есть теория, объясняющая мужскую природу!

– Таких теорий сколько угодно, но…

– Но убивать животных гнусно! – перебивала Женька, и Игорь тут же спрашивал, не хочет ли она еще шампанского.

Сейчас налижется, будет с ней ночью морока, подумала Алла беззлобно. Девчонка ей почему-то нравилась, хоть и производила впечатление дурехи. Алле казалось, что никакая она не дуреха, а просто молодая и не слишком опытная и ей, как всем девушкам, кажется, что мир вращается вокруг нее.

Карусели, карусели…

Интересно, здесь можно зажигать свечи… просто так, для уюта? Или их зажигают, только когда нет света?..

Потом вдруг заглянул Марк.

– Добрый вечер.

Алла вскочила, откинув меховой плед. Книжка со Швейком свалилась на пол.

– Что вы? Отдыхайте! Я просто так.

– Нет, нет, я уже отдохнула, – заспешила Алла. – Мне, наоборот, неудобно, что я весь день ничего не делаю. Пыталась Зое Петровне помогать, но…

– Помогать Зое Петровне – дело дохлое, – согласился Марк.

Он был в джинсах, толстой кофте на пуговицах, под ней черная футболка, – никаких флисов и брезентовых штанов! – и, кажется, озабоченный.

– Какое-то время придется отдыхать, – сказал он. – Вы берите любые книги, какие захотите. У нас еще там есть, – Марк махнул рукой куда-то в сторону. – Телевизоры в метель не работают, конечно. Мы привыкли, а городским без телевизора хоть пропадай. Никакой жизни нет.

– А… что здесь такое? – спросила Алла, почти уверенная в ответе. – Вот это место как называется?

– Кордон «полста-три», – проинформировал Марк. – Погоды, судя по всему, долго не будет. И потом еще придется ждать, когда перевалы откроют.

– А ваш приятель?

– Какой приятель?

– Игорь Виноградов. Как он улетит?

– Никак не улетит, пока метель не закончится. В такой ветер вертолету верная гибель!..

– Но у него, наверное… дела.

– Наверное, дела, – согласился Марк и добавил, помедлив: – Вы группе своей скажите, Алла, что придется ждать. Тупо сидеть и ждать. А то они у вас нервные какие-то. Мне бы не хотелось собирать их по лесу. Да и в такую метель это небезопасно.

Тут Алле стало так неловко, что взмокли ладони. Она незаметно вытерла их о штаны.

– Я постараюсь, Марк. Я постараюсь им объяснить.

Он кивнул и улыбнулся. Улыбка у него была дивная.

– Ужин скоро. Зоя Петровна, когда у нас бывают люди, старается изо всех сил. Так что вы оцените.

– Мы оценим!

– Ей с нами сидеть тоже надоедает, вы поймите. Даже угостить некого.

– Она ваш… сотрудник?

Марк помолчал, разглядывая ее.

– А вы правда лыжу сами собрали? Руками, на морозе?

– Мы с Сергеем Васильевич, да. А что?

– А где этому научились?

– Я еще с институтских времен в лыжные походы хожу, Марк. У нас инструктор был Виталий Павлович Турчанинов, он и научил. На все времена.

– Как же вас в такую компанию занесло, если вы опытный походник?

Алла посмотрела на него.

Сказать правду она не могла и не хотела. Врать ему – она еще раз взглянула – нужно умеючи. И она на ходу сочинила какую-то ерунду, похожую на правду:

– В последнюю минуту выяснилось, что моя группа не идет. У нас руководитель затемпературил. А я уже настроилась, собралась! И решила, что все-таки пойду. В последний раз пойду. Мне уже сорок два, хватит, находилась! Ну, и нашла этих ребят в Сети. Степан вроде несколько раз ходил, Сергей Васильевич тоже. У Женьки даже разряд какой-то юношеский по беговым лыжам!..

– Да ладно.

– Правда, правда! Думаю, она столько раз ходила, Бог не выдаст, свинья не съест. Пронесет. И не пронесло, конечно.

– Конечно, – согласился Марк. – Беговые лыжи и юношеский разряд – одно дело, а Приполярный Урал – другое.

– А вы здесь работаете? – предприняла Алла еще одну попытку.

Тут он развеселился, все напряжение как рукой сняло:

– Работаю, Алла! Ох, как я здесь работаю!.. Вкалываю, можно сказать.

Из кухни донесся взрыв смеха и звон стекла.

– Шампанское, – сказала Алла виновато. – Вы нас извините, пожалуйста. Завтра уже все придут в сознание, а сегодня…

– Что вы оправдываетесь? Все в порядке! Вам не холодно? Или еще дров подложить?

Он присел на корточки перед голландской печкой и ловко сунул ей в пасть несколько поленьев.

– В здешнем климате никакие камины не согреют. Только печи. К нам печники с Белого моря приезжали, только там еще мужики остались, которые умеют печи класть как надо, без дураков.

…Без дураков, подумала Алла. Дураки в данном случае – это мы. А если прав Сергей Васильевич? И мы, дураки, сами того не ведая, влезли в какие-то тайны, раскрыли координаты секретного места, и нас отсюда живыми не выпустят?

– Марк, – начала она, но никого уже не было рядом с голландской печью, похожей на белого слона. Непонятный человек исчез.

Ужинали они без хозяев и гостя из списка «Forbes», зато пилот Антон на свободе, в отсутствие начальства, вовсю приударял за Женькой. Она была очень веселой и румяной от шампанского, однако из ухаживаний ничего не вышло – она стала засыпать прямо сидя на стуле, и Алла отвела ее в «комнату девочек».

– Вы на меня сердитесь, Аллочка, – бормотала Женька, покуда та стягивала с нее штаны. – А я что-то устала очень… Я шампанского никогда в жизни не пила, особенно такого… Оно крепкое какое-то… Шампанское под снегом…

Алла накрыла ее лоскутным одеялом и погасила свет.

…Что значит – не пила шампанского?.. Ей не тринадцать лет, и вид у нее вполне… боевой. Или просто сию минуту она видит себя маленькой неискушенной девчушкой, ни разу не пригубившей шампанского?

Подумав, не лечь ли тоже, Алла решила, что все же имеет смысл спуститься хоть посуду убрать.

В кухне остались только «свои», пилот Антон куда-то делся, да оно и понятно. Какой смысл сидеть, если самый интересный объект уложили спать и до утра точно не выпустят?

– …И сколько нам тут еще торчать? – спросил Петечка и оглянулся на вошедшую Аллу. – Давайте этого просить, который на вертолете, пусть он нас вывозит как-то.

– Вертолеты в такую метель не летают, – сообщила Алла.

– У него пилот – высший класс! – неприязненно сказал Степан. – Он сегодня это двести раз повторил.

– Никакие пилоты в такую погоду…

– Да перестаньте вы, Алла Ивановна! Вечно лезете! Мне на работу надо.

Алла прикрыла двустворчатые двери в коридор, подошла и встала в торце стола:

– Ребята, Марк просил передать, что придется набраться терпения и просто ждать, пока не уйдет метель. А потом еще ждать, когда откроют перевалы. Деваться нам некуда.

– А вы теперь у них на побегушках, что ли?

– Я передаю то, что сказал Марк.

– Да кто такой этот Марк, чтобы…

– Марк, – отчеканила Алла, – и Павел Николаевич – люди, которые нас спасли. Я настоятельно прошу всех об этом не забывать, вести себя прилично, хозяевам хлопот не доставлять. Это понятно?..

И обвела притихшую группу глазами. Петечка уронил телефон, загрохотавший по лиственничным доскам.

– Я спрашиваю, – повторила Алла. – Всем понятно то, что я говорю?..

…Ах, как некстати она вышла из роли великовозрастной тетки, которая бодро двигается на лыжах, быстро ставит палатку и всегда идет последней за отстающей никчемушной Женькой! Как не вовремя.

– Мы не знаем, кто они, – изменив тон на всегдашний, привычный, продолжала Алла. – И не знаем, что это за место. Нам нужно соблюдать осторожность и постараться не быть им в тягость.

– Алла Иванна, – пробормотал Володя. – Здесь решения принимаю я. Как командир.

– На здоровье, – отрезала Алла. – Как командир придумай, чем занять группу на ближайшие несколько дней.

– Меня ничем не надо занимать, – вступил Степан, поглядывая на нее. – Я сам себе найду занятия.

– И меня не надо, – подхватил Диман. – Я спать буду! Я в жизни так спать не хотел, как здесь.

– А куда делись этот самый Марк и его свита? – Петечка достал телефон и уставился в «приложения», которые по-прежнему прилагались к телефону, но не делали ничего, что нужно ему, Петечке. – Кто-нибудь знает? В тайгу ушли?

– В доме они, – проинформировал Сергей Васильевич. – На улицу никто не выходил.

Словно отвечая на его слова, в коридоре что-то грохнуло, как будто дверь сорвалась с петель, затопали ноги, и голос заорал под самой стенкой:

– Да что ты себе в голову взял?! С чего?! И почему сейчас?!

Группа замерла.

В кухню ввалился Кузьмич, еще более красный, чем обычно. Не обращая внимания на сидящих за столом, он схватил ковшик, зачерпнул воды из кадушки, долго и жадно пил. Все молча смотрели на него.

Он допил, швырнул ковшик, вышел и заорал в коридоре:

– Я не позволю так с собой обращаться! Я тебе не мальчик-зайчик!

– Да не ори ты! – отвечали откуда-то. – У нас чужих полно!

Вновь бабахнуло, и все стихло.

Степан обвел глазами группу.

– И что это было?

– Видать, поругались они, – озвучил Сергей Васильевич то, что и так было яснее ясного, и посмотрел на дверь. – Чаю им отнести, что ли?.. Чтоб не подрались!

– Нет, но этот в ярости прямо, – добавила Марина. – Нужно на ночь на ключ запереться. Слышишь, Володя. Мало ли что. Мы ведь и вправду совсем не знаем, что здесь происходит.

Сергей Васильевич задумчиво разливал чай в большие кружки. С ума совсем сошел, прислуживать решил, что ли?!..

Из кухни Алла выходила последней.

В глубине дома гудели голоса, бу-бу-бу, ни слова не разобрать. Она постояла, прислушиваясь. Непонятно даже, откуда доносятся звуки. Однако разговаривали явно на повышенных тонах.

…Что-то у них случилось. Не зря днем ей то и дело казалось, что Кузьмич чем-то недоволен, Марк насторожен, а очкастый Игорь говорит так, как будто все время на что-то намекает, и эти намеки всем неприятны, включая его собственного пилота.

Алла поднялась в «комнату девочек» и очень осторожно, стараясь не стукнуть, прикрыла дверь.

– Заприте, – шепотом велела Марина в темноте, – я вам серьезно говорю!

Алла повернула ключ, замок щелкнул.

Довольно долго они лежали молча, прислушивались, но отсюда ничего не было слышно, а потом вдруг так загрохотало, что обе вскочили.

– Я тебя пристрелю! – орали где-то близко. – Пошел вон отсюда!

– Это кто? – быстрым шепотом спросила Марина.

– По-моему, Марк, – так же быстро ответила Алла. – Тише!

Снова загрохотало, как будто по лестнице пронесся конный отряд, внизу громко заговорили, хлопнула дверь.

– Кто-то ушел?.. На улицу?

Алла откинула одеяло, подобралась к окну и долго всматривалась. В метельной круговерти проявилось размытое световое пятно. Оно крутилось и двигалось.

– Человек, – сказала Алла. – Вышел из дома. Уходит.

– Куда?! Там метель!

Световое пятно еще поболталось немного, а потом пропало.

– Может, пойти посмотреть?

– Нет, Марина. Нельзя.

Они еще долго сидели в темноте и тишине, настороженные и испуганные, из глубины дома не доносилось ни звука, только метель терлась снаружи о лиственничные стены.

…Что-то случилось, думала Алла. Что-то серьезное и непонятное и от непонятности страшное.

Утром она растолкала Женьку, решив ее одну больше не оставлять, – та хныкала и валилась на спину, – заставила умыться, одеться и повела завтракать. Марина спустилась первая, очень собранная и сосредоточенная.

В кухне хозяйничала безмолвная Зоя Петровна, еще более суровая, чем обычно.

– Ночью какой-то шум был, – сказала Алла, поздоровавшись, – вы не слышали?

Зоя Петровна помешивала что-то в чугунке.

– Не нашего ума дела, – буркнула она, – кашу или яичню?..

– А вы яичницу на сале жарите?

Притащился Петечка, спросил про Интернет и уткнулся в «приложения». Потом явился Антон, румяный и деловитый, и сказал, что из-под горки до большого дома шел полчаса и все время держась за канат – так метет.

– Я у Кузьмича в доме ночевал, – объяснил он, отодвинул стул, уселся и подмигнул Женьке. – Я всегда там ночую.

– А сам где? – подала голос Зоя Петровна.

– Не знаю, – удивился Антон. – Еще не вставал.

Алле показалось, что это сообщение поразило Зою Петровну до глубины души. До такой степени, что она отвернулась от своего чугунка и взглянула на Антона.

Должно быть, у обыкновенного человека это означает: не может быть, что ты говоришь, как такое могло случиться, здесь что-то не то!..

Потом появились Степан с Володей – вместе, но как будто отдельно друг от друга.

Дураки мальчишки, подумала Алла.

Марк, очень сердитый и невыспавшийся, зашел и спросил, где Кузьмич.

– Говорят, не вставали, – ответила Зоя Петровна бесстрастно.

Должно быть, у обыкновенного человека это прозвучало бы так: понятия не имею, куда он мог деться, беспокоюсь, может, заболел?

Сергей Васильевич объявил с порога, что погодка нынче шалит.

– А собака? – спросила Женька Марка. – Где ночует?

– Понятия не имею.

– Как?! Вы что?

Марк рассеянно улыбнулся. Он пил из большой кружки какую-то бурду, которую ему подала Зоя Петровна.

– Мы никогда не видели, где он спит. Может, под навесом или на крыльце. Когда мы выходим, он уже стоит рядом. Паша считает, что Вик строит иглу, как эскимос, и в нем ночует.

…Паша? Кто такой Паша? Ах да, Кузьмич. Он же Павел Николаевич.

Когда все уселись за стол, болотный дух Зоя Петровна куда-то канул, зато появился Павел Николаевич.

– Что-то я проспал, – буркнул он, и Марк внимательно на него взглянул. Кузьмич на его взгляд не ответил.

– Храпел, – сообщил Антон радостно. – Стены тряслись!

Тут они оба, и Марк и Кузьмич, уставились на него, как будто он сказал какую-то непристойность.

– Доктор, – продолжал Антон, обращаясь к Марине, – а вот есть в медицине лекарство от храпа, а?..

– Мужики, – произнес бесстрастный голос, и за столом разом все стихло. Марк перестал прихлебывать из кружки, а Кузьмич вытирать красной ладонью бритую башку. – Беда.

* * *

– …Кто-то из них двоих, – шепотом говорила Марина. – Марк или второй головорез. Это же яснее ясного.

– Да, а эту их слугу Личарду ты исключаешь? – спросила Алла тоже шепотом.

– Какую слугу? – заинтересовалась Женька.

Они сидели в «комнате девочек», куда их загнал Кузьмич, как только стало ясно, что Зоя Петровна не ошибается, не врет и не бредит.

Следом за Марком и Кузьмичом они всей толпой бросились по коридору и столпились в дверях какой-то очередной комнаты.

Игорь Виноградов, человек из списка «Forbes», прилетевший вчера на вертолете с «гостинцами», весело ухаживавший за Женькой и Мариной по очереди, лежал на кровати, неловко и неестественно завалившись на бок. Между ребер у него торчал нож, очень определенно и зловеще. Было совершенно понятно, что нож сделал свое дело, убил – равнодушно, жестоко и навсегда.

Марк наклонился и посмотрел, и Кузьмич тоже посмотрел, а Антон переводил взгляд с одного на другого, как будто надеялся, что они сейчас скажут, что все это розыгрыш, вставай, хватить дурить, пойдем кофе пить!..

Потом Кузьмич заметил толпу в дверях, зарычал и всех разогнал.

– Самое ужасное, что вариантов нет, – продолжала Марина тихо. – Это кто-то из них. Они убийцы, понимаете? А нам деваться некуда. Ну, куда?!

– Может, он сам себя зарезал, – предположила Женька «девочкиным» голосом.

– Жень, не дури!

– И, главное, как время подгадали! Как это так можно было рассчитать? Ну, чтоб мы здесь оказались! Как я понимаю, посторонних у них никогда не бывает. И теперь каждого из нас будут подозревать. Каждого!..

– Какой резон нам его убивать? – задумчиво спросила Алла. – Мы его видели первый раз в жизни!..

– Ну и что?! Любой из нас подозреваемый. Даже вон… Женька! И как доказать, что мы не убивали?

– Сейчас не это главное. – Алла сидела на подоконнике и смотрела в метель. – Главное, что убийца в доме и он может убить еще. Кого угодно, когда угодно. А уйти мы не можем.

– Вчера все было хорошо, – заныла Женька. – Почему все время так бывает? Как только что-нибудь хорошо, сразу – раз, и все плохо! Это специально, да? И мужика жалко. Он славный, добрый. На вертолете обещал прокатить.

Алла соскочила с подоконника и стала ходить.

– Вчера я слышала, как кто-то из них говорил по телефону. Он стоял на дорожке и говорил. Я точно не помню, но… Он про нас говорил, что левые люди на кордоне, их бы турнуть, да некуда. Потом еще сказал, что лишние глаза и уши ни к чему…

Женька ахнула, и Марина на нее шикнула.

– Собирался кого-то уговорить или заставить что-то сделать. Если он человек, значит, ему жить охота, – вот что сказал.

– Кому? – шепотом спросила Женька.

– Я не знаю.

– Понятно, что речь шла об убийстве, – отчеканила Марина. – Они заманили сюда этого из списка «Forbes» и зарезали. Если бы не мы, об убийстве скорее всего никто ничего не узнал бы. Пропал человек в тайге, и все дела.

– Аллочка, а кто разговаривал на дорожке? Вы не узнали?

Алла покачала головой:

– Я далеко была, и мело уже сильно. Они же все одинаковые! Куртки, шапки до глаз! Но спутниковый телефон точно есть и у Марка, и у Кузьмича, я сама видела. Наверняка у Игоря тоже был.

– Это не мог быть Игорь, – возразила Марина. – Его же потом убили! Это Марк или Кузьмич говорили об Игоре, понимаете? Его собирались уговорить что-то сделать. Уговорить или заставить. Он не согласился, и они его убили.

Алла и Женька немного подумали. Получалось очень похоже на правду.

– Подожди, – спохватилась Алла, – нет, подожди! Ерунда выходит. Зачем столько свидетелей? Нас… сколько… нас восемь человек! Зачем его убили практически на наших глазах? Не раньше и не позже? Он же тут частый гость, насколько я понимаю.

– Алла, – Марина посмотрела на нее как на неразумную. – Как зачем? Мы все – подозреваемые. Теперь все просто – из нас выберут подходящую кандидатуру и обвинят в убийстве. А они будут ни при чем.

– Это все правильно, но, если б нас не было, про убийство вообще могли не узнать.

– Как это? – спросила Женька. – Он же не пешком пришел, он на вертолете прилетел! – При слове «вертолет» она округлила глаза восторженно. – Вертолет сам по себе не летает, надо получить разрешение. Этот, как его, диспетчер в курсе, во-от! Горючее нужно. Много людей знает, что Игорь, бедный, сюда полетел. А его тут – чик, и зарезали. Как это можно скрыть?

– Да очень просто, – раздумывая, сказала Алла. – Метель, перевалы закрыты, связи нет. Интересно, связи нет или есть все-таки?.. Ну, а потом выясняется, что человек пропал. Не знаю… ушел в тайгу. Медведь его задрал. И никаких следов.

– Медведи зимой спят.

– Жень, не дури, – велела Марина.

Снизу доносились приглушенные толстыми стенами звуки шагов и разговоров.

– А мальчишек наших тоже разогнали, как вы думаете?

– Я думаю, они всех разогнали, – ответила Алла. – Лишние глаза им ни к чему.

– Хорошо хоть, не заперли нас.

– А давайте проведем следствие! – вдруг предложила Женька. – Как в детективе! Ой, я так люблю детективы, особенно английские. И ничего нет сложного, нужно только у всех спросить, где они были в момент преступления, и сопоставить показания. И найти важные улики.

– Женька, не смей, – пригрозила Алла. – Ты теперь вообще от меня не отходи, поняла? Ни на шаг.

– Аллочка, но ведь это интересно!

– Ничего интересного, – оборвала Марина. – Это очень опасно, права Алла Ивановна. Мы все должны держаться вместе и…

– А я эту Зою Петровну боюсь, – пожаловалась Женька тихонько. – Она на одну тетку похожа. Ужасная тетка. Издевалась надо мной в интернате. Не хочу вспоминать.

– В каком интернате? – спросила Марина рассеянно, а Алла посмотрела пристально.

Женька торопливо махнула рукой.

– В Швейцарии. Там такие порядки, ужас просто.

…Зачем она врет? До сих пор не врала, а тут – ни с того ни с сего, да еще так неумело! И… на пустом месте. Зачем?..

Стук в дверь обрушился им на головы как гром небесный. Алла сверзилась с подоконника, Женька взвизгнула, а Марина выпрямилась.

– Открыто, – хрипло сказала Алла и откашлялась. Выдвинулась вперед и толкнула дверь.

Ничего страшного не случилось. За дверью мыкался Сергей Васильевич, почему-то в тельняшке, вид у него был растерянный.

– Девчонки, – сказал он виновато, – меня за вами прислали. Вниз спускайтесь.

– А что там, Сергей Васильевич? А? Зачем нам спускаться?

– Не знаю я ихних дел, Женечка. Только видишь, какая каша заварилась.

– А тело? – спросила Марина жестко.

– На ледник унесли. В брезент завернули и унесли. – И зачем-то добавил: – Я помогал. Ох, дела-делишки…

Безмолвная фигура в пимах и расшитом свитере маячила возле окна. Кузьмич, скрестив ноги, привалился к плите – Алла давно заметила, что плита его любимое место, он то руки грел, то самовар топил, то просто так стоял. Марк сидел верхом на стуле, свесив длинные кисти, точно такие же, как у Кузьмича, красные и в цыпках. Антон ходил в простенке туда-сюда, сюда-туда.

На остальных она внимания не обратила.

Как все изменилось!.. Только что, утром, когда все собирались на завтрак, необыкновенная кухня была лучшим местом в доме! Вчера здесь пили шампанское, хохотали и ухаживали за девушками. Здесь вкусно пахло и было как-то… утешительно. Ничего не могло случиться за этими толстыми стенами, где в проемах висели картины и стояли кованые подставки с оплывшими свечами.

Сейчас казалось, что в кухне холодно, пахнет остывшим углем, что стол пуст и слишком велик, что буфеты темны и тяжеловесны, и не стоит ждать ничего хорошего. Не будет хорошего, потому что уже случилось плохое.

Самое плохое и ужасное из всего возможного – убийство.

– Да нет, так нельзя! – вдруг громко заговорил Антон. – Что-то же надо делать, мужики! Марк, что ты сидишь?

– Нам надо поговорить, – предложил Марк. – Прежде всего поговорить. Алла, сядьте, пожалуйста.

Алла пожала плечами, выдвинула стул и уселась. И Женьку рядом с собой посадила.

…Сейчас он скажет, что связи нет. Это никак нельзя проверить, и мы все сделаем вид, что верим. Потом он заявит, что среди нас убийца и они никого не выпустят до появления… кто там должен появиться? Полиция? МЧС?.. Следственный комитет вместе с прокуратурой? И мы сделаем вид, что так и должно быть. У нас нет выхода.

Выхода нет.

Марк сказал совершенно другое. Он спросил:

– Марина, вы ведь врач?

Она кивнула.

– Сможете по состоянию тела определить время убийства?

Алла Ивановна чуть со стула не упала. Женька рядышком шевельнулась испуганно.

– Я не знаю, – растерянно ответила Марина. – Если только приблизительно.

– Хоть приблизительно.

Она пожала плечами.

– Я попробую.

– Хорошо, тогда… поговорим, и я вас провожу. Или это нужно делать срочно?

– Ну, если вы не собираетесь разговаривать с нами до вечера…

– Не собираюсь.

– Я не понимаю, к нам какие вопросы? – начал Степан, который пальцем ковырял стол и время от времени исподлобья взглядывал на Марка. – Мы-то тут при чем? Это ваши дела, а не наши. Мы тут случайно оказались, и этого убитого раньше никогда не видели.

– По телевизору видели, – отрапортовала Женька, тараща глаза. – Я, например, сразу его узнала!

– Жень, замолчи!.. Не дури!.. Жень, сколько раз тебе говорить, чтоб не лезла!.. – возмутились Марина и Степан.

Марк переждал бурю и продолжал как ни в чем не бывало:

– Игоря убили сегодня ночью, когда мы все были здесь. Получается, что убил кто-то из нас.

– Из вас! – поправил Володя. – Мы ни при чем.

– Это просто собачья чушь! – возмутился Степан.

– С больной головы на здоровую, – поддержал Петечка.

– Я вообще ничего не слышал, я спал, – признался Диман виновато. – Я тут так сплю!..

Алле отчего-то было неудобно, она ерзала на широком стуле, одергивала свитер, переставляла ноги, но понять, в чем дело, не могла.

– Мы все были друг у друга на глазах, – продолжал Володя. – Постоянно. И мы все слышали, как вы вчера… поругались. Или вы скажете, что не ругались?

– Мы подрались почти, – ответил Марк. – Чего там поругались!.. У меня вопрос ко всем сразу и к каждому в отдельности. Кто вы такие?..

Все замерли, как в игре «море волнуется». Алла перестала ерзать, Женька таращиться, Марина улыбаться презрительно. Степан и Петечка переглянулись. Диман хрюкнул, а Сергей Васильевич, подтянув рукава тельняшки, вздохнул:

– Ну, вы даете, мужики.

– Если можно, покороче. Кто вы, откуда и как оказались в одной группе?

– Если это допрос, то объясните, на каком основании, – твердо сказал Володя и поднялся. – Я не понимаю, какое отношение мои люди имеют к вашему убитому. Если б ваша собака нас не нашла, мы бы до сих пор были там! – и он ткнул рукой в сторону окна, за которым мело. – Вы что? Хотите все на нас свалить?!

– Я за себя скажу, – громко начал Сергей Васильевич, и все посмотрели на него. – Военный пенсионер, в походы с училища хожу. Сейчас без работы, скучно мне – сил нет. Сижу в Москве на восьмом этаже, как кочерга старая. Тут меня приятель и надоумил – есть, мол, группы по интересам в Интернете. Завел бы знакомство, сходил бы с ними куда!.. Ну, зашел я на сайт походный, нашел маршрут подходящий. После Нового года на Приполярный Урал, все как у людей. И супруга меня отпустила. Весной какие походы, весной дача, огород надо копать! Не уйдешь от огорода.

Марк слушал очень внимательно, как будто даже дышать перестал.

…Что такое? Какие такие тайны открывает Сергей Васильевич? Что это за откровения, которые нужно слушать столь внимательно, боясь пропустить хоть слово?..

– А я просто так пошел, – подхватил Диман. – На спор. Ну, честно, честно! Мы в баре зависли, а там какой-то спортивный канал передачи крутит про экстермалов и всякое такое. Вот Кристинка и начала восхищаться – там, мол, настоящие люди, мужики, всякое такое. А я, получается, тюфяк. Не, в зал я хожу, конечно, сейчас все ходят, и на лыжах вроде стою. Я ей и говорю, что ничего особенного в этом нету, я бы тоже пошел и всякое такое. А она мне – куда тебе, ты только и можешь пиво пить и рассуждать. Ну, я и пошел. Взял отпуск и пошел. Думаю, докажу ей.

– А ты где работаешь?

– Я? – как будто удивился Диман. – Я программист в одной фирме. Фирма логистикой занимается, а я им программы пишу.

Марк перевел взгляд на Петечку.

– Ну уж нет, – сказал тот, кажется, с некоторым злорадством, – не дождетесь. Я вам ничего говорить не обязан. Что это за допросы?! Я ни в чем не виноват.

– Я инженер, – мрачно проинформировал Степан, кажется, только для того, чтобы утереть нос Петечке. – В Росгидро. Второй разряд по лыжам. В походы хожу каждый год, если получается, раза по два. На Приполярном Урале никогда не был, только слышал много. Тут как раз про перевал Дятлова стали вспоминать, по телевизору каждый день показывали! И сплошная брехня какая-то про перевал этот! Я решил – пойду и своими глазами посмотрю, что такое Приполярный Урал.

– Группу нашел в Интернете? – уточнил Марк.

– Как все. Здесь все из Интернета.

– А у меня папа улетел! – затараторила Женька. – Он бы меня ни за что не пустил! А тут улетел! А он все время за мной смотрит, шагу ступить не дает! И лыжи подарил крутые. И я решила, пока его нет, сходить! Это же так интересно! И я в школе на лыжах хорошо каталась. А он вернется, узнает, в какой я поход ходила, вот удивится!

Алла повела шеей, оглянулась и поняла наконец, почему ей так неловко. Кузьмич, не отрываясь, смотрел ей в затылок. Он не шевелился, не произносил ни звука и только смотрел на нее.

– Группу в Интернете собирал я, – неприязненно сказал Володя. – Я начальник отдела в банке. В прошлом году хотел пойти на Алтай, но не получилось. Решил в этом на Урал.

– Ты хоть раз ходил зимой и командиром группы?

Володя посмотрел с вызовом:

– Не ходил, и что?.. Надо же когда-то начинать! Лидерские качества сами собой не появляются. Их нужно формировать.

– Это тебе кто сказал?

– Какая разница, кто это сказал?!

– Володя, не кричи, – перебила его Марина. – У нас в институте считают, что нужно заниматься спортом всерьез, желательно каким-нибудь тяжелым и сложным. Я пошла в поход, потому что это огромный плюс к характеристике на повышение. Меня должны повысить, мне нужна правильная характеристика. Точка.

Алла еще раз оглянулась на Кузьмича, который все смотрел. Зачем он так на нее пялится?! Подозревает? Догадался? Вздор, ни о чем он не мог догадаться!

– Я вам о себе уже рассказывала, Марк, – она улыбнулась. – Собиралась с другой группой, но не получилось. А я твердо решила пойти. И пошла с этой.

– До старта никто из вас не был знаком друг с другом, так получается?

– За три дня до выхода познакомились! – бодро ответил Сергей Васильевич. – Когда первый сбор проводили, меня завхозом выбрали. А я во все походы завхозом ходил. Паек распределял, костер разводил, дневки назначал! Мне привычно.

– Ну, мы все исповедались, как на духу, – подытожил Володя с иронией, в которой звучало нечто вроде «что, съели?». – Ваша очередь! Или мы в одни ворота играем?

– Мы, парень, вообще не играем, – впервые подал голос Кузьмич.

– То есть вы нам не собираетесь рассказывать, кто вы такие?!

И вдруг Женька ляпнула:

– А я знаю! – и улыбнулась Марку. – Я знаю, кто вы такие! Я сразу узнала, как только увидела.

Марк молча смотрел на нее.

Алла испугалась, а Антон фыркнул и помотал головой.

– И этого тоже узнала?! – развеселился Петечка. – Еще один из списка миллионеров?.. Женька у нас всех миллионеров знает в лицо!

– Вы Марк Ледогоров, – выпалила Женька. – Вы знаменитый биатлонист. Победитель всех олимпиад.

– Не всех, – поправил Марк. – Только некоторых.

– Шести, – как во сне произнес Степан. – Марк Ледогоров – шестикратный олимпийский чемпион по биатлону.

…Где шестикратный олимпийский чемпион по биатлону?! Вот этот парень с красными руками и волосами, падающими на глаза?!

…Лыжня, проложенная ратраком, двустволка на плечах, Марк ушел на трассу, откуда посреди тайги трасса, «я здесь работаю, ох, как я здесь работаю…»

– Да ну, быть не может. – Володя уставился Марку в лицо. Кажется, едва удержался, чтобы не пощупать. – Вы Ледогоров?

– А вы… разве… Вы разве не должны быть в Сочи? – спросила Марина. – Олимпиада там будет, а не на Урале.

– Мы здесь живем и тренируемся, – ответил Марк и поднялся. Грохнул тяжеленный, как будто чугунный, стул. – Почти постоянно. В Сочи полетим ближе к делу. Да и то теперь непонятно, полетим или нет.

– Я репортаж видел. – Диман оглядел собравшихся, как бы сомневаясь, верить ли своим глазам. – По спортивному каналу. Там как раз рассказывали, что Ледогоров постоянно живет в условиях высокогорья и тренируется по своей программе. У него специальная программа. У вас то есть. И с ним тренер, а больше никого. Говорили, что так еще только один Бьерндален тренируется, норвежец. Тоже в горах живет где-то там, в Норвегии. И поэтому они на двоих все мировое золото делят. Друг с другом соревнуются. Остальные не тянут. Женька, ты знала и не сказала?!

– Вот именно, – подхватил Володя. – Почему ты не сказала, дура?!

Женька пожала плечами. Вид у нее был виноватый. Марк усмехнулся.

– Зоя Петровна, дайте чаю, что ли.

Безмолвная фигура выступила из тени:

– Твоего?

– Любого.

Затрещали щепки, потянуло сладким дымом – приятно.

– Я тебя и в лицо-то никогда не рассматривал, – сказал Сергей Васильевич, поглядывая на Марка. – Хоть и болельщик рьяный! Ты в Турине эстафету бежал, я голос сорвал. Думал – не вытянет он, не вытянет! Тебе тогда больше минуты отставания привезли. Чего там, все полторы! – Он прикрыл глаза, вспоминая. – Как ты тогда бежал, как бежал…

– И я тоже болельщик, – признался Степан. – Как это я вас не узнал?.. И в Турине, и в Ванкувере. В Ванкувере финиш был, комментаторы все выли, орать уже не могли. Ох, какой там был финиш, умереть можно.

– Ледогорова все знают, – неуверенно произнес Володя. – Он мировая звезда.

Алла опять повернулась и посмотрела на Кузьмича. Она так волновалась, что у нее дрожали руки. Пришлось сложить их на коленях, чтобы никто не заметил.

– А вы тренер, да? – спросила она.

Кузьмич кивнул.

– И вы здесь постоянно живете?

Он опять кивнул.

– Мы выезжаем отсюда только на обязательные соревнования, – сообщил Марк. – А так у нас своя программа. С Федерацией и союзом биатлонистов договорились, они к нам не пристают. Мы медали привозим, и все довольны.

– Спортсмены вашего уровня тренируются в Альпах, – заявила Марина почему-то неприязненно. – Вы рассказываете сказки.

– Виноградов как раз председатель союза биатлонистов, – вдруг вспомнил Степан. – Точно! Он тоже по телевизору все время про биатлон рассуждал!

– Как ты тогда в Турине нагнал, парень! Вот не думал я, что доведется тебя самолично увидеть, а?! Не поверит мне никто! Ты мне автограф оставь, что ли, или фотографию на память!

– Сергей Васильевич, успокойтесь!

– Да ведь не поверит никто!

– А зачем Виноградов прилетел именно сейчас? – тихонько спросила Алла. – Несмотря на штормовое предупреждение! Он знал, что можно застрять надолго, и все-таки прилетел. Зачем?

– У него было ко мне срочное дело, – ответил Марк.

– Вы из-за этого дела… поссорились?

– Да.

– И ночью его убили.

– Мы не убивали, – сказал Марк. – Вам придется или поверить, или не верить, это не имеет никакого значения. Нам нет смысла его убивать.

– Он вас содержит? – догадалась Марина. – Это все на его деньги, да? Все ваши удобства и красоты посреди тайги оплачивал Виноградов?

Алла подумала, что мысль о том, что олимпийский чемпион и супермен Марк Ледогоров находится на содержании, доставляет Марине удовольствие.

– А теперь его убили и деньги больше давать некому?

– Я содержу себя сам, у меня свои деньги, – сдержанно объяснил Марк. – Но Игорь всегда помогает, это правда. Он в разных вопросах помогает, не только в денежных. Он очень влиятельный человек в спорте.

– Был, – подсказала Марина.

– Чай, – объявила Зоя Петровна. – Еще кому наливать?..

– Мне! – вскинулся Сергей Васильевич. – Зоя Петровна, я там внизу, в баньке, постирушку затеял. Так вы того, не обращайте внимания, я сам достираю. Свитер провонял больно.

…Нельзя забывать про убийство. Никак нельзя! А то вон Сергей Васильевич про постирушку заговорил как ни в чем не бывало! Уже… привык к тому, что в доме убийство. Кем бы ни был Марк Ледогоров, как бы он ни был знаменит, в его доме убит человек, и сделать это могли или он сам, или его тренер, больше некому и незачем. В то, что убил кто-то из группы, Алла не верила ни на копейку.

…Они поссорились, и один из них убил – ночью ножом, хладнокровно и беспощадно. Наверное, именно так, хладнокровно, беспощадно и расчетливо, Марк Ледогоров обходит противников, остается победителем – всегда.

…Сейчас все будут смотреть на него с обожанием, просить автограф и «сфотографироваться» – вон Сергей Васильевич уж попросил! Сейчас все будут вспоминать его победы и триумфы, зато никто и не вспомнит, что этот человек может быть опасен, именно потому что тренирован, умен и хитер. Он на своей территории, здесь он не просто олимпийский чемпион и звезда мирового спорта. Здесь он хозяин. Волк.

…Есть такие волки, которые убивают просто из спортивного интереса…

– Ты на лыжне-то всегда в шапке этой и в очках!

– А почему вы так мало интервью даете?

– Вообще-то я биатлон не смотрю, но несколько раз попал, финиш в Ванкувере действительно ударный был.

– Нет, а ты спринт видел?! Ну, когда Фуркад два штрафных бежал! И до последней секунды было непонятно, кто кого.

Кузьмич аккуратно поставил свою кружку и вышел. Марк помедлил и вышел за ним. Алла проводила их глазами.

Кузьмич надевал в сенях пуховик.

– Ну что?

Он сердито махнул рукой:

– Все врут, до одного.

– Зачем?

– Не знаю. Но врут все. Пойду я лыжи посмотрю, Марк. По лыжам многое понятно станет. Я внимательно-то не глядел.

Он напялил шапку, натянул почти до глаз.

– И девчонка!..

– Девчонка – ладно, – сказал Марк тихо и быстро. – А вот ты почему проспал?

И они посмотрели друг на друга.

– А Зоя Петровна почему проспала? – спросил Кузьмич и взялся за ручку двери. – То-то и оно.

Марина вернулась очень бледная и решительная и сообщила, что убили ближе к утру, то есть часов восемь назад. Удар один и такой силы, что шансов не было никаких.

– Он даже повернуться не успел, – сказала Марина, и губы у нее затряслись. Антон подал ей воды в водочной стопке, но она с силой отстранила его руку, вода пролилась на пол. – Кем надо быть, чтоб вот так, во сне!.. Это… бесчеловечно, ужасно!..

– Да, – согласился Антон, снова налил в стопку воды и выпил сам, как водки хлопнул. – Чего делать, непонятно. Чего жене говорить, где теперь работу искать…

– А у него жена есть, да? – спросила глупая Женька с сожалением, как будто убитый Виноградов собирался жениться на ней, да вот не успел.

– Ну конечно, есть! – с досадой сказал Антон. – У всех есть!

– И у Марка?

Алла за руку уволокла Женьку в комнату с книгами.

– Жень, угомонись. Эти люди убили человека, ты хоть понимаешь?

Женька закивала:

– Аллочка, я все, все понимаю. Вы не думайте, что я дура.

Алла и не думала, что она дура!.. Зато была почти уверена: Женька что-то скрывает и делает это очень ловко.

– Как ты его узнала?

– Ледогорова?! Аллочка, его же все знают! Он великий спортсмен, знаменитость!

– Ты поклонница биатлона?

– Папа, – запнувшись, сказала Женька. – Папа всегда смотрит. И я иногда смотрю вместе с ним.

– Что ты смотришь?

– Трансляции, – старательно ответила Женька. – Спортивных соревнований.

Алла внимательно и пристально смотрела ей в лицо. Та покивала несколько раз – честно-честно.

…Во время соревнований они все в очках и шапках, прав Степан! Какие они там за этими очками, не разберешь. Марк Ледогоров в светских мероприятиях не участвовал, в ток-шоу нога на ногу не сидел и в Думе не голосовал. На обложках журналов его никогда не печатали. Иногда он мелькал среди каких-то важных людей, но именно мелькал. Узнать его трудно, и все-таки Женька узнала. Из-за папы? И его любви к биатлону?..

– Не лезь к ним, – попросила Алла. – Ни к Марку, ни к его тренеру. Будь осторожна.

– Аллочка, я очень осторожна, но ведь вы не думаете на самом деле, что Марк Ледогоров мог зарезать своего делового партнера или даже спонсора?

– Почему не мог?

Женька потянула Аллу за руку, и вместе они плюхнулись на диван на какие-то шкуры.

– Аллочка, Ледогоров – шестикратный олимпийский чемпион. Вряд ли у него что-то с головой, да? Он же то и дело проходит всякие медицинские обследования и комиссии! То есть он здоров и в своем уме. Напиться до зеленых чертей он вчера никак не мог, он до вечера тренировался и вообще ничего не пил! Во-от, значит, пьяный угар и помрачение рассудка исключаются, да? – Алла не отводила глаз от Женькиного лица, а та продолжала: – Игоря, бедного, зарезали, да? Марина сказала – никаких шансов. Ледогоров с винтовкой обращается как бог. Ну быть не может, чтобы он так же обращался с ножом. Ему некогда с ножом тренироваться, он все время с винтовкой тренируется! Во-от. И потом, понимаете, Аллочка, если он сам Игоря зарезал, зачем он нам показал его труп? Вот зачем?

Алла перевела дыхание.

– Нет, ну правда, – продолжала Женька, – вот зарезал Марк Игоря, бедного. Вот лежит Игорь на кровати мертвый. Ну и вытащили бы они его в снег. Мы бы и не догадались ни о чем. Утром стали бы его искать, бегать по дому. Ну, не нашли бы, и все дела.

Она помолчала и добавила, сдвинув брови, очень темные по сравнению со светлыми волосами:

– Я… мне правда его жалко, Игоря.

Бедного, прибавила про себя Алла.

– Он вчера так настойчиво предлагал мне с ним переспать! Нет, он даже не предлагал, он как будто распоряжение делал! Он говорил: я проведу с этими чудиками воспитательную работу, и ты ко мне придешь, да, лапочка? Или я за тобой Антошу пришлю. Антоша всегда готов помочь. Я, конечно, тоже хороша, шампанского напилась!.. Но, знаете, Алла, сколько раз…

Тут Женька вскочила и захлопала глазами.

– Есть хочется, – сказала она специальным «девочкиным» голосом. – Я, наверное, бесчувственная. Никому не хочется, а мне хочется! А тетку просить я боюсь.

И она выбежала из комнаты.

Алла посмотрела на книжку про похождения бравого солдата Швейка.

…Виноградов собирался выяснить отношения с Марком и его тренером, а потом всласть порезвиться с Женькой. Женька или сама придет, или ее приведут – для этого есть специальный человек Антон, всегда готовый выполнить любое распоряжение хозяина. Почему Женька ничего никому не сказала? На самом деле напилась или сделала вид? Или, может быть, сочинила историю только что?.. Зачем? Зачем она ее сочинила?..

Алла вышла в коридор. В кухне разговаривали – громче всех Степан с Сергеем Васильевичем и опять про Турин и Ванкувер!..

Безмолвная Зоя Петровна тащила какие-то рюкзаки, дотащила до Аллы и плюхнула на пол:

– Ваши?

Алла посмотрела.

– Наши.

– Разобрать надо. Вещи посушить. Сгниют.

– Зоя Петровна, – спросила Алла, развязывая рюкзак, – вы ночью ничего не слышали? Никакого шума?

Та ничего не ответила. Время от времени, по всей видимости, ее поражал приступ глухоты или немоты.

Алла потянула завязки и стала вываливать на пол какие-то свитера и штаны. В коридоре моментально завоняло застарелым дымом от походных костров и отсыревшей шерстью.

Вдруг рюкзак как-то странно дернулся и взметнулся из-под Аллиного носа, и она чуть не упала, пришлось опереться руками:

– Что вы делаете?! Не трогайте тут ничего!

Над Аллой нависал Диман, совершенно красный.

– Я не трогаю, – сказала она осторожно. – Я хотела вещи повесить посушить…

– Не надо ничего сушить! Я сам!

Он перешагнул через Аллу и пошел к «комнате мальчиков», унося рюкзак, но вдруг остановился и повернулся к ней.

– Это чей?

– По-моему, Володин.

Диман еще посмотрел на рюкзак, повернулся, вздохнул и забормотал виновато:

– Алла Ивановна, не обращайте внимания! Извините. Я думал, это мой, они у нас почти одинаковые! А я терпеть не могу, когда в моих вещах роются, просто ненавижу!

Он подошел и аккуратно опустил рюкзак возле сидящей на полу Аллы.

– Это у меня с детства психоз. Я от брата все время вещи прятал, понимаете? Он у меня все таскал!

Диман протянул руку и помог Алле подняться.

– Да ничего, – пробормотала она. – Бывает.

– Давайте я вам лучше помогу. Куда тащить?

– Тащи в подвал, там есть где вещи развесить.

Безмолвная Зоя Петровна, протиравшая пыль в «оружейной», аккуратно и бесшумно вернула на место винтовку. Рядом на полке лежал охотничий нож в кожаных ножнах. Зоя Петровна посмотрела на нож и вышла.

Звук был равномерный и сильный – вжи-ик, вжи-ик, вжи-ик, – с отзвуком металла.

Женька остановилась перед табличкой «Посторонним вход воспрещен. Только для персонала» и прислушалась. Звук явно шел откуда-то изнутри, что-то там происходило, за дверью «только для персонала».

Она еще постояла, посмотрела по сторонам – никого не было на втором этаже, все внизу, – и потянула дверь на себя.

Звук стал отчетливей.

В комнате было сумрачно от метели, свет не горел. Книжные полки, диван, письменный стол, а на столе компьютер! Вот так так! Выходит, не зря Петечка мечется, ищет Интернет! Выходит, есть здесь Интернет, если хорошенько поискать, можно и найти! Женька подошла к письменному столу и посмотрела – бумаги, много бумаг. Какие-то графики, стрелки.

Вжик, вжик, доносилось из-за стены.

Широкий диван, на диване – комом – меховой плед. В кресле навалены какие-то вещи. Женька обошла кресло стороной и пошла на звук.

Марк Ледогоров в трусах и футболке, мокрый с головы до ног, как будто катился на лыжах, но не двигался с места в каком-то диком тренажере. Тренажер состоял из широкой плоской ленты, которая двигалась под ним, когда он отталкивался ногами, и тросов с гирями, те, по всей видимости, заменяли лыжные палки. Вжик – налево! Вжик – направо! Вжик! Вжик!..

Женька стояла в дверях и смотрела.

Здесь оказалось полно всяких тренажеров, о назначении которых невозможно было догадаться по виду: отполированные плоские напольные штуки с ограничителями; колодки, похожие на пыточные; еще как будто ворота с дисками для утяжеления в створах. Странные, тяжелые, угрюмые механизмы – ничего общего с хромированными, блестящими, самодовольными тренажерами в фитнес-клубах.

Женька вошла и очутилась у Ледогорова за спиной. Пот капал у него с подбородка, оставлял на черном пластике ленты следы.

Вжи-ик!.. Вжи-ик!..

«Посторонним вход воспрещен. Только для персонала».

Женька тихонько присела на какую-то зеленую резиновую штуку, похожую на гирю. Сидеть было очень неудобно, штука качалась и кособочилась под ней. Уходить Женька не собиралась.

Он соскочил с тренажера, наклонился и подышал. И негромко сказал, не поворачиваясь:

– Это надолго.

– Можно мне посмотреть?

Он перешел к следующему стенду. Тросы натянулись и задрожали, и мышцы у него на руках, переплетенные синими венами, натянулись тоже. Диски тяжело поднимались в пазах, и казалось, должны падать с оглушительным грохотом, но Марк опускал их мягко, почти нежно, почти неслышно – бесконечное число раз.

Потом к этим бесконечным монотонным движениям добавилось еще одно – ногами. Снова поехала лента на полу – влево, вправо, влево, вправо.

Зеленая резиновая гиря, на которой сидела Женька, как-то вывернулась, и она плюхнулась на пол.

Он взмахнул руками и пошел, на этот раз как будто с палками, движения изменились, стали неровными, более сложными, но никак не заканчивались. Бесконечное количество раз влево, бесконечное количество раз вправо, и все по новой.

Женьке стало трудно дышать, словно она сама делала все эти движения. Смотреть было почти невыносимо, как будто на ее глазах угрюмые фантастические механизмы пытали живого человека, вытягивали из него силы, медленно, по капле, – вон они падают, эти капли!

И снова, и опять, и влево, и вправо.

Женька закрыла глаза и сглотнула. Ее затошнило от его усилий.

Может, лучше уйти?..

Он продолжал работать, а она сидеть на полу, и неизвестно, сколько это длилось. Он сказал – долго, но Женьке показалось, что не просто долго, а вечно, механизмы его пытали, а он как будто старался спастись, совершал всякие магические ритуалы, чтобы их задобрить, но они оставались безжалостными!

А потом он куда-то ушел.

Женька еще посидела, повздыхала, встала на четвереньки и подползла к широкой резиновой ленте. Она в самом деле была мокрой, вся залита потом, и Женька подумала – странно, что не кровью.

Прошло еще довольно много времени, и Марк появился – как ни в чем не бывало.

Никаких следов пыток, никакого изнеможения.

Он был в белой футболке и брезентовых штанах, на шее полотенце, волосы мокрые.

Женька снизу вверх посмотрела на него.

– Так каждый день?

– Обычно два раза в день.

– И сегодня два раза?

Он кивнул и кинул в кресло полотенце.

– Ты извини, что я… влезла без приглашения.

– Ничего, – сказал он вежливо. – Мне зрители не мешают.

И посторонился, пропуская ее.

Не говоря друг другу ни слова, они вышли в коридор, он прикрыл за собой дверь и придержал Женьку за руку.

– Кто из ваших мог убить?

Она посмотрела на него очень серьезно.

– Можно мне потом еще к тебе на тренировку?

– То есть ты не знаешь?

Она покачала головой.

– Зачем ты сюда пришла?

Женька опустила голову, краска залила щеки. Она отняла руку и кубарем скатилась по лестнице.

Дверь распахнулась, дернуло ледяным ветром, метель ворвалась в дом. Вик вбежал весь в снегу, шкура загорелась под светом тусклой лампочки, как будто усыпанная мелкими бриллиантами. Пес сунул Кузьмичу в ладонь широкую холодную морду.

– Здорово, здорово, – сказал Кузьмич рассеянно и потрепал его между ушами.

Вик фыркнул и поддал носом.

– Здорово, говорю, – повторил Кузьмич. – Ну, чего там? Метет?

– Метет, – отозвался Марк, сбивая снег с унтов. – Нагонять на лыжне много придется.

– Нагоним.

Марк зашел, пристроил на вешалку пуховик и осмотрелся.

Его тренер сидел в кресле, вытянув ноги, и задумчиво созерцал шеренгу лыж, выставленных у стены. Их было ровно восемь и все не парные. Марк сел в соседнее кресло и тоже стал созерцать.

– А сосед твой где?

– Антон в большом доме. Чего ему со мной сидеть? Нервничает он, понятное дело. Начальника, считай, на глазах убили!

Вик обошел все три комнаты, чихнул на фотографию полярной совы, которую он отчего-то терпеть не мог, устроился между Марком и Кузьмичом и зевнул во всю пасть. Сверкнули сахарные чудовищные клыки.

– Кофе хочешь?

– Давай.

Кузьмич подобрал ноги, нехотя поднялся и пошел на кухню.

– Ты оценил, – громко спросил он оттуда, – что я тебя ни о чем не спрашиваю?

Марк промолчал. Он рассматривал лыжи.

Вернулся Кузьмич, ткнул ему в ладонь кружкой. Кружка была очень горячей. Марк отхлебнул.

Кузьмич подошел к шеренге лыж и простер руку с видом экскурсовода, который собирается провести лучшую экскурсию в своей жизни. Так оно и было на самом деле, и Марк приготовился наблюдать представление. Кузьмич безошибочно, с первого взгляда умел определять уровень, класс лыж и креплений и их соответствие лыжнику и задаче, которую тот решает. У Марка тоже получалось, но хуже, чем у тренера.

…Посмотрим, послушаем. Сравним выводы.

– Значит, так. Вот эта, склеенная, недотепы, который считает, что он командир, тут ошибки быть не может, – и отодвинул лыжу в сторону.

– Заметь, только он так и считает, – согласился Марк. – И заблуждается.

– Заблуждается. И я пока не понял, кто на самом деле командир.

– Алла? – предположил Марк.

– Или Сергей Васильевич.

– А Степан?

Кузьмич помотал головой, глотнул и пристроил свою кружку на поленницу.

– Не, не, не. Степан не при делах. Только вот я тоже пока не понял, совсем не при делах или…

– Или?

– Или у него какая-то своя роль. Значит, эта лыжа Володи. Как раз подходит ему… по статусу. Как работнику банка. Они все себе такие покупают в специальных спортивных магазинах для работников банков. Стоит великих денег, красота неземная, дерьмо дерьмом. Крепления опять же.

Марк посмотрел на крепления и засмеялся.

– Это ему в магазине такие поставили, Кузьмич. Сказали, что будет круто.

– Согласен. Ну, эта Женькина, понятно.

Кузьмич быстро и внимательно взглянул на Марка, и тот глаз не отвел.

– Ну, что ты смотришь? – спросил Ледогоров, потому что пауза затягивалась. – Я знаю, что это ее! Я сам выбирал для нее эти лыжи, Паша!

– Ты бы головой подумал, олимпийский чемпиен, – негромко сказал Кузьмич, и Вик, услышав слово «чемпиен», поднял голову и навострил уши. Он знал, что это слово ничего хорошего не предвещает. – Не, ты можешь и дальше молчать, как пень, но ты все-таки подумай.

– Я думаю.

– Медленно ты думаешь! Ты думай, как на трассе, – быстро и толково.

Женькину лыжу он отодвинул почему-то в другую сторону и взял две следующие.

– Вот эти совершенно равнозначные. – Кузьмич посмотрел сначала на ту, что была у него в левой руке, а потом на ту, что в правой. – Вполне профессиональные, надежные, крепы соответствуют. Почему я и не знаю пока, кто из них главнее, мужик или девушка.

– Мужик – это Сергей Васильевич, а девушка – Алла?

Кузьмич кивнул.

– По сравнению с этими лыжами все остальные – фуфло, сам видишь. Женькины не в счет, понятное дело. – Он аккуратно отставил лыжи к стене. – Ну, эта – заморыша, который с телефоном не расстается, последняя модель, раскраска сам видишь, аж глазам больно, в Сети такие рекламируют, он небось из интернет-магазина их и выписал!.. Цена грош, зато красоты много, как раз для него! Во-от, а эта, судя по всему, Степана. Если по лыже смотреть, Степан ни в какие походы по два раза в год не ходит, понятное дело. Или ходит, но на каких-то других лыжах. Эти совершено новые, не опробованные, куплены позавчера. В такой серьезный поход на новых лыжах не идут. Врет Степан.

– А заморыш?

– Не знаю, – сказал Кузьмич с сомнением. – Но он единственный, кто нам брехать не стал, когда мы спросили, кто он и откуда. Не стану, говорит, отвечать на ваши идиотские вопросы!

– То есть или он очень умный, – задумчиво протянул Марк, – и понимает, что врать бессмысленно…

– Или совсем дурак, – подхватил Кузьмич, – и не понимает, что мы и без него все узнаем.

– Кто-то из них зарезал Игоря. Зачем?..

Кузьмич вдруг оскалился, как Вик, почуявший волка.

– Я бы его сам зарезал, Марк. Сволота такая!.. Главное, столько лет вместе, а тут – на тебе!..

– Чего ты сейчас-то бесишься?

– А ты не бесишься?! У нас Олимпиада на носу, нам выступать, и Виноградов вдруг нарисовался! Я ему чуть в рожу не засветил, полночи не спал!

– Ты как раз все проспал, – перебил Марк. – Как это вышло? Почему ты все проспал?! Я знаю тебя сто лет, ты всегда просыпаешься секунда в секунду! Почему именно сегодня ты проспал?

– Сам не пойму, – вдруг обмякнув, сказал Кузьмич. – Вот честно, не пойму, Марк. А Зоя Петровна? Как она могла не услышать, что в доме кто-то ходит? Она за три километра винтовочный выстрел от двустволки отличает!

Они помолчали.

– Скандал будет на весь мир, – произнес Марк задумчиво. – В моем доме председателя союза биатлонистов зарезали.

– Будет, это точно, – согласился Кузьмич. – Ничего, прорвемся как-нибудь, узнать бы только, кто и за что убил. Чтоб не затаскали нас с тобой по инстанциям перед самой Олимпиадой.

– А последняя? – Марк кивнул на единственную оставшуюся лыжу.

– Эта как раз интересней всех.

Кузьмич взял лыжу, покрутил из стороны в сторону и сунул Марку.

– Сам погляди.

Марк взял, посмотрел так и эдак, поднялся и подошел под свет.

– Да, – согласился он и еще посмотрел. – Интересно.

Кузьмич сопел у него за спиной, тоже рассматривал:

– А эти не ты выбирал, нет?

Марк отрицательно покачал головой.

– А такое впечатление, что ты. Или я. Я бы, например, для зимнего похода только такие выбрал. И вот вопрос у меня к тебе – откуда такие лыжи у толстого чувака, который утверждает, что он программист на складе?

– Не на складе, а в логистической компании!

– Это одно и то же.

Свет мигнул, померк, но не погас.

– У нас солярки-то хватит, Кузьмич?

– Хватит у нас всего. Если б я тебя слушал, то без света бы и сидели! А я запасливый. У нас еще угля полно, брикетов топливных.

О некоторых дополнительных запасах в ангаре, про которые Марку уж совсем не следовало знать, он умолчал.

Марк допил кофе и прошелся перед голландской печкой туда-сюда, закинув руки на шею. Остановился и провел ладонью по Женькиной лыже.

Вик поднял голову, замер на секунду, а потом часто и жизнерадостно задышал. Хвост шевельнулся туда-сюда.

– Идет кто-то, – сказал Кузьмич.

– Я не убивал, – выговорил Марк медленно. – А ты?

– Я тоже не убивал.

– Остаются чужие, Женька, Зоя Петровна и Антон.

– Антону зачем? Он у Игорька как сыр в масле катался! Тот его везде за собой таскал – и на острова, и на яхты, и на курорты разные! Игорек без вертолета жить не мог, ты же знаешь!.. Где это Антон себе другого такого золотого шефа найдет?

– А Зое Петровне зачем?

– И ей незачем. А про Женьку сам думай. Я тебе не помощник.

На крыльце стукнуло, Вик вскочил и потрусил к двери. Белый хвост мотался из стороны в сторону.

– Здорово, мужики, – произнесла с порога фигура, замотанная от метели почти до глаз.

– Проходите, Зоя Петровна.

Она расстегнула пуховик, стащила его и в несколько приемов старательно отряхнула снег.

– В «оружейной» охотничий нож, – проинформировала Зоя Петровна безразлично. – Не наш, чужой чей-то. Я его оставила где был, дверь заперла от греха. В шкафу медицинском ампулы одной не хватает. Звериное снотворное, что по весне заряжаем, когда медведи голодные. В медицинской врачиха была, этот с растяжением и Алла. Больше никто не заходил.

Марк и Кузьмич переглянулись. Зоя Петровна продолжала без выражения:

– Толстый ихний до смерти перепугался за свой рюкзак. Я велела вещи разобрать, так он рюкзак вырвал и понес. А потом оказалось, не его рюкзак-то. Так он сразу успокоился и повинился, не люблю, мол, когда в моих вещах копаются.

Зоя Петровна помедлила, потом подложила полено в чугунный зев «голландки» и стала ловко заметать щепки.

– Женька плачет, – добавила она как ни в чем не бывало и ссыпала щепки туда же. – Ужин скоро. Приходите, мужики.

Потрепала Вика по загривку, надела пуховик и ушла в метель.

Спали плохо – решили дежурить по очереди, но от Женьки не было никакого толку. Вечером она почему-то рыдала, правда, быстро успокоилась и читала на диване «Похождения бравого солдата Швейка», а потом завалилась на свою кушетку в «комнате девочек», накрылась с головой лоскутным одеялом и заснула.

– Я ее разбужу, – сказала Алла Марине, – немного подежурю, потом разбужу ее. А после уж ты.

Спать по очереди было очень правильным решением, но невыполнимым. Алла долго прислушивалась к тишине дома, к метели, которая все терлась о стены, к Женькиному дыханию, задремывала, просыпалась в ужасе и опять задремывала.

…Спать нельзя! В доме человек, убивший другого человека. Скорее всего, он тоже не спит и прислушивается к тишине и всматривается в темноту. Как вообще можно спать после… убийства?.. Алла пыталась себе представить и не могла. Вчера в это самое время Игорь Виноградов был жив, а тот человек только готовился его убить. Собирался и прикидывал, как он это сделает – как войдет в комнату спящего крепким сном человека, подождет, пока глаза привыкнут, прикинет, как ловчее всадить нож. Потом он поднимается, неслышно идет по дому… убивать. Он знает, зачем идет, знает, что будет делать.

Алла вздрагивала, садилась и бралась за горящие щеки. Нет, невозможно себе представить! Она прислушивалась, в ушах звенело от напряжения.

Убийца рядом, в двух шагах. Спать нельзя.

Она опять укладывалась и прислушивалась, уставала, задремывала и вскакивала в ужасе.

Разбудить Женьку так и не удалось.

– М-м-м, – тянула та, когда часа в четыре Алла попыталась ее растолкать. – Уже пора, да?.. Я сейчас, еще пять минуточек.

Марина тоже не просыпалась. Она спала каменным, тяжелым сном, и лицо ее в темноте казалось напряженным и постаревшим.

Утром Алла спустилась вниз первая, ей было холодно, глаза как будто песком засыпаны. В кухне трещали дрова и Зоя Петровна орудовала своими метровыми сковородами и ведерными чугунами. Алла натянула пуховик и валенки и вышла на крыльцо.

Ветер хлестнул по непокрытой голове, забрался в волосы и разбросал их, щеки загорелись, и стало легче дышать.

Снегу за эти дни насыпало почти по окна, леса под горой совсем не видно. Неужели метель когда-нибудь кончится, и выйдет солнце, и небо будет голубым? Разве небо бывает голубым?

Черная тень метнулась ей под ноги. Алла вскрикнула, как глупая Женька, засеменила ногами, поскользнулась и шлепнулась – больно!

Из метели высунулась улыбающаяся собачья морда. Алла оказалась с ней нос к носу.

– Вик! Ты меня напугал! Что ты прыгаешь?

– Здоровается, – сказали где-то над ней, и из снежной круговерти высунулась рука. – Поднимайтесь!

Алла уцепилась за руку, встала на четвереньки – фу, как неловко, – и поднялась.

– Доброе утро, Павел.

– Вы бы шапку надели или хоть капюшон накинули.

– Да я на минуту только вышла. Подышать.

– Ну-ну.

Из высоких деревянных саней, которые он притащил с собой, Кузьмич стал кидать на крыльцо поленья. Получалось у него очень ловко, как будто они сами собой складывались в аккуратный штабель. Алла спустилась с крыльца и стала подавать ему тяжелые сырые дровины.

– Да я сам управлюсь.

– Ничего, мне полезно. Третий день в доме сидим безвылазно.

– Завтра-послезавтра метель уйдет.

– Связь появилась? – обрадовалась запыхавшаяся Алла. Она не успевала за его движениями, отставала, а ей хотелось быть такой же ловкой, как он.

– Ничего не появилось. Я и так знаю. Сегодня еще пометет, а потом погода будет, вот увидите.

– И вертолет прилетит?

– Какой вертолет?

– А вы разве… не вызывали никого? Человека же… убили.

Он ничего не ответил, продолжал швырять дрова.

…Осторожно! Осторожно с ним! Может быть, он и убил. Может быть, это он шел ночью по темному дому, прикидывая, как именно станет убивать.

Алла подала последние поленья и заправила волосы под капюшон. Вик крутился рядом, она поймала его за хвост. Вик удивился.

– Мы с Марком до всяких вертолетов должны узнать, кто убил и зачем, – сказал Кузьмич. – Вы не понимаете, да?.. Олимпиада вот-вот, это самое главное событие в жизни любого спортсмена. Мы четыре года так или иначе готовимся к Олимпиаде. Нет, к первенствам и чемпионатам само собой, но Олимпиада главней. Тем более домашняя. То, что у нас тут случилось, это… даже не объяснить! Марк должен выступать, кровь из носу должен, а в его доме труп председателя союза биатлонистов! Представляете, какой будет шум, какое давление на него? И его моральное состояние представляете? Ну хоть слегка? Он сейчас ни о чем не должен думать, только об одном – как победить. Ему тридцать шесть, к следующей Олимпиаде сорок стукнет. Сочи, может, и не последний шанс, но… почти. И на него вся страна рассчитывает. Каждый ребенок знает, что как бы то ни было, а Ледогоров у нас есть, значит, и медали будут. А мы вынуждены вместо того, чтоб готовиться, головоломки решать… кровавые.

Он стал жестким веником сметать с крыльца снег. Алла отступила немного.

– Марк – мужик железный, конечно, – задумчиво выговорил Кузьмич, продолжая орудовать веником. – Но он человек, а не автомат Калашникова.

Он швырнул веник в угол и вдруг вспылил:

– Сам бы убил я этого Виноградова, вот честно! И ту сволочь, которая его зарезала, тоже!.. Ну, что вы там стоите? Пойдемте в дом!

Одним движением он затащил Аллу в сени, хорошенько захлопнул за собой дверь и вдруг насторожился, как Вик, почуявший волка.

Алла оглянулась по сторонам. Никого не было в коридоре!

Кузьмич секунду стоял, прислушиваясь, а потом прошел в комнату со снаряжением.

– Чего тебе здесь надо, парень?

Диман разглядывал что-то на верстаке и отшатнулся, когда ввалился Кузьмич.

– Ничего… ничего не надо! Я просто так зашел!..

Кузьмич надвигался на него, и, хотя Диман был не маленький и не слабый, казалось, что на муравья надвигается гора. Нет, не просто гора, а огнедышащий вулкан Эйяфьятлайокудль!

Кузьмич в один шаг оказался рядом с верстаком.

– Что ты тут разглядывал?!

– Да я так просто! – оправдался Диман и еще отступил. Дальше была стена, отступать некуда. Встревоженная Алла показалась на пороге, и Диман перевел дыхание.

Этого первобытного мужика, похожего на вулкан, он на самом деле испугался.

– Я зашел просто так, завтракать шел! А тут у вас интересно! Приспособления разные, банки, всякое такое! Я не трогал ничего!

– Дима, не кричи, – велела Алла.

Кузьмич оглядел «банки и приспособления». Все на месте и, похоже, на самом деле ничего не трогали.

– Ты когда по чужому дому шастаешь, разрешения спрашивай, куда можно заходить, а куда нельзя!

– Нет, а чего такое-то?! Если тут у вас военные секреты, вы дверь запирайте! Или секреты свои в сейф положите!

– Положу. Давай дуй, парень, отсюда!

Диман пожал плечами, хотел еще что-то сказать и не стал.

– За что вы на него напали? – спросила Алла.

– Да потому что посторонним здесь делать нечего!

– Мы все посторонние, – обозлилась Алла, – нам всем тут делать нечего! Мы бы ушли давно, если б могли! А вы в самом деле запирайте, если боитесь, что мы вас… обворуем.

– Дело не в воровстве!

– А в чем?! У вас в доме происходят темные дела! Человека убили! Мы чем виноваты? Что вы нападаете?!

– Я нападаю?! Я тихо-мирно попросил этого… вашего выйти! А вы скандал закатили!

Они орали уже во весь голос. Из кухни показалась безмолвная фигура, оценила обстановку и исчезла, видимо, решив, что все в порядке, идет своим чередом.

– Не надо нас запугивать! Нам и так невесело…

– Милая девушка, я не запугиваю! Но лезть в мои дела никому не позволю!

Алла вдруг уставилась на Кузьмича:

– Как вы меня назвали?!

Он посопел носом, вспоминая.

– Милая девушка, а что?

Тут она покатилась со смеху.

– Спасибо, – от души поблагодарила она. – Меня сто лет никто так не называл.

Он вдруг заинтересовался:

– Почему?

И Алла стала объяснять по-дружески:

– Как почему? Потому что я взрослая женщина давно, у меня работа соответствующая, должность! Вот Женя милая девушка, а вовсе не я.

– А чему соответствует ваша работа и должность?

Она замолчала, замерла и, кажется, едва удержалась, чтобы не зажать себе рот ладонью.

…Как это вышло? Зачем она сказала про работу и должность? Почему потеряла бдительность? Только из-за пустячного комплимента?!

Павел Кузьмин смотрел на нее внимательно, глаз не отводил, она забормотала и стала отступать:

– Нет, просто странно это слышать. Я… то есть спасибо, конечно…

Он проводил ее глазами – правда, не понял, из-за чего она так переполошилась, – и еще раз оглядел верстак, полки и ряды лыж в специальных держателях.

Все на месте, все в порядке. Нужно было сразу запереть, как только в доме появились посторонние, а он дал маху!.. Что-то в последнее время он промахивается все чаще и чаще. Стареть стал?..

У Володи сильно болела нога, он хромал, морщился и очень старался не жаловаться. Марина уколола ему что-то из собственных запасов, одалживаться у олимпийского чемпиона и его тренера не стала. Степан и Сергей Васильевич взахлеб разговаривали про Ванкувер, Турин и строили всякие прогнозы относительно Сочи.

– Ну, эстафета – раз, это точно. Потом еще спринт, Ледогорову в спринте равных нет.

– Особенно если француз намажет и у норвежцев не все ровно пойдет.

– У норвежцев Бьерндален! Ты его в расчет принимай!

– Да он уж старый!

– Какой старый, сорок лет! Он же не фигурист и не гимнастка! Это у них двадцать пять лет потолок, а у биатлонистов…

– А Ледогорову сколько? Давай спросим!

– Погоди, давай посчитаем! До Турина что было? Солт-Лейк-Сити, что ли? Он уже выступал, да?

Петечка сидел безвылазно в «комнате мальчиков» и что-то писал – ручкой по бумаге. Ручку и бумагу он попросил у Марка. Женька читала «Похождения бравого солдата Швейка», и возле нее торчал Антон.

Алла перемыла после завтрака посуду, накипятила воды и принялась железной щеткой скоблить бесконечный стол. Явилась безмолвная фигура, постояла, посмотрела и раскритиковала Аллину работу. Зоя Петровна ни слова не сказала, конечно, но по ее носу и так все было понятно.

Алла заправила за ухо вывалившиеся волосы, скорчила рожу фигуре в спину и продолжала скрести.

Перед носом у нее появилась связка прутьев.

– Что это такое?

– Голяк. Только им и скребут. А железку свою брось, от нее одна чернота.

С «голяком» дело пошло быстрее, и вскоре стол залоснился, как масленый, задышал, запахло чистым деревом.

Алла напоследок еще ошпарила стол кипяточком, вытерла досуха, полюбовалась и огляделась. Больше делать было нечего.

Пришла Марина, и Алла похвасталась ей столом. Марина не обратила внимания.

– Я не понимаю, почему они так беспечны, – сказала она. – Марк опять тренируется. Второй куда-то ушел. А в подвале труп.

Алла отодвинула тяжеленный стул и села напротив.

– Ты знаешь, у них ведь на самом деле положение сложное. – Она свернула полотенчико и протерла столешницу перед собой – просто так. – Олимпиада впереди, а они в такой переплет попали.

– Куда они попали, Алла Ивановна?!

Тут Алле некстати вспомнилось, как Кузьмич назвал ее «милой девушкой», и она улыбнулась.

– В какой еще переплет?! Вы что, тоже умом тронулись, как Сергей Васильевич со Степаном?! Убил или Марк, или тренер! Ну, может, еще Антон! Им теперь надо следы заметать, вы понимаете? – горячилась Марина.

Алле не хотелось об этом думать. Ей хотелось думать о том, что Марк обязательно выиграет и Олимпиаду в Сочи тоже, как все предыдущие, несмотря ни на что! Несмотря на убийство, метель, разрушившую весь график тренировок, и на то, что он «человек, а не автомат Калашникова»!

– Почему они ничего не предпринимают? Они должны искать убийцу или делать вид, что ищут! Хотя бы для отвода глаз. А они никого не ищут!

Алла все смахивала со стола несуществующие крошки.

– Зоя Петровна все время шныряет, – продолжила Марина и оглянулась на дверь. – Я сегодня хотела Володю посмотреть в «медицинской» комнате на кушетке под хорошим светом, а она на ключ заперта. Я просить не стала, конечно…

– И Диму из комнаты со снаряжением Павел выгнал. Как будто испугался чего-то, – задумчиво произнесла Алла.

– Кто такой Павел? Ах да. И метель не кончается!.. Как назло.

– Что Дима мог там искать? – задумчиво спросила Алла. – Или в самом деле из любопытства заглянул?..

– Дима тут совершенно ни при чем, Алла Ивановна! Мы вообще ни при чем – никто из нас!! Что вы выдумываете?..

– Пироги с чем? – без выражения спросили откуда-то сбоку, и обе они подскочили как ужаленные. – С рыбой, с капустой?

Зоя Петровна бесшумно возилась у плиты.

– Что вы подкрадываетесь! – крикнула Марина, и на глаза у нее вдруг навернулись слезы. – И так нервы на пределе! Что вам от нас нужно?!

И выскочила из кухни.

– С рыбой, – сказала Алла. – Может, помочь?

Фигура помедлила.

– Баню умеешь топить?

– Попробую.

– Попробуй.

Дрова занялись сразу, затрещали весело и победительно. Алла еще какое-то время постояла на коленях возле печи, позаглядывала внутрь – там горело ровно и жарко, можно было и не заглядывать, – поднялась и прикрыла дверцу.

Огромный чугунный бак был наполнен водой. Как же они ее таскают? Ведрами? Ведрами не натаскаешься! Наверное, насосом качают.

Вообще устройство кордона «полста-три» было чрезвычайно сложным, хотя бы даже с инженерной точки зрения, это Алла уже поняла. Голландские печи, дизеля, ангары!.. Или вот хотя бы эта баня в подвале – обширное, грамотно оборудованное помещение, никакой сырости в углах, плесени, черноты. Все добротно подогнано, продумано.

Кто занимается этим домом? Ведь им нужно заниматься каждый день, а не от случая к случаю! В скольких богатых и шикарных домах, за которые были отданы миллионы, Алла Ивановна бывала и сколько раз удивлялась нелепости и неустройству этих самых домов!.. В них вечно ничего не работало, вода не лилась, свет не зажигался или, наоборот, не выключался, и хозяева, отдавшие миллионы, объясняли гостям, что нынче строить никто не умеет, итальянский архитектор ничего не понимает, а рабочие в овальные оконные проемы ошибочно засадили квадратные рамы, предназначенные вовсе для другого этажа. Летом в таких домах всегда жарко, зимой сыро, из щелей дует – еще бы не дуло, когда проемы овальные, а рамы квадратные!.. Алле всегда было жаль выброшенных денег, хоть и чужих, и создавалось впечатление, что дома эти построены «просто так», потому что так полагается, это модно и требует статус, а жить в них никто и не собирался, ибо как жить, если построенный «по картинке» дом для жизни непригоден, неудобен, слишком велик и неуютен?.. Всегда находились причины, почему так – поставщики подвели, прораб запил в самый ответственный момент, электрик-молдаванин перепутал фазы или еще что-нибудь перепутал, когда клали фундамент, не учли, когда крыли крышу, не рассчитали, когда вешали люстру, уронили ее прямо на паркет, теперь ждем новую люстру и будем перекладывать паркет, а пока по стеночке обходим, вот так, осторожней, не провалитесь, здесь у нас яма!..

На кордоне «полста-три» посреди тайги все работает – печки греют, лампочки горят, дизель стучит, баня топится, во всех комнатах тепло. Сидеть удобно, лежать удобно, читать удобно. Готовить удобно – вон как Зоя Петровна ловко управляется со своей невиданной плитой, орудует сложной системой чугунов, сковород, самоваров!.. А подпол с припасами, куда Алла только заглянула?..

Кто всем управляет? Вряд ли шестикратный олимпийский чемпион, который не перестал тренироваться, даже когда у него под носом убили человека! Выходит, Кузьмич?.. Универсальный специалист по всем вопросам?

Алла подложила дров. Сухие были сложены у самой печи, а дальше еще не подсохшие, видимо, недавно принесенные с улицы.

…Или вот дрова! Как они тут заготавливают дрова?.. Едут в лес и там рубят?.. И сколько дров нужно, чтобы протопить такой дом в случае аварии с электричеством, как сейчас?

…Тебе просто нравится этот дом. Выскобленные полы, лиственничные стены, о которые трется метель, – и пусть ее трется, в таком доме никакая метель не страшна. Сумрачная комната с книгами и бравым солдатом Швейком на диване. Кухня с самоваром, комната со снаряжением и сложным запахом кофе, парафина, скипидара и дерева.

…Тебе просто нравятся люди. Занятые своими делами, не слишком многословные, не слишком любезные, но какие-то… правильные, как и положено обитателям Ковчега. Да, да, надо опасаться, надо все время быть настороже, но не хочется. Хочется думать о них, присматриваться, быть полезной, умелой, ловкой, как они. Чтобы они… поняли и оценили!

Оценили? Или чтоб только один оценил?..

Алла присела на широкую лавку.

…Этого еще не хватает! Один – это который же?..

– Тебе сорок два года, – вслух напомнила она себе и идиотским движением потерла руки. Ладони были сухими и горячими. – Ты все знаешь о жизни и о себе. Это глупо, глупо!.. Подумаешь, мужик на заимке!.. Только почему он все время на меня смотрит?..

Она вскочила и стала по одному брать со штабеля поленья.

…Смотрит, потому что подозревает: кто-то из твоей группы убил Виноградова. Смотрит и прикидывает – может, ты и убила!..

…Ох, не так он смотрит. Он смотрит и прикидывает… по-другому. Как будто оценивает ее, по-мужски, ничего не стесняясь. Как будто решение принимает.

…И не так, не так. Он смотрит, как будто уже принял решение.

…Тебе сорок два года, и ты все знаешь о жизни и о себе! Ты же не девчонка Женька! Будь осторожна, будь внимательна, будь начеку. Тебе сейчас нельзя расслабляться ни в коем случае! И время романтических историй давно минуло, нечего придумывать.

Алла уложила дрова возле печки – чтоб подсыхали – и стала набирать следующую партию.

…В Москве у тебя случилась беда. То, что беда осталась в Москве, а ты ушла от нее на Приполярный Урал, ничего не меняет, тебе придется к ней вернуться и как-то с ней справляться. Ты ушла, потому что беда оказалась слишком неожиданной и серьезной, и ты просто сбежала. Хорошо, допустим, тебе нужен был этот поход – чтобы потянуть время и прийти в себя. Теперь тебя ждет только одно – возвращение. Об этом и нужно думать.

…И все-таки он на меня смотрит. Когда в последний раз на меня так смотрел мужчина?

Что-то грохнуло и покатилось Алле под ноги. Она скосила глаза, но из-за дров, которыми нагрузилась, ничего не смогла разглядеть. Алла перекидала дрова и наклонилась.

Из поленницы вывалился фотоаппарат, самый обыкновенный, небольшой фотоаппарат. Алла подняла его и покрутила в руках.

Странное дело. Как в поленнице оказался фотоаппарат?!

Она брала дрова с самого края, куда их, по всей видимости, сложили совсем недавно. Она вытаскивала их, переносила ближе к печке и складывала, чтоб подсыхали. Где-то там, за дровами, был спрятан фотоаппарат. Очевидно, прятавшему не пришло в голову, что кто-то станет шуровать в сырых поленьях, когда сухих полно!..

Фотоаппарат «Nicon», не слишком простой и не самый дешевый. И что это означает?..

Алла сунула его в карман брезентовых штанов, на всякий случай застегнула карман на кнопку, сосредоточенно подумала и поднялась наверх.

Зоя Петровна в кухне месила тесто, жилистые руки так и ходили.

– Баню затопила, – доложила Алла. – Прогорит, я еще подложу. Вы не следите, я сама. А где Павел?..

– Кузьмич в ангар ушли.

До ангара Алла добиралась долго и трудно. Один раз упала и перепугалась, что не поднимется, – так сильно и жестко мело в лицо, а спасительный канат, за который она все время держалась, выскользнул из рук. Она сидела в снегу, прикрывала локтем лицо и уговаривала себя: только не крутись, иначе потеряешь направление. Она стала шарить руками в той стороне, где только что был канат, нашарила и, крепко держась за него, стала подниматься. Под горой мело чуть потише, но все же железные двери ангара возникли из метели совершенно неожиданно. Только что ничего не было, кроме снежной круговерти, и вдруг оказалось, что она почти упирается в ангар. Держась рукой за стену, Алла пошла вокруг, пока не нащупала перекладину и с силой потянула.

– Кто там?

– Павел, это я… Алла!

Черная тень надвинулась из глубины помещения и втянула ее внутрь.

– Двери-то закрывайте. Снегу нанесет!..

Створка позади нее сильно бабахнула. Свист метели и вой ветра сразу отдалились и как будто уменьшились.

В огромном помещении стояли какие-то странные машины – очень много! – и вдалеке горела лампочка. Здесь было холодно, дыхание застывало на губах.

– Чего случилось?

Алла откинула капюшон и вытерла мокрое от снега лицо.

– Я хотела вам показать. Пойдемте поближе к свету.

Свет горел над широченным верстаком, заставленным разнообразными приспособлениями, механизмами, заваленным инструментами. Ни на приспособления, ни на инструменты Алла не обратила никакого внимания.

– Вот. Это ваш? – Она достала фотоаппарат и сунула Кузьмичу. Он взял его и некоторое время смотрел ей в лицо.

…Почему он на меня все время пялится?..

– Не наш. – Кузьмич так и эдак покрутил аппарат. – А что такое? Где вы его взяли?

– В поленнице. В бане.

– Елки-палки, – сказал он тихо. – Этого еще не хватало.

Он со всех сторон ощупал фотоаппарат, поднеся к самому носу, как будто это некая диковина, подцепил ногтем пластмассовую штучку и заглянул внутрь.

– Флешки, конечно, нет, – констатировал он.

– Павел, как фотоаппарат мог оказаться в поленнице?! Да еще в бане! Может, забыл кто-то из ваших гостей?

– Из каких гостей!

– Ну, у вас же тут наверняка бывают гости. – Алла испытующе смотрела ему в лицо – вся начеку, внимательна и осторожна. – И много! Вон сколько запасной одежды, на всех хватило, а нас восемь человек!

– Пришли гости глодать кости, – задумчиво произнес он. – В поленнице, значит. Ближе к печке?

– Наоборот. Возле окна.

– Стало быть, засунули сегодня.

– Почему сегодня?!

– Потому что я дрова привез, в баню перетаскал и возле окна сложил. Меня Зоя Петровна просила, решила сегодня баню топить, а дров мало осталось. Да мы утром на крыльцо их вместе таскали!

– Зачем фотоаппарат засунули в дрова?

– Вот и я думаю – зачем? Должно быть, затем, чтоб спрятать.

– От кого?

– От того, кто станет его искать.

Алла рассердилась:

– Павел, это не наш фотоаппарат, можете даже не намекать! В смысле, ни у кого из нашей группы не было с собой фотоаппарата, это совершенно точно! Мы же в зимний поход пошли! Каждые сто граммов веса на счету! Мы все тащим на себе – палатку, примусы, топливо, одежду! У нас рация была, и у Петечки телефон. Сергей Васильевич, между прочим, очень его за этот телефон ругал. Зачем телефон в походе?! Все наши… городские вещи остались в камере хранения в Екатеринбурге.

Кузьмич еще раз со всех сторон осмотрел фотоаппарат.

– На больших соревнованиях, – вдруг заговорил он негромко, – спортсмены всегда живут, так сказать, по национальному признаку. Норвежцы отдельно, русские отдельно, французы отдельно. Ходить друг к другу в гости запрещено негласными правилами. В любой команде есть секреты, и они охраняются железно, милая девушка. Кто завтра побежит на каких лыжах, у кого какая будет мазь, кто и когда ее будет класть – все это тайна за семью печатями. На эстафетах до последнего непонятно, как будут распределены этапы, а это очень важно!.. А винтовки! Они должны быть пристреленные, выцеленные, а как иначе-то?.. Иначе дворовые игрища получаются, а не мировой спорт. Если кто-то из нас, из обслуживающего персонала, поймает на своей территории постороннего человека вот с таким фотоаппаратом – все, соревнования надо отменять.

– Почему?

– Потому что шпиона прошляпили, вот почему!.. К кому-то из противников бесценная информация ушла!

Алла посмотрела на «Nicon» в руке у Кузьмича.

– То есть вы хотите сказать, что какой-то иностранный шпион на вашем кордоне фотографировал ваши бесценные секреты? А вы даже не заметили?

– У нас на кордоне человека убили, вы заметили?..

– Хорошо, и кто шпион?

– Кто-то из вашей группы. Ни мне, ни Марку, ни Зое Петровне прятать фотоаппарат в дровах незачем.

– А может, это Виноградов спрятал!

– Виноградов со вчерашнего дня мертвый на леднике лежит. А спрятали сегодня, это я вам точно говорю.

– В нашей группе нет иностранных шпионов, это я вам тоже точно говорю!

– Откуда вы знаете, если познакомились с ними за три дня до старта, а до этого не видели никогда?

Алла отвернулась.

– Знаю, и все.

– Зачем вы мне врете?

– Я?! – фальшиво изумилась Алла. – Какой мне смысл врать?!

Павел полез куда-то за верстак, щелкнул выключателем. В ангаре моментально стало темно и как будто еще холоднее.

– Пойдемте со мной.

Он привел ее в маленький дом, который она видела под горой, когда еще что-то можно было разглядеть в метели. Вик выскочил из снежной завесы, когда они подошли, закрутился на крыльце и вбежал первым.

– Проходите.

Они «прошли», сначала Вик, за ним Алла.

В большой комнате было не слишком уютно – здоровые квадратные кресла с деревянными подлокотниками, широкий жесткий диван, голландская печь – куда ж без нее на кордоне «полста-три»! – дрова в простенке, берестяной короб со щепой. На подоконнике разложены какие-то инструменты, и на столе инструменты, и на диване, на белой бумаге какие-то железяки.

Кузьмич сгреб с дивана железяки и свалил на стол.

Вик обежал помещение, чихнул на большую фотографию полярной совы, посмотрел на нее презрительно, улегся между креслами и пристроил башку на лапы – ждать, когда затопят печь. Он любил смотреть, как растапливают печь, это было интересно. Иногда он таскал из короба бересту и щепки, это тоже любил, особенно когда говорили: «Брось, Вик, куда понес!» А когда становилось жарко, не любил и сразу уходил на улицу.

– Чаю хотите или еще чего-нибудь?

Алла не хотела чаю, но сказала, что хочет. Она же в гостях. А в гостях полагается пить чай.

– Печку затопить или так пока нормально?

У Аллы после того, как шлепнулась на дорожке, в спину как будто воткнули кол и очень хотелось сесть, а лучше лечь, и было страшно, что Павел это заметит. От вдруг навалившейся боли ее познабливало, и она сказала, что печку бы лучше затопить.

Вик ухмыльнулся. Ему нравилось, когда растапливают печь! Он вскочил, постоял возле Кузьмича, который складывал дрова шалашиком, подумал и потянул одну дровину.

– Вик, положи на место.

Вик и ухом не повел, отнес дровину за кресло и стал грызть – не потому, что ему нравилось грызть поленья, а потому, что это игра такая!..

Пламя весело затрещало, заскакало, отблески окрасили розовым выскобленный пол. Алла подошла и стала спиной к огню – может, ледяной кол в позвоночнике растает?

Кузьмич ушел в соседнее помещение, где, по всей видимости, была кухня, и чем-то там гремел.

– У меня шоколад есть. Хотите? – спросил оттуда.

Алла вдруг вспомнила:

– Бельгийский?..

Он появился в проеме, вид у него был удивленный.

– Почему бельгийский?

– Игорь прилетел и привез миланскую колбасу и бельгийский шоколад.

Кузьмич пожал плечами, как будто недовольно.

– Шут его знает, может, и бельгийский. Хотите?

Алла потерла спину под свитером. Проклятый кол никак не таял.

– Почему кордона «полста-три» нет ни на одной карте?

Вик все гремел поленом за креслом, гонял его по лиственничному полу туда-сюда. Павел внес две большие кружки, поставил на деревянные подлокотники кресла и потряс рукой – обжегся.

– Вик, сказано, отнеси полено на место. А я больше всего горячее красное вино люблю. На биатлонных трассах всегда наливают. Питье, конечно, специфическое, но я люблю. Глинтвейн называется. Туда главное гвоздику запустить. Без гвоздики смак не тот.

– И ложку куантро.

Тут он вдруг уставился на нее, как будто она выдала некую тайну, откровение!.. Алле стало неловко. Кол в спине, и еще этот мужик смотрит!..

– Чего еще, я не понял?

Она принялась объяснять:

– В глинтвейн хорошо добавить ложку куантро, будет вкуснее. Это ликер такой французский, неужели не знаете? Ну, яблоко, апельсин, сахар, корицу – само собой. И одну ложку ликера на бутылку вина. Попробуйте, замечательно получается.

– Вы… разбираетесь?

– Не то что разбираюсь, но я тоже люблю глинтвейн.

Тут он почему-то весело сказал:

– Вот те на!..

Уселся на подлокотник, взял одну кружку – ей даже не предложил! – и велел дружелюбно:

– Ну, рассказывайте, рассказывайте!

– Что рассказывать-то?

– Кто вы и откуда.

Алла повернулась к печке лицом.

…Осторожней, осторожней! Он же не просто так, он… смотрит. И вообще опасный человек.

Тут опасный человек вдруг удивился, как будто заметил что-то, чего раньше не замечал.

– У тебя чего, спина болит?

– Откуда вы…

Он брякнул кружку обратно, в один шаг оказался рядом и бесцеремонно полез ей под свитер.

– Где болит? Здесь? Или здесь?..

Большая чужая ладонь прошлась по ее спине, пальцы понажимали так и сяк и оказались за ремнем брезентовых штанов.

Алле стало так жарко, неловко, стыдно! Щеки и шею затопило тяжелым румянцем. Она ухватила его руку, вытащила ее из своих штанов и отшвырнула.

– Погоди ты, не брыкайся. Что со спиной?

– Не надо меня трогать!

Тут он ухмыльнулся, как Вик, – лукаво и несколько плотоядно – и протянул:

– Разве ж я трогаю?.. Когда я трогаю, то я не так трогаю. Ну-ка давай, давай, пойдем на диванчик.

И правда потянул ее в сторону дивана. Алла разозлилась всерьез.

– Уберите руки, или я дам вам по шее. Серьезно предупреждаю!..

Он сделал какое-то движение, от чего у нее на спине оказались обе его руки, молниеносное нажатие, вспышка боли – белым светом залило мозг, пот выступил над верхней губой – и ледяного кола как не бывало. Кол рассыпался мелкими горячими осколками по всему позвоночнику, стало легко и совсем не больно.

– Ложись сюда. И не брыкайся, а то я подумаю, что ты ко мне неравнодушна.

Опять он – Алла была ни при чем, совершенно ни при чем! – сделал что-то неуловимое, куда-то ее повернул, подвинул, и она оказалась лежащей на животе на диване, перед носом вытертый меховой плед. Павел присел рядом и задрал у нее на спине свитер.

– Давно болит?

– Всегда.

– Всегда – это сколько?

Он нажимал, трогал, пальцы словно разбирали ее спину на составные части, по косточкам, по мышцам. Она закрыла глаза.

– Вот так нажимаю, больно? А так? А еще? Сам вижу, больно. А если вот так?..

Что-то он там делал, как будто колдовал, как будто магические круги и линии рисовал, и еще вынимал из нее какие-то части, осматривал их и сажал на место.

– Травмировалась?

– Давно, – прокряхтела Алла. – На лыжах.

– Ясный пень, на лыжах. Да это разве травма?.. Это так, мелкие неудобства, а не травма. Вот я тебе расскажу, какие бывают травмы, ты не поверишь.

Он приговаривал, и все колдовал, колдовал, потом вдруг с силой потянул, все кости проклятого позвоночника хрустнули, будто сломались, Алла стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть, капля потекла за ухом, воздуха не стало.

– Готово дело. Вставай.

Она еще немного полежала, судорожно и коротко дыша, а потом стала подниматься, некрасиво, по-дурацки, попой вверх. Павел поддержал ее.

– Ты нормально вставай, – посоветовал он серьезно. – Какое-то время болеть не будет, я тебе точно говорю.

Алла слезла с дивана, оттолкнула его руку, которая все еще держала ее за спину.

…Удивительное дело. Больно не было. Больно не было нигде. Она понаклонялась из стороны в сторону, нагнулась и подняла с пола полено, которое бросил Вик.

– Вы что, – спросила она с подозрением, – великий врач?

– Я в травмах все понимаю, – сказал он. – Теперь ты мне должна. Зря я, что ли, старался?..

– И что я тебе должна? – спросила Алла дурацким «девочкиным» голосом.

Игру он не принял.

Он встал с дивана, зачем-то отряхнул штаны, схватил свою кружку и громко и сосредоточенно потянул из нее чай.

Это было ужасно. Как будто она себя предложила, а он отказался.

Алла Ивановна сорока двух лет от роду, опытный и взрослый человек, которую время от времени мучил «проклятый радикулит», как она это называла, бывший большой начальник и бывшая женщина – сейчас-то она уж точно никакая не женщина! – аккуратно и деловито пристроила в печку полено, брошенное Виком, натянула пуховик и вышла в метель.

Дверь за собой она прикрыла аккуратно.

Петечка сидел и писал.

Писать от руки было страшно неудобно, мучительно, и поначалу слова выходили какие-то корявые, неровные, совсем не те бодрые, уверенные и самодовольные, которые получались, когда он набирал их на клавиатуре.

Дикость какая, первобытно-общинный строй!.. Говорят, этот самый Пушкин вообще пером писал. Петечка еще школьником нашел как-то перо от голубя… нет, нельзя так сказать… или можно… впрочем, долой предрассудки! Писать можно и нужно так, как нравится автору. Всякие старорежимные правила и законы – к черту!.. Только так правильно, как вылупилось из его сознания.

И главное, смысл-то понятен, смысл! Перо от голубя, да.

Так вот, попробовал он этим пером писать и не смог. Правда, макать пришлось не в чернила, конечно, их днем с огнем не найдешь, а в клюквенный морс, но и морс не помог. Перо не писало. Видимо, ошибка какая-то системная, и Пушкин перьями тоже не писал.

Или у него было другое перо, от лебедя там, от павлина. Может, поменьше, от воробья.

К черту все устаревшее и косное! Да здравствует новое и прогрессивное!..

Технологии, технологии – только они позволяют человечеству осознать свою свободу, свободу разумных. Только они позволяют использовать себе во благо весь мировой разум, весь накопленный потенциал.

Петечка уже много дней жил в информационном вакууме, вне технологий, вне мирового разума – то есть без Интернета, – и задыхался.

Он был связан по рукам и ногам и физически чувствовал путы, сковавшие его. Ничего нельзя, ничего невозможно.

Нельзя «залогиниться» в Сети, выложить в «инстаграм» фотографии, выйти в «фейсбук», написать в «твиттер»!..

Нельзя рассказать всем «зафрендившимся» о том, как. Нельзя продемонстрировать «друзьям» то, что. Нельзя показать «абонентам» там, где. А тогда – зачем?!

А мысли рождались! Они рождались, и им было наплевать на то, что технологии недоступны, и требовали немедленного оформления в слова. А как их оформлять в слова, если нет «жэжэ»?! Пером, что ли, оформлять, как Пушкин?

Петечка попробовал было писать в «заметки» – слава богу, телефон с «заметками» у него остался, – но выходило не очень.

Чтобы набрать пустячное предложение, приходилось долго мучиться, тыкать мимо буквенных символов, промахиваться, возвращаться, да и предложения получались какие-то недоделанные.

Например, «Мв продаигся вперд по ирченый рвинне засвпаноц снегом», что означало «Мы продвигались вперед по мрачной равнине, засыпанной снегом».

Слово «снегом» случайно вышло правильно. Все остальное требовало исправлений, то есть тыканья в символы, промахивания, мучительных попыток сообразить, какое слово выбрать на замену «ирченый» – перченый, меченый, реечный, – затем попыток присобачить что-либо из предложенного, и как результат – полная потеря смысла.

Петечка долго боролся с надвигающимся на него мрачным средневековьем и одичанием, а потом все же попросил у суперчемпиона Ледогорова бумагу и ручку.

Попробовал писать. Выходило плохо, коряво, как будто пером от голубя. И странно, что ошибки сами не исправляются. Как же? Они же должны сами!..

Вот как правильно написать – «мучиться» или «мучаться»? Я должен что? Мучиться среди тайги или мучаться без технологий? А технологии – «а» или «о»? Проверочное слово – «технарь», выходит, техналогии. Тогда получались какие-то «налоги», а Петечка имел в виду совсем не это.

В общем, борьба не на жизнь, а на смерть.

Да и кто потом будет набирать, чтобы выложить это в Сеть?! Сам Петечка, как последний дебил, не знакомый с технологиями?! Впрочем, есть приложения, которые переводят отсканированный рукописный текст в печатный, придется в Москве скачать.

Потом он приспособился немного. Пальцы перестали загибаться в разные стороны, ручка перестала вываливаться из горсти, хотя ладонь по-прежнему потела от усилий и язык сам по себе высовывался изо рта, когда Петечка старательно выводил каракули.

Он писал и гордился собой – все остальные бездельничали и не перерабатывали впечатления, потому что не могли, а он может. Остальных тянет на какие-то детективные дела, от скуки тянет, а Петечка не ведает скуки, он перерабатывает. Остальные живут животной жизнью – поесть, поспать, дров натаскать, – а он интеллектуальной, как и должно жителю двадцать первого века.

Как бы только сделать так, чтобы «все узнали»?! Никто ж не знает!..

Для начала, как и полагается философу, следует осмыслить свое положение в мире, и Петечка принялся за осмысление.

Он писал долго-долго, вспотел весь, а потом оказалось, что написал две страницы «картин природы» – там тайга шумит, здесь ручей бежит, тут снег идет, а впереди гора, а позади овраг. Фу, никуда не годится.

Тогда он решил начать с окружения и осмыслить сначала его, а потом себя – в этом новом для него мире.

Тут дело пошло веселее.

Петечка сидел и писал:

«В группе питекантропов есть несколько довольно любопытных экземпляров. Начну с самых интересных. Женька очень клевая и глупая, няшная и мимимишная. Вообще ничего, даже грудь приделывать не надо, своя нормальная. Сильно клюет на мужиков, а они на нее. Наш зайка олимпийский глаз с нее не сводит, а до него все тот пялился, которого потом трупом сделали. И Антоха-пилот туда же, как бы он зайке олимпийскому не навалял. Вот была бы потеха, навалять олимпийцу, я бы посмотрел! А вообще-то Женька со мной разговаривать любит, но я ее…»

Опять выходило что-то не то.

Странная штука с этой бумагой и ручкой! Почему-то то, что совершенно нормально писалось и – главное! – читалось в Интернете, на бумаге было похоже на бред малограмотного. Надо как-то по-другому, но как?..

Петечка начал сначала:

«Женька очень красивая, но довольно глупая девушка. У нее красивая фигура, и она нравится всем мужчинам без исключения, даже Марку Ледогорову, хотя он старый и все время где-то пропадает. Антон, пилот вертолета, на котором прилетел убитый Виноградов, все время за ней ухаживает, и она принимает его ухаживания. Ледогоров то ли злится, то ли он по жизни такой невеселый, не понять. Но кажется, злится. Женька очень смешно вытягивает губы, когда говорит, и вообще она смешная. Я ее передразниваю, а она хохочет. У нее какой-то богатый папаша, который ее пристрастил к лыжному спорту. Она и в поход этот пошла только для того, чтобы удивить папашу. Про мамашу ничего никогда не рассказывает, может, она умерла?.. Если так, Женьку жалко. Она всегда с удовольствием со мной разговаривает, я ей рассказываю всякие сетевые шутки. Такое впечатление, что она в Интернете совсем не шарит».

Тут он вспомнил, как, размахивая руками, задел ее грудь, покраснел, заерзал и решил, что про Женьку можно больше не писать, лучше про остальных.

«Марина строит из себя неприступную, а сама не отходит от Володьки, как будто у него нога отвалилась, а у него всего только растяжение! Она тоже красивая, но больно серьезная, не подойдешь. Да не очень-то и хотелось! Карьерные тетки – не мой профиль, я люблю, когда девушка веселая, забавная и шутки понимает. В прошлый раз я стал Женьке рассказывать…»

Стоп. Про Женьку ни слова.

«За Мариной тоже ухаживал Виноградов, и ей это льстило, видно было!.. А потом смешно, когда Женька пришла и он сразу к ней переметнулся…»

Стоп, стоп. Договорились же, про Женьку ни слова.

«Марина старается всем показать, что она не просто девушка, а врач, и это неприятно и неуместно бывает. Замуж ее никто не возьмет, я бы не взял, а если бы пришлось, я бы лучше с Женькой…»

Петечка густо замазал последнее предложение, перехватил ручку покрепче и продолжал.

«Алла Ивановна старая, хотя фигуристая тоже, как Женька. Нет, у нее грудь даже больше. Зачем она пошла с нами, непонятно, ей же трудно в таком возрасте! Любит командовать, но как-то исподтишка, и вроде ее никто не слушается, а потом получается, что слушаются. Вообще она храбрая старуха, добрая. Давала Женьке шоколад, когда еще мы шли. Склеила Володькину лыжу, а эти чемпионы потом сказали, что склеена она хорошо, не зря старалась Алла Ивановна! Все время за Женькой смотрит, как будто она ее родная дочь.

Сергей Васильевич фигура загадочная и с темным прошлым. У него на руках татуировки, почти все сведены, ничего не разберешь. Говорит вкрадчиво, на глаза не лезет, но все время как будто настороже. На Женьку внимания совсем не обращает, и это подозрительно – как можно не обращать на нее внимания?! Если бы был Интернет, я бы узнал чего-нибудь о татуировках, но у нас тут первобытно-общинный строй, узнать ничего нельзя.

Володька просто карьерист и «железный штырь». В походе командирские качества вырабатывает. Если бы лыжу не сломал, он бы нас поимел по полной программе. Не повезло ему, придется опять в поход топать, вырабатывать. Интересно, если будет еще один поход, Женька пойдет или нет? Я-то точно не пойду. Хотя, может, и пойду, если Женька попросит. То есть она, конечно, не попросит, но и так будет ясно, хочет она, чтоб я с ней пошел или не хочет!»

Да ну, что такое! Договорились же – про Женьку ни слова!..

«Степан – сила. Когда на лыжне все потерялись, он первый решил за подмогой идти. Или это я первый решил? По-моему, я!.. На лыжах хорошо идет, никого не боится, и Володьку все время осаживает с его командирскими замашками. Он какой-то инженер, что ли. Смешное слово – инженер, похоже на «инжир». У моей бабули к этому инжиру любовь-морковь, она считает, что он полезный. Они, старые, такие чудные. Все какую-то пользу ищут, хотя искать нужно не пользу, а новые ощущения, чтоб не захиреть. Бабулю я люблю, она классная, она моя подруга. Всегда за меня. Соскучился я по ней. И вкусно у нее!.. Вот вернемся, надо будет Женьку позвать на пироги с капустой, бабулины фирменные. Интересно, пойдет Женька или не пойдет? Зачем ей бабулины пироги, когда у нее папаша олигарх?..»

Петечка потянул носом. Ему показалось, что на самом деле запахло пирогами – вот ведь сила слова! Убеждает!

«По честнухе говоря, мне нравится, что у нее папаша-богатей, а она в поход пошла! Могла бы и не ходить, могла бы в Монте-Карло прогуливаться с собачкой такой маленькой. И фотки в «инстаграм» выкладывать. В общем, Степан – молоток. У него такая штука есть, похожа на диктофон, хотя он мне объяснил, что это прибор, который измеряет силу ветра, забыл, как называется. По этому прибору можно узнать, когда метель уйдет. Надо у него спросить, чего он показывает, когда же она уйдет. Скорее бы! Задрали меня эти посиделки в тереме среди тайги!

Диман просто хороший парень. Немного бестолковый, спит все время. Хотя если б он тогда в овраг не скатился и лыжу не потерял, может, нас бы уже и не было. Не могу понять, как это – не было бы!.. Все остальное на месте, а мы тогда где?.. Я как представлю, что все есть, а меня нет, прямо страшно делается. И бабуля с горя небось двинулась бы. Она говорит, я – смысл ее жизни. А Диман лыжу потерял, они там с этой лыжей ковырялись, и их Вик нашел. Вик – собака, хорошая такая, веселая. Женьке очень нравится. Она его за уши треплет, а он ничего, терпит, хоть и волкодав. Посмотрел бы я, как он волков давит! Говорят, тут есть какой-то волк, всех без разбору загрызает. Виноградов хотел на него идти, но метель началась, а потом его убили.

Вот это тоже странно – убили, и получается, кто-то из нас это сделал!.. Нет, понятно, что не я и не Женька. И не Алла Ивановна, и не Диман, и не Марина! Ну, Володька вообще ни при чем, он под обезболивающими целый день был. Степан мог бы, он – сила. Но ему – зачем?.. Да и никому незачем. Но кто-то убил. Зарезал ножом. Олимпиец, что ли? Или этот его головорез?

Между прочим, той ночью я бы мог его увидеть. Убийцу, в смысле. Я как раз по одной надобности вставал под утро, а Марина потом сказала, что под утро его и убили. Жалко, что не увидел. Можно было бы про это написать, вышел бы детектив. Почему их все так обожают, детективы эти?.. Чего в них особенного?

А может, это Зоя Петровна зарезала? Она зарежет и не поморщится! Чего-то возится, возится и все время молчит – неприятно. Чистоту наводит, котлы свои моет, полы драит. Лужу в коридоре налила и не вытерла, я когда вставал той ночью, все носки промочил, сушил потом на печке. Печки здесь знатные!.. Женька все время возле печки трется, как кошка. Вот, казалось бы, – такая дикость, первобытно-общинный строй, печь с дровами!.. А от нее тепло, приятно. Надо будет потом почитать, почему они говорят – «голландка». Голландки, что ли, такие печи топили? Голландия – передовая страна, у них там законы демократические, геи и лесбиянки друг на друге жениться могут, эвтаназия разрешена, а это гуманно, и вдруг какие-то печи!»

Тут Петечка решил передохнуть и перечел написанное.

Вроде все правильно, полные характеристики даны, а единая картина мира, в котором они живут, никак не складывается. Может, нужно как-то по-другому писать? А как?..

Пришла Женька, постояла рядом. Петечка моментально перестал читать и стал на нее коситься, но так, чтоб она не заметила.

Она заметила, улыбнулась ему и заглянула через плечо:

– Что ты делаешь, Петь? У тебя диплом, что ли, весной? Готовишься?

– Какой диплом! Я институт в прошлом году окончил.

– Ух ты! – восхитилась Женька. – А какой?

– Университет менеджмента и бизнеса.

– А ты кто? Менеджер или бизнесмен?..

Петечка, честно сказать, за пять лет в институте так и не понял, в чем, собственно, состоит обучение «менеджменту и бизнесу». Курсовые работы он скачивал из Интернета, графики ему рисовал папа-конструктор, а задачи на «рост прибыли» решал дядя Валера, прозябавший в каком-то научно-исследовательском институте в звании доктора наук. Валера над этими задачами вздыхал, морщился как-то жалостливо, потом хлопал рюмку коньяку, который ему подносила мама, за полчаса исписывал школьную тетрадку решениями – на полгода вперед – и уходил в большую комнату к накрытому столу. За столом шумели родственники – клеймили капиталистов, цены и нынешнюю молодежь за безнравственность и отсутствие целей. Когда Петечка был совсем маленьким, а родственники молодыми, они точно так же шумели за столом и клеймили коммунистов, цены и поколение «новых русских» за безнравственность и отсутствие идеалов.

Петечка родственников любил и все им прощал.

Что с них взять? Дикие люди, выросшие за «железным занавесом»! Петечка представлял себе так: вокруг аэропорта Домодедово высится высоченный железный забор, и когда нужно в Египет там или в Штаты, одну секцию этого забора снимают, чтобы самолет мог проехать, а потом обратно прилаживают. Выросшие за «железным занавесом» не знали технологий, мировой разум был им недоступен, и они не могли списаться со студентами из Омахи, чтобы узнать, как у них там жизнь в кампусе и можно ли геям жениться на лесбиянках. Сплошная отсталость!..

Петечка чувствовал Женькину теплую близость – она почти касалась грудью его плеча, пытаясь разобрать каракули, – и ему было неловко. И почему-то не хотелось, чтобы она читала, стыдно, что ли, хотя раньше он никогда не стеснялся написанного и сразу выкладывал в Сеть на всеобщее обозрение.

Он прикрыл листок ладонью, повернулся и оказался с ней нос к носу. Женька улыбнулась.

– Так ты писа-атель! – протянула она специальным «девочкиным» голосом. – Ты писатель, а не менеджер, да, Петь?.. Ты книжки пишешь, да?..

Петечка написал одну книгу и разместил на специальном портале. Четверо похвалили, а человек пятнадцать изругали, но Петечка, прочитав отзывы, понял, что ни те, ни другие книгу не читали, а хвалили и ругали просто так, чтоб потом читать собственные отзывы. Он сам так часто делал.

– А ты дашь мне потом почитать?

– Жень, это еще не готово. Вот в Москву вернемся, тогда посмотрим.

Она вздохнула. Грудь – своя, натуральная, – колыхнулась под свободным свитером. Петечка судорожно сглотнул. Что-то во рту пересохло.

– А вот я не хочу в Москву, – тихонько сказала Женька, отошла и стала смотреть в окно. – Совсем, нисколечко!.. Так здесь и жила бы.

– С ума сошла? Дичь, глушь, да еще человека убили.

– Бедный Игорь, – Женька подышала на стекло и стала чертить пальчиком. – За что его, как ты думаешь?..

– Нам надо отсюда выбираться скорей, – продолжал Петечка. – А я так понимаю, нас тут задержат!.. Как только погода наладится, сюда сразу полиция явится, начнутся всякие следствия, дознания, а оно надо?..

– Он, конечно, всякие дела левые проворачивал. И не боялся ничего. Считал, что ему все можно.

– Кто? – не понял Петечка. – Марк?

– При чем тут Марк? Игорь Виноградов, конечно.

– Откуда ты знаешь?!

Женька пожала плечами:

– От папы.

– А папа твой что о его делах знал?

Женька опять пожала плечами, но на этот раз ничего не ответила.

…Что она может знать о делах Виноградова? Где Виноградов и где все остальные?! Человек из списка «Forbes» так же далек от остальных людей, как созвездие Южный Крест от кордона «полста-три»!

В коридоре послышались шаги, и в комнату заглянула Алла Ивановна. Видок у нее так себе, отметил Петечка. Сдает старушка наша. Может, расстроил ее кто или простудилась?.. Или давление у нее? Бабуля иногда говорит, что ее давление замучило.

– Жень, отнеси в баню чистые полотенца. Вон на диване стопка. Петя, а ты мне помоги.

– Обязательно сейчас надо? – пробурчал Петечка больше для порядка. На самом деле он был рад возможности отвлечься от необходимости осмысливать себя и окружающий мир и записывать результаты осмысления. Все равно какая-то ерунда выходит.

Женька поволокла вниз стопку полотенец, а Петечка потащился за Аллой на кухню.

– Что нужно-то?

В необыкновенной плите тлели угли, чугунки и метровые сковороды были сдвинуты в сторону, а на конфорке стоял… утюг. Петечка хмыкнул – утюг на плите, весь пластик сгорит к чертовой матери и гладить будет нельзя, и тут только обнаружил, что утюг чугунный. Петечка подошел и уставился. И вправду чугунный!

– А где у него провод?

– Какой провод, Петь, ты что? Это не электрический утюг.

– А какой?

– Ах ты, господи. Это специальный утюг, его греют на углях. Подержи, мне его почистить нужно.

Очень удивленный, Петечка взялся за выгнутую ручку, вытаращил глаза, выронил тяжеленный утюг, загрохотавший по камням, зашипел от боли, замотал рукой и запрыгал.

– Петя! Да что такое?! Он огненный!

– Я же не знал!

– Как не знал, когда он на плите стоит?! Дай сюда, я посмотрю!

Петечке было так больно, что слезы выступили на глазах, он изо всех сил дул на покрасневшую ладонь, отворачивался от Аллы, которая совалась, чтобы помочь, и тут появилась Зоя Петровна.

– Обжегся, представляете?! Дурачок, разве можно хватать?

Не говоря ни слова, Зоя Петровна полезла в шкафчик, достала какую-то бутыль, железной рукой взяла Петину ладонь и принялась мазать ее жидкостью из бутыли.

– Не трогайте, больно же!..

Прибежала Женька, стала приставать с вопросами и таращить глаза, потом Марина пришла – ну, все собрались!..

Петечке было и стыдно, и очень жалко себя. Какие-то утюги чугунные, мать их так, все же знают, что утюг горячий только снизу, там, где гладит, а сверху он всегда холодный!..

Пришел Кузьмич, взглянул на женский коллектив, столпившийся вокруг Петечки, помотал бритой башкой и сказал себе под нос:

– Ураган Люсия!..

Тряпкой подхватил с пола утюг и стал скребком чистить подошву.

Петечка и не заметил даже, в какой момент кожу перестало жечь. Он посмотрел на собственную ладонь – немножко покраснела, а больше ничего.

– Может, под холодную воду? Нельзя под воду! Лучше всего «пантенолом», но у меня его с собой нет. А если мылом?.. Да эти народные средства полная ерунда, – со знанием дела говорила Марина.

– Не болит, – сказал Петечка. – Прошло. Слышите?..

Кузьмич, боком сидя на каменной стойке, хмыкнул и вернул утюг на плиту. Дамы замолчали.

– Баня, – изрекла Зоя Петровна.

Алла всплеснула руками и убежала. Марина еще раз осмотрела Петечкины раны, презрительно пожала плечами – выразила отношение к народным средствам – и тоже ушла, и Кузьмич куда-то делся.

– Пирожка, – сказала Зоя Петровна и сунула Петечке и Женьке по пирогу.

Женька свой сразу надкусила, замычала от удовольствия и зажмурилась, а Петечка вернулся в «комнату мальчиков» к осмыслению себя и окружающего мира, которое никак у него не выходило. Может, с пирогом дело лучше пойдет?..

Он откусил – пирог на самом деле был сказочный, даже лучше, чем у бабули, теплый, пышный, да еще с грибами!.. И большой, не на один укус, а нормальный пирог!..

Надо писать, осмысливать, а не жить животной жизнью! Вот про утюг доисторический нужно записать. Где это видано – утюг на углях, так не бывает!

Петечка замер с куском пирога в зубах.

Заметки со стола пропали. Стопка чистой бумаги осталась, и ручка осталась, а исписанные листы исчезли, как не было их.

Володя знал, что должен. Должен, и все тут. Его лидерские качества требовали, чтобы он сам во всем разобрался.

Допустим, поход провалился, ладно, забудем, всякое бывает. Он решительно ни в чем не виноват, просто так неудачно сложились обстоятельства. Если бы не проклятый ручей, в который он угодил под конец, и не Степан с попытками занять его место, все прошло бы хорошо.

«Ваши лидерские качества, – сказал ему коуч[1] на последнем тренинге, – не требуют подтверждения, они у вас есть. Они требуют развития! Сейчас вы занимаете одну из ведущих позиций в организации, но вы явно способны на большее. Вам необходимо научиться управлять людьми в любой ситуации и добиваться, чтобы они делали то, что вам нужно. Пусть они и не догадываются об этом. Вы-то будете знать, что они пляшут под вашу дудку».

Мысль про дудку Володе понравилась. Это ведь заманчиво, очень заманчиво – делать так, чтобы все слушались и работали на результат, но даже не подозревали об этом!.. На результат, то есть на то, что нужно ему, Володе.

Поначалу он не знал хорошенько, какой именно результат должен быть достигнут в конце похода, но, поразмыслив, пришел к выводу, что результат этот очевиден. Маршрут пройден, все вершины взяты, перевалы перевалены. Люди, бывшие совершенно посторонними друг другу, возвращаются в «большой мир», спаянные походным братством. Это теперь навсегда, и это заслуга командира группы. В холоде, снегах и пурге он ненавязчиво, но железно заставлял их преодолевать трудности. Он и группу собирал так, чтобы никто не мешал ему… заставлять «ненавязчиво, но железно».

Женька и Марина – просто балласт, но симпатичный балласт, с таким приятней, хотя в тяжелых походах неуместны никакие шуры-муры. Алла Ивановна и Сергей Васильевич ему не конкуренты – возраст не тот, да и в бизнес-школах, где объясняют про лидерство, вряд ли учились. Петечка и Диман – управляемая и послушная рабочая сила, могут тащить рюкзаки, рубить дрова, расчищать снег. Лыжная подготовка куда хуже, чем у него, это стало ясно с первого взгляда.

Ошибся он только в Степане. Тот должен был подкреплять и оттенять Володину роль руководителя, а вместо этого сразу полез в бутылку, пытался перехватить инициативу, фыркал презрительно и ничего не слушал. Он ушел с маршрута и Петечку за собой увел, бросил пострадавшего, женщин и стариков!..

Володя еще не понял, как именно разберется со Степаном и его поведением при форс-мажорных обстоятельствах, но твердо знал, что разбираться придется. В конце концов, им еще выбираться отсюда! Метель уйдет, не до скончания века она, группа встанет на лыжи, наденет рюкзаки и двинет в Галыгино, а как же иначе?! Иначе отсюда никак не выберешься, и вряд ли Антон станет вывозить их партиями в своем вертолете. Мысль о том, что нужно начинать сначала: вставать на лыжи, надевать рюкзак и идти, идти, проваливаясь в снег, которого после метели станет намного больше, считая шаги, отворачиваясь от ледяного ветра, вытирая глаза, из которых непрерывно текут слезы, приводила Володю в ужас.

Все его лидерские качества разбегались в разные стороны, прятались по углам и скулили оттуда: может, не надо?.. Может, как-нибудь еще?.. Может, мы напросимся к Антону в вертолет, а? Остальные доберутся сами по себе, зато мы, твои лидерские качества, вместе с тобой будем в поселке через каких-нибудь сорок минут полета, и не надо идти, проваливаться лыжами в снег, тащить рюкзак, рискуя каждую минут ухнуть в какой-нибудь незамерзший ручей?!

Я должен, твердо повторял себе Володя, оглядываясь на лидерские качества. Я просто должен, и все тут.

Олимпийский чемпион, спасший их из метели, и его тень по имени Кузьмич – хороша тень, метр девяносто, не меньше, когда по дому идет, стены сотрясаются! – требовали отдельных раздумий.

Они приняли в дом Володину группу, они притащили из леса Петечку и Степана, они все время были рядом, на глазах, и все же совершенно отдельно.

Марк то и дело исчезал на несколько часов, потом появлялся снова, и возникло ощущение, что он занят чем-то высшим и недоступным Володиному пониманию. Кузьмич был к группе как будто ближе, но все равно наблюдал со стороны, помалкивал, и было не до конца понятно, с каким знаком он наблюдает и помалкивает, с «плюсом» или «минусом». Про то, что молчание бывает «положительное» и «отрицательное», Володя тоже узнал от своего коуча.

Так вышло – из-за его травмы, конечно, только из-за нее! – что группа утратила лидера и людям пришлось искать руководителя на стороне. То, что человеческое сообщество не может без вожака, понятно и объяснимо, но Володе не хотелось, чтобы вожаками стали эти двое.

Или они уже стали?..

Женька ловит каждое слово олимпийца, как будто он бог весть какие истины изрекает, Алла Ивановна изо всех сил старается им угодить, Сергей Васильевич со Степаном на все лады обсуждают, как Марк в Ванкувере кого-то обошел, а в Турине наддал, и как Фуркад на штрафной круг пошел, Свенсон поначалу лидировал, а Ледогоров его догнал и даже обогнал!..

Марина еще держится, но и она прислушивается к ним, это видно.

Зачем им лидерство? Группа не имеет к ним никакого отношения, самоутверждаться не нужно, тогда почему так получилось?

Володя понимал: чтобы вернуть себе контроль над людьми, он должен сделать что-то, что вернет его на прежнее место командира и руководителя. На их территории сделать он ничего не может, тупик.

Но тут кто-то из этих двоих, нет, нет, четверых – есть еще пилот и служанка, – убил человека, и Володя понял, что у него появился шанс.

Он вычислит убийцу, представит его людям и вернет себе лидерство.

Это очень просто.

Нужно узнать мотивы, у кого-то из этих четверых они наверняка есть, выяснить, кто и где находился в момент убийства, и задача будет решена.

Сначала вышла заминка с мотивами. У Марка Ледогорова и Кузьмича они были налицо – ссору слышали все, – а как выяснить про мотивы пилота и служанки, Володя не мог придумать. Впрочем, – тут в игру вступали доводы со знаком «минус» – ссора тоже ничего не объясняет. Володя то и дело ссорился с матерью и по делу, и просто так, мать была человеком тяжелым и властным, но им же не придет в голову убивать друг друга!.. Из-за Володиного желания пойти в поход они поссорились неприлично, ужасно и потом некоторое время не разговаривали, но перед самым походом помирились. Мать признала за Володей право поступать так, как он считает нужным, признала его лидерство! Затем вышла заминка с местонахождением подозреваемых. Володя понятия не имел, где в момент убийства находилась эта четверка! Кажется, Кузьмич ночевал не в «большом доме», а в другом месте, и с ним ночевал пилот, а служанка растворялась в многочисленных помещениях, закончив уборку после ужина, ищи ее, не найдешь. Марк тоже по вечерам не показывался, и в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен. Только для персонала» никому не приходило в голову соваться.

…Как вычислить убийцу?

Постучав, в «комнату мальчиков», где Володя лежал в раздумьях, вошла Марина и положила ему руку на лоб.

– Нету у меня температуры, – сказал он недовольно.

– Вот и хорошо, – согласилась Марина. – Хотя сильные травмы иногда дают температуру. Я все думаю, как ты пойдешь в Галыгино? Может, поговорить с Антоном, чтоб он тебя забрал на вертолете?

От того, что он тайно и страстно мечтал об этом и его лидерские качества тоже мечтали, Володя возмутился:

– Марин, я сам решу, что мне делать! Спасибо тебе за заботу, конечно, но няньки мне не нужны.

– Как ты не понимаешь! – в сердцах сказала Марина. – Я за тебя отвечаю!

Володя изумился.

– Ты что? С ума сошла? Это я за всех вас отвечаю.

– Конечно, конечно, – быстро и виновато согласилась она, по-видимому, поняв, что сморозила глупость. – Меня просто беспокоит твоя нога.

– Как ты думаешь, кто из них убил?

Марина махнула рукой.

– Кто угодно мог, Володь! Вот угораздило нас в такую передрягу попасть! Что я теперь в Москве скажу?!

– Кому скажешь? – не понял Володя. – У тебя что, отпуск заканчивается?

– Да при чем тут отпуск! – Ему показалось, что она сейчас заплачет. – Все не так, понимаешь? Планировалось совершенно по-другому.

– Никто не мог предположить, что я лыжу сломаю, – буркнул он.

Она как будто угадывала его мысли. Только что он думал о том, что обстоятельства сложились на редкость неудачно и завели их черт знает куда.

– Какая лыжа?! – вдруг закричала Марина. – Ты что, совсем ничего не понимаешь?! Ты же не идиот! Ну оглянись вокруг, разуй глаза, подумай немножко!

– О чем подумать? – совсем растерялся Володя.

Марина хотела что-то сказать, потом сморщилась как от боли и выбежала из «комнаты мальчиков».

Кузьмич, слышавший каждое их слово, задумчиво почесал бровь и стал неторопливо спускаться в подвал. Следовало проверить баню. Хотя – он это уже понял – за Аллой не нужно ничего ни поправлять, ни проверять.

– А вот так, а вот так!.. Как следует!.. Раз-два, раз-два! – Алла, окутанная паром, двумя вениками равномерно хлестала Женьку по спине и розовой попе, та только взвизгивала. – Ты чего там хрюкаешь? Пой «По долинам и по взгорьям»!

– По… до… ли… нам… и… по… взгорь… ям… шла… ди… ви… зи… я… впе… ред, – заблеяла Женька из пара.

– Мо-ло-дец! – прокричала Алла, не прекращая работы. – Слова знаешь! Ставлю пять!

Она еще плеснула на раскаленные камни душистого взвара, содеянного Зоей Петровной, с силой подышала и Женьке велела дышать, потом помахала над ней вениками, осаживая пар, стащила ее с полка, вытолкала в предбанник и там окатила холодной водой из ушата.

– Хорошо, – простонала Женька. – Как хорошо, Аллочка!..

В бане они были вдвоем. Марина помылась и сразу ушла, сказала, что баню терпеть не может, лишняя нагрузка на эндокринную систему, только и всего.

Женька попила из ковшика воды, утерла капающий с носа пот и пообещала:

– А потом я вас попарю, а то так нечестно.

– А ты умеешь?

– Умею!.. У нас в интернате одна отрада была – баня. Нас по субботам водили, и иногда так получалось, что она совсем-совсем горячая была. Не такая, конечно, как эта, но хорошая. Там одна банщица добрая нас парила. И я научилась. Она все говорила – баня от любой хворобы помощница.

Алла тоже попила из ковшика, вытерла лицо, покосилась на Женьку и осведомилась:

– Баня-то с банщицей где была? В Швейцарии?

– В Швейцарии… – беспомощно согласилась Женька и заторопилась. – Аллочка, я совсем не то хотела сказать! Я хотела сказать, что в кино видела, там как раз…

– Жень, остановись, – попросила Алла. – Ну сколько можно?.. Папа, Швейцария, горнолыжные курорты самые крутые!.. Нету же никакого папы, да? И Швейцарии никакой не было. Правильно?

Женька кивнула. Красное, распаренное, очень юное лицо сделалось несчастным.

– Вы только… не рассказывайте никому. Пожалуйста!

– О чем не рассказывать, Женя?

– Что я всех обманываю.

Алла вздохнула и зачерпнула ледяной воды из кадушки.

– Хочешь еще?

Женька кивнула, и они по очереди попили.

– А такой шрам на ноге откуда?

Женька вытянула ногу и посмотрела, как будто впервые увидела.

– Упала, – сказала она равнодушно. – Если б не нога эта проклятая, все было бы по-другому.

– Расскажи, – предложила Алла.

– Да чего рассказывать, Аллочка! Я в Ханты-Мансийске тренировалась. Вылетела с трассы, скользко было, почти дождь, и все кости раздробила о камень. Откуда он там взялся, непонятно. Ногу собрали, конечно, но неудачно. Два раза ломали и опять собирали. Ну вот. Хожу нормально, стою тоже вроде прямо, а о соревнованиях даже думать нечего. Да ничего, я уже привыкла не думать. – Тут она засмеялась и сразу заплакала. – Поначалу трудно было. Мне так хотелось в… большую жизнь! И, главное, шанс у меня был, если бы не нога.

Алла не знала, что сказать. Женька еще немного поплакала и перестала. Теперь они сидели молча. В узкое окошко под самым потолком ломилась метель, рамы трещали под ее напором.

…Когда она уйдет, эта метель? Как все будет, когда она уйдет?..

– С тех пор катаюсь только так, прогулочным шагом! – лихо сказала Женька. – Работаю в бухгалтерии. А что? Тоже занятие!

– Занятие, – согласилась Алла. – С нами зачем пошла? Чтобы с Марком увидеться?

Женька быстро на нее взглянула.

– Откуда ты знала, где его искать? – продолжала Алла. – Насколько я понимаю, этот его кордон – секретное место. И он на нас случайно вышел! Или вы заранее договорились?

– Ну что вы, Аллочка, – укоризненно протянула Женька, – ничего мы не договаривались. Он не знал, конечно. А про кордон мне Зоя Петровна написала, координаты дала.

– Зачем?!

– Как зачем?.. Чтобы я пришла. Чтоб мы помирились.

– А вы поссорились?

– Я поссорилась, – выговорила Женька с силой. – Я Марка бросила. Сразу, как только ногу сломала. Я ему сказала, что видеть его не хочу с его чемпионством. Чтобы проваливал к чертовой матери. Чтобы не смел ко мне приближаться. Чтобы катился к Магдалене Нойнер или Торе Бергер – как раз его уровень. Это такие биатлонистки знаменитые, – зачем-то пояснила она.

– Я знаю, – сказала Алла. – И он ушел?

– Нет, конечно. Я довольно долго его оскорбляла, но он все не уходил. А потом улетел на чемпионат мира, а когда вернулся, меня уже не было! И все следы я замела идеально, концов не найдешь. А родственников у меня никаких. Я в Курган уехала, – продолжала она, помолчав. – Там отличная травматология, еще со времен Илизарова. Через полгода вернулась в ЦИТО, в Москву. К тому времени обо мне уже и не вспоминал никто, и в федерации все забыли. Я долечила ногу, окончила курсы какие-то, на работу пошла. И вот теперь… живу. Как могу, так и живу.

Алла привстала с лавки, дотянулась и приоткрыла форточку, ей показалось, что дышать трудно. В щель сразу клубами повалил морозный пар.

– Я не поняла только, зачем ты спряталась-то от него? Или он плохо себя вел?

– Марк не может себя плохо вести, – заявила Женька твердо. – Вы что, Аллочка? Он самый лучший человек на свете, и я не хотела, чтобы он со мной возился. Я думала, мы друг другу подходим. Я думала, что у нас может быть общая жизнь. А потом оказалось, что никакой общей жизни у нас быть не может – из-за ноги. Он благородный человек, понимаете? Он стал бы со мной возиться, лечить, сидеть около меня!

– И что в этом ужасного?

– Он великий спортсмен! – закричала Женька. – Он не должен около меня сидеть! Я ему не пара! Я могла быть ему парой, если бы… если бы…

– По долинам и по взгорьям, – пропела Алла, – шла дивизия вперед, чтобы с боя взять Приморье, Белой армии оплот! Сколько тебе лет?..

– Двадцать четыре.

– А ногу когда сломала?

– Три года назад. Ну какая разница, Аллочка?!

– Да, – сказала Алла, – тогда все понятно. Такая глупость. Только в молодости можно делать такие глупости. А в интернате ты сколько лет провела?

– Много, – нехотя сказала Женька. – Папа умер, больше родственников не было. Меня забрали, и все. Был один спонсор, он всем детям лыжи подарил, я стала кататься. Меня папа научил, еще когда я совсем маленькая была. Я, когда каталась, все время представляла себе, что я с папой и мы сейчас домой пойдем.

– И тут вдруг оказалось, что у тебя способности, да? И ты стала тренироваться, в соревнованиях участвовать…

– Потом меня в сборную взяли. Молодежный чемпионат России выиграла. И еще много всего. Я стреляю хуже, чем бегаю. Стреляю неровно, а бегаю быстро. Бегала, в смысле. Марк все время надо мной смеялся. Он говорил, ты стреляй как попало, хоть в воздух, все равно на дистанции нагонишь, хоть два штрафных круга, хоть три!.. – Она вдруг повернулась, схватила Аллу за руку и прижалась к ней влажным лбом. – Аллочка, вы даже не представляете, как все это было… хорошо! Вы не представляете! Я стала нужна, понимаете? И наплевать на детдом! У нас девчонки после выпуска совсем не знали, куда податься, а у меня был спорт! Мне комнату дали в общежитии в Красногорске, мою собственную! Я даже в институт поступила, и у меня была сессия, как у нормальных. Мне очень слово нравилось – сессия. Сдавать сессию, правда красиво?

– Очень красиво, – согласилась Алла.

– А на соревнованиях как здорово! Когда трасса незнакомая, а ее надо пройти, как родную! И вот ночью ляжешь, глаза закроешь и представляешь, как все будет завтра. Как старт дадут, как я до первой отсечки добегу, как стрелять буду, как норвежку сначала вперед пропущу, а в подъем ее сделаю. А потом я с Марком познакомилась. Он когда стал за мной ухаживать, я от страха все время рыдала. Запиралась в туалете и рыдала. Ну не может такой человек за мной ухаживать! Он же знаменитость, легенда! А я кто?..

– Какая разница?! Он в тебя влюбился.

– Ну почему, почему? Как он мог в меня влюбиться?

– Я не знаю как, – сказала Алла язвительно. – Видимо, как-то влюбился. Из последних сил, наверное.

– Вы думаете, из последних сил?

Алла засмеялась.

В начале разговора она была совершенно уверена, что все плохо, очень плохо, и готовилась к плохому, и боялась. Теперь ей казалось, что все хорошо, прекрасно!.. Лучше и быть не может.

– Что вы смеетесь?

– Над тобой, Женечка!

Но Женьке некогда было ни разбираться, почему над ней смеются, ни обижаться на это. Она рассказывала – первый раз за много лет! Она рассказывала, и ее слушали, и казалось, что все на свете можно рассказать вот прямо сейчас, на лавочке в бане, и сразу станет легче.

– Марк меня познакомил с Кузьмичом. Про нас никто не знал, я не хотела, а Марк сказал, что Кузьмич должен узнать, и ему рассказал! И он мне однажды перед стартом лыжи готовил, мы так конспирировались, ужас! Мне же всегда тренер готовит, а тут я по секрету Кузьмичу их отдала! И выиграла! И все потом говорили, какой наш тренер молодец, угадал со смазкой, а это Кузьмич угадал. И Зою Петровну они однажды на мои соревнования привезли. Она стояла на финише и молчала. И я ее боялась. А она так ни слова и не сказала, представляете?!

– Вполне, – заверила Алла. – Вполне представляю.

– А потом все кончилось. Раз, и все.

– Конечно, – задумчиво протянула Алла, – где тут справиться? Двадцать четыре года, мамы нет, спросить не у кого. А ты уже третью жизнь живешь.

– Почему третью?

– Так получается. Первая в детдоме, следующая в спорте, теперь в бухгалтерии.

– Тогда, выходит, четвертую, – поправила Женька тоже задумчиво. – Еще с папой жизнь была, совсем давно. А как вы догадались, что я… что папы нет и пансиона в Швейцарии не было?

– Техника у тебя лучше всех в группе, но шла ты почему-то все время самая последняя. Очень старательно демонстрировала свою ни на что негодность. Ты и падала, и вставала, и валялась, а на все это силы нужны. Человек неподготовленный таких сил не имеет. Снаряжение у тебя так себе, сказать, дешевенькое – ничего не сказать, так что про богатого папу можно забыть, а лыжи отличные, профессиональные.

– Madshus-Rotafella-Alpina, – гордо кивнула Женька. – Мне Марк подарил, у него самого точно такие же.

– Шампанское ты пила явно первый раз в жизни и нализалась моментально. Девушки из швейцарских пансионов к шампанскому привычные, как правило. И шрам на ноге! Только я думала, ты его в драке получила, а оказалось, что на лыжах. А Зоя Петровна при чем? Как она тебя нашла?

– Она меня не находила. У меня был ее адрес, электронный. Я ей написала.

Тут Алла опять засмеялась от удовольствия – электронный адрес Зои Петровны, надо же! Как тут, однако, все непросто устроено, на кордоне «полста-три»!

– Я ей написала, что мне очень нужно увидеться с Марком, и она прислала координаты. Я совсем без него замучилась, Аллочка. Я думала, это пройдет, а все не проходит и не проходит, только сильнее болит. Я Зою Петровну спросила, можно ли мне прийти. Я же не знала, может, он женился давно! Зоя Петровна написала – приходи.

– Одно слово написала?

Женька кивнула.

– Я нашла в Интернете группу, которая вроде по схожим координатам собралась идти, и тоже пошла. Марк ничего не знал. Я думала, на месте станет понятно, что делать. Может, притвориться, что идти не могу, и всех на кордон направить, чтоб меня туда тащили, я же знала, где он расположен! Может, наоборот, оторваться, уйти, а потом сообщить, что я в безопасности, чтоб не искали. А он сам на нас вышел. Я его увидела, у меня в глазах потемнело. А он со мной даже не разговаривает.

– В мозгах у тебя потемнело, – проворчала Алла, – уже давно, три года назад, когда ты ему голову стала морочить, что он тебе не нужен, вот это точно! Столько дел наворотила на пустом месте, господи!..

– Как же на пустом месте, Аллочка?!

– И, главное, смылась, – продолжала Алла, не слушая. – Вот ты представь себе!.. Возвращается он… откуда там?.. с чемпионата мира, что ли, а тебя нету. И никто ничего не знает! В больнице сведений нет, выписалась куда-то, да и все дела, комната в Красногорске запертая стоит, родных никого. Он что в это время должен был делать? Ты там себе трагедию сочинила, нафантазировала чего-то в боли и в угаре: он тебе не пара, вы должны расстаться!.. Он вернулся к тебе, небось еще медаль привез! Он тогда чемпионат выиграл?

Женька кивнула.

– Значит, вернулся победителем, а тебя нет. Нигде нет. И как искать, и где искать?.. И что делать?.. А ему твои высокие помыслы неведомы. Он, как любой нормальный мужчина, слышит только то, что ему говорят, а ты ему сто раз сказала: ты мне не нужен. И теперь ты удивляешься, отчего он с тобой не разговаривает!.. Должен был на шею кинуться – спасибо, что вернулась?!

– И не должен он кидаться!

– А что он, по-твоему, должен делать?

Женька подумала, всхлипнула и вытерла нос:

– А я что теперь должна делать?

Алла вздохнула.

…Как это бывает? Она и забыла совсем. Как это бывает, когда двадцать четыре года, когда «он не разговаривает» и «что мне теперь делать», когда все мысли только о нем и любовь такая огромная, что никуда не помещается, и с ней невозможно справиться, и ее невозможно убить, потому что она сильная и молодая, эта самая любовь? Как это бывает, когда все очень, очень сложно, но от одного слова или взгляда может стать легко и прекрасно?

– Теперь ты должна все начинать сначала, Женька. Ты должна все ему объяснить – словами, и так, чтобы он понял. Ты должна с ним поговорить, и чтоб он услышал. Замани его в постель и не выпускай оттуда сутки. Или трое, как пойдет.

– Да-а-а, а если он решит, что я теперь ни на что не гожусь и прибежала сюда, потому что мне нужны только его деньги и слава?

– Понесла! Его деньгами и славой ты могла пользоваться все эти годы. А ты молча страдала и погибала, ибо решила освободить его от себя.

– Вы смеетесь?

– Смеюсь, – согласилась Алла. – Жизнь устроена немного не так, как в сериалах, Женька. Там так положено для развития сюжета – герои долго страдают, а потом обретают заслуженное счастье. У людей по-разному бывает. Бывают страдания, а счастья в награду так и нет. Бывает наоборот – счастье, но человек не понимает, что это счастье, и все равно страдает. Но в сериале награда сама собой на голову падает – раз ты хороший человек, вот тебе награда. А в жизни за нее бороться надо. Ты молодец, решилась! Стала Марка искать и нашла ведь! Вот и продолжай.

– Так он разговаривать не хочет.

– А ты заставь.

– Да-а-а, – опять протянула Женька. – Его разве можно заставить? Он великий спортсмен, особенный человек.

– Ты тоже спортсмен, – напомнила Алла. – Нога тебя подвела, а все остальное-то осталось. Ты же умеешь бороться. Борись.

Они посидели молча, и в эту минуту им казалось, что они самые близкие люди, ближе и быть не может. Им казалось, что теперь они знают друг о друге что-то такое, что никогда не сможет измениться или поколебаться, и все это – хорошее. Неизвестно, что будет дальше, но они есть друг у друга, должно быть, навсегда.

– Давай еще раз зайдем в парилку, – предложила Алла, – и на выход. Там мужики заждались, наверное.

– Давайте зайдем, Аллочка, – с готовностью согласилась Женька.

Алла потянула дверь, горячий, пахнущий травами воздух обнял ее со всех сторон, она глубоко вдохнула и спросила:

– Ты не знаешь, кто убил Виноградова?

Утром Алла проснулась оттого, что пришел Вик и хвостом щекотал ей нос.

– Пошел вон, – велела Алла, перевернулась и потерлась носом о подушку. – Возьми полено и таскай его.

И вскочила.

В «комнате девочек» не было никакого Вика!.. В «комнате девочек» было солнце. Широкими горячими ручьями оно вливалось в окно, растекалось по лиственничному полу, по лоскутному Женькиному одеялу, по бревенчатым стенам. Должно быть, оно вливалось уже давно, потому что его было много, оно плескалось по всей комнате, выходило из берегов.

Алла соскочила с дивана и подбежала к окну, волоча за собой одеяло.

Лес, которого еще вчера не было, который совсем пропал в метели, оказался близко, под горкой. Сугробы в тени казались синими, мартовскими, как на картинах Грабаря. Двери в ангар распахнуты настежь. Переваливаясь через снеговые волны, стуча мотором, под горку шла диковинная машина на широченных гусеницах, оставляла за собой ровную, как по линейке, утрамбованную дорогу с лыжней. Солнце прыгало по сверкающей алой крыше кабины. Вик тоже скакал, только не на крыше, а позади машины, припадал на передние лапы, вспрыгивал на гигантскую поперечную лыжину, которую трактор волок за собой, и подъезжал на ней. Фигура в красном пуховике деловито и равномерно махала лопатой, расчищала дорожку к маленькому дому.

И все это было так радостно и ново, как будто жизнь началась сначала!..

– Девчонки, вставайте! – закричала Алла, отшвырнула одеяло и стала торопливо одеваться. – Метель ушла!

Они еще возились и мычали, когда она выскочила на площадку и нос к носу столкнулась с Марком. Вдвоем они скатились по лестнице, слово боялись опоздать на какое-то чудесное представление, напялили куртки и валенки и вывалились на улицу.

На крыльце навстречу им попался Сергей Васильевич, очень веселый:

– Доброго утречка! Погодка-то, погодка!.. А?! Налаживается!..

От восторга и холода у Аллы моментально застучали зубы, а от сияния солнца и сверкания снега заслезились глаза.

– Марк, так не бывает! Вы посмотрите, какое солнце! А вчера весь вечер мело!

Он сунул ей свои темные очки, и она моментально нацепила их на нос – смотреть на снег без очков было невозможно.

– У нас так всегда бывает. – Он двинулся вокруг дома, и Алла за ним. – Тут роза ветров такая. Метель уносит быстро! Зато и приходит она внезапно.

Почти черпая валенками снег, они добрались до навеса. Марк выбрал лопату пошире. Алла подумала и себе тоже взяла. Из-под горы издалека доносился стук мотора, казавшийся очень веселым. Марк принялся расчищать снег, отваливая огромные его пласты в сторону. Алла пристроилась рядом.

Снег был воздушный, почти невесомый, бросать его было легко и тоже весело.

– Вы сегодня кататься пойдете? – спросила она Марка.

– А как же! У нас и так весь график тренировок наперекосяк. Сейчас Кузьмич трассу обновит, и можно выходить.

Алла некоторое время молча кидала снег. Ей не хотелось ни думать, ни говорить о плохом, но, вспомнив, остановиться она уже не могла.

…В этом сказочном мире, где метель кончается внезапно и начинает яростно сиять солнце, где скачет собака Вик и деловито катит красный трактор на широких гусеницах, неблагополучно. В этом мире убили человека. Убил кто-то… свой. А она, Алла, так и не знает, кто именно.

Она перестала кидать снег, распрямилась и посмотрела в сторону леса.

– Марк, а Игоря когда… заберут?

– Утром мы на связь выходили, у них там, – он кивнул куда-то в сторону синевших на горизонте гор, – погода пока нелетная. Метель как раз к ним ушла.

– То есть вертолет сегодня не прилетит?

– Может, и завтра не прилетит.

– Плохо, – вырвалось у Аллы. – Как это плохо!..

Он ничего не ответил, продолжал кидать снег. Алла тоже принялась за дело. Они расчистили дорожку до того места, где начиналась проложенная диковинным трактором лыжня, и стали заходить с другой стороны.

– Я никогда раньше не видела ратраков.

– Странно. Вы же лыжница.

– Откуда вы знаете?!

Он улыбнулся. Солнце светило ему в лицо, глаза оказались совсем светлыми, кожа обветренной и загорелой, а он очень молодым. Сколько ему лет?.. Кажется, тридцать шесть или около того, он в первый раз выиграл Олимпиаду лет двенадцать назад. Он чемпион, победитель, волк, а вовсе не славный парень, который чистит дорожки!

– Слушай, – сказал чемпион и волк, – давай на «ты». Можно?

Алла замешкалась немного, но кивнула.

– С чего вы… ты взял, что я на лыжах катаюсь?

– Ты всерьез думаешь, что я не отличу лыжника от «чайника»? Или лыжи? Профессиональные от средненьких?

Алла смотрела на него. Он с размаху воткнул лопату в сугроб, как заправский дворник.

…Отличишь. Конечно, отличишь. Я сама моментально раскусила Женьку, как она ни прикидывалась, а прикидывалась она старательно. Как это я не подумала?

– Кто из ваших руководитель группы? Ты или Сергей Василич?

– Я.

– Так я и думал. Кого вы сопровождаете?

– Если ты такой умный, – выговорила Алла язвительно, – мог бы и сам догадаться.

– Володю, конечно, да?

Она кивнула.

– А остальные?

– Думай сам.

Тут Марк Ледогоров, многократный олимпийский чемпион, почему-то развеселился.

– Ух ты! А я предполагал, мы по одну линию фронта.

– Марк, у тебя в доме человека убили. А у меня… обязательства. И так получается, что я их не выполнила.

– Да черт с ними, с твоими обязательствами, – сказал он с совершенно искренним удивлением. – Здесь Приполярный Урал, а не Москва-столица! Ты бы нам помогла лучше.

– Я стараюсь, – Алла сдернула с носа темные очки. – Ты не видишь?! Мне одной Женьки хватит. Я всю голову сломала, откуда она взялась. Ну, конечно, додуматься до того, что она с нами потащилась, чтобы тебя найти, я не могла.

– Она тебе рассказала?..

– Я ей рассказала! – возразила Алла. – Я же тоже кое-что понимаю, Марк. А она все время мне врала.

– Мне она тоже врала. Все время.

– Нет, не все время! – закричала Алла так, что фигура в красном пуховике, равномерно махавшая лопатой в отдалении, приостановилась и медленно повернулась к ним. – Она тебе врала только тогда, когда решила тебя защитить и спасти. Ну, она так понимает жизнь. Ей казалось, это правильно. Она травмированный инвалид, а ты герой и чемпион.

– Я не стану это обсуждать.

– Да не разговаривай, шут с тобой!.. Не обсуждать – прекрасно! А еще лучше куда-нибудь смыться для придания ситуации большего драматизма. Ну, как Женька! Она же от тебя смылась!.. И ты давай. Вперед!

– Какое тебе дело?! Что ты лезешь в мою жизнь?!

– Я не лезу! Я знаю, что все потерять очень просто, гораздо проще, чем удержать. Она выросла в интернате, у нее ничего нет, ни опыта, ни поддержки. Она справилась с травмой, одна, не пропала, не спилась с горя! Она тебя нашла, придумала, как сюда добраться, крутится около тебя, в глаза заглядывает, а ты – ни с места! В самом деле, что ли, за Торой Бергер решил приударить?!

Он вдруг запрокинул голову и захохотал. Фигура в красном пуховике поглядела, как он хохочет, и снова принялась за работу.

– Про Тору тебе Женька сказала?

– Ну конечно. Она тебя ревнует.

Он хотел что-то сказать, и Алле показалось – важное. Нечто такое, от чего зыбкость и неопределенность если и не исчезнут совсем, но все станет немного понятней и яснее, как низкие метельные облака вдруг пробивает яркий луч солнца.

И не сказал. Что-то с силой бабахнуло, они оба оглянулись, и на высоком крыльце «большого дома» показался Степан, голый по пояс, в подвернутых штанах и босиком.

– Доброе утро! – прокричал он и физкультурным шагом сбежал с крыльца. – Солнце какое!

Марк вытащил из сугроба лопату и стал кидать снег – раз-два, раз-два!.. Движения у него были рассерженные.

Степан с разгону вбежал в снег и стал энергично им обтираться.

– Хорррошо! А!.. Черт!

Алла оглянулась. Степан вдруг со всего размаху плюхнулся в сугроб, как будто его ужалила змея.

– Степ, ты что?!

– Порезался! Черт!..

Сидя в сугробе и вывернув ногу, он пытался рассмотреть собственную ступню. Алла подбежала и, сильно дернув, вытащила его из сугроба.

– Там стекляшки какие-то, – Степан держал ногу на весу и морщился. – Я наступил.

Алла посмотрела – кровь сочилась тоненькой струйкой, и в ране что-то блестело, то ли снег, то ли на самом деле стекло. На гору взобрался ратрак, остановился, смолкло стрекотание мотора.

– Пойдем, я тебя в дом провожу. Марина посмотрит!

Фигура в красном пуховике, переглянувшись с Марком и подходившим Кузьмичом, помедлила и двинулась следом за Аллой и Степаном, скакавшим на крыльцо на одной ноге.

Марк присел, сдернул перчатку и стал осторожно отгребать снег в том месте, где он был закапан красным.

– Не может здесь быть никаких стекляшек, – сказал Кузьмич.

– Погоди, Паша.

Марк вытащил из снега предмет, похожий на стеклянную трубочку. Один конец ее был сломан, торчали острые края. Кузьмич наклонился, и вдвоем они какое-то время рассматривали трубочку.

– Ампула нашлась, – констатировал наконец Кузьмич. – Звериное снотворное, как наша Зоя Петровна выражается.

– Сам вижу. С крыльца выкинули, как ты думаешь?

Кузьмич отошел, сорвал какую-то ветку, забрался на крыльцо и кинул ее. Они проводили ветку глазами.

– С крыльца не долетит.

Марк задумчиво посмотрел по сторонам:

– То есть человек носил ее в кармане, а потом выбросил, что ли?..

– Это логично. В доме куда ее денешь? Вдруг найдут!

Они еще помолчали, раздумывая.

– Рядом с «медицинской», где хранятся все препараты, «оружейная», – сказал Кузьмич и посмотрел на небо. – А в «оружейной» чей-то чужой нож обретался. В бане фотоаппарат без флешки. Чей нож, чей аппарат? Если в снег ампулу выбросили, чего ж «Nikon» не кинули?..

– Может, еще не все… сфотографировали.

– А чего фотографировали-то, Марк?! И, главное, кто?

– Сделали нас с тобой, как пацанов желторотых, – морщась, сказал Ледогоров. – Я себя от этого чувствую… импотентом! Ничего не могу!

На крыльце показался Антон, на ходу натягивавший меховой реглан.

– Здорово, мужики! Там один из туристов порезался, видели? Анекдот с ними. Я хочу машинку запустить, движок погонять маленько. Застоялся!

– Туда еще дорога не расчищена.

– Мать честная! – весело удивился Антон, оглядывая сугробы. – Надо туристов мобилизовать на расчистку, хоть какая-то польза от них будет. А снегу-то, снегу навалило!

Он схватил лопату и принялся бестолково кидать снег в разные стороны – баловался.

– Я после завтрака на трассу уйду, – негромко сообщил Марк. – А ты с Аллой поговори. Скорей всего, она знает, чей нож. Она наблюдательная. Про Женьку все мне рассказала.

– Догадалась?

– Говорю же, наблюдательная.

– И красивая, – поддержал Кузьмич.

Марк пропустил это замечание мимо ушей.

– Она опекает Володю, который, как я понимаю, сам по себе беспомощный щенок. Хорошо бы узнать, почему и зачем она это делает.

– Я так понимаю, задание какое-то выполняет. Но если я спрошу, она меня пошлет подальше, как пить дать.

– Почему пошлет?

Кузьмич опять посмотрел на небо. Марк удивился.

– Что такое?! Я что-то пропустил?

– Я ей массаж делал, – буркнул Павел, и его обветренные щеки вдруг залились бурым румянцем. – Спину у нее прихватило. Какая-то старая травма.

– А… ты только массаж делал или еще что-нибудь?

– Больше ничего не делал. Не успел. Только мне показалось, напугал я ее.

Марк смотрел на него с живейшим интересом, изучал, можно сказать, как будто давно не видел.

– Вроде она не из пугливых, Паша.

Антон в отдалении все бросал снег в разные стороны, ему было весело.

– Или ты сам… перепугался?

Павел махнул рукой и, сгорбившись, пошел к дому.

– Яичня! – объявила Зоя Петровна и плюхнула перед Аллой расписную тарелку, на которой почти не помещалась огненная яичница, громадная, как луна. Сбоку был пристроен ломоть черного каравая. Алла схватила ломоть, посолила, откусила и замычала – так вкусно это было, свежий хлеб из печки и яичница с салом! Куда там иностранной колбасе салями и бельгийскому шоколаду.

– Кошмар, – негромко сказала Марина. – Один холестерин.

– Ничего, – пробормотала Алла с набитым ртом, – как-нибудь рассосется.

– Холестерин не рассасывается.

– Покататься бы, – с тоской протянул Степан и взглянул в окно, за которым плескалось солнце. – По свежей лыжне! А я ногу распорол.

– До свадьбы заживет. – Сергей Васильевич, которому яичницы по прихоти Зои Петровны все время доставалось меньше, чем Алле, вытянул шею и заглянул в сковородку. – Я вот бы тоже на воздух вышел. Так люблю воздух и просторы! На охоту поеду, а я часто езжу, так самое лучшее дело – лес. Лучшее и благодатное!

– А я б ни за что не пошел! – заявил Диман, энергично жуя. – В лес, на лыжню и всякое такое! Хватит с меня. Кристинке доказал, что я не слабак, можно больше не упираться. Антоха, отвези меня на вертолете в Галыгино, а?

– Полетели, – тут же согласился Антон. – Можем еще кого прихватить! Женечка, не хотите на вертолете?

– Ой, не-ет, спасибо вам большое.

– Может, Мариночка хочет?

– Никто на вертолете не полетит, – перебил его Володя очень твердо. – Группа вернется в том же составе, в каком вышла. Это не обсуждается.

– Вспомнил, что ты начальник, да? – ласково спросил Степан. – Дурашка ты, а не начальник.

– Вся группа в обратный путь пойдет со мной, – повысил голос Володя. – И ты тоже!

– Да, щас! Держи карман!..

– Погодите вы лаяться, мужики, – вступил Сергей Васильевич, думая, как бы добыть еще яичницы. – Кто куда летит-то? Кузьмич вон говорит, что некуда пока лететь. Метель туда ушла, куда лететь вы собрались!

– Мне бы машину для начала отчистить, – сказал Антон. – Ее всю снегом завалило!

– Не вопрос, поможем! Зоя Петровна, а больше нету яишенки-то?

– Съели.

Алла налила себе чаю – таежный, вкусный, – глотнула и обожглась. Кузьмич, скрестив длинные ноги, стоял, привалившись к каменной кладке печи, и смотрел ей в затылок – оттого и обожглась.

В кухню вошел Петечка, заспанный, лохматый и недовольный.

– Кто мои записки стырил? – спросил он с порога. – Не, а чего это происходит? Я сижу, пишу! Мне надо писать! А потом кто хочешь будет их тырить?

– Какие записки, Петечка? – спросила Женька, тараща темные блестящие глаза. Это было очень красиво – темные глаза и белые волосы. – Те, что ты вчера писал? Про наше путешествие?

Петечка нехотя кивнул и плюхнулся на свое место. Теперь у каждого их них было «свое» место в необыкновенной кухне, и «чужие» они старались не занимать.

– А что, яичницы нету?

– Съели.

– Не, ну кашу я не хочу!

– Раньше вставать надо, – упрекнула Марина, и Володя посмотрел сердито – он должен был это сказать, а она его опередила.

– Ой, а было так интересно, – затараторила Женька. – Я правда совсем-совсем чуточку успела прочитать! Я же не знала, что Петечка у нас писатель!

– Ты писатель? – спросил Степан у парня.

– Все про нас написано, да, Петечка?

– Я не понял, – подал голос Кузьмич, – ты какие-то заметки писал, а они пропали, что ли?..

– О чем я и говорю! А нельзя пожарить?

– Чего пожарить?

– Яичницу.

Зоя Петровна загремела сковородой.

– Тогда уж и на мою долю, – льстивым голосом попросил Сергей Васильевич. – Я такой яишенки, как ваша, сроду не едал!

– И на мою! – поддержал Диман.

– А когда пропали твои заметки? – спросил Кузьмич.

– Вчера вечером, – буркнул Петечка. – Когда я руку того… короче, когда мы тут все в кухне собрались. Я вернулся, на столе только чистая бумага, а заметок нет. Я искал, искал, не нашел ничего. А потом баня была, я и забыл, а сейчас вспомнил. Ну, кто взял?..

Марина переглянулась с Володей, Алла с Женькой, Степан с Сергеем Васильевичем, а Диман ни с кем переглядываться не стал.

– Кому они нужны, записки твои? – спросил он миролюбиво. – Небось сам сунул куда-нибудь и забыл.

– Никуда я не совал. А только, если сперли, чтоб за свои выдать и в инет выложить, при всех говорю – вычислю гада! И везде запостю, что воровство и плагиат.

– Правильно! – согласился Сергей Васильевич и потянул носом. Яичница на метровой сковороде шкворчала и пахла изумительно. – И нечего!.. А я тебе могу из охотничьей жизни рассказать. Слышь? У меня много историй!

– Ты несешь какую-то ахинею, Петь, – сказала Марина, морщась. Ей не нравилась вонь от яичницы. – Кто это будет в Сеть выкладывать?

Кузьмич подцепил поленом чугунную дверцу печки, подбросил его в огонь и вышел. Алла, которая все время почему-то видела, что именно он делает, проводила его взглядом, подумала и тоже поднялась.

Он оказался в комнате, где все по очереди читали «Бравого солдата Швейка». Сидел на корточках перед «голландкой» и заглядывал внутрь.

– Здесь сожгли, – мельком глянув на Аллу, сообщил он. – Вон пепел остался. Бумажный пепел приметный.

– Может, Петя сам сжег? Как Гоголь вторую часть «Мертвых душ»?

– Про Гоголя не знаю, а Пете зачем? И еще комедию перед нами ломать!..

Алла подошла и тоже заглянула в печь.

– Кто-то что-то прочитал в этих заметках, – сказала она задумчиво. – Что-то опасное. Что опасного мог написать Петечка?..

– С чего он вообще взялся писать? Писатель, что ль, на самом деле?

– Он блогер, Павел. То и дело пишет что-то в Интернете. Ему нравится.

– Этот блогер из… твоей команды?

Алла отрицательно покачала головой.

– А может, он еще и фотограф?

Алла пожала плечами.

– Навязались вы на мою голову! – в сердцах сказал Павел. – Не было у бабы забот, купила баба порося! Олимпиада на носу, а я?! Чего я делаю?! О чем думаю?!

Он поднялся с корточек, зачем-то отряхнул штаны, подошел, взял у Аллы из рук кружку и глотнул.

– В две тысячи двенадцатом немцы подкупили одного чеха, журналиста. Он к своим спортсменам-соотечественникам прямой доступ имел, аккредитован был, где можно и где нельзя. Он за ними таскался, интервью брал, фотографировал на тренировках, на стрельбищах, где винтовки пристреливают, в подсобках, где тренеры лыжи готовят, да везде. А потом всю информацию немцам слил. Чехи в тот сезон в Рупольдинге ни одной медали не взяли, а у них сильная команда.

– Ты хочешь сказать, что кто-то из наших такой же подкупленный журналист?

– Пойдем со мной.

За руку, как маленькую, он вытащил ее в коридор, протащил за собой, втолкнул в «оружейную» и захлопнул за собой дверь. Загремел замками и распахнул высокий железный ящик.

– Чей это нож? Погляди, погляди хорошенько!..

Алла поставила кружку на железную стойку, подошла и посмотрела. Этот нож она отлично знала.

– Где ты его взял, Павел?

– Здесь.

– Что значит – здесь?

– Тебе полочку показать, на которой он лежал? Во-он та. Это не наш и не Антохи. У Игорька никаких ножей сроду не было. Выходит, кто-то из ваших его здесь оставил. Ну?

– Сергея Васильевича нож, – покорившись, ответила Алла. – Только, Павел, клянусь, он ни при чем! Он не мог никого убить.

– Почему? Потому что он твой дружбан?

– Он не мог убить, – повторила Алла. – Я тебе точно говорю. Не трать время зря.

– А как он здесь оказался, твой Сергей Васильевич? Что он тут забыл? Зачем полез-то сюда?

Алла начала злиться. Он разговаривал с ней, как следователь с подозреваемой в дурном кино.

– Если ты не хочешь, чтобы мы куда-то заходили, запирай к чертовой матери двери! Вешай на них замки! Тебе везде мерещатся шпионы! Диму напугал, когда он в комнату с лыжами заглянул, теперь Василича подозреваешь! Хорошо, допустим, он сюда заглянул, и что?!

– Да нечего ему было тут делать, вот и все! А он ведь здесь что-то делал! Такое, что даже нож свой позабыл. Что он делал?

– В окно смотрел!

– Алла, – начал Павел грозно, – ты меня из терпения не выводи. У меня оно не бесконечное! Один от нечего делать здесь нож забывает, другой какие-то записки пишет, потому что он, видите ли, блогер, а записки в печке сжигают, третий фотоаппарат в дрова пристроил! Чего он на него снимал, когда, зачем?! А у меня…

– Знаю, – перебила Алла. – У тебя Олимпиада на носу!

– Ты мне все время врешь! – выговорил он брезгливо. Марк Ледогоров говорил о том, что ему все время врет Женька совсем по-другому. – А я при этом должен верить каждому твоему слову, как своему собственному, да?!

– Да не верь, – храбро сказала Алла.

Ее удивляла сила его гнева. Она совсем его не боялась, как будто наблюдала со стороны, из партера. Однажды она уже испытала такое чувство, и сейчас ей почему-то страшно важным казалось вспомнить, когда это было – она смотрела, а перед ней как будто актеры на сцене выступали.

– Зачем ты сюда пришла? И людей привела?

– Я не приводила людей, Павел. Это вышло случайно. Володя на самом деле провалился в ручей, сломал лыжу и растянул ногу. И метель нас застала по-настоящему.

– Кто ты такая?

Алла посмотрела ему в лицо. Почему-то она не могла ему заявить – разбирайся сам, как недавно сказала Марку. Она точно знала, что сейчас должна говорить правду и от этого зависит… что?

…Как это бывает? Как это бывает, когда один простой разговор может изменить всю жизнь? Ничто уже не может ее изменить, она сложилась так, как сложилась, говори, не говори. «Лесной человек» не имеет к ее жизни никакого отношения и не будет иметь никогда. Те времена, когда можно было поговорить, объяснить, растолковать – и мир сразу добрел, становился простым и понятным, давно минули. Тогда было ясно – все беды происходят от недопонимания, ведь все люди вокруг добры и честны, просто иногда непонятливы.

…Как она станет ему объяснять? Что именно следует объяснить, особенно если учесть, что три дня назад она ничего не знала о существовании кордона «полста-три» и его обитателей?

– Павел, – решилась Алла и приткнулась на продавленное кресло, накрытое неопределенной шкурой. – Я… это длинная история. Ты готов меня слушать?

Он сел на пол, скрестив длинные ноги.

– Готов.

Снаружи загрохотало так, как будто обвалился потолок. Они секунду прислушивались, а потом одновременно бросились в коридор.

Из кухни выскочил Сергей Васильевич, за ним показался Володя.

– Где это?!

Из сеней ввалился Антон без куртки, в одном свитере.

– Что случилось?!

Снова загрохотало, и Павел, расталкивая людей, кинулся в комнату со снаряжением.

Там были хаос и разрушения, как будто бомба попала. Высокий, под потолок, стеллаж, снизу доверху заставленный металлическими банками с мазями, парафинами, мастиками, заваленный железками и инструментами, обрушился на середину комнаты, повалил лыжи и стулья. Под обломками ничком без движения лежал человек.

– Петя! – вскрикнула Алла.

– Мать честная!.. Он жив?! Мужики, давайте с двух сторон возьмемся и поднимем его потихоньку! Заходи, заходи туда! Как эта дура завалилась-то?! Дышит он или нет?

Павел молча и проворно пробрался внутрь и зашел с другой стороны. На шее у него надулись вены. Алле стало страшно.

– Давайте! – скомандовал он и взялся за железную опору. – На счет три. Алла, вытащишь его. Ну! Раз, два!.. Три!..

Павел с одной стороны, Сергей Васильевич, Степан и Володя с другой приподняли стеллаж. Алла мгновенно подсунулась и стала тащить Петечку за плечи. Он застонал.

Пятясь, она выволокла его из-под груды обломков.

– Бросаем!

От грохота снова как будто обрушился потолок, сотряслись стены и упали какие-то лыжи.

– Не трогайте его! У него может быть позвоночник сломан.

– Петя, – позвала Женька растерянно и присела рядом. – Петя, ты меня слышишь?

– Слышу, – вдруг отозвался он. – Не глухой.

– Ты жив?! – глупо завопила Женька. – Ты точно жив?!

Очень медленно, как будто собирая с пола собственное разобранное по частям тело, Петечка подтянул руки и ноги, неловко встал на четвереньки и наконец сел, тараща бессмысленные глаза.

– Что случилось? – командирским голосом спросил Володя.

– Я не знаю, – ответил Петечка, облизнул сухие губы, засыпанные чем-то белым, и стал старательно отряхивать рукав, по которому текла клейкая желтая мастика.

Марина протолкалась из-за людей, присела перед ним на корточки и с двух сторон крепко взяла в ладони его голову.

– Посмотри на меня. Не отводи глаза! – Некоторое время она смотрела, потом стала ощупывать его ноги и руки.

Петечка хихикнул и поежился.

– Щекотно, – сказал он и смешно почесался.

– Как ты опрокинул на себя шкаф?

– Он как-то сам… опрокинулся.

Павел ходил по комнате со снаряжением – по бывшей комнате со снаряжением! – расшвыривал ногами банки, наклонялся и рассматривал что-то на полу.

– Встать можешь? – спросила Алла.

– Наверное… могу, – ответил Петечка.

Алла его поддержала, и он неловко поднялся.

– Все цело, – констатировала Марина с облегчением. – Может, небольшое сотрясение, но это не страшно.

– Повезло, Петька, – сказал Сергей Васильевич. – Чудеса просто, что бандура эта тебя до смерти не убила!..

– Как ты оказался в этой комнате? – негромко спросил Павел, и все на него оглянулись. – Ты что-то искал?

– Я не искал, – отозвался Петечка и икнул, – я просто так. Лыжи хотел посмотреть…

– Лыжи стоят с другой стороны. Что ты брал со стеллажа?

– Я… не помню. Я просто зашел посмотреть.

Павел выбрался из комнаты, оказался рядом с Петечкой и аккуратно, чтобы не запачкаться в мастике, взял его за горло.

Марина ахнула, стала хватать «лесного человека» за руки, Володя попятился, а Сергей Васильевич пробормотал что-то вроде «Ну-ну, полегче, полегче!»

Алла не двинулась с места.

– Что ты там искал?! Отвечай мне, быстро!..

Петечка издал горлом писк. Павел ослабил хватку.

– Честно, просто так! – хлебнув воздуху, пробормотал Петечка. – Я не хотел! Там банка такая черная стояла, здоровая. С самого края наверху, из коридора видно. На ней надпись «Poison». Я давно хотел посмотреть, что за яд там у вас! Я зашел, потянулся за банкой, а дальше… она стала на меня валиться, я только в самый последний момент заметил, и больше ничего не помню, правда не помню.

Павел испытующе посмотрел ему в лицо и, видимо, не высмотрел там ничего особенного, потому что Петечку отпустил.

– По коридору никто не проходил, ты не видел?

– Я не видел. Я на банку смотрел! Но кто-то проходил вроде. Или не проходил?..

– Он пострадавший, – возмутилась Марина, глядя на Павла с отвращением, – а не преступник! Совесть у вас есть?!

– Зоя Петровна, – не слушая, позвал Павел, – у него шишка на башке, надо лед приложить. И дайте ему переодеться, вон он весь… в химических жидкостях!..

И вернулся в разгромленную комнату. Алла подождала, пока все разойдутся, и пробралась к нему, старательно обходя вонючие разноцветные лужи.

– Что? – спросил он, не оборачиваясь.

– Стеллаж не мог упасть сам по себе, – сказала она, глядя в бритый затылок. – Так?.. В прошлый раз, когда ты разогнал отсюда Димана, я обратила внимание на болты. Стеллажи привинчены к стене болтами.

– Молодец, – похвалил Павел. – Марк сказал, что ты наблюдательная. Вон они, болты. Все вывернуты. Можешь убедиться.

Алла подобралась поближе и присела рядом с ним.

– Ничего не понимаю, – призналась она. – Петьку хотели убить?! Или кого хотели убить?.. Тебя? Ты чаще всех здесь бываешь! Марка? Лыжи Марка здесь стоят?

Павел взглянул на нее очень серьезно.

– Самое интересное не это, – выговорил он медленно. – Самое интересное, что никакой черной банки с надписью «Poison» здесь нету.

Алла даже отпрянула немного.

– Как нету?! А что же он тогда хотел… – она осеклась и замолчала. А потом спросила: – И не было никогда?

– Почему, была. Была черная банка с морилкой. Зоя Петровна по весне ту баню, которая под горкой, ею обрабатывает, чтобы живность не завелась, жуки всякие, личинки. У нас весной сыро бывает, а летом жарко, вот она и обрабатывает!

– Павел!

– И банка действительно там стояла, а сегодня утром я ее в ангар отнес. Чего, думаю, торчит здесь, только место занимает! Все равно и пульверизатор, и шланги все в ангаре. И до бани оттуда ближе.

– Зачем он соврал?

– Зачем вы все врете?

Алла растерянно оглядела комнату, в которую как будто попала бомба.

– Павел, но он сам не мог вывернуть болты! Это… дикость какая-то. Получается, что Петечка пришел сюда непонятно зачем, а еще кто-то непонятно зачем вывернул болты. Чтобы убить… кого? Кого, Павел?!

– Стеллаж грохнулся и никого не убил. Оглушил малость.

– Это случайность. Просто Петьке повезло.

– Пойдем на улицу, – предложил «лесной человек». – У меня от этой вони голова раскалывается. Тут теперь разбирать придется… трое суток.

– Я тебе помогу.

Он не сказал «сам справлюсь», он просто кивнул, принимая ее предложение, и они выбрались на улицу. В сенях Павел замешкался, копаясь в куртках, загромоздивших обширную вешалку.

– На лыжах бы сходить, – с тоской пробормотал он, щурясь на солнце. – Столько дней не катался! Да где теперь на лыжах ходить! Что ни день, то ЧП.

– Давай подумаем, – предложила Алла. – Петька явно видел раньше эту банку, раз сразу про нее сказал. Он не знал, что ты ее утром унес, вот и соврал. То есть он пришел туда не для того, чтобы посмотреть какую-то банку.

– Отлично, – похвалил Павел. – Молодец.

– Вопрос – зачем он туда пришел и почему соврал? Еще какой-то человек вывернул крепления, и когда Петька за чем-то потянулся, стеллаж обрушился на него.

– Подожди, – пробормотал Павел. – Крепления!.. Ну конечно. Как это я пропустил?

– Какие крепления? – не поняла Алла.

Не отвечая, он помчался по дорожке, которую утром они расчистили с Марком. Алла побежала за ним.

Он обогнул дом, поскользнулся, чуть не упал и скрылся за углом. Когда Алла подбежала, Кузьмич шуровал под навесом, переставляя лыжи.

– Павел, что ты делаешь?

– Смотрю крепления.

– Зачем?!

Он еще пошуровал немного и спросил:

– Ни у кого на маршруте крепления не ломались? Из ваших?

Алла честно попыталась вспомнить:

– Вроде нет. Точно нет!

– Точно или вроде?

– Не ломались ни у кого крепления! Павел, при чем тут наши лыжи?! Какое отношение они имеют к тому, что из стены болты вывернули?!

Он аккуратно составил лыжи обратно.

– Я пока не знаю. Но если крепления не ломались, значит…

– Что?

Он вышел из-под навеса, зачерпнул в ладонь снега и поел немного, а остатками протер бурые щеки. На подбородке повисла капля. Он смахнул ее тыльной стороной ладони. Руки у него все были в цыпках, Алла давно это заметила.

– Мне нужно подумать, Алла.

– Давай вместе думать.

– Давай, – согласился он, щурясь на снег. – Только как вместе, если ты все время отдельно?.. И вранье какое-то то и дело!..

– Павел, – возмутилась Алла. – Я же не в суде, чтобы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! Есть обстоятельства, которые не имеют никакого отношения к тому, что здесь происходит. Рассказывать о них я не хочу.

– А раз не имеют и не хочешь, значит, будем как прежде, по отдельности думать.

– Что могло быть у Петьки в записках? Для чего их сожгли? Да сожгли – полбеды, еще и убить его пытались! Какие тайны он может знать?! Наш Петечка!..

– Ваш, ваш. То-то и оно, что ваш.

– Павел, если ты опять про то, что кто-то из наших убил Виноградова…

Он махнул на нее рукой и зашагал по дорожке к «маленькому дому». Алла хотела его догнать, но передумала.

…Ничего нельзя изменить. Жизнь уже сложилась так, как сложилась. Ничего не изменят слова, сколько их ни говори. Мир не станет лучше, люди добрее. Преступление останется преступлением. Нужно постараться пережить – этот день, потом следующий день и, может быть, еще несколько дней, и придется вернуться в точку, из которой началось путешествие, а потом – тайны, загадки, преступления, весь этот странный сюжет. Кордон «полста-три» останется, как в сказке, «за семью горами, за семью долами», не обозначенный ни на одной карте, и она, Алла, должно быть, так никогда и не узнает, что здесь произошло на самом деле!..

Из-под горы выскочил Вик, завидел Аллу, замахал белым меховым бублем и, кажется, улыбнулся – приветствовал. Значит, Марк возвращается, уже где-то близко.

…Вот у него и глупой Женьки еще есть надежда! Слова еще могут все изменить. Их только нужно суметь сказать, и выслушать, и поверить. Нелегко, конечно, но – возможно!..

Алла вернулась в дом, чувствуя себя очень усталой и старой. В коридоре навстречу ей попалась Женька.

– Марк возвращается, – сообщила Алла. – ты бы все же поговорила с ним, Жень! Придет вертолет, начнется следствие, нас всех заберут отсюда! Чего ты ждешь?

Лицо у Женьки моментально осунулось.

– Аллочка, – зашептала она и стала оглядываться по сторонам, – как же я могу, Аллочка? Он… он совсем на меня не смотрит, как будто не узнает, а я… Зря я, наверное, все это затеяла. Я в Москву вернусь, а там…

– Это ты хорошо придумала, – со злостью одобрила Алла. – Действуешь в правильном направлении!

Никого ни о чем не спрашивая, она разыскала в подвале какие-то коробки, притащила их в разгромленную комнату со снаряжением и, морщась от тяжелого химического запаха, принялась составлять уцелевшие банки и собирать разбросанные железки. Дышать она старалась как можно реже, но все равно вскоре голова стала понемногу наливаться болью, как будто в нее тонкой струйкой затекала вонючая химия. Алла приоткрыла окно – сразу стало холодно, застучали зубы, зато химическая муть немного осела, перестала подступать к горлу.

Заглянула Зоя Петровна, поглядела, ни слова не сказала и канула куда-то.

Потом на пороге появился Володя.

– Что это вы делаете?!

– Как ты думаешь?

– Алла Ивановна, это не наш вопрос. – Он показал на разгром. – Пусть они сами разбираются.

Алла поставила в коробку еще одну банку.

– Помоги лучше. Вытащи это в коридор, мне тяжело.

Володя посмотрел на коробку.

– Алла Ивановна, зря вы стараетесь. Они все равно не оценят. Я понимаю, вам хочется услужить, всем хочется услужить – олимпийский чемпион, как-никак! Вон Сергей Васильевич рта не закрывает, все рассказывает, как он там выиграл, тут выиграл! Но…

– Володя, вытащи коробку.

– Но они человека убили, вы что, не понимаете?! Мы должны дистанцироваться, а не навязывать им свои услуги…

Алла взялась за коробку и, пятясь, поволокла ее по полу в коридор. Володя продолжал:

– Группа сразу же уйдет, как только появится такая возможность. Мы должны закончить маршрут тем же составом, что и начали. Только эту задачу нам надо решить…

– Володь, пропусти.

Он отступил немного. Алла проволокла мимо него коробку.

– …Собрать наши вещи и проверить лыжи. Скорее всего завтра уже можно будет выходить на маршрут…

Коробка сама по себе взметнулась вверх. Алла охнула и чуть не упала.

– На крыльцо вынесу, – пробормотал Кузьмич. – Которые потекли, те лучше грузить в ящик железный. Вон я его поставил. Слышишь, Алла? Туда суй.

– Слышу, – сказала она.

– Я сейчас помогу, чего ты одна взялась-то?..

– Да я начала только.

– Пропусти, парень! – подвинув Володю, в комнату протиснулся Марк и присвистнул.

– Лыжи жалко, – через некоторое время сказал он жалобным мальчишеским голосом. – Мастикой залило, теперь выбросить придется!.. Жалко лыжи!..

– У вас труп на кордоне, – едко заметил Володя. – Между прочим, труп вашего спонсора! А вы про какие-то лыжи!

– Слушай, иди отсюда, а? – попросил Марк как-то так, что Володя попятился и оглянулся через плечо.

Ничего страшного не было в словах Марка, и, кажется, угрожающего тоже ничего, и Алла Ивановна поблизости продолжала ковыряться в злосчастных банках, и в кухне громко разговаривали, и Зоя Петровна гремела посудой, но Володя все равно почему-то попятился, и его лидерские качества попятились тоже. Если бы здесь был коуч, он бы тоже наверняка попятился!..

С улицы вернулся Кузьмич, загрохотал, затопал, и Володя быстро ушел в сторону «комнаты мальчиков». Алла проводила его глазами.

Пришла Женька и стала помогать. До вечера они разбирались, таскали ящики, отскребали от пола застывший клей и парафин, собирали какие-то порошки, ликвидировали потеки и лужи. Рухнувший стеллаж – он весил, должно быть, полтонны, не меньше, – оттащили к дальней стене. Битое стекло хрустело под ногами, и казалось, что разгрести завалы и ликвидировать разрушения не удастся никогда. У Аллы очень болела голова и чесалась кожа на руках – от химии, должно быть. Марк не пошел на вечернюю тренировку, хотя Павел пытался его отправить, Женьке он не сказал ни слова.

…Ну и как хотите, думала Алла, ожесточенно отскребая железкой застывшую пленку с пола. Вы взрослые ребята, чемпионы, олимпийцы, а я вам никто! Прав Володя – уже пора на маршрут. Давно пора на маршрут!

Ужинать ей не хотелось, хотя Зоя Петровна наделала котлет, и Женька съела пять штук подряд и все спрашивала, из чего это такие вкусные получаются.

– Лось! – отвечала Зоя Петровна, а Марина заявила, что убивать лосей, чтобы их есть, – дикость, и Петечка ее поддержал.

Всю вторую половину дня он проспал, встал помятый и недовольный, жаловался, что шея у него болит.

– Так тебе по шее вон какая бандура съездила, – утешал его Сергей Васильевич. – Ничего, до свадьбы заживет!.. Ты радуйся, что голова цела, а шея – подумаешь, шея!

После ужина, заглянув в «комнату мальчиков» Алла обнаружила Петечку, лежащего на диване с «Приключениями бравого солдата Швейка», и села рядом. Тусклая лампочка мигала в изголовье, рядом в высоком подсвечнике горела толстая свеча.

– Как вы думаете, когда свет дадут? – спросил Петечка, завидев Аллу, и пристроил Швейка себе на живот. – Может, Интернет тоже дадут?

– Петь, зачем ты заходил в комнату со снаряжением?

– А?! А, так я это… Я хотел банку достать, а она на меня упала, и все остальное тоже…

Алла вздохнула и почесала ладонь.

– Зачем ты врешь, – устало сказала она тоном Кузьмича. – Не было никакой банки. Она там действительно стояла до сегодняшнего утра, а потом ее унесли.

Солдат Швейк съехал с Петечкиного живота.

– Зачем ты туда заходил?

– Говорю же, просто посмотреть, – сказал он упрямо.

Алле было его жалко – он старался сделать независимый вид, отводил глаза, пыжился, отросшие волосы торчали в разные стороны, и худая рука с синими венами была выпачкана чем-то красным и желтым, как будто он рисовал в детском саду и забыл помыть руки перед уходом домой.

– Если б ты зашел и просто смотрел, стеллаж на тебя вряд ли свалился бы. Ты что-то с него взял. Потянулся и стеллаж потянул. Что ты взял?

Петечка сел, рывком подобрал книжку и сунул ее под подушку.

– Что вы ко мне пристали, Алла Ивановна? – прохныкал он. – Ну вы-то хоть в Касла не играйте!

– Кто такой Касл?

– Детектив из сериала. На самом деле он писатель, но расследует всякие темные дела.

– Петька, говори сейчас же! Что ты взял с полки?

– Не взял! – закричал Петечка и вцепился в свою дикую шевелюру. – Я хотел взять! А на меня все поехало! И больше я ничего не помню!

– Что ты хотел взять?

– Мышеловку, – выпалил Петечка. Алла вытаращила глаза, а он заговорил громко и раздраженно, защищаясь: – Какое ваше дело? Рядом с черной банкой мышеловки стояли, три или даже четыре! Я их тогда увидел, когда и банку! Я хотел достать их и выбросить!

– Зачем?!

– Затем, что мышеловки – это гнусно, – еще громче закричал Петечка. – Вы что, не понимаете?! Это приспособление, которое ломает мыши спину! Вы только представьте себе! Ну представьте! Вы – мышь. Вы ни о чем не подозреваете…

– Я не мышь и представлять не хочу.

Но он не слушал.

– Пахнет так вкусно, что у вас слюнки уже текут! Вы начинаете есть, только откусываете, и тут сверху вас бьет по спине эта штука! Ну, как будто стеллаж падает! И она ломает вам хребет! И в лучшем случае вы умираете сразу, а если она попадет по черепу или по хвосту? Или по ноге, то есть по лапе?! Вам больно, так больно, что слезы из глаз, а вы все еще не умираете! И умирать будете долго!

– Да уж.

– Мы живем в гуманное время! Мы это заслужили. Цивилизация заслужила! Нельзя убивать мышей таким варварским способом! Никого нельзя! Еще давайте гильотину обратно введем!

– Гильотина была во Франции.

– Какая разница! Человечество – единое целое, мы все представители цивилизации и носители гуманистических ценностей! Только дикари ловят мышей мышеловками, а волков капканами! Вы знаете, как зверь попадает в капкан?

Алла попыталась погладить его по голове, но он вывернулся.

– Выходит, ты полез на стеллаж, чтобы избавить мышей от ужасной смерти.

– Да! Мышеловок, между прочим, там много! Я стал их доставать, и на меня все посыпалось! И больше я не помню ничего!

– Петька, Петька, – сказала Алла и все-таки погладила его по голове.

– Их нужно вышвырнуть! Все до одной.

– Хочешь клюквенного морсу? Зоя Петровна целый жбан еще с обеда на крыльцо выставила охлаждаться.

– Если им так мешают мыши, пусть купят ультразвуковые приборы! Есть такие, я в Интернете читал! Мыши не выносят ультразвук и уходят. А перебивать им хребты – преступление! Или мы не люди, а?!

– Тебе самому чуть не перебило хребет.

– Ну не перебило ведь! – Он дернул плечом. – Давайте морсу, только если он вправду холодный.

Алла поднялась. Он сидел на диване, всклокоченный и очень воинственный, смотрел сердито.

Хороший мальчишка. Точно знает, что ломать спины мышам – негуманно. Человечество должно быть гуманным – все целиком, и в отношении мышей тоже. Двадцать первый век на дворе. Идеалы и ценности.

– Петька, что ты написал в заметках? Такого, из-за чего стоило их красть?

Он пожал плечами. Он был уверен, что украли, чтобы выложить в Сеть – как литературное произведение. Не зря он потратил на них полдня!..

– Ну, что там было?

– Характеристики героев, – буркнул Петечка. – Ну, Женька красивая, Марина тоже красивая. Вы… в возрасте, вам трудно. Степан – сила, Володька карьерист. Диман хороший парень, Сергей Васильевич весь в наколках, должно быть, зону топтал.

– Сергей Васильевич? – переспросила Алла. – А еще что?..

– Да ничего такого!.. Что тут, на кордоне, странные дела творятся, человека убили! А я чуть убийцу не засек! Я в ту… В общем, я в ту ночь вставал, как раз под утро, Марина потом сказала, что под утро его и зарезали. И мог убийцу скрутить, а я не видел никого, только в коридоре в лужу какую-то наступил, Зоя Петровна, наверное, полы мыла и не вытерла.

– Но ты же никого не видел и не слышал!

– Никого! – подтвердил Петечка. – Я так и написал, что не видел!

Алла подумала. Не стоило жечь Петечкины записки, в которых было написано, что Женька красавица, Диман хороший парень, а в коридоре лужа! И уж совсем не стоило, если там было написано, что он никого не видел и ничего не слышал! Но их зачем-то взяли из «комнаты мальчиков» и сожгли! Кто угодно мог это увидеть и заинтересоваться, зачем жечь в печке бумаги, – по дому шляется полно народу!..

…Значит, что-то еще было в этих записках, чего сам Петечка – спаситель мышей и гуманист – не знает. Или знает, но не говорит?..

Ночью Алле снилось, как ржавая железка бьет ее по спине, с хрустом ломаются кости, она пытается уползти, спастись, но ноги больше не слушаются – позвоночник перебит. Она поворачивается из последних сил, чтобы увидеть лицо своего убийцы, и видит только красную куртку и шапку, натянутую до глаз.

Утром оба «лесных человека» – олимпийский чемпион и его тренер – ушли на трассу и не возвращались очень долго. Сергей Васильевич, Степан и Антон разгребали вокруг вертолета снег. Степан прихрамывал и ругался – прокатиться бы на лыжах, а он ногу распорол!.. Женька долго возилась на кухне, старалась, помогала, а потом ушла на улицу, села на широкую лавочку с подветренной стороны и подставила нос солнцу. Марина читала толстую книгу, а Володя играл с Петечкой в шахматы. Алла, закончив дела, тоже вышла на улицу.

Было холодно, воздух острый и чистый, но под стеной лиственничного дома, где сидела Женька, припекало вовсю. Алла пристроилась рядом.

– Хорошо, – не открывая глаз, сказала Женька. – Так бы и сидела. Ноги только мерзнут.

– Скоро все закончится.

Женька шевельнулась и сбоку быстро взглянула на Аллу.

– Прилетят люди в формах, напишут кучу бумаг, заберут Виноградова. Женька, кто его убил?

– Вы уже спрашивали, Аллочка, – пробормотала Женька. – Я не знаю, правда.

– И даже не догадываешься?

– Я не знаю! Марк точно не убивал! И Кузьмич тоже, и я не убивала!..

– И я, – перебила Алла. – Но кто-то же убил.

Ей казалось, нет, она была уверена, что Женька знает. Знает и не говорит. Вполне возможно, что казалось так исключительно из-за того, что Женька единственная из группы была связана с «лесными людьми» давно и даже когда-то жила с ними общей жизнью – с одним из них! – а все остальные увидели олимпийского чемпиона Ледогорова «своими глазами» впервые, когда он примчался сквозь метель со своей необыкновенной собакой и быстренько спас всех от верной смерти. Или все же в группе есть кто-то, кто, как и Женька, целенаправленно добирался до кордона «полста-три», чтобы… Чтобы убить Виноградова? Чтобы подставить Марка?

Алла была уверена, что это глупость и так не бывает.

– Ты не видела ни у кого из наших фотоаппарат?

Женька пришла в замешательство:

– Не-ет. Какой фотоаппарат, Аллочка, когда мы в зимний поход пошли, каждый грамм веса на счету!.. Помните, Сергей Васильевич на Петю ругался за то, что он телефон с собой потащил?

– Да, – согласилась Алла. – Помню.

– У Степы, по-моему, какая-то штука есть, узкая такая, вроде прибор для измерения силы ветра! Ну, черненькая, длинненькая. Он его всего только один раз и доставал, а никаких фотоаппаратов не было.

– Прибор? – рассеянно переспросила Алла. – Он, кажется, никакую силу ветра не мерил никогда.

– Может, прибор не работает, – предположила Женька.

Они взглянули друг на друга и засмеялись.

– Я не хочу в Москву, – сказала Женька и закрыла глаза. – Если бы вы знали, Аллочка, как я не хочу в Москву!.. Там у меня никого нет. Совсем. Вообще. Я вот когда думаю, как я вернусь обратно в квартиру… Я квартиру в Белой Даче снимаю, за МКАДом! Кругом все серое, грязное, мрачное. Люди злые, глаза опущены. До метро утром добраться – помереть легче. И в вагон не войдешь, поезда три надо пропустить, это в лучшем случае. А потом едешь-едешь, едешь-едешь, – Женька помотала головой, изображая, как качает в метро. – И толпа такая, что дышать трудно. Я себе прошлой осенью пальто купила. И порвали мне пальто! Совсем новое! На спине разошлось, от воротника и до самого низа, я протиснуться сквозь толпу не могла… А вечером домой, и в телевизор глядеть. А по телевизору показывают, как люди в Майами отдыхают! Вы не знаете, почему по телевизору то и дело показывают, как все отдыхают в Майами?! Почему не показывают, как в метро едут, потом в супермаркете пластмассовые помидоры покупают по триста пятьдесят рублей, потом на восьмой этаж поднимаются, а лифт не работает?! Вот этого почему никогда не показывают?!

Женька всхлипнула, выдернула из кармана темные очки и нацепила на нос.

– На работе только и разговоров, как все подорожало, а к лету еще подорожает, кто какой кредит взял и что в Интернете написали про то, как певец Прохор в Майами отдыхает со своей девушкой топ-моделью.

– Женька, – сказала Алла, – если ты хочешь в Майами…

– Я не хочу! – закричала Женька. – Я здесь жить хочу! Я хочу сидеть на завалинке всю оставшуюся жизнь, и наплевать мне на Майами! На Урале лучше, неужели вы не понимаете, Аллочка?! Мы здесь сколько уже, а про кредиты никто ни слова не сказал, и про певца Прохора тоже, и про тяжелые последствия пластических операций! Вот вы, Аллочка, хоть раз в жизни делали пластическую операцию?

– Нет.

– А собираетесь?

Алла улыбнулась Женькиному отчаянию.

– Не собираюсь, Жень.

– И я не собираюсь! Но почему-то мне кажется, что я должна, понимаете?! Если мне с утра до ночи все рассказывают про пластические операции, а я ничего в них не понимаю и слушать не хочу, это значит, что я ненормальная, да?! И в Майами я не хочу! И певец Прохор меня не интересует!

– Что ты разошлась, Женька?

– Я хочу, чтоб был смысл, – сказала та твердо. – Вот у Марка он есть, смысл. И у Павла есть. И у меня раньше был!.. Кредиты, пластические операции и Майами – бессмыслица.

…Смысл – это очень трудно. Трудно и непонятно, где его добыть. Раньше, до похода на Приполярный Урал, у меня тоже был смысл, или мне казалось, что он есть, и теперь его не осталось. Мне тоже предстоит заново его найти, и я не знаю – как. Только мне давно уже не двадцать четыре года, и я ничего не могу решить, сказав правильные и нужные слова. В моей жизни давно уже ничего не решают слова! Да, собственно, и говорить их некому и незачем. Я точно знаю, что никто не станет мне помогать, решать за меня самые трудные вопросы, подставлять плечо, тащить за руку из болота. Я никому не нужна, я не строю никаких иллюзий, и мне придется обходиться только собственными силами. В этом нет ничего хорошего, но и ничего особенно плохого. Это просто такая данность – я одна, мне не на кого рассчитывать, и я не рассчитываю. В мои двадцать четыре года все было по-другому. Только вот я никак не могу вспомнить, интересовал ли меня тогда… смысл? Или без малейшего моего усилия жизнь казалась осмысленной и прекрасной?..

– Ты пришла сюда, на этот кордон, чтобы увидеть Марка, – сказала Алла и поднялась.

– Да, ну и что?

– Какого еще смысла тебе надо?

Женька немного подумала.

– Бери лыжи и иди катайся, – велела Алла. – Лыжи тебе Марк подарил.

Женька просияла, как будто услышала что-то очень хорошее.

– Ты накатаешься, а вечером мы будем варить глинтвейн. С апельсинами, яблоками и куантро! Самый биатлонный напиток. А потом ты будешь читать «Похождения бравого солдата Швейка». И если только ты не самая распоследняя идиотка, так может быть всегда. У тебя-то уж точно!

И Алла ушла в дом, а Женька осталась сидеть.

После обеда Марк опять ушел на лыжную тренировку, Алла мыла посуду и все гадала, пойдет Женька за ним или не пойдет. Она гадала и то и дело выглядывала из кухни, как только кто-то проходил мимо.

– Не мечись, – сурово приказала Зоя Петровна, когда Алла в очередной раз высунулась в коридор и чуть не стукнула ее по носу.

– Вы Женьку не видели?

Зоя Петровна вошла и стала расставлять отмытые цветастые тарелки – в буфете они стояли не боком, одна к одной, а лицом, и это было на редкость красиво и празднично.

– На лыжне, – буркнула Зоя Петровна, когда Алла уже и не надеялась на ответ. – Только ушла.

Алла так обрадовалась, как будто это она сама только что ушла на лыжню вслед за Марком.

– Зоя Петровна! Какая вы умница!

– Где уж нам.

Теперь важно было не пропустить момент, когда олимпийский чемпион и Женька явятся обратно. По их лицам все сразу станет понятно. Алла слонялась от окна к окну, высматривала, в общем, совершенно извелась.

Зоя Петровна затеяла пирог «на скорую руку», и когда в печке начали трещать дрова, в кухню потянулся народ. Сергей Васильевич со Степаном теперь резались в нарды, Петечка скучным голосом попросил чаю или еще чего-нибудь и получил кружку компота, даже Марина пришла со своей книжкой, и Володя с Антоном пришли, уселись и стали смотреть, как играют.

Потом явился из ангара Кузьмич и удивился:

– О как! Все в сборе.

Он стал калить над огнем какую-то длинную железку, и в кухне моментально запахло паленым.

– Я завтра тоже на лыжах пойду, – сообщил Степан, сгребая с доски деревянные кругляшки. – Сидеть надоело, сил нет!

– Ты погоди, может, завтра все пойдем, – отозвался Сергей Васильевич. Он выигрывал напропалую, и вид у него был довольный и благодушный. Тем более Зоя Петровна пироги затеяла!..

Кузьмич согнул свою железку, сунул в воду, она зашипела. Зоя Петровна покосилась неодобрительно, но ничего не сказала.

Кузьмич вынул железку, оглядел со всех сторон и достал из кармана что-то длинное и темное. Алла вытянула шею – она знала, что это такое.

– Вот это чей инструментик? – Павел положил на край стола большой охотничий нож в ножнах. – Только не надо мне говорить, что не знаете!.. Это точно не наш нож, стало быть, кого-то из вас.

– Где? – Сергей Васильевич высунулся из-за Володи и поднялся, отодвинув стул. – А, так это мой! А я всю голову сломал, сунул куда-то и забыл! Вот спасибо тебе, Кузьмич, он для меня как родной, ножик-то!

– Как он попал в «оружейную»?

– Куда попал? – не понял Сергей Васильевич.

– Эх ты! – засмеялся Антон. – Столько времени здесь живешь, а не знаешь, что у них на кордоне все комнаты с названиями. Есть «оружейная», есть «медицинская». А где книжные полки – библиотека, а еще есть…

– Что вы там делали? – перебил его Кузьмич.

– Где? – преданно переспросил Сергей Васильевич. Может, на самом деле не понимал, а может, ловко притворялся.

– В «оружейной» ничего нет, кроме радиоаппаратуры. Вы зачем туда заходили? И когда?

– Дак ведь я так и не вспомню, зачем да когда!.. Заходил, точно заходил, а вот… зачем… Шут его упомнит.

– Нож на полке лежал. Вы там что-то делали, Сергей Васильевич! Что вы там могли делать?

Тут Володя вдруг вспомнил, что он руководитель группы.

– Это что? Допрос? – И тоже поднялся. – Или этим ножом было совершено преступление?

– Володь, погоди ты, не горячись, – забормотал Сергей Васильевич, поглядывая на Кузьмича. – Какое еще преступление, Виноградова вовсе другим ножом зарезали, ты что, не помнишь?.. Я заходил… когда ж я заходил?.. наверное, поглядеть чего-нибудь. Убей меня, не вспомню, Кузьмич!.. А нож мой, точно мой.

Кузьмич кинул ему нож, тот поймал.

– Приметный такой ножичек, – сказал Павел. – Ты бы на нем еще свою фамилию вывел.

Тут Сергей Васильевич вдруг улыбнулся широко, открыто, так, что морщинами собрался лоб.

– Так ведь он и без фамилии приметный, Паша, друг мой ситный!..

Он подтянул рукава тельняшки и аккуратно пристроил нож в наколенный карман бездонных брезентовых штанов.

– Татуировки у вас тоже приметные, я тоже такие хочу, – сообщил Петечка. – Где такие делают?

– Тебе еще рано. Подрастешь, покажу.

– У вас есть еще вопросы? – спросил Володя строго. – Или вы установили истину?

Алла так и не поняла, что случилось.

Зоя Петровна вдруг сорвалась с места и побежала, а за ней рванулся Кузьмич, так что опрокинулся тяжеленный, будто чугунный, стул.

Сергей Васильевич привстал с места и переглянулся со Степаном. Петечка поперхнулся и закашлялся, а Марина ойкнула, как Женька, и уронила книжку.

Алла, на ходу натягивая пуховик, вывалилась на крыльцо, зажмурилась и остановилась.

Все вокруг было залито тихим и сияющим предвечерним, сказочным, февральским светом. Деревья стояли не шелохнувшись, и невозможно было себе представить, что еще совсем недавно здесь мела такая метель, что Алла боялась не дойти от «большого дома» до ангара, заблудиться, потеряться, замерзнуть! Небеса над засыпанными снегом верхушками елок и лиственниц бездонны и прекрасны, лес под горой чист и тих, сугробы величественны и свежи.

Ни Зои Петровны, ни Павла не было видно.

…Куда они делись?

Какой-то странный дальний звук, крик или стон, донесся до ее слуха. Алла скатилась с крыльца и, скользя и подъезжая на ходу, чтоб не свалиться, побежала под горку, где начиналась свежая, только вчера проложенная ратраком лыжня. Там маячила Зоя Петровна, вся вытянувшись в струнку в сторону леса и приставив ладонь козырьком к глазам.

– Зоя Петровна, что случилось? – издалека крикнула Алла.

Грохот обвалился сверху, так что Алла шарахнулась и чуть не упала от неожиданности. Со стороны ангара стремительно и плавно к лыжне съехал снегоход на гусеничном ходу.

– Где?

Зоя Петровна махнула куда-то в лес и сунула Кузьмичу винтовку. Оказывается, все это время она держал в руках винтовку.

– Что случилось?! – подбегая, закричала Алла изо всех сил, как будто они были глухие.

Снегоход газанул, разворачиваясь, снежная пыль полетела из-под гусениц ей в лицо.

…Ну уж нет. Теперь я с вами.

Сама не понимая как, Алла прыгнула, уцепилась и оказалась на сиденье позади Павла. Вездеход сильно вильнул.

– Куда?! Назад!

Перед носом у нее были его спина и винтовка, которую он закинул за плечо.

– Я с тобой.

Он колебался одно мгновение, и она явственно ощутила его колебание, а потом снегоход дернуло вперед так, что Алла едва удержалась на сиденье. Заревел двигатель, снегоход пошел под горку, набирая скорость. Ветер засвистел в ушах, и стало страшно.

Сердце колотилось, кажется, прямо перед глазами, потому что белый свет то возникал, то проваливался в красное, а потом оказалось, что это не сердце, а красный пуховик Павла мотается у нее перед глазами.

Из-за воя двигателя ничего не было слышно, руки заледенели, заломило пальцы – перчатки она так и не успела надеть.

– Держись! Держись, сказал!..

Снегоход наддал и как будто перепрыгнул через что-то. Алла вылетела из седла, зажмурилась, удержалась, вцепившись в красный пуховик, и выровнялась. Они петляли между лиственницами и елками, и казалось, что им вот-вот придет конец, со всего маху неповоротливая машина врежется в ствол, и от них ничего не останется, кроме груды искореженного железа и черного дыма, поднимающегося к праздничным и безмятежным небесам!..

Снегоход уворачивался от стволов, все быстрее, все ниже летел под гору. Лес кружился и мотался вокруг, как в кошмаре, когда понятно, что этого не может быть, но это есть, и происходящее ужасно, потому что его нельзя изменить – ни остановить, ни проснуться, ни вырваться.

Внезапно двигатель изменил тон, снегоход встал.

– Что?! – крикнула Алла.

Павел смотрел вперед и влево, куда-то под гусеницы. Алла обмерла. По свежему чистому снегу тянулся кровавый след, и из-за стука мотора опять послышался тот самый жалобный вопль или стон.

Снегоход как будто припал и вновь пошел, набирая скорость и забирая влево. Что-то мелькнуло за деревьями, Алла не разобрала, что именно.

Проломившись сквозь кусты, они выскочили на поляну. Не сбавляя хода, одной рукой Кузьмич стал тащить из-за спины винтовку.

– Что это, Паша?!

– Волки.

Какой-то странный зверь бурого цвета молча и страшно дрался за свою жизнь. На него нападали двое других – один метил в горло, а второй цеплял за лапы, не давал двигаться. Бурый зверь сражался, но видно было, что сражается он из последних сил. Он не мог ни отбежать, ни приготовиться, те двое висели на нем, терзали, не отпускали. Вот он стряхнул одного, но другой в это время прыгнул, повис, стремясь перегрызть горло.

Два выстрела грянули почти одновременно – сухой и острый грохот почти порвал барабанные перепонки. Павел, привстав на подножке, стрелял не целясь, от бедра, как-то странно держа винтовку в левой руке. Снегоход подпрыгнул и осел.

Двое крупных серо-желтых волков остались лежать на снегу. Странный бурый зверь прополз несколько метров и замер, вытянувшись.

Павел сунул Алле винтовку – она взяла, как во сне. Ствол был теплый, и от него сильно тянуло порохом.

Увязая почти по пояс, Павел полез через сугробы к бурому зверю.

– Вик! Вик, вставай!

Из-за деревьев выскочил Марк. Он тоже держал винтовку в руке. Широко ставя лыжи, он подбежал к собаке, лежавшей на перемолотом кровавом снегу. Вдалеке показалась Женька. Она не катилась, а как будто летела на лыжах над сугробами.

– Жив?

Павел оглянулся и ничего не ответил, лицо у него было желтым. Руки щупали бурую шерсть.

Алла закинула винтовку за плечо.

Этот бурый зверь – собака? Их собственная собака Вик?!

– Как ему сладить, – выговорил Кузьмич и кое-как взвалил Вика на руки, – когда их трое! Одного-то он загрыз, а эти от крови совсем озверели.

Алла оглянулась. На краю поляны лежал еще один волк, снег под ним был красный.

Как будто вброд через воду, Павел добрался до снегохода. Вик без движения висел у него на руках, и кровь, кровь шла, не останавливаясь.

Алла глубоко вдохнула и с силой выдохнула.

Белый пес был бурым от крови, которая лилась из него.

Алла молниеносно перебралась через сиденье и взялась за руль. Марк придерживал собаку, пока Кузьмич усаживался сзади.

– Гони!

Алла нажала на газ, двигатель взревел, и снегоход попер в гору.

– Держись, – приговаривал сзади Кузьмич, – держись, собака!.. Мало ли нас волки драли! Ты держись!

Алла петляла между деревьями, вся превратившись в зрение, изо всех сил стараясь удержать непривычную тяжелую машину, не завалить ее набок, не застрять, не врезаться в ствол.

– Бери правее и прямо по лыжне! Вон она!

Она вывела снегоход на лыжню, добавила скорость и понеслась вверх, все быстрее, быстрее!..

Они одолели последний подъем, повернули и выпрыгнули почти перед крыльцом «большого дома». Зоя Петровна бежала навстречу, и Павел на ходу соскочил и побежал. Голова и лапы Вика мотались, на снег капала кровь, солнце сияло, и небеса были голубыми, вечерними, ласковыми. Зоя Петровна подставила руки, и вдвоем они занесли собаку в дом.

Алла заглушила мотор и на секунду закрыла глаза.

…А вдруг он не умер?.. Вдруг его еще можно спасти?

Собака, какой бы сильной она ни была, не может одолеть трех волков сразу. Они напали подло – трое на одного, и Вик сражался, как он сражался! Но разве он мог победить один – троих?

Алла бросилась в дом. Там было очень светло, зажжены все лампы. Кровавый след тянулся по коридору в сторону «медицинской» комнаты, возле которой толпился народ. Алла, ни на кого не глядя, растолкала людей и ворвалась внутрь.

Пес лежал на кушетке под сильным светом, вытянувшись, совершенно неживой. Пасть оскалена, глаза закрыты. Зоя Петровна неподвижно стояла рядом. Павел ощупывал его, руки у него были красными от крови.

– Марина, – позвала Алла и оглянулась. – Где Марина?!

– Я здесь, пропустите.

Она вошла и бесцеремонно оттеснила Зою Петровну.

– Вика волки порвали, – зачем-то сказал Павел. – Ранен он.

– Я вижу.

В мгновение ока Марина превратилась из строгой молодой дамы во врача. Лицо у нее стало сосредоточенное. Очень аккуратно и четко, по очереди приподнимая лапы, она осмотрела собаку. Оттянула веки и заглянула в зрачки.

Из коридора протолкался Марк, а за ним Женька.

– Шприц с обезболивающим, быстро. Нужно дать наркоз. Есть что-нибудь такое?.. – спросила Марина.

Загремели стеклянные двери шкафов, вспыхнув, от чистого стекла отразился свет ламп. Не глядя, Марина нажала на педаль, и кушетка плавно пошла вверх.

– Инструменты. Мне нужны инструменты.

– Он жив?

Она даже не взглянула.

– Я ничего не обещаю, но попробую.

Она все осматривала раны, страшные, рваные, из которых уже не текла кровь, а изнутри просвечивало что-то белое, влажное. И это белое и влажное означало, что волки изодрали Вика до самого нутра, разворотили, распороли.

– Кто может мне ассистировать?

Павел кивнул ей снизу вверх. Короткими молниеносными движениями он доставал из круглой блестящей бадьи хромированные хирургические инструменты и раскладывал на столе.

– Хорошо. Остальные пусть выйдут.

– Алла, уведи людей.

Странное дело, но все послушались. Последней вышла Зоя Петровна и застыла в дверях, как часовой.

– Чего-то я ничего не понял, – спросил Степан. – Что случилось-то?

– Волки напали, – морщась, ответил Марк. – Пойдемте в кухню.

– На тебя?! – удивился Диман.

– На Вика. Есть тут один волк-убийца. Нападает просто так. Лосят перерезал тьму. Ладно бы голодный был!..

Они все ввалились в кухню, и Марк попил воды из чайника. Вода проливалась ему за воротник. Он поставил чайник и вытер лицо.

– Мы услышали, что они напали, я выстрелил, и мы побежали. Но не успели. Они далеко были.

– А… Вик?

– Одного загрыз, а двое его порвали. Их Павел пристрелил. Я, когда стрелял, уверен был, что они разбегутся. Но они кровь уже почуяли.

– Где собаке с тремя волками справиться, – тихонько сказал Сергей Васильевич. – Не горюй, парень! Собака все же не человек.

– А чего вы его раньше не застрелили, волка этого? – спросил Диман. – Если знали, что он нападает и всякое такое?

– Мы пытались, – отрезал Марк. – Паша сколько раз на него ходил! Волк хитрый и подлый, сволочь. Ал, ты молодец. Не струсила.

Алла покивала, принимая его похвалу. И она и Марк думали только о том, что происходит сейчас за дверью медицинской комнаты.

– Марина хороший врач, – отвечая своим мыслям, сказала она. – Оперирующий хирург. Женщин-хирургов мало, а она… работает.

Женька подошла и взяла Марка за руку.

– Ты бы переоделся. Мокрый весь.

В кухне неслышно материализовалась Зоя Петровна, и все замерли и уставились на нее. Она включила электрический чайник, чего не делала ни разу за все это время.

– Воды надо, – проинформировала она. – Подам.

…Держись, думал Марк про свою собаку. Держись, Вик!.. Ты олимпийская собака, а нас с тобой просто так не возьмешь. Ты живешь с нами, делишь с нами тренировки, испытания, трассу. Ты лучше всех ориентируешься в тайге. Ты здоровый молодой мужик. Тебе всего три года, у нас с тобой вся жизнь впереди! Мы с тобой должны пройти все наши километры, пристрелять все винтовки, поразить все мишени. У нас впереди Игры, и я буду сражаться и бороться, а ты ждать меня здесь. А потом я прилечу, и, заслышав вертолет, ты наставишь уши и закрутишь свой необыкновенный хвост и побежишь встречать, и я, выпрыгнув из кабины, стану трясти тебя за уши и говорить, что ты собака, ты собака!.. А ты будешь прыгать и ставить лапы мне на плечи, и твои маленькие медвежьи глазки будут смотреть на меня с веселым лукавством. А впереди у нас весна, и ты полезешь во все ручьи, и станешь гонять по деревьям белок и пугать куропаток, а потом блаженно валяться на согретом солнцем крыльце, разбросав лапы, а с крыши будет капать веселая ледяная вода.

Все это будет, будет, ты, главное, сейчас держись!..

– Как он дрался, – простонал Марк. – Как он боролся!..

Заставил себя подняться и ушел. На лестнице тяжело прозвучали его шаги, хотя обычно он бегал вверх-вниз легко и весело.

Женька ушла следом за ним, и Алла, выглянув из кухни, обнаружила, что она, пригорюнившись, сидит на ступеньках лестницы.

– Ты понимаешь, Женька, – сказала ей Алла. – Я ведь даже сообразить ничего не успела. Куда Павел полетел на этом снегоходе, зачем!.. И Вика не узнала. Он был совершенно бурый, а Вик-то белый. Он стал бурый от крови.

– Как вы думаете, – спросила Женька, – он поправится?

– Я не знаю.

– А к Марку сейчас можно пойти?

– Лучше не надо, Жень. Мы… потом.

Она вернулась в кухню и стала заново растапливать погасшую плиту. За окнами вечерело, сумерки ложились на лес, лазоревые, чистые.

Пришел Петечка, постоял возле нее и сказал:

– Жалко собаку. Хорошая собака была.

– Замолчи, – велела Алла. – Они там стараются, а мы тут уже все решили, да?..

– Чего там решать, Алла Ивановна, – Петечка махнул рукой. – Вы ведь все понимаете, но прикидываетесь! Вы прикидываетесь святой, вам так больше нравится. Вы хотите всем показать, что верите в чудеса, а на самом деле знаете, что никаких чудес не бывает. И волшебных исцелений тоже не бывает.

Алла молча подкладывала дрова в плиту.

– И вот еще что, – тут Петечка уселся на стул верхом, как обычно садился Марк. Видимо, Петечке нравилась эта его манера. – Когда зарезали Виноградова, мы все не так страдали и убивались, правда ведь?.. Вот ведь человеческая подлость!.. Нет, мы сделали вид, что нам есть до этого дело, но нам было наплевать. Вернее, нас это касалось только в смысле подозрений – как бы не заподозрили кого-то из нас. А когда собаку волки порвали, так мы сразу стали такие добрые! Понимаем, сочувствуем, чуть не плачем! Выходит, мы скоты, да?

– Петька, ты глупый мальчишка, – сказала Алла. – Всем твоим взрослым рассуждениям грош цена. Тебе страшно, что Вик умрет или уже умер, вот ты и сидишь и несешь невесть что. От страха.

Она вытерла глаза, в которые попал дым, и повернулась к Петечке.

– Конечно, нам наплевать на Виноградова, – продолжала она, рассматривая парня. – Мы его не знали, не любили, даже почти не разговаривали!.. Для нас его смерть – не горе. Скорее чрезвычайное происшествие, да еще с неприятными последствиями. А Вик наш друг. Он пришел за нами в метель и привел Марка. И вас, дураков, он тоже нашел, когда вы одни ушли! Это ведь он мужиков на вас вывел. Он твой рюкзак понюхал и вывел! Ты наверняка в ту ночь с жизнью уже попрощался? Ну хоть себе-то не ври, так и было, да?.. И вдруг прибежал Вик. И сейчас ты сидишь и боишься, что его не спасут.

– Да ну вас! – Петечка поднялся, вышел в коридор и постоял там, словно не зная, куда идти.

Женька помедлила перед дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен. Только для персонала», потянула за ручку и зашла.

Марк выглянул из ванной. Женька отрицательно помотала головой – никаких новостей.

– Ты бы тоже переоделась, Жень, – сказал он. – Простынешь.

Она опять помотала головой, на этот раз соглашаясь.

Подошла к столу и стала рассматривать какие-то бумаги. Бумаг было довольно много, некоторые написаны по-английски. Английских почему-то больше, чем русских.

…Зачем нужны какие-то глупые, бессмысленные бумаги, если прекрасным вечером волки могут взять и загрызть твоего… друга? Это несправедливо, неправильно, и не помогут никакие бумаги!

Марк увидел, как она стоит возле его стола – плечи ссутулены, спина сгорблена. Даже тонкие пальцы, которыми она трогала стол, выражали отчаяние. Он швырнул в кресло, заваленное каким-то барахлом, полотенце, промахнулся, подошел и обнял ее.

Она сразу заплакала, как будто держалась из последних сил, повернулась, обняла его, стиснула изо всех сил и стала тыкаться в него разгоряченным мокрым лицом.

– Подожди, – уговаривал он, – подожди ты, не реви. Вик сильный, олимпийский пес! Он справится, Женька.

– Я же не справилась. Я так и не стала олимпийским псом.

– Ты справилась, – возразил Марк. – Ты же здесь. Ты молодец, Женька.

– Я думала, что буду как ты. Не как ты, но что я тоже стану сильной и знаменитой, но не смогла, Марк. И теперь все, все пропало.

Он прижимал ее к себе, вспоминая, узнавая и не узнавая, трогал светлые волосы и горячие красные щеки, и пунцовое ухо, и косточку на шее сзади, и с каждым ударом сердца ему легчало, как будто после долгих месяцев в пустыне он добрался до источника живой воды, и теперь больше ничего не нужно, совсем ничего, вот же он, источник. Долгие месяцы он знал о его существовании, мечтал добраться и понимал, что именно в этом и будет спасение, но не мог и не умел этого сделать, и вот наконец нашел!..

– Женька, – вдруг сказал он и улыбнулся своему источнику живой воды. – Как ты могла меня бросить?! Зачем?! За что?

Источник притих на секунду и забурлил что есть силы.

– Я же не знала!.. Я думала, что буду тебе мешать жить – со своей ногой. Я даже не знала, смогу ли ходить нормально, без костылей. А ты? У тебя совершенно особенная жизнь…

– У меня стала совершенно особенная жизнь после того, как ты меня бросила, – перебил Марк. – Первое время еще туда-сюда. Я думал, что ты очухаешься и вернешься. Потом понял, что не вернешься и что с этим ничего нельзя поделать. Ну, ты так решила, и я ничего не могу изменить. И еще я злился, конечно, а злость поначалу помогает.

– Поначалу помогает, – согласилась Женька.

– Но я быстро перестал злиться, и стало хуже. Я не мог привыкнуть, что тебя нет и не будет. Я старался, конечно, но никак не мог. Я говорил себе, что это вопрос времени, скоро привыкну, но все никак не получалось.

– И у меня никак, Марк, – сказала Женька. Она отстранилась немного и рассматривала его лицо. – Я так давно тебя не видела, жизнь прошла с тех пор, как я тебя видела. Я в прямом эфире ни одной твоей гонки не посмотрела, только в записи. Потому что не могла себе представить, что я сижу перед телевизором, а ты в эту минуту, в эту самую секундочку где-то там бежишь и стреляешь!.. У меня делался инфаркт.

– Я после Рупольдинга даже ухаживать за кем-то стал. А почему нет?.. Какая мне теперь разница! Она была на тебя немножко похожа, и время от времени мне даже удавалось убедить себя, что это ты.

– Зачем ты рассказываешь?

– Затем, что это правда. И когда удавалось себя убедить, мне становилось весело, и я думал, что победил тебя. Победил и забыл. Но очень быстро стало понятно, что ничего из этого не выйдет. Хотя я делал вид, что ничего не изменилось, – была одна девушка, стала другая, ничуть не хуже. А может, даже и лучше. Но я не мог сделать так, чтобы она стала тобой. Ну никак не мог. Тогда я опять начал тебя искать.

– Ты меня искал?

– Женька!

– Это я просто так, Марк. Ты скажи – да, искал.

– Я тебя искал – сначала, чтобы найти, потом, чтоб сказать тебе, что ты мне не нужна и мне давно уже на тебя наплевать, потом опять чтобы найти. Павел был уверен, что мы все соревнования из-за тебя отдадим Бьерндалену.

– Злился?

– Не то слово. Три года – это очень долго, Женька.

Он поцеловал ее как надо, как когда-то, как будто три года – это три минуты или три дня. Вот они только что расстались перед трудными соревнованиями, но он уже вернулся и целует ее, и по-другому и быть не может.

Женька вся подалась к нему, растеклась по нему, отдалась ему, – так никто не умел, кроме нее. Только она одна так ему принадлежала, полностью и целиком, без всяких оговорок, ограничений и поисков какого-то другого смысла.

– Так же нельзя, – сказал он с укором, перестав на некоторое время ее целовать. – Получается не жизнь, а сплошное дрыгоножество и рукомашество. Я тренируюсь, потом выигрываю. Тренируюсь и выигрываю. И так по кругу. Это очень хорошо, конечно, но это все же не совсем жизнь, Женька. И я даже не мог позвонить тебе и сказать, что ты мне не нужна. Или приехать и сказать. Какая-то ерунда на много лет.

– Марк, я не хотела быть тебе обузой.

– Это я уже слышал. Ты мне говорила когда-то. Вообще-то нормальные люди делают все наоборот. Когда болеют или слабеют, они призывают близких, чтобы те им помогали.

– Ты не должен был мне помогать! Это я должна была тебе помогать, а я так тебя подвела. И себя, и Виталия Петровича, тренера моего, всех! И я не хотела, чтоб тебе с каждым днем становилось все хуже и хуже, – вместе со мной… Все скучнее и скучнее. И чтоб ты в конце концов меня разлюбил.

– Я тебя не разлюбил. Я, правда, очень старался, Жень. Но ничего не вышло.

Она взяла его за руку, поднесла к лицу и уткнулась носом в ладонь.

– Я так хотела тебя увидеть, – пожаловалась она невнятно из-за ладони. – Я даже не знала, что буду делать, когда приду на этот твой кордон. Я так мечтала! Каждую ночь планы строила. Как я прихожу, и ты меня сначала не видишь, а потом вдруг видишь и целуешь, вот как сейчас. Или, наоборот, начинаешь кричать, чтобы я убиралась вон.

– Я собирался закричать, чтоб убиралась, – признался Марк и опять поцеловал ее. Ему было удивительно, что он теперь может целовать ее сколько угодно. – Только в последнюю минуту удержался.

– Ты не сказал мне ни слова. Ты сделал вид, что вообще меня не знаешь.

– Я тебя знаю, Женька.

– И тогда я решила, что просто побуду здесь и уйду с группой, когда перевалы откроют. Последнее свидание.

– Ты ошиблась. Первое за три года.

– Аллочка сказала, что я должна с тобой поговорить, все объяснить словами. Она сказала, что, как любой нормальный мужчина, ты понимаешь только то, что тебе говорят, а я тебе все время повторяла, что ты мне не нужен и чтобы убирался вон.

– Я все и так понял, когда ты пришла с этими странными людьми и все время на меня косилась. И сразу отводила глаза. И кокетничала с Игорем.

– Я не кокетничала! Это он со мной… кокетничал.

Осторожно, стесняясь, она пробралась ему под свитер и трогала теплое, твердое, живое тело. Ей было удивительно, что его теперь можно трогать сколько угодно.

– Мне она тоже сказала, чтобы я с тобой поговорил.

– Аллочка?

– Ну да. Она сказала – довольно драмы, как-то так. Смешно.

Он дышал редко и неглубоко, как будто контролировал дыхание. Женька все трогала его. Прямо перед собой он видел ее настороженные темные глаза.

– А помнишь, ты мне в Праге купил гранаты?

Он ничего не помнил, ни Прагу, ни гранаты.

– Ну вот! – Она вытащила из-под воротника цепочку. Камни сверкнули вишневым цветом, как ее глаза. – Неужели не помнишь?! Мы тогда только-только познакомились и гуляли по Праге. А там такая улочка из одних только ювелирных магазинов. И я все время подходила и рассматривала, а ты меня ждал и сердился. Мне так хотелось, чтоб ты мне что-нибудь подарил, но не могла же я сказать, тогда получилось бы, что я выпрашиваю. И я решила, что, когда накоплю денег, поеду в Прагу и куплю себе чешских гранатов. А потом ты догадался и сам купил!

– Вспомнил, – сказал Марк, – конечно. Сначала ты во всех витринах рассматривала гранаты, а потом стала рассматривать себя в гранатах.

– Мне очень нравился твой подарок.

– Мне очень нравилось, как ты его рассматриваешь.

– И я каждый день просыпалась и думала, что ты должен меня сегодня бросить. Что ты просто ошибся. Ну не можешь же ты на самом деле в меня влюбиться!..

– Я в тебя влюбился, и ты меня бросила.

Тут уж совсем стало не до разговоров и воспоминаний!.. Оказалось, что воспоминания – это прекрасно, но не главное. Слишком долго они были главным, а теперь перестали. Оказалось, что настоящее гораздо лучше воспоминаний, и оно не подведет. Ошиблась умная и взрослая Алла – слова оказались и вовсе не нужны. Они еще потом понадобятся, потому что именно словами нужно будет рассказать друг другу про эти три года, а пока… Временно слова утратили всякий смысл. Остались сумерки, звук дыхания, запах шампуня от его волос, шершавая лиственничная стена, к которой Марк прижал Женьку. Зачем нужны слова, когда и без них все ясно и все – правильно.

Отлепившись от стены, Женька повисла на нем и стала стаскивать с него свитер, так и не стащила, заскулила сердито, и в голове у нее вдруг помутилось, когда он стал развязывать шнурки ее брезентовых брюк.

Помутилось в прямом смысле – она перестала видеть, все вокруг потемнело и расплылось, как будто сумерки с улицы вдруг ввалились в его комнату, она позабыла, что нужно дышать и, наверное, упала бы, если б он не подхватил ее.

Теперь они целовались яростно и сокрушительно, стараясь заполучить как можно больше друг друга – как можно больше и как можно быстрее! Почему-то ни секунды нельзя было промедлить. Женьке казалось, если она не получит его в это самое мгновение, то погибнет окончательно и навсегда.

Марк кое-как пристроил ее на стол, на бумаги, среди которых было больше английских, чем русских. Он все забыл! Забыл, какая у нее кожа, как она пахнет, как грудь помещается в его ладонях. Он забыл свой собственный восторг, когда она оказывалась так близко. И чувство победы, несравнимое ни с чем, которое накрывало его, когда он получал ее. Да, да-а, да-а-а!!! Ах, как он вдруг вспомнил это чувство, как узнал его, и восторг, и огонь, и еще больше, ближе, сильнее.

Он не знал, делает ей больно или нет, и это не имело никакого значения – в такие мгновения она никогда его не боялась. Она вся принадлежала ему, и не было никаких трех пустых лет и не могло быть. Источник с живой водой бил все время, только он никак не мог до него добраться, и вот наконец нашел и уж теперь ни за что не потеряет к нему дорогу, и… и…

Женька то ли вскрикнула, то ли всхлипнула, стиснула его изо всех сил – глаза у нее были крепко зажмурены, пот блестел на висках, – а потом, видимо, умерла. Но все-таки не до конца, потому что пошевелилась у него в руках и слабо укусила за плечо.

– Я так тебя люблю, – пожаловалась она.

Он помог ей слезть со стола. Она слезла, потащив за собой бумаги. Бумаги разлетелись по полу.

Марк подтолкнул ее к дивану, уложил и лег рядом. Они обнялись, хотя было очень жарко, так жарко, как будто вместе с сумерками в комнату ввалились еще и тропики.

Тут кругом Приполярный Урал, а вовсе не тропики. Тропики далеко, очень далеко. Где-то там, в районе Майами…

– Не хочу в Майами, – пробормотала Женька.

– Ты собираешься уезжать?

– Куда?

– В Майами.

– С ума сошел?

Он потерся щекой об ее белые волосы. Он сто раз вспоминал, какие у нее волосы, и оказалось, что все забыл, начисто.

Она вдруг привскочила, ударив его макушкой в подбородок.

– Марк, что ты лежишь?! Нам нужно бежать, скорее! Там же Вик! Его волки порвали.

– Я знаю, – протянул он медленно. – Сейчас, Женька.

Он знал, что нужно вниз, знал, что время вышло, и ему очень не хотелось… туда. К его раненой собаке, к Кузьмичу, к людям, которые станут смотреть на него и ждать от него чего-то. Он хотел остаться здесь, в сумерках и тепле собственных комнат, в которые никто не посмеет зайти, в Женькином запахе, поцелуях, шепоте, прикосновениях. Чтобы еще немного ни о чем не думать. Только так: вот и прошли эти три года, они оба одолели их, как бесконечно трудный подъем, и теперь можно жить, как жилось когда-то, легко и радостно. Или это сейчас кажется, что тогда жилось легко и радостно?..

Ему хотелось еще немного побыть с ней вдвоем, как будто с самим собой. Рассказать ей немного, как он жил, и послушать, что она станет рассказывать.

Он знал, что – нельзя, нужно возвращаться, и все же тянул время. Немножко. Чуть-чуть.

Женька поцеловала его в ухо, а потом в шею и опять в ухо. Он повернул голову, чтобы ей было удобней его целовать. А потом поднялся.

Его свитер валялся за креслом, а Женькин он так и не смог найти и сунул ей какой-то другой. Зато лифчик обнаружился на письменном столе, прямо посередине.

Он подождал, пока она оденется, взял за руку и свел по лестнице вниз, как маленькую.

Вся компания была на кухне. Докторша Марина пила из большой кружки чай.

– Пока жив, – сообщила она, завидев Марка. – Я его зашила. Теперь все зависит только от него, справится или нет.

– Если сразу коньки не отбросил, – вступил Сергей Васильевич, – может, и обойдется.

Марк заглянул в «медицинскую». Лампы были притушены, кушетка опущена. Вик лежал на боку, весь забинтованный, как мумия, и совершенно неподвижный. Рядом сидел Павел и гладил пса по голове.

– Жив, жив, – быстро выговорил он, как только открылась дверь. – Борется. Видишь, дышит. Врачиха сказала, если через два часа не помрет, есть надежда. Ах ты, собака, собака!..

– Пойдем, Паш. Чего тут сидеть?

– Как чего? – удивился Павел. – Я ему помогаю.

Вошла Алла и тоже стала смотреть на Вика, а потом Марина всех разогнала.

– Дайте собаке покой, – раздраженно заявила она. – Нечего на нее любоваться!

Все вернулись на кухню, расселись вокруг стола и заговорили обыкновенными голосами. Зоя Петровна выволокла из печи пирог «на скорую руку» и водрузила в самый центр, а Алла вдруг велела Кузьмичу лезть в подпол.

– Зачем? – не понял тот.

Он все время тер глаза, как будто долго не спал.

– За красным вином, – отрезала Алла. – Зоя Петровна, где яблоки и апельсины? Еще мне нужна корица и… Павел, достань вино. Будем пить глинтвейн. Самый биатлонный напиток.

Марк улыбнулся и сел верхом на стул. Женька моментально пристроилась так, чтобы боком его касаться. Зоя Петровна покосилась на них.

Кузьмич спрыгнул в подпол и стал выставлять оттуда бутылки, одну за одной. Алла их принимала.

– Не ко времени ты это затеяла. – Он выбрался и опустил тяжеленную крышку, бухнувшую в пазах.

– Ничего, в самый раз.

Алла поставила на плиту огромную кастрюлю, потеснив чугунки и сковороды, сунула Петечке апельсины, чтобы чистил, а Диману яблоки, чтобы резал. Диман яблоки резал честно, а Петечка апельсины больше ел, и Алла их у него отобрала.

Вскоре в огромной кухне запахло корицей, гвоздикой, ванилью и еще чем-то острым и непривычным. Даже Зоя Петровна безмолвно приблизилась и заглянула в кастрюлю с интересом, и Сергей Васильевич подошел и потянул носом.

– А правда, что на больших соревнованиях спортсменам перед стартом тоже наливают?

Марк хмыкнул:

– Не наливают, Сергей Васильевич.

Он погладил Женьку по голове, поднялся и вышел. Они оба – и он, и Павел – то и дело смотрели на дверь, как будто ждали, что очнувшийся Вик сейчас выбежит, закрутив бубликом хвост.

– Есть куантро? Или любой другой ликер?

Если бы Алла своими глазами не видела запасы в подполе, ей бы и в голову не пришло спрашивать «какой-нибудь ликер», но она видела и знала, что на кордоне «полста-три» может быть все что угодно. Зоя Петровна подумала, подошла к одному из темных резных буфетов и распахнула створки среднего отделения.

– Не разбираюсь я в них, – под нос себе пробурчала она.

Бутылки в буфете стояли плотно и очень солидно, плечом к плечу. Здесь были водки, виски, джины, мартини, коньяки и арманьяки, кальвадосы, портвейны и еще всякая всячина. Поднявшись на цыпочки и заглянув в задние ряды марширующих бутылок, Алла вытащила одну.

– Что вы суетитесь? – спросил Петечка с досадой.

– С ликером вкуснее.

– Ну какая разница, вкусное будет варево или нет? Собака-то все равно помрет! Вы вон на Женьку равняйтесь! У нее уже все хорошо, да, Женечка? Соблазнила олимпийского чемпиона?

– Петька, ты не лез бы, – пробормотал Сергей Васильевич и покосился на Павла.

– Я не лезу, я спрашиваю. А чего такое? Деньги и слава чудеса творят! Да, Женечка? Раз – и в койку! На Олимпиаде интервью у тебя возьмут! Как у «спутницы нашего олимпийца»!

– Отстань, Петя, – вмешалась и Марина.

– Фотографии в журнале напечатают! На одной – ты лежишь на шкуре, голая, на второй – ты бежишь по пляжу, тоже голая, а на третьей…

– Петька, разломай апельсины на дольки, только больше не ешь, – перебила Алла, – а то на глинтвейн ничего не останется.

– Пошел он к чертовой матери, ваш глинтвейн!

…Они ничего не понимают, эти старые люди. Они даже не догадываются, что он собирался позвать Женьку в гости и познакомить ее с бабулей. Они не знали, что он об этом даже написал, осмысливая окружающий мир и свое положение в этом мире! Они не знали, что у него в голове как будто короткое замыкание происходило, когда Женька просто стояла рядом или наклонялась над ним, чтобы рассмотреть, что он там пишет. Он готов всю жизнь писать, лишь бы она над ним наклонялась. Он уже все придумал – как отправит ей «на мыло» свой рассказ или повесть, смотря что получится, она прочитает и придет в восторг, там же каждое слово – правда, все по-настоящему, из жизни! Ну вот, она прочитает, позвонит ему, и они встретятся в кафе. Это будет… в пятницу, да, в пятницу, и в кафе не протолкнуться. А он приедет заранее. И станет смотреть, как она войдет и зашарит глазами, не находя его. А потом он ее окликнет. У него будет приготовлена одна роза… нет, роза пошло… орхидея… нет, тоже не то… настурция какая-нибудь, в общем. Она направится к нему, пробираясь между столиками, хорошенькая, легкая, беловолосая, и компания студентов проводит ее глазами. И он подарит ей настурцию. А она скажет: ты, оказывается, настоящий писатель!..

Теперь все это рухнуло и ничего не будет.

Женька потащилась на лыжню за этим самым Марком, потом помчалась за ним наверх, когда Вику делали операцию, и они долго не возвращались, а когда вернулись, стало ясно, что все рухнуло. Как будто Женька сама сказала ему об этом.

Зачем она сделала это, мучился Петечка. Зачем?! Ни в какую такую любовь он не верил, знал совершенно точно, что ее не бывает на свете, пошлые, слюнявые выдумки для импотентов и женщин в климаксе! Они ничего не могут, вот и выдумывают всякие глупости. Ну посудите сами!.. Говорят, когда любовь, в животе как будто бабочки порхают или что-то такое. У Петечки бабочки в животе начинали порхать только от голода, когда он уезжал на работу не позавтракав и жалел денег на пиццу в соседней забегаловке. Говорят, когда любовь, встречаешь «своего» человека. Петечка хотел бы знать – этот «свой» человек может встретиться только в институте или на работе, ну, или в Сети, что вернее, а как же миллионы и миллиарды остальных по всей планете? Если эта ваша любовь такое уж божественное чувство, почему его, Петечкин, человек не может обнаружиться в Китае? Или в Буркина-Фасо? И как его обрести, если он в Буркина-Фасо?! Женька с ее папашей-миллионером и пансионом в Швейцарии как раз была из другого мира, это понятно, и он почти поверил, что исключения все же бывают. Конечно, никакая у него не любовь, просто так, здоровое влечение, но… зачем она пошла к Марку и отдалась ему?! Зачем?!

И Вик умрет, обязательно умрет, вот увидите!..

Петечка швырнул апельсин, двинул сковороды и выскочил в коридор. И столкнулся с Марком.

– Поздравляю! – выкрикнул Петечка ему в лицо. – Ваша взяла! Чемпион по всем вопросам! Трахнул девчонку под шумок, пока все вокруг собаки танцевали и…

Марк очень аккуратно и легко взял его за руку и за шею и прислонил к стене. Странное дело, Петечка совсем не мог вздохнуть.

– Ты что, мальчик? – спросил Марк тихо. – Белены объелся?

Из кухни выглянул второй головорез и тут же скрылся. Петечка сглатывал и косил на Марка налитым кровью глазом.

Вся сцена казалась ему ненастоящей, как будто кино показывали. Впрочем, Петечке было не до кино.

Марк еще подержал его за шею, потом отпустил. Петечка подышал ртом.

– Вам все можно, да? – спросил он с ненавистью. – Ну, как же, олимпийский чемпион, звезда мирового спорта!..

– Пойди глинтвейна выпей, – предложил Марк миролюбиво. – Поможет. А не поможет, так хоть расслабишься.

Петечка ушел в «комнату мальчиков», повалился на свой диван и немножко полежал. У него все болело внутри – от жалости к себе, от жалости к собаке Вику, от ненависти к Женьке. Ему хотелось скрючиться, свернуться, завязаться в узел – может, так будет меньше болеть?..

Так нечестно, нечестно, повторял он про себя. Так нельзя, нельзя!..

Легкая рука погладила его по голове, и он понял, что Алла Ивановна явилась – утешать. Он понял и даже не повернулся. Так нечестно, так нельзя! Не приставайте ко мне!..

– Петь, – сказала Алла Ивановна Женькиным голосом, – ну что с тобой такое?..

Он вскочил. Женька сидела на краю дивана с большой кружкой в руках.

– Уходи отсюда, – велел он и тяжело задышал. – Пошла вон!..

– Я уйду, уйду, – торопливо согласилась Женька. – Только ты меня послушай. Я целых три года не могла его увидеть, понимаешь?.. А до этого сразу после травмы я его прогнала. Он бы не ушел, но я его обманула, понимаешь?..

– После какой травмы? – спросил Петечка глупо, как будто это имело хоть какое-то значение.

Женька с готовностью задрала брезентовую штанину. Женькина нога была длинная, сухая, очень красивая, щиколотка тонкая, тоже очень красивая. На щиколотке давний шрам, уже побелевший и как будто остывший. Петечка посмотрел на ногу, а потом ей в лицо.

Она несколько раз кивнула.

– Я сюда пришла, чтобы увидеть Марка, – сообщила она негромко. – И поговорить с ним. Ну, если он согласится со мной разговаривать! Я же не знала! Три года – это очень долго.

Тут он вдруг сообразил, что она городит какую-то несусветную чушь.

– Что ты врешь? Вы что… давно знакомы?

– Давно, Петь. Мы на соревнованиях познакомились, в Чехии.

– На каких соревнованиях?

– По биатлону. Я тогда еще каталась.

– Что ты делала?!

– Занималась биатлоном. Я тогда в первый раз за сборную выступала, ну а Марк уже был чемпион.

Про его чемпионство Петечка ничего не желал слушать.

– Подожди, у тебя же папа!.. И Швейцария.

– Я в интернате выросла. Только не в Швейцарии, а в Угличе, Петь. Папа мой умер давно. Я маленькая была, восемь лет. Родных никого не осталось, вот и отдали меня… в интернат. Я там начала на лыжах кататься, меня в сборную взяли, и мы с Марком познакомились. Я правда, Петь, очень его люблю.

– Ты с нами из-за него пошла?!

– Ну конечно.

– И никто не знал?!

– Аллочка догадалась.

– А Володька, Марина? Диман?!

Женька покачала головой и сунула ему кружку. Он взял. Странным образом ему вдруг полегчало. Оказывается, он даже может с ней разговаривать, не корчась от отвращения.

– Ты попей, попей. Марк тогда в лесу, когда вы со Степой ушли, нас случайно нашел. То есть Вик нашел. Я знала, что база где-то поблизости, но все равно это случайно получилось. Мне очень нужно было с ним поговорить, понимаешь? Вот сегодня мы и… поговорили.

Петечка хлебнул из кружки. Ему было неловко.

– А на соревнованиях ты не могла поговорить? Раз ты тоже спортсменка!

– Я уж сто лет никакая не спортсменка, Петь. И на соревнования не езжу.

– Я думал, ты просто богатая девчонка с причудами.

– Ничего я не богатая. Бухгалтером работаю.

Она поднялась и посмотрела на него. Слава богу, хоть догадалась больше по голове не гладить, как дебила малолетнего!..

– Ты приходи, Петь. Там у Зои Петровны пирог вкусный. Чего тут одному сидеть?..

И вышла. Петечка еще попил из кружки – вкусно, горячо, внутри сразу теплеет и как будто перестает болеть.

…Выходит, ничего он не понял? Характеристика героини решительно не подходит самой героине!.. Почему он так ошибся? Он же писатель, наблюдательный человек! Где еще и в чем он ошибся?

Теперь ему очень хотелось на кухню, сидеть за бескрайним столом, есть пирог Зои Петровны, посматривать на Женьку. Там же… все, там вся жизнь. А как он теперь туда пойдет после того, как Марк хватал его за горло, а второй головорез это видел? Как будет держаться? Что говорить?..

Поговорить с Женькой ему казалось очень важным. Она же пришла к нему, чтобы объяснить, что случилось! Стало быть, ей тоже важно с ним поговорить.

Он еще посидел на диване, прихлебывая из кружки, а потом встал и пошел в комнату с книгами – просто так, чтобы пройти мимо кухни. Там разговаривали, и пахло оттуда упоительно. Он постоял возле голландской печки, раздумывая, куда бы ему еще пойти мимо кухни, ничего не придумал, хотел было заглянуть в «медицинскую». И не стал.

Не будет он смотреть, как собака медленно умирает. Хватит с него мышеловок и Женьки!

…Стану знаменитым писателем. Как Стиг Ларсен или Дэн Браун. Меня наградят всеми наградами и вручат Нобелевскую премию. Я буду произносить нобелевскую речь. Кажется, она называется лекция. В Голливуде по моим романам поставят фильм и дадут за это «Оскара». И вот я во фраке, на лимузине подъезжаю к красной дорожке. Кругом папарацци, камеры, вспышки!.. Дамы в вечерних платьях, джентльмены в лакированных ботинках. Оцепление, заграждение, вертолет висит, оттуда тоже снимают и фотографируют! И вот я выхожу – один, во фраке, в лакированных ботинках, а за оцеплением Женька!.. И она оттуда зовет меня, а я…

– Петька, что ты бродишь? Идем, остыло все!

Алла Ивановна схватила его за руку, потащила, и он пошел, потому что в этот момент он был вовсе не на кордоне «полста-три», а на красной дорожке, готовился к церемонии вручения «Оскара».

На кухне он сел на «свое» место, никем не занятое, и Зоя Петровна молча поставила перед ним тарелку с огромным куском пирога. Он откусил – есть хотелось страшно, а дадут ли поесть на «Оскаре», еще неизвестно!.. Там бывает банкет?..

– Слышь, Марк, – говорил Сергей Васильевич, жмурясь на пирог, которого еще оставалось порядочно, – а как бы мне в болельщики записаться, а?.. Я бы съездил! Супруга-то меня наверняка отпустит, когда я ей скажу, что меня сам Ледогоров приглашает. Она меня никуда не пускает, у нас огород! Зато вся семья за тебя болеет, ты что!..

– Купите билет на соревнования, – язвительно ответила Марина, хотя Сергей Васильевич обращался вовсе не к ней, – и пожалуйте на общих основаниях!.. Можете даже вместе с супругой!

– Да наверняка у него свои болельщики есть, которых на финиш допускают! Ух, я бы там за тебя болел! Павел Николаевич, дорогой, нельзя пристроиться к вам?..

– Да можно попробовать…

– Во! Вот это разговор! Я тебе потом телефончик свой черкну, так ты не забудь меня, позвони!.. Мне бы хоть на одну гонку своим глазами посмотреть! Да еще в Сочи! Когда это еще у нас Олимпиада будет, ведь не доживу! А тут такое дело.

– Я тоже поеду, – вступил Степан. – Только мне не надо ничего, я сам по себе привык. Так свободней.

– Ты по олимпийским соревнованиям ездишь, Степа? – продолжала язвить Марина.

– По-всякому бывает, – весело отвечал Степан. – Куда они, туда и мы!..

– Кто «они»?

– Да все! – Степан махнул рукой. – Люблю ездить. Привык на работе. Я все время в командировках. Помню, полетели как-то на Крит, там одна радиостанция большой концерт устраивала. Звезд пригнали целый самолет!.. А одна дуреха – звезда тоже – всегда на публике с букетами появляется. Куда бы ни пришла, в руках у нее такой огромный букет, и всегда розы. Ну, вроде бы от поклонников, хотя какие там у нее поклонники!.. Вот она с букетом придет, ее сфотографируют, и она букет топтуну своему отдает, охраннику, который рядом торчит, забери, мол, мешает, надоели букеты эти. А тут вдруг она ему отдает, а парень – новый какой-то был – берет у нее букет и при всех: с вас пять тыщ семьсот рублей, доставка сказала! А кругом камеры, журналисты! Она как начала его прямо букетом по голове лупить! Камеры снимают, топтун руками закрывается, все ржут!..

– Потеха, – поддержал Кузьмич.

– Не то слово.

– Давайте еще налью, ребята. Передавайте кружки.

Петечка вытянул остывший глинтвейн и сунул Алле свою кружку. После горячего сладкого вина и пирога казалось, что все не так страшно. Обойдется как-нибудь.

Кузьмич, получив свою порцию, отбыл в коридор, Алла налила остальным и тоже тихонько вышла.

– Алла!

Она вздрогнула и оглянулась.

Он выглядывал из «комнаты мальчиков».

– Посмотри, чтоб из кухни не выходил никто.

Алла подошла. Он сидел на корточках перед чьим-то рюкзаком, развязывал узлы.

– Что ты делаешь?!

– Мне надо. Это чей рюкзак?..

– По-моему, Володин. Или Димин. Зачем ты туда лезешь, Павел?!

– Так Димин или Володин?

Алла оглянулась на дверь в кухню, сунулась поближе и посмотрела. Павел ловко и быстро копался в вещах, как будто обыск делал.

Алла опять посмотрела на дверь. Вот кто-то там отодвинул стул, загремел и задвигался. Павел продолжал копаться.

– А если сейчас кто-нибудь выйдет?

– Не пускай.

– Как?!

Из какого-то внутреннего кармана он извлек в несколько раз сложенный тонкий лист бумаги и развернул. Тонкий лист оказался картой. Павел в два счет разложил ее на полу, посмотрел и хмыкнул.

– Я так и думал.

– Что?..

– Алла Ивановна, – закричали из кухни, – налейте Женьке глинтвейна, она сейчас все опрокинет!

– Павел! – прошипела Алла.

Он еще порылся и вытащил длинный пластмассовый контейнер с отсеками, похожий на пенал. Сдвинул крышку, посмотрел и понюхал. Аллу прошиб пот. Павел оглянулся на дверь, сунул контейнер обратно, проворно свернул карту и затолкал в рюкзак.

– Мне бы еще кое-чего посмотреть, – пробормотал он себе под нос. – Хотя вряд ли он это в рюкзаке держит…

– Алла Ивановна!..

– Иду, – закричала она и вцепилась Павлу в плечо. Он аккуратно вернул рюкзак на прежнее место и прищурился, оглядывая комнату. – Павел, нас сейчас здесь застукают!..

Он подтолкнул ее к двери, а сам на кухню не пошел.

Ему хотелось повидать Вика и немного подумать.

В «медицинской» комнате было прохладно и сильно пахло медикаментами. Вик лежал неподвижно.

Павел уселся рядом с кушеткой и погладил пса между ушами.

– Как это ты… недосмотрел? – спросил он. – Совсем как я. Я недосмотрел, и у нас тут черт-те что завертелось. А ты? Ну, видишь, что их трое на одного, ну и дуй домой! Чего ты в драку-то полез? У нас с тобой какая задача? У нас с тобой задача Марку помогать, а мы что? Мы ему сплошные сюрпризы подкидываем!.. Ты весь распоротый лежишь, а я никак убийцу не найду.

Тут ему вдруг что-то такое почудилось. Какое-то смутное движение, мелькание, тихий шорох. Он посмотрел по сторонам. Никого и ничего.

– Холодно тут тебе лежать. Сейчас я дров подкину и потом опять приду, а ты давай, давай, терпи, Вик! Старайся!..

И не поверил своим глазам.

Хвост, самый кончик, шевелился. Вик махал хвостом.

– Алла! – заревел Кузьмич, кинулся к двери, уронил металлический стул. – Марк!

Хвост остановился на секунду и зашевелился снова. Павел обеими рукам взял Вика за голову.

– Что?! Что такое, господи?! Зачем вы его трогаете? Не трогайте его, отпустите! Подох, что ль, бедолага? Паша, что случилось? – закричали из дверей.

– Он очнулся! – оглядываясь на людей, выговорил Павел. – Он хвостом!.. Ты видишь?

Тут пес открыл глаза.

Маленькие медвежьи бусинки, как будто подернутые белой пленкой, приоткрылись. Он смотрел всего несколько секунд и, кажется, ничего не видел, а потом закрыл глаза и снова открыл. Хвост слабо шевельнулся.

– Отцепитесь вы от него! – Марина оттолкнула Павла от кушетки. – Что за наказанье такое! Дайте я послушаю!

Она взяла со стойки стетоскоп, вдела в уши и приставила мембрану к бинтам где-то под передней лапой.

– Сердце нормально работает, – объявила она, послушав.

Лицо у нее посветлело, стало очень молодым. Нацепив стетоскоп на шею, она посмотрела Вику в зрачки и зачем-то пощупала уши.

– Наркоз отходит, пациент справляется. Ах ты, морда бандитская! – и она поцеловала пса в шершавый горячий нос. – Ах ты, сволочь последняя! Не маши своим хвостом, береги ты силы! Ах ты, урод! Павел, шприц мне и два кубика тимина. Ничего, ничего, терпи, все позади…

* * *

Дверь распахнулась. Длинный язык желтого света лизнул сугробы, потеснив зыбкое и призрачное сияние луны. Алла даже не оглянулась, она и так отлично знала, кто вышел следом за ней.

– С ума сошла? Мороз за двадцать, а она на крыльце сидит!

– Не шуми, Павел.

– Пойдем в дом.

– Я хочу еще сигарету выкурить.

Заскрипели петли. Апельсиновая долька света убралась, остались только голубизна и зыбкость. Елки и лиственницы как будто вынырнули из омута, четко обозначились на фоне усыпанного звездами мира.

– Петли бы смазать. Завтра надо не забыть. Напомни мне.

– Напомню.

Алла нашарила в кармане пуховика теплую сигаретную пачку и столбик зажигалки.

– Я и не знал, что ты куришь.

– Я бросила.

– А-а. Ну-ка, подвинься.

Павел пристроился рядом. Алла щелкнула зажигалкой. От сигареты сразу зашумело в голове и заложило уши, стало трудно дышать.

– Вик молодец, – сказала Алла, рассматривая огонек на кончике сигареты. – Вот молодец. Я, когда его увидела на поляне, решила, что все. Он же весь бурый был от крови.

– Врачиха молодец.

– Петька, бедный, от горя чуть не плакал. А тут Женька еще! Он в нее влюблен.

– Кто в кого влюблен?

– Петя в нашу Женьку.

– Ну, это он зря, – сказал Павел весело. – Чего в нее влюбляться без толку?

– Он же не знал, что без толку, Павел! И влюбился.

Кузьмич взял у нее из пальцев сигарету, затянулся и выдохнул.

– Я и не знала, что ты куришь.

– Я бросил.

Они помолчали. Луна выкатывалась, громадная, странная, как будто из-за гор поднималось и пристально глядело на них живое непонятное существо.

– Какая жизнь, – задумчиво проговорила Алла.

– Какая?

– Прекрасная.

– Это точно, – согласился он от души. – Вот это чистая правда. И вообще лучшего места, чем это, на свете не найти. Я точно говорю, я же везде был. Из Альп возвращаемся, так сил нет дождаться, когда вертолет сядет. Тут все свое, а там чужое. Говорят, все равно где жить, лишь бы тепло и приятно, а вот мне не все равно. Мне здесь надо.

– А вы давно здесь?..

– Лет десять.

– Давно.

– Когда Марк в чемпионы вышел, стало понятно, что ему своя программа нужна. И тренировки, и график подготовки – все отдельное и специальное. И желательно в высокогорье. И хорошо бы не мешал никто. С вопросами не лез, советов не давал. Сниматься не приглашал! А его то и дело приглашают сниматься! То про женское белье программа, то про мужские болезни. Бывает еще про гомосексуалистов. Никому покоя нету, что чемпион, звезда, и – не женатый. Вот ты не поверишь, сколько людей по этому поводу находятся в страшном волнении. Да еще никто не знает, где он живет! Мы же базу в секрете держим. Держали, пока вас на нашу голову не принесло. А теперь всем секретам конец. Раззвонят по всему миру.

– Никто не раззвонит, Павел.

– Ну, конечно.

– А почему Марк не женился?

– Некогда было. Да и на ком жениться-то? У него вся жизнь – спорт, тяжелая работа. Тренировки, тренировки, соревнования и опять тренировки. По ночным клубам не шастает, «Бентли» не покупает, замка в Англии тоже нету. Скучно с ним, – тут Павел сухо улыбнулся. – Потом, когда Женька наша появилась, мы с Зоей Петровной решили – слава богу. Зоя Петровна даже в церковь слетала, свечку поставила.

Алла вдруг засмеялась – представила себе, как Зоя Петровна летит в церковь. Алле отчего-то казалось, что летит она непременно на метле и непременно в такую же лунную ночь.

– Что смеешься? Эмчеэсники мимо пролетали, забрали ее. Она и сходила в церковь-то. У нее никого нету, кроме нас, она отсюда редко выезжает. Не хочет, не любит. В Италии чемпионат мира был, мы ее возили на Женьку посмотреть. Про Женьку-то не знал никто, что у них с Марком любовь! А Зое Петровне мы сообщили. Женька ей понравилась. Она, конечно, ни слова не сказала, но ясно было, что понравилась.

– Конечно, понравилась, – согласилась Алла. – Она Женьке свой адрес электронный оставила. И Женька ей написала, когда решила Марка искать. Зоя Петровна ответила: приходи – и дала координаты.

– Ишь ты!

– А почему она одна, эта ваша Зоя Петровна?

Павел махнул рукой.

– Она из Сибири. Там какое-то несчастье случилось, я не допытывался особенно. Муж с сыном на байдаре пошли и не вернулись. А невестка внука забрала и была такова. Была семья и в один день не стало. Зоя Петровна к нам прибилась, еще когда дом строился только. Она у строителей стряпухой работала, всю бригаду кормила. Ну, и осталась с нами. Бесценный человек, золотой. И верный!..

– А это важно? – Алла взяла его под руку, прижалась плечом. Под рукой у него было тепло.

Он сбоку посмотрел на нее.

– Еще как, – сказал он. – Еще как важно. Верность – редкая штука, Алченка. Особый дар.

Дурацкое имя – Алченка. Как Аленка, только еще хуже. Аллу Ивановну никогда так не называли. Она хотела было сказать, чтобы и он не называл, но промолчала.

– Пойдем уже, ты замерзла совсем.

– Что ты искал у ребят в рюкзаках?

– Доказательства! – объявил он и поднялся. – Доказательства своих теорий.

– Нашел?

– Одно нашел.

– У меня тоже есть теории, – пробормотала Алла. – И мне тоже нужны доказательства.

– Нашла свои доказательства-то?

– Я еще пока не искала, Паша.

– Может, ты мне расскажешь? Будем вместе искать!

– Я уже предлагала вместе, а ты сказал, что я отдельно. И что я тебе все время вру.

Он помолчал, стоя над ней, а потом предложил:

– Расскажешь? Или опять врешь?

Алла подумала и сначала кивнула, а потом отрицательно покачала головой.

Он помог ей подняться и повел к своему дому. Оказывается, она замерзла так, что ноги не держали, заплетались и не шли.

– Когда свет дадут, повеселее будет, – сказал Павел, поддерживая ее на дорожке. – Сейчас мы освещение не включаем, топливо экономим.

– А откуда у вас электричество? Линию специально тянули?

– Ты что! Кто это ради нас станет через горы линию тянуть? Тут оно и до нас было, на Галыгино от Тугарина идет. Мы разрешение получали, чтоб подключиться, вот это был цирк!.. Полгода, а может, и больше мурыжили нас, хотя Игорек помогал, покойный.

– Павел, ты знаешь, кто его убил?

– Догадываюсь, – нехотя ответил Кузьмич. – Я, честно сказать, сразу догадался, но что толку? Доказательств никаких, да и остальных исключить бы неплохо, но я пока не знаю как. Уж больно много ерунды вы с собой принесли!

– Это какой же ерунды? – В теплых сенях Алла никак не могла заставить себя снять пуховик – так ей было холодно. Павел подошел и расстегнул на ней куртку.

– Ты возле печки постой, а я в большой дом сбегаю. Сейчас вернусь.

– Павел, захвати мне теплые носки! Попроси Зою Петровну, она даст. У меня ноги замерзли.

– Что? – спросил он уже из-за двери. – А, носки у меня есть!

Она только и успела подойти к голландке, приложить ладони к теплому боку, а он уже вернулся.

Они все на кордоне «полста-три» двигались очень быстро, хотя никогда не спешили, да и спешить им особенно некуда. Они быстро двигались, мало говорили, делали очень много разных дел и, кажется, все успевали. Как это у них получается? Может, оттого, что в их жизни есть… смысл?.. Тот самый, о котором мечтала Женька?

– Ты представляешь, в группе Женьку весь поход называли Жужей, – сообщила Алла, пока он возился в сенях. – Что ты принес?..

Он вошел в комнату, где было не слишком уютно и стояли кресла с дурацкими деревянными подлокотниками, зато в чугунном зеве печки еще тлели дрова. Вошел и посмотрел на Аллу как-то странно, как будто не ожидал ее здесь увидеть.

…Он все время… смотрит. Словно давно уже принял решение. Словно это его решение может что-то изменить.

…Ничего оно не может изменить. Жизнь сложилась так, как сложилась, и уже навсегда. Ничего не изменится. Не нужно на меня так смотреть.

Павел аккуратно поставил на подлокотник две бутылки, побольше и поменьше, и выпростал из кармана брезентовых брюк апельсин.

– Я решил, что утащить у них бадью можно, но нечестно. Давай ты еще сваришь!.. Глинтвейн – самый биатлонный напиток. Вот тут какие-то специи, Зоя Петровна приложила.

– Сварю, – согласилась Алла, помедлив.

…Нет, нет, не на что надеяться и нечего думать!.. Ничего не изменится, даже если вместо красного вина она сварит в кастрюльке волшебный эликсир. Не бывает никаких волшебных эликсиров!..

– Я тебе сейчас огонь зажгу.

Он растопил плиту, которая была примерно впятеро меньше, чем у Зои Петровны, и снял с крюка начищенную медную кастрюлю.

– По весне в ручье белым песком чистим, – похвастался он, подбросил кастрюлю и ловко поймал. Медь жарко сверкнула в свете единственной лампочки. – Лучше всяких моющих средств.

Алла отстраненно подумала, что он почему-то волнуется и не знает, как это скрыть. Подбрасывает кастрюлю.

…Не нужно волноваться. Ничего не будет. Ничего не изменится.

Она помешивала греющееся вино, а он стоял, прислонившись к плите и скрестив ноги.

– С чего начинать? – спросила она в конце концов. – Что ты хочешь обо мне узнать?

– Все, – тут же отозвался он. – Но для начала расскажи про поход. Кто вы такие и зачем пошли на Приполярный Урал.

– Я сопровождаю мальчика Володю. У него идефикс, он самоутверждается. И мы с Сергеем Васильевичем его подстраховываем.

– А мальчик Володя об этом знает? Что вы его страхуете?

Алла отрицательно покачала головой.

– Нет, конечно. Если он узнает, у нас будут большие проблемы. Да у нас уже большие проблемы, Павел!

– Что-то ничего я не понял.

– Я директор завода, – объявила Алла, вынула из будущего глинтвейна деревянную ложку и понюхала. Пахло хорошо. – Сергей Васильевич начальник службы безопасности.

– Какого… завода? Ал, ты что, с ума сошла?!

– У нас большое стекольное производство. В Подмосковье, в Бронницах. Мы делаем техническое стекло. Ну, то есть делали.

– Так, – сказал Павел и потряс бритой башкой. – Вы с Сергеем Васильевичем делали техническое стекло. Первый вопрос: сейчас уже не делаете, что ли? И второй вопрос: при чем тут мальчик Володя?

– Нас уволили, – сообщила Алла. – Завод отобрали. Так бывает, это называется недобросовестная конкуренция или рейдерский захват. Слышал о таких штуках?

Он пожал плечами. Она разговаривала с ним как с малограмотным, и он не понимал, в чем тут дело.

– Володя – это наше последнее задание, так сказать. От нового начальства.

– То есть Володя рейдерски захватил твой завод?!

Алла засмеялась.

– Володин отец, Павел!.. У Володи чудесная семья, папа и мама. С мамой я когда-то училась в университете, это было сто лет назад. Она была очень рада меня видеть, просто счастлива. Сокрушалась, что так нескладно получилось с заводом, но жизнь есть жизнь! Конкуренция, сильный побеждает слабого, закон бизнеса. Я дала слабину, и меня сожрали вместе с заводом. Володин отец вхож куда-то, куда не вхожа я. И там, куда он вхож, подписали все необходимые бумаги. Теперь завод продадут китайцам, а я могу ходить в походы хоть каждую неделю. Все бы ничего, но людей жалко, поувольняют. И технологии!.. Наша технология, отечественная, не покупная, все сами придумывали и разрабатывали. И рынок сбыта у меня отличный. Автомобильные заводы наше стекло покупают. То есть покупали.

– Так. А Володя при чем?

– Володя – сын своих родителей. Он начальник в каком-то банке. Банк, ясное дело, папин, и Володя то и дело занимается тем, что старается доказать окружающим, что от отца он никак не зависит. Хотя зависит целиком и полностью и знает об этом! На самом деле он несчастный человек, Павел.

– Володя несчастный?

Алла кивнула. Красное вино крутилось в медной кастрюле, закручивалось в воронку.

– Давай кружки. Володе очень трудно. С ним никто из родителей не считается, хотя делают вид, что считаются. Он для них… дурачок. Тепличное растение.

– Алченка, он и есть тепличное растение!

– Он хочет вырасти в конце концов и освободиться! Он хочет понять, на что способен, а как это понять, не знает. Вот, видишь, в поход пошел.

– Да он-то пошел, а ты-то при чем?! И твой начальник службы безопасности?!

– Володины родители пригласили меня на бранч. Это такое прекрасное и очень модное времяпрепровождение в ресторане.

– Я знаю, что такое бранч. Я не всю жизнь сижу на кордоне среди леса.

Тут она вдруг поняла, что обижает его и он обижается – всерьез! Она бросила ложку, подошла и взяла его за щеки, как он давеча брал раненого Вика. Щеки оказались горячими и колючими.

– Павел, не сердись на меня. Все это случилось совсем недавно, и я до последней минуты надеялась, что обойдется. Я очень старалась, я предпринимала всякие шаги, металась по разным кабинетам! И у меня ничего не вышло. Я проиграла. Мне еще пока трудно об этом говорить.

Он потрогал ее руки у себя на щеках. Алла сразу же отступила и вернулась к медной кастрюле и воронке из красного вина – струсила.

…С нее пока достаточно поражений. Больше не нужно. Она не справится.

– Так вот, его родители пригласили меня на бранч. Я так понимаю, Володя как раз объявил им, что идет на Приполярный Урал и собирает группу. Его мама перепугалась. Я бы на ее месте тоже испугалась. Он совершенно не подготовлен.

– Это точно.

– Они угощали меня шампанским и были очень любезны. – Алла стиснула деревянную ложку. При воспоминании о бранче с шампанским в глазах у нее поплыло, и в горле стало тесно и горько. – Его мать прекрасно знает, что я в молодости ходила в походы и вообще на лыжах катаюсь… неплохо. Они поставили мне условие, так сказать, сделали любезность. Я сопровождаю их сына в поход и привожу в Москву живым, здоровым и самоутвержденным. Они за это отпускают меня с миром и без всяких санкций. Даже с некоторым почетом, как пенсионера!..

– А тебе угрожали какие-то санкции?

– Павел, я боролась за свой завод! Я боролась, как могла. Я Володиному папаше крови много попортила, правда. Но он все равно победил и может сделать со мной все что угодно. Ты же понимаешь, если начать целенаправленно копать, можно накопать все что угодно, начиная от незаконно выигранного тендера и заканчивая пожарной безопасностью. Кстати, первые заказы я получала совершенно криминальными способами! Я давала взятки, искала чиновников-казнокрадов, подарки раздаривала налево и направо! Посулы и подкупы.

– Понятно.

– А здесь – услуга за услугу. Отправить с Володей своих охранников на бронепоезде или на военном вертолете отец никак не мог. Это помешало бы плану самоутверждения сына! А они готовы предоставить мальчику все возможности.

– То есть ты ведешь группу…

– Сергей Васильевич охраняет, – подхватила Алла. – Марина лечит. Марину они нашли сами, без меня. Ей, по-моему, заплатили. Или пообещали поговорить с кем-то из ее начальства, чтобы она по возвращении получила новую должность. Точно я не знаю. Она на самом деле хороший врач.

– Это я видел.

– Володя ни о чем не должен догадаться. Если у него возникнут сомнения в его собственном статусе командира группы, договоренности аннулируются. Мама очень беспокоится, и папаше тоже неохота, чтобы сынок стал самоутверждаться еще каким-то способом и по секрету от них.

– Беда, – произнес Павел задумчиво.

Алла разыскала половник и разлила глинтвейн в две большие глиняные кружки.

– А остальные?

Алла подула на свое вино – горячо! – и пожала плечами.

– Остальные из Интернета. Их набирал сам Володя. Нас он тоже набирал как бы сам, но от нас отвязаться было никак невозможно, не набрать нас он не мог, я сделала для этого все. Про Женьку ты знаешь лучше меня. Про остальных, насколько я понимаю, мы оба ничего не знаем.

– Диман, Петя и Степан, – Павел хлебнул из кружки. – Степан распорол ногу остатками ампулы. На Петю стеллаж рухнул, а Диман никому не дает в руки свой рюкзак.

– Какими… остатками ампулы? Там же просто стекляшки какие-то были, – не поняла Алла.

– У нас из шкафа медицинского ампулу утащили. Там снотворное, ветеринарный препарат. Мы иногда этими ампулами ружья заряжаем, зимой и ранней весной, когда на шатуна можно в лесу нарваться. Шатун – медведь, который в спячку не залег. Стрелять их мы не стреляем, а в тайге лучше с ними не встречаться. Страхуемся.

– Подожди, при чем здесь снотворное, ветеринарный препарат?

– При том, что я в ту ночь, когда Игорька прикончили, все проспал. И я-то ладно, главное, Зоя Петровна проспала!.. А она в большом доме ночует. Каждый скрип слышит, каждый шорох!..

– Ты хочешь сказать, что вам дали снотворное?! Ветеринарное?!

– Да какая разница какое!.. Все от дозы зависит.

– Павел, кто мог дать вам снотворное?!

– Вот и я все думаю – кто.

Алла подошла к печке и стала трогать теплые изразцы.

– Давай рассуждать. Петька – просто мальчишка! Он на твой стеллаж знаешь зачем полез? Чтобы выкинуть мышеловки! Гнусно, мол, когда мыши погибают такой страшной смертью. Он видел, что там у тебя много мышеловок, как раз на верхней полке рядом с черной банкой. Он потянулся за ними, и стеллаж упал. Кто вывинтил болты? Сам Петька? Быть такого не может.

– Тут главный вопрос не кто, а зачем, – поправил Павел. – Узнаем, зачем вывинтили, поймем кто. И крышки с банок зачем-то поотвинчивали. Вроде понятно зачем, но…

– Кого-то хотели убить? Еще кого-то? Тебя? Ты в комнате со снаряжением бываешь чаще всех! Ты вообще грозился ее запереть, когда мы там Димана застали.

– Вот и надо было запереть, – сердито сказал Павел. – Слушай, как ты вкусно эту штуку варганишь! – И он сделал большой глоток.

– Из-за чего вы поссорились с Виноградовым? В ту ночь?

Он махнул большой красной рукой.

– Да ну. Какая разница? Он все равно теперь мертвый лежит, и ни я, ни Марк его точно не убивали.

– Павел, из-за чего вы поссорились? Говори правду.

Говорить – тем более правду! – ему не хотелось. Правда, на его взгляд, была слишком мерзкой. Ему казалось, что если об этой самой правде никогда не вспоминать и не рассказывать, то станет так, как будто ничего и не было никогда!.. Был человек по имени Игорь Виноградов, не плохой и не хороший, мужик как мужик. Богатый, успешный и вообще большая шишка в спорте. Потом приключилась беда и его убили. Теперь нужно понять, кто и за что убил. Какое кому дело… до той самой правды?

Алла смотрела на него очень внимательно, и он вдруг подумал, что должен сказать ей. Она поймет, совершенно точно поймет и… разделит это с ним. Только ей одной и нужно рассказать.

– Он прилетел к нам… с предложением. – Тут Павел весь вдруг вспотел от неловкости. Алла продолжала смотреть очень серьезно, просто глаз не отводила. – Суть предложения в том, что мы… ну, он так считал, что мы можем… за деньги, конечно, не просто так… Фу ты, черт!..

– Паша, ты что?

– Он предложил нам деньги за то, чтобы мы с этого года стали выступать за Германию, – выпалил Павел. – У немцев весь биатлон развалился, и команда сейчас слабая, надежд на медали нет. А впереди Игры. Мы соглашаемся, моментально получаем гражданство и много миллионов. Переезжаем в Германию, там нам создают все условия для тренировок. Всем хорошо.

Алла взяла его за руку. Он аккуратно вытащил руку, попил из кружки вина, как воды, присел на корточки и стал подкладывать в печку поленья. Огонь весело затрещал.

– А… такая практика существует? – осторожно спросила Алла, глядя в бритый затылок, выражавший море всяких чувств. – Спортсменов перекупают?

– Ну, ясный пень, перекупают. В футболе и хоккее – вообще запросто. Торги устраивают. Но там другое! Там это называется – легионеры, никто никакое гражданство не получает и политического убежища не просит!

– А вы должны были политическое убежище попросить?!

– Ну, что-то в этом роде. Он сказал, что у него уже все продумано. Мы улетаем во Франкфурт, вроде на тренировку, и не возвращаемся. Немцы моментально дают нам гражданство, и в Сочи Ледогоров выступает уже как истинный немец. Какая, говорит, вам разница, если вы с командой все равно никогда не тренируетесь, на сборы раз в году летаете, да и то только на те, которые пропустить уж никак нельзя! Там, в Германии, даже лучше. Денег больше.

– А вы о таких его… инициативах ничего раньше не знали?

– Ишь, слово-то какое нашла – инициативы, – пробормотал Павел и снизу вверх поглядел на нее. – Приличное слово. Игорек такие слова очень уважал. Налей мне еще, Алчонка.

Алла пошла на кухню.

…Значит, Виноградов предлагал Марку выгодную сделку. Его чемпионство, титулы, настоящие и будущие, его заслуги и перспективы в обмен на миллионы и жизнь в прекрасной европейской стране. Всего только и нужно… Что нужно?.. Родину продать?.. Себя?..

Алла закрыла глаза и представила биатлонный старт, снег, трибуны, флаги. Комментаторские кабины, камеры, журналисты, болельщики. Шестикратный олимпийский чемпион Марк Ледогоров, легенда мирового спорта, сегодня выступает за Германию.

Картинка зависла, как на стоп-кадре.

Алла открыла глаза.

…Странное создание – человек. Странное и необъяснимое. Как это Господь создал его по образу и подобию своему? Каково же это подобие, если Марк Ледогоров человек и Игорь Виноградов тоже человек? Кто из них более подобен Богу?..

– Павлуш! – крикнула Алла и прислушалась. – А вы ему просто так, на словах отказали или все же поколотили немного? Вопли я слышала, а драка-то была?..

– Не было драки, – сказал Павел совсем рядом. – Мы просто вежливо отказали – спасибо, не надо.

– А он?

– Ну, что он? Он председатель союза биатлонистов России. Большой человек в нашем деле. Он уже там с кем-то все решил! Сказал, что очень большие люди в Германии нас ждут, ну очень большие! Что он уже звонил и дал все гарантии. В смысле, что мы переметнемся! Уговаривал согласиться, иначе он нам такую развеселую жизнь устроит по всем направлениям, что о спокойных тренировках в уральских горах мы на ближайшее время можем забыть. И, между прочим, устроил бы, если б его не зарезал кто-то.

– Кто его зарезал? Ты?

Он взял у нее из рук кружку и ответил серьезно:

– Застрелить его я бы смог, наверное. Резать бы не стал. Не умею я этого. И не хочу.

– Может, имело смысл согласиться?..

– Ты зачем это спрашиваешь? Не понимаешь или прикидываешься?

Он вдруг рассердился и испугался. Он рассказал ей эту гребаную правду, о которой она просила. И даже просто рассказать ему было трудно, стыдно. Он был уверен, что она все правильно поймет и дальше ему уже ничего не нужно будет ни объяснять, ни повторять. Выходит, ошибся?..

– Алла, ты в самом деле считаешь, что Марк мог согласиться?!

– Паша, не дури, – сказала она с досадой. – Я просто так спросила. Чтоб посмотреть, как ты будешь злиться. Между прочим, этого вашего Виноградова я прекрасно понимаю. Он точно знает, что все на свете покупается и продается. Все – товар!.. Люди, родина, любовь, честь. Весь вопрос только в цене. Идея не новая, и Виноградов не первый, кого она посетила. Общество потребления. Все потребляют друг друга и окружающий мир.

– Я не желаю, чтобы меня потребил Виноградов.

– Ты исключение, Паша. Осталось еще некоторое количество особей, искренне полагающих, что они не товар. Их мало, конечно, и живется им несладко, но на них мир стоит. На таких, как вы с Марком. Вот я, например, про себя точно знаю, что покупаюсь и продаюсь. И знаю почем!.. В данный момент меня купили Володины родители и я должна отрабатывать вложение. Опекать их сына.

– Ты не товар, – возразил Павел Кузьмин. – Ты хорошая девушка, и ты человек. Тебе просто нелегко пришлось.

– Мне сорок два года, я взрослая баба!.. Не нужно фантазировать, Павел. Я вовсе не испуганная малышка, а ты не шериф из Небраски!

– Откуда? – весело удивился он.

Поставил свою кружку и как-то очень определенно и окончательно обнял Аллу и прижал к себе.

– Был я в этой Небраске, – сказал он, близко рассматривая ее лицо. – Дыра дырой. Пылища, трейлеры, заправки и «бигмачные». Там во всех закусочных одни сплошные бигмаки подают – булки с котлетами и картошкой жареной. Вариантов нет.

– Варианты, – пропищала Алла «девочкиным» голосом, – есть всегда.

– А по-моему, нет.

Она хотела отстраниться, но он ей не позволил. Он отобрал у нее кружку и закинул ее руки себе на шею.

– Павел, ты что?.. Мы же взрослые. Мы же знаем, что это невозможно.

– Мы знаем, что все возможно. Мы взрослые.

Некоторое время они постояли, обнявшись и как бы привыкая друг к другу. Аллино взрослое недоумевающее сердце медленно разгонялось, сотрясалось все сильнее, и ей казалось, что Павел видит, на самом деле видит, как колотится ее сердце, и все не отпускал, прижимал очень крепко.

Она потрогала его бритую макушку и шею в высоком воротнике свитера. Шея была немного влажной и кололась.

– Я с тобой, – сказал Павел. – Я совершенно точно с тобой.

И поцеловал ее, глубоко и сильно. Алла сначала просто принимала его поцелуй немного удивленно, немного насмешливо, немного со стороны, а потом что-то изменилось. В какой-то миг он ее пересилил. Она вдохнула, а когда выдохнула, оказалось, что все изменилось.

Ей стало жарко и неловко в теплых одеждах, и захотелось, чтобы этот человек оказался сию же минуту так близко к ней, как только возможно. И захотелось сделать с ним что-нибудь такое, чтобы он забыл себя, забыл весь мир. Чтобы у него ничего не осталось, только она, Алла, и чтобы она стала его полновластной хозяйкой.

…Я с тобой. Я совершенно точно с тобой!..

Нет, еще пока не со мной. Ты не знаешь, как со мной. Еще пока не знаешь.

Она закрыла глаза и потерлась о его щеку снизу вверх, и взяла его руку, и поцеловала в ладонь. И стянула с него свитер, который очень ей мешал. Павел помог ей и замотал головой, когда свитер застрял. Теперь некоторая его часть оказалась в ее полном распоряжении.

– Зачем ты все время на меня смотрел?

– Догадайся. – Он прикусил ее ухо. – Не можешь?..

– Я о тебе тоже мечтала. Я о тебе мечтала в бане.

Он прикрыл глаза. У него были очень светлые глаза и много мелких морщин в уголках.

– Я мечтала, чтобы ты лежал, совершенно голый и совершенно беззащитный, чтобы из кармана у тебя не торчал нож, а за спиной не болтался карабин, а я бы поливала тебя водой. Очень горячей водой. И еще шампунь. Вот сюда… и сюда… и еще сюда…

– Хватит шампуня, – сказал он. – Остановись. Я больше не могу.

– Я только начала…

Он взял ее с двух сторон за бока – она обхватила его ногами, – отнес на кровать и уложил. Она подвинулась, давая ему место рядом. Сердце бухало, как дизельный движок, сильно и часто.

Он поцеловал ее в грудь с той стороны, где колотилось сердце, и посмотрел так, как будто всю ее забрал себе. Это было очень правильно – забрать ее себе!.. Пальцем, касаясь очень легко, он провел по ее лбу, губам, шее, груди, животу и еще где-то провел, и темная страсть выпрыгнула, как волк из оврага, и вцепилась огненными зубами. Искры полетели во все стороны, сердце разорвалось, мыслей не стало. Темная страсть одержала верх. Мы сдались без боя. Мы знали, что так будет, мы были готовы – и все же нет, совсем не готовы.

Нам казалось, что можно попробовать и посмотреть, что из этого выйдет, а можно и не пробовать, проявить осторожность, разойтись в разные стороны мира, но мы заблуждались. С самого начала у нас не было выбора.

Мы обречены.

Темная страсть подстерегала нас, просто выжидала время. И вот где она нас настигла. Здесь. Сейчас.

Страсть сожгла мысли. Испепелила сознание.

…Зачем оно вам?.. Может быть, оно еще к вам вернется, но только после, потом. А в эту секунду только страсть, это и есть жизнь. Вы просто забыли.

– Я влюбился в тебя, когда ты ела яичницу. Помнишь?..

– О господи!

– Ты ела и только что не хрюкала.

– Я не хрюкала!

– Я тогда подумал – женщина, которая умеет так есть, подарок судьбы.

– Почему?

Он вдруг задумался. Выпростал из-под нее длинную руку и смешно почесал бровь. Он вообще смешно чесался, Алле очень нравилось.

– Ну-у-у. Вокруг люди чужие и вообще все чужое. Игорь вдруг объявился, и я не понимал – зачем. Понимал только, что неспроста. А у нас весь график тренировок полетел, пришла эта метель, откуда не ждали! И подруга твоя, врачиха, гастроли давала, я помню.

– Ничего она не давала, Павлуш. Просто она так понимает жизнь.

Павел вдруг обрадовался подсказке.

– Во-во-во! Вы все жизнь понимаете как-то странно! А нам чего делать?

– Кто – мы?

– Бабы, кто, кто!.. Вот стоит она, вся такая прекрасная, и смотрит на тебя, как будто ты в лучшем случае недоумок! И как будто рентгеном тебя просвечивает, прикидывает – сойдет, не сойдет? И для чего сойдет? Время весело провести или, может, детей завести? А я, стало быть, в это время должен во всей красе себя показать, годность продемонстрировать, а то ведь мало ли чего рентген покажет!

Он приподнялся, зашевелился рядом, стал толкаться, поправляя разваленные подушки, и Аллу радовала возня, так ей нравились его близость, запах, ощущение сильного тела рядом.

…Должно быть, она самка, истосковавшаяся по самцу. Фу, какая гадость.

Он пристроил подушки, лег на них и подтянул к себе Аллу.

– Тебе с той стороны не холодно?

– Мне ни с какой стороны не холодно. Мне местами даже жарко.

Он подумал и осведомился:

– Какими такими местами?

И они какое-то время возились под одеялом, прижимаясь и трогая друга друга, и это было так прекрасно, так правильно – трогать друг друга, обниматься, сплетаться, сходиться телами, приноравливаться и приспосабливаться к этому новому чувству, когда ничего не запрещено и ничего не опасно, и все еще впереди, и никто и никогда их друг у друга не отнимет.

Они же есть!..

Вот эта рука есть – твердая, непривычная, прекрасная, пальцы все в цыпках. Можно поцеловать пальцы и озаботиться спасением их от цыпок. А как же?.. Эта рука теперь принадлежит ей, и она должна о ней как следует позаботиться! И щека есть – щетинистая, обветренная, с неровной полосой, как будто выжженной загаром. Лоб, подбородок и кожа под глазами значительно светлее щек, это потому, что он катается в очках и куртке! И шея, как у римского легионера, широкая и сильная, очень красивая. Ах, какая красивая шея!.. И все остальное тоже прекрасно – и дальше, и ниже, и шире, и больше!.. И всего этого так много, и все это так интересно, и можно изучать и прилаживаться, и ничего, ничего не бояться!..

– Как ты мне нравишься, – сказала Алла. – Везде нравишься. У тебя замечательные руки.

– А ноги?

Она захохотала и стала брыкаться. Замечательные ноги, длинные, твердые, сильные, как-то в один момент со всех сторон прижали ее к простыне, и она больше уже не могла брыкаться. Прямо перед собой она увидела его серьезные серые глаза, очень светлые, странно светлые на загорелом лице.

– Ты ела яичницу, – сказал Павел тихо. – Ты ее просто ела, потому что тебе очень хотелось есть. У тебя ухо двигалось и завиток вот здесь. У тебя завитки, знаешь?.. И щеки горели. И я в тебя влюбился. Я просто так влюбился! Я тогда еще не знал, какая ты на самом деле.

– Какая?

– Подходящая. Ты очень мне подходишь.

– Павлуш, я старая дева, синий чулок и большой начальник.

– Ты моя девушка, прекрасная красавица и маленький лемур.

Ох, какое счастье. Какое это счастье, что она – лемур.

– Почему я лемур?

– Потому что таращишь глаза и сидишь на дереве.

– Я сижу на дереве?!

– Ты сидишь на дереве и выпучиваешь глаза. Не знаешь, что делать. А я знаю. Я точно знаю, что делать.

– И что делать?..

Она уже почти не могла дышать, и его близость, только что бывшая уютной и безопасной, стала острой, горячей, волнующей.

…Нееет, она знает, что делать! Она лемур и сидит на дереве, но все-таки знает, что делать! И с упоением и восторгом она делала все, что хотела, и столько, сколько хотела.

Страсть – быть, жить, отдать, взять.

Начать. Продолжать. Гореть. Изнемогать.

Он знает, что делать. И я знаю, что делать. Это знание можно применить только друг к другу, оно не подходит остальным, вот в чем штука. Вот почему никогда ничего у меня не получалось с другими, остальными, разными! Они знали что-то другое, не то, что нужно мне! Я знаю о нем, а он обо мне, и это единственное сочетание – я и он. Он и я. С другими сочетаться бессмысленно. Они никогда не догадывались, что я лемур и сижу на дереве. Он один догадался.

…Они долго лежали молча и смотрели в потолок. Очень долго и молча, а потом повернулись и оказались нос к носу. И опять долго лежали.

– Тебе придется со мной ездить.

– Куда?

– Везде. Одну я тебя не оставлю и сам, один, тоже больше не поеду.

– Я буду с тобой ездить, куда скажешь.

– Еще придется здесь жить.

– Я буду здесь жить.

Таким образом оказались решены главные жизненные вопросы и можно было заняться чем-то менее глобальным.

– У тебя тут шрам.

– Рассек на тренировке, упал. Давно. А ты очень красивая. У тебя… формы.

Ей стало смешно. Ее орел-мужчина, который точно знает, что делать, и даже уже отдал все распоряжения, выражается как гимназист.

– Какие у меня формы! Лифчик пятого размера!..

– А по-моему, шестого, – усомнился он. – Ты, должно быть, тесные покупаешь.

– Павлуш!

– Очень красиво, – быстро сказал он и потрогал «формы». – Такое богатство. И вот здесь, – он провел ладонями по ее бокам, вверх и вниз, – вот тут так узко, а потом – раз, и широко. И гладко, и горячо.

– О господи.

– И ты хрюкаешь, когда ешь. Особенно сильно хрюкаешь, когда ешь яичницу.

– Павлуш, – жалобно простонала Алла и придвинулась так, чтобы быть еще ближе. – Ты мне скажи, это же не кончится?

Он помотал бритой головой – нет, не кончится.

– Ты уверен?

– Абсолютно. И ты уверена, что не кончится, и спрашиваешь просто так. Потому что не знаешь, что делать, а я знаю.

Тут он как следует притиснул ее к себе, чтобы она хорошенько прочувствовала все, что нужно прочувствовать, и выбрался из постели.

– Какой ты красивый, – сказала она, рассматривая его голого. – Особенно плечи и ноги.

– У всех лыжников плечи и ноги, – сообщил он. Посмотрел на нее с веселым сожалением и куда-то ушел, как был, голый.

Она немного полежала одна, и это было невыносимо. Моментально кругом образовалась пустыня, посреди которой она лежала в одиночестве.

Почему раньше она никогда не задумывалась о том, что живет в пустыне совершенно одна? Ну, то есть без него?

Нужно было срочно выбираться из пустыни, и она громко сказала в пространство:

– Слушай, нас, наверное, уже хватились.

– Наплевать, – издалека ответил он.

– Как? А падение нравов?

– Марк знает, что мы пали, а остальные ни при чем. Или при чем?

– Пожалуй, ни при чем, – согласилась Алла, оглядываясь на пустыню, которая теперь осталась позади. Как там скучно. Скучно и бессмысленно.

– Я тяжелый человек, – по-прежнему издалека сообщил он. – Но ты привыкнешь. Я все время занят и стихов никаких не знаю.

– Чего ты не знаешь?!

– Марк знает тьму стихов. Он вообще книжный человек. Когда вы только приперлись и заварилась вся эта каша, он мне сказал, что я должен на тебе жениться.

– Здрасте, пожалуйста!

– Он сказал, что ты единственная женщина на его памяти, способная меня вынести в принципе. Он сказал, что таких в природе не существует, вот только одна откуда-то взялась.

– Что ты придумал? – спросила Алла и еще раз оглянулась на пустыню, оставшуюся с носом и без жильцов. – С чего ты взял, что тяжелый человек?.. Я как-то и не заметила даже.

Он вдруг оказался рядом, будто материализовался из ничего. В руках у него были две кружки и одно большое яблоко.

– Двигайся.

Она подвинулась.

– На.

Она взяла кружку. От нее шел пар.

– Никогда в жизни, – сказал он, рассматривая ее, – я никому не приносил кофе в постель. Никогда и никому. Ты хочешь кофе?

Она только смотрела на него. Кофе был очень горячий и, должно быть, от пара у нее защипало в глазах.

– Я тоже не хочу, – признался он. – Но надо! Потому что я никогда не подавал кофе в постель, а ты никогда не получала.

Она глотнула. Слеза капнула в кружку.

Они сидели голые на кровати и пили кофе.

– А помнишь, ты шла рядом со мной и все спрашивала, откуда в лесу лыжня?

– Я же не знала, что здесь живут олимпийский чемпион Ледогоров и его личный тренер!

– А знаешь, как я называюсь в федерации? И вообще везде? Сервисмен! Смехота, да? Потому что я не только тренер, но и все остальное. Лыжи, смазка, график. Мастер на все руки.

– Павлуш, но ты ведь на самом деле великий человек, если Марк с тобой стал олимпийским чемпионом!

– Да какой я великий. – Тут он вдруг поцеловал ее очень горячими от кофе губами. – Нет, лучше считай, что великий. Там еще глинтвейн остался, в кастрюльке. Хочешь, разогрею?

Она помотала головой – не хочу.

– Тебе придется, конечно, в Москву ненадолго вернуться. У тебя там вещи, наверное.

Алла вытаращила глаза. У нее в Москве вещи, да. Наверное, вещи. У нее в Москве вся жизнь!..

Наверное.

– Хотя, скорее всего, нам тоже придется в Москву лететь. Из-за всех этих уголовных дел!.. Ах, как некстати. Завтра перевалы откроют, борт придет, и заварится каша на много дней. А Марку тренироваться надо.

– Как завтра? – оторопела Алла. – Уже завтра?

– Ну да. Сегодня сказали, что из-за гор метель тоже уходит. Завтра у них погода будет. Может, не с утра, под вечер, но гостей будем ждать.

…Завтра все кончится, сказала уцелевшая после нападения темной страсти часть Аллы Ивановны. Уже так скоро!..

– Мы же так ни в чем и не разобрались. Так ничего и не поняли, – жалобно выговорила другая ее часть, которая возродилась после нападения в каком-то новом виде. Тут вступила первая часть: – Паша, постой, не трогай меня! Нам нужно подумать.

– Мы не можем сейчас думать.

– Мы должны.

– Мы всегда всем все должны. А сейчас нет. Что такое-то?.. Что ты брыкаешься?

– Нам нужно прийти в себя.

– Мы только сейчас и пришли в себя.

Алла вдруг поняла: она не знает, что делать дальше. Как собрать из двух частей единое целое, она понятия не имеет. Как сделать так, чтобы это целое вновь стало женщиной сорока двух лет по имени Алла, представляло неразрешимую загадку.

Он сидел рядом, совершенно голый – свет из кухни освещал прямые плечи, отражался от бритой башки, – и смотрел на Аллу со спокойным интересом.

– Я не могу, – сказала она неизвестно о чем.

– Почему?

…А правда, почему не могу, удивилась новая возродившаяся часть. Только что я была уверена, что смогу – все!..

Проще всего и безопасней всего сейчас было удариться в детективное расследование. У них же есть их собственное расследование, так и не доведенное до конца.

– Павел, нам нужно узнать, кто убил вашего Виноградова. До завтрашнего вечера.

– Мы узнаем.

– Как?!

Он пожал прямыми плечами. Алла потрогала его плечи, погладила, провела рукой.

– Ты на лыжах где научилась кататься?

– Еще в школе. У нас хорошая лыжная секция была. А потом в университете стала в походы ходить с мальчишками. Это было интересно.

– Они, наверное, там все в тебя влюблялись. Поэтому ты и ходила.

– В походе никто ни в кого не влюбляется, ты что!.. Поход – это такое братство, считай, монастырь.

– Это смотря какой поход, Алченка.

– А ты ходил?

Он помотал головой отрицательно, как она сама давеча. Лег и притянул ее к себе.

– У тебя был муж?

– А почему ты думаешь, что у меня сейчас нет мужа?

Это был вопрос… просто так. Чтобы посмотреть, что будет. Сродни тому, когда она спрашивала, почему они отказались от предложения Виноградова, может, стоило согласиться?..

Павел поморщился, как будто она ляпнула какую-то непристойность.

– Так был муж или вообще не было?

– Был, конечно, Павлуш. Мы развелись… подожди, когда же?.. десять лет назад. Я уже давно директором завода была. А он хотел… подожди, чего же он хотел?.. нормальной семейной жизни.

– А была ненормальная?

– Павел, ты бы согласился жить с директором завода?..

– Я собираюсь жить с директором завода, – возразил он. – Правда, с бывшим. Но ты ведь все равно станешь командовать и переиначивать все на свой лад.

– И что? Тебя это не пугает?

– Нет. Почему? Я не люблю слабаков, Алченка. Ни мужиков, ни баб. Я не знаю, как с ними обращаться. А как с тобой – знаю. Надо мне этому вашему Володе почетную грамоту выписать, чтобы он папаше ее передал. С благодарностью от меня. Молодец папаша, вовремя он твой завод захапал. А то пришлось бы сейчас мучиться и выбирать, что тебе больше подходит, кордон «полста-три» или завод! Надумала бы ерунду какую-нибудь и смылась бы от меня, как Женька от Марка. А мы с тобой взрослые, время терять неохота.

Алла подумала: как странно, что он говорит так просто о невообразимо сложных вещах. Просто и понятно, и очень убежденно, и в эту минуту она верила, что жизнь на самом деле проста. Ей даже не придется делать выбор. Его сделал кто-то за нее, и это большая удача.

…Может быть, в этом и есть смысл? Тот самый, которого так хотела Женька? И который ей, Алле, казался абсолютно недостижимым еще вчера! Была одна жизнь, и она закончилась. Чтобы поставить точку, ей пришлось пойти на Приполярный Урал, и тут вдруг оказалось, что началась совершенно новая жизнь, никак не связанная с той, первой! И нужно просто принять ее и не сопротивляться!

Вспомнив о закончившейся жизни, Алла вдруг спросила:

– А ты правда можешь Сергею Васильевичу сделать приглашение на Олимпиаду?

– Это называется аккредитация. Могу, конечно. В награду за боевые заслуги.

– Откуда ты знаешь про боевые заслуги?

– Я же не дурачок вроде вашего Пети, – сказал он обиженно. – Ты думаешь, я спецназовские наколки от уголовных не отличу?.. Петя там чего-то нес про зону! А наколки у дядьки вовсе не с зоны, а из армии.

– Ты наблюдательный, – отметила Алла с удовольствием.

Новая, возродившаяся Алла немного потеснила старую, уцелевшую. Она подвигалась, пристраиваясь, и легла головой Павлу на плечо. Вот так очень удобно и правильно!..

– Хорошо, – сказала она, – а все остальное? Кто сжег Петькины бумаги? Кто подмешал вам снотворное? Кто кинул ампулу в снег? Кто сунул фотоаппарат в дрова и чей это аппарат? Кто вывинтил шурупы из стеллажа? Зачем их вывинтили?

Он кивал на каждый ее вопрос.

– И кто, в конце концов, убил Виноградова?..

– Вот именно. Кто его убил?

Алла быстро села и откинула с лица волосы. Павел смотрел на нее.

– Давай считать. – Она раскрыла ладонь и стала загибать пальцы. – Не я и не ты. Не Марк и не Женька. Не Сергей Васильевич. Не Марина. Не Зоя Петровна. Зачем ей его убивать?

– Ей незачем. И она из винтовки бы убила, – ответил он.

– Кто у нас остается? Летчик-вертолетчик, да? И наши. Володя, Степан, Петечка и Диман. Но ни один из наших Виноградова никогда не видел. А у Антона вполне могли быть мотивы. Мы просто о них ничего не знаем.

– И у ваших вполне могли быть мотивы, о которых мы ничего не знаем. И почему ты исключила Марину и Сергея Васильевича?

– Как почему, Павлуш! Я Сергея знаю много лет, он порядочный человек! И нас троих наняли, понимаешь? Наняли сопровождать Володю! Мы понятия не имели, что попадем к вам сюда и что здесь будет Виноградов!.. У нас была задача – сводить на прогулку Володю. И все!..

Она соскочила с кровати, побежала на кухню и налила в кружки из-под кофе остатки глинтвейна.

– Ты очень красивая, – заметил Павел, когда она вернулась. Стал на колени и крепко взял ее за талию горячими ладонями. – Вот здесь так широко, потом узко, а потом – раз, и опять широко.

И поцеловал – там, где широко, потом там, где узко, и напоследок, где опять широко.

Она держала в руках кружки, едва дышала и соображала с трудом.

– Давай лучше подумаем, – попросила она жалобно. – Давай, а?

– Мы думаем.

– Вот и получается, что мотивы могут быть только у Антона. – Мысли крутились, как огненное красное вино в медной кастрюле, ни остановить, ни собрать. Думать внутри воронки было нелегко. – Ты не можешь узнать, какие?.. Может, он деньги воровал? Или еще что-нибудь похуже?

– Наверное, могу.

– И ампулу он мог выбросить в снег! По дороге! Он же у тебя в доме ночевал!

Тут она вдруг пришла в ужас:

– Павел, он же у тебя ночует! Господи! Он сейчас явится, а тут мы!

– Не явится.

– Почему?!

– Марк его не пустит. Не беспокойся. – Он почесал бровь. – Ампулу действительно выбросили с дорожки. С крыльца она не долетит туда, я пробовал.

– Ну вот. И он знал, где лежит снотворное!

– Кто угодно мог зайти в медицинскую комнату и взять ампулу.

– Но кто угодно не знает, снотворное это или нет!..

– Любой охотник знает.

– Тьфу ты, – в сердцах сказала Алла. – Тогда получается, что убил или ты, или Марк Ледогоров. Кто еще у нас охотник? Петечка? Диман? Или, может, Марина?..

– Откуда у него карта, на которой есть наш кордон, вот это я хотел бы знать.

– У кого? – не поняла Алла.

– У этого вашего Димана, у кого!.. Я же при тебе карту нашел и смотрел.

– Я не заметила, что ты там смотрел! Ты рылся в чужих вещах, а я стояла на стреме! Чтоб тебя не застукали!

Он засмеялся и обнял ее.

– Как ты мне подходишь, Алченка, – выговорил он с неожиданной нежностью. – Как подходишь. Точно, нужно папаше этому благодарность настрочить.

– Подожди, не мешай мне. – Алла оттолкнула его, потому что он полез целоваться. – Хорошо, карта, ну и что?.. А с чего ты взял, что у него там карта? Почему ты вообще стал рыться в его рюкзаке?

– Я искал не карту, я искал что-нибудь подозрительное или странное. И нашел карту.

– И откуда у него она?

– Я не знаю, – ответил Павел и все же притянул ее к себе. – Я догадываюсь, конечно, но пока точно не знаю.

– Павел, скажи мне сейчас же!

– Все дело в креплениях.

– В каких креплениях?!

– В самых обыкновенных, лыжных.

Алла подумала немного.

– А… что с креплениями?

– Да в том-то и дело, что ничего!.. Ни у кого из вашей группы на лыжне не ломались крепления.

Она беспомощно посмотрела на него.

Алле снилось, что пришла пурга и они с Павлом почему-то живут в берлоге. Медведь куда-то ушел, а им оставил берлогу. Они живут в ней посреди леса, и больше никого нет, совсем никого, и медведь еще не скоро придет, до весны можно не спешить. Ничего не нужно – возвращаться в Москву, заниматься опостылевшими делами, закрывать счета, выслушивать сочувственные или злорадные замечания. Нет никакой Москвы, и нету никаких дел!.. Можно спать в берлоге сколько угодно, и это так хорошо, так правильно. Сколько лет она мучается бессонницей? Лет десять, с тех пор, как ушел муж? А с мужем как было? Впрочем, какая разница!.. Здесь, в берлоге, это все не важно. Здесь тепло, уютно и надежно, и медведь еще не скоро придет. Весной они выберутся на воздух, холодный, острый, пахнущий талой водой и оживающим лесом. Под горкой будет тихонько и удивленно журчать ручей – как, уже весна?! – а в чаще кричать ошалевшая от солнца птица. Алла поднимет лицо и раскрытые ладошки к солнцу, и оно станет осторожно трогать ее холодную кожу, согревая. И мир вокруг будет ярким и настоящим, без серой пыли, за которой невозможно разглядеть никакие краски!..

Рядом что-то завозилось, затряслось и засопело – должно быть, медведь все же вернулся раньше срока.

– Уходи, – пробормотала Алла и оттолкнула медвежью морду. – До весны далеко. Потом придешь.

Медведь захрюкал, но не ушел, а поцеловал Аллу в губы. Очень приятно было целоваться с медведем! Неожиданность какая. Медведь, а так прекрасно целуется.

– Ты полежи еще, не вставай. Рано.

Алла открыла глаза.

Павел полулежал рядом с ней, совершенно одетый, обнимал ее под одеялом и прижимал к себе.

– А где медведь? – спросила она.

– Медведей нет, – ответил он. – Есть лемуры.

И они опять поцеловались.

– Зачем ты встал? – спросила она через некоторое время. – Да еще оделся! Так нечестно.

– Ты спи дальше. А мне нужно в «большой дом». Я в печку дров подкинул, тебе тепло будет, хорошо. Ты спи пока.

– Я не хочу спать. Я хочу с тобой.

– Я здесь, – уверил он.

Они еще немного полежали, обнявшись, а потом он как-то молниеносно и бесшумно стянул с себя одежду и оказался рядом именно так, как нужно, как ей хотелось, по-честному.

– …Как хорошо, что ты меня разбудил.

– …Замолчи.

– …Мне снилось, что мы живем в берлоге. И скоро весна.

– …Скоро весна.

– …И не нужно в Москву.

– …Не нужно.

– …Ты такой длинный и такой… странный. Я отвыкла. Я сто лет ни с кем не спала.

– …Ты со мной не спишь. Ты меня любишь.

Когда он сказал «любишь», Алла вдруг поняла, что эта чистая правда. И это чудесно!..

Когда он так сказал, две Аллы – та, что осталась после нападения темной страсти, и та, что родилась заново, – объединились в одну, целую Аллу. Может быть, на какое-то время, а может быть, и навсегда. В Аллу, которая жила, дышала, двигалась, приходила в восторг, могла свернуть горы или сидеть на дереве и таращить глаза.

Она могла все, что угодно. И это было очень просто.

– Павлуш, – сказала она, когда снова смогла заговорить, – мне ведь на самом деле придется вернуться в Москву.

Он вытащил из-под нее руку и смешно почесал бровь.

– У нас вообще сейчас будет много разъездов, – заявил он, как будто ничего особенного она не сказала. – Нам тоже нужно в Москву. Потом в Сочи обязательно, трассы посмотреть. Там наши уже вовсю катаются, а мы ни разу не были. Потом, видимо, Марк сюда вернется, а мы с тобой там останемся, посмотрим. Ну а потом уже Игры.

– Где мы с тобой останемся? – на всякий случай уточнила Алла. – В Сочи?

Он покивал.

– Мне бы там надо оглядеться, снег посмотреть, температурные перепады. Потом понять, как там все организовано. Как правило, везде одинаково, но нюансы есть, и их хорошо бы знать.

– Я не буду тебе мешать, – пообещала Алла.

– Ты мне будешь помогать, – удивился он. – Я раньше думал, что ты просто лемур, а ты целый директор завода!.. Ты хороший организатор. Ты будешь организатор наших побед!

– А убийство? – тихонько спросила Алла. – У вас наверняка будут проблемы.

– Это точно, – согласился Павел. – От них Марка нужно как-то оградить! Бежать и стрелять все равно ему придется, а не нам с тобой.

Он еще полежал, потом со всех сторон как следует потискал Аллу, сообщил ей, что она очень красивая – здесь широко, после узко, а потом опять широко! – встал и ушел. А она осталась.

Она осталась одна, но не посреди пустыни, а в его доме, в его постели, где так удобно и прекрасно было спать, что даже приснилось, будто она в берлоге.

…А что?.. Они поедут в Сочи. У него там много дел, она не будет ему мешать, а станет, наоборот, помогать. И наплевать на Москву и на ее законы. Там все уже случилось и закончилось, а здесь только начинается.

Алла встала, послонялась по дому, потрогала вещи и посмотрела на фотографию полярной совы. Сова тоже посмотрела на Аллу, прищурив один глаз.

– Ну что? – спросила Алла у нее. – Как мы с тобой будем тут жить?

…Прекрасно, ответила сова. Мы будем здесь жить прекрасно! Наш ковчег – проверенное и надежное место. Ты любишь снег, зиму и лыжи – у нас тут всего этого полно. Ты так устала от людей, которые ничего не делают, только строят друг другу всякие пакости, уверенные, что они молодцы и победители, – у нас здесь нету никаких таких людей, а те, что есть, пакостей не строят и на самом деле работают. Ты так хотела книжки почитать, на небо посмотреть – а у нас книжки и небо самые лучшие на свете. У нас впереди весна – лучшее время в жизни, солнечные дни, синие горы на горизонте, ледяные речки в ущельях. Из речек можно пить хрустальную чистую воду, в которой плывут торопливые льдинки. У нас все цельное, настоящее, и нет никакого разлада. С нами не очень легко, но ты справишься. Куда тебе деваться!..

– Это точно, – согласилась Алла с совой. – Деваться некуда. И неохота!..

В «большом доме» трещали дрова в плите и Зоя Петровна расставляла на столе улыбающиеся тарелки.

– Доброе утро, – робко поздоровалась падшая Алла, ночевавшая в доме Кузьмича, а не на своем месте.

– И тебе не хворать, – величественно отозвалась Зоя Петровна.

– Как Вик?

– Глянь сама.

Кушетка в «медицинской» комнате оказалась пустой. Алла не поверила своим глазам. Перебинтованный, как египетская мумия, пес лежал на коврике возле теплого бока печки и молотил хвостом. Перед ним стояло крошечное блюдечко с молоком – угощение.

– Ты мой хороший, – сказала Алла и взяла его за уши. Крошечные медвежьи глазки без всякой белой пленки смотрели на Аллу жалостливо, но, как ей показалось, с некоторой насмешкой. Вик как будто говорил: «Да, я теперь пострадавший и чудом избежавший верной гибели пес, я теперь герой, и вы все должны за мной как следует ухаживать. Почеши меня вон там!.. Под бинтами ужасно чешется!» И он вытянул в ее сторону переднюю лапу и в бессилии уронил ее на коврик.

– Посетители пошли! – с порога произнесла Марина весело. Алла оглянулась. Она никогда не видела Марину такой веселой! – Доброе утро, Аллочка! Как спалось на новом месте?

– Ну тебя, – пробормотала Алла и залилась студенческим румянцем. Лапа снова приподнялась. Алла осторожно поскребла бинты.

– Лежи спокойно, не маши руками, – велела Марина Вику. – Аллочка, подержите его, мне нужно антибиотик уколоть. Вот я молодец, а? Вот я умница! Можно статью написать в «Медицинский вестник»! А что? И напишу.

– Ты правда молодец, Марин, – согласилась Алла.

– Да я знаю, знаю. – Она прижала место укола. – Ваш бритый Ромео сказал, что сегодня прилетит вертолет. Нет, кажется, он сказал, что сегодня будет борт, как-то так. Слушайте, нам нужно убедить Володю, что на вертолете выбраться отсюда проще и быстрее. Он ведь всерьез хочет закончить поход!

– Наш поход закончился, как мы только сюда пришли, Марина.

– Но он этого не понимает.

Алла вздохнула. Володя, его папа, бранч с шампанским, любезные гнусные предложения – все это было далеко и не важно.

– Представляете, мы ведь так и не знаем, кто зарезал Виноградова. А мне так хочется в Москву, что уже почти на это наплевать! – сказала Марина.

По лестнице затопали, как будто табун лошадей вырвался на свободу. Алла выглянула. С лестницы скатились Марк и Женька.

– Доброе утро. Что-то я все проспал.

– Действительно, – отозвалась Марина. – Что за день такой? Все проспали!

Алла сразу же вышла, – от греха и от вопросов, – а они остались с Виком, который принимал посетителей, как выразилась Марина.

Зоя Петровна вытащила из печки хлеб. Как у нее это получалось – непонятно. Она ставила хлеб в печь на ночь, и он никогда не подгорал, не засыхал, всегда пропекался и выглядел как классический каравай из рекламного ролика или дорогой поваренной книги. Алла проглотила голодную слюну. Ей захотелось есть так, как будто она только что пробежала на лыжах десять километров.

– А где Павел? – спросила она, косясь на каравай.

– В ангар ушли.

Алла сварила бадейку кофе – кофейника на всех не хватало, и она варила кофе в большом медном ковше с носиком, – и налила себе.

– Правда сегодня вертолет прилетит? – спросила она у спины Зои Петровны. Спина ничего не ответила, но как-то так дрогнула, что стало понятно – правда.

Алла пила кофе и волновалась.

Волновалась, что сейчас войдет Павел, а она очень давно его не видела. Волновалась, что ей придется взглянуть в его странно светлые глаза при всех. Волновалась, что сегодня прилетит вертолет и все закончится. Волновалась, что вертолет прилетит и ничего не кончится.

Появился Сергей Васильевич, посмотрел на Аллу с известным лукавством, потер руки и подступил к Зое Петровне, чтоб она яичницы побольше нажарила. За ним притащился Петечка, взлохмаченный и заспанный, и стал канючить, что у него болит шея, повернуть не может, и вообще у него позвоночник сломан.

– Что ты несешь? – спросила вошедшая в кухню Марина. – Встань, я посмотрю!

И отвела его к окну.

Володя и Степан зашли один за другим надутые, должно быть, уже успели поругаться, а за ними ввалился добродушный Диман.

– А есть завтрак и всякое такое? Алла Ивановна, дайте кофе, а? У меня в ушах звенит!

– У тебя тоже позвоночник сломан?

Антон сказал, что должен погонять движок, а Женька спросила, нельзя ли на вертолете покататься.

– Если Марк разрешит, – буркнул Антон.

– Марк! – закричала Женька в сторону коридора. – Можно мне на вертолете покататься?

Марк вошел и улыбнулся ей. Следом ввалился Кузьмич.

– Все в сборе, – констатировал он, подошел к Алле и поцеловал, как будто делал это всегда.

Алла немного покачнулась. Она не делала так никогда.

– Яичня! – объявила Зоя Петровна.

Самая большая порция досталась Алле, конечно. Марина ничего не сказала про холестерин, а Сергей Васильевич сразу спросил, нельзя ли еще пожарить. Зоя Петровна ничего не ответила.

– Значит, смотрите, ребята, – начал Павел, коркой подчищая с тарелки остатки яичницы. – Сегодня эмчеэсники сказали, что под вечер придет военный вертолет. Они привезут полицию, полиция снимет показания и заберет Виноградова. Во сколько это все будет, я не знаю, но у нас с вами дел много не поделанных. Закончить нужно. Алла, налей мне кофе.

Она поняла, что сейчас и начнется самое главное. Ночью он сказал, что пока точно ничего не знает. Выходит, сегодня утром он что-то узнал? Когда же? Пока она разговаривала с фотографией полярной совы?

– А нам обязательно ждать вертолет? – Это, конечно, Володя спросил.

Павел покивал бритой башкой – обязательно.

– Сначала мы думали, что вы обыкновенные туристы, – произнес Марк задумчиво. – «Чайники», конечно, но просто туристы. Потом выяснилось, что у вас странная группа. Ей-богу, странная! Вы все – до одного! – пошли в поход с какими-то своими целями и тщательно это скрывали.

– Алла Ивановна, что это значит? – строго спросила Марина. – Вы что? Все рассказали? В порыве чувств?

– Стоп, – попросил Марк. – Подождите, Марина.

– А что такого о вас могла рассказать Алла Ивановна? – вступил Володя. – Нет, вы мне объясните! Она просто участник похода и…

– Мы сейчас все объясним, парень, – пообещал Кузьмич. – Только ты не мешай, не усердствуй особенно.

– Алла, вы рассказали?! Как вы могли?!

– Ничего особенного рассказывать не потребовалось, – перебил Марину Марк. – По лыжам все стало более или менее понятно.

– По чему?! – изумился Петечка. – По каким лыжам? По нашим?!

– Женька пришла, чтобы… чтобы найти меня. Ей координаты кордона скинула Зоя Петровна.

– А что ж я до старости буду смотреть, как ты тут один маешься, а она там? – спросила Зоя Петровна, и все уставились на нее в изумлении. Раньше она никогда не говорила так длинно и витиевато!..

– Вот именно, – согласился Марк. – Остальные о существовании кордона ничего не знали.

– Да его и на картах нету, – поддержал его Сергей Васильевич. – Я карты-то наизусть выучил. Нету такого кордона! Ни на одной карте нету! Я думал, у вас тут секретные научные разработки происходят. Или еще чего похуже.

– В группе есть человек, который все время шел по карте. Шел именно сюда, как и Женька. Но с другими целями. У него самые лучшие после Женькиных лыжи, абсолютно профессиональные, подобранные очень грамотно.

– Я?! – изумился Володя. – Что вы несете?! У меня нет карты с вашим кордоном, я о нем вообще ничего не знал, пока нас сюда не привели!

– При чем тут ты-то?.. – пробормотал Кузьмич с досадой. – Слушай, парень, ты хоть иногда соображай, а?..

Володя растерялся:

– Вы говорите – самые лучшие, а самые лучшие лыжи в группе у меня…

– Твои лыжи – дерьмо пластмассовое, – хмыкнул Кузьмич. – Китайское массовое производство. Профессионалы на таких не ходят, что ты, ей-богу!

– Какое массовое производство! Я их выбирал в магазине на Тверской, мне консультант сказал, что это самые дорогие лыжи, на таких спортсмены катаются.

– Дорогие-то они, может, и дорогие. А консультант тебе еще не то наговорит, чтоб залежалый товар продать. Он тебе скажет, что на них можно на Луну лететь! Ты начинай соображать, парень, пора уже!

– Я ничего не понимаю, – отчеканила Марина. – У кого самые лучшие лыжи и самые подробные карты? У вас, Алла?

– У Аллы и Сергея Васильевича лыжи как раз вполне надежные и профессиональные. Такие бывают у людей, которые давно и… осознанно катаются. Время от времени на большие расстояния.

– Значит, твои, Степ! – И Петечка толкнул Степана в бок. – Ты же в походы по два раза в год ходишь!

– Степан не ходит ни в какие походы, – перебил его Марк.

– Во время последнего перехода группа задержалась, потому что у Димана лыжа отстегнулась и в снег зарылась, – подхватил Кузьмич. Он смотрел прямо перед собой и вилкой чертил на столе узоры. Диман посмотрел на него. – Но штука в том, что такие крепления, как у него, сами не могут отстегнуться. Ни при каких обстоятельствах. Лыжа может сломаться, нога может отвалиться, но только вместе с креплением!.. Так специально сделано. Я сто раз его крепления смотрел – ну не могут они отстегнуться, и ведь не сломаны!.. А он-то говорил, что у него на маршруте лыжа отстегнулась и в овраге в снегу зарылась! Я и сообразил – все дело именно в креплениях и в том, что они не ломались.

– Что вы хотите сказать? – спросила Марина. – Что Дима специально отстегнул лыжу?

– Ну да, – согласился Марк. – Он съехал в овраг и сделал вид, что потерял лыжу. Вы ее искали.

– Я искал, – подал голос Сергей Васильевич. Он как будто постарел и осунулся. – И нашел!..

– Диман знал, что кордон близко, и должен был сориентироваться. Он шел именно сюда и должен был оказаться именно здесь.

Петечка со Степаном переглянулись. Диман молчал.

– Зачем?!

– Зоя Петровна сказала, что он очень перепугался, когда Алла полезла в его рюкзак. Потом оказалось, что это не его рюкзак, а… чей?

– Володин, – подсказала Алла. – Диман, что ты молчишь?

– Я слушаю, – ответил тот очень спокойно. – Интересно даже.

– Фотоаппарат твой? – поинтересовался Павел. – Да ладно, понятно все!.. Если обыск провести, наверняка флешка найдется. Выкинуть ты ее точно никак не мог.

– Не имеете права обыски проводить! И вообще! – Тут Диман встал. – Я ничего такого не делал! Не убивал, не грабил! Подумаешь, фотоаппарат!..

– Подождите, я не понимаю ничего! – попросила Алла громко. – Диман, ты специально шел сюда, притворился, что потерял лыжу. Дальше что? Зачем тебе кордон «полста-три»?!

– Он был уверен, что лыжу Сергей Васильевич не найдет. Он ее зарыл глубоко. Поднималась метель. Он знал, что до нас два километра, не больше. Он бы сам и привел вас сюда. У него было задание, он его выполнял.

Алла чуть не заплакала.

– Какое задание?!

– Ты на кого работаешь? – спросил Марк буднично. – На шведов, на немцев?..

– На итальянцев, – буркнул Диман. – Нет, можно подумать, что я человека зарезал и всякое такое! Ну и что? Охраняйте лучше свои секреты и…

Тут Павел встал. Громыхнул тяжеленный стул. Светлые глаза его сузились, и Алле показалось, что в руке у него винтовка.

– Я свои секреты, – выговорил он четко, надвигаясь на Димана, – охраняю хорошо. А ты, дурашка, это понял? Ты думал, стеллаж е…тся, все смешается, я не догадаюсь, что ты из моих банок пробы брал?! Я тебя сразу оттуда разогнал и потом за тобой в четыре глаза смотрел!

– Какие пробы?! – закричал Володя тоненько, как маленький. – Марина, что это такое?!

– Подожди, Володя, сейчас разберемся.

Алла взяла Павла за руку. Он остановился.

– В контейнере у тебя в рюкзаке пробы материалов, из которых я делаю мазь. Я видел своими глазами и пробы, и карту с обозначенным кордоном!.. Флешки я не видел, но на ней наверняка фотографии снаряжения и всех приспособлений, так? Ну и всей химии заодно. Отвертку, которой ты шурупы выкручивал, я нашел. – Он порылся в кармане и выложил на стол желтую пластмассовую штуковину. – Она у тебя в диван была засунута. Шурупы там непростые, и отвертка сложная, с разными насадками.

– Павел, – взмолилась Алла умоляющим голосом, – ты мне объясни толком. Дима вывернул шурупы? Дима специально потерял лыжу? Он фотографировал твои банки? Зачем?

– Затем, что это шпионаж, Аллочка. Я тебе рассказывал, а ты мне не верила, помнишь? Самый нормальный шпионаж. Перед Олимпиадой. Впереди большие деньги и много славы! Если противник заранее знает, на каких лыжах ты тренируешься, какой смазкой пользуешься, какими парафинами, какие температуры на банках обозначены – он, считай, победил. Ваш Диман собрал все нужные сведения и вечером спокойно отбудет в Москву. Завтра или послезавтра у итальянцев будет на руках полный расклад. С лыжами вы промахнулись – уж больно они у тебя профессиональные!.. И с креплениями тоже – не могли крепления сами собой расстегнуться. Я когда это понял, стал за тобой внимательно смотреть, а потом Алла фотоаппарат нашла. На улицу-то ты его не понес, ежу ясно. На улице мело, не выходил никто, а тут вдруг тебя понесло – подозрительно было бы. Алла вон только вышла, да и то затем, чтоб фотоаппарат твой мне отдать. Да и не докажешь никак, что это твой аппарат.

– Вот именно, – согласился Диман. – Так что вы проиграли, чемпионы хреновы! Я никаких противоправных действий не совершал! И даже если вы у меня флешак отберете, я все равно все видел и запомнил!

– Бог в помощь, – согласился Кузьмич.

– Там посмотрим, кто выиграл, а кто проиграл, – поддержал его Марк.

– То есть это ты ту бандуру от стены отвернул? – спросил Петечка. – Вот дает! А если бы она меня убила?

– Да наплевать ему на это. Главное, денежки, да, Диман? Денежки ведь добывать надо. Вот он и добывал. Ты работаешь-то где? Ну, официально. Да ладно, мы все равно узнаем!

– В пресс-службе.

– В какой?

– Итальянского посольства! – закричал Диман. – Да делайте вы что хотите, я свой гонорар честно заработал!

– Честно?! – взвилась Женька. – Ты иностранцам информацию собрался сливать! Перед самыми стартами, да еще какими!.. Тебе дела никакого нет, выиграет Ледогоров или проиграет?!

– Нету! – заорал в ответ Диман и, кажется, едва удержался, чтобы не показать ей фигу. – Нет мне никакого дела до ваших чемпионов! Вы-то свои миллионы небось уже получили! Жируете тут на них! А я что, хуже всех?! Мне жить не надо, да?! Я свою ипотеку на тридцать два метра должен теперь до смерти выплачивать! У вас тут идеи всякие героические, честь, родина, престиж национальный! Класть я хотел на национальный престиж! Мне деньги нужны, а не престиж!.. Мне когда советник по культуре и спорту это дело предложил, я ему в ноги поклонился! Такое счастье привалило, и не надо ничего серьезного делать! Фотографии и пробы, подумаешь!..

Тут он вдруг как-то странно всхрюкнул и сильно подался вперед, почти клюнул носом стол. Зоя Петровна помедлила, как бы раздумывая, не отвесить ли еще один подзатыльник, и сказала презрительно:

– Сволочонок.

Все помолчали, отводя друг от друга глаза.

– Далеко пойдешь, – заметил Марк. – Как покойный Игорек Виноградов.

– Да ладно тебе, – возразил Кузьмич. – Тот все же поумнее был. Вставай, давай за мной.

– Куда?! Никуда я с вами…

– Флешку мне отдашь. И запру я тебя до вертолета, глядеть противно.

За шиворот, хотя Диман был не маленький и не слабый, брезгливо, будто гусеницу, Павел выволок его в коридор.

– Дела, – промолвил Сергей Васильевич задумчиво. – Делишки.

– Это точно, – поддержал Степан, – вот бы никогда не подумал.

– А ты журналист? – спросил его Марк буднично.

Степан помолчал.

– С чего ты взял?

– Он… инженер, – пискнула Марина «девочкиным» голосом. – В походы ходит.

– У тебя все время в кармане диктофон. Женька мне сказала, ты ей набрехал, что это прибор для измерения силы ветра. Что ты записываешь? Наши разговоры?..

Степан пристально посмотрел на него, а потом медленно выложил на стол диктофон.

– Ну, вы даете, ребята, – тихо выговорил Антон. – Ты тоже по карте шел? Враги заслали?

Вернулся Павел, один, без Димана, и встал, скрестив ноги и прислонившись к плите. Марк кивнул снизу вверх вопросительно.

– Забрал я флешку. Сволочонка запер в комнате со снаряжением, там попахивает малость, но ничего, можно окошко открыть.

– Я собирался материал сделать – по следам «перевала Дятлова». Мне нужно, чтобы все было по-настоящему. Обыкновенная группа, обыкновенные люди. Я не стал говорить, что журналист.

– Ты бы шифровался лучше, – посоветовал Кузьмич. – А то диктофон, считай, на виду держал, истории про звезд в Гаграх или где там?.. рассказывал!

– Когда поднялась метель и Володька ногу потянул, я даже рад был! Думаю, вот и начинается история с географией! Сейчас все переругаются, пойдет свалка, хорошо! Потом мне… страшно стало. Все ведь по-настоящему, всерьез! Буран самый настоящий пришел, помощи неоткуда ждать. Я решил, что нужно все в свои руки брать. Володька слабак, его Сергей Васильевич чуть не на руках носил, а он в ручье рацию утопил, придурок!

Володя сидел очень бледный и независимый, изо всех сил выпрямив спину. Марина подошла и села с другой стороны, поближе, как будто он мог в обморок упасть.

– Когда нас сюда приволокли и Женька Марка узнала, я решил, что про Ледогорова буду писать! Про тебя же никто ничего не знает! – Степан усмехнулся и посмотрел на Марка. – Где живешь, как живешь, с кем!.. А тут такая удача, я сразу все узнал, и как, и где, и с кем! Да еще убийство под носом! И кого?! Самого председателя союза биатлонистов, елки-моталки!.. Ты представляешь, какой мог выйти материал?!

– Представляю.

Степан вдохнул и с силой выдохнул.

– И вообще… колоритно. Дом в тайге, кругом горы, перевалы закрыты. К тебе бывшая любовница за тысячу верст пехом пришла, а говорили, что ты с этой Полиной закрутил, которая из группы «Девочки-припевочки», и еще с кем-то из норвежек! Это же какая сенсация!

– Сенсация, – опять согласился Марк.

– Только я решил ничего не писать, – сказал Степан серьезно. – Я знаешь когда решил?.. Когда собаку раненую привезли и вы с Женькой с лыжни прибежали. А потом Женька Петьку утешала, а ты в коридоре слонялся. Или даже еще раньше, когда мы с Сергеем Васильевичем Турин вспоминали, и Рупольдинг, и как ты там бежал. Как ты бежал!.. Так что не будет никаких сенсаций, Марк. Извини.

И они с Марком улыбнулись друг другу, и Алла улыбнулась тоже.

– А записки твои я спалил, – весело добавил Степан и хлопнул Петечку по плечу. Тот вытаращил глаза. – Во-первых, там про диктофон было, а я точно знал, что, если Марку или вон Павлу писанина твоя на глаза попадется, они сразу поймут, что ни хрена у меня не прибор для измерения ветра в кармане! А во-вторых, ты прости, друг, но уж больно плохо написано. Перепиши на досуге. Только ты вдумчиво переписывай, от души.

– Жалко, – вздохнул Петечка. – Там же много было…

– Да какая разница, много или мало, Петька! Главное, хорошо или плохо. А было плохо, я тебе точно говорю. Я профессионал.

Все замолчали. Володя растерянно огляделся по сторонам, как будто не понимая, как попал в это странное незнакомое место, полное странных незнакомых людей. Марина дружески похлопала его по руке.

– А… Игорь? – тихонько спросила Женька у Марка. – Кто его убил и за что?

Марк поднялся и подошел к Павлу, который так и стоял у плиты, смотрел исподлобья, крутил в руках железку, сгибал и разгибал.

– Сергей Васильевич, – спросил Марк, – за что вы убили Игоря Виноградова?

Алла закрыла глаза и первый раз в жизни поняла, что означает выражение – оборвалось сердце. Ее сердце ухнуло, сорвалось с каких-то своих сердечных креплений и провалилось. На его месте тут же стало пусто и холодно.

– Прости, Алла Ивановна, – негромко сказал Сергей Васильевич. – Знаю, тебе без меня несладко в Москве придется.

– Что за бред?.. – вскрикнула Марина. – Что за чепуха такая!

– Сергей Васильевич, – отчеканила Алла тоном директора завода. – Очнись. Что ты несешь? Мы-то с тобой точно видели этого Виноградова первый раз в жизни.

– Ты-то в первый. А я-то не в первый. И даже не во второй.

– Сергей Васильевич!

– И вы меня, мужики, извините. – Сергей Васильевич выпрямился и подтянул рукава тельняшки, которую носил все эти дни. Осанка у него изменилась, и отчего-то стало понятно, что он в прошлом боевой офицер, спецназовец. – Доставил я вам хлопот полон рот. Ты, Марк, особенно меня извиняй. Тебе за честь страны выступать.

– Подожди ты с честью, Сергей Васильевич!..

– Алла Ивановна, не мешай мне. Взбодрите мне кофейку напоследок, Зоя Петровна!

Зоя Петровна молниеносно подложила в плиту полено и поставила на конфорку кофейник.

– Сергей Васильевич, – у Аллы задрожали губы, – что происходит?!

– Этот подонок, гнида эта, сволота последняя, меня всей жизни лишил, – отчеканил боевой офицер, который занял место Сергея Васильевича. – Семь лет прошло, как не живу я на свете. Так, только вид делаю.

– Ты у меня всю жизнь работаешь, Сергей Васильевич!

– Как?! – закричал Володя, который понял только, что Сергей Васильевич работает у Аллы Ивановны. – Вы что, давно знакомы?!

Тут Марина изо всех сил пнула его в бок и велела презрительно:

– Да заткнись ты уже.

– Я у тебя, Алла Ивановна, работаю ровно пять лет, а это не вся жизнь.

Алла растерянно примолкла.

– Я его сразу узнал, как увидел. И сразу понял, что убью. Насмерть убью.

– За что? – Это Павел спросил.

– Он на своей тачке дочку мою до смерти убил, а жену покалечил сильно. Пьян был в дымину. Девчоночка только школу закончила, они с матерью за подарками поехали, платье выбирать. Свидетели, конечно, от своих показаний отказались, как только выяснилось, кто за рулем был. Камеры все тоже разом поломались. Это всегда бывает, когда такая гнида денежная людей убивает. Тогда камеры не везде висели, а там была гаишная какая-то. Гаишники мне в лицо глядеть не смели, только все повторяли – а чего ты хочешь-то? Чтоб он под суд пошел? Сам?! Он же за рулем был! А жена… – Он глубоко вздохнул, щеки у него совсем ввалились и посерели. – Жену мою Зоей зовут. Звали то есть. Выжила она тогда. А как в себя стала приходить, так ей какой-то препарат ввели прямо в больнице, и она умерла. Накануне мы с ней поговорили даже, погоревали. А утром я приехал, она мертвая. В больнице паника. Чего ей ввели, кто вводил – неизвестно. Ну, разбирательство было, ясное дело. Главврачу выговор дали. Уволили кого-то. Только я другое разбирательство провел, свое, я же не дурачок. Выяснил я, что как раз после того, как мы с Зоей поговорили, человек от Виноградова приезжал. Заходил к ней.

Зоя Петровна подала ему кружку кофе. Он принял и кивнул с благодарностью.

– Стало быть, избавился Виноградов от свидетеля, от жены моей. Не рассчитывал он, гад, что она в себя придет!.. А она пришла. Стала бы показания давать, расследование мы затеем, у нас же дочка погибла! А ему объясняться, видно, сильно не хотелось, легче человека обездвиженного было убить, да и все. Я Виноградова увидел и понял, что живым его отсюда ни за что не выпущу. Простите, мужики.

Он отпил из кружки.

– Я думал, в Москву вернемся, сам в прокуратуру пойду. А здесь не хотел говорить. Хотел еще денек-другой на свободе побыть. Хотя какая у меня свобода, когда я каждый день этого гада вспоминал, и не было мне от этого покоя!..

– Помню, – сказал Павел, – была история, правда. Он на машине сбил кого-то.

– Дочь мою и сбил. А жену просто так угробил, чтоб молчала.

– А как вы узнали? – спросила Алла с трудом. – Откуда?! С чего вы вообще взяли, что это мог быть Сергей Васильевич?

Павел махнул рукой.

– С ножом никто из вас обращаться не умеет, а убили его с первого раза, мгновенная смерть. Виноградов и не понял ничего.

– Это точно, – подтвердил Сергей Васильевич. – Жалко, что не понял.

– По наколкам было понятно, что ты в спецназе служил, с ножом обращаться умеешь. Ампулы со снотворным может определить только охотник, а ты говорил, что на охоту ходишь. И все время разное говорил-то! То тебя жена никуда не пускает, потому что огород, а то на охоту то и дело ездишь! Чай в тот вечер, перед тем как Виноградова зарезали, ты нам подавал. Суетился еще. Ты же знал, что Зоя Петровна услышит или я, если б ты нашумел.

– Я старался не шуметь, но решил подстраховаться.

– Свитер взялся стирать ни к селу ни к городу. А сам все в тельняшке ходил. Кровь на него попала?

– Малость испачкался.

– И когда Степан ногу ампулой распорол, ты Марку на крыльце попался. Ты вышел самый первый, чтобы ампулу выбросить, как только метель ушла. До этого на улицу не выходил никто. А нож? Или у тебя два было?

– Ну конечно, – подтвердил Сергей Васильевич. – Я тот, спецназовский, приметный, специально на виду оставил, чтоб нашли. Но он больше для колбасы подходит и консервы открывать. Другой, настоящий, у меня всегда с собой, и не показываю я его. – Он помолчал и еще немного попил из кружки. – Да вы поймите, мужики, я вам голову просто морочил. Не хотел я Марку признаваться!.. Я бы в Москве сразу в прокуратуру пошел, а здесь… Я Ледогорова очень сильно уважаю, болельщик я.

Все молчали и сидели неподвижно. Петечка сунул руки между колен, замерз, наверное.

– А гниду эту я бы в живых все равно не оставил, – продолжал Сергей Васильевич. – Господь так управил, что мы нос к носу столкнулись, хоть он меня и забыл давно! Я же с ним тогда разговаривал, с собакой бешеной! Один генерал знакомый нам встречу устроил. Так он мне сказал – молись, что я и тебя на тот свет не отправил, а жену другую найдешь и ребенка нового родишь, дурное дело нехитрое.

– Теперь на зону из-за него пойдешь. Лет на пятнадцать как минимум, – бесстрастно заметил Павел.

– Не понимаешь ты, молодой еще. Я только тогда свободный стал, когда он последний вздох испустил. И жил я эти дни, как свободный человек, Паша! Ел, пил, спал! Про биатлон разговаривал! И все потому, что Виноградов на леднике мертвый лежит. Я долги отдал за всех сразу, кого он убил или, может, покалечил. Да говорю тебе, молодой ты, не поймешь!.. А ты, Марк, не слушай ничего! Ты дело делай! Твое дело чемпионское, тебе выступать надо. Без тебя спорта нету, на тебя миллион народу надеется.

– Это неправильно, – сказала Женька твердо. – Так нельзя. Он убил вашу дочку и жену тоже! Это должно как-то учитываться.

Сергей Васильевич засмеялся.

– Деточка, тогда даже уголовное дело не завели! Кто и чего там будет учитывать?! Да и наплевать. Я свое дело сделал и эти дни жил как раньше, хорошо, свободно. Спасибо вам, мужики.

Павел переглянулся с Марком.

Марк закинул руки за шею и прошелся перед плитой туда-сюда, и они опять переглянулись.

Алла подошла к кадушке с водой, подняла тяжелую крышку, зачерпнула рукой и попила.

– Вот что я предлагаю, – твердо сказал Марк. – Мы тебя судить не имеем права и не будем. Какие мы тебе судьи! А уйти ты можешь прямо сейчас.

– Вы что, мужики?! Сдурели?! Куда я пойду!

– Антон тебя вывезет, – не слушая, продолжал Марк. – Только не в Галыгино, а подальше, в Пустошь. Сколько до нее?

Антон посмотрел на часы, соображая.

– От силы полтора. Ну, час сорок.

– Мужики, – пробормотал Сергей Васильевич. – Чего вы придумали?..

Алла наклонилась и плеснула водой себе в лицо.

– Там сядешь в дизель, доедешь до Нягони. Оттуда поезда идут на Томск. Зоя Петровна, у вас дом под Томском?

– Там. Двести верст.

– Зоя Петровна тебе нарисует на карте, как до ее дома добраться. На перекладных доберешься. Искать тебя начнут еще не скоро, раскачиваться будут долго. А мы все хором скажем, что ты сразу ушел, как только метель улеглась. И никто из нас не знает куда.

– Ну ее на фиг, зону, Сергей Васильевич, – поддержал Павел, рассматривая свои руки. – Ты сам подумай. Чего ты там не видал? А в деревне у тебя, может, и впрямь новая жизнь начнется. Ты же свободным стал!

– Да чего вы меня уговариваете, мужики? – пробормотал Сергей Васильевич. Нашарил рукой стул и сел. – Это ж… подсудное дело. Укрывательство преступника.

– Мы вас не укрываем! – с силой возразила Марина. – Вы давно ушли. Останавливать вас нам и в голову не приходило! Зачем? Мы знать не знаем, кто Виноградова убил.

– Пойду я движок погоняю, – Антон поднялся. – И вы тут долгих прощаний не устраивайте. Мне до того, как другой вертолет придет, управиться надо.

– Это точно, – согласился Марк.

– А тот, который на итальяшек шпионил? Он скажет, что я все время тут был, а потом вертолет виноградовский улетал. Не-ет, мужики, так не пойдет! Не хочу я никого подставлять. Не могу.

– Чего-то мне кажется, ему не поверит никто, – сказал Павел. – Чего-то такое у меня чувство, что нас одиннадцать человек, и все до одного порядочные и честные граждане, а он один, на замок запертый, потому что шпион. Мало ли какие у шпионов галлюцинации на нервной почве.

– Ключи! – объявила Зоя Петровна и сунула в руки Сергею Васильевичу связку. – Скажешь – брат двоюродный. Мол Зоя Вершкова, Флегонта внучка, всем поклон шлет.

Сергей Васильевич оглядел всех, опустил лицо в ладони и заплакал.

Из информационных сообщений:

Франс Пресс:

В мировом мужском биатлоне ситуация с некоторых пор не меняется. За лидерство борются двое – знаменитый норвежец Оле-Эйнар Бьерндален и Марк Ледогоров, шестикратный олимпийский чемпион из России. Финал масстарта, а также гонки преследования абсолютно предсказуем. Возможно, некоторая интрига сохранится еще в эстафетной гонке, которую русские не выигрывали два десятилетия. На остальных дистанциях за золото и серебро соревноваться будут эти двое.

«Вашингтон пост»:

Весь мир с замиранием сердца следит за соревнованиями по биатлону, которые всю эту неделю были главной темой сообщений из олимпийского Сочи. Марк Ледогоров в очередной раз доказал, что равных на лыжне и в стрельбе ему нет. В этот раз, впрочем, как и всегда, он демонстрирует уникальное чутье и умение принимать правильные решения.

«Дейли Миррор»:

Упорные слухи о скандале, произошедшем в союзе биатлонистов России, связанные с загадочной гибелью его председателя – напоминаем тем, кто следит за спортивной жизнью, что он был найден мертвым на своей даче в Сибири, убийцу так и не удалось обнаружить, – постепенно сходят на нет. Как мы видим, на результатах мистера Ледогорова это происшествие никак не отразилось. Впрочем, на домашней Олимпиаде чемпион на самом деле творит чудеса. Наши обозреватели связывают это с тем, что он недавно женился и сейчас мотивирован как никогда сильно. Его знаменитый сервисмен Павел Кузьмин, загадочная и теневая фигура, полностью соответствует чемпиону. Он еще ни разу не ошибся со смазкой, как будто обладает экстрасенсорными способностями, чего не скажешь о сервисменах итальянской команды.

Комментаторская кабина телеканала «Россия», комментатор Дмитрий Губерниев:

– И вот он, финиш! Последняя прямая!.. Отрыв минимальный, но он есть, есть!! Бьерндален рядом, но отстает, все-таки отстает! Марк, держись! Держи-ись! Ты все можешь, ты же бог!.. Ну! Ну! Еще! Да! Да-а!! Дааа!!!

Татьяна Полякова. Караоке для дамы с собачкой

– Вы Рязанцева? – услышала я за спиной и нехотя повернулась. – Рязанцева Ольга Сергеевна? – повторила молодая женщина прямо-таки ослепительной красоты.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что красотой господь наделил ее не больше, чем меня, но она своей распорядилась с умом и кое-что даже подредактировала: интригующий цвет глаз, скорее всего, линзы, а бюст силиконовый, объемом талии девушка обязана корсету, а цветом лица косметологу, грим был наложен профессионально. Выглядела она юной и свежей, хотя уверенно приближалась к своему тридцатилетию, а может, успела и перевалить за него.

За что я терпеть не могу всяческие приемы, так это за необходимость толкаться в толпе граждан, среди которых непременно отыщется особь, желающая потолковать с тобой по душам. Обычно это нетрезвая дама. И слушать тоска, и к черту не пошлешь. «А вот и пошлю», – недобро подумала я, косясь на бокал в руках девицы. Впрочем, выглядела она не только красивой, но и трезвой.

– Да, я Рязанцева, – ответила я безо всякой охоты. – А вы кто?

Она засмеялась, весело и заразительно.

– Я вас такой и представляла, – заявила она, когда ей надоело смеяться, а мне надоело ждать.

– Рада за вас, – не осталась я в долгу. – Не люблю разочаровывать. Как вас зовут?

– Светлана, но друзья называют меня Светик.

– Если в ваших планах подружиться со мной, то на всякий случай предупреждаю: я не самая лучшая кандидатура.

– Почему? – улыбнулась она. Разговор ее явно забавлял.

– Я по натуре не очень дружелюбна. Характер у меня скверный, дружат со мной в основном собаки, маленькие и вредные.

– Я знаю, у вас есть такса, зовут Сашка. Правильно?

– Ну, это все знают, – пожала я плечами.

– А правда, что вы сделали наколку «Мне все по фигу»? – не унималась Светлана.

– Простите, вы не из «Метронома»? – проявила я интерес. «Метроном» – желтая газетенка в нашем городе, не оставлявшая меня своим вниманием даже после того, как я покинула здание с колоннами, откуда Дед руководил народом, избравшим его. – Тамошние ребятишки обожают подобные вопросы.

– Нет, я не из газеты. И вообще, не имею отношения к средствам массовой информации.

– А к чему имеете?

– Я вам не нравлюсь? – просто спросила она, чем, признаться, удивила меня.

– Напротив. Мои глаза на вас отдыхают. Извините, мне нужно в туалет. – Я сделала шаг в сторону, с намерением оставить девушку, но она схватила меня за руку.

– Подождите.

– Жду.

– Знаете, с вами трудно разговаривать.

– Так, может, не стоит мучиться? – вздохнула я.

И тут начались сплошные загадки.

– Он говорил вам обо мне? Впрочем, нет… невозможно. Наверное, это что-то интуитивное.

– Наверное, я мало выпила сегодня, – не выдержала я. – Ни словечка из того, что вы сказали, я не поняла.

– Иногда очень трудно выразить свои чувства, – пожаловалась она.

На счастье, подошла Ритка, моя подруга и секретарь Деда.

– Он тебя ищет, – сообщила она в своей обычной манере, без всякого интереса взглянув на Светлану.

Тут, рассекая толпу, точно крейсер прибрежные воды, появился Дед. Несмотря на возраст, а ему уже за шестьдесят, выглядел он много лучше двух десятков мужчин, что в настоящий момент топтались здесь. Сегодня на приеме собрались представители администрации и бизнесмены. Представители администрации все, как один, страдали ожирением и одышкой, дамы в этом смысле ничем от мужчин не отличались. Бизнесмены выглядели подтянутыми, щеголяли ранними лысинами и сероватым цветом лица, нажитыми вместе с деньгами; их жены сверкали бриллиантами и время от времени оглядывались, точно пытаясь сообразить, куда они попали. Жены представителей администрации были в деловых костюмах, но взгляды их, обращенные друг на друга, горели лютой злобой и блеском могли поспорить с бриллиантами. В общем, обычная тусовка, и люди тоже обычные, если б не эта Светлана.

Она проследила мой взгляд, увидела Деда и слабо улыбнулась. Я подумала: может, в ее словах нет никакой загадки, просто это очередная подруга Деда подошла потолковать со мной, есть такие любительницы. Не знаю как ей, а мне Дед в тот момент понравился, высокий, подтянутый, с серебристой гривой волос, седина необыкновенно шла ему.

– Он красивый, – произнесла Светлана, и я с ней согласилась:

– Еще бы.

– Вы его любите?

– Как отца родного, – кивнула я, приврав самую малость, особенно если учесть, что Дед, в миру Кондратьев Игорь Николаевич, старый друг моего отца, а после его смерти единственный близкий мне человек. О том, что долгое время он был моим любовником, а также работодателем, лучше умолчать.

Ритка недоуменно взирала на Светлану, теряясь в догадках. Дед, на ходу пожимая руки, подошел к нам, взглянул на Светлану, нахмурился, торопливо поздоровался и сказал мне:

– Идем, познакомлю тебя с Арсеньевым.

– На кой он мне черт? – прошипела я, когда мы немного удалились.

– Прекрати, – осадил меня Дед. – Ты же знаешь, сейчас такое время…

– Про время помню, – перебила его я, – только не могу понять…

– Постарайся произвести на него хорошее впечатление, – в свою очередь, перебил меня Дед, из чего я заключила, что он не терял надежды вновь увидеть меня в своем штате. Пока я стойко сопротивлялась, но и он не отступал.

С Арсеньевым, который не так давно стал председателем законодательного собрания, мы все-таки познакомились. И я даже смогла ему понравиться, что в принципе неудивительно: девушка я молодая, красивая и могу обаять кого угодно, если приходит охота, а как ей не прийти, когда Дед стоит рядом и смотрит так, точно ждет пряника.

Арсеньев подхватил меня под локоток и принялся рассказывать анекдот, который я слышала уже раз пять, и над смешным анекдотом смеяться в шестой раз сложновато, а уж этот был попросту дурацким. Я захихикала, надеясь, что Дед придет мне на выручку, зная, что терпения у меня – кот наплакал.

Рассеянно слушая Арсеньева, я наблюдала за мельтешащими людьми и вдруг поймала себя на мысли, что высматриваю Светлану. Но среди гостей ее не было. Пожилая дама наконец освободила меня от Арсеньева, и я спросила Деда:

– Ты давно знаком со Светланой?

– С кем? – удивился он.

– С девушкой, с которой я разговаривала перед тем, как ты подошел.

– Та, что с силиконовым бюстом? – Способность Деда с ходу отличать подделку у меня неизменно вызывала уважение. – Понятия не имею, кто это.

– Серьезно? – Я спросила с удивлением, а Дед решил, что с издевкой.

– Тебя послушать, так я здесь всех баб перетрахал, – заявил он со злостью.

– Мне такое и в голову не приходило, – сказала я. – Процентов девяносто, не больше.

Я засмеялась. Дед вздохнул, но потом тоже засмеялся. Его страсть к женскому полу была общеизвестна. То, что бабы в нем души не чаяли, тоже дело понятное. Дед – прирожденный лидер, а бабы тянутся к сильным мужчинам, хоть и догадываются, что обретаться рядом с такими – не сахар.

Он взглянул на часы и заявил:

– Минут через двадцать можем смыться. Ты как?

– По мне, так и вовсе приходить не стоило, – отозвалась я.

Он только покачал головой, хотя я была права, потому что знать не знала, в каком качестве нахожусь здесь.

На Деда я теперь вроде бы не работала, числясь в долгосрочном отпуске (он так и не соизволил подписать мое заявление), к плеяде бизнесменов меня тоже не отнесешь, коли уж ничем полезным я не занимаюсь. Если быть честной, я вовсе ничем не занимаюсь, пользуясь тем, что денег у меня благодаря Деду пруд пруди, и я понятия не имею, что с ними делать. Подозреваю: сюда он притащил меня, боясь, что от безделья я тихо схожу с ума в своей квартире. Впрочем, может быть, надеялся, что я перестану валять дурака и вернусь к своим обязанностям. В его штате я занимала должность помощника по связям с общественностью, трактовать сие можно было весьма расширительно. Сам Дед предпочитал давать мне конфиденциальные поручения, которые по большей части мне не нравились, что и послужило в конце концов причиной моего долгосрочного отпуска. Наши с Дедом отношения были до того запутаны и даже нелепы, что я давно отчаялась разобраться в них. Ужиться нам было нелегко, но и расстаться не получалось, потому что, несмотря на расхождения во взглядах, мы были очень близки – словом, выходило как в пословице: вместе тесно, а врозь скучно.

Деда перехватил незнакомый толстяк в ярком галстуке, а я направилась к столу, взяла бутерброд с икрой и вдруг почувствовала, что в настроении граждан наметилась некая перемена. Еще минуту назад толпа благодушествовала, в меру выпив и закусив, а тут точно легкий ветерок прошел по залу, разговоры стихли, сосед слева замер с бокалом у рта, а дама напротив напряженно вытянула шею.

Я с некоторым удивлением огляделась и без труда смогла обнаружить причину такого повышенного внимания: в зал не спеша вошел Тимур Тагаев. Народная молва называла его «крестным отцом» нашей мафии. Возможно, так оно и было. ТТ, под этим прозвищем знали Тимура и стар и млад, своего теперешнего благосостояния достиг путем неправедным, однако никогда не «привлекался». Налоговая и прочие органы при всем желании достать его не могли. Впрочем, желание также вызывало сомнение, уж если б желали, непременно бы достали. С неугодными Дед был скор на расправу, но мне было доподлинно известно, что Тагаев щедро делится с народными избранниками, и в первую очередь с Дедом. К тому же, несмотря на молву, он вполне мог считаться бизнесменом, у него были свой ресторан, казино, бензозаправки, два автосалона, пай в трех строительных фирмах, пара заводиков, где ляпали пельмени и сбивали масло, и еще много чего, сразу и не вспомнишь. И если уж Деду пришла охота собрать цвет нашего предпринимательства, то Тагаеву здесь самое место. Начав с дворовой шпаны, по меткому выражению Деда, Тагаев к тридцати шести годам стал в масштабах нашего областного центра очень и очень богатым человеком.

Однако, несмотря на успехи в бизнесе, он был фигурой все-таки нежелательной. Вот так являться на тусовку пред ясные очи Деда – верх наглости, и то, что он вдруг появился, здорово удивило даже меня. Тагаев посмеивался над властью, наживал свои миллионы и никуда не лез. Хотя в последнее время мог и озадачить: к примеру, заказал колокола на свои кровные для Воскресенской церкви, а также оклад на икону Богородицы из чистого серебра с позолотой, о чем раструбили все газеты, поместив его портрет в обнимку с нашим епископом. Мой друг Лялин, который всегда все знает лучше всех, три дня назад подергал рыжий ус, разглядывая фотографию, и заявил:

– ТТ в политики намылился.

– Чушь, – возразила я, потому что была о Тимуре лучшего мнения.

– Помяни мое слово, – самодовольно изрек Лялин. Я нахмурилась.

– Он умнее, чем кажется, – вступилась я за Тимура.

– Парню стало тесно, – хмыкнул Лялин, – хочется душевно развернуться.

На этом разговор мы прекратили, каждый остался при своем мнении.

То, что Тагаев впервые появился на официальном приеме, меня озадачило и навело на мысль, что Лялин, возможно, прав.

Я взглянула на Деда, желая знать, как отнесся он к столь неожиданному появлению, и смогла убедиться, что не только у меня возникло такое желание: взгляды присутствующих метались от Деда к Тагаеву, и все напряженно чего-то ждали. В лице Деда наметилось некоторое недовольство. Но надо отдать ему должное, он быстро справился с собой, в сторону Тагаева даже не взглянул, игнорируя его появление, и продолжил разговор с толстяком. Далее было очень интересно: толпа попятилась от ТТ, точно от зачумленного, а он с блуждающей улыбкой на устах прогулялся по залу. От стола навстречу к нему выпорхнул сначала один бизнесмен, затем другой, потом они просто-таки потянулись вереницей. Дед, конечно, и в Африке Дед, но и с Тагаевым задираться дураков нет. Тимур всегда все подмечал и ничего не прощал.

Граждане судорожно шарахались от одного к другому. Дед едва заметно дергал щекой, а Тагаев явно наслаждался ситуацией.

Ко мне подскочила Ритка, лицо ее пылало, глаза метали молнии.

– Он что, с ума сошел? – зашипела она, обращаясь ко мне. Я выразила удивление поднятием бровей. – Он что, с ума сошел? – гневно повторила она, должно быть, избрав меня козлом отпущения.

– Возможно, – уклончиво ответила я, не желая затевать диспут на малоинтересную для меня тему.

– Какая наглость, – простонала она, готовясь разреветься от злости.

– Чего ж его охрана пропустила? – потерла я нос, наблюдая за передвижениями Тимура.

Ритка растерянно взглянула на меня.

– Так у него приглашение.

– Вона как, – скривилась я. – И кто до такого додумался?

– Но… ты же знаешь, – принялась объяснять Ритка, как будто я в самом деле знала, – Анисимова на нем просто помешалась, после того как он детский санаторий отремонтировал. Зудела и зудела, что «мы обязаны пригласить»… Ну и пригласили, были уверены, что не придет. Не первый раз приглашали, и никогда не приходил.

– А тут взял и явился, – посочувствовала я.

– И не стыдно тебе? – обиделась Ритка. – Ты бы хоть о нем подумала. – О нем, это о Деде, конечно.

– Он справится, – отмахнулась я.

Тагаев как раз появился в поле зрения Деда, но тот и бровью не повел, повернулся и взглядом нашел меня в толпе.

Тут надо пояснить, что та же народная молва некогда зачислила меня в любовницы Тимура. Если честно, то не без оснований.

Наша любовь с Тагаевым была скоротечной. Мы встретились в трудную минуту, помогли друг другу, но, вместо того чтобы тихо-мирно разойтись, как-то между делом оказались в одной постели. Это было большой ошибкой. Я признала ее сразу, а он все как-то упрямился. Однажды он даже заявил, что любит меня. Я не поверила и схлопотала по физиономии. То, что официально дом с колоннами, где властвовал Дед, я так и не покинула, он расценил как мой выбор в пользу Деда и удалился с улыбкой на устах и со словами «насильно мил не будешь». Правда, обещал позвонить, чтобы как-нибудь сыграть партию в шахматы, но, наверное, забыл об обещании, потому что с тех самых пор мы ни разу не виделись. Я была вполне удовлетворена подобным развитием событий, встреч не искала и не собиралась звонить ему. Но сейчас, наблюдая за ним, я совершенно неожиданно почувствовала некое волнение. Более того, это было как укол в сердце. Сердце меня до сего времени не беспокоило, а вот теперь удивило.

Тагаев был хорош с этой своей небрежной улыбкой, равнодушием к суете вокруг, шепотку за спиной и твердой уверенностью, что ему сам черт не брат. Мои губы против воли растянулись в улыбке. Он напоминал тигра в стае шакалов и, подозреваю, хорошо знал об этом. Здесь он был единственным, кто мог потягаться с Дедом, так что неудивительно, что все с таким жадным вниманием наблюдали за происходящим.

Заметил меня Тагаев или нет, не берусь судить. Если и заметил, то вида не подал. А я решила не искушать судьбу и попыталась тихо смыться. Пользуясь тем, что Тимур стоит ко мне спиной и видеть в настоящий момент не может, я подошла к Деду, чтобы сообщить, что здесь ничего меня не держит. Я как раз проходила мимо Тагаева и услышала, как он говорит кому-то:

– Ты-то здесь с какой стати? – Голос его звучал скорее строго, чем удивленно.

Я проявила любопытство и обернулась, чтобы поглядеть, с кем это он говорит. Рядом с Тагаевым стояла Светлана.

– Я серьезно отнеслась к твоему предостережению, – ответила она, – и решила подстраховаться.

– Ну-ну, – хмыкнул он.

Тут девушка заметила меня, улыбнулась, а я, проигнорировав улыбку, резко сменила траекторию своего движения и направилась к Ритке. Та все еще пылала праведным гневом.

– Кто эта красавица? – спросила я, кивнув на Светлану.

– Которая? – не поняла Ритка. Да и немудрено не понять, коли вокруг столько народу, а все женщины красавицы по определению.

– Та, что разговаривает с Тагаевым.

– Понятия не имею, – нахмурилась она. – Чья-нибудь жена. Зачем это тебе?

– Ты слышала о таком грехе, как любопытство?

– О господи… – Ритка уверенно направилась к дверям, где маячила охрана.

Я устремилась за ней, но была остановлена госпожой Архангельской, депутатом и страшной занудой.

– Ольга Сергеевна, мы хотим пригласить вас на заседание нашего общества «Женщины и политика». Сейчас мы работаем над программой «Мать и дитя», защита прав матери и ребенка. Игорь Николаевич одобрил… Я считаю, вы не должны оставаться в стороне…

Я кивала в такт ее словам, мысленно прикидывая, что полезного могла бы сделать для матерей и детей. От назойливой дамы меня спасла вернувшаяся Ритка.

– Никто не знает, что это за девка, – с неудовольствием сообщила она. Неудовольствие относилось к тому факту, что на такой простой вопрос ей не смогли дать внятный ответ. – Но раз здесь все по приглашениям, значит, она притащилась с кем-нибудь из мужиков. Охранник говорит, что вроде с Яхонтовым, но он не уверен.

Яхонтов, известный в городе пустобрех, неудавшийся политик и владелец пресловутого «Метронома», слыл донжуаном и мог явиться с кем угодно, от сотрудницы до любовницы.

– Спасибо за ценные сведения, – сказала я.

Ритка скривилась.

– Ничего никому нельзя доверить. Сумасшедший дом, никто ни за что не отвечает… Дед, – она понизила голос, – идет к нам. Лучше б меня мама в детстве утопила, чем пережить завтрашнее утро, когда он устроит разбор полетов.

Ритка выжала из себя улыбку и сочла за благо удалиться.

– Ну что? – спросил Дед. – Едем домой или ты еще побудешь здесь?

Подобная постановка вопроса означала одно: он в бешенстве и злится почему-то на меня, хоть и не я посылала Тагаеву приглашение.

– С какой стати? – удивилась я, намекая на свою невиновность.

– Тогда пошли.

Но уйти не получилось. Все вдруг замерли, и в наступившей тишине я услышала голос Тагаева, вдруг появившегося из-за моей спины.

– Привет, Детка, – с чувством сказал он и запечатлел на моей щеке братский поцелуй. Этого ему показалось мало, и, совершенно игнорируя Деда, он продолжил: – Отлично выглядишь. Как дела?

– Были неплохи. По крайней мере, до той минуты, когда появился ты, – усмехнулась я. Вышло это у меня как-то нервно, что, в общем-то, неудивительно.

Дурацкая выходка Тагаева выглядела оскорблением Деда. Меня, близкого ему человека, на глазах изумленной публики целует местный мафиози, которого по глупости позвали в приличное место. При этом он еще называет меня Деткой. Впрочем, меня зовут так все, кому не лень, с благословения все того же Деда, ибо этим глупым прозвищем я обязана ему. У него все бабы – детки, а со мной он никогда особо не церемонился и вполне мог назвать так публично, причем не раз и не два. Так что это прозвище намертво прилепилось ко мне.

– Давно не виделись, – как ни в чем не бывало продолжил Тагаев. – Как насчет того, чтобы поужинать вместе?

– Все это время я не отходила от телефона, ожидая твоего приглашения.

– Ну вот и дождалась, – хохотнул он.

– С этим трудно не согласиться, – кивнула я.

Дед, похожий на статую, стоял рядом, но я-то знала, как обманчиво это его спокойствие, и судорожно прикидывала, как выйти из дурацкого положения. В конце концов, Тагаев имел право и подойти и даже поцеловать меня, а также назвать меня Деткой, раз уж еще три десятка придурков обращаются ко мне так же. Но попробуй объяснить все это Деду. Положение спасла Ритка.

– Тимур Вячеславович, – со счастливой улыбкой кинулась она к Тагаеву. – Как удачно, что мы встретились. У меня к вам большая просьба… – Не знаю, что за просьбу смогла она придумать, но в сторонку все-таки его оттащила.

– Поехали? – спросила я Деда, вздохнув.

– Тебе не кажется, что это будет похоже на бегство? – наконец выйдя из столбняка, поинтересовался он.

– Лучше б и меня мама утопила, – пробормотала я. Но как я ни храбрилась, на душе у меня было тревожно, а если честно, то просто паршиво. Я пошла в туалет, решив, что это единственное место, где я могу побыть наедине с собой и собраться с мыслями.

На счастье, двери всех трех кабинок были распахнуты, перед умывальником тоже никто не толпился. Я умылась холодной водой, уверив себя, что мою красоту ничто не испортит. Аккуратно промокнула лицо бумажным полотенцем и подмигнула отражению в зеркале.

– Навешали матрешке, – сказала я нараспев.

Тут дверь за моей спиной распахнулась, и я увидела Светлану. В том, что она появилась в туалете, не было ничего удивительного, а вот дальше началось черт-те что. Она привалилась спиной к двери и для верности даже держалась за ручку, чтобы кто-то не вошел.

– Ольга Сергеевна… – облизнув губы, начала она. Девушка явно волновалась. Шикарнейший ее бюст ходил ходуном, она опять облизнула губы. Я наблюдала за Светланой в зеркало, продолжая стоять к ней спиной.

– Светик, а вам не кажется, что вы ведете себя странно? Чересчур загадочно. А я как-то не люблю загадок.

– Я знаю. Я все о вас знаю. Вы не удивляйтесь. Если честно, я вам завидую. И хотела бы быть похожей на вас.

– Да? – все-таки удивилась я, поворачиваясь. – Заведите собаку, сделайте наколку, и мы будем как сестры-близнецы.

Она как-то робко улыбнулась:

– Выслушайте меня, пожалуйста. Я пришла сюда, чтобы встретиться с вами. Да-да. Я много думала и решила, что это мой единственный шанс. Я ведь и в самом деле очень много знаю о вас. Вы раскрыли несколько убийств…

– А вы что, кого-нибудь убили? – вздохнула я, приглядываясь к ней.

– Я? Нет. Но я знаю, что меня убьют. Понимаете? Может быть, уже сегодня.

– Вы что пили? – спросила я. – По опыту могу сказать, что мартини не такая безобидная штука, как кажется. По крайней мере, мне по шарам дает здорово, если хватишь лишнего.

– Не думайте, что я не понимаю, как глупо это звучит, – растерянно пробормотала она.

Если честно, я так не думала. Какие-то основания для беспокойства у нее, наверное, были, да и говорила она вполне искренне.

– Давайте встретимся завтра и все обсудим, – предложила я.

– Я вам ничего не скажу, – отчаянно замотала она головой.

– Вот тебе раз… – развела я руками. – Тогда что вам от меня надо?

– Чтобы справедливость восторжествовала. И если он меня убьет, я хочу быть уверенной…

– Светлана, – перебила ее я, – кто вас убьет?

– Он. Человек, которого я люблю. Может, и он любит меня. Он так сказал. Господи, как я люблю его, – прошептала она с такой мукой, что мне вдруг стало больно. – Мы познакомились совсем недавно, и я… я чуть с ума не сошла от счастья. Но… но теперь я думаю, что не нужна ему. Я просто орудие, понимаете?

– Не очень. Орудие чего?

– Преступления, конечно, – вымученно улыбнулась она. – Я так думаю… Нет, я почти уверена. Я знаю, вы скажете, что надо идти в милицию и все рассказать. Только я не могу, поймите. Вы должны меня понять. Именно вы… Не спрашивайте почему, вам потом все станет ясно. Я тоже думала, что надо пойти и рассказать, потому что он в живых меня не оставит. Он чудовище… Нет, он лучше всех. Вдруг он не врал, вдруг он любит, а я… я его предам. Понимаете? Пусть лучше убьет… Я рискну… Но если это игра и он меня использует… Обещайте, что вы найдете его и отомстите, за нас обеих.

Тут дверь за ее спиной дернулась, кто-то пытался войти в туалет, Светлана шарахнулась от двери и, когда та открылась, выскочила в коридор. Две дамы посмотрели на нее с недоумением.

– Сумасшедшая какая-то, – пробормотала одна, прикрывая дверь. Они настороженно поглядели на меня, а я поторопилась покинуть туалет.

В коридоре девушку я не обнаружила. Не было ее и в зале. Я направилась к охране на выходе.

– Вы не видели блондинку в красном платье? – Тут я сообразила, что в открытом вечернем платье в такую погоду вряд ли щеголяют по улице.

– Не знаю, в каком она платье, – отозвался охранник, – но одна в черном пальто только что вышла.

– Одна?

– Да.

Я вернулась в зал. Тагаев мило беседовал с представительным дядей неопределенного возраста в углу зала. Дед расточал улыбки сразу трем дамам, две из которых этого не стоили. Я решила, что для одного вечера событий более чем достаточно, и направилась к гардеробу, намереваясь уйти по-английски. Против воли мыслями я то и дело возвращалась к Светлане. Она смогла заинтриговать меня, особенно под конец, когда заявила, что мне придется отомстить и за нее, и за себя.

Выйдя на улицу, я вздохнула, что называется, полной грудью и на всякий случай огляделась. Светлане ничего не стоило дождаться меня здесь, если ей придет охота продолжить разговор. Площадь была пуста, я покосилась в сторону автостоянки, фары не мигнули, вообще там не замечалось никакого движения, значит, она решила, что сказала мне достаточно.

Я зябко поежилась. Температура упала градусов до двух, в воздухе ощущалось приближение морозов. Я направилась к трамвайной остановке, рядом с которой вереницей замерли такси. Через двадцать минут я уже была дома. Сашка с унылым видом катал в холле мячик. На меня он взглянул так, точно я ему наступила на хвост.

– На приеме собаке делать нечего, – повысила я голос, Сашка потрусил в кухню, а я плюхнулась перед телевизором и немного посидела без всяких мыслей. Потом сняла пальто и бросила его на соседнее кресло.

Тут в дверь позвонили. Я пошла открывать и без всякого удовольствия обнаружила на пороге Деда. Сказать, что он был зол, значит сильно приукрасить действительность. Он был в бешенстве.

– На самом деле это не я его пригласила, – напомнила я, чтобы Дед не вздумал говорить мне гадости.

– С этим я разберусь, – кивнул он с таким видом, что у меня заныли зубы. Кому-то завтра не поздоровится. – Что у вас с ним? – спросил Дед грозно.

– Ничего, – пожала я плечами и в тот момент совершенно не лукавила, в самом деле ничего. Мы даже не виделись в последнее время.

– Ничего, – передразнил Дед. – Поэтому он и ведет себя так, точно… Тебе следовало осторожнее выбирать приятелей, раз уж…

– Я работаю на тебя, – поспешила я закончить. – Без проблем. Считай, уже не работаю.

– А что это изменит? – резонно заметил Дед.

– Я избавлюсь от необходимости все это выслушивать.

Мои слова ему не понравились.

– Тебе непременно нужно водить дружбу со всякой шпаной? – поморщился Дед. – Делать дурацкие наколки, пьянствовать в компании дегенератов…

– Я даже не помню, когда это было.

Ясно, что Дед решил сорвать зло на мне. Я ничего не имела против того, чтобы немного побыть девочкой для битья, устроилась в кресле и взглянула на него, предлагая продолжить.

Однако он плюхнулся на диван по соседству, уставился в пол и начал молча его разглядывать. Я потерла нос, поерзала, но продолжала молчать.

– Как думаешь, что это значит? – наконец спросил Дед.

– Ты имеешь в виду его дурацкое поведение? – уточнила я. – Понятия не имею.

– Если он надумал идти в политику, так это плохая идея, – подытожил Дед. Я согласно кивнула.

Что да, то да. Заниматься политикой у нас можно лишь с высочайшего благословения. Конечно, я не хочу сказать, что Дед самолично решает, кому выставить свою кандидатуру в каком-нибудь захудалом районе, а кому сидеть дома. Но Тагаеву вряд ли придет в голову отправиться в захудалый район, а в городе с населением в полмиллиона двум таким парням тесно. Следовательно, если Тагаев и в самом деле решил заняться политикой (не очень-то я в это верила, лично мне он всегда казался разумным парнем), так вот, если я все-таки не права и он решил это всерьез, то нас ждут тяжелые времена. В такой период лучше держаться от центра событий подальше. То есть мне самое время уйти в отставку официально. Тут имелся еще один нюанс. Если учесть, что Тагаев делится доходами от криминального бизнеса с Дедом (страшная тайна, о которой знают человек пять, и я в их числе), значит, нам предстоит война не только политическая, но и экономическая. Беспокойство Деда становилось понятным, а вот Тагаев точно сошел с ума. Все враги Деда непременно оказывались на кладбище. Кое-какие добрые чувства к Тагаеву у меня все же остались, и я желала ему долгих лет жизни.

– Поговори с ним, – изрек Дед. – Хотелось бы прояснить его позицию.

– Может, и нет никакой позиции? – вздохнула я. – А есть дурацкое желание досадить тебе.

– Потому что ты его бросила и вернулась ко мне?

Формулировка требовала уточнения, но влезать в это я не стала, просто кивнула. На самом деле не бросила, для того, чтобы «бросить», надо какое-то время быть вместе. Мы занимались любовью, но вместе не были. Классифицировать наши отношения с Тагаевым я не берусь. К Деду я тоже не возвращалась, то есть любовниками мы давно не являлись. Опять же Тагаев не производил впечатления человека, который способен страдать из-за неразделенной любви (в наличии которой я сильно сомневалась) и, как следствие, творить всякие глупости. Значит, всему этому есть другая причина, если не политика, то… черт его знает что.

Дед резко поднялся и пошел к двери. Уже в холле он опомнился, вернулся и поцеловал меня по-отечески – в макушку.

– Спокойной ночи, – пробормотал он и удалился.

Не успела я высказать Сашке, что думаю по этому поводу, как вновь раздался звонок. На сей раз звонил телефон. Я сняла трубку и услышала голос Тагаева.

– Привет, Детка, – сказал он.

– Привет. Что это на тебя сегодня нашло, скажи на милость?

– Не понял, – произнес он с такой интонацией, что было ясно: понял, причем прекрасно.

– Какого черта тебе понадобилось дразнить Деда? Лучше б съездил мне публично по физиономии, ей-богу.

– Брось, что я такого сделал? Поцеловал тебя при встрече? Мы же друзья, разве нет?

– Еще бы. Конечно, друзья. Не замечала, чтобы ты раньше интересовался подобными тусовками.

– Я и сейчас не очень интересуюсь. Люди звали, вот и пришел, почему бы не проявить уважение?

– А зачем звонишь мне? – усмехнулась я.

– Ну… ты так внезапно исчезла…

– Кстати, что это за девушка в красном платье разговаривала с тобой? Светлана, кажется?

– Светлана? – Тагаев вроде бы удивился. – Не помню.

– Она еще сказала, что серьезно отнеслась к твоему предостережению.

– А ты ничего не путаешь? – подумав, спросил он.

– Ты же знаешь, что нет. Так что это за девушка?

– Там было полно баб, и я не помню, о чем болтал с ними. Такой ответ тебя устроит?

– А разве у меня есть выбор? Ладно, спасибо, что позвонил. – Я уже собралась повесить трубку, но он быстро спросил:

– Что, если нам поужинать завтра? А потом сыграть в шахматы.

– Наша нежная дружба оставила след в моей душе, но, если честно, я считала, что это пройденный этап.

Тагаев засмеялся и повесил трубку. Я вновь устроилась в кресле. Мне было как-то не по себе. Пес подошел и заглянул мне в глаза, его глаза тоже были грустными.

– По большому счету, нас это не касается, – заявила я, подхватывая Сашку на руки. – И Тагаев, и эта Светлана. Мы с тобой на дачу поедем и думать о них забудем.

Утром мне позвонила Ритка. Голос ее звенел как натянутая струна.

– Он велел тебя найти, – сообщила она лаконично, имея в виду Деда, – но я подумала, что лучше вам сейчас не встречаться.

– Что так?

– Он еще не успокоился. Брякнет что-нибудь лишнее в таком состоянии, ты, конечно, сразу заявление на стол. И с кем я останусь в нашем гадюшнике? Так что отключай мобильный.

Поразмыслив, я решила, что Ритка права, и выключила мобильный. Мы с Сашкой отправились к друзьям на дачу и вернулись где-то около одиннадцати вечера. Поужинали, Сашка стал смотреть телевизор, а я листать «Полный церковнославянский словарь», увлеклась, и потому внезапный телефонный звонок вызвал у меня недовольство. Звонили поздно, а, как известно, до утра подождать не могут только плохие новости. Опять же звонка я ни от кого не ждала, следовательно, скорее всего, это Дед, что лишний раз подтверждает мысль о том, что ничего хорошего ждать от жизни мне не приходится. Я всерьез собралась затаиться, но тут включился автоответчик и выяснилось, что это звонит Вешняков.

– Ольга, сними трубку, если ты дома.

Против своего друга Артема Вешнякова я ничего не имела. Однако, если он звонит в такую пору, значит, хорошего ждать не приходится. Хотя, может, жена с детишками отбыла к теще, и он решил, что ему необходимо общество. Я сняла трубку и поинтересовалась:

– Что там у тебя?

– У меня головная боль по случаю очередного нагоняя от начальства. Скажи-ка, тебе знакома фамилия Луганская? Луганская Светлана Геннадьевна?

– Нет, а должна? – вздохнула я, готовясь к неприятностям, коли уж Вешняков начал с такого вопроса.

– Короче, мне сейчас Новиков звонил. На Ямской нашли труп женщины. Застрелена в собственной квартире. Возле телефона твоя визитка. Тебя Новиков не рискнул беспокоить, побеспокоил меня.

– Ты знаешь, сколько своих визиток я раздавала, находясь на службе у Деда?

– Не знаю, но догадываюсь. Однако я хотел бы, чтобы ты взглянула на убиенную. Так, на всякий случай.

– Вешняков, ты в курсе, что я трупы не люблю?

– Так и я на радостях до потолка не прыгаю. Но нам стоит встретиться и прикинуть, что там вырисовывается. На Ямской я буду через полчаса. Четырнадцатый дом. Там и встретимся.

Артем повесил трубку. Я задумалась. Визитка, конечно, ерунда, но Артем прав, следует убедиться, что женщина ко мне не имеет никакого отношения, а тем более что ко мне не имеет отношение ее убийство. В конце концов, пока я лицо официальное. Так что если мое имя свяжут с делом об убийстве, Дед от этого в восторг не придет. Он еще не успел отойти от вчерашнего происшествия, и вот – нате вам.

– Черт-те что, – буркнула я досадливо и пошла одеваться.

Заметив это, Сашка принялся вертеться у меня под ногами. Я подумала и взяла его с собой. Все же родная душа рядом. Спустилась в гараж и не без удовольствия взглянула на новенький «Феррари» ярко-желтого цвета. Обивка в салоне была голубая, в целом выглядело это в высшей степени впечатляюще.

Машину месяц назад мне подарил Дед. До этого у меня тоже был «Феррари», но он пострадал в перестрелке, устроенной лихими ребятами, когда я по привычке сунула нос не в свое дело. Впрочем, сунуть нос меня попросил Дед, так что я сочла вполне справедливым, что он компенсировал мне потерю транспортного средства.

Я распахнула дверь, Сашка забрался на сиденье, игнорируя сумку. Я открыла ворота и вскоре уже выезжала на проспект.

Фонари на Ямской не горели. Редкие окна еще светились, а так темень – хоть глаз выколи. Я едва не проехала мимо четырнадцатого дома, но вовремя заметила табличку, свернула во двор и увидела Артема. Он курил, привалясь к крылу своей машины. Три недели назад он тоже сменил тачку. До этого ездил на «Жигулях», которые смело можно было записать в ветераны автомобилестроения. Как Артем смог избавиться от нее, для меня загадка. Мне с трудом верилось, что кто-то в здравом уме мог купить ее. Артем приобрел «десятку», вполне приличную с виду, но буквально через несколько дней какой-то олух въехал ему в крыло и помял обе двери, так что теперь новая машина выглядела ничуть не лучше старой. Вешняков с тоской поглядывал на нее и вздыхал. Я притормозила рядом. Он подошел ко мне.

– Идем, Новикова я предупредил, он нас ждет.

С Новиковым я была знакома, как-то раз вместе пили пиво. Мы вошли в подъезд, и я услышала голоса, доносившиеся со второго этажа. Один был мужским, другой женским, судя по всему, кто-то из ментов опрашивал соседей. Мы поднялись по лестнице, и я увидела даму лет пятидесяти в компании молоденького милиционера.

– Я не имею привычки наблюдать за соседями, – сурово выговаривала ему дама.

Дверь напротив была открыта, оттуда тоже доносились голоса. Артем посторонился, пропуская меня вперед, я вошла, ожидая увидеть Валерку. Так уж выходило, что мы непременно встречались возле трупа. Но сегодня традиция была нарушена, оказалось, Валера уже уехал. Упитанный мужчина с усами повернулся и, увидев меня, вздохнул.

– Ольга Сергеевна, рад вас видеть, – сказал он, а я подумала, что радоваться тут особо нечему.

Тут из комнаты появился Новиков, поздоровался с Артемом за руку, кивнул мне.

– Луганская Светлана Геннадьевна, убита сегодня около десяти часов. Соседка обратила внимание, что дверь в квартиру приоткрыта. Позвонила, никто не ответил, тогда она вызвала милицию. Прибывшая бригада обнаружила в спальне труп. Ваша визитка лежала рядом с телефоном на прикроватной тумбочке. Я подумал, что вы… что вам, возможно, знакома эта женщина. В любом случае я обязан задать вам несколько вопросов.

Говорил он так, точно извинялся. Вешняков кивнул, и я тоже, после чего вслед за мужчинами вошла в спальню, большую комнату с одним окном. Легкие шторы, дорогой ковер возле камина, камин из белого мрамора, очень удачная имитация настоящего. Ложе, язык не поворачивался назвать его кроватью, с шелковым бельем, все очень стильно и красиво. Вид этот портил труп. Женщина свесилась с постели, длинные волосы касались пола, нижняя часть тела прикрыта простыней. Лица не видно, затылок разворочен выстрелом в упор, на полу лужа крови, пальцы правой руки тоже в крови.

– Черт, – сказал Артем. Трупы он, как и я, не выносил.

– Убита двумя выстрелами. Первый – в грудь, второй – в затылок. Похоже на работу профессионала.

– Похоже, – пробормотал Артем.

Я перевела взгляд на портрет, висящий над камином. Портрет был довольно посредственным. Наверняка кто-то из местных художников, любителей работать по фотографии за очень скромные деньги. Блондинка в полный рост рядом с вазоном с цветами, кажется, незабудками, сразу и не разберешь. Портретом это назвать трудно, но сходство с оригиналом было. И платье то самое, в котором я видела ее на приеме.

Я смотрела на портрет и с тоской думала: судьба вновь преподносит мне сюрприз. Дамочка что-то болтала о собственном убийстве, и вот она лежит с пулями в груди и затылке.

– Ты ее знаешь? – понаблюдав за мной, спросил Артем.

– Виделись вчера на приеме.

– И ты ей дала свою визитку?

– Нет. Не знаю, откуда у нее моя визитка, но дело не в этом. Девушка сказала, что пришла на прием, чтобы встретиться со мной.

– Что она хотела? – проявил интерес Артем.

– Чтобы я нашла ее убийцу.

Мой подробный рассказ занял минут двадцать. Артем хмурился, а Новиков смотрел с недоумением. В самом деле история какая-то дурацкая.

– В любом случае стоит поговорить с ее любовником, – закончила я. – Кто-нибудь из соседей видел здесь мужчину?

– Соседи утверждают, что жила она одиноко. Послушать их, так к ней вообще никто не ходил. Да и она сама нечасто здесь появлялась. По крайней мере, свет в окошках по вечерам горел редко.

– Очень интересно, – вздохнул Артем. – Значит, есть еще квартира. Ее или любовника, где они встречались.

– Ага. Но это не все. Вот, взгляните.

Новиков приблизился к трупу, приподнял правую руку и отвел в сторону, на паркетном полу кровью были выведены какие-то значки.

– Что это? – присев на корточки, удивился Артем.

– Девушка пыталась что-то написать.

– С пулей в затылке? – влезла я.

– Сначала он выстрелил в грудь, она была еще жива и попыталась что-то написать, и тогда он выстрелил ей в затылок.

– А надпись оставил? – усомнился Артем.

Мы присматривались к значкам, похожим на иероглифы.

– Вроде буква «н», – кивнула я на первый значок.

– А это что? Вроде «п», – в свою очередь, высказал предположение Вешняков.

– Я на всякий случай перевел их на бумагу, – сообщил Новиков, кивнув на тумбочку. – Тут все фотографировали. И эту надпись тоже.

– «Нп», – нахмурился Артем. – Я, конечно, не знаток русского языка, но, по-моему, такого слова просто не существует.

– На «н» это все-таки мало похоже, – вслух подумала я, – но с остальными буквами вообще никакого сходства, значит, все-таки «н». А вот это может быть не «п», а «и», к примеру. Почему нет?

– Допустим. «Ни» – что это такое?

– Имя, конечно, – удивился Новиков. – Или фамилия убийцы. То есть она пыталась его написать, но не успела, он ее застрелил.

– По-твоему, это выглядело так: некто является сюда, стреляет девушке в грудь и наблюдает, как она пытается что-то написать.

– Необязательно, – вздохнул Новиков. – Он стреляет, а потом, к примеру, что-то здесь ищет. Видит, что девушка еще жива, подходит и стреляет в затылок.

– Причем эти каракули ничего общего с его именем не имеют, – добавил Вешняков. – Иначе он бы их не оставил. О чем собиралась нам сообщить убитая, можно лишь догадываться.

– Надо как можно скорее узнать, кто был ее любовником, – напомнила я. – Она подозревала его в том, что он собирается ее убить. А еще говорила о готовящемся преступлении, с ее точки зрения, он использовал ее как орудие.

Мужчины переглянулись.

– Ничего особенного пока не произошло. По крайней мере, ни громких убийств, ни крупных ограблений.

– Значит, он решил подстраховаться и избавиться от нее раньше.

– Интересное кино, – протянул Артем.

– Вот именно, кино, – поддакнула я. – Все это по-киношному глупо: таинственный любовник, наш дурацкий разговор… Одно скверно: девушку убили. А это значит, что не все в ее рассказе выдумка.

– Да, с таким доказательством не поспоришь, – кивнул Новиков на труп.

Я садилась в машину, когда позвонил Дед. Убийство произвело на меня впечатление, в результате я потеряла бдительность и ответила на звонок.

– Где ты? – сурово поинтересовался мой старший товарищ.

– Неподалеку от центрального универмага, – миролюбиво сообщила я и в ответ услышала:

– И что тебе там понадобилось в такое время?

– Труп, – вздохнула я.

– Это ты так шутишь? – возвысил он голос, хотя должен был знать, что шутить так мне не придет в голову.

– Убили девушку. Ту самую, с которой я познакомилась на приеме.

– Кто убил, за что?

Только Дед способен задать такой вопрос. Я бы с удовольствием послала его к черту, но вместо этого терпеливо ответила:

– Не знаю, но хотела бы знать.

– То есть ты, по обыкновению, собираешься ввязаться в расследование? Если тебя так занимают трупы, иди работать в милицию. У них что ни день, то труп.

Стало ясно, Дед не забыл недавнюю встречу с Тагаевым и сейчас вымещал на мне свое дурное расположение духа, а тут уж все равно, к чему придраться.

– Девушка меня заинтересовала. К тому же она говорила о готовящемся преступлении…

– Короче, твоему Вешнякову работать лень, и он, как всегда…

– Вешняков-то здесь при чем? – обиделась я за друга. – Это даже не его дело…

– В конце концов, не худо бы тебе вернуться к своим обязанностям! – рявкнул Дед и отключился.

Я поехала домой. Мысли мои в тот момент никакого отношения к разговору с Дедом не имели. Я размышляла о девушке, ее словах и надписи, которую она успела сделать своей кровью. По большому счету Дед прав, это не мое дело. Есть Новиков, вот пусть он и разбирается, кто убил и за что, но мысли мои вновь и вновь возращались к ее словам на приеме. Становилось ясно: отмахнуться от этого дела я не смогу.

Часов в десять утра позвонил Вешняков. Как обычно, в это время я взирала на мир без всякого оптимизма. Каждое новое утро дается мне с трудом, и лишь близость Сашки примиряет с существованием. Мы как раз возвратились с прогулки, я смотрела в окно, пила кофе и пыталась решить насущный вопрос: зачем мы приходим в этот мир? Занятие, как известно, глупое и бесперспективное. В общем, Артем выбрал не самое лучшее время.

– Хочешь новость? – бодро осведомился он.

– Не хочу, – ответила я.

– А что так? – удивился Вешняков.

– Сроду у тебя хороших новостей не было.

– А вот и есть, представлен к очередному званию. Слышь, Ольга, подполковника дают. Думал, и не доживу, а смотри, как повернулось.

– Наконец-то, – вздохнула я. – Заколебал своим нытьем.

– Отметить бы надо, а то погоны носиться не будут.

– Ты сначала получи, чего носить, а потом обмоем.

– До чего же у тебя характер скверный, – заныл он. – Если настроение дохлое, то непременно всем в округе его испортишь.

– А ты зачем звонишь в такое время, если знаешь, что нарвешься?

– Взглянул я тут на одну бумажку… Вскрытие уже произвели, и вот какая штука вырисовывается. Первый выстрел был в сердце, после него девушка скончалась сразу же. Потом контрольный, в затылок. Соображаешь?

– Девушка ничего написать не могла. Я поняла тебя правильно?

– Абсолютно. Дядя, а может, и тетя, что тоже случается, выстрелил, потом зачем-то переложил труп, обмакнул ее пальцы в кровь и что-то накорябал на паркете, после чего выстрелил вторично. Совершенно излишняя предосторожность. Кто-то с нами шутки шутит.

– По-твоему, он псих? И эти каракули ничего не значат?

– Может, это что-то вроде визитной карточки. Откуда мне знать, что в голове у психа? Одно могу сказать сразу: дело обещает быть непростым. Уж слишком много всего здесь наверчено.

– Что говорят соседи?

– Говорят то же, что и вчера: жила тихо, гости, может, и были, но никого конкретного никто указать не мог. Родни тоже никакой. По крайней мере, никто не объявился. Пока о девушке сведения самые общие, но к обеду что-нибудь нароем. Я как непосредственный начальник контролирую процесс. – Тут он радостно фыркнул и добавил: – Уж лучше сразу под моим чутким руководством, чем ждать, когда ты дров наломаешь.

– С какой стати? – удивилась я.

– Хочешь сказать, что в сторонке пешком постоишь? Так я тебе и поверю. Кстати, в ящике стола нашли комплект ключей, ни к чему в ее квартире не подходящих. Уверен, у девушки была еще квартира. Там она, скорее всего, со своим дружком и встречалась.

Артем простился со мной, а я, скоренько собравшись, отправилась в редакцию газеты «Метроном». Если верить охране, Светлана пришла на прием в сопровождении хозяина этого издания. Не худо бы поговорить с ним. Человек он малоприятный, и это мягко сказано. Думая о предстоящем разговоре, я морщилась, однако очень сомневалась, что хозяин «Метронома» и есть тот самый любовник. Прежде всего нас с ним ничто не связывало, так что выражение «отомстить за меня и за себя» теряло смысл. Правда, несколько раз в этой газетенке выходили пасквильные статьи на мой счет, мол, пью я и даже дебоширю по пьяному делу, в друзьях у меня сплошь шпана и разбойники… Но кто ж на такие глупости обращает внимание? Опять же Яхонтов, с моей точки зрения, был труслив, мелок и ничтожен, так что вряд ли способен возбудить в Светлане высокие чувства, граничившие с самопожертвованием. Хотя кто знает…

В редакции царило подозрительное безмолвие. Размещалась она в бывшем общежитии, недалеко от телевышки. Массивная дверь, обитая рейкой, вела из общего холла в длинный коридор. Стрелка, намалеванная на стене, указывала направление.

На дверях таблички, за дверями – тишина. Я начала сомневаться, найду ли я здесь разумную жизнь, но тут дверь слева распахнулась, и я увидела молодого человека приятной внешности в толстом свитере и куртке. Он намеревался пройти мимо, но, взглянув на меня, замер, после чего нерешительно улыбнулся. Может, кому-то и нравится, что на них реагируют подобным образом, но точно не мне. Чтобы не принимать сие близко к сердцу, я решила, что парень просто остолбенел от моей красоты.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вам помочь?

– Не худо бы. Мне нужен Яхонтов.

– Прямо по коридору. А зачем он вам? – Парень широко улыбнулся, отбив у меня охоту сказать ему гадость.

– А вы как думаете?

– Если решили съездить ему по фейсу, так я хотел бы присутствовать.

– А есть за что?

– Ну… он про вас гадости пишет. То есть не он пишет…

– А вы? – подсказала я.

– Нет, что вы, – смутился парень, я сделала ему ручкой и направилась по коридору к двери с табличкой «Яхонтов В.П.».

Вспомнив о вежливости, я постучала и толкнула дверь. В просторной комнате немолодая женщина сидела за компьютером. Она подняла голову и, безусловно, узнала меня, в ее лице наметилось беспокойство, должно быть, как и парень, она решила, что я пришла бить морду хозяину. Откуда у людей такие фантазии?

– Вы… – начала она, поднимаясь.

– Я к господину Яхонтову, – с милой улыбкой сообщила я.

– Одну минуту. – Дама кинулась к двери справа и ненадолго исчезла за ней. – Прошу вас, – сказала она, появляясь вновь.

Я вошла и смогла лицезреть Вольдемара Петровича, который при моем появлении поднялся из-за стола и пошел мне навстречу.

– Рад, рад вас видеть, уважаемая Ольга Сергеевна, – сладко пропел он и даже к ручке приложился.

Я улыбнулась, давая понять, что оценила его старания.

Яхонтов был коротышкой, с огромным брюхом и более всего походил на пивную бочку. Костюмы он презирал, ходил в потертых джинсах, толстовках и ботинках на высоких каблуках, носил бороду, пышные усы а-ля Николай II, серьгу в ухе и волосы, собранные в жидкий хвост. В комплексе все это выглядело на редкость по-дурацки. Лоб сократовский, лысина впечатляющая, глазки маленькие и злые. При одном взгляде на него сразу вспоминались слова «дрянь-человек». Примерно так оно и было.

– Присаживайтесь, – продолжил он ласково.

Я села на предложенный стул и порадовала его:

– Меня привело к вам крайне неприятное дело.

– Только не говорите, что мы чем-то досадили нашему уважаемому господину Кондратьеву.

– Господин Кондратьев такую дрянь, как ваша газета, не читает. – Я-то думала, Яхонтов обиделся, но не тут-то было, он захихикал, сложил ручки на брюхе и уставился на меня с улыбкой, точно он добрый дядюшка, а я несмышленое дитя. – Вчера была убита Луганская Светлана Геннадьевна, – продолжила я. Улыбка все еще блуждала на его губах, но в глазах появилось беспокойство.

– И вы по этому поводу пришли ко мне? – попытался выразить он удивление. – Конечно, наша газета освещает… А что, убийство в чем-то необычное? Или милиции необходима помощь?

– Вы были позавчера на приеме с госпожой Луганской. Не знаю, как насчет помощи, но этот факт милицию заинтересует.

– Подождите, с чего вы, собственно, взяли…

– Пригласительный билет на двоих, и вы прошли по одному билету, – перебила его я, утверждать последнее я не могла, раз Ритка сказала «вроде бы», но, судя по реакции Яхонтова, стало ясно: охрана не ошиблась. Он начал с беспокойством поглядывать на меня и заметно ерзать.

– Хороший повод разделаться со мной, – пробормотал он, косясь исподлобья. – Я знаю, что кое-кому здесь неугоден…

– Да бросьте вы, Вольдемар Петрович, – отмахнулась я, – газетенка ваша паршивая, и вас самого всерьез никто не принимает, так что не диссиденствуйте понапрасну. Лучше расскажите о Светлане. Все, что вам известно.

– Да ничего мне о ней не известно, – возмутился он. – Я ее знать не знаю, то есть я с ней едва знаком.

Вот еще одна характерная черта нашего города. Яхонтов прекрасно осведомлен, что никакого права задавать ему подобные вопросы я не имею, но он также знает, что я доверенное лицо Деда, а тому на чужие права наплевать. На вверенной ему территории все играют по его правилам, а если кто-то взбрыкнет, тому лучше пойти и утопиться, чтоб не мучиться. Перед ментами Яхонтов еще бы повыеживался, потому как он у нас хозяин независимой газеты, демократ и правдолюбец, но передо мной не рискнет. Отправляясь сюда, я в этом не сомневалась и оказалась права.

– Давайте поподробнее, когда познакомились, кто познакомил…

– Ольга Сергеевна, вам, должно быть, известно, что я человек свободный.

– Я знаю, что вы бабник, если вы это имеете в виду, но каким бы бабником вы ни были, все же должны помнить, когда познакомились со Светланой и при каких обстоятельствах.

– Ну хорошо. Нас познакомила моя подружка, примерно месяц назад. Мы должны были встретиться, я позвонил, она просила заехать за ней в кафе, где она с приятельницей пила кофе, я приехал, и она познакомила меня с Луганской… со Светланой…

– И что дальше?

– Да ничего.

– Как ничего, если на приеме она была вместе с вами?

– Когда мне передали пригласительный, я рассказал об этом своей подружке.

– Имя у нее есть?

– Ольга Сергеевна… – Он помялся, но сказал: – Иванова Нина Юрьевна, работает в нашей бухгалтерии. Она хотела пойти со мной, даже побежала платье покупать. Лично я всегда готов доставить женщине радость… И вдруг, когда я приехал за ней, Нина заявляет, что не поедет со мной, и просит взять ее подругу. Я сказал, что она спятила, но Нина так упрашивала. В общем, я согласился и поехал с этой девицей. Совершенно нелепая ситуация.

– Она как-то объяснила все это?

– Светлана уверяла, что всю жизнь мечтала побывать на таком приеме. Признаться, это объяснение не показалось мне особенно серьезным. Я даже подумал, может, шустрая девица решила поближе познакомиться со мной. Но потом выяснилось, что она надеялась встретить там своего любовника. Он, скорее всего, дал ей отставку, возможно, избегал с ней встреч, и она придумала весьма романтический способ…

– Про любовника она вам сказала? – как можно спокойнее поинтересовалась я.

– Помилуйте, зачем мне ее слова? Как только Тагаев вошел…

– Вы хотите сказать, что Тагаев ее любовник?

Тут он вдруг испугался, причем по-настоящему.

– Но… Она пожирала его взглядом и, как только он остался один, бросилась к нему со всех ног. Послушайте, я не говорю, что он ее любовник, – разволновался Яхонтов, – вовсе нет. Я не имею привычки наговаривать на людей. Но то, что он был ей интересен… кстати, она и о вас меня выспрашивала. Битых два часа задавала вопросы.

Все-таки Вольдемар Петрович редкий болтун, за душой у него ничего не держалось, он выбалтывал о себе сведения с такой же страстью, с какой выдумывал чепуху в своей газете.

– На приеме? – невинно поинтересовалась я.

– Нет, конечно. Как только мы пришли, она попыталась от меня избавиться. Потом мне стало понятно почему, но в тот момент было даже обидно.

– Так она выспрашивала обо мне до приема?

– Конечно. Еще за неделю до него.

– А при каких обстоятельствах?

Вот тут он наконец собразил, что сболтнул то, о чем рассказывать не собирался.

– Ну… сейчас уже не вспомню. Кажется, я подвозил ее вместе с Ниной. Возможно, в тот момент…

– Вольдемар Петрович, – вкрадчиво сказала я, – вы представляетесь мне умным человеком. – Он покраснел, вряд ли поверив, и решил, что я издеваюсь. Кстати, правильно не поверил, хотя я не издевалась, я льстила. – Вы говорите, что видели Светлану второй раз в жизни…

– Ну хорошо, хорошо… Допустим, не второй. Допустим даже, что я решил за ней приударить и пару раз назначал ей свидание.

– И она ответила вам взаимностью?

– Ничего подобного. Что неудивительно. Когда я увидел ее с Тагаевым… на приеме, – поспешно добавил он, но меня не убедил. Я улыбнулась, он вздохнул, закатил глазки и попытался отвертеться. Но я пустила в ход тяжелую артиллерию.

– Вольдемар Петрович, вы мелкий пакостник… не надо морщиться, так оно и есть. Вы мелкий пакостник, но играли по правилам, до сегодняшнего дня по крайней мере. Поэтому на ваши пакости мы закрывали глаза. В конце концов, люди любят сплетни, где ж их узнать, как не из вашей газеты. Начнете хитрить, – сурово закончила я, – и я ваш поганый листок в три счета прихлопну. Вам об этом хорошо известно.

– Я и не думал ссориться с вами, – удивился он. – Да у меня и в мыслях не было. Хорошо. Я видел ее с Тагаевым раньше. Неделю назад. В кафе «Аладдин». Зашел во время ленча, а она там с этим типом. Ольга Сергеевна, предупреждаю сразу, я вам все по-дружески, как своему человеку. Никаких официальных показаний я давать не буду. Вы должны меня понять. Тагаев… впрочем, вы его лучше знаете, – не удерждался он и даже подмигнул. Очень хотелось дать ему по башке чернильницей. Чернильница впечатляла, огромная, в одну восьмую стола, малахитовая и наверняка очень тяжелая. Но иногда полезно подавлять естественные желания, что я и сделала.

– Значит, вы видели Светлану с господином Тагаевым, а когда на приеме она подошла к нему…

– Она пожирала его взглядом. Поэтому вполне естественно сделать вывод: она пришла, чтобы встретиться с ним.

– Но ведь всего за неделю до этого они встречались, и ей не потребовалось для этого доставать приглашение на прием.

– Если вы желаете убедить меня в том, что я ошибся, ради бога. Я ошибся. Она на него даже не смотрела.

– Я желаю узнать, какие события предшествовали ее убийству. Только и всего.

– А почему, собственно, вас так волнует это убийство?

– Есть обстоятельства, которые заставляют меня относиться к данному делу с личной заинтересованностью. Такая формулировка вас устроит?

– Если хотите знать мое мнение, когда девушка связывается с типом вроде Тагаева, неприятности неизбежны.

– Вы думаете, это он ее убил? – перешла я на шепот.

– Нет. Конечно, нет. С какой стати?

Бедняга так перепугался, что мне стало его жаль. Я поднялась, раскланялась и покинула кабинет. Яхонтов семенил рядом и все норовил заглянуть в глаза. Возле двери мы наконец простились.

Коридор был все так же пуст. Дверь с табличкой «Бухгалтерия» я нашла без труда. Три дамы с унылым видом взирали на меня, прихлебывая чай.

– Нина Юрьевна… – начала я, прикидывая, кто из трех толстушек солидного возраста могла быть подружкой Яхонтова. Свой выбор я так и не сделала.

Дама с пышной прической сообщила:

– Она на больничном. Раньше понедельника не выйдет.

Установить местожительство Нины Юрьевны было легче легкого, для меня я имею в виду. Я позвонила Ларионову, начальнику охраны Деда, и, пока шла к машине, он перезвонил мне и сообщил адрес.

С Ларионовым мы терпеть друг друга не могли, но с некоторых пор он отчаянно пытался дружить со мной, не находя, впрочем, в моей душе ответного отклика, но иногда грех не воспользоваться чужой старательностью.

Я поехала к Нине, очень рассчитывая застать ее дома. Они дружили со Светой, а женщинам свойственно делиться с подругами своими переживаниями, во всяком случае, о своей любви она рассказать была просто обязана.

Дверь мне открыла девица лет двадцати шести с огненно-рыжими волосами, ростом не меньше метра восьмидесяти. Яхонтов вряд ли мог дотянуться ей до подбородка. Однако в отличие от большинства длинноногих див эта была дородной и в бедрах тянула тоже на метр с гаком, а бюст вообще не поддавался исчислению. Не знаю, как Яхонтову, а мне она нравилась, смешливая и не дура.

– Здравствуйте, – сказала она, не дав мне рта раскрыть. – Проходите. Не разувайтесь, я сегодня буду убираться. Вас Ольгой зовут? А меня Нина. Вот сюда, пожалуйста. Мне Покемон звонил, переживает. Боится, как бы я лишнего не наболтала.

– Покемон – это Яхонтов? – устраиваясь в кресле, спросила я.

– Ага. Его так Лешка прозвал, Лисицын, ну а с его легкой руки и все остальные звать стали. – Девушка устроилась на диване и, посерьезнев, спросила: – Светлану убили? Неужто правда?

– Правда, – кивнула я.

– Ужас какой. И деньги украли?

– Расскажите про деньги, – попросила я, чувствуя, что явилась не зря.

– Она же машину продала, «Ниссан Патрол». За тридцать штук. От мужа остался. Она на нем не ездила, у нее «Опель», а «Ниссан» ей не нравился, больно здоровый. Вот и продала.

– Когда?

– Мне сказала перед тем, как на прием идти. Она мне деньги предлагала, две тысячи баксов.

– За что? – не поняла я.

– За пригласительный. Очень ей на прием хотелось попасть. Вот и говорит: «Можно я вместо тебя пойду?» Мне тоже пойти хотелось, я так и сказала, а она: «Хочешь тысячу баксов иди две, хочешь?» Ну, я сообразила, что у нее крыша едет, иди, говорю. И Покемона упросила.

– Какие у вас с ним отношения? – спросила я, чтобы ненароком, назвав его любовником, не обидеть девушку. Опасения оказались не напрасными.

– Какие отношения? – фыркнула Нина. – Он вам небось набрехал, что спит со мной? Вот урод. Ничего подобного. Я его и близко не подпускаю.

– Он слывет ловеласом, – улыбнулась я.

– Может быть. Есть еще дуры на свете. Только он врет по большей части. Вот хоть меня возьмите. Я полгода в газете, тетки у нас в бухгалтерии в возрасте, к девчонкам из тех, что корреспондентки и прочие, он уже подкатывал, ну и сразу возле меня отираться стал. Мне с ним ругаться не резон, но и к телу не допускаю. Потерплю, покуда можно. Либо ему надоест и отстанет, либо мне надоест, и я уйду. Конечно, он перья распушил, по ушам мне ездит, какой он необыкновенный, а уж с этим пригласительным раз двадцать сказал, что власть его уважает. А я точно знаю, что приглашение он у бывшей жены выпросил, она в администрации работает.

– Вы давно знаете Светлану? – вернулась я к насущному.

– Нет, месяц, не больше. Мы в парикмахерской познакомились, сидели, время выжидали, волосы красили, ну и разговорились. Про ногти. Она на ногти жаловалась, ломаются, а мои ей очень понравились. – Она с гордостью кивнула на свои руки. – Накладные. Правда, шик? Вот и Свете понравились. Я и сказала, что могу ее со своим мастером свести. Договорились, она меня в кафе пригласила, пообщались. Девка вроде неплохая, муж помер, понятное дело, тяжело человеку. Ну, я против того, чтоб встретиться и поболтать, не возражала. Но встречались редко, работа, то да се… Потом она Покемона увидела и очень заинтересовалась газетой, то есть она еще раньше интересовалась, когда я сказала, где работаю. «Ах как это, наверное, интересно!» – и все такое. А чего уж больно интересного? Особенно в бухгалтерии? Но Покемон рад стараться, соловьем поет, ей вроде в радость, и мне хорошо: за коленки не хватает. Начал он ее обхаживать, а я не против и даже наоборот. Мне его внимание, как черту молитва. Только очень я сомневалась, что у него что-то выгорит. Светка девка видная, при деньгах и далеко не дура, а Покемон пустобрех, и в карманах пусто. А чтоб безвозмездно любить такое чучело, надо очень в журналистику втюриться. Ну а потом Света ко мне пришла, я как раз на прием собиралась, платье купила, чтоб хуже других не быть. Когда я ей про прием рассказала, она задумалась, а потом и говорит: «Можно я вместо тебя пойду». Деньги предлагала, это я уже рассказывала. Ну вот… я поняла, что очень это для нее важно, и согласилась. Только не подумайте, что из-за денег. А она мне кольцо подарила, сняла с пальца. Я брать не хотела, а она: «Ты хороший человек, Нина, и мне помогла, возьми, не обижай». И на столе оставила. Чего теперь с ним делать? В милицию нести?

– Я думаю, вы вполне можете носить его в память о Светлане, – пожала я плечами. – Про своих друзей она вам рассказывала?

– Нет. Она, знаете ли, особо о себе не распространялась, сказала только, что муж умер. Они в Москве жили, а после его смерти она сюда приехала. Вроде бы у нее тут какие-то родственники. Я еще удивилась, не больно-то из Москвы к нам едут. И квартира у нее не сказать, чтобы супер, я была один раз, хотя вроде муж оставил деньги. Я так про себя решила: муж не умер, укокошили его, и она из столицы от греха подальше… Теперь вот сама. Ужас какой-то.

– Вы какую квартиру имеете в виду? – спросила я на всякий случай, памятуя, что могла быть и еще одна квартира.

– На Ямской… Точный адрес не помню, – растерялась Нина.

Задав еще несколько вопросов, я простилась с девушкой. Светлана интересовалась мной и приложила немалые старания, чтобы попасть на прием. Моего телефонного номера в справочнике нет, встретиться со мной казалось Светлане делом непростым, вот она и воспользовалась чужим приглашением. Она встретилась со мной, а также с Тагаевым. Смотрела она на него с жадностью или нет, мне неведомо, но разговаривала точно, и, судя по всему, знакомы они не первый день, раз говорили на «ты» и он ее даже от чего-то предостерегал.

Несмотря на слова Яхонтова, не очень-то я верила, что Тагаев тот самый любовник. Что за преступление он задумал? К женщинам у него отношение специфическое, и признаваться в любви вовсе не в его правилах, хотя здесь наверняка не скажешь. Мне, к примеру, признался. Насчет Тагаева я никогда не обольщалась, человек он непростой, и его связи с криминалом общеизвестны, но думать, что он хладнокровно застрелил женщину, с которой спал, упорно не хотелось. Я набрала номер Вешнякова.

– Артем, Луганская недавно продала «Ниссан» за тридцать тысяч баксов.

– Никаких денег в доме не было. Хотя она могла положить их в банк. Загляни ко мне, тут на нее кое-что получили.

Артем сидел у себя в кабинете и представлял себя подполковником. По крайней мере, на лице довольство, и, по обыкновению, не начал ныть, лишь только я перешагнула порог, что вот, мол, очередной висяк подсватала, и все такое. Бодро улыбнулся и сделала комплимент, чего я вовсе от него не ожидала.

– Хорошо выглядишь. – Я с подозрением присмотрелась к нему. – Ну чего ты, – обиделся Артем. – Правда хорошо выглядишь. Я бы даже сказал – отменно. Ты вообще на себя в зеркало смотришь?

– Ага, – кивнула я, устраиваясь напротив.

– И что видишь?

– Себя, естественно. Слава богу, пока не глючит. Вот как только тебя увижу…

– Между прочим, ты красивая молодая женщина. Это каждый скажет.

– И дальше что? Предложишь мне руку и сердце? – скривилась я.

– И предложил бы, – начал вредничать Артем, – несмотря на кое-какие недостатки характера. Я сказал, кое-какие… незначительные, – поспешно добавил он. – Но я уже женат. Мне вот интересно: неужто нет в нашем городе мужика, за которого стоило бы выйти замуж?

– Есть. Целых два. Но оба женаты.

– Второй Лялин, что ли? – хмыкнул Артем и тут же заныл: – Хватает же совести так нахально врать. Не пошла бы ты ни за меня, ни за Лялина. Только бы языком молоть, а я, между прочим, говорю серьезно. Девушке положено выходить замуж, и я как друг обеспокоен твоей неустроенностью. Ну, не хочешь замуж, хоть работать начни. Иди к нам, у нас работы невпроворот, а у Деда ты только…

– Работают за деньги, – невежливо перебила я. – А зачем мне деньги? У меня нет фантазии.

– Вот-вот. И в этом я вижу величайшую несправедливость. К примеру, я бы…

– У тебя тоже фантазии нет, – опять перебила я.

Вешняков моргнул и обиженно спросил:

– Почему это? Есть.

– Допустим, ты сегодня получишь полмиллиона баксов. И что?

– Нашелся бы дурак дать мне эти бабки… – разулыбался Артем. – Я бы тачку купил. Надежную. Чтоб не ломалась.

– Все тачки ломаются. А потом?

– Ну… квартиру поменял, хрущоба, она и есть хрущоба.

– Давай, давай, у тебя еще триста тысяч.

– Ну… я бы их жене отдал, вот уж моя-то быстренько их по ветру пустила…

– Ну и где твоя фантазия? – съязвила я.

– Верно умные люди говорят: деньги не главное, – дурашливо пропел Артем и перекинул мне папку. – Вернемся к насущному, раз подполковника пока еще не дали. Значит, так. Луганская Светлана Геннадьевна, в девичестве Мокеева, родилась в Воронеже, десять лет назад приехала к нам, поступила в экономический колледж, где проучилась один семестр. Работала официанткой в ресторане «Пингвин», была такая забегаловка, если помнишь, вся шпана западного района там собиралась. Дважды Луганскую задерживала милиция: первый раз по подозрению в сбыте наркотиков, второй по подозрению в занятии проституцией. Оба раза отпустили за невозможностью сие доказать. Новиков с мужиками поговорил, с теми, кто раньше в том районе работал, они ее не помнят. «Пингвин» сгорел семь лет назад, и где теперь тамошний народец – остается лишь гадать. Напоминаю, что сгорел кабак не просто так, а в результате бандитских разборок. Луганская лишилась работы и уехала в Москву. Чем она там занималась – неведомо, но пять лет назад вышла замуж. Всем бы девкам так везло. Пожилой человек с деньгами и положением, депутат и бизнесмен. И главное, пожил совсем чуть-чуть, через три года она уже вдова.

– Может, она мужа любила?

– Может. Я что, спорю. Похоронив мужа, жила уединенно. Восемь месяцев назад вдруг переехала в наш город.

– Муж сам помер или помог кто?

– Рак легких.

– Вторую квартиру Луганской нашли? – спросила я.

– Пока нет. Может, не ее квартира, может, любовник ей ключи оставил.

– Про любовника тоже ничего не узнали? – нахмурилась я.

Вешняков развел руками:

– Девица жила на редкость уединенно, нигде не работала.

– Что она вообще делала в нашем городе?

– В этом вся штука. Приезжает из Москвы дамочка, богатая наследница, живет, как мышь, тихо и незаметно, затем является на прием и рассказывает тебе о любовнике, который собирается ее замочить, предварительно совершив преступление. И вскоре ее действительно убивают. На что это похоже?

– На американский триллер.

– Я думаю, надо в Москве пошукать. Оттуда ноги растут.

– Хочешь сказать, она сюда от неприятностей сбежала, но они ее и здесь нашли?

– Очень может быть, что преступление, о котором она говорила, уже произошло, только не у нас, а в столице.

– А чего там в столице? – забеспокоилась я.

– Мне-то откуда знать? Должно быть, хлопнули кого-то.

– Позвони в налоговую, я уверена, у нее была еще одна квартира.

– Поучи, – возмутился Вешняков. – Если была, так найдем. Пива хочешь?

– А у тебя есть?

– Нет, но за углом есть бар. Предлагаю продолжить гадание на кофейной гуще в соответствующей обстановке.

Я согласно кивнула, потому что не могла придумать, чем себя занять.

Двигая к бару, я вспомнила про Лялина, если пить, то на троих, как положено. Вешняков идею поддержал, правда, усомнился, что в такое время Лялина удастся выманить из офиса. И оказался не прав. Лялин к идее отнесся настороженно, подозревая, что мы в очередной раз собираемся втравить его в историю, но обещал появиться через полчаса.

Не успели мы устроиться с Артемом за столом и сделать заказ (народу было много, и пришлось ждать), как появился наш старший товарищ. Лялин шел по проходу, лучезарно улыбаясь, куртка нараспашку, под мышкой пакет, в котором оказалась вобла. Нашему счастью не было границ. Мы выпили пива, съели рыбку, сказали доброе о российском футболе (мне-то сказать было нечего, и я по большей части мычала), плавно перешли на здоровье Деда и предстоящую предвыборную кампанию, после чего начали поглядывать на часы. Пора было расходиться. И тут Лялин не выдержал.

– Ну и что? – спросил он с недовольством. – Так и будете резину тянуть. Зачем звали?

На наших лицах наметилось страдание.

– Ты слышала? – скорбно спросил Вешняков.

– Слышала, – вздохнула я. – Во что превратился человек в своей охранной фирме. Люди к нему по-дружески…

– Вы такие друзья, от которых только и жди пакостей. Если опять вместе шляетесь, значит, имеется труп. Угадал?

– Ну… – дружно вздохнули мы.

– А если так, – продолжил Лялин, – значит, что-то вам от меня надо.

Мы отчаянно замотали головами, после чего я спросила:

– У тебя есть связи в Москве?

– Ты же знаешь, что есть. И что?

– Надо бы справки навести об одной дамочке.

– Дамочка в морге?

– Ага.

– Понятно, – хмыкнул Лялин. – Излагайте. – Первым делом я рассказала ему о своей встрече со Светланой. Лялин только покачал головой. – Вечно тебе больше всех надо… А ты чего лезешь? – повернулся он к Артему. – Это дело Новикова, пусть ищет убийцу. Горбатого могила исправит, – закончил он, имея в виду наше неумное стремление докопаться до истины.

– Официальный запрос в Москву мы послали, – кашлянув, подал голос Вешняков. – Но сам понимаешь…

– А что там с надписью на паркете? – спросил Олег. Хоть он и любил призывать нас к тому, чтоб не совали нос, куда не просят, но сам по части докопаться до сути был ничуть не лучше.

– Похоже, кто-то с нами игру затеял. Девушка ничего написать не могла, но убийце понадобилось оставить автограф ее рукой. – Артем выложил на стол фотографию с запечатленными на ней кровавыми каракулями.

– Мы думаем, это инициалы, – влезла я. – Вроде первая буква «н», но, если честно, это ни на что не похоже.

– Может, какой-то символ? – выдвинул идею Артем. – Или иероглиф.

Лялин разглядывал фотографию и морщил лоб.

– А ничего попроще вам в голову не приходило? – Мы переглянулись и уставились на него. – Вот это, – ткнул он пальцем в первый значок, – может быть цифрой два. Может?

– Ну…

– А это шестерка. Обе цифры написаны небрежно и без отрыва, к тому же окровавленным пальцем на паркете.

– Двадцать шесть, – уставившись на фотографию, сказал Артем. – А вовсе не «п» и не «и», как мы думали, а это одиннадцать. Точно? Что у нас получилось? 2611. Код?

– Или дата, – вздохнула я. – Двадцать шестое число одиннадцатого месяца, то есть двадцать шестое ноября.

– Дата предполагаемого преступления? А сегодня какое? Времени совсем ничего…

– Стоп, – перебил Лялин. – Вы говорите, что девушка не могла оставить эту надпись, ее оставил убийца. Спрашивается, зачем?

– Убийца предупреждает о готовящемся преступлении? – вздохнула я. – Бред.

– Правильно. Но он это сделал, значит, что-то имел в виду. Убийца рассчитывал на ваши ответные действия. Какие?

Разумеется, ни до чего путного мы в тот раз так и не додумались. Ясно, что надпись оставили неспроста, если, конечно, убийца не был психом, которому в радость пудрить людям мозги. Конечно, это могла быть не дата, а в самом деле код, номер счета, да бог еще знает что это могло быть. Неизменным оставалось следующее: убийца давал нам подсказку, то есть предлагал поиграть. Точно, псих. На психов у меня давняя аллергия, оттого я и не пришла в восторг от открывающихся перспектив.

Я подъехала к своему дому около семи часов. В гостиной горел свет. Впрочем, это ничего не значило, свет я оставляю включенным для Сашки, так же, как и телевизор. Хотя, может, все-таки для себя – приятная иллюзия, что кто-то ждет дома. Сашка в самом деле ждет.

Я загнала машину в гараж, поднялась в холл, удивляясь, что пес не спешит мне навстречу. Наверное, обиделся, что я оставила его одного на весь день. Я вошла в холл, и причина такого поведения Сашки стала понятна. В кресле устроился Тагаев. Он сидел, вальяжно развалясь, и таращился в телевизор, Сашка дремал у него на коленях. Идиллическая картина. Одно радовало: Тагаев переобулся в тапочки, следовательно, не забыл правил, которые я установила.

Услышав шаги, Сашка поднял голову, посмотрел на меня и стыдливо отвернулся. Было время, когда я всерьез ревновала его к Тагаеву и утешалась тем, что ему просто не хватает мужского общества. Сашка робко тявкнул, Тагаев повернулся.

– Привет, – сказал он и улыбнулся.

Я в ответ нахмурилась и заметила:

– Не дом, а проходной двор.

Злилась я в основном на Сашку, а в результате досталось Тагаеву. Он опустил пса на пол, поднялся и заявил:

– Надо поговорить.

– Стоя? – буркнула я.

Он вновь улыбнулся и сел в кресло. Надо сказать, со мной он был на редкость терпелив. Не думайте, что я этого не ценила, но почему-то одновременно это здорово меня раздражало.

Я устроилась в кресле. Сашка подошел и начал тереться о мои ноги. Его попытки подластиться ко мне я игнорировала, всецело сосредоточившись на Тимуре.

– У тебя есть ключи от моей квартиры? – начала я строго. Он усмехнулся, а я добавила: – Ах, ну да, замки для тебя не проблема. Старые привычки долго держатся.

– Извини, – вздохнул он. – Я должен был позвонить и спросить твоего разрешения приехать. Обещаю без приглашения больше не являться. Идет?

– Идет, – кивнула я. – Чем обязана?

– Ты же знаешь, – он вновь улыбнулся. Улыбка вышла мягкой и даже снисходительной. – Светлану убили. Ты видела, как я с ней разговаривал на приеме. Так вот, я не имею к ее смерти никакого отношения. Никакого, – повторил он. – Я решил поговорить с тобой, ответить на вопросы, если они возникнут, и избавить тебя от черных мыслей на мой счет.

– С чего ты взял, что на твой счет у меня черные мысли? – удивилась я. Он усмехнулся, а я съязвила: – Очень мило с твоей стороны облегчить мне жизнь.

– Можно узнать, почему Деда вдруг заинтересовало это убийство? – спросил Тимур.

– Деда? – подняла я брови.

– Значит, это твоя инициатива. А тебя ее смерть почему заинтересовала?

Я не видела причины скрывать обстоятельства своего знакомства с Луганской.

– История в высшей степени романтическая, – устраиваясь поудобнее, начала я. – На приеме ко мне подходит девушка, утверждает, что ее собирается убить любовник, и просит моей помощи. Но помощь должна выглядеть так: я найду ее убийцу и засажу его за решетку.

– Занятно. Может, у нее проблемы со здоровьем? Я имею в виду душевное здоровье?

– Тебе лучше знать, – пожала я плечами.

– Значит, она считала, что любовник хочет ее убить? В чем причина такой немилости?

– В преступлении. И она, по ее словам, орудие в его руках.

– И ты решила, что этот любовник я?

– А это так? – выдержав паузу, проявила я интерес.

Тагаев засмеялся:

– Я был прав. Оттого и поспешил встретиться с тобой. Первое и основное: ее любовником я никогда не был. Какое-то время много лет назад я жил с ее подружкой, поэтому мы неплохо знали друг друга. Она тогда работала в ресторане… Впрочем, я уверен, Вешняков уже знает об этом.

– Допустим. Что дальше?

– Она познакомилась с парнем. Ничего особенного, парень как парень, он жил в Москве, сюда приезжал к родителям. Был женат, но со Светланой у них получилось всерьез. В общем, она уехала в Москву. С женой он не развелся, зато помог ей устроиться на работу, вполне приличную, там она и подцепила своего мужа. Как, не спрашивай, понятия не имею. Я не особенно интересовался, кто он и откуда. Вроде бы какой-то депутат. Муж умер, а она вдруг снова объявилась в нашем городе.

– Довольно странно, ты не находишь? – заметила я.

– Почему же, – пожал он плечами. – К примеру, ее тяготила столичная жизнь. Она говорила, что чувствовала себя там одинокой.

– А здесь?

– Слушай, я не вел с ней разговоров по душам.

– Как вы встретились? Случайно?

– Нет, – с легкой заминкой ответил Тимур. – Она позвонила в «Шанхай», спросила меня. Если честно, я не сразу сообразил, кто это: прошло довольно много времени. Я и подругу-то, с которой жил тогда, успел забыть. Ну, мы немного поболтали о том о сем. Я, конечно, удивился, звонить ей мне совершенно незачем. Вдруг она говорит, что хотела бы увидеться, типа, вспомнить молодость, я не выразил энтузиазма, но и обидеть не хотел. Сказал: заходи в ресторан, поболтаем.

– И она пришла?

– На следующий день.

– Действительно вспоминала молодость?

– В основном жаловалась. Как трудно без мужа, и все такое… В Москве никого, и здесь старых друзей не осталось.

– А ты что?

– Сочувствовал. Она приглашала в гости, адрес оставила.

– Ты приглашением воспользовался?

– Нет, но как-то раз мы вместе обедали.

– Ты сказал, она оставила адрес?

– Да.

– Ты его помнишь?

– Точно нет. Но где-то на Ямской.

– О чем ты ее предупреждал? – спросила я, не сводя с Тимура взгляда.

– О том, чтобы была поосторожнее с деньгами, – нахмурившись, ответил он. – Собственно, второй раз она попросила о встрече, чтобы посоветоваться со мной. Хотела вложить свои деньги в один проект. Но я ее отговорил.

– Что за проект?

– Строительство торгового центра на Никитской. Там полная неразбериха с землей, как ты знаешь. К тому же строить будет Сокольский, а это верный долгострой, там свои бабки и за десять лет не отобьешь. Вот и все.

– Понятно, – кивнула я. Не верить Тимуру повода у меня не было. Все могло быть именно так, как он рассказывает. Почему нет? Вполне логично обратиться за советом к старому приятелю, особенно если знаешь, что у него в этом городе большие возможности. Однако чего-то Тимур недоговаривал и поглядывал на меня с заметным беспокойством, причем беспокойство относилось к моей персоне. Сам он парень на редкость спокойный, если не считать вспышек гнева, которые в настоящий момент вспоминать ни к чему.

– На месте Деда я бы загрузил тебя работой, – заметил он, поднимаясь. – Не было бы времени на ерунду.

– Ерундой ты называешь убийство?

– Оно тебя не касается. Это дело милиции. Пусть твой Вешняков ищет убийцу.

– Он ищет.

– Я знаю, что разговор на эту тему бесполезен. – Тагаев уже дошел до двери, когда вдруг повернулся и спросил: – Как ты живешь?

Вопрос, признаться, поставил меня в тупик. Как я живу, в самом деле? Обыкновенно. Ем, пью, с собакой гуляю. Иногда пристаю к людям с вопросами, вот как сегодня.

Я пожала плечами и ответила:

– Нормально.

Его мой ответ почему-то не удовлетворил. С полминуты он разглядывал паркет под ногами и вновь спросил:

– Скажи честно, ты хоть иногда обо мне думала?

– Позавчера очень много.

Он усмехнулся:

– Ясно.

– Можно я тоже задам вопрос? – не осталась я в долгу.

– Валяй.

– Что означает позавчерашний демарш? Один умный человек сказал, что ты намерен поиграть в политику. Неужто правда?

– У каждого свои игрушки, – равнодушно пожал он плечами.

– Так да или нет? – настаивала я.

Тагаев засмеялся, тихо и насмешливо покачал головой и приблизился ко мне.

– Знаешь, когда человеку чего-то очень не хватает, он пытается это как-то компенсировать.

– Да, я в курсе, слепые хорошо слышат, у них отлично развито осязание. Ты это имел в виду?

Он опять засмеялся:

– Примерно так.

– И чего не хватает тебе?

– Хочешь, чтобы я ответил? – помрачнел Тимур.

– Хочу.

Он смотрел мне в глаза, и я не отводила взгляда, а потом вдруг почувствовала страх, потому что шагнула на запретную территорию.

– В самом деле хочешь?

– Нет, – покачала я головой, поспешно отводя взгляд.

– В этом все и дело, – кивнул Тагаев.

Мы стояли слишком близко друг к другу, горячая волна ударила мне в голову. Стало трудно дышать. Я отступила на шаг, он схватил меня за руку, а я с горечью подумала, что в таких ситуациях мудрые мысли не спасают. Они отсутствуют. А потом являются и не дают покоя, когда уже поправить ничего нельзя.

Какие к черту мысли, когда его руки на моем теле и губы совсем рядом. Просто повиснуть у него на шее и на этот вечер почувствовать себя счастливой. А с утра, глядя в зеркало, заявить, что я дура, поступаю по-дурацки, порчу себе и ему жизнь, потому что с Тагаевым так нельзя. Он не из тех, кто считает мир светло-серым, у него либо черно, как ночью, либо светло, как днем. А у меня ни ночи, ни дня, сплошное солнечное затмение. Хотя на самом деле все просто, мне нравится заниматься с ним любовью, но я его не люблю, по крайней мере так, как ему бы хотелось. А как ему бы хотелось, я попросту не умею, и с этим ничего не поделаешь.

Я стояла зажмурившись, пока он не поцеловал меня в лоб. Братский поцелуй, не более, и сопровождался он тоже братской улыбкой.

– Не бойся, – сказал он, и в голосе его слышалась насмешка. – Я ухожу.

Он дошел до двери, распахнул ее, помахал мне рукой и даже улыбнулся на прощанье.

– Надо завести любовника, – сказала я Сашке, который с грустью смотрел на дверь. – В конце концов, и о здоровье следует подумать. Длительное воздержание сказывается на мне дурно, я готова броситься в объятия первому встречному. – За «первого встречного» Сашка обиделся, потому что уважал Тимура, и с достоинством удалился в кухню.

Утро, как обычно, выдалось паршивым. Утро я в принципе не люблю, а тут еще снег пошел, сырой, противный. Дойдя до середины аллеи, Сашка потрусил домой смотреть телевизор. И правильно, с моей точки зрения, в такое утро не только гулять, даже просыпаться ни к чему.

Выходя из парка, который как раз напротив моего дома, возле своей входной двери я обнаружила «Жигули» зеленого цвета и молодого человека, который давил на кнопку звонка с таким усердием, точно за это платили отдельно.

– Зачем я вам понадобилась? – проявила я вполне понятный интерес.

– Вы Рязанцева Ольга Сергеевна? – спросил парень, присмотрелся ко мне, подобрел и выдал улыбку.

– Точно. А вы кто такой?

– Служба доставки. Вам пакет. Будьте добры, предъявите документ, удостоверяющий вашу личность.

– Водительское удостоверение годится?

– Конечно. – Я протянула пластиковую карточку, он взглянул, улыбнулся еще шире и полез в салон «Жигулей». – Вот здесь распишитесь в получении.

– Сначала бы хотелось знать, кто и что мне прислал.

– Пакет, – пожал плечами парень и протянул мне большой коричневый конверт, туго набитый и перевязанный бечевкой. По виду обычная бандероль. На конверте моя фамилия и мой адрес, а вот обратый адрес отсутствовал.

Заинтригованная, я расписалась в получении и вошла в квартиру, в задумчивости едва не прихлопнув дверью родного пса. На ощупь в бандероли, скорее всего, бумаги. Во всяком случае, хорошо гнется во все стороны, и слава богу. Надеюсь, люди, или человек, хотели меня порадовать. Впрочем, почему-то в это мне не особо верилось.

Взяв нож, я разрезала веревку, стягивающую пакет. Сашка, до той поры вертевшийся под ногами, глухо зарычал.

– Тихо, зверь, – призвала я его к порядку, надрезала пакет, и из него на стол упали три пачки долларов. Стодолларовые купюры. На глаз в каждой пачке тысяч десять. Они были стянуты разноцветными резиночками. Повертев пачки в руках, я решила, что доллары настоящие. Чудеса. Кому пришло в голову посылать мне деньги? Конечно, большое ему спасибо за заботу, но мне своих девать некуда.

Я заглянула в конверт и обнаружила листок бумаги. Текст был отпечатан на компьютере. «Ольга Сергеевна, когда-то давно я прочитала рассказ про мальчика, который, заплатив частному сыщику доллар, стал его клиентом. Мальчика убили, а сыщик счел своим долгом найти убийц. Я знаю, что вы не частный детектив, и все же хочу быть вашей клиенткой. Думаю, вы уже знаете, что меня убили. Если нет, то я вам сообщаю: меня нет в живых. Найдите его. И пусть он будет проклят во веки веков».

– Очень интересно, – пробормотала я, устраиваясь в кресле, потом подумала и заварила себе кофе. Сашка притих и наблюдал за мной. – Вот ты умный пес, – начала я приставать к нему. – Скажи, как тебе это нравится? Женщина встретилась со мной, заинтриговала, вроде бы желая подстраховаться. Опасения ее подтвердились, и вот я получаю письмо. Человек приложил массу усилий, чтобы попасть на прием и встретиться со мной, но к чему такие сложности, если ей известен мой адрес? Могла бы дождаться меня возле дома и рассказать свою историю. Опять же она лишь намекнула на некое лицо, знакомое нам обоим. То, что она не назвала его имя на приеме, вполне понятно: еще надеялась, что для нее все закончится хорошо. Но здесь она черным по белому пишет: меня уже нет. Отчего бы не приписать фамилию убийцы, желавшего ей смерти, или хотя бы подсказать, где я должна искать этого типа?

Допив кофе, я быстро собралась и поехала в ту самую фирму, которая занималась доставкой корреспонденции. Собственно, такая фирма в городе только одна, к тому же я обратила внимание на номер машины.

Сашка заволновался, заметив, что я куда-то собираюсь, и я из собаколюбия взяла его с собой. Адрес фирмы я узнала через справочное бюро. Ее офис располагался в двухэтажном здании возле реки, неподалеку от железнодорожного вокзала. Хитросплетению здешних переулков приходилось только удивляться. Чтобы найти нужный дом, мне пришлось потрудиться. Здание было обнесено забором из кирпича, возле которого стояли уже знакомые мне «Жигули». Водитель отсутствовал.

Я толкнула калитку и вскоре поднималась по металлической лестнице, фирма находилась на втором этаже. Девушка в приемной улыбнулась мне и спросила, чем может помочь, она явно рассчитывала на очередного клиента. Пришлось разочаровать ее.

– Я получила пакет. – Я назвала фамилию и адрес, а также предъявила удостоверение.

Девушка заметно забеспокоилась. Через пару минут она решила, что сама с проблемой не справится, и вызвала менеджера. Молодой человек волновался меньше, но говорил неохотно.

– Я, собственно, не понял, что вас интересует?

– Кто и когда отправил мне этот конверт?

– Посмотри в журнале, – кивнул он девушке.

Она открыла журнал, нашла нужную страницу, и я увидела дату, не удержалась и даже присвистнула. Посылку принесли вчера вечером, то есть через сутки после смерти Светланы.

– Вы запомнили этого человека? – спросила я.

– По правилам у нас необходимо указать свой адрес и фамилию. Вот, посмотрите: Хрущев Б. Г., Третья Кольцевая, дом 125, квартира 117.

– Как он выглядел? – не унималась я.

– Ну… обычно. Лет сорок, высокий, с бородой, волосы длинные, в очках… А что? Вы так и не объяснили, что произошло? По нашим правилам…

Слушать его я не стала, подхватила сумку с Сашкой под мышку и поспешила к машине.

Третья Кольцевая, насколько я помнила, находилась где-то в западном районе. Сто двадцать пятый дом оказался двенадцатиэтажкой в форме подковы. Я насчитала семь подъездов. Вряд ли соседи хорошо знают друг друга. Домофон отсутствовал, дверь подъезда распахнута, воняло кошками и кислой капустой. Дому было не больше пяти лет, но выглядел подъезд так, точно пережил две войны. На шестой этаж я поднялась на лифте и вскоре оказалась перед металлической дверью с цифрами 117. Позвонила, не особо рассчитывая на успех. Мне никто не открыл. С интервалом в две минуты соседняя дверь с шумом распахнулась, и в проеме появилась женщина лет сорока пяти с таким злющим лицом, что впору было бежать отсюда без оглядки.

– Зря звоните, – с места в карьер заявила она. – Хозяйки нет. А вчера хахаль свои вещички забрал.

– А где она? – задала я вопрос. Начинать с чего-то надо, и этот вопрос казался вполне подходящим.

– Уехала. В командировку, наверное. Она все по командировкам ездит.

– А фамилия хахаля Хрущев?

– Откуда мне знать? Я с ним не знакомилась. Он не ко мне, а к соседке ходит.

– Давайте поговорим о соседке, – предложила я и предъявила удостоверение. Женщина забеспокоилась.

– Да я ее знать не знаю. Разговаривали всего пару раз, я и в квартире-то никогда не была.

Я склонна была ей поверить, однако то, как стремительно она появилась, едва я оказалась возле соседской двери, позволяло надеяться, что дама деятельна и любопытна.

– Я ищу Хрущева Б. Г., – сказала я. – Мне дали вот этот адрес. Как фамилия вашей соседки?

– Луганская. Зовут Светка. Ее платежку в мой почтовый ящик бросили, вот я фамилию и узнала. Живет она уже полгода, до этого здесь семья жила, с ними у меня отношения не сложились. И Светка тоже какая-то нелюдимая. Поздоровается и мимо, ни разу не поболтала по-человечески, к себе не пригласила. Появлялась редко, все по командировкам ездила.

– Что за хахаль у нее был?

– Хахаль как хахаль. Мужик лет сорока, солидный и при деньгах. Это сразу видно. Светка тоже одета хорошо, я сапоги такие, как у нее, в универмаге видела, двенадцать тысяч. Мне чуть плохо не стало. Не знаю, что у нее за командировки, но, видно, деньжищ получает немерено, или хахаль отваливает. На зарплату так не разживешься. Хахаль здесь не живет, просто заходил. Не скажу, чтобы часто. А вам он зачем нужен? – хитро спросила она.

– Вашей соседки больше нет в живых, ее убили.

– Ох ты, господи… Чего ж мы с вами здесь стоим, заходите в квартиру… А кто убил? Хахаль? Когда? Я ничего не слышала.

Я вошла в квартиру и позвонила Вешнякову.

– Я на Третьей Кольцевой. – Я назвала точный адрес. – Ключи от квартиры захвати, думаю, это то, что мы ищем.

Артем досадливо крякнул:

– И тут обскакала. Новиков только что сообщил про эту квартиру. Ты-то о ней как узнала?

– Мне помогли. Приезжай, на месте разберемся.

Артем приехал вместе с Новиковым и еще двумя молодыми людьми. Обоих я знала, даже помнила фамилию одного из них – Игошин, так что представлять нас друг другу и объяснять, почему я здесь, не пришлось. Как я уже сказала, народ у нас понятливый, если начальство решило, что так надо, значит, надо.

Пока ожидала Артема, я успела поговорить с соседкой, дама она была словоохотливая, но пользы от нее оказалось мало. Так называемого хахаля она видела раза три, но как следует разглядеть не смогла, он быстро шел от лифта к двери, отпирал ее своим ключом, а когда соседка, выглянув, поздоровалась с ним, буркнул «здравствуйте» не обернувшись. Ей оставалось наблюдать за ним в «глазок», что она и делала, но особого удовлетворения не получила. Приезжал ли он на машине или приходил, сказать не могла – во дворе машины оставляют все, кому не лень. Рядом торговый центр с платной автостоянкой, те, кто желает сэкономить, приспособились загонять машины во двор.

– Почему вы решили, что вчера он забрал вещи? – спросила я.

– Так с сумкой уходил. Когда пришел, в руках у него ничего не было, а вышел с сумкой. Небольшая такая, спортивная. Я вот и подумала: не иначе как вещички забрал, что там мужикам обычно надо: бритву, к примеру, или тапочки.

– Они что, ссорились?

– Почем я знаю? Может, и ссорились.

– Крики, громкие разговоры?

– Ничего такого не слышала.

– Тогда почему все же подумали, что он вещички забрал?

– Говорю, с сумкой шел.

– Как он выглядел? Высокий, худой, маленький, толстый?

– Представительный. Высокий, но не очень. И не толстый, брюха нет, это точно, а так поди разберись, если он в пальто. В очках, а еще с бородой.

– Волосы длинные?

– Да вроде нет. Он в кепке был.

Тут появился и Вешняков. Ключи, найденные у Светланы, подошли к замку, мы внедрились в обычную двухкомнатную квартиру со стандартной мебелью. Исключением являлась спальня. Здесь шелковое белье на постели, кровать с занавесями из прозрачной органзы с вышитыми по голубому полю золотыми полумесяцами. Пушистый ковер, гора подушек, низкий столик с кальяном. Новиков подошел, взял кальян в руки и принюхался, потом поставил на место.

В целом спальня мне понравилась. Кровать не выглядела громоздкой, напротив, казалась воздушной, на такой очень удобно лететь куда-нибудь в объятиях любимого. Мысленно, конечно, хотя и это как повезет.

– Любовное гнездышко, – сказал Новиков с обидой в голосе.

– Ага, – кивнул Артем.

– Когда она купила квартиру? – спросила я.

– Эту? Пять месяцев назад. Зачем ей еще одна квартира? Я бы понял, если б одну сдавала, недвижимость и все такое. Да и квартира так себе, дом огромный, подъезд гадкий, народу, как в Китае…

– Может, не успела сдать, – подал голос Новиков.

– Ничего вы в женщинах не понимаете, – съязвила я. – Квартира действительно так себе. А вот спальня убрана с любовью и фантазией. О чем это говорит?

– О том, что она здесь с кем-то встречалась, – кивнул Артем.

– Одинокая женщина покупает вторую квартиру, чтобы с кем-то здесь встречаться.

– Любовников было двое?

– Вполне логично. По крайней мере, это самое простое объяснение наличия второй квартиры. Она была женщиной осторожной и не хотела, чтобы один случайно узнал о другом. Хотя есть еще вариант: девушке просто нравились тайны. Могла себе позволить такую блажь, получив наследство. Кстати, много ли унаследовала вдова?

– Официально немного. Прежде всего: квартиру в Москве и две машины, одну из которых она продала. Денег в ее квартире так и не нашли, счета проверили, поступлений за последнюю неделю не было. Возможно, ее убили из-за денег, которые она выручила за машину. Кому-то сумма в тридцать тысяч долларов показалась вполне заманчивой.

– Думаю, эти деньги сейчас у меня. – Мужчины взглянули на меня с непониманием. – Объясняю, как я вышла на эту квартиру. Сегодня со службой доставки я получила пакет с тридцатью тысячами долларов и записку. – Я протянула листок Артему. – Поехала в службу доставки, по их правилам отправитель обязан указать свой адрес.

– И там был указан этот адрес? – вроде бы не поверил Артем. – А чья фамилия?

– Некоего Хрущева Б. Г.

– Может, есть смысл поискать парня? – внес предложение Новиков.

– Поискать, конечно, можно, – кивнула я, – но, скорее всего, этого Хрущева в природе не существует. Там висел образец заполнения бланка как раз с этой фамилией. Девушка, которая принимала пакет, внимание на сие не обратила, а мне показалось это интересным.

– Дядя затейник, фамилию назвал чужую, а вот адрес указал правильно.

– Точно. Он не хотел, чтобы мы его нашли, но очень хотел, чтобы обнаружили эту квартиру. Поскорее обнаружили. Зачем? Боялся, что долго провозимся…

– И не успеем до двадцать шестого? Если, конечно, Лялин прав и каракули на паркете это дата?

– Очень похоже на правду, – опять кивнула я.

– Тогда выходит, что Луганская не только тебе рассказала о своем возможном убийстве. Когда отправили пакет?

– Вчера.

– Значит, узнав о гибели Луганской, кто-то выполнил ее волю, переслав тебе пакет. И этот адрес указал по ее настоянию.

– Вот тут самое интересное, – усмехнулась я. – На первый взгляд все вроде бы просто: женщина боится близкого и любимого человека, не просто боится, подозревает, что он ее убьет. Она якобы орудие готовящегося преступления, после совершения которого он не оставит ее в живых. Свидетели, как известно, долго не живут. Желая посмертно наказать обидчика, Луганская встречается со мной, несет что-то маловразумительное, но, несмотря на это, заинтриговать меня она все-таки смогла, намеком на то, что я, она и таинственный любовник как-то свзязаны.

– Она могла это придумать, чтобы тебе стало интересно.

– Допустим. Рассказав все мне, она выбрала из своих знакомых человека, мужчину, заметь, а не женщину…

– Какая разница?

– Ну… обычно первой на ум приходит подруга. Впрочем, разница на самом деле небольшая. Так вот, она и ему что-то сообщила о своей предполагаемой смерти и просила, если это грустное событие произойдет, отправить мне пакет с тридцатью тысячами долларов, что выручила за машину, и запиской. Дядя пожелал остаться неизвестным, но сообщил нам адрес этой квартиры по желанию все той же Луганской.

– Ну, – кивнул Артем. – По-моему, все логично.

– А по-моему, это бред. От начала до конца.

– Если ты на тот счет, что девушка пошутила, так я хочу напомнить: ее убили.

– С этим не поспоришь, – согласилась я. – Вряд ли девушка шутила. Чего не скажешь о ее дружке, или кем там он ей доводится. Мы знаем, что написать что-либо после первого выстрела Светлана не могла, следовательно, надпись оставил убийца. Так?

– Выходит, так.

– Мы решили, что это дата, дата предполагаемого преступления. Зачем убийце сообщать ее нам и тем самым предупреждать? Записку Светланы ты читал, в ней никакого намека на то, кто мог убить и за что, хотя логичнее помочь мне и как-то намекнуть на врагов. Зато в конверте тридцать тысяч, которые она недавно получила за машину. Некоторые несознательные граждане еще продолжают хранить деньги под матрасом. Теперь сама записка. Ни в той квартире, ни в этой нет ни компьютера, ни пишущей машинки. Почему бы девушке не написать записку от руки?

– Ее писала не она. Этот тип знал о деньгах, вложил их в конверт и послал тебе.

– Возможно, лишь с одной целью – сообщить нам этот адрес. По его замыслу мы должны здесь что-то найти.

– Знаешь, что пришло мне в голову? – вздохнул Артем. – Кто-то хочет, чтобы ты была в деле. Сначала девушка тебя заинтриговала, потом тебе прислали деньги и трогательное послание, чтобы назад дороги уже не было. Я даже больше скажу: очень может быть, что девушка действительно орудие преступления и ее задачей было втравить тебя в эту историю, после чего за ненадобностью ее убрали и продолжили игру с тобой. Ну как?

– Я была не права, – усмехнулась я. – Фантазия у тебя будь здоров.

– Ага. И моя версия ничуть не хуже твоей.

– Точно. Остается ее проверить, раз по замыслу автора мы обязаны здесь что-то найти. Приступим, чтобы не терять время.

Я выбрала гостиную, Вешняков присоединился ко мне, Новиков занялся спальней, его товарищи – кухней и холлом. Болтовня поискам не помеха, и я спросила Артема:

– Неужто соседи ничего не заметили?

– В вечер убийства парень из второго подъезда обратил внимание на мужчину: высокий блондинистый тип с усами и бородкой, в очках. Шел к подъезду, где жила Луганская, и нервно оглядывался.

– Откуда он шел?

– С проспекта. Так что если приехал на тачке, то оставил ее подальше от дома.

– Раньше этого мужчину кто-нибудь видел?

– Нет. Опросили соседей, никто похожего блондина не припомнит. Либо он там просто так шлялся, от нечего делать, либо действительно шел к Луганской.

– И убил ее?

– Время подходящее. Примерно через полчаса соседка обратила внимание на незапертую дверь.

– Но хоть кто-то к ней иногда приходил?

– Говорят, бывала подруга, может, и мужчины… Луганская ни с кем из соседей не общалась. Народ там в основном работающий, так что днем никого нет. А вечером никому ни до кого нет дела. Сейчас темнеет рано, по вечерам старушки не гуляют, собак в доме и то не держат. Дом большой, с лифтом, если подняться по лестнице, есть шанс вообще никого не встретить. При некотором везении можно посещать даму своего сердца очень долго, и никто тебя не заметит.

– А еще говорят, что нет ничего тайного, что не стало бы явным, – посетовала я.

– И правильно говорят, – кивнул Артем. – Вот немного напряжемся и раскроем все тайны.

– Мечтать невредно, – в свою очередь, кивнула я.

– Может, здесь с соседями повезет больше, – не обращая внимания на колкость, продолжил Вешняков. – Тетка напротив вроде перспективная.

– Ага. От «глазка» практически не отходит. Видела мужчину, с бородой и усами, в очках. Может, тот самый? Похожий тип отправил мне пакет. У него есть ключ от этой квартиры.

– Борода и усы? Интересно.

– Ты в том смысле, что он маскировался? Кино, ей-богу.

– Кино, – вздохнул Артем. Было заметно, что рыться в чужих вещах ему уже надоело. – Между прочим, у меня своей работы по горло, – начал он ныть. – Дружба дружбой, а служба…

И тут с кухни позвали:

– Артем Сергеевич, вот, взгляните…

Мы прошли в кухню. Игошин проверял содержимое шкафа, который был набит до отказа: лекарства, какие-то бумаги, гарантийные талоны на бытовую технику и прочее… На нижней полке лежала фотография в рамке. Впрочем, к тому моменту, когда я вошла в кухню, она уже перекочевала в руки Вешнякова. Он повертел ее, а потом поставил на микроволновку.

Это была единственная фотография, найденная в двух квартирах. На ней Светлана счастливо улыбалась мужчине средних лет, оба смотрели друг на друга, а не в камеру. Правая рука мужчины покоилась на бедре женщины, левой он то ли убирал прядь волос с ее лба, то ли просто касался пальцами лица. Раз взглянув на фотографию, становилось ясно: Светлана запечатлена здесь со своим любовником.

Я перевела взгляд на мужчин и, тяжко вздохнув, возвестила:

– Ребята, у нас проблемы.

Тут надо пояснить следующее: хотя я и числилась в штате Деда помощником по связям с общественностью, но в основном занималась делами, которые могли перерасти в скандал. Скандалы в благородном семействе Дед не жаловал. Таких дел хватало. Политика, как известно, редко делается чистыми руками (лично я таких примеров не знаю), и неприятные моменты возникали часто, а как только они возникали, появлялась я и следила за тем, чтобы ситуация не вышла из-под контроля.

Я так поднаторела в этом, что Дед не без основания гордился мною до тех пор, пока он, что называется, не перегнул палку. Мы не сошлись с ним во мнении и оказались по разные стороны баррикады. Я хлопнула дверью и ушла из команды. Потом, правда, вернулась, но ненадолго. Попробовала уйти вновь, но Дед не хотел меня отпускать. Я говорю все это к тому, чтобы стало понятно: о политических играх, точнее, о том, во что они могут вылиться, я была осведомлена хорошо и не понаслышке. И сейчас с уверенностью могла сказать: эта находка чревата неприятностями. Оттого-то я сразу загрустила.

– Ты его знаешь? – хмуро поинтересовался Артем, разглядывая мужчину на фотографии.

– Конечно. Никитин Анатолий Юрьевич.

Новиков хмурился, что-то вспоминая. Стало ясно: фамилия ему ни о чем не говорит, следовательно, мент он малолюбопытный, а главное – политикой не интересующийся. Артем в этом смысле был более подкован, хотя физиономию на фотографии сразу не узнал, но на фамилию отреагировал: скривился так, точно съел кислое. Никитин был выдвиженцем Деда. Если он пройдет на выборах (в чем лично я ни минуты не сомневаюсь), Дед получит надежного помощника, который, по меткому выражению Лялина, будет у него с руки есть, и Дед наконец-то станет полноправным хозяином области. Отдельные личности могли беспокоить его по пустякам, но их и сейчас уже никто всерьез не воспринимал, а уж когда и в гордуме будут одни его сторонники, он может жить спокойно, и простые граждане тоже, со сладкой иллюзией демократии и справедливости. Скоро выборы, и мне даже представлять не хотелось, какое лицо будет у Деда, когда я доложу ему о нашей находке. Я еще раз вздохнула и сказала:

– Ребята, до выяснения точки зрения нашей власти вот на это (я кивнула на фотографию) предлагаю забыть о ее существовании, дабы не оказаться в очень неприятной ситуации.

Мужчины переглянулись, потом нахмурились, а Вешнякову этого показалось мало, и он недовольно крякнул, точно я была во всем виновата.

Мы спешно закончили осмотр квартиры. Кроме фотографии, ничего заслуживающего внимания здесь мы больше не нашли. Уже в машине Вешняков, уставясь в лобовое стекло, заметил без энтузиазма:

– Дед решит, что этим делом должна заняться ты.

– Возможно, – кивнула я в ответ. – А если так, то, зная твое особое ко мне отношение, можно не сомневаться, что поручат его тебе, раз уж я не могу заниматься им официально.

– Премного благодарен, – скривился Артем. – Я буду носом землю рыть, а ты везде свой совать и действовать мне на нервы.

– Иногда польза от меня все-таки есть, – решилась я заметить в свое оправдание.

– Очень редко, – съязвил Артем.

– Может, и не будет никакого дела, – попыталась я его утешить. – За несколько месяцев до выборов такой подарок ни к чему.

– Думаешь, Никитина подставляют?

– Это первое, что приходит в голову.

– А второе?

– Отвяжись, – вздохнула я. – Нет у меня второго, а также третьего.

– До чего ж я ненавижу политику, – заныл Вешняков. – Будут по рукам бить да воспитывать. Я вот что подумал, – помолчав, сказал он. – Если кто-то Никитина подставляет, то человек этот ох как не прост. Моя мысль тебе понятна?

– Еще бы. Кто ж в здравом уме попрет против Деда. Но если все же попрет…

– Вот-вот. Как думаешь, мог Никитин любовницу убить за неведомые нам грехи? – спросил он с надеждой.

– Откуда мне знать? В любом случае фотография здесь появилась не случайно. Нас сюда пригласили и показали ее. Следовательно, что-то имели в виду, а подставляют парня или разыгрывают счастливую карту – посмотрим. Если, конечно, дадут посмотреть, а то могут дать по шее с предложением не лезть.

– Меня бы это вполне устроило, – пожал плечами Артем. Я согласно кивнула.

– Послушать соседку, так выходит, что любовник Луганской парень с бородой и усами, – размышляла я вслух.

– Никитин бороду и усы не носит. Конечно, может, маскировался, боясь пристальных взоров общественности. Но как-то это совсем по-дурацки.

– Усатый что-то выносил из квартиры. То, что нам, с его точки зрения, видеть ни к чему. Возможно, он и оставил фотографию. На радость нам, назло врагам. Или наоборот. В любом случае я бы хотела поговорить с господином Никитиным, желательно прямо сейчас.

– Вряд ли это понравится Деду, – с сомнением глядя на меня, заметил Артем.

– Придется ему это пережить.

– Ох ты господи, – вздохнул он. – Опять куда-то вляпались без всякого к тому желания. Ладно, поехали к Никитину.

– Тебе ехать ни к чему, – возразила я. – Чего доброго подполковника не получишь, а со мной Деду туго придется. Решит гнать в три шеи – так я не против. Тебя где высадить?

– Давай вот здесь, пройдусь, подумаю.

Мы простились, и я поехала к Никитину с фотографией в сумке. Милиционер на входе в здание законодательного собрания с удивлением взглянул на меня. Я сунула ему под нос удостоверение, он кивнул, разрешая пройти. Отыскать Никитина оказалось делом нелегким. Я изучала план, который предусмотрительно был вывешен возле лифта, когда створки его распахнулись и появился Ларионов, начальник охраны Деда. Как я уже сказала, мы с ним друг друга не жаловали, и этому была причина, даже не одна. Но в последнее время он ко мне заметно подобрел, предлагая забыть старое и слиться в едином стремлении служить народу в лице Деда. Тем более что служить предлагается не за страх, а за большие деньги. Насколько он был искренен, судить не берусь, но особое расположение ко мне Деда, безусловно, сыграло здесь далеко не последнюю роль. Ларионов из тех, кто предпочитает дружить со всеми, и это ему мастерски удавалось.

Выйдя из лифта и обнаружив меня, он поначалу удивился, а потом улыбнулся, точно ждал этой встречи всю жизнь.

– Привет, ты здесь какими судьбами?

Тот же вопрос вполне могла задать ему и я, но не стала, предпочитая туманную формулировку:

– По делам.

– А-а, – протянул он.

Я тоже улыбнулась и поспешно вошла в лифт. Улыбка враз сползла с его физиономии. Теперь он смотрел с настороженностью.

Я поднялась на четвертый этаж, прошла коридором, застеленным красной дорожкой, и наконец обнаружила дверь с нужной табличкой. Секретарь сидела в приемной в гордом одиночестве. Меня она узнала сразу, улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте, Ольга Сергеевна.

– Здравствуйте, – разулыбалась в ответ я. – Я бы хотела поговорить с Анатолием Юрьевичем. Это возможно?

– Он очень занят, но, думаю, для вас найдет время. – Она скрылась за дверью и через минуту, распахнув ее, предложила: – Проходите, пожалуйста.

Никитин при моем появлении поднялся из-за стола и улыбнулся, правда, как-то нерешительно, наверняка гадал, чего это меня черт принес.

– Много времени я у вас не займу, – сообщила я, устраиваясь в кресле. – Мне хотелось бы, чтобы вы ответили на несколько вопросов.

– С удовольствием, если это в моих силах, – кивнул он. Но особого удовольствия в его голосе не слышалось.

– Анатолий Юрьевич, вы знакомы с женщиной по фамилии Луганская? Луганская Светлана Геннадьевна.

Он откинулся на спинку кресла, поджал губы и даже нахмурился, имитируя работу мысли.

– Не припомню, – сказал он где-то через полминуты. – А в чем, собственно, дело?

– Может, вот это освежит вашу память. – Я достала фотографию в рамке, он взглянул на нее мельком и пошел пятнами.

– Что это? – спросил грозно.

– Фотография, – пожала я плечами. – На ней, как видите, вы и та самая Луганская. Глядя на эту фотографию, на ум приходит мысль, что вы неплохо знали друг друга.

– Чепуха. Я не знаю эту женщину, а фотография… это подделка. Откуда она у вас?

– Анатолий Юрьевич, – вздохнула я. – Вам, должно быть, известно, что Луганская погибла. Ее застрелили в собственной квартире. Фотографию мы обнаружили…

– Все, хватит, – перебил он. – Немедленно покиньте кабинет, или я буду вынужден вызвать охрану.

– Некоторые обстоятельства ее гибели… – начала я.

Он схватил трубку, набрал номер, а я вновь пожала плечами, ожидая, что будет дальше. Как выяснилось, звонил он Деду.

– Игорь Николаевич, у меня сидит Рязанцева. По-моему, она не в себе. Я бы хотел… – Что он хотел, я так и не узнала, Никитин протянул мне трубку.

– Ты что там делаешь? – сурово спросил Дед.

– Пытаюсь кое-что прояснить. По моим сведениям, господин Никитин неплохо знал убитую на днях госпожу Луганскую. Вполне естественно в этой связи задать ему пару вопросов.

– Какое еще убийство? – рявкнул он. – Чем ты вообще занимаешься? Через пятнадцать минут жду тебя в своем кабинете, а за это время попробуй придумать хоть что-то в оправдание своего идиотского поведения.

– Постараюсь, – вздохнула я, передала трубку Никитину и пошла к двери. Прощаться я не стала. Никитин об этом тоже забыл.

Ритка встретила меня с видом мученицы.

– Что ты опять натворила? – зашептала она трагически, косясь на дверь в святая святых.

– Пока ничего. Может, и вовсе не успею сотворить.

– Потом мне все расскажешь, подробно. А сейчас иди к нему. И, ради бога, не дразни его. Скромно так, с любовью и почтением.

– С любовью это обязательно, – заверила я, открыла дверь и вошла бочком, с самым что ни на есть сиротским видом.

Дед стоял возле окна и пялился в пустоту. Так он обычно пытался справиться с гневом. А то, что он сейчас разгневан, было ясно без слов. В фигуре заметное напряжение, челюсти сжал, повернул ко мне голову с большой неохотой, должно быть, тошно было ему видеть мою физиономию.

– Привет, – тоненько сказала я, опять же бочком пробравшись к креслу.

Дед выждал еще полминуты и наконец-то повернулся к окну спиной.

– Что тебе понадобилось у Никитина? – спросил он вроде бы спокойно, то есть его голос звучал ровно, но я-то знала, как обманчиво это впечатление, и расслабляться не спешила.

– В трех словах или подробно? – забеспокоилась я, давая понять, что очень ценю его время.

Дед смерил меня взглядом, устроился в кресле напротив и произнес:

– Подробно.

– Хорошо, – с готовностью отозвалась я. – Несколько дней назад на том самом приеме ко мне подошла женщина по имени Луганская Светлана Геннадьевна. Помнишь даму в красном платье? – Дед поморщился, но все же кивнул. – Она меня заинтриговала, заявив, что ее скоро убьют, и ее убили буквально на следующий день.

– Господи боже, – вздохнул Дед. – А Никитин здесь при чем?

– Он был знаком с убитой. – Я протянула ему фотографию. – Вот это мы нашли в ее квартире.

– Ну и что? Допустим, знал. Допустим, даже очень хорошо знал. Ты ведь не думаешь, что это он ее убил? – Он понаблюдал за мной и продолжил жестче: – А если все-таки думаешь, то забудь об этом. Никитин на редкость осмотрительный человек. Осмотрительный и осторожный. У него есть цель. На кой черт ему убивать какую-то девку? Не смеши меня и оставь человека в покое. Тебе известно мое отношение к нему. Скоро выборы, и свистопляска вокруг его имени мне не нужна. Надеюсь, ты все поняла и повторяться мне не придется. Поняла?

– Конечно, – с готовностью кивнула я. – Только ты сказал «подробней», но меня так и не выслушал. Мне идти или можно кое-что добавить?

Он смотрел на меня с большим недовольством, потому что терпеть не мог, когда ему возражали. Я ждала с сиротским видом. Конечно, мне хотелось, чтобы он меня выслушал. К тому моменту мне стало ясно: я не могу оставить это дело, пока не разберусь в нем. Если мы не найдем с Дедом общего языка, я напишу заявление об уходе и возьмусь за расследование на свой страх и риск. Мои шансы разобраться резко уменьшатся, но надежда, как известно, умирает последней. Так что слова Деда уже ничего изменить не могли. Однако, как существо благоразумное, я не искала трудностей там, где могла бы их обойти.

– Хорошо, – кивнул он. – Я слушаю.

– Кому-то очень хотелось, чтобы эту фотографию нашли, – сказала я и изложила свои доводы. – Очень может быть, кто-то пытается использовать убийство Луганской, чтобы здорово тебе насолить, – закончила я свой рассказ. – Не знаю, кто это, но действует он решительно и не без фантазии.

– Думаешь, ее могли убить, чтобы поломать нам игру? – помедлив, спросил Дед.

– Я не исключаю такой возможности.

Он надолго задумался, при этом мрачнел на глазах. Я сидела тихо, стараясь не привлекать его внимание. Наконец он повертел в руках авторучку, взглянул на меня и сказал:

– Значит, так, пусть этим делом займется Вешняков. Разумеется, ты должна проследить за тем… – Я кивнула, а Дед нахмурился. – Прекрати паясничать.

– Да у меня и в мыслях не было, – обиделась я. – Все будет тихо, без шума и пыли. Но сам понимаешь, с Никитиным я должна поговорить.

– Хорошо, – кивнул Дед. – Я сегодня с ним встречусь и посоветую с пониманием отнестись к твоей просьбе. У Риты возьмешь номер его телефона и вечером позвонишь.

– Спасибо, – сказала я, торопливо поднимаясь.

– Подожди, – посуровел Дед. – Прежде чем предпринимать какие-то шаги, советуйся со мной.

– Мне во всем советоваться или мелочи можно опустить?

– Во всем, – отрезал Дед.

Я пожала плечами, выразив тем самым свое недоумение, и удалилась.

– Ну что? – спросила Ритка, лишь только я закрыла дверь.

– Будем работать.

– А по-человечески объяснить можешь?

– Нет. Дед только что взял с меня подпису о неразглашении. В другое время я бы на нее наплевала, а теперь побаиваюсь.

– Уйди с глаз моих, – обиделась Ритка, и я ушла.

Вешняков, когда я по телефону рассказала ему о решении Деда, конечно, не пришел в восторг.

– Спасибо тебе большое. Черт угораздил меня позвонить тебе тогда! Глядишь, и не узнала бы, что девчонка отдала богу душу. Ждал подполковника, а получил геморрой…

– Брось прибедняться, – призвала я его к порядку. – Не впервой, прорвемся.

– Прорываться я всегда рад, особенно в твоей компании. Хоть бы пивом угостила, раз уж втравила в историю.

– Это как взглянуть. Но пивом угощу. Если хочешь, даже с водкой.

– Лады. Встретимся часов в семь.

Мы встретились, выпили пива (от водки Артем после непродолжительной душевной борьбы отказался) и попробовали поговорить о футболе. Не то чтобы я особенно им интересовалась, скорее, напротив, однако Вешняков предпочитал футбольную тему, а мне было все равно. Но сколько бы мы ни старались, разговор очень скоро вернулся к насущному, то есть к убийству.

– Бесполезняк все это, – заныл Артем, он очень любил жаловаться на жизнь. Я к этому привыкла и давно уже внимания не обращала, выслушивая как малоприятное, но необходимое вступление. – Ясно, что дело опять в этой чертовой политике. Следовательно, работать не дадут, а крови попортят страсть сколько. Забила б ты на это дело. Девку все равно не вернешь, а я подполковника хочу. Сколько можно ждать, в конце концов? А здесь не только что подполковника лишишься, но очень может быть, что по мозгам схлопочешь. А все из-за чего? Из-за твоего неумеренного любопытства. Ладно, – отмахнулся Вешняков, заметив мою усмешку. – Будем восстанавливать справедливость в отдельно взятом районе.

– Обожаю, когда ты ноешь, – сказала я.

– Ага, – хмыкнул он. – Одна глупая баба, не буду показывать пальцем, потому что это некрасиво, зареклась не лезть в дерьмо, когда нам в очередной раз накостыляли по шеям. И что? Надолго хватило?

– Отвяжись, – дружелюбно попросила я.

– Отвяжись, – передразнил он. – Между прочим, имеем шанс отмазаться от этого дела. Убили из-за денег, про фотку забудем, у Новикова наметится очередной висяк, а отцы народа останутся довольны.

– А тридцать тысяч?

Артем скривился:

– И здесь что-нибудь придумаем.

– Точно. Я их подарю тебе, и ты улучшись свои жилищные условия.

– Премного тебе благодарен.

– Тут вот что, – понизила я голос и кивнула ему, призывая к вниманию, Вешняков склонился ко мне, а я шепнула: – Отбодаться уже не получится, потому что Дед очень заинтересовался этим делом. Вида не подал, но я-то его знаю как облупленного. Что там у них за дела, мне неведомо, но одно несомненно: выйти из игры мы уже не можем.

– Та-ак, – сказал Вешняков грозно, покусал нижнюю губу, глядя на меня с проницательностью, и перешел на гневное обличение. – Что ты мне голову морочишь? Скажи попросту, чего добиваешься? – Я закатила глаза, поражаясь чужому недоверию, а он продолжил: – Думаешь, не вижу, что ты завелась? Девка послала тебе деньги, обратилась за помощью, и ты уже считаешь себя обязанной. А уж если ты чего-то решила… хотя сама говоришь, что все это подстава чистой воды. Вот я и спрашиваю, где логика, дорогая?

– Давай поищем ее вместе, – предложила я.

– Как ты мне надоела, – вздохнул Артем. – Лялин чего-то молчит, – продолжил жаловаться он. – Мог бы расстараться и помочь по старой памяти.

– Из Москвы пришел ответ на запрос?

– Ага. Только ничего интересного о жизни Луганской мы не узнали. Похоже, у нее и в Москве ни друзей, ни врагов.

– Не женщина, а загадка, – поддакнула я.

С Вешняковым мы вскоре простились, он отбыл к семье, а я к Сашке. Выждала время и позвонила Никитину. По тому, как он поздоровался со мной, стало ясно: Дед успел провести беседу, его выдвиженец был готов к сотрудничеству. Он так прямо и заявил, чем очень меня порадовал. Мы договорились встретиться на следующий день и простились почти дружески.

Я отправилась гулять с Сашкой, а вернувшись, обнаружила возле своего дома машину Деда. Завидев меня, он выбрался из машины.

– Ты чего здесь сидел? – удивилась я, отпирая дверь. – У тебя же ключи есть.

– Только что подъехал. Я ненадолго. Чаем напоишь?

Чаю мы попили, Сашка, который Деда почему-то побаивался, дипломатично удалился в гостиную. Дед отодвинул чашку, я вертела свою в руках и ожидала, что последует. Но ждала напрасно. Дед молчал, и конца и края этому не было.

– Что-нибудь случилось? – не выдержала я.

– Что? – поднял он голову. – А-а, нет, ничего. Просто ехал мимо, решил тебя проведать.

– Так мы сегодня виделись.

– Никитину звонила?

– Звонила. Он готов ответить на все мои вопросы.

– Только держи себя в рамках. Иногда ты ведешь себя так, что очень хочется придушить тебя.

– Я проявлю максимальное понимание. Ты ведь приехал не за тем, чтобы узнать, звонила я ему или нет?

– Да я и сам не знаю, зачем я приехал, – сказал он с горечью. – Скажи, почему так: я стараюсь, чтобы у нас все наладилось, а на деле все становится только хуже.

– Не преувеличивай.

– Ты отдаляешься от меня.

– Ерунда. Сам подумай, куда я от тебя денусь? Пробовала, не получается.

Он грустно улыбнулся и коснулся ладонью моей щеки. Теперь казалось странным, что этот жест не вызывал в моей душе никаких эмоций: когда-то все во мне пело от счастья от его прикосновений.

– Ты очень красивая, – сказал он. Дед всегда это говорил, когда сказать ему было нечего.

– Можно тебя спросить? – поразмышляв немного, сказала я.

– Конечно.

– У вас двадцать шестого ничего не затевается?

– Двадцать шестого? – поднял он брови. – А-а… это ты по поводу предполагаемой даты, которую девушка написала своей кровью? Ты ведь даже не уверена, что это дата.

– Не уверена, – согласилась я. – Но спросила я не об этом.

– После разговора с тобой я проверил свой рабочий план.

– И что?

– Ничего. День как день. Обычные встречи.

– Тогда что тебя так тревожит?

Он отвел взгляд, вздохнул.

– Черт его знает. Боюсь, ты права, что-то затевается. И я даже предположить затрудняюсь что. Знаешь, какая мысль меня поразила сегодня?

– Знаю.

Он вроде бы удивился:

– Знаешь?

– На самом деле догадаться нетрудно. Ты вдруг подумал, что положиться тебе, в сущности, не на кого.

– А на тебя?

Я засмеялась и даже покачала головой:

– Хоть тебя и посещают подобные мысли, но ни в чьем участии ты не нуждаешься.

– Ты не ответила на вопрос, – нахмурился он.

– Зачем? Ответ ты и так знаешь. Я хотела бы быть на твоей стороне, но это не всегда удается.

– Ты уже взрослая девочка, а все еще идеалистка.

– Не так давно ты назвал меня циником.

– Что ж, – вздохнул он, – будем считать, что поговорили. Держи меня в курсе дела. И очень прошу: не наломай дров.

Он запечатлел на моем лбу отеческий поцелуй и ушел. А я задумалась. Думать я предпочитаю лежа и вскоре перебралась в постель. Сашка устроился рядом, сопел, потом расчихался, а я таращилась в потолок и хмурилась.

С Никитиным мы встретились ближе к обеду. Я позвонила в десять утра, и он предложил приехать в салон-парикмахерскую на улице Луначарского. Я хотела было удивиться выбору места, но он торопливо пояснил:

– Там нам никто не помешает.

Салон выглядел респектабельно. Я оставила машину на стоянке по соседству. Там уже стоял «Мерседес», скорее всего, машина Никитина. Так и оказалось. Как только я вошла, навстречу мне выпорхнула девушка в голубенькой униформе и радостно прочирикала:

– Добрый день.

Не успела я ответить таким же нежным чириканьем, как вслед за ней появился молодой человек в костюме и, слегка подвинув девушку, предложил:

– Ольга Сергеевна, прошу вас сюда.

«Сюда» – это в кабинет прямо по коридору. На кожаном диване сидел Никитин и заметно нервничал. Кабинет по виду ничем не отличался от сотни подобных, на окнах жалюзи, на столе компьютер, низкий столик перед диваном был сервирован: кофейные чашки, печенье в вазочке, лимон, две рюмки и бутылка коньяка. То ли Никитин пытался придать нашей встрече задушевный характер, то ли наслушался глупостей, что я люблю выпить, а если выражать чужую мысль точнее, пью как лошадь. Коньяк я не люблю, и мне бы точно не пришло в голову пить его в такую пору, даже из желания угодить Никитину.

– Здравствуйте, – сказал он как-то неуверенно, поднялся, подумал и опять же неуверенно протянул мне руку.

Я пожала ее и села в кресло напротив. Молодой человек, сопровождавший меня, исчез.

Никитин кашлянул и сообщил:

– Это мой родственник. Племянник. Здесь мы можем говорить абсолютно спокойно.

Так же спокойно я могла бы поговорить в любом кафе, сквере, собственной машине или кабинете Никитина, но тут же я вспомнила, что политики, особенно накануне выборов, существа неадекватные и даже загадочные. Нравится человеку шататься по явочным квартирам, ради бога.

– Хотите выпить? – быстро спросил он.

– Лучше чаю, если это возможно.

– Конечно. А я выпью. Извините, нервы.

Он выпил коньяку, закусил печеньем, перед этим выглянув за дверь и позвав кого-то, кого – я не расслышала. Вскоре появилась та самая девушка в голубом с чашкой чаю для меня и коробкой конфет.

– Вот, пожалуйста. – Она мило улыбнулась и исчезла, а Никитин продолжил волноваться. В этом смысле коньяк своего благотворного действия на него не оказал.

– Извините, я выпью еще, – сказал он и выпил. Руки у него дрожали, когда он наливал коньяк. Может, парень просто алкаш? Вряд ли Дед сделает ставку на такого. Впрочем, с Дедом никогда ничего не знаешь наверняка. – Я очень волнуюсь, – монотонно заговорил Никитин. – Точнее, я нахожусь в состоянии постоянного стресса. С тех пор как узнал о гибели Светланы. Если честно, я был уверен, что ее смерть случайность. Она – жертва ограбления. Вы ведь знаете, что в квартире была крупная сумма денег. Тридцать тысяч долларов, кажется?

– А теперь что вы думаете? – спросила я. Вопрос поверг его в недоумение.

– Но… совершенно очевидно, что кто-то пытается скомпрометировать меня.

– С чего вы взяли?

– Если мною заинтересовалось следствие…

– Следствие вами заинтересовалось, потому что вы были близки с покойной. Даже если это ограбление, они все равно обязаны проверить…

– Помилуйте, это что же получается: по их мнению, я мог убить ее из-за денег?

– И такое случалось. Может, для вас тридцать тысяч сущая ерунда, а для рядового мента бешеные бабки. Отчего ж не убить? Но вы, скорее всего, правы, вряд ли это ограбление. Лично я в такое не верю, и не без оснований. Кстати, мне переслали тридцать тысяч долларов от имени Светланы. Возможно, те самые.

– Кто переслал? – не понял он. – Зачем?

– Затем, чтобы я нашла убийцу. Если угодно, это мой гонорар.

– Ничего не понимаю, – тряхнул он головой. – Чепуха какая-то.

– Я пока тоже мало что поняла, потому и хотела встретиться с вами. Возможно, совместными усилиями мы кое-что проясним.

– Да-да, конечно. Я готов.

– Отлично. Начнем с самого простого, где, при каких обстоятельствах вы познакомились со Светланой?

– В Москве, почти два года назад. Обстоятельства… самые обыкновенные. Видите ли, у меня есть друг, живет и работает в Москве, а у него есть подруга Лика, они дружат, можно сказать, с детских лет. – Он неожиданно покраснел, вздохнул и добавил: – Конечно, они любовники. Ну и как-то раз, когда я приехал, мы решили где-то посидеть, отдохнуть, так сказать, и Лика пригласила Светлану. Мне она понравилась. Очень. Мы стали встречаться. Только не подумайте… я ее любил. Я даже хотел развестись с женой. Конечно, это отразилось бы на моей карьере, вы, должно быть, знаете, мой тесть имеет вес…

– Знаю, – кивнула я.

– В общем, мы обсуждали это, и Светлана сказала: «Не будем торопиться». Она сама предложила подождать. Понимаете?

– Понимаю.

– Мы виделись редко. Не так уж часто я бывал по делам в Москве, времени хронически не хватало. Я переживал из-за этого, Светлана тоже, и тогда мы решили, что ей проще переехать в наш город.

– Чья это была идея?

– Светланы. Она ведь любила меня. И это действительно было самым простым решением. Конечно, я понимал, что с ее стороны это жертва. Столичная жизнь и все такое… но у нас были серьезные намерения, и мы хотели быть вместе.

– Квартиру здесь вы ей купили?

– Нет. Она сама. Муж ей оставил вполне достаточно денег, и у меня она никогда не брала. Конечно, я делал ей подарки… Год назад мы вместе ездили в Испанию. В деньгах она совершенно не нуждалась, у нее их больше, чем у меня, так что с ее стороны никакого рассчета не было.

– А с вашей? – не удержалась я.

– О чем вы? Конечно, нет. Она и в Москве жила довольно уединенно, никаких связей и прочего, что могло бы помочь моей карьере. Так что с обеих сторон были искренние чувства.

– Вы встречались у нее?

– Да. Я всегда соблюдал осторожность.

– В которой из двух квартир? Вам ведь известно, что у Светланы было две квартиры?

– Конечно. Дело в том, что родственница моей жены, если быть точным, ее двоюродная сестра, приобрела квартиру в соседнем доме. Встречаться стало крайне неудобно. Вы понимаете? Моя машина во дворе могла вызвать вопросы. И тогда Светлана купила вторую квартиру. Мы стали встречаться там.

– А где она жила? – спросила я. Ответ явился для меня полной неожиданностью.

– У нее коттедж в Ромашкове. Но это довольно далеко, и мне было неудобно… Опять же там все друг друга знают.

– Коттедж принадлежал ей?

– Наверное. Кому же еще? Ее муж умер…

– Значит, жила она за городом, а встречались вы сначала в одной квартире, потом в другой.

– Именно так.

– Зачем ей две квартиры? Почему она не продала первую?

– Не знаю. В конце концов, это вложение денег.

– Может, была еще какая-нибудь причина?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Никитин.

– Вопрос может показаться глупым, – проигнорировав его недовольство, заговорила я, – но мне придется его задать. В целях конспирации вы никогда не пользовались накладной бородой и усами?

– О господи… Конечно, я проявлял осторожность, но такое мне бы и в голову не пришло. Постойте, а почему вы спросили?

– Соседка видела несколько раз очкарика с бородой и усами, который своим ключом открывал дверь Светланиной квартиры.

– Да этого быть не может. Чушь. Эта квартира… она никого бы туда не пустила, тем более не доверила бы ключи. Это была наша квартира, наша… понимаете?

– Конечно. Только зачем соседке врать?

Никитин задумался, мрачнея на глазах.

– Не могла же она… вы думаете, у нее был кто-то еще? И он, узнав о деньгах, убил ее?

– А потом переслал эти деньги мне, чтобы я нашла его.

– Но что же тогда?

– В этом я и пытаюсь разобраться. Ваша связь длилась почти два года. Правильно? – Он кивнул. – За последние несколько месяцев вы не заметили ничего необычного?

– Необычного? Нет.

– Вы с ней обсуждали какие-то планы? Я не личные планы имею в виду, а то, что касается ваших дел.

– Мы близкие люди, и вполне естественно, что что-то я ей рассказывал. Как любому нормальному человеку мне необходимо высказаться, найти решение каких-то проблем…

– То есть вы с ней все это обсуждали?

– Да.

– Она была в курсе всех ваших дел?

– Да, – кивнул он, немного подумав.

– Были среди этих дел такие, о которых посторонним знать ни к чему?

– О чем вы? – испугался он, голос его дрогнул, а взгляд на мгновение потерял всякое выражение, точно мыслями Никитин унесся далеко отсюда.

– Только то, что спросила, – удивилась я. – Так были или нет?

– Возможно… то есть я хотел сказать… Ольга Сергеевна, вы же понимаете… Постойте, вы ведь не думаете, что я каким-то образом… Вы что, намекаете, что я убил любимую женщину из-за того, что она выдала мои тайны?

– А она их выдала? – еще больше удивилась я.

– Подождите, вы сказали, что в квартире появлялся какой-то тип?

– Это не я сказала, это показания соседки.

– Черт, – пробормотал он тихо, но вполне отчетливо. – Не может быть…

– Было бы здорово, поясни вы мне свою мысль.

– Все это совершенно неожиданно. А если это обычное ограбление и ничего более? В конце концов, соседка могла все выдумать.

– Конечно. Правда, не знаю, зачем ей это понадобилось.

– Черт, – повторил он громко. Теперь в его голосе чувствовалось большое негодование.

– Давайте исходить из того, что это не ограбление. Кто, по-вашему…

– Вы что, с ума сошли? – перебил он. – Да откуда мне знать? Я абсолютно…

– Анатолий Юрьевич, – вздохнула я. – Мы разговариваем с вами в этом уютном кабинете, потому что господин Кондратьев, которого мы с вами очень уважаем, обеспокоен происходящим. Судя по всему, беспокойство имеет под собой основания. Я его помощник по связям с общественностью, и копаться во всем этом не мое дело. Собственно, это дело милиции. Но, как вы сами заметили, шумиха вокруг вас вряд ли положительно скажется на вашей дальнейшей карьере. Именно поэтому я сижу здесь, пью чай и ломаю голову…

– Да. Я понял. То есть я все прекрасно понимаю. Я буду с вами предельно откровенен. Разумеется, то, что я обсуждал с ней, не предназначалось для чужих ушей. Но я был в ней абсолютно уверен. Даже когда узнал про Тагаева.

– Про Тагаева? – повторила я, потому что он замолчал.

– Да, – кивнул он с таким видом, точно очень сожалел, что заговорил об этом.

– Давайте поподробнее, – попросила я.

– Я совершенно случайно увидел их вместе. То есть на самом деле их увидел мой шофер, точнее, даже не их самих… В общем, он увидел «Хаммер» Тагаева. Вам не хуже меня известно, что такой автомобиль один во всем городе. Машина принадлежала Тагаеву, это вне всякого сомнения. И из нее вышла Светлана. Представьте, какое это произвело впечатление на моего шофера? Тагаев фигура одиозная, к тому же… это правда, что он решил заняться политикой? – вдруг спросил он.

– Понятия не имею. Со мной он своими планами не делится.

– Да, конечно, откуда вам знать, – пробормотал он. Прикидывался или правда не в курсе, что народная молва причислила меня к любовницам Тагаева? У Тимура к женщинам довольно своеобразное отношение, ему бы точно в голову не пришло поверять свои тайны избраннице. Вряд ли он вообще кому-то доверял их. – Хотя последние дни только и разговоров, что он решил заняться политикой.

– У него нет шансов, – покачала я головой. – Деньги у него есть, а вот шансов нет. Он умный парень и, я уверена, прекрасно это понимает.

– Да, конечно, но… Мы с вами далеко не все знаем, могут быть обстоятельства…

– Давайте вернемся к Светлане, – напомнила я. Политика меня занимала мало, зато очень занимало убийство, хотя, как часто бывало, одно с другим тесно связано.

– Ах да, конечно. Водитель рассказал мне о встрече, и я был в недоумении, точнее, я был потрясен.

– Шофер был в курсе ваших отношений со Светланой?

– Конечно. Еще когда она жила в Москве. Но он абсолютно надежен.

– Не сомневаюсь. Итак, вы были потрясены…

– Да… Мы встретились, и я спросил у Светланы, как такое возможно. Она очень удивилась, что я придаю значение сущей ерунде, как она выразилась. Оказалось, с Тагаевым она знакома давно. Я ведь мало что о ней знал. Конечно, что-то она рассказывала, но… В общем, до отъезда в Москву она довольно долго жила в нашем городе и тогда же познакомилась с Тагаевым. Рассказала, что на днях случайно встретилась с ним, они посидели в кафе, выпили кофе, вспомнили молодость. Она говорила о нем совершенно спокойно, и я грешным делом подумал: может, она не в курсе его… биографии, одним словом. Ну я и сказал: «Дорогая, Тагаев человек с криминальным прошлым», а она засмеялась: «Мне-то что до этого». Я подумал, что, возможно, в прошлом их связывало нечто больше…

– Любовь? – нахмурилась я, впрочем, отчего бы и нет?

– Да, – замялся Никитин. – Хотя… как бы это выразиться… он ведь мог ее использовать. Неизвестно, что их связывало. Может, он ее даже шантажировал. Я боялся за любимую женщину и поэтому обратился к своему московскому товарищу с просьбой разузнать кое-какие подробности из жизни Светланы.

«За свою шкуру ты боялся», – мысленно прокомментировала я, а вслух спросила:

– И что?

– Он заверил меня, что Светлане можно доверять.

«Довольно странная формулировка», – опять же мысленно отметила я.

– Их встреча действительно была случайной, по крайней мере, у меня не было повода думать иначе. Он не звонил ей…

– Откуда вам это известно?

Никитин кашлянул и вроде бы даже растерялся.

– Видите ли, оказалось, что я очень ревнив… я… я…

– Вы устроили за ней слежку, – подсказала я, сообразив, что невнятно мычать он будет еще долго.

– Мне очень стыдно, но так оно и было. Ее мобильный я тоже проверял. Знаете, сообщения, звонки… Я уже сказал, мне очень стыдно…

– Как долго вы за ней следили?

– Месяц, нет, полтора. Потом стало ясно, что все это… ужасно некрасиво, неправильно… Я подарил ей прекрасное кольцо с изумрудом и постарался забыть про этот неприятный инцидент.

– Кто за ней следил? Ваши люди или вы обращались в агентство?

– Что вы… как я мог… никакого агентства. И мои люди… мало ли что, пойдут слухи…

– Ну так к кому вы обратились?

– К Игорю Николаевичу. В такой ситуации это было вполне естественно.

– А кому конкретно поручил это Игорь Николаевич, вы, конечно, не в курсе?

– Конечно, нет.

– О результатах вам сообщал Игорь Николаевич? – не поверила я.

– Что вы… я разговаривал с Ларионовым, начальником его охраны.

Признаться, услышанное повергло меня в состояние глубокой задумчивости, если не сказать шока. Дед, старый змей, не удосужился поведать мне о просьбе Никитина, что, впрочем, неудивительно, хотя и над этим следовало поразмышлять, но главное, конечно, Ларионов. Лично я считала его сволочью и мнения своего никогда не скрывала. То, что Дед поручил ему проверить благонадежность Светланы, весьма настораживало в плане открывающихся перспектив. Очень может быть, что увиденное отличалось от того, о чем сообщили Никитину. Правду знает только Дед, а возможно, и он знает далеко не всю правду. Хотя вряд ли. Ларионов против Деда не попрет, трусоват. К тому же у Деда он на таком крючке, что дергаться – себе дороже. Значит, все-таки Дед… Ох ты господи, а если что-то в поведении девчонки им не понравилось, а накануне выборов показалось просто неприемлемым, и они решили не усложнять себе жизнь? То есть Дед решил, оттого и не пришел в восторг, когда я ввязалась в расследование. Но «добро» он все же дал, хотя знает мою дотошность и большое желание докопаться до истины. Не буду себя хвалить, но обычно мне это удается, правда, далеко не всегда радует. Порой истина такого сорта, что хоть волком вой, хоть веревку намыливай, хоть просто в запой срывайся, тут уж дело вкуса. Я обычно вою, пытаясь делать это высокохудожественно, подражая Сашке. Правда, мой пес от этого в восторг не приходит.

Итак, убийство может быть делом рук определенной группы людей, которые близко к сердцу принимали предстоящие выборы. Это я так витиевато формулировала, потому что дай я себе труд сказать проще, и настроение мгновенно испортится, хотя и без того хуже некуда. А если так, то Деду прекрасно известно, где следует искать убийцу, точнее, искать его вовсе не следует. Но он меня на это дело благословил. Впрочем, что ему еще оставалось? Однако в деле есть кое-какие неясности, кто-то о чем-то пытался нас предупредить. Так что где-то в чем-то у них произошел сбой, и ситуация вышла из-под контроля, а Дед пустил меня по следу, чтобы прояснить ее и вовремя принять меры. Вот сукин сын, отец родной. Ладно, с этим разберемся.

– Можете вспомнить, что конкретно вам сказал Ларионов? – спросила я.

– Если это так важно, вам лучше поговорить с ним.

– Непременно, но сейчас я слушаю вас.

– Он сказал, что живет Светлана уединенно, мало с кем встречается. Подруга из Москвы довольно часто приезжает, Лика. Ну, есть еще друзья, но все приличные люди. Тагаев ни разу не приезжал, и она с ним не встречалась. Так что их встреча действительно была случайной.

– Когда вам об этом рассказал Ларионов? – уточнила я.

– Месяцев пять назад. Да.

Если верить Светлане, с человеком, который, по ее словам, использовал ее как орудие преступления, она познакомилась недавно. «Совсем недавно» – вот так она выразилась. Совсем недавно, это сколько: месяц, три, пять? Вряд ли пять. Три – куда ни шло. Любопытно, Ларионов все еще наблюдал за ней или ограничился разовой проверкой? Вполне мог проявить любопытство, и тогда новый знакомый наверняка попал в поле его зрения. Не худо бы потолковать с ним.

– Светлана интересовалась кем-то из вашего окружения?

– В общем, да. Я же ей многое рассказывал, и вполне естественно… Кстати, последнее время она интересовалась вами. Странно, вы не находите?

– Как проявлялся этот интерес?

– Теперь я уже не вспомню, как и почему мы заговорили о вас, но потом она часто возвращалась к этому разговору, что-то уточняла… Я решил, что это просто женское любопытство. Вы известное лицо в нашем городе…

– А когда она вдруг заинтересовалась мной?

– Месяц назад. Да. Именно так. Даже про собаку вашу спрашивала. У вас ведь такса?

– Точно. Невыносимо зловредный тип.

– Я не люблю собак. И Светлана их не любила. Как вы думаете, мне придется иметь дело с милицией? Поймите, как это сейчас некстати. – Он кашлянул и замолчал, глядя на меня с тоской в очах.

– Попробуем избежать этого, – ответила я оптимистично. Ясно, что Никитин не тот человек, о котором рассказывала Светлана. А был ли вообще таинственный любовник? Что, если Светлана просто часть чьей-то сложной игры, и, как часто бывает в подобных играх, ею пожертвовали? Был, не был… а женщину убили. И кому-то очень хочется, чтобы я выяснила: кто и почему убил? – Что ж, – вздохнула я. – Спасибо, что уделили мне столько времени. – Я поднялась, Никитин вскочил и проводил меня до двери.

– Я очень вам благодарен, – пробормотал он, схватив меня за руку.

– За что? – удивилась я.

– За понимание.

– Бросьте, это моя работа.

– Вы его найдете? Того, кто ее убил?

– Конечно, найду, – кивнула я. – Если повезет.

Я ехала к Вешнякову с тяжелым сердцем, потому что он оказался прав: я опять втравила его в историю. Представляю, сколько нытья придется мне выслушать. Нытье полбеды, само дело представлялось мне малоприятным и бесперспективным. Впрочем, приятных дел, коли речь идет об убийстве, не бывает.

Я бросила машину в переулке (на площади ее не оставишь, кругом знаки «Стоянка запрещена») и как раз поднималась по ступеням, когда навстречу мне выпорхнул Артем. Будущий подполковник (тьфу, тьфу, не сглазить бы) солидностью похвастать не мог, в лице томление, в движениях суета, одет тоже кое-как, куртка нараспашку, ворот рубашки расстегнут (галстуки Вешняков не носил, подозреваю, он их не только ненавидел, он их боялся).

– О, – ткнул он в меня пальцем, – на ловца и зверь бежит. У тебя тысяча есть взаймы до зарплаты?

– Твоей или моей?

– Моей, конечно.

– Непрактичный ты человек, Вешняков, просил бы до моей, я же в длительном отпуске.

– Хорош болтать. Тысячу дай.

– На, – протянула я ему купюру. – Может, лучше две?

– Обойдусь. А какие сейчас духи самые лучшие? – озарило его.

– Вешняков, на тысячу духи не купишь, то есть купишь, конечно, но в дом их лучше не носи. Ни жене, ни любовнице.

– Какая любовница? У нас година свадьбы.

– Година смерти, а у свадьбы годовщина.

– Какая разница? Надо же… Я хотел еще цветов купить. А цветы сколько стоят?

– Много, Артем, много. Розочки самые скромные по сотне.

– Они что, спятили? Да за это сажать надо…

– Их и сажают, я имею в виду розочки. Знаешь что, дорогой друг, – обняла я его за плечи, – подарок твоей благоверной я сама куплю, а то тебя из дома погонят, так и не дождавшись очередного звания. Жить тебе негде, выходит, придется тебя усыновлять. А на фига мне это счастье? Так что поехали.

– Поехали, – вздохнул Артем. – Совсем забыл. Звонила подруга Луганской, зовут Лика, фамилия Колчина, интересовалась обстоятельствами смерти Луганской и очень хотела поговорить с тобой. Номер телефона оставила.

– А ты с ней говорил?

– А как же. Но дама была уклончива до невозможности. Хотя тебе, судя по всему, душу откроет. Ты у нас прирожденный мастер развязывать языки.

– Тебя послушать, так я подвизалась пытарем в гестапо.

– Ну, пытарем или нет… – Артем засмеялся, но тут же заговорил серьезно: – Может, девица что-то знает, а может, интересничает. В любом случае поговорить с ней стоит. А у тебя как дела?

– Как сажа бела, – осчастливила его я. – Похоже, Никитин выбалтывал подружке величайшие секреты, и ее вполне могли за это убрать.

– А нельзя было с такими новостями до завтра подождать? – возмутился Вешняков. – Что ты за человек, никакого понятия. У меня же година… тьфу ты, праздник у меня.

– Хорошо, подробности завтра.

– Завтра тоже не надо, завтра у меня будет голова болеть. Слушай, а хороших новостей у тебя нет? – с надеждой спросил он.

– Хороших не держим, – отчаянно замотала я головой.

Я свернула на стоянку универмага. Артем, продолжая болтать, побрел вслед за мной к центральному входу. Через десять минут стало ясно, что я его сюда привезла зря.

– Это что такое? – потосковав возле прилавка, спросил он.

– На ценники не смотри, – посоветовала я. – С непривычки крыша едет.

– Скажи, что бы я мог здесь купить на свою зарплату?

– Вот эту коробочку, – ткнула я пальцем в витрину.

– А это что? – заинтересовался Вешняков.

– Просто коробочка. В нее можно что-то положить, например, колечко с бриллиантом, но это за отдельную плату. Туда не смотри, там у парней покрепче тебя возникает чувство неполноценности со стойкой тягой к депрессии.

– Идем отсюда, – заторопился Вешняков.

– Я хочу купить твоей жене духи, не мешай выбирать.

– Не надо ей здесь ничего покупать, – не на шутку разволновался он. – Представь, что ее сюда занесет нелегкая, она ж, как все бабы, любопытна, точно обезьяна. И что она обо мне подумает? Муж взятки берет.

– Точно. А деньги жмет. Втихаря пропивает или вторую семью завел, – подсказала я. От такой перспективы Вешняков позеленел.

– Идем отсюда! – возопил он так, что на нас стали обращать внимание.

Я схватила его за руку, припала к плечу и загнусила:

– Дорогой, можно я куплю себе эти духи, мне так хочется, милый, для тебя ведь это сущая ерунда.

– Купи, дорогая, – оскалился Вешняков. По его лицу было видно: не будь я бабой, дал бы в зубы.

Я бросилась к кассе, то и дело поглядывая на него с томлением, заплатила за духи и вернулась к нему.

– Я так счастлива, – сообщила я застенчиво.

– А я-то как счастлив, – заныл он. – Ладно, пошли за цветами.

Мы направились в цветочный отдел и едва не столкнулись с Тагаевым. На нем висела грудастая блондинка неопределенного возраста, под слоем штукатурки черты не угадывались, поди разберись, что она скрывает: морщины или юный возраст.

– Привет, – сказал Тагаев и первым делом запечатлел поцелуй на моей щеке, потом пожал руку Вешнякову. Они часто встречались на моей кухне и могли бы считаться приятелями. Такие отношения противоборствующих сторон меня забавляли. Впрочем, с точки зрения закона Тагаев был чист, а остальное не в счет, как известно, не все то правда, что бабы врут. – Здесь что, кого-нибудь пришили? – пошутил Тагаев. Шутка так себе, но что поделаешь, сами напросились. Похоже, мы с Артемом ни о чем, кроме убийств, говорить не можем, и люди к этому привыкли.

– Пока нет, – ответила я, – но мы приглядываемся. На самом деле у Вешнякова сегодня большой праздник.

– Ага. Годины, то есть юбилей.

– Годовщина свадьбы, – подсказала я.

– Точно, – вздохнул он с облегчением. – Идем покупать жене цветы.

– Берегите себя, старайтесь пить умеренно, – хохотнул Тагаев. Сказать ему особо было нечего, но уходить он почему-то не спешил. – Между прочим, вы смотритесь молодоженами, – заметил он. Голос его звучал странно, то ли с насмешкой, то ли с обидой.

– Вешняков не смотрится, – принялась трещать я, – у него же година.

– Юбилей. И ты уже выступила с сольным номером, люди до сих пор на нас таращатся.

– Это она может, – кивнул Тагаев.

Его девушка уже некоторое время явно томилась, но голос подать не рискнула и даже робким покашливанием не торопила возлюбленного. Знать бы, с какой стати он прирос к полу, таращится на меня и с места не двигается. Надо брать инициативу в свои руки.

– Ладно, мы пошли. Нас дома ждет жена и салат оливье.

– Селедка под шубой, – поправил Артем.

– Тоже хорошо, – кивнула я. Мы простились и поспешили за цветами.

К выбору букета Артем отнесся без всякого интереса, поразмышлял о чем-то, сдвинув брови, и спросил не к месту:

– Вы что, поссорились?

– С кем? – удивилась я.

– С Тимуром, естественно.

– Нет. С какой стати?

– А чего у него вид такой, точно ему одно место дверью прищемили?

– Может, и прищемили, почем я знаю?

– И у тебя я его давненько не видел.

– А ты сам-то часто ко мне заглядываешь?

– Шла бы ты замуж, честное слово, – вздохнул он.

– Держи букет и иди с ним и с советами вон в том направлении.

– Между прочим, я спросил не просто так, – бубнил Вешняков по дороге к машине. – У Тимура отношение к тебе серьезное, уж я-то в таких вещах понимаю.

– Да? Откуда?

– Отвяжись. Все тебе шуточки.

– Ты что, блондинку не заметил?

– Заметил. Ну и что? Ты, к примеру, на моем локте висела, и что это значит?

– Это значит, люблю я тебя без памяти, но совершенно напрасно, как в песне поется: «Парней так много холостых, а я люблю женатого».

– Вот выставит меня жена, явлюсь к тебе, и тогда попробуй выгнать. Я тебе все припомню.

– Букет держи как следует, это ж цветы, а не веник. Ну что, домой тебя отвезти?

– Отвези. Я тебя на селедку приглашаю.

– У тебя семейное торжество, мне-то что там делать?

– Водку пить. Там жена и теща, хуже уже не будет, так что и тебя я легко переживу. И не вздумай отнекиваться, – посуровел он.

Хотя Вешняков сказал «жена и теща», народу набралось человек двадцать. Жена, как видно, была уверена, что даже в светлый праздник Вешняков явится домой за полночь и не сможет вспомнить, что сегодня за день такой, оттого приятно удивилась опозданию мужа к праздничному столу всего на полчаса. Букет вызвал у нее слезы умиления, а духи повергли в задумчивость. Я было забеспокоилась, а ну как и правда решит, что у Вешнякова семья на стороне, однако опасения мои оказались напрасны. Я помогала убирать посуду, когда Марина сказала:

– Спасибо тебе за духи. Мне они понравились.

– Мне-то за что?

– Не прикидывайся, что я, мужа своего не знаю? Принес бы гвоздику, и ту бы сломал по дороге. И денег у него нет. Откуда? Он мне все до копейки отдает, потом на обедах экономит, чтобы пива выпить. У вас там все нормально?

– В каком смысле? – прикинулась я.

– Ну, опять на пару бегаете, значит, что-то затеваете.

– Мы убийство расследуем.

– Да знаю я. Вам все как об стенку горох. Но ему сейчас с начальством заедаться никак нельзя, ему подполковника дают.

– Не беспокойся, у нас полный порядок.

– Ага, – кивнула она, ни на минуту мне не поверив.

Домой я уехала часов в одиннадцать, мучаясь угрызениями совести, что бедный мой пес сидит один перед телевизором. Я накормила его, и мы пошли гулять, Сашка подобрел, спать мы отправились умиротворенные и вполне довольные друг другом.

Утром я встала поздно, где-то около десяти, и не по своей воле, меня разбудил телефонный звонок.

– Ольга Сергеевна? – услышала я женский голос.

– А вы кто? – поинтересовалась я, зевая во весь рот. За окном дождь со снегом, туман, сырость, хотелось сунуть голову под подушку и не реагировать на окружающее, по крайней мере еще час.

– Меня зовут Лика. Артем Сергеевич должен был…

– Вы подруга Светланы и хотели со мной поговорить? О чем?

– Что? – растерялась она.

– О чем вы хотели поговорить?

– О Светлане, разумеется.

– То есть вы хотите рассказать мне то, что не пожелали сообщить следствию?

– Послушайте, я очень хотела бы помочь милиции… в конце концов, вы же должны быть заинтересованы…

– С какой стати? – удивилась я.

– Но… – Она окончательно растерялась. – Давайте встретимся и все обсудим.

– Любопытно, – сказала я Сашке, повесив трубку. – Девушка рвется что-то мне рассказать. Пошли, пес, невежливо заставлять даму ждать.

Мы договорились встретиться у входа в парк, я взяла Сашку с собой, ему с утра необходимо подышать свежим воздухом, а наша встреча с Ликой будет выглядеть обычной прогулкой без всяких обоюдных обязательств, хотя девушка меня очень заинтересовала.

Бодро вышагивая к парку, я увидела высокую женщину в черном замшевом пальто и белом шарфе, выглядела она элегантно, но молодой и красивой назвать ее было нельзя. Где-то чуть больше сорока, стройная, с безупречным макияжем. Некое благородство в лице примиряло с длинным носом и выдвинутой вперед челюстью.

– Вы Лика? – спросила я, приблизившись, Сашка замер возле моих ног и с интересом взглянул на женщину.

– Да. А вы… – Она окинула меня взглядом с ног до головы с некоторым недоумением. Я часто разочаровываю граждан. Сегодня как раз такой случай, женщина явно ожидала увидеть кого-то, не похожего на меня. – Вы Ольга Сергеевна? – нахмурилась она.

– Она самая. Рязанцева Ольга Сергеевна. – Я протянула ей удостоверение.

– Что вы, я вам верю. А это кто? – кивнула она на Сашку.

– Это мой пес.

– Помогает вам в расследованиях?

– Скорее, мешает.

Женщина пыталась справиться с растерянностью. Ясное дело, девица лет двадцати пяти, в джинсах, спортивной куртке, кроссовках и с рыжей таксой на поводке, плохо ассоциировалась с образом частного сыщика, что успел сложиться в сознании у граждан, охочих до детективов.

– Вы курите? – спросила она, заглядывая в свою сумку.

– Бросила.

– Здорово. А у меня нет силы воли… Может быть, мы прогуляемся?

– Конечно, – кивнула я, и мы побрели по аллее, зябко ежась – погода для прогулки выдалась не самая удачная.

– Я… Я немного в растерянности, – вздохнула Лика. – Не знаю, с чего начать.

– С самого простого, – подсказала я. – Почему вы решили поговорить со мной?

– Потому что этого хотела Светлана.

Я притормозила, приглядываясь к женщине.

– Поясните.

– Она мне позвонила две недели назад. Перед этим я приезжала сюда на выходной и обратила внимание, что Света чем-то озабочена. Я спросила ее, в чем дело, но она отнекивалась. И вдруг этот звонок. «Лика, – сказала она, – кажется, я влипла в историю». Я страшно испугалась, но она отказалась говорить по телефону, и я на следующий день приехала сюда.

– Так. И что же она вам рассказала? Что за история?

Лика вздохнула, и ответ я знала, еще не услышав его.

– Ничего она не рассказала. Вела себя странно. Начать с того, что сразу заявила: ни о чем меня не спрашивай. Конечно, я возмутилась, то звонит и просит о помощи…

– А она просила о помощи?

– Нет, – опять вздохнула Лика. – Но ведь зачем-то звонила? То есть в помощи все же нуждалась. Конечно, я пыталась настоять, требовала, чтобы она все мне рассказала. Но… вы знаете, иногда она бывала на редкость упрямой. Я поняла одно: речь идет о мужчине. И именно он втравил ее в историю. Я пыталась выяснить, кто он, безрезультатно. Сама Света молчала, а о нем никто ничего не знал. Это показалось мне странным.

– А у кого, собственно, вы пытались выяснить?

Вопрос вызвал у нее замешательство. Правда, она с ним быстро справилась.

– Ну, у нас есть общие знакомые.

– Здесь?

– Здесь только Никитин, не у него же было спрашивать.

– Вы пытались что-то узнать в Москве о приятеле Светланы, который предположительно жил здесь? Я правильно поняла?

– Я просто поговорила с общими знакомыми.

– Светлана часто приезжала в Москву?

– Последние три месяца редко, пару раз, не больше.

– Со знакомыми в основном общалась по телефону или они приезжали?

– Я понимаю, куда вы клоните. Возможно, я поступила глупо, но что еще мне оставалось? Вот я и пыталась навести справки.

– Вы уверены, что с мужчиной она познакомилась здесь?

– Совершенно. Мы часто перезванивались, в какой-то момент я почувствовала: что-то с ней происходит. Женщина всегда чувствует такие вещи. Я спросила, она отнекивалась, потом сказала: «Я влюбилась, нет, я люблю, я так никого не любила». В то время этот город она не покидала, так что познакомились они здесь.

– Примерно полтора месяца назад?

– Да. Вряд ли раньше.

– Вы не допускаете мысли, что неизвестный – это Никитин?

– Вы с ума сошли? С какой стати ей в него влюбляться? Да это просто смешно.

– Подождите, но ведь она приехала сюда за ним, значит, чувства имели место?

– Ну… может быть, когда-то она была влюблена… – Лика поморщилась, точно была чем-то недовольна. – Они ведь давно вместе. Знаете, как бывает: страсть уходит, привычка остается.

– Но Светлана не вернулась в Москву, значит, не только привычка удерживала ее здесь.

– Ну… он помогал ей материально.

– Никитин? – уточнила я, стараясь ничем не выдать своего удивления.

– Да. Что в этом особенного? Мог себе позволить.

– Разве Светлана нуждалась в помощи? Я имею в виду материальную помощь. Муж ведь оставил ей деньги.

– Да ничего он ей не оставил. То есть оставил, конечно, но сущую ерунду. Московскую квартиру она сдавала, на эти деньги и жила. Что-то удавалось скопить, потому что здесь она жила очень скромно. У ее мужа куча родственников, и каждый попытался урвать кусок. Налетели, как стервятники. Вы знаете, они даже пытались обвинить ее в смерти мужа, их послушать, так она его чуть ли не отравила, и это при том, что человек умер от рака. Идиотизм. У нее были неприятности, и только благодаря друзьям… Кажется, я увлеклась?

– Нет, что вы, – улыбнулась я. По понятным причинам друзья как раз очень меня интересовали. – Вы знали, что у Светланы здесь было две квартиры?

– Да, конечно. Никитин совершенно свихнулся на конспирации, и вдруг какая-то знакомая баба поселилась напротив дома Светланы. Ну, он в панику, Светлана попробовала его вразумить, бесполезно, кончилось тем, что он купил ей другую квартиру. Эту она хотела продать, но не успела.

– Никитин купил?

– Дал денег.

– Это вам Светлана сказала?

– Конечно. Да я и так знала. Во-первых, у нее не было денег на такие покупки, во-вторых, она не стала бы их бездарно тратить.

Очень интересно. Послушать Никитина, так Светлана была состоятельной женщиной, он делал ей подарки, но деньгами не снабжал и квартиру не покупал. Врал? А смысл? Значит, врала Светлана? Тоже смысла не вижу. Официально наследство она получила, но ведь у нее могли быть деньги, о которых никто не знал. А еще мог быть человек, который снабжал ее деньгами, но о котором она предпочитала молчать. Подруге говорила, что живет на деньги Никитина, а Никитину рассказывала о наследстве. Но тогда получается, что таинственный любовник появился много раньше, а не полтора месяца назад.

– Возможно, вы не так хорошо осведомлены о финансовом положении подруги, – заметила я. – Кроме двух квартир, у нее был дом в нашем городе.

– Я об этом прекрасно знаю. Только это не ее дом.

– Не ее? А чей?

– Мой. Точнее, он оформлен на мое имя, а принадлежит моему другу. Он купил его год назад, по случаю. Место живописное, после шумной Москвы здесь, можно сказать, тишина и покой. Что-то вроде дачи. Дом Светлане нравился, а эти квартиры… вы их видели? После того, к чему она привыкла в Москве… В общем, она предпочитала жить в доме. Мой друг совершенно не возражал, я тем более. Так было удобно всем.

– А имя у вашего друга есть?

– Конечно. Только он здесь совершенно ни при чем. И впутывать его в эту историю…

– При чем или нет – решит следствие, – попыталась я вразумить ее.

– От меня вы его имя не узнаете.

– Странный у нас с вами разговор, – усмехнулась я.

– Я выполняю свой долг, но у меня есть обязательства и перед другими людьми. По крайней мере, я не хочу, чтобы им досаждала милиция. Дом мой, давайте исходить из этого.

– Что ж, допустим. Светлана не рассказывала о своих планах в отношении Никитина? Может, они собирались жить вместе?

– Почему вас так интересует Никитин? – удивилась Лика. – Никитин здесь совершенно ни при чем. Он типичный карьерист, возможно, он любил Светлану, возможно, и она его по-своему любила. Но убил ее не он.

– Иногда и карьеристы убивают, – пожала я плечами.

– Наверное, мы говорим о разных людях. К тому же я совершенно убеждена: этот тип из ее прошлого. Да-да, не смотрите на меня так. Она не очень-то любила рассказывать о своей прежней жизни. Вероятно, было там что-то такое, о чем не стоило знать другим.

– Она вам хоть что-то рассказывала об этом мужчине?

– Все, что я узнала, пришлось буквально вытягивать из нее клещами. Я сказала: вот что, подруга, выкладывай все как есть. А она вдруг заплакала. Она плаксивой никогда не была и даже на похоронах мужа держалась, ни слезинки при людях не пролила. Такой уж она человек. И вдруг слезы ручьем. Конечно, я перепугалась. Я просто умоляла рассказать мне все. Но… узнала следующее: они познакомились случайно, кажется, он просто подошел к ней на улице. А потом она нашла в его вещах оружие.

– Оружие?

– Да, пистолет. Он наплел, что имеет право носить оружие, и даже удостоверение показал или разрешение, не знаю, как это правильно называется. Но что-то в его поведении Светлану насторожило. Возможно, она даже следила за ним, не знаю. Но все больше убеждалась, что он не тот человек, за которого выдает себя. Ни его имя, ни где он живет, ни как вообще его можно найти, она не сказала. Собственно, она вообще о нем ничего не рассказывала. То, что я сейчас говорю вам, плод моих раздумий и догадок. Понимаете?

– Понимаю.

– А потом я узнала, что ее убили.

– Она продала машину за тридцать тысяч долларов. Неплохая сумма, чтобы навести кого-то на мысль о преступлении, – пожала я плечами.

– Я поняла, что милиции очень хочется списать все это на обычное ограбление, потому и не хотела говорить с ними.

– А почему вы хотели поговорить со мной? – вернулась я к насущному.

– Потому что воля покойной – закон. А Светлана долгие годы была моей подругой.

– Вы сказали, что поговорить со мной вас просила она?

– Вот именно, – кивнула Лика. – Когда я узнала, что ее убили, я тоже сначала подумала об этих деньгах. Вы правы, и за гораздо меньшие суммы людей лишали жизни. Но вчера утром я получила вот это. И сразу же поехала сюда. – Она достала из сумки конверт и протянула его мне. – Взгляните. Это заказное письмо, в нем была записка и ключ, завернутый в бумагу. Светлана отправила его в день своей смерти.

Ключ в самом деле был, маленький, вроде от почтового ящика, но с биркой и цифрами на ней: 1167. Я развернула записку. «Лика, солнышко, если со мной что-то случится, передай это Рязанцевой Ольге Сергеевне. Ее в милиции должны знать. Только ей и никому другому. Только ей. Банк «МЕНАТЕП», она поймет. Целую, люблю. Светик».

– Банк «МЕНАТЕП», – сказала я вслух. – Ключ от банковской ячейки.

– Я тоже так думаю. И там сведения о ее убийце. Я уверена.

– Что ж, если вы правы, это значительно упростит нам жизнь. У меня еще вопрос: вы сегодня звонили мне домой. Откуда у вас номер моего телефона?

– Ну… этот человек, с которым я беседовала…

– Лика, – покачала я головой, – так не пойдет. Так где вы взяли номер?

– Хорошо, хорошо. Мне помогли друзья. Вы очень популярны в родном городе. – Возможно, она хотела сделать мне комплимент. Выяснить это мне не удалось: у нее зазвонил мобильный. – Извините, – притормозила она и полезла в сумку, взглянула на номер, который высветился на экране, нахмурилась, но заговорила чрезвычайно ласково: – Здравствуй, дорогой… – Она отошла в сторону, и, что говорит «дорогой», я слышать не могла. – Меня нет в Москве. О господи, нетрудно догадаться, ты же знаешь, Светлана погибла. Да, я здесь… в милиции была вчера. Они считают, это ограбление. Идиоты… Почему ты говоришь со мной в таком тоне? Это мое дело… хорошо… О господи, прекрати ради бога… Мне и в голову не пришло… Боже, – пробормотала она, захлопнув крышку телефона, не успев попрощаться с «дорогим». Чем-то он был явно недоволен.

– Ваш друг? – спросила я.

– Да. Я уехала, не предупредив. Эти мужчины совершенно беспомощны, он не может найти галстук. – Про галстук она придумала только что, и мое общество ее вдруг стало тяготить. – Мне надо срочно вернуться в Москву, – вздохнула она. – Прощайте.

– Лика, вы же понимаете, речь идет об убийстве.

– Я все понимаю. У меня действительно мало времени, спасибо, что выслушали меня.

Она повернулась и очень быстро пошла по аллее в сторону остановки, почти побежала. Я подхватила Сашку на руки и смотрела ей вслед.

– Ты что-нибудь понял, пес? Как говорит один мой знакомый, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Поехали к Вешнякову, пусть у него голова болит. С друзьями надо делиться.

Вешняков и без моего старания мучился головной болью.

– Хочешь пива? – с ходу предложила я.

– Я в отпуск хочу. А еще лучше на пенсию. Пойду охранником на автостоянку, сиди себе да под ноги поплевывай.

– Размечтался. Ты сначала звание получи.

– Получишь тут… по шеям с добавкой.

Сашка выглянул из сумки, Вешняков подобрел и погладил его.

– Мне звонила Лика. Мы встретились, долго и содержательно беседовали. Дом Светлане не принадлежит, он записан на имя Лики, а купил его дядя, фамилия которого есть страшная тайна.

– В доме сейчас наши ребята. Может, найдут что-нибудь интересное?

– Вряд ли, – вздохнула я, устраиваясь верхом на стуле. – Светлана девушка на редкость осторожная, ничегошеньки в доме хранить не желала, за исключением тридцати тысяч долларов, которые к ценностям, скорее всего, не причисляла. – Я выложила на стол ключ и записку.

– Для этого Лика и хотела встретиться с тобой? – нахмурился Артем.

– Угу, – промычала я, а он рыкнул:

– Я из этой бабы душу выну.

– Поторопись, она в Москву срочно подалась после телефонного звонка.

– Почему ты ее отпустила?

– Ты что городишь? Это же была милая женская болтовня на прогулке. Боюсь, как бы девушка Лика от своих слов скоропостижно не отказалась.

– У нас есть записка.

– Есть, – согласилась я. – А также ключ. Давай заглянем в ячейку.

– Заглянем… Не так все просто. Это банк, а не почтовый ящик.

– Ну так не сиди, точно пень, начинай действовать. А я сгоняю в Ромашково, взгляну на дом, где жила убиенная. Так, на всякий случай.

Когда я приехала в Ромашково, там еще были ребята Вешнякова. Дом большой, и времени на его осмотр ушло предостаточно. Ничего интересного они не нашли: счета, купчая на дом на имя Анжелики Викторовны Колчиной, записная книжка с номерами телефонов, в основном московскими, шкатулка с визитными карточками. Встречались визитки помощников депутатов, двух юристов с именем, но в основном визажисты, портнихи и прочие. Грош цена этим сведениям, ясно как день, оттого ребята выглядели злыми и уставшими. Соседи тоже не порадовали. Да, гости были, особенно в выходные, и мужчины были, и женщины, машины в основном с московскими номерами. На вопрос: не появлялся ли здесь в последнее время один мужчина? – никто утвердительно ответить не мог, не приглядывались. Впрочем, я сомневалась, что Светлана решилась бы встречаться здесь со своим любовником. Логичнее использовать квартиру, ту самую, где она, кстати, и была убита.

– Хозяйка сегодня заглядывала? – прогулявшись по дому, спросила я и, заметив недоумение на лицах, пояснила: – Я имею в виду Колчину.

– Нет. Ночевала в гостинице.

– Понятно, – вздохнула я и с Сашкой под мышкой вернулась к машине. Дом, где жила Светлана, был удобным, большим, но по сравнению с теми, что стояли на соседней улице, выглядел он скромно. Человек вполне мог купить его для того, чтобы в выходные отдохнуть от столичного шума. Недалеко речка, прекрасный пляж (Дед прошлой весной говорил к месту и не к месту: «Наконец-то горожане получили возможность нормально отдохнуть»), за мостом прекрасная березовая роща, правда, ее потихоньку тоже начинают застраивать. Место почти дачное, при этом со всеми удобствами, к которым привык столичный житель.

И все же рассказ Лики вызвал массу вопросов. Уж очень много неясностей. Были у Светланы деньги или нет, а если нет, на какие средства она жила? А главное – зачем врать любовнику? Хотела выглядеть в его глазах богатой вдовой? Может, и замуж за него не пошла, боясь разоблачения. Женщины существа загадочные, по себе знаю, но эта история упорно вызывала сомнения, а на ум приходили мысли затейливые и малоприятные. Повертев их и так, и эдак, я решила поговорить с Ларионовым. Если он за Светланой присматривал, возможно, и углядел чего интересное. Правда, Никитин считает, что не углядел, но он может заблуждаться. К примеру, тот же Дед распорядился что-то от дружка скрыть. Дед на такие штуки мастер. Разумеется, Ларионов без высочайшего распоряжения рта не откроет, то есть открыть-то он может и говорить будет долго, но вряд ли что расскажет.

Оттого, подъехав к дому с колоннами, я сразу направилась к Деду. Уже в коридоре сообразила, что Сашку следовало бы оставить в машине, но возвращаться, как известно, плохая примета, и я решила, что общественность переживет. Когда надо, Сашка мог вести себя вполне прилично, а главное, тихо.

Такой умной собаке не надо объяснять, что Дед, пребывая в плохом настроении, рад придраться к чему угодно, а я подозреваю, что настроение у него хуже некуда.

Сашка забрался поглубже в сумку и не подавал признаков жизни.

Я вошла в приемную и с облегчением отметила, что Ритка восседает там в гордом одиночестве.

– Привет, – сказала она.

Сашка, заслышав Риткин голос, выглянул и робко тявкнул в знак приветствия, Ритка погладила его и сказала:

– Ничего бы с ним не случилось, посиди он немного в машине.

– Ты же знаешь, у него скверный характер, а я вечно иду у него на поводу.

– Ага, тут и так все, кому не лень, болтают, что Дед дает тебе слишком много воли.

– Надо же, вроде сижу тихо, никому не мешаю. Можно с ним поговорить?

– Я спрошу, вдруг выкроит пять минут. Почему его так заинтересовало это убийство? – спросила Ритка. Я уже говорила, она страшно любопытна.

– Понятия не имею. Ты же знаешь, я девочка на побегушках.

В ответ на это заявление она лишь презрительно фыркнула, но с вопросами отстала, приготовила мне кофе, а сама пошла к Деду.

– Через полчаса он тебя примет, – вернувшись, сообщила она, понизив голос. – Пора ему повысить мне жалованье.

– Что так? – насторожилась я. Зарплата Ритки соответствовала ее преданности Деду, а если учесть, что преданность ее была практически безгранична… В общем, грех жаловаться.

– Последнее время все точно с ума посходили. Что-то затевается, я же чувствую. И Дед мрачнее тучи.

– Сколько себя помню, здесь постоянно что-то затевается. Энергичные люди собрались.

– У тебя правда нет новостей? Я говорю о скверных…

– Нет. И секретов от тебя тоже. Кончай дуться и расскажи что-нибудь оптимистичное.

– Я костюм купила. Тот, со стразами, помнишь, мы в универмаге видели?

– Вот это хорошая новость, – кивнула я. – Жить сразу стало легче. Пожалуй, я тоже что-нибудь куплю.

– Тридцать восьмой размер, – загробным голосом добавила Ритка, и до меня наконец дошло. Я привстала и перегнулась через стол, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают и уши не подводят.

– Классно выглядишь, – растянув рот до ушей, сообщила я.

– Еще бы. Это «Ксеникал», – сказала Ритка таким тоном, точно сообщала, что на днях получит Нобелевскую премию.

– Здорово. А что это? – на всякий случай спросила я.

Ритка страдальчески сморщилась:

– До чего же ты дикая. «Ксеникал» – средство для лечения избыточного веса.

За «дикую» я обиделась и в отместку съязвила:

– Любишь трескать всякую дрянь.

– Еще чего, – осадила Ритка. – Мне его врач рекомендовал, и не кто-нибудь, а Тихомиров.

Услышав фамилию, я сникла, покивала и спросила:

– Ну и как?

– Ты же видишь.

– Вижу, – вздохнула я, завидуя чужому счастью.

– Между прочим, кое-кто, в отличие от тебя, заметил сразу. Меня пригласили поужинать.

– Неужто Пахомов? – ахнула я, а Ритка, хихикнув, кивнула. На Пахомова, что обретался в кабинете по соседству, Ритка давно глаз положила, но до сей поры без всякого толка. И вдруг такое счастье.

– Мужики точно с ума посходили, – деловито закончила она.

– Черкни на бумажке название. Может, тоже надумаю худеть.

– Тебе не надо худеть, – наставительно изрекла она. – Тебе надо почаще улыбаться. И купить костюм. Знаешь, что Дед не терпит баб в джинсах, и вечно в них таскаешься, словно нарочно.

Тут и Дед объявился по громкой связи:

– Рита, пусть Ольга зайдет.

– Если испортишь ему настроение, я тебя убью, – зашипела она. – После того самого дурацкого приема у меня день за три, как у подводника. Впору на пенсию выходить.

– Дед не отпустит, – посочувствовала я и направилась к двери.

В кабинете его не было. Дверь, та, что за его столом, была приоткрыта. Там имелась комната, где Дед при желании мог отдохнуть.

– Я здесь, – возвысил он голос, я прошла вперед и, к своему величайшему удивлению, обнаружила его лежащим на диване. Пиджак висел на спинке стула. Дед закинул руки за голову и разглядывал потолок. – Садись, – похлопал он ладонью по краю дивана.

Я прошла и села. Выглядел он усталым и даже больным. Я отставила сумку подальше, чтоб не раздражать его.

– Выпусти его, пусть побегает, – сказал Дед. При этом в его голосе не слышалось никакого намека на ехидство.

– Перебьется, – отмахнулась я, вдруг почувствовав себя виноватой. Может, я в самом деле злоупотребляю его добротой? – Ты как себя чувствуешь? – рискнула спросить я, хотя знала: таких вопросов Дед тоже не любил.

– Нормально. Что, выгляжу паршиво?

– Мне нравится. Просто непривычно видеть тебя отдыхающим в святая святых.

– Старею, – усмехнулся он. – По утрам руки дрожат, рожа серая и мешки под глазами. Вовка вчера звонил, хотел с семьей в отпуск приехать, но что-то пока не получается. – Вовка – это пасынок Деда, Дед вдовец, у его покойной жены сын от первого брака, особых чувств я между ними не наблюдала, но Дед охотно помогал пасынку, а тот охотно принимал материальную помощь. – Хоть бы замуж вышла, – не придумал он сказать ничего умнее. – Глядишь, успел бы твоих детей понянчить.

– Это вряд ли, – развела я руками, – на роль папаши нет подходящей кандидатуры.

– Ты красивая, – разглядывая меня, вздохнул он.

– Я знаю. Но этого, оказывается, мало. Я готовить не умею, вот никто замуж и не берет.

– Сама не идешь. Хотя достойной кандидатуры и я не вижу. Вроде с виду мужик как мужик, а внутри…

– Внутри у людей кишки, – заметила я. – Я в анатомичке видела. Выглядят скверно.

– Убил бы тебя, – заметил Дед, поднимаясь.

– Вставай в очередь.

– Кому ты еще успела насолить? – нахмурился он.

– Всем, кто под руку подвернулся. Ты же сам всегда говоришь: характер у меня пакостный.

– Нормальный. У других вовсе нет никакого.

– Кто тебя сегодня так достал? – проявила я интерес.

– Не обращай внимания. Просто становлюсь брюзгой. Это старческое.

– Ага. А кто в прошлую субботу с чужой женой на ее даче оттягивался?

– Донесли уже? – хмыкнул Дед. – Лишь бы языками молоть.

– Народ тебя уважает.

– Да уж… надеюсь, не только за это.

Он прошелся по комнате. Я терпеливо ждала, зачем пожаловала, говорить не спешила. Ясно, что Дед намерен мне что-то сказать, правда, сам не решил до конца, говорить или нет, вот и ворчит.

– С Тагаевым виделась? – резко сменил он тему.

– Виделась.

– Говорила?

– Нет.

– Почему?

– Смысла не вижу. – Дед сел напротив, уставился мне в глаза. Не так уж это и приятно. – Тагаев откровенничать со мной не будет, – пояснила я. – Чего ж тогда толочь воду в ступе?

– Думаю, нас всех ожидает сюрприз. Ходят слухи, что он собирается выставить свою кандидатуру на выборах.

– От какой же партии?

– Как независимый депутат.

– Ну и хрен с ним. – Я и в самом деле не видела в этом ничего особенного, хочется человеку в бирюльки играть, ради бога, но это я, со своей политической близорукостью, а Дед что-нибудь да видел.

– Тебя этот факт совершенно не волнует? – вроде бы не поверил он.

– А почему, собственно, меня должно это волновать? Если найдутся дураки, желающие за него голосовать…

– Найдутся, – заверил Дед.

– Что ж, есть старое выражение: каждый народ заслуживает своего правителя.

– Гражданская позиция у тебя на высоте, – прокомментировал Дед. Я поморщилась.

– Не грузи, мы ж не на митинге. И я ни за что не поверю, что ты всерьез опасаешься, что он составит конкуренцию твоему Никитину. Здесь каждый знает: если ты дал «добро», человек может считаться избранным и переизбранным. – «А если нет, – мысленно продолжила я, то ему лучше найти нору поглубже. В этом смысле самая надежная нора – могила».

– Тагаев был знаком с девчонкой, ну с той, что убили?

– Она когда-то работала в ресторане, где любил бывать Тагаев.

– Значит, это как-то связано?

– Что «это»? – нахмурилась я. Дед ответить не пожелал, и я продолжила: – Убийство?

– Не пойму, на чьей ты стороне, – бросил он в досаде.

– Соблюдаю нейтралитет, – усмехнулась я. – Если ты считаешь, что в сложившейся ситуации повесить убийство на Тагаева представляется заманчивым…

– Замолчи. Мне такое и в голову не пришло.

– Серьезно? Что ж, извини. В любом случае пока у меня нет повода его подозревать. Хотя…

– Что? – насторожился Дед.

– Возможно, ему есть что скрывать.

– Вот и разберись, – подвел он итог, и я согласно кивнула.

– Ты не мог бы мне помочь? Никитин имел с тобой разговор по поводу Светланы…

– Да, что-то припоминаю. Хочешь поговорить с Ларионовым? Я позвоню ему. Все?

– Все. – Я прикидывала, стоит ли еще задавать вопросы, которые так и вертелись на языке, и пришла к выводу, что это бесполезная трата времени. Сейчас Дед подозревает всех и меня в том числе, раз уж дело дошло до того, что интересуется «на чьей я стороне». При таком раскладе самое ценное – это информация. Дед и так в этом смысле прижимист, так что лучше идти подобру-поздорову и надеяться, что с Ларионовым мне повезет больше. – Ну, так я пойду? – спросила я, поднимаясь.

– Иди. – И добавил, поморщившись: – Не нравится мне все это.

Я кивнула, соглашаясь, потому что мне тоже мало что нравилось, взяла сумку и пошла, поцеловав Деда на прощанье.

– Если нетрудно, позвони Ларионову прямо сейчас.

Чтобы дать Деду возможность позвонить, а Ларионову собраться с мыслями перед разговором со мной, я зашла в бар, который был этажом ниже, выпила кофе, а уж потом отправилась на первый этаж, где располагалась служба охраны. Встретили меня настороженно. Когда-то здесь командовал Лялин, кое-кто из старой гвардии остался и после его ухода, но сейчас они были в меньшинстве. Так как я считала Ларионова сволочью, то резонно предполагала, что и парней он набрал под стать себе. Дружбой между нами не пахло, теперь мне смотрели в спину, прикидывая, зачем это я пожаловала.

Дед, без сомнения, уже успел позвонить. Ларионов встретил меня дружеской улыбкой:

– Привет, Детка.

Я не любила это дурацкое прозвище, а в устах моего недруга оно звучало просто издевательски. Возможно, на такой эффект он и рассчитывал, и я посоветовала себе не принимать его слова близко к сердцу.

– Привет, – отозвалась я бодро и плюхнулась в кресло рядом с его столом.

– Кофе? – предложил он.

– Спасибо, выпила в баре. Давай немного поболтаем.

– Слушаю тебя очень внимательно, – серьезно кивнул он.

– Я рассчитываю на другое. Я рассчитываю на то, что ты мне кое-что расскажешь.

– Ты по поводу Никитина? Точнее, этой девчонки, что пристрелили на днях? Вроде бы ограбление? В квартире была крупная сумма денег, которая исчезла?

– Уже нашлась.

– Вот как? Так это не ограбление?

– Чтобы прояснить ситуацию, я и бегаю по городу, пристаю к людям с расспросами.

– Мне рассказать особо нечего. Месяцев пять назад Дед вызвал меня и сообщил, что Никитин подозревает любовницу в связях с Тагаевым. Никитин парень осторожный… Если честно, о любовнице я и понятия не имел, считал, что он образцовый семьянин. За девкой установили наблюдение. С Тагаевым она больше не встречалась. Никитин остался доволен. – Ларионов вроде бы замешкался, кашлянул, отвернулся и сказал: – Правда, не так давно они все-таки встретились.

– На приеме?

– Нет. Примерно с месяц назад мой человек случайно видел их в «Аладдине». Естественно, насторожился. Девчонка привозила Тагаеву какую-то фотографию.

– Фотографию? – не поняла я.

– Да. Мой человек видел, как она достала из сумочки фотографию и показала ее Тагаеву. Тот взглянул, и увиденное ему не понравилось. Он помрачнел, что-то сказал девчонке… что именно, мой человек не слышал. Похоже было, будто он ее предостерегал. Она слушала молча, потом кивнула и ушла.

– И твой человек не удосужился взглянуть на фотографию?

– Каким образом? Инсценировать ограбление на улице?

– На худой конец и это бы сгодилось.

– Шутишь.

– Тебе не пришло в голову, что фотография – компромат на Никитина?

– Если бы она передала ее Тагаеву, я, возможно бы, насторожился. Но этого не произошло. Послушай, Никитин желал убедиться, что любовница не наставляет ему рога. Ну так вот, с Никитиным они встречались регулярно, а больше никто из мужиков рядом с ней не вертелся.

– И ты счел свою миссию выполненной? – усмехнулась я.

– Между прочим, у меня своих дел по горло, и я не нанимался подглядывать за чужими бабами.

– Попробуй сказать это Деду, – вновь усмехнулась я. – Ты ему о фотографии докладывал?

– Его все это не интересовало. Когда Никитин обратился к нему, он просто отфутболил его ко мне. Наверняка считал, что тот дурака валяет.

– Докладывал или нет?

– Он меня не спрашивал. А Никитину об этом я, конечно, рассказал. Возможно, от него Дед узнал… Девчонка вела себя смирно, с какой стати нужны были шпионские игры? Тагаева она знала давно, ну встретились, и что? – Он еще что-то говорил, явно оправдываясь.

– Хорошо. С фотографией выяснили. Кто к ней приезжал?

– Подруга. Из Москвы. Были гости, тоже из Москвы.

– Кто конкретно?

– Какие-то бизнесмены… Ничего интересного. Никитин с ними знаком, собственно, его интересовало прошлое девицы. Я раскопал всю подноготную. До отъезда в Москву были у девки кое-какие грешки, но, в сущности, ничего особенного. Работала официанткой в кабаке, где собиралась всякая шпана. Один ее тогдашний любовник сидит, другого пристрелили, как раз когда забегаловка эта сгорела. Она приняла мудрое решение: порвать с этой публикой. Познакомилась с парнем, который увез ее в Москву, помог устроиться. После замужества дружбу с ним она не поддерживала. Никитин остался доволен. Тагаев как раз из тех, с кем она раньше водила дружбу. Я понимаю, теперь, когда ее убили, все, даже эта фотография, выглядит подозрительно, но в тот момент было иначе. Если бы… я бы не стал тебе рассказывать о фотографии…

– Ты рассказал, – кивнула я, заметив про себя: «А Никитин промолчал, и этому должно быть объяснение». – Как долго за ней вели наблюдение?

– Месяц, может, полтора.

– Ты решил, что этого достаточно?

– Не я решил, Никитин. Я дал ему подробный отчет, и он остался доволен. Может, он говорил со своей девкой, и она ему все объяснила.

– А после того как твой человек случайно увидел ее с Тагаевым, у тебя не возникло желание еще немного понаблюдать за ней?

– С какой стати? – удивился он.

Тут зазвонил лежащий на столе мобильный телефон Ларионова. Он взглянул на него, но не ответил.

– Может, ты мне объяснишь, что происходит? – спросил Ларионов, нахмурившись. – Если убийство как-то связано…

Телефон зазвонил вновь.

– Отзовись, – кивнула я.

Он отмахнулся, телефон его почему-то беспокоил. Я повертела в руках скрепку, всецело сосредоточившись на ней, чувствуя, как Ларионов сверлит меня взглядом. Вновь звонок, скрепка вырвалась из моих рук и пролетела по столу, я приподнялась и схватила ее, но Ларионов решил, что я потянулась к мобильному, и быстро взял его в руки.

– Да, – сказал он отрывисто.

– Надо поговорить, – услышала я.

– Не сейчас. Перезвони попозже. – Отключил телефон, косясь на меня. Он здорово злился, и не без основания. Голос я узнала, да и немудрено, раз звонил Тагаев, эту его манеру говорить, растягивая слова, невозможно не узнать. – Сумасшедший день сегодня, – сказал Ларионов.

– Бывает, – посочувствовала я, поднимаясь.

– Уже уходишь? – насторожился он.

– А ты еще что-то хочешь рассказать?

– В общем, нет.

– Тогда всего доброго.

Я пошла к двери, обернулась и подмигнула ему. Парня перекосило, возможно, от злости, а может, его обуревали иные чувства. Но мне становилось все интереснее.

Выйдя на улицу, я отпустила Сашку погулять, а сама устроилась в машине, подумала и позвонила Никитину. Все великие люди страшно заняты, этот не был исключением, однако время мне уделил и говорил ласково.

– Вы рассказывали, что Светлана с Тагаевым встречалась один раз. Теперь выходит, что два. Ларионов сообщил вам об их встрече, когда она якобы показывала Тагаеву какую-то фотографию? – задала я вопрос.

– Да-да, припоминаю. Действительно, было такое, – засуетился он.

– У вас это не вызвало интереса?

– Вы думаете, Тагаев имеет отношение к ее смерти?

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Не мог же я вот так, ни с того ни с сего спросить Светлану об этой встрече? Тогда пришлось бы рассказать, что за ней следили, а это совершенно невозможно. Но вечером, когда был у нее, я завел разговор о том, как она провела день, и она рассказала, что встречалась со своим знакомым. Я спросил: «С кем?» Она ответила: «Ты его не знаешь», а когда я дал понять, что ее уклончивость мне не нравится, пояснила: «Подруга влюбилась в парня, мне он не понравился, я попросила его фотографию и показала одному знакомому. Парень в самом деле оказался мерзавцем». Я спросил, что за знакомый, и она ответила: «Он работает в милиции». Тут я понял, что ей неудобно рассказывать о своей встрече с Тагаевым, вот она и выдала его за милиционера. Я совершенно успокоился, они были знакомы раньше, и она обратилась к нему, когда подруга попала в беду. Что в этом особенного?

– Ничего, – согласилась я и простилась с ним.

Возможно, Света рассказала ему свою историю, выдав ее за историю несуществующей подруги. Она взяла фотографию любовника, которого подозревала во всех грехах, и показала Тагаеву, а тот парня на фотографии узнал и даже предостерег ее. Очень интересно. Чем дальше, тем загадочнее. Кого же Тагаев увидел на фотографии? Сей факт он скрыл, а если Тагаев не хочет говорить, то с этим приходится мириться. Хотя попытаться еще разок все-таки стоит.

Я позвала Сашку, тронулась с места и вот тогда увидела Ларионова. Он вышел из дверей здания, снабженных табличкой «Посторонним вход воспрещен», и направился к стоянке. Я взглянула на Сашку, прикидывая, могу ли оставить его в машине в одиночестве на некоторое время. От этой мысли мне пришлось отказаться. Я схватила сумку и бросилась к остановке, едва не забыв запереть машину. Возле остановки вереницей выстроились такси. Я распахнула дверь первого же и радостно сообщила:

– Поиграем в сыщиков, если не возражаете.

Мужчина лет трицати пяти нахмурился, потом, взглянув на меня, усмехнулся:

– А я вас знаю.

– С ума сойти. Сто баксов тому, кто меня ни разу не видел.

– Понял. Куда двигаем?

– Пока не знаю. Вон за той тачкой. Если не проворонишь и внимание к себе не привлечешь, еще сотня.

– Сделаем, – воодушевился он, лихо выруливая с места и пристраиваясь за Ларионовым. Я поразмышляла о своей популярности в родном городе, а также о волшебной силе банкнот, но недолго. Ларионов свернул в переулок, а мы поехали прямо. – Там он может обратить на нас внимание, – пояснил таксист, – а деться ему некуда, только на проспект, я этот район как свои пять пальцев знаю.

Насчет района он не соврал, мастерски маскировался и ни разу не упустил Ларионова.

– Ты, часом, не в разведке служил? – спросила я.

– В десанте. А что за мужик? По делу пасешь или нелады на любовном фронте?

– Подозреваю, что крысятничает.

– Последнее дело, – кивнул парень.

– Ага. Вот и хочу разобраться.

Ларионов соблюдал правила движения, но заметно спешил. После звонка Тагаева я бы ничуть не удивилась, если бы он отправился в «Шанхай», где Тимур проводил свое время, предпочитая встречаться с людьми именно там, а не в офисе, который тоже имел место. Однако на очередном светофоре Ларионов свернул в противоположную сторону. Может, решил, что в «Шанхае» появляться не стоит, осторожничает. Любви ко мне он не испытывает, и это еще мягко сказано. Он мог предположить, что голос Тагаева я слышала и даже узнала, в этом случае нестись куда-то сломя голову неразумно. Я бы поостереглась, хотя решает не он. А может, едет человек по делам и надо мной посмеивается. Что ж, я не против.

Ларионов еще раз свернул, и стало ясно: направляется он к гостинице «Россия», по крайней мере, припарковался на ее стоянке. Вышел, попинал переднее колесо и пошел к центральным дверям.

– Что дальше? – спросил водитель.

– Подожди здесь.

Я тоже вышла, огляделась и не спеша направилась вслед за Ларионовым, прихватив с собой Сашку. Он сидел в сумке тихо, как мышь, прочувствовав ситуацию.

– Терпеть не могу загадок, – пожаловалась я. Сашка тявкнул, соглашаясь со мной. – Ничего, разберемся. А ты не вздумай высовываться.

В холле гостиницы было многолюдно, то ли туристов привезли, то ли какая-то делегация приехала, все толпились возле стойки администратора. Ларионова здесь не было. Впрочем, встречаться с ним в мои планы не входило. Комната охраны располагалась напротив, за цветочным киоском. Я вошла и громко сказала:

– Привет.

В комнате находилось двое мужчин, один пялился в монитор, другой, начальник службы безопасности, пил чай. Первый кивнул, второй ответил:

– Привет.

– Нужна твоя помощь, – сообщила я незатейливо.

– Ясное дело, зачем тебе еще приходить. И что я должен сделать, достать луну с неба?

– На что она мне? – удивилась я. – Девушка я скромная, запросы так себе… Володя, только что к вам пожаловал наш Ларионов, надо узнать, с кем он здесь встречается.

– Ларионов? – нахмурился Володя.

– Ага.

Он поморщился, отставил чашку в сторону, но выполнять мою просьбу не спешил.

– Послушай… – начал он недовольно, но я его перебила:

– Ты же знаешь, я в команде и действую с высочайшего соизволения.

Он поднялся, вздохнул вторично и одарил меня взглядом, в котором не было и намека на любовь. Такие взгляды девушке всегда обидны. Но из комнаты вышел, и это уже было хорошо. Я устроилась в его кресле, парень возле монитора не обращал на меня внимания. Прошло минут десять, через этот временной промежуток я смогла убедиться, что работа здесь налажена отлично. Володя вернулся и доложил:

– Он в баре, с каким-то мужиком, из постояльцев. Через пару минут будем знать имя и номер комнаты, где тот поселился. Все?

– Спасибо. Считай, мы в расчете.

– Тогда тебе спасибо, – отозвался он. Ему позвонили по внутреннему телефону, он снял трубку, выслушал и сообщил: – Филиппов Всеволод Андреевич, бизнесмен из Москвы, здесь в командировке, вселился сегодня в 11.30. Номер заказан заранее фирмой «Гермес».

– Насчет луны с неба я все-таки подумаю, – сказала я, направляясь к двери.

– Лучше в гости пригласи.

– Обязательно. Проводи меня в бар.

Он вышел вместе со мной.

– Ты ведь не захочешь, чтобы тебя видели, – заметил он тихо. – Встанешь в проходе на кухню, видеть будешь все, но вряд ли что услышишь. Годится?

– Хочешь, на ужин приглашу, а потом на завтрак?

– На самом деле не хочу. Я парень простой, девок люблю глупых, а с тобой дураком себя чувствуешь.

– Ты чересчур самокритичен. Скажи просто: не нравлюсь я тебе.

– Нравишься. Только у таких, как ты, мужиков как грязи, а я не люблю конкуренции. Простой я, без затей. Поняла? Вот сюда…

Мы прошли узким коридором в кухню, а оттуда в бар, то есть в бар я входить не стала, а, как и советовал Володя, пристроилась в проходе, здесь было что-то вроде ниши и даже стоял стул. Очень удобно.

– Я рядом, – шепнул он. – Потолкую с поварами. Позовешь, если понадоблюсь.

Я устроилась на стуле, наблюдая за происходящим в зале. Особого наплыва посетителей не было, за столами человек десять и возле стойки четверо. Ларионов устроился за угловым столиком, спиной ко мне. Очень удобно, не надо соблюдать конспирацию. Напротив него сидел дородный мужчина с красной физиономией. Вряд ли ему было больше пятидесяти, но выглядел он скверно, то ли пил неумеренно, то ли просто жизнь заела. Волосы коротко подстрижены, без седины, на щеке свежий порез, должно быть, руки дрожали, когда брился. На бизнесмена он не походил. Впрочем, и они разными бывают, хотя такие, как он, обычно вьются возле политиков всех мастей, без принципов и идей, зато с большим желанием получить от жизни как можно больше, любители такого большого-пребольшого куска пирога.

Тут я обратила внимание, что пьет мужчина чай, хотя время уже позволяло расслабиться, потом он попросил у бармена стакан воды – запить таблетку. Вдруг дядя трезвенник, а рожа красная от хворобы, к примеру, давление зашкаливает? Физиономист из меня никудышный, навыдумываю с три короба… Жаль, разговора не слышно, но беседуют они мирно. Ларионов что-то объясняет, а дядя в ответ согласно кивает, иногда тоже говорит или задает вопросы. Вдруг он нахмурился, покачал головой, явно чем-то недоволен. Ларионов склонился к нему, заговорил быстрее, развел руками и замолчал. Мужчина задумался, потер лицо ладонью, что-то спросил. Ларионов коротко ответил. Какое-то время оба молчали. Наконец мужчина кивнул, точно с чем-то соглашаясь, Ларионов поднялся, они пожали друг другу руки, и начальник охраны Деда направился к выходу из бара. Я покидать свое укрытие не спешила, дабы не столкнуться с ним в холле.

Я продолжала сидеть, наблюдая за мужчиной. Он взглянул на часы, попросил еще чаю, вновь взглянул на часы. Скорее всего, кого-то ждет. Я потерла нос, прикидывая, остаться и посмотреть или идти за Ларионовым? В конце концов решила, что Ларионов от меня никуда не денется, дядя перспективнее.

Опять взгляд на часы, он побарабанил пальцами по столу, возможно, нервничал или привычка у него такая. Перевел взгляд на входную дверь и как-то сразу подтянулся. Я проявила любопытство и увидела своего друга Тагаева. Он как раз вошел в бар, притормозил, оглядываясь. Дядя поднял руку, и он пошел к нему. Рукопожатие, и Тагаев устроился на месте Ларионова.

Бармен кинулся к нему со всех ног, Тагаева в городе каждая собака знала, что неудивительно, парень он у нас, скажем прямо, легендарный.

Ему принесли кофе, на который он даже не взглянул. Теперь говорил в основном дядя, а Тагаев слушал. Сидел он небрежно, развалясь, собеседник, напротив, упирался грудью в стол, стараясь быть к нему поближе. Я бы решила, что один уговаривает другого. Хоть бы одно словечко услышать… Впрочем, одно словечко ерунда. Но от любопытства меня прямо-таки распирало.

Они беседовали уже минут пятнадцать, теперь говорили оба, часто кивая, точно соглашаясь, однако в позе Тимура ощущалась настороженность. Может, я фантазирую, но дядька чем-то был ему неприятен.

Мужчина подозвал бармена, расплатился, и они вместе вышли из бара.

– Володя, – позвала я, он появился тут же. – Есть отсюда еще выход в холл?

– Идем.

Когда я оказалась в холле, Тагаев все еще был там, они стояли с Филипповым как раз посередине зала. Оба улыбались, вроде бы довольные друг другом. Филиппов проводил Тагаева до двери, и они простились. Тимур вышел на улицу, а дядя не спеша направился к лифту. Проигнорировав центральный вход, я вышла через служебный рядом со стоянкой. Таксист терпеливо ждал, машина Ларионова стояла на прежнем месте.

– Сидит уже минут двадцать, ждет кого-то, – почему-то шепотом сообщил водитель.

Тут появился и Тагаев, то есть не он, а его «Хаммер». Остановился в нескольких метрах от машины Ларионова, тот быстро пересел к Тимуру. За тонированными стеклами ничего не разглядишь, одно могу сказать: в машине он пробыл одиннадцать минут. Вышел, сел в свою тачку и поехал в направлении проспекта.

– За ним? – спросил водитель, я кивнула.

Вскоре стало ясно, путь Ларионов держит на работу, причем не особо торопится, остановился возле киоска и купил сигареты.

Я расплатилась с водителем, пересела в свою машину, отъехала на один квартал, чтоб не мозолить глаза людям, и ощутила настоятельную потребность обмозговать ситуацию. Выпустила Сашку, сама пристроилась на скамейке в уютном дворике, впрочем, не красоты сейчас занимали меня. То, что Ларионов поддерживает связь с Тагаевым, я видела собственными глазами, и это в то время, когда Дед вроде бы сильно обеспокоен тем, что Тагаев надумал идти в политику и тем самым спутать ему все карты. По идее, следовало бежать к Деду со всех ног и докладывать, что он пригрел на груди змеюку, но я не особо торопилась. Прежде всего я очень сомневалась, что Ларионов крысятничает. Деда он знает хорошо. Допустим, Тагаев его мог чем-то прижать, допустим, даже хорошо прижать, но он отлично знает, что, выступая против Деда… Из двух зол выбирают меньшее… А если Дед уже не тот и сила не та и эта банда почувствовала слабину? Вот и бросились к Тагаеву. Король умер, да здравствует король! До смерти еще слишком далеко, и Дед без боя гроша не уступит, будет стоять насмерть, как наши под Сталинградом. Было еще кое-что: Дед и Тагаев наживают деньги рука об руку, разумеется, никак этого не афишируя и даже открещиваясь друг от друга. Теперь при тесном экономическом контакте у них вроде бы наметился политический разлад. Или ничего не наметилось и эти двое просто пудрят всем мозги, разыгрывая свою партию? Одному богу известно, что они могли придумать. Возможно, у Тагаева есть на Деда обиды, тот на вершинах славы, а Тимур для него каштаны из огня таскает. Вот ему и надоело, тоже в Наполеоны захотел. Возьмут да и вцепятся друг другу в горло. Дед даже спрашивал, по какую стороны баррикады я намерена остаться? Если честно, так мне по фигу, пусть сами разбираются, мне бы отсидеться в сторонке, и плевать я хотела на их политические баталии. Вру. На Деда не наплевать. Он, сукин сын, беспринципный и жестокий, но я его люблю, раньше любила, и сейчас что-то от той любви осталось, может, немного, но в самый раз для того, чтоб не стоять в сторонке, когда его начнут жрать с потрохами. И чем я помогу? Перво-наперво тем, что никуда не полезу, дабы случайно не поломать его игру. В этой игре мне кто-то уготовил место, Дед или не Дед, поди разберись. Но я в игре, это точно, и кому-то сие очень понадобилось.

– Ох, как зубы-то ноют от открывающихся перспектив, – сказала я вслух. Сашка весело бегал возле песочницы, с интересом поглядывая на меня.

Я достала телефон и набрала номер мобильного Деда, все-таки хотелось поговорить со старым змеем, вдруг против обыкновения соизволит намекнуть, чего ждать от жизни. Дед отозвался незамедлительно, но голос его звучал с недовольством. Совершенно не родной голос, ни тебе ласки, ни радости – сплошная суровость и непреклонность.

– Чего тебе? – спросил он.

– Даже народные избранники чрезвычайно высокого полета, каким являешься ты, должны время от времени чего-то есть. В связи с этим я спрашиваю: мы не могли бы пообедать вместе?

Пауза слегка затянулась. Я собиралась было робко кашлянуть, чтобы напомнить о своем существовании, но тут он спросил:

– С чего это вдруг?

– Погода скверная. У меня депрессия. Ты со мной суров до невозможности. Сашка вредничает. Я потеряла смысл жизни и не могу найти его. Этого достаточно или мне еще что-нибудь придумать?

– Ты понимаешь, что у меня нет времени?

– Понимаю. Но ничего не могу поделать.

– Хорошо, – буркнул Дед. – Закажи столик во «Фламинго», часов на семь, нет, на шесть. Постараюсь быть. И ради бога, оденься по-человечески и оставь дома свою дурацкую таксу.

Вот так-так, хорошо, хоть Сашка не слышал.

– Пес, мне срочно надо принять черты дамы из общества. Бегом в машину.

Столик я заказала, по дороге домой заскочила в парикмахерскую и сделала прическу, на это ушло около часа. Мастер была довольна и нахваливала мою красоту. Я не слушала, просто радуясь ее радости.

Дома я провела ревизию своего гардероба, выбрала белый костюм с красной розой в петлице, натянула красные ботфорты и скроила рожу своему отражению в зеркале. Сашка наблюдал за всем этим с величайшим интересом, наверное, тоже прикидывал, чего ему следует ждать от жизни при таком раскладе. В общем, два условия я выполнила, а на третье решила наплевать и взяла Сашку с собой. Я в красных ботфортах, а он дома? Да он мне такого ни в жизнь не простит. Правда, из своей сумки он перекочевал в мою, красную. Пробовал возражать и даже кусаться, но, будучи поставлен перед фактом: либо в сумку лезть, либо телик смотреть, – вздохнул и полез в сумку.

Через пятнадцать минут я была во «Фламинго», умудрившись прийти раньше намеченного времени. К моему удивлению Дед уже сидел за столом и читал газету. В небольшом зале он был один, если не считать официанток, которые толпились возле двери в состоянии, близком к помешательству.

– Он не кусается, – сказала я им, имея в виду Деда.

– Мы знаем. Хорошая собачка. Ему миску принести?

– Мы не поняли друг друга, – констатировала я, отказавшись от миски. Дед, будучи на редкость консервативным, не придет в восторг, обедая с моей собакой за одним столом.

Дед оторвался от чтения, перевел взгляд на меня и, поспешно сложив газету, поднялся.

– Рад тебя видеть, – сказал он совершенно серьезно, но этого ему показалось мало, и он добавил: – Господи, какая ты красивая.

– Это тряпки, – пожала я плечами. – А я все та же.

– Мне нравятся твои красивые тряпки, – кивнул он, помогая мне устроиться за столом. – Ты бы сделала мне большое одолжение, если б больше внимания уделяла своим нарядам.

– Ничего себе, – развеселилась я. – Я-то думала, что работаю на тебя.

– Одно другому не мешает. Я заказал по бокалу мартини, мне еще сегодня предстоит масса дел.

– Сколько у нас времени?

– Час-полтора.

– Отлично, сможем поесть спокойно.

– Выпусти пса из сумки, к твоим чудачествам здесь привыкли.

– Я больше думала о тебе, когда его запихивала туда.

– Лучше бы ты подумала о нем и оставила дома. Что за страсть везде таскать с собой это богопротивное существо, – поморщился Дед.

– Все существа одинаково им любимы, это ведь его творение, – вступилась я за Сашку.

– При чем тут господь? Это чокнутые англичане, господу в голову бы не пришло создать такую нелепость.

– Прекрати, он же все понимает.

– Это собака. А ты тихо сходишь с ума и относишься к нему, как к… – Он замолчал.

– Наверное, в прошлой жизни я была таксой, – погрустнела я. – Не говори гадостей о моей собаке, ладно?

– Он самый умный, самый красивый, я бы хотел иметь такого внука. Годится? – спросил Дед.

– Он еще и талантливый.

– Неудивительно. Есть в кого.

– Скажи на милость, почему так: мы с тобой близкие люди и каждый раз непременно говорим друг другу гадости, – посетовала я.

– Я проникся, – кивнул Дед. – А теперь кончай маскарад и просто скажи, что тебе надо.

«А почему бы и нет?» – подумала я и в самом деле сказала:

– Сегодня Ларионов встречался с Тагаевым.

Дед нахмурился, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с большим неудовольствием.

– Ты что, следила за ним?

– Я всегда считала его гнидой.

– Я тоже невысокого мнения о твоих друзьях.

– А он твой друг? – не осталась я в долгу.

– Он начальник моей охраны. А ты спятила. – Он схватил салфетку, но тут же в досаде бросил ее. – Кто-нибудь еще знает?

– Только я.

– Немедленно прекрати это. Оставь Ларионова в покое.

– Игорь, – сказала я. – Очень скверно чувствовать себя пешкой в чужой игре. Было бы здорово, если бы ты намекнул…

– Я сказал достаточно. Оставь Ларионова в покое.

– Допустим. Что дальше?

– Забудь о том, что ты видела. – Он стиснул мне пальцы, потом разжал руку и погладил мою ладонь. – Детка, – сказал он со вздохом. – Я тебя очень люблю и надеюсь, что ты меня любишь. Мы с тобой очень близки. Но я знаю, что у тебя есть собственное мнение и оно часто не совпадает с моим. Будь иначе, я бы тебя так не любил.

– Поэтому ты мне не особо доверяешь, – закончила я с усмешкой.

Он поморщился:

– Мне не нравится такая постановка вопроса.

– Еще бы. А что мне прикажешь делать?

– Выполнять свою работу. Разберись, что там за свистопляска вокруг Никитина. А теперь, если не возражаешь, я бы хотел спокойно пообедать.

Вот так всегда. Конечно, я не ожидала, что он откроет мне душу, не такая уж я дура. Ну хоть намекнуть на свои гениальные планы он мог бы, чтоб я не тыкалась впотьмах. Что ж, играем втемную. Не привыкать. В этом, кстати, есть свои преимущества, можно действовать по обстоятельствам, не дожидаясь высочайшего соизволения. Сам напросился. Я злилась, и даже прекрасный обед меня не радовал. Дед взглянул на часы и сказал:

– Мне пора.

– Возможно, я опять нарушаю правила, но Ларионов сегодня встречался также с неким господином Филипповым, бизнесменом из Москвы. Это я на всякий случай сообщаю. Потом с этим Филипповым встречался Тагаев.

Дед задумался, стало ясно: это для него новость.

– Что собираешься делать? – спросил он через пару минут.

– Поговорить с Тагаевым, – пожала я плечами. – Тут еще какая-то мутная история с фотографией, которую ему якобы показала убитая.

– Что ж, не мне тебя учить… – Дед поднялся, поцеловал меня несколько рассеянно, из чего я заключила, что мыслями он ушел далеко. – Обо всем сразу же докладываешь мне. И поосторожней, пожалуйста.

Он ушел, а я сказала своей собаке:

– Не поверишь, как меня достали эти тайны. Макиавелли хренов. Чего нос воротишь? Макиавелли – это не ругательство. Был такой дядя, наши политики у него опыт перенимают. А дураки, вроде нас, получают по ушам. Но мы к этому делу привыкшие. Справимся.

Ох, как я была зла на Деда. А еще больше на себя. В самом деле, что мне мешает бросить все и попросту смыться? Оказалось, многое мешает. К примеру, то, что убитая женщина верила, что я найду убийцу. Чего уж об остальном говорить. Да и любопытство разбирает, что за хрень творится в Датском королевстве.

– Поедем к Тимуру, – сказала я. Сашка шевельнул ушами и завозился в сумке.

Я отправилась в «Шанхай», надеясь застать там Тагаева. Звонить ему я сочла излишним, вдруг он не придет в восторг от моей затеи и постарается избежать встречи.

Выезжая на площадь, я увидела толпу граждан. Не сказать, что слишком большую, но и не маленькую. Толпились не просто так, а под музыку. Дюжий молодец гнусаво пел что-то кабацкое, что сейчас принято называть шансоном. Молодец, помахивая ручкой, ходил по наскоро сколоченному помосту под плакатом «Казино «Пирамида», далее шли буквы помельче. Напрягать зрение и разглядывать я не стала. Тут что-то здорово бабахнуло. Я втянула голову в плечи, оказалось, зря – бабахнул салют, в темном небе расцвели экзотические цветы, жаль, почти сразу исчезли. Но тут же вновь бабахнуло, и далее минут пятнадцать сие продолжалось без перерыва.

Обалдев от всего этого великолепия, я притормозила, решив не принимать близко к сердцу знак «остановка запрещена», потерла нос и сказала Сашке:

– Смотри, пес, это то, что называется «деньги на ветер».

Кстати, казино «Пирамида» уже два месяца как принадлежало Тимуру. Чего это он вздумал народ радовать без особого повода? Неужто в самом деле метит в политики?

– Грустно и тягостно видеть, как человек пропадает, – скроив печальную физиономию, молвила я. – У него нет фантазии. Неужели нельзя придумать что-нибудь поинтереснее? Как денег накопят, так обязательно в политики. Впрочем, у меня тоже фантазии нет. Хотя в политики я не лезу, зато вожусь с трупами. Скажи на милость, зачем мне это? – Пес меня не слушал, с глупостями я ему давно надоела, и он перестал обращать на них внимание.

Пару раз вздохнув, все еще сетуя на себя, я поехала дальше. «Хаммер» Тимура красовался на стоянке, рядом с «БМВ», на котором он ездил чаще. Значит, Тагаев в «Шанхае». Китаец на входе был единственным в штате. Не подумайте, что с китайцами у нас проблемы, нет, просто Тимур решил, что для придания ресторану некой экзотичности и одного за глаза хватит. Так вот, китаец, увидев меня, распахнул дверь и поклонился, без улыбки и с величайшей серьезностью. Было время, я ломала голову, пытаясь решить, чему приписать такое его поведение, может, особому расположению ко мне Тагаева? Оказалось до смешного просто: Тагаеву попался неулыбчивый китаец.

– Тимур Вячеславович у себя, – сообщил он с троекратным поклоном.

Я свернула налево, длинным коридором прошла к кабинету Тимура и постучала. Ответа не последовало, я постучала еще раз, потом еще. Китаец слов на ветер не бросает, а он определенно сказал, что Тагаев у себя. Неужто увидел в окно мою тачку и теперь прячется? Тут дверь распахнулась, и Тагаев рыкнул без всякого намека на любезность:

– Чего надо? – Увидел меня и нахмурился. – А… это ты… заходи.

В одежде моего друга был заметен некий беспорядок. Стало ясно: штаны он надевал второпях. Пиджак валялся на столе, но комната была пуста, что, впрочем, не удивило, здесь был еще один выход в коридор. Надевая пиджак, Тимур хмуро кивнул мне:

– Садись.

Я села на диван и наткнулась взглядом на скомканные колготки, которые не только не надели, но и забыли прихватить. Я отвела от них взгляд, пытаясь сделать вид, что не заметила их, но Тагаев колготки уже увидел, подошел и выбросил за дверь. Не скажу что со злостью, но с некоторым раздражением. Потом он сел и уставился на меня, точно я была во всем виновата.

– Извини, что не вовремя, – сказала я с улыбкой. – Колготки мне не мешали.

– Заткнись, – попросил он с печалью.

– Я же извинилась. И вообще, чего ты злишься? Мог бы не открывать. Я еще немного бы попинала ногой твою дверь и ушла. А в том, что ты успешно соединяешь приятное с полезным в рабочее время, я не вижу ничего плохого.

– Не трудись, я уже понял, что ты хочешь сказать. Звучать это должно примерно так: «Мне по фигу, с кем ты трахаешься». Точно?

– Ну… – развела я руками.

– Спасибо, что еще раз напомнила, как я тебе безразличен.

– Хочешь, устрою сцену ревности? Разобью посуду на кухне, выцарапаю твоей девке глаза. Только скажи, внутренне я всегда готова. Могу заехать тебе в челюсть, хотя не жалую экстремальные развлечения.

– Заедь, – кивнул Тагаев, глядя на меня с непонятным выражением.

– Это в том смысле, что мало мне не покажется? Так я тебе на слово верю.

– Заедь и узнаешь.

– Нет уж, что-то не хочется. Пожалуй, я прощу тебе твои маленькие шалости.

– Лучше не надо.

– Кончай злиться, а? – попросила я исключительно миролюбиво. – Надеюсь, ты не думал всерьез, что я считаю, будто ты проводишь время в посте и молитве. Или есть еще причина злиться на меня, кроме забытых барышней колготок? Кстати, – решила я сменить тему, – на площади грандиозное шоу с фейерверком. Очень впечатляет.

Тимур махнул рукой, давая понять, что это ерунда, по крайней мере, обсуждать сие он не намерен.

– Ты зачем приехала? – сурово спросил он.

– Поговорить. Но вижу, что ты не в настроении.

– И о чем ты собиралась поговорить?

– О Светлане, – вздохнула я.

– О ней уже говорили.

– Точно. Но ты тогда кое-что забыл.

– Да? – Он усмехнулся.

– Да. Светлана показывала тебе фотографию.

– И что?

– Очень бы хотелось знать, что это за фотография. – Я была уверена, что он выдаст мне ту же историю, которой Светлана попотчевала Никитина: мол, у подруги приятель и все такое… Но Тагаев удивил меня, он с усмешкой помалкивал и отвечать явно не собирался. Ни усмешка, ни его взгляд мне не понравились. Было в них что-то, отчего волосы начинали подниматься дыбом. Хорошо, что прическа у меня пышная, не то беда.

– Дед пустил тебя по следу, – вдруг изрек он. – Дурака свалял. Правда, пока он об этом не знает.

– Обожаю загадки, но те, что попроще. Вот сейчас, к примеру, ты что сказал?

– Старую истину: иногда, копая яму другому, очень легко угодить в нее самому.

– Ты о себе или моем старшем друге? – Я вздохнула и заговорила серьезно. – Тимур, мне казалось, что мы вполне способны найти общий язык. В конце концов, мы друзья…

– Что? – спросил он, улыбнулся, а потом рассмеялся так задорно и весело, что я бы тоже засмеялась, если бы способна была обнаружить в своих словах хоть что-нибудь смешное. – Мы с тобой друзья? – продолжал он веселиться. – Ты хоть соображаешь, что говоришь?

– Если честно, я тебя считала другом. До сего момента точно считала, а теперь гадаю, чем умудрилась насолить тебе, раз ты занес меня в черный список?

– Ах, Детка, Детка, – хохотнул он. – Это мы-то друзья? Ты у меня заноза в заднице, мой ночной кошмар. Пристрелил бы тебя, да жить без тебя не могу.

– Не преувеличивай, – попыталась я воздействовать на него добрым словом. – Живешь, и неплохо. С эрекцией, уверена, тоже все в порядке.

Он подхватил со стола пресс-папье, неизвестно с какой целью приобретенное в антикварном магазине, и запустил в меня, но промазал, потому что я предусмотрительно залегла на диване. Сашка высунулся из сумки, с интересом наблюдая за нами и пытаясь сообразить, что за охота пришла нам дурачиться. Я подняла пресс-папье и вернула его на стол.

– Веди себя прилично.

– Пошла вон, – спокойно сказал Тагаев.

– Ладно, я все поняла. Я не ответила на твою любовь, и теперь ты копаешь под Деда, то есть просто мелко пакостишь под дверью. Это плохая идея. Мне все равно, задержится он в своем кресле или нет, а ему не все равно. Он без всего этого дерьма жить не сможет. Не буду говорить, что он мне отец родной. С родным отцом нормальные люди не трахаются, а он был моим любовником… Однако ближе человека у меня нет, и я на его стороне. Не хотелось бы видеть тебя в стане врагов. Если честно, очень бы не хотелось. Ты завариваешь кашу, которую всем нам придется расхлебывать, и я даже не уверена, что тебе это доставит удовольствие.

– Посмотрим. Вдруг ты не права, – улыбнулся Тимур.

– Что ж, – вздохнула я, – сегодня не мой день, помечу его в календаре черным. Сашка будет по тебе скучать. Я, кстати, тоже. – Я пошла к двери, не удержалась и сказала: – А если ты убил Светлану, я приложу максимум усилий, чтобы ты сел в тюрьму.

– А если не я, а кто-то другой? – спросил он с тем самым выражением, которое мне так не понравилось. – Его ты тоже посадишь?

– Не сомневайся.

– Удачи в бою, дорогая. И помни: ты только что дала слово, а слов на ветер не бросают. Даже не представляешь, какой тебя ждет сюрприз.

Можно было хлопнуть дверью, уйти гордо и с достоинством, но для этого я была слишком здравомыслящим человеком, потому предприняла вторую попытку. Вернулась и со вздохом сказала:

– Ты меня здорово напугал. Помоги мне, а?

– Хороший костюм, – подумав, сказал Тагаев. – Тебе идет. У тебя что, было свидание? Не для меня же ты так вырядилась.

– Точно, не мой день, – констатировала я с большой печалью и покинула его кабинет.

Сказать, что я насторожилась, мало, я была напугана, да так, что зубы клацали. Что эти гады затеяли? Такое впечатление, что нормальных людей вокруг уже не осталось. И спокойно им не сидится, а ты тут ломай голову. Меня неудержимо потянуло к родственным душам, которым можно пожаловаться на жизнь, испортить настроение своим нытьем и тем самым получить утешение.

Первым на ум пришел Вешняков, ему я и позвонила.

– Кончай работу, пошли пиво пить.

– Я водки хочу, – промычал он.

– Будет тебе и водка, и танцы под луной, и горькое похмелье.

– Готов страдать. Говори, где встретимся.

Я предложила пивной бар на Никитской и добавила:

– Позвоню Лялину, нечего ему отсиживаться, спокойной жизни никто не обещал.

– Вот уж он обрадуется, – съязвил Артем.

Я заехала в супермаркет, купила Сашке консервов, а потом отправилась на Никитскую, решив, что на сборы у мужчин времени было достаточно. Войдя в бар, я смогла убедиться, что оба уже на месте, сидят за резной перегородкой и потягивают пиво. Никакого уважения к женщине.

– Привет, – сказала я, устраиваясь рядом с Лялиным. Оба посмотрели на меня, переглянулись, и Артем загнусавил:

– Ты видишь?

– Вижу, – кивнул Лялин, – но глазам не верю. Красавица.

– Афродита. Не иначе как влюбилась.

– Повезло кому-то…

– Но не нам.

– Вам, – сурово кивнула я. – Причем обоим. Так что как хотите, а с сегодняшнего дня прошу любить и жаловать. Хоть по очереди, хоть сразу вместе, я давно мечтаю о веселенькой групповухе.

– Я старый человек, – заныл Лялин.

– А у меня зарплата никудышная, – влез Артем.

– На что мне твоя зарплата?

– Правильно, нечего увиливать, – поддержал Лялин. – Ты молодой, тебе и карты в руки, то есть нашу красавицу. Что, дела хреновые? – без перехода спросил он.

– Хуже не бывает, – кивнула я.

– А у меня ничего, – сообщил Вешняков. – Просто ничего, хоть ты тресни.

– А между тем завтра у нас что? – продолжил Лялин. – Завтра у нас двадцать шестое. Стремительно приближаемся к точке Х, уже почти лбом уперлись.

– Может, и не дата это вовсе, – пригорюнился Артем. – Может, мы перемудрили? И эти каракули вовсе ничего не значат?

Нам принесли еще пива, мы выпили в молчании, решив получить от жизни удовольствие. Но все хорошее, как известно, длится недолго.

– Ну, колись, чего накопал, – сказала я Лялину, когда он сделал последний глоток.

– Значит, так, – перешел он к делу. – Ваша Луганская – подруга Никитина, это вы уже знаете, познакомила их некая Анжелика Колчина, а у нее в друзьях господин Филиппов.

– Всеволод Андреевич? – насторожилась я, вспомнив дядю из Москвы, что остановился в «России».

– На ходу подметки рвет, – усмехнулся Лялин, кивнув на меня. – И зачем я вам нужен? Вы ж такие умные.

– Я глупый, – заявил Вешняков – Что за Филиппов?

– Что за Филиппов? – обратился ко мне Лялин.

– Понятия не имею. Знаю, что сейчас он в нашем городе. Был несколько часов назад.

– Все приезжие у тебя отмечаются? – съязвил Вешняков.

– Не все, но на этого пришлось обратить внимание. С ним встречался Ларионов.

– Неудивительно, – пожал плечами Олег. – Филиппов с Дедом друзья-приятели. Он один из его московских знакомцев. Человек, близкий к определенным кругам.

– Так, и что дальше? – поторопил Вешняков, с сомнением глядя на нас.

– Дальше вот что. Дед сделал ставку на Никитина, это вам известно. Никитин человек с большими амбициями, но не боец. Деду только такой и нужен, будет танцевать под его дудку, стричь купоны и радоваться. Но есть мнение, что не все московские друзья довольны этим выбором. Дед, как известно, особой гибкости не проявляет, гнет свою линию, а это нравится не всем. И взгляды друзей в вопросе о Никитине разошлись.

– Чего-то я не понял. Дед хочет Никитина, а его московские друзья – нет. Так, что ли?

– Не все московские друзья, а часть. Один-то уж точно. У него большие интересы в нашем регионе, и в этом смысле ему очень бы хотелось, чтобы Дед проявлял большую гибкость, то есть покладистость. А как этого добиться?

– Подсунуть Деду человечка, который будет отстаивать дядины интересы, – буркнула я.

– Правильно говоришь. Деду придется с ним считаться и с дядей тоже.

– И кого он хочет?

– Сие неведомо, – развел руками Лялин.

– Сегодня он встречался с Тагаевым, – пригорюнившись, сообщила я.

– Черт, – скривился Артем.

– И мне не нравится. Но кто меня спросил?

– Девку Никитину, скорее всего, подсунули. У ее муженька были финансовые проблемы, помог ему все тот же Филиппов. Дед своего выдвиженца познакомил с ним, а Филиппов не преминул воспользоваться этим. Разумеется, ему интересно было знать умонастроение Никитина и прочее.

– Оттого-то наша девушка и прикатила сюда из Москвы вслед за возлюбленным, – присвистнул Артем. – Похоже на правду.

– Я говорила с Никитиным. Его послушать, денег у Светланы куры не клюют. От него она денег не получала, только подарки, колечки и прочую ерунду. Теперь выясняется, что с деньгами у нее негусто. Очень может быть, что девушку кто-то финансировал. Так что наши догадки очень похожи на правду.

– Да все яснее ясного, – отмахнулся Вешняков. – Убиенная шпионила за Никитиным. До чего же мы, мужики, доверчивый народ, даже страшно становится.

– Никитин узнал о ее знакомстве с ТТ и обратился к Деду. Дед поручил Ларионову приглядывать за ней. Тот приглядел и донес, что девушка в порочащих ее связях не замечена.

– А вот правда это или нет, остается лишь гадать, – подсказал Лялин.

– Сразу еще один вопрос: Деду Ларионов выложил всю правду или тоже кое-что утаил? Ларионов сообщил, что Светлана показывала Тагаеву какую-то фотографию, и он рассказал об этом Никитину. Сам же Никитин поначалу этот факт скрыл. По его словам, Светлана с ТТ встречались лишь однажды. Он почему-то уверен, что Светлану с Тагаевым ничего не связывало. А ведь парень на редкость трусоват и подозрителен. И вдруг такое доверие. С чего бы это?

– Если бы между Дедом и Тагаевым не наметились некие противоречия, то такое поведение Никитина легко объяснимо, – подергал ус Лялин. – Дед сказал: «Не дергайся, Толя», и он успокоился. Но налицо конфликт. И в этом свете поведение Никитина иначе, как странным, не назовешь.

– Допустим, он ей верил, – развела я руками.

– Ей верил, а тебе правду не сказал.

– Не хотел порочить имя возлюбленной.

– Да брось ты. Сам Никитин ее и кокнул. Выболтал свои секреты, а потом перепугался, – отмахнулся Вешняков.

– А зачем тогда впутывать Ольгу? – усмехнулся Лялин.

– А ее никто не впутывал… Я имею в виду этих деятелей. Луганская почувствовала неладное и обратилась к Ольге. Теперь им деваться некуда, Дед дал «добро», чтобы быть в курсе всего происходящего и вовремя вмешаться.

– Тоска, – протянула я, потому что допускала и такое развитие сценария.

– Или еще проще. Девка шпионила за Никитиным, он достал кого-то из московской братии, девушку убили, а нам впарили его фотку, чтобы чужими руками решить свои проблемы.

– И это похоже на правду, – кивнул Лялин. – Вроде бы…

– Вроде бы? – в два голоса спросили мы.

– Все логично, одно из другого вытекает… но они хорошо знают Деда. Ему ничего не стоит закрыть дело на корню, и выйдет, что девушка отдала богу душу впустую. А что сделал Дед? Он поручил нашей Детке во всем разобраться. Отсюда вывод: не все так просто, как кажется.

– Особенно если вспомнить рассказ Луганской о таинственном любовнике, – напомнила я. – И о каком-то преступлении, в которое нас тычут носом, но пока без всякого толка.

– По-вашему, в игру вмешался кто-то третий? – нахмурился Артем и тут же заныл: – До чего ж я все это ненавижу. То ли дело карманников ловить…

– Господин Филиппов к нам неспроста пожаловал, особенно накануне известной даты, – заметил Олег.

– Мы даже не уверены… – начал Артем, но я перебила его:

– Уймись. Дай умного человека послушать.

– А я уже все сказал. Господин Филиппов здесь, Дед ведет с ним переговоры через Ларионова, хотя чего б самому не встретиться? Они, скорее всего, договорятся, как уже не раз договаривались.

– Если не вмешается третье лицо, – подсказала я.

– Ага. За ним следующий шаг, – закончил Лялин. – И это все, чем я могу порадовать.

– Нам-то что делать? – вздохнул Артем. – Следующего трупа ждать?

Мы переглянулись и дружно сказали:

– Черт… – После чего я полезла за мобильным и набрала номер Деда.

– Игорь, очень может быть, что на Никитина готовят покушение.

– С чего ты взяла?

– Хочешь, чтобы я сейчас объяснила ход своих мыслей? – разозлилась я.

– А кроме мыслей, ничего существенного? – взорвался он. – Это вы с Вешняковым измыслили? Небось сидите в каком-нибудь кабаке… – Вешняков, услышав это, обиженно скривился. – Займись делом.

– А я чем занимаюсь? – рявкнула я. – Девушка намекала на готовящееся преступление. Она близкая подруга Никитина, вполне естественно предположить…

– Кандидатов в депутаты отстреливать не модно. С ними договариваются. Но чтобы сделать тебе приятное, я сейчас позвоню ему и попрошу усилить меры безопасности.

– Большое тебе спасибо, – пропела я и отключилась. – Дед к идее отнесся прохладно, – сообщила я печально.

– Слышали. Не бережет он соратников.

– Откуда этот Никитин вообще взялся? – поморщился Артем. – Чего-то раньше я о нем не слышал.

– Потому что не любопытный, – попеняла ему я. – Правда, я о нем тоже ничего не знаю.

– А зря, – тут же съязвил Лялин. – Они с Дедом вместе начинали. Когда наш отец и учитель зарабатывал свой первый миллион, Никитин был у него замом по финансам. Потом их тропинки разошлись, но из вида они друг друга не теряли, Дед ему неоднократно помогал. Парень уехал в Киров, неплохо там развернулся, а надумав идти в политики, явился сюда под теплое крылышко. Год просидел серой мышкой, а когда к нему привыкли, Дед стал продвигать своего человечка.

– Я б в политики пошел, пусть меня научат, – вздохнул Вешняков. – Повторяю насущный вопрос: нам-то что делать?

– Что делать, что делать… убийцу девчонки искать, естественно. А уж как найдете… там ясно станет.

– Найдешь тут, как же. Одна зацепка: какой-то хмырь с бородой и усами был несколько раз в квартире на Кольцевой. Похожий по описанию тип прислал Ольге деньги.

– Соседка еще сказала, что он вроде вещички свои забрал, – подсказала я.

– Может, и так, – вновь подергал ус Лялин, была у него такая привычка. – Смотрите, что мы имеем. Если девчонка шпионила за Никитиным, а он выбалтывал ей секреты, заинтересованные дяди запросто могли начинить любовное гнездышко кое-какой аппаратурой.

– И дядя приходил ее забрать, – кивнула я, – чтоб не наводить следствие на нежелательные мысли.

– Допустим, но тогда типов с усами было два, – хмыкнул Артем. – Не могли же они, убрав аппаратуру, прислать тебе деньги, чтобы ты копалась во всем этом дерьме? Где логика?

– Логика, может, и есть, – заметил Лялин. – Просто не про нашу честь, то есть мы ее пока не видим.

– Убить человека без затей и то не могут, – пожаловался Вешняков. – Так намудрят… Фактически нас вынуждает искать ее таинственный любовник. Скажите, зачем им это?

– Чтобы ответить на твой вопрос, надо для начала узнать, кто он, – съязвил Олег. Вешняков досадливо отмахнулся.

– Появление во всей этой истории Тагаева мне очень не нравится, – помолчав, вновь заговорил Лялин. – Если он та самая третья сила, сценарий может выйти заковыристым. Ты об их встрече с Филипповым Деду донесла?

– Конечно. За что, по-твоему, мне деньги платят? А Дед об их встрече велел помалкивать.

– Дети мои, – воззвал Олег, – помните, мы только пешки в чужой игре, так что особо не напрягайтесь.

– А мы возьмем и чужую игру поломаем, – хмыкнула я.

– Ага, – обиделся Вешняков, – я очередное звание хочу.

– Не стони, получишь.

– Как же, с тобой свяжешься и не только подполковника, вообще погон лишишься. Говорила мне мама…

– Значит, Дед о связи Тагаева с Филипповым знает, – не слушая Вешнякова, думал вслух Олег. – А тебе велел об этом помалкивать. Выходит, у него свой интерес. И я даже гадать не берусь, какой. Он ведет свою партию, Тагаев свою. Хотя…

– Что? – насторожилась я.

– Так, мыслишка в голову пришла. Проехали.

– Если Тагаев надумал занять место Никитина, нас ждут сюрпризы, – вздохнула я. – Ты вот что, – повернулась я к Вешнякову, – вызови Лику на допрос, нажми на нее. Вряд ли Деду понравится, что его выдвиженец под колпаком у этих деятелей.

– Хорошо зная Деда, почти уверен: ему об этом известно, – заметил Лялин.

– В любом случае вызвать гражданочку на допрос затруднительно, – порадовал Вешняков. – Она из города исчезла.

– Что значит, исчезла?

– Должно быть, отбыла в столицу, – развел руками Артем.

– Ну и что?

– Ничего. Говорю, затруднительно. И вообще надоело мне ломать голову, давайте пиво пить.

Домой я вернулась поздно и в скверном настроении. С одной стороны, вроде бы все ясно, а с другой – запутывается все больше и больше. Чтобы подставить Никитина, Светлану убивать ни к чему. Не мог же убийца быть таким дураком, чтобы решить, что Дед позволит ему сорвать свои планы? Но ее убили. Знать бы, что за фотографию она показывала Тагаеву. А может, не было никакой фотографии и это очередной хитрый ход? И Тагаева пытаются подставить, намекнуть на его причастность к убийству?

Часам к двенадцати я пришла к выводу, что готова поверить, что Светлану убили из-за крупной суммы денег, которая находилась у нее в квартире, если б эти самые деньги кто-то не отправил мне. Должен ведь быть смысл, в конце концов?

Утром пошел снег, он тихо падал на грязный асфальт. Сашка, выйдя на прогулку, начал чихать, потом зябко ежиться и наконец потрусил к дому. Дома он забрался в кресло и загрустил. Мне тоже было невесело. Не потому, что вдруг пришла зима, к смене времен года я отношусь безразлично. Ворочалось во мне смутное беспокойство вкупе с томительным ожиданием. Сегодня предстояло проверить наши догадки. Позвонил Вешняков.

– Ты как? – спросил он хмуро.

– Нервничаю.

– Пока вроде все тихо. Мне сегодня крысы снились. Здоровые. К чему бы это?

– К очередному званию.

– А моя сказала, к неприятностям.

– Значит, будем ждать неприятностей, как же без них.

– Может, ко мне приедешь, вместе нервничать веселее, – предложил он.

– Я лучше спать пойду. Хлопнут кого-нибудь, позвони.

Мне и позвонили. Не успела я повесить трубку, простившись с Артемом, как пришлось отвечать на звонок.

– Детка, – с ехидством сказал чей-то голос, сразу и не скажешь, мужской или женский (нет, скорее мужской), – у тебя было время, но ты потратила его впустую. Очень жаль, что свой шанс ты проморгала.

– Со мной всегда так. А не могли бы вы намекнуть, чего хорошего от меня ждали?

– Теперь уже не важно, – заметили на том конце провода вроде бы с обидой, и телефон отключился.

Я грязно выругалась и заметалась по квартире, не зная, что предпринять. Позвонила Вешнякову, чтобы озадачить и его, но рабочий телефон не отвечал и мобильный тоже. Беспокойство достигло критической точки. Я села в машину с намерением ехать куда угодно, хоть по улицам без дела гонять, но эта мысль не прижилась, и на светофоре я свернула, решив заглянуть на работу, где у меня даже имелся кабинет. Правда, появлялась я в нем редко, и мы друг друга уже не узнавали.

Здание с колоннами возникло впереди, когда шум улицы перекрыл вой сирен, а через полминуты я увидела вереницу милицейских машин, которые неслись на предельной скорости. Экзотическое зрелище для нашего города.

– Мама дорогая, – пробубнила я. – Неужто банк ограбили? Да еще тот, где лежат мои сбережения.

Любопытство было так велико, что я пристроилась к колонне, но ненадолго. Впереди перекрыли проезжую часть, и парень в форме махнул жезлом, призывая меня остановиться.

– Проезд закрыт.

Тут выяснилось, что сирены воют со всех сторон, город точно взбесился.

– А что случилось? – спросила я, сунув ему под нос удостоверение.

– Убийство, заказное. Вроде киллера гоняют.

– А кого убили, не знаешь?

– Вроде бизнесмена какого-то. Если вам надо на площадь, придется объезжать по Никитской. Здесь все перекрыто.

– Спасибо, – кивнула я, знать не зная, куда мне надо.

Первым объявился Лялин.

– Ну вот, у нас труп, – порадовал он.

– Никитин?

– С тобой неинтересно. Если его хлопнул Тагаев, то он спятил. Или дела у Деда совсем хреновые.

– Я о его делах не знаю. Он скрытный.

– И слава богу. Меньше знаешь, крепче спишь.

Потом позвонил Дед:

– Убит Никитин. Возле своего дома. Съезди взгляни… Хотя какой от этого толк…

– Взгляну, – вздохнула я, когда он отключился. – Чего ж не взглянуть.

Точный адрес Никитина я не знала, где-то на Ильинской, но была уверена, что найду без труда, там сейчас половина города собралась. Ильинскую тоже перекрыли. Я предъявила удостоверение, машину пришлось оставить и идти к дому пешком.

Возле добротного особняка стояла машина «Скорой помощи» и переминалась толпа народу в форме и в штатском. Труп уже успели увезти. Я замерла в сторонке, подергивая плечами, было холодно, а я по привычке надела кроссовки. Дед прав, толку от моего пребывания здесь никакого. Я таращилась на пятно крови, припорошенное снегом, отсюда его хорошо было видно, и размышляла о тщете всего сущего. Итак, Никитин убит. Светлана знала о готовящемся покушении, в котором замешан ее любовник, лицо прямо-таки мистическое, никто и никогда его ни разу не видел. И откуда же этот любовник взялся? Шпионила она за Никитиным с благословения своих хозяев и об их планах могла знать или догадываться, но быть причастной к убийству не хотела. Допустим, Никитина она не любила, но справедливо опасалась, что, являясь свидетелем, становится для кого-то фигурой неугодной, от которой логично избавиться. Ситуация для нее сложная: и в милицию не побежишь, и заморочки с законом ни к чему, тем более что соучастие в убийстве – это зависимость от хозяев на всю оставшуюся жизнь. Вот и кинулась девушка ко мне. Ничего подобного. Не Никитина спасать она кинулась. Похоже, его судьба ее волновала мало. Она знала о готовящемся убийстве, но предпочитала молчать, чтобы не подставить своего любовника. Человека, который появился в ее жизни недавно и вызывал у нее подозрения. Если он прибыл от хозяев, то какие у нее могли быть сомнения? Допустим, не сомнения, а опасения, что он и ее не пощадит. Но если его фотографию она показывала Тагаеву, то эта версия никуда не годится. Откуда Тагаев мог знать этого человека? Предположим следующее: Никитина убрали совсем не те люди, которые установили за ним слежку. Та самая третья сила, о которой говорил Лялин. Но тогда появляется и четвертая: некто прислал мне деньги и позвонил сегодня по телефону. Зачем? Затем, чтобы предотвратить преступление, но я, по его словам, надежд не оправдала. Да, голову сломаешь, а ни до чего не додумаешься.

– Привет, – бодро возвестил Вешняков, появляясь из-за моей спины.

– Привет, – буркнула я.

– Выходит, Никитин предупреждению не внял.

– А хоть бы и внял, – пожала я плечами. – Шлепнули из оптики?

– Само собой.

– Тут либо из дома носа не показывай, либо вовсе в далекие края подавайся. И то бабушка надвое сказала. А так днем раньше, днем позже.

– Да уж, коли решили, то замочат, не убережешься. Дед, поди, поедом ест?

– Еще не виделись.

– Не позавидуешь тебе, мне хоть в этом повезло. Заказное убийство не нашего ума дело.

– Положим, и нам от него не отбодаться, – поковыряв снег носком кроссовки, сказала я, чтоб Вешняков раньше времени особо не радовался жизни.

– С какой стати? – возмутился он.

– Дед рассвирепеет и возьмет дело под личный контроль.

– А личный контроль – это у нас ты, дорогая?

– Догадливый ты мой… – Я обняла Вешнякова и похлопала по плечу. – Так что еще поработаем.

– Не хочу.

– Знаю. А подполковника хочешь? Хочешь? И получишь. Может, сразу генерала, если принесем Деду на блюде голову гада, убившего его любимца. Кстати, мне сегодня звонили. Неизвестный горько сетовал, что мы потратили время впустую и ничегошеньки не сделали. Разочарован человек. Не смогли предотвратить.

– Он, конечно, предпочел остаться неизвестным.

– Ага. Человек явно не ищет популярности.

– А жаль, я бы с ним потолковал. На его наглой роже малость потоптался бы.

– Что я слышу, Артем Сергеевич?

– Ты сейчас не такое услышишь. Сегодня и нам звонили. Некто, пожелавший сохранить свое имя в тайне, сообщил, что на господина Никитина будет совершено покушение. Правда, позвонил поздновато, малость опоздали. А то бы киллера накрыли.

– Он ушел?

– Ушел. Можно сказать, из рук выскользнул. Винтовочка осталась на память.

– Мне мент в оцеплении сказал, что киллера гоняли.

– Гоняли – сильно сказано, растворился он на заснеженных просторах. А теперь скажи, кому понадобилось нас предупреждать?

– Тому, кто хотел сохранить жизнь Никитину, – пожала я плечами.

– Тогда чуть раньше обеспокоиться стоило бы. Кто-то хотел убить двух зайцев: и от Никитина избавиться, и от киллера.

– То есть звонили для того, чтобы сдать киллера? А смысл?

– Киллер – профессия опасная. Кто-то решил, что парень свое отработал.

– И надеялся, что во время задержания его пристрелят?

– Во время задержания или чуть позже.

– Чуть позже рисковано. Паренек сообразит, что его сдали с потрохами, и от большей обиды хозяев заложит.

– Если успеет.

– Я вот что думаю, – вздохнула я. – У него есть враг, он воду мутит, а нам загадки загадывает.

– У киллера враг?

– Ага. Это он нам записочку кровью написал, мне денежки прислал и даже позвонил сегодня. Все для того, чтобы вывести нас на этого типа. А мы по бестолковости ничего не поняли. Киллер ушел, и нас, скорее всего, ожидает еще один труп. Человека, который его нанял.

– А у тебя оптимистичных прогнозов нет?

– Не держим.

– Да-а… – протянул Вешняков. – Возразить тебе трудно. Скорее всего, так оно и будет. По-твоему, наш киллер и есть таинственный любовник Светланы?

– Любовник либо он, либо тот, кто нам пытался его сдать.

– Подожди, но тогда выходит, что он девчонку убил только для того, чтобы нам записочку кровью оставить?

– Почему бы и нет.

– Тогда он псих. Терпеть не могу психов. Сам с ними психом станешь. Убить девчонку, чтобы сдать нам какую-то сволочь? Все-таки это слишком. Нет, пусть с этим кто-нибудь посообразительней меня разбирается.

– Когда можно будет взглянуть, что нам оставила Луганская в ячейке банка? – спросила я. – Чего возитесь?

– Думаешь, так просто? Там одних бумаг два десятка, банк частный, и хозяин на Канарах, а они без него чихнуть боятся. Да и наши хороши… Но теперь засуетятся.

– Вешняков, – предложила я, – пойдем водки выпьем.

– Водку я не против… А чего так?

– Что-то у меня предчувствие нехорошее. С самого утра.

– С этим надо бороться, – забеспокоился Артем. – Пошли.

Но далеко уйти нам не удалось. Ему позвонили на мобильный, и он, чертыхаясь, побежал на работу. Я подумала и решила, что не худо бы заглянуть к Деду, сделать, так сказать, ритуальные приседания. Толку от этого никакого, но он должен видеть, что я не отлыниваю и в трудную минуту пасусь рядом.

Лишь только я вошла в здание, сразу поняла: заявиться сюда было плохой идеей. Граждане либо метались по коридорам с очумелым видом, либо затаились по кабинетам. И те и другие не чаяли пережить сегодняшний день.

Приемная была пуста, дверь в кабинет Деда распахнута, кабинет тоже пуст. Вслед за мной влетела Ритка с кипой бумаг в руках.

– Где Дед? – спросила я шепотом.

– Он в бешенстве.

– Понятно. Как думаешь, стоит показаться ему на глаза или смыться по-тихому?

Ответить она не успела. Дверь, ведущая в комнату отдыха, открылась, и появился Дед. Выглядел он бодрым и совершенно спокойным.

– Совещание через двадцать минут, – сказал он Ритке. – Позвони Абрамову. А ты зайди на минутку, – кивнул он мне.

Я вошла, закрыла за собой дверь и немного потопталась у порога.

– Сядь, – сказал Дед. Я прошла и села, сам он замер у окна в своей излюбленной позе. – Ты оказалась права, – медленно произнес он, не поворачивая головы. – Не спрашиваю, как ты догадалась о готовящемся убийстве, но, если догадалась, значит, что-то тебя к этому сподвигло. Что происходит, черт возьми? – глухо спросил он.

– Со мной или вообще?

– Прекрати. Твое дурацкое чувство юмора…

– Извини, нервничаю, – покаялась я. – А что происходит, тебе лучше знать. Я могу лишь догадываться. Мне было бы много проще жить, намекни ты самую малость на свои планы.

Дед сделал вид, что не услышал этих моих слов. Прошел к столу, хмуро взглянул на меня и сказал:

– Найди убийцу.

– Киллера? – спросила я и присвистнула, выражая свое отношение к этой затее.

– Найди, – повторил он.

– Я ценю твое высокое мнение о моих способностях, но…

– Прекрати паясничать, я говорю серьезно.

– Так и я не шучу. Игорь, – заговорила я, сделав паузу, – у меня есть основания полагать, что за Никитиным присматривали, и не кто-нибудь, а твои друзья из Москвы. Очень может быть, что ты в курсе их намерений… Я не убийство имею в виду, – поспешно заметила я, увидев, как свирепеет его лицо. – Тебе наверняка известно, кто мог проявлять недовольство Никитиным и по какой причине. А вообще-то искать убийцу не мое дело, – вздохнула я, зная, что мое замечание на него не произведет никакого впечатления. Так и вышло.

– Я распоряжусь, чтобы тебе дали зеленый свет.

– Спасибо. Для начала хотелось бы заглянуть в банковскую ячейку Луганской. Может быть, там все разгадки.

– Хорошо, – кивнул Дед.

Я еще немного потосковала в кресле и, не дождавшись ни ласковых слов, ни каких-либо вообще, побрела восвояси.

Поразмышляв, я отправилась в офис к Лялину. Хотелось выслушать его мнение о происходящем. Секретарь сказала, что он у руководства, ждать его пришлось минут сорок. За это время я выпила две чашки кофе и пришла к выводу, что меня с души воротит от этого дела.

– Даже врать не буду, что рад тебя видеть, – заявил Лялин, увидев меня. Я пожала плечами, давая понять, что ему придется это пережить. – Ладно, заходи.

Он вошел в кабинет, плюхнулся на диван, а я устроилась рядом, подумала и подвинулась к нему поближе.

– Не подхалимничай, – фыркнул он.

– Я нуждаюсь в поддержке и утешении.

– С Дедом виделась?

– Конечно. Он сказал: найди убийцу.

– Киллера, что ли? На фига он ему сдался?

– У меня такое чувство, что Дед понятия не имеет, кто ему подложил свинью. Может, московские друзья здесь ни при чем? Иначе с какой стати ему пускать меня по следу?

– Что у Деда в голове, знает только Дед, а ты уже не раз и не два убеждалась, что ход его мыслей проследить затруднительно.

– А если это Тагаев?

– Зачем Тагаеву убивать Никитина? Не вижу смысла.

– В последнее время мне не нравится его умонастроение, – пожаловалась я.

– Что ж, сказано найди, так ищи. Только не особо напрягайся.

– Это я уже слышала.

Тут у меня зазвонил мобильный, высветившийся номер ни о чем мне не сказал, и голос поначалу я не узнала.

– Детка, это Владимир, из «России». У тебя пять минут, чтобы добраться до меня.

– А что случилось?

– Приежай и увидишь.

– События развиваются? – нахмурился Лялин.

– Похоже, что так. Я позвоню.

Добраться до «России» за пять минут не удалось, я потратила восемь. Вошла в холл и увидела Володю. Он вышагивал от лифта до стола администратора и был мрачнее тучи.

– Ну, – буркнула я. – В чем дело?

– Дядя, которым ты интересовалась, отдал богу душу.

– Филиппов? – нахмурилась я.

– Он самый. Застрелен в своем люксе. Заказал выпивку в номер. Официантка растерялась, увидев на двери табличку «Не беспокоить», но все же постучала, ей не ответили. Она сообщила администратору, та – охране. На телефонный звонок Филиппов не ответил, а дверь оказалась не заперта. Я обнаружил его сидящим в кресле с пулями в груди и в голове.

– Когда обнаружил?

Володя взглянул на часы:

– Двенадцать минут назад.

– Ментам звонил?

– Сначала тебе.

– Что ж, идем взглянем на убиенного.

На третьем этаже в комнате администратора плакала девушка, две женщины ее успокаивали.

– Официантка? – спросила я.

– Да, – кивнул Володя.

– А чего она ревет?

– Покойников боится.

– Она его видела?

– Нет. Но боится. Женщин трудно понять.

Возле тридцать восьмого номера переминался парень из охраны.

– В номер, кроме тебя, заходил еще кто-нибудь?

– Из наших – нет. И я не заходил, с порога все прекрасно видно.

Он распахнул дверь, и я смогла убедиться в правдивости его слов. Одноместный, но просторный люкс отделан со вкусом. Из холла дверь вела в гостиную, справа дверь в спальню, она была закрыта. В гостиной прямо напротив входной двери стояло кресло, где сейчас сидел человек. Кресло было с низкой спинкой, и я подумала, что теперь здесь придется делать ремонт, на стене за креслом красное пятно. Выглядит все это скверно. Про Филиппова и говорить нечего, я вообще трупы не люблю, а этот был, считай, без головы.

– Что делать? – сурово спросил Володя, точно я была виновата во всем.

Я быстро сняла кроссовки, достала носовой платок.

– Присмотри здесь, а я там посмотрю. Дверь закрой.

Я вошла в номер и быстро проверила шкафы и ящики тумбочек. В шкафу кейс: документы, пачка долларов, примерно тысяч пять, рубашка, носки и журнал «Плейбой». В ванной – бритвенные принадлежности. Все. Проверила карманы: связка ключей, носовой платок. Я еще раз огляделась и покинула номер.

– Вызывай ментов.

Он кивнул парню, и тот поспешил к администратору. Я надела кроссовки и спросила:

– Что еще?

– Тебе мало? – огрызнулся он.

– Мне в самый раз, пошептаться бы надо.

– Пошептаться… Черт, как назло, в мою смену.

– Чего тебя так трясет? А еще в разведке служил. Первый раз покойника видишь?

– Иди ты к черту.

– Значит, есть еще что-то, – покивала я. – Давай, колись.

Вернулся парень из охраны, на вопрос Володи о звонке в милицию он утвердительно кивнул:

– Сейчас приедут. Я просил пройти через черный ход, чтобы людей не баламутить.

– Вот это правильно, – похвалила я.

– Жди здесь, – приказал ему Володя и повел меня в свой кабинет.

Воспользовавшись тем, что мы оказались в одиночестве, я поторопила:

– Говори, что видел.

Он не спеша выпил стакан минералки, вздохнул и еще немного потянул время. Но все-таки решился.

– Мы с тобой друг друга не первый год знаем.

– Точно. Ты мне много раз помогал, так что можешь на меня рассчитывать.

– Короче, – резко сказал он, точно отрезал, – там был Тагаев.

Я устроилась верхом на стуле, почесала нос и попросила:

– Поподробней.

– Он пришел полчаса назад. Я был в холле, разговаривал с Юлькой, администратором. Тагаев прошел к лифту. Через несколько минут я увидел, что он спустился вниз. Вышел из гостиницы, сел в «Хаммер» и уехал. Через десять минут после этого официантка подняла шум.

– То есть вполне возможно, что дядю хлопнул ТТ?

– Он что, спятил? Являться сюда на своей тачке, решив замочить кого-то? Свободно разгуливает по всей гостинице… К тому же всем известно, Тимур оружие не носит.

– Последнее утверждение весьма сомнительно. С пушкой он обращается довольно ловко.

– Не только я его видел. Наверняка администратор на этаже, он же должен это понимать.

– Что тебя волнует? – спросила я.

– Тагаев будет подозреваемым номер один, если я дам показания. Если я их дам, стану свидетелем…

– Ты можешь промолчать, но, как ты сам только что сказал, не ты один его видел.

– Остальные тоже промолчат. Что скажешь?

– А что я могу сказать? – пожала я плечами. – Дело твое. Если Тагаев убил…

– Да брось ты, что он, идиот? Больно надо ему руки пачкать. Явиться в гостиницу белым днем…

– Может, он не думал убивать…

– Ты в номере что-нибудь нашла? – вздохнул Володя.

– Ничего, что показалось бы мне интересным. Думаю, если и было что интересное, то убийца это прихватил. Не обратил внимания, у Тагаева в руках что-нибудь было?

– Когда к Филиппову шел – ничего, одну руку в кармане брюк держал, левой ключами от тачки играл. Я еще подумал, что у парня хорошее настроение. А когда возвращался, в руках нес папку. Красная такая, заметная.

– Выходит, он приезжал сюда за какими-то документами.

– Выходит. Он ведь мог к кому-то другому приехать, – с надеждой начал Володя, но тут же махнул рукой.

– Не переживай. Боишься, так молчи. Пусть другие показания дают, если пожелают. – Володя с подозрением уставился на меня. Я пожала плечами. – Я серьезно.

– Иди ты знаешь куда… Тагаева подставляют, яснее ясного, и я не хочу быть замешанным в таком деле. Мне еще жить в этом городе. У Тимура память хорошая, можешь мне поверить.

– Решать тебе, – вновь пожала я плечами. – Хотя за Тагаева ты зря переживаешь. Он выкрутится. У него адвокаты, наплетут семь верст до небес.

– Ты считаешь, что он мог убить? – спросил Володя.

– Мог-то мог, а вот убил или нет, не знаю. Хотя, как и ты, склонна думать, что ума у него хватило бы не поступать столь опрометчиво. Если только папка… Она ему вдруг так могла понадобиться, что обо всем остальном он просто забыл. Надо поговорить с персоналом и постояльцами, вдруг кто-то что-то видел.

– Менты уже приехали. Надо решать.

– Пока они любуются трупом, я бы хотела поговорить с официанткой.

– Жди здесь, – кивнул Володя и удалился. Вернулся он вместе с девушкой лет двадцати пяти, она уже не плакала и вроде бы успокоилась, глаза все еще были красные и лицо слегка опухшее. – Это Ира, – коротко сообщил Володя. – А это Ольга Сергеевна. Расскажи ей, что видела.

– Он заказал обед в номер, – шмыгнув носом, начала она. – Ну я и понесла. Постучала, вошла. У него был гость. Тагаев, – перешла она на шепот. – Тимур Тагаев.

– Вы знакомы? – спросила я.

– Нет, конечно. Откуда?

– Вы с такой уверенностью назвали имя.

– Кто же Тагаева не знает? Я раньше в «Пирамиде» работала, а он там часто бывает.

– Ничего не показалось вам странным? Не похоже было, что они ссорятся?

– Что вы, нет. Нормально разговаривали, даже улыбались. Конечно, о чем они говорили, я не слышала…

– Но ведь что-то говорили?

– Когда я вошла, Тагаев сказал «занятно», повернулся, увидел меня и замолчал. А мужчина этот, убитый, заулыбался, спасибо, говорит, красавица. Я стол сервировала, он не торопил, спросил Тагаева: «Не желаете присоединиться», тот: «Нет, спасибо». Мужчина спросил, как меня зовут, я сказала, а он: «Поставьте рюмку моему гостю», он коньяк заказывал. Тагаев опять: «Спасибо, не надо», а мужчина стал говорить, что коньяк хороший и пить в умеренных дозах его полезно. Все посмеивался.

– Вам не показалось, что Тагаев чем-то недоволен?

– Нет. Он тоже улыбался.

– Вы папку там, случайно, не заметили? Красную кожаную папку?

– Она на столе лежала. Мужчина ее подвинул в сторону, когда я стол сервировала, а потом Тагаев взял ее в руки и начал просматривать бумаги. Я ушла. Потом постоялец позвонил, просил принести минеральной, я понесла, а там… Ужас какой-то… – пробормотала она.

Володя выразительно взглянул на меня, мол, что я говорил.

– Когда вы возвращались, никого в коридоре не встретили?

– Он в другую сторону шел, – быстро сказала девушка.

– Кто?

– Мужчина. Я еще удивилась, что ему там понадобилось. Дверь-то заперта, на лестничной клетке ремонт делают, вот, чтобы грязь не таскали, двери и заперли.

– Подождите, – насторожилась я, – какие двери?

– Выход на пожарную лестницу, – вмешался Володя.

– То есть этот человек, по-вашему, собирался воспользоваться пожарной лестницей?

– Так заперта же дверь. Я хотела крикнуть ему, а потом подумала, может, кто из рабочих.

– Так, еще раз, пожалуйста. Это очень важно.

Выяснилось следующее: длинный коридор поворачивал влево и заканчивался дверью на пожарную лестницу, которая должна была быть заперта. Когда Ира увидела мужчину, он как раз сворачивал туда. Назад он не вернулся, выходит, либо дверь не была заперта, либо он сумел ее открыть. Мы с Володей переглянулись.

– Рабочие сегодня на девятом этаже. Что вообще ему здесь могло понадобиться?

– Как он выглядел? – спросила я девушку.

– Я же его только со спины видела. И то мельком. Просто мужчина.

– Во что одет, в рабочий комбинезон?

– Да нет. Кажется, в джинсы, а сверху… не помню, не обратила внимания, вроде куртка темная. Я хотела ему крикнуть, но тут увидела табличку на двери «Не беспокоить» и очень удивилась. Он же только что звонил. Я пошла к Наташе, это администратор на этаже. Говорю, так и так, гость у него, а табличка висит, может, разговор важный, не хочет, чтобы мешали. А она мне: «Тагаев ушел минут пять назад».

– А сколько времени прошло с тех пор, как он позвонил? – вмешался Володя.

– Ну… минуты три. Я минералку взяла и пошла. Ресторан на третьем этаже, тут идти-то всего ничего.

– То есть звонил он уже после ухода Тагаева?

– Наверное.

Володя с заметным облегчением перевел дух и уставился на меня.

– Выходит, этот парень…

– Возможно, – пожала я плечами. – Топай, менты захотят поговорить с тобой. А я пока поболтаю с администратором и рабочими. На каком они этаже?

Пока я поднималась на лифте, позвонила Вешнякову, должен же человек знать, какой подарок нам преподнесла судьба.

– Труп? – с душевной мукой переспросил он. – Да еще кто-то из приятелей Деда? Лучше не бывает. Сейчас приеду.

Администратор на третьем этаже оказалась дамой словоохотливой. Тагаева она тоже узнала и проявила любопытство, в какой номер он вошел. Его спросить не рискнула, а взглядом проводила. В номере он находился минут двадцать. Вышел с красной папкой, и на эту деталь она обратила внимание. Спустился на лифте, потом подошла Ира и спросила, что ей делать с минералкой.

– Я сразу поняла, что-то произошло. Постучала, а когда он не ответил, вызвала охрану.

– Ира заметила мужчину в коридоре, когда относила минералку.

– Мужчину? Я никого не видела, никто не проходил. Если только из номера кто… но куда же он делся? Если б к лифту пошел, так я бы заметила, а дверь на пожарную лестницу заперта.

– Уверены? – Мы вместе прошли к двери. Так и есть, заперто.

– Вот, я же говорю… – удовлетворенно кивнула женщина.

– Но Ира утверждает, что он как раз сюда сворачивал.

– Может, он понял, что заперто, и назад в номер вернулся?

– Тогда бы она его увидела, – напомнила я.

– Да, конечно. Чудеса. Но ведь дверь заперта, значит, он не мог пройти.

«Или смог ее открыть, – подумала я, – а потом запереть на ключ».

На лифте я поднялась на девятый этаж, где работали маляры. Две женщины и мужчина.

– Мы сегодня вниз не спускались, – сразу же заявили они. – Как пришли, все время здесь. Обедали на десятом этаже, туда же и в туалет ходим, вот там комната, где переодеваемся. Никого из посторонних здесь не было, мы бы непременно заметили.

– Ольга, – услышала я голос Вешнякова, перегнулась через перила и увидела его недовольную физиономию. – Спускайся, – позвал он. – И двери проверь.

Я спустилась, добросовестно подергав двери на каждом этаже. Заперто.

– Ну что? – вздохнул Артем. – Головной боли прибавилось?

– Прогуляемся вниз.

На втором этаже дверь заперта, на первом тоже. Дверь в подвал на замке, а вот та, что выходит на улицу, открыта. Кто-то даже кирпич подложил, чтобы не захлопнулась.

– Он вошел, поднялся на третий этаж по лестнице, – вслух размышлял Вешняков, – открыл дверь, скорее всего отмычкой, вряд ли у него был ключ. Филиппов ждал официантку и не запер дверь номера, чтобы лишний раз не вставать с кресла. Этот тип спокойно вошел в номер и пристрелил его. Повезло девчонке, приди она на минуту раньше, и у нас был бы еще труп. А это что такое? – нахмурился Вешняков, заглянув под лестницу. Там лежала старая куртка. – Оставил кто-нибудь из рабочих, – вздохнул он, потряс куртку, потом не спеша проверил карманы. – Бумага какая-то. Взгляни.

Клочок бумаги был скомкан шариком. Чтобы угодить Артему, я развернула и… Наверное, я побледнела. А чувство было такое, точно в грудь мне ударили кулаком.

– Чего? – испугался Артем. Я протянула ему листок, на нем были напечатаны два слова: «Привет, Детка». – Детка с заглавной буквы, – заметил Артем, запнулся и взглянул на меня с недоумением. – Черт… это же… это тебе. Подожди, что же получается? Убийца оставил тебе записку? Он что, спятил? Одни психи кругом, нормальных преступников уже не осталось. Хоть на пенсию уходи, ей-богу. Ты это… пойдем, водички выпьем.

Он еще что-то говорил, но я не слышала. Я знала, о чем он думает, и он знал, о чем думаю я.

– Пойдем пить водичку, – сказала я с печалью.

В гостинице работала следственная бригада. Мне здесь по большому счету делать было нечего. Я позвонила Деду, чтобы сообщить о гибели соратника. Может, душа его и рвалась от отчаяния, но голос звучал сердито, не чувствовалось в нем большого горя.

– Что происходит? – посуровел он, когда я вкратце обрисовала ситуацию. – Погиб человек, а предполагаемый убийца оставляет тебе записку? Выходит, что он тебя знает?

– Боюсь, что и тебе он хорошо известен.

– В каком смысле? – рявкнул Дед, но впечатления на меня не произвел.

– Я домой, – сказала я Вешнякову. – Бедный Сашка тоскует в одиночестве.

– Ольга…

– Что? – резко спросила я.

– Ничего. Я тебе позвоню.

Я шла и кусала губы, а еще материлась, мысленно, конечно. Выходило, что Дед, по обыкновению, пудрит мне мозги. Правда, ему такая формулировка вряд ли понравится. Он недоговаривает – так звучит значительно лучше. Филиппов за его спиной спелся с Тагаевым и отдал богу душу. А киллер шлет мне привет. Допустим, Никитина убрали по решению Филиппова. Чем тому Никитин не угодил, не знаю, да и не важно это сейчас. А потом и сам Филиппов получил пулю. Следовательно, Дед, узнав о чужих хитростях, пресек их самым эффективным способом. Хотя, может, и не Дед, а его друзья. Иногда между сторонниками начинаются свары, да такие, что враги позавидуют. Филиппов наглядный пример – строил козни, спелся с неугодным человеком. А почему, собственно, я решила, что Тагаев неугоден Деду? Следует помнить: свои купоны они стригут вместе. Возможно, Дед надумал избавиться от помощника. Если в денежном эквиваленте он выиграет, то в остальном… не может Дед лично контролировать криминальный бизнес, чтоб не влезть в дерьмо по самые уши. Значит, он решил сменить Тагаева на кого-то другого. Бог с ним, с Тагаевым, не до него сейчас. Сейчас важно, на кой черт понадобилось втравить в историю меня? Кому-то понадобилось? Записку можно расценить как дурацкую выходку, но все остальное… Парень с бородой и в очках появляется в квартире Светланы после ее смерти, возвращается с сумкой. Допустим, мы правы, за Никитиным наблюдали, и в доме была какая-то аппаратура, которую поспешили убрать. Но похожий по описанию парень посылает мне деньги и записку с просьбой найти убийцу Светланы. Соседка видела мужчину несколько раз и решила, что он ее любовник. А если правда любовник? Он знал о готовящемся убийстве Никитина и пытался нас предупредить? Но кровавые каракули он оставить не мог, если только сам не убил. Чепуха. Голова раскалывается. Одно несомненно: кто-то очень расстроился, что мы не успели выйти на киллера раньше, чем погиб Никитин, оттого и позвонил и мне, и в милицию. Сам на себя заявлять не станешь… Хотя, послушать психологов, есть и такие чудаки.

А может, все проще: кто-то в самом деле хотел сдать киллера? А что, очень похоже. Позвонили слишком поздно для того, чтобы спасти Никитина, но киллер-то едва ушел. Кто-то рассчитывал, что ему повезет меньше? И такое может быть. Чего только в этой жизни быть не может.

Если у киллера возникли подозрения, а заказал Никитина Филиппов, вполне естественно расквитаться с ним. Промежуток между двумя убийствами чуть более двух часов. Очень похоже на правду. «На дерьмо это похоже», – зло подумала я. Гадать можно сколько угодно, легче от этого не станет. Одно несомненно: в рядах московских друзей Деда единством и не пахнет. Какое там единство, если начался отстрел. А если так, то труп Филиппова далеко не последний. Старый змей здорово рискует. Если б еще соизволил намекнуть… Размечталась. Ладно, разберемся.

Парень в очках и с бородкой не давал мне покоя. Если он работал на Деда или на его друзей, зачем прислал мне деньги с запиской? Ответ вроде бы очевиден: чтобы я вышла на киллера. Отсюда вывод: таинственный любовник Светланы и есть киллер. Она просила отомстить за нее и за меня плюс записка в куртке… В общем, кто он, догадаться нетрудно. Если я права, значит, ближайшее окружение Деда недовольно им или его выбором. Заигрывают с Тагаевым, а Никитина убирают. Дед должен чувствовать себя крайне неуютно. Киллера хотели сдать. Его собственные хозяева? Дед? Или кто-то еще? К примеру, Тагаев. Светлана ему показывала фотографию, и он ее о чем-то предупреждал. Очень может быть, что Тагаев. Тогда его ухмылка и намек на сюрприз, который меня ждет, становятся понятными.

– Достали меня эти тайны мадридского двора, – пробурчала я и только тогда сообразила, что ушла очень далеко и от гостиницы, и от своей машины. Пришлось возвращаться. Ко всему прочему, ноги в кроссовках окончательно замерзли, я дважды поскользнулась и едва не упала. Весь мир казался скопищем врагов, дураков и уродов. Любой знает: в таком настроении лучше сидеть дома. Туда я и отправилась.

Сашка спал в кресле. Я заварила чай, забралась на диван, закуталась в плед и дала себе слово ни о чем не думать. Вообще не думать все-таки сложно, и, чтобы отвлечься, я погрузилась в церковнославянский словарь, который в последнее время грел душу не хуже пледа. Чем дальше от суровой правды жизни, тем лучше.

Сашка проснулся, мы поужинали, я запихнула его в комбинезон, оделась потеплее, и мы пошли гулять. Сашка очень нравился редким прохожим, люди смотрели на него с улыбкой, а я с гордостью. Комбинезон у него меховой, а шапочка вязаная с помпоном, уши наружу, для чего в шапке предусмотрены специальные отверстия. Сашка часто останавливался и смотрел по сторонам, наслаждаясь произведенным эффектом. Он очень тщеславен. Как большинство мужиков. Дед, увидев нас сейчас, вряд ли порадовался бы. Наверняка стал бы ворчать, что мне надо завести ребенка, а не возиться с таксой. Я в отличие от Деда точно знаю, что ребенка мне доверять никак нельзя. Есть люди, которым заводить детей вообще ни к чему. Один мой знакомый утверждал, что от него может родиться что-то в высшей степени кошмарное, с когтями и клыками. Бахвалился, конечно, но о дурной наследственности мы наслышаны. И что перейдет от меня несчастному созданию? В пятнадцать лет я стала любовницей Деда, соблазнив друга своего отца. «Соблазнив», – сильно сказано, но смысл мало изменится, если найти более подходящее слово. С тех пор мы вместе и врозь. Правда, этому состоянию кое-что предшествовало: я влюбилась. Дед это вроде бы одобрил, но мой избранник как-то скоропостижно скончался. Хотя слово «скоропостижно» здесь не подходит, умирал он долго, в муках. А потом я жила одна, так и не сумев порвать с Дедом, иногда занималась любовью с мужиками, которых едва знала, испытывая стойкое отвращение к жизни, а еще больше к себе. Оттого случайных мужиков становилось все больше. Пока не появился тип, в которого мне менее всего стоило влюбляться. А я взяла, да и влюбилась. Может, Тагаев прав, и я способна любить лишь того, кто причиняет мне боль? Хорошенький мазохистский комплекс я передам своему ребенку. Чего это я вдруг думаю о детях? У меня пес есть.

– Пошли домой, – позвала я Сашку и обратила внимание на джип. Когда я выходила из дома, он стоял на углу, теперь переместился к противоположному входу в парк. Фары выключены, номеров в темноте не разглядишь.

– Иди-ка сюда, – пробормотала я, подхватывая Сашку на руки, и зашагала к дому, стараясь не смотреть в сторону джипа.

Машина плавно тронулась с места, развернулась и на малой скорости двинулась за мной. Я наклонилась, вроде бы поправляя поводок, джип притормозил.

– Нахалы, – вынесла я вердикт и зашагала к дому. Когда я выходила из парка, джип чуть обогнал меня и пристроился ближе к остановке. Оттуда отлично просматривается та часть дома, где находится моя квартира. – Нахалы, – повторила я с печалью, а потом решила не отставать от них. Выдала свою лучшую улыбку и направилась к джипу, постучала по стеклу. После некоторой паузы стекло чуть опустилось. – Простите, зажигалки не найдется? – вежливо спросила я. Вновь пауза, потом появилась зажигалка, окно так и не открыли, сквозь тонированные стекла ничего не было видно. – А сигарету можно? – улыбнувшись еще шире, спросила я. Окно приоткрылось пошире, я увидела мордастого парня неопределенного возраста. Взгляд у него был злобный, физиономия противная. Рядом с ним сидел еще один, но его лица было не разглядеть, запомнила я лишь одно: он в черной кожаной куртке. Мордастый протянул мне пачку сигарет. – Такие не курю, – вздохнула я.

– Других нет, – буркнул парень.

– Ну и отлично, я все равно бросила курить.

Я вернула зажигалку и пошла к дому. Ранее с этим типом мне встречаться не приходилось, что и неудивительно, номера на тачке московские.

– Помяни мое слово, – сказала я Сашке, – нас ждут испытания. Возможно, тебе даже придется пожить у Риты. Не отворачивайся, Рита тебя любит. В прошлый раз, когда ты жил у нее, ты даже поправился.

Я вошла в квартиру и на всякий случай обследовала ее, включая везде свет. Даже поднялась в мансарду, которая пустовала с момента моего заселения.

– Пусто, – изрекла я с некоторым облегчением, Сашка обратил внимание на мою суетливость и тоже заволновался. Я включила ему телевизор, чтобы он отвлекся, подошла к окну. Джип все еще стоял возле остановки. – Что ж, каждый волен проводить время так, как ему нравится. Пусть посидят, поскучают.

Зазвонил телефон, я сняла трубку, ожидая любых сюрпризов, и с облегчением услышала голос Лялина.

– Ну, как жизнь? Радует?

– Не очень.

– Дальше будет хуже. Особенно если ты решишь поучаствовать.

– В чем? – невинно поинтересовалась я.

– Детка, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Если бы не мои седины, простатит и импотенция в перспективе, я бы уже давно занял место в твоей постели.

– Врешь.

– Вру, – согласился Лялин. – Но тебя я люблю, и это чистая правда. С этим тебе придется согласиться, коли ты не раз пользовалась моей любовью.

– Любовью ни разу, только добротой.

– Мне нравится твое настроение. Обещай, что будешь благоразумной.

– Я всегда стараюсь.

– Боюсь, сейчас особый случай.

– Обожаю, когда ты говоришь загадками.

– Обожаю, когда ты строишь из себя дуру. Но и дуракам свойственно чувство самосохранения. Киллера хотели сдать, он ушел, а под твоими окнами пасутся московские ребята.

– Господи, это-то ты откуда знаешь? – с искренним изумлением спросила я.

– Кое-кто из моих людей все еще в охране Деда и обо всем, что касается тебя, сообщают незамедлительно. Тобой интересовались, и их тачка, скорее всего, все еще под твоими окнами.

– Так и есть. Мы даже успели познакомиться. Не скажу, что близко, но все равно приятно.

– А без этого нельзя было обойтись? – недовольно поинтересовался Лялин.

– Я же любопытна. Как думаешь, Дед в курсе?

– Возможно, только Ларионов. Если так, то он не спешит с докладом. Хотя и Деда не исключаю. Ты знаешь старого змея.

– Еще бы.

– Ну так что? Скажешь мне что-нибудь доброе?

– Ты мужчина моей мечты.

– Это я знаю. Скажи, что ты их всех в гробу видела и будешь думать только о себе.

– Я так и собиралась.

– Слава богу, хоть усну спокойно. Пока.

Лялин отключился, а я прошла на кухню, выпила полстакана мартини, чтобы поскорее уснуть. В отличие от Лялина спокойной ночи я не ждала.

Однако на этот раз все вышло по-другому. Уснула я почти мгновенно, а проснулась от того, что настойчиво трещал телефон. Сашка в знак протеста залаял.

– Ольга, возьми трубку! – завопил Вешняков, когда включился автоответчик. – Дело есть на сто рублей!

Я сняла трубку и сердито спросила:

– Чего у тебя? Еще восьми нет, а ты звонишь. Стоит придумать что-нибудь существенное, чтобы у меня пропало желание тебя придушить.

– Получили разрешение вскрыть ячейку в банке.

– Надо же, – съязвила я, – не прошло и года.

– К девяти подъезжай к банку.

– Мне-то зачем? – удивилась я.

– Как это? – вроде бы тоже удивился Вешняков. – Тебе что, не интересно?

– Мне интересно. Только кто ж меня пустит?

– Шутишь? – весело фыркнул Артем. – Ты у нас в списке первая, так что давай раскачивайся и рви когти к банку. Только Сашку не бери, ради Христа. Дед у нас человек исключительно уважаемый, но собачка – это все-таки слишком.

Я покачала головой и даже хмыкнула, повесила трубку и припустилась в ванную. Сонную одурь с меня как ветром сдуло. Я накормила Сашку, выпила две чашки кофе и ровно в девять тормозила возле здания банка. На стоянке замерли две «Волги», «Форд» и «Ауди», из чего я заключила, что все в сборе.

Вешняков топтался на ступеньках, ведущих к центральному подъезду.

– Где народ? – спросила я.

Артем кивнул на дверь. Банк начинал работу в 9.30, нас просили прибыть к девяти, дабы не распугать клиентов.

Дверь нам открыл охранник. В просторном вестибюле стояла группа мужчин, что-то оживленно обсуждавших. Заметив нас, все смолкли. Я поздоровалась, мне недружно ответили. Всех присутствующих, за исключением главы банка, я хорошо знала, и они меня тоже. На их лицах мелькало тщательно скрываемое недовольство, но высказать его никто не решился. И правильно. Деду это вряд ли понравится.

С главой банка мы были едва знакомы, и сейчас он подошел ко мне первым, представился, сообщил, что ему приятно меня видеть, а я напомнила, что являюсь их клиентом. Мы бы поговорили еще, но кто-то кашлянул, банкир взглянул на часы и засуетился.

– Что ж, господа, – немного пискляво начал он и как-то растерянно развел руками. – Прошу.

Появился охранник и повел нас в подвал, по дороге он придерживал тяжеленные двери и выглядел весьма ответственно. Мы вошли в небольшую комнату с металлическими шкафами вдоль стен. Арсений Егорович (так звали нашего банкира) достал из ячейки ящик, поставил его на стол и отошел в сторону. Мужчины переглянулись.

– Ольга Сергеевна, – не без язвительности сказал Николаев, – давайте вы.

Я подняла крышку и увидела конверт. Обычный почтовый конверт. Извлекла его из ящика, конверт не был заклеен, в нем лежала фотография. Я, не торопясь, достала ее, взглянула и передала Вешнякову.

– Больше ничего? – вроде бы рассердился Николаев. – Проверьте, может, еще есть записка?

Записки не было, но мне и фотографии хватило за глаза. «Ну что, Саша, наши дороги опять пересеклись. Хотим мы или нет, а судьба нас сводит. Вот как сейчас».

– Эй, – окликнул Вешняков, подергав меня за рукав. – Ты как?

– Отлично.

Следующие полчаса я пребывала в прострации, занятая своими мыслями, и не слышала, что творится вокруг. В памяти, во всяком случае, ничего не осталось. В себя я пришла только на улице: площадь, моя машина и Вешняков рядом.

– Это Лукьянов, – сказал с печалью Артем, как будто я не узнала его на фотографии. – Черт… садись в машину. – Я села, и он устроился рядом. – На снимке у него закрыты глаза, наверное, спал, когда она его фотографировала. И чего теперь делать? Эй, ты не молчи. Я, конечно, понимаю, для тебя это, как гром среди ясного неба…

– Брось, – вздохнула я. – После записки, которую ты нашел в куртке… Кто еще решился бы послать мне привет?

– А ты догадываешься, почему он это сделал? – посерьезнел Артем.

– Догадываюсь.

– Догадываешься? Он просил тебя о помощи.

– Вот так-так, – протянула я, приглядываясь к Артему.

– Конечно. Мы знаем, что Лукьянов не раз выполнял конфиденциальные поручения московских друзей Деда. Не раз и не два. Нам с тобой от него здорово досталось и тоже не раз и не два. Чтоб ему… – Тут Артем покосился на меня и недовольно нахмурился. – Логично предположить, что в этот раз он тоже был на задании. Но где-то прокололся, и девчонка его заподозрила. Теперь самое интересное. Либо из-за этого прокола, либо по иной причине, но хозяева решили избавиться от Лукьянова. Но он смылся. Скорее всего, пристрелил Филиппова и оставил тебе записку.

– И ты считаешь ее криком о помощи? – усмехнулась я.

– Почему бы и нет? Лукьянов хочет, чтобы ты включилась в игру и разобралась, что происходит.

– Я и так в игре. С самого начала. Я вот что думаю: так ли уж случайно Светлана узнала обо мне? Из всего, что она тогда наплела на приеме, выходило, будто Лукьянов ей обо мне рассказывал, что совершенно невероятно. Я болтливости за ним не замечала. И если обо мне она узнала от него, значит, он очень хотел, чтобы девушка отправилась именно ко мне.

– Думаешь, девчонку застрелил вовсе не он?

– Не знаю. Мог и он. Лукьянову человека убить – раз плюнуть.

– Ольга, – тяжко вздохнул Артем. – Дедовы друзья мутят воду. Скорее всего, они перегрызлись между собой и с Дедом у них тоже проблемы. Гибель девчонки для них ерунда, просто очередной ход. Мы с тобой уже сейчас все знаем, а чего не знаем, о том догадываемся, – сказал он. – Давай пошлем все к черту. Следствие пойдет ни шатко ни валко, а эти гады пусть стреляют друг друга на здоровье. Лукьянова ты не посадишь. Никто не даст ему сесть в тюрьму. Это ж какой хвост он за собой потянет. От него решили избавиться, а значит… как говорится: «сколько веревочка ни вейся, а все равно конец придет». Поставь Деда перед фактом и умывай руки. Это лучшее, что мы можем сделать.

– Тебя куда отвезти? – спросила я.

– На работу, конечно, куда же еще? А ты что думаешь делать?

– Загляну к Деду.

– Ага.

Дальнейшая дорога прошла в молчании. На площади мы простились. Вешняков вышел, но на работу не спешил, стоял и смотрел мне вслед.

Я отъехала на квартал и остановила машину. Уткнулась лицом в скрещенные на руле руки и задумалась. Артем прав, если от Лукьянова решили избавиться… Работа у него опасная, а главное – тупиковая. Рано или поздно схлопочешь свою пулю или придушат втихаря, если не угодишь хозяевам. Не очень-то мне верилось, что записка – просьба о помощи. Это совершенно не в духе моего бывшего возлюбленного. Он тщеславен, высокомерен и слишком горд, чтобы обратиться ко мне. Хотя, если припечет по-настоящему, тут уж не до гордости. Зная его хитрость и извращенный ум, вовсе не факт, что он не угодил хозяевам. Это может быть очередная игра, где ходы просчитаны до конца партии.

«Он здесь, – неожиданно подумала я, и дрожь прошла по моему телу. – Он здесь, рядом». Хотя, если Артем прав, я бы советовала ему исчезнуть из города как можно быстрее, и не только из города. Найти нору поглубже и забиться туда до конца дней, может, и не найдут. А если он еще здесь… значит, все не так просто.

– Он здесь, – повторила я вслух. Не зря меня вчера пасли ребятишки на джипе. Надеются, что он появится? Неужто правда появится? После того как я пообещала пристрелить его, если наши пути пересекутся еще раз? Почему бы и нет? Лукьянов – это Лукьянов. И если бы он был другим… Тут я сделала долгую паузу, не только произносить это, даже думать не хотелось. Но ведь себя не обманешь. Я пробовала, не получается.

Немного отдышавшись, я отправилась к Деду. Разговор предстоял неприятный, и я, чтобы создать себе соответствующее настроение, вспомнила все его грехи. Их набралось немало. В общем, в приемную я вошла, едва сдерживая праведное негодование. Дед принял меня сразу и, как часто бывало, спутал все мои карты. Не успела я открыть рот, как он заявил:

– Может, съездишь куда-нибудь отдохнуть?

– С чего бы вдруг? – нахмурилась я.

– Ну… ты выглядишь усталой. Я жалею, что поручил тебе эту работу.

– В самом деле? Если быть точной, я сама взвалила ее на свои хрупкие девичьи плечи, потому что Светлана смогла меня заинтриговать.

– Но теперь ты видишь, что речь идет не о банальном преступлении, – с унылым видом изрек Дед.

– В самом деле?

– Прекрати, – поморщился он.

– Тебе уже донесли, что обнаружили в ячейке банка? – спросила я, не удержавшись и выделив слово «донесли». Дед на это никак не отреагировал, прогулялся по кабинету, замер возле кресла, где я устроилась, и спросил в свою очередь:

– И что там?

– Фотография. А на фотографии господин Лукьянов Александр Васильевич.

– Вряд ли это тебя удивило, – пожал он плечами. Я усмехнулась и покачала головой. – Памятуя твою фразу о том, что мы, ты и я, неплохо знаем убийцу.

– Вольная интерпретация моих слов, но в общем правильная.

– Ну вот, теперь сомнения отпали. Уверен, Филиппова застрелил он. Что они не поделили, мне неведомо, но один пытался сдать другого, а тот в отместку его убил.

– Как все просто, – опять усмехнулась я.

– У тебя есть другие версии?

– Сколько угодно. Интересуешься?

– Не очень, – ответил Дед, немного подумав. – Я надеюсь, что этот тип уже смылся отсюда, но если кому-то придет охота с ним разбираться – ради бога. Если он все еще здесь…

– Если он все еще здесь, твои друзья могут рассчитывать на серьезные неприятности. Я хорошо знаю Лукьянова, он на многое способен.

– С моей точки зрения, ты знаешь его даже слишком хорошо. И я хочу, чтобы ты уехала.

– Боишься, что я приму его сторону? – хохотнула я.

– Очень надеюсь, что нет, – ответил он как-то чересчур серьезно. – Вряд ли ты простила…

«Тебе-то я простила», – подумала я.

– Но… ты молодая женщина, а он мужчина. И между вами было… вы были близки, – нашелся Дед.

– Не были, – покачала я головой. – Мы с ним просто занимались любовью, это разные вещи.

– Если ты намерена восстанавливать справедливость и засадить его в тюрьму, для меня это ничуть не лучше. Лукьянов опасен, а когда такого человека загоняют в угол, он опасен вдвойне. Так что отправляйся отдыхать. Я позвоню тебе, когда здесь все закончится.

Я вновь хохотнула, разглядывая пол под ногами, и покачала головой.

– Что ты мне голову морочишь? – не выдержала я, хоть и призывала себя крепиться. – Хочешь сказать, что ты понятия не имеешь о том, что происходит? Так я тебе и поверю.

– Знаю, что не поверишь. Но это как раз тот случай…

– Тогда мой долг помочь тебе и для начала во всем разобраться.

– Ольга… – начал он, но я уже подошла к двери.

– Будет что сообщить, позвоню, – сказала я, – а пока, как выражался один мой друг, ныне покойный, отправляюсь в автономное плавание. – И выскользнула за дверь, где сразу же оказалась под прицелом Риткиных глаз. – Потрясающий костюм, – сказала я, упреждая все ее вопросы.

– Глаза разуй, это платье.

– Разула, потрясающее платье. Куплю себе такое же, будем ходить, как сестры-близнецы. – Эта болтовня позволила мне пересечь приемную, не дав Ритке возможности завалить меня вопросами. – Привет, – помахала я ручкой.

– Сумасшедший дом, – сказала она мне вдогонку.

Что да, то да, очень похоже.

Дед пытается убедить меня, что не имеет отношения к происходящему. Лукьянов болтался в городе, свел знакомство с любовницей Никитина, ставленника Деда, а никто ни ухом ни рылом. По идее Ларионова надо гнать в шею. Когда его место занимал мой друг Лялин, он знал все, и даже больше того. Впрочем, Ларионов, возможно, тоже знает, спелся с дружками Деда за его спиной. Хотя полагаться на слова Деда я бы не стала. Мне известно одно: Светлана подозревала Лукьянова в отсутствии у него большой любви к ней, в наличии корыстного интереса и в перспективе – возможного преступления. Девушка погибла, и Никитин тоже. Господин Филиппов отдал богу душу, встретившись перед этим с Тагаевым. Все остальное – темный лес. С Тагаевым, кстати, стоит поговорить. Правда, вопрос: захочет ли он что-то сказать? Поразмышляв, я решила, что попытаться можно, и опять поехала в «Шанхай».

Серьезный китаец на входе молча поклонился. Я прошла к кабинету Тимура и постучала. В коридоре появился молодой человек и сообщил, что Тимур Вячеславович отсутствует.

– Где он? – задала я вопрос. Молодой человек лишь пожал плечами.

– Ему что-нибудь передать? – спросил он, когда я направилась к выходу.

– Пламенный привет.

Я немного прогулялась по улице, поглядывая на витрины. Джип, что вчера возник в моей жизни, на глаза не попадался. Либо отстали, решив, что наблюдать за мной напрасная трата времени, либо осторожничают. Осторожничать сейчас довольно глупо, если вчера вели себя так нахально. Черт с ним, с джипом. Руки дрожат, вот это скверно. Неужто Лукьянов до сих пор в городе? Надеюсь, у него все-таки хватило ума…

В этот момент я увидела «Хаммер» Тагаева, он как раз сворачивал с проспекта. Я развернулась и не спеша направилась к «Шанхаю». Тимур в сопровождении упитанного коротышки вошел в ресторан. Я зашла в ближайший магазин, бестолково поболталась от отдела к отделу, потянула время. Тагаев приехал не один, надо выждать, когда коротышка отчалит, иначе разговора не получится. Впрочем, не очень-то я верила, что разговор вообще состоится.

Через час я вновь вошла в ресторан, но в кабинете Тагаева не было, хотя «Хаммер» красовался на стоянке. Я направилась в зал, сообразив, что время обеденное. Администратор встретил меня настороженной улыбкой.

– Тимур здесь? – спросила я.

– Обедает в зале.

Он наблюдал за моими передвижениями, должно быть, знать не зная, как реагировать на мой приход. С одной стороны, хозяин не терпел, когда его беспокоили, с другой – наша дружба с Тагаевым здесь ни для кого не секрет.

Тимур сидел за столом в обществе все той же грудастой блондинки и коротышки, который при ближайшем рассмотрении оказался Фельдманом, адвокатом Тимура.

– Приятного аппетита, – пожелала я, подходя ближе.

Фельдман улыбнулся мне, блондинка сдвинула бровки, а Тимур взглянул с недовольством.

– Привет, – бросил он небрежно, потом подозвал официанта и сказал: – Принесите еще прибор.

– Спасибо, я на диете. Хотелось бы поговорить. Могу подождать в холле, чтобы не портить тебе аппетит.

– Садись. – Я села. – Ну, говори, – буркнул Тагаев.

– Без проблем. Только вряд ли ты мне за это скажешь спасибо.

– Нравится копаться в грязном белье? – спросил он презрительно.

– Это моя работа.

– Ну так смени ее. – Я не ответила, и он насмешливо добавил: – Значит, все-таки нравится.

– Сегодня ты настроен чересчур критично, – посетовала я.

– Есть повод. Твои дружки из ментовки меня с раннего утра вопросами задолбали.

– Вот как?

– А то ты не знаешь? Филиппова застрелили, а ты не в курсе?

– Ты-то здесь при чем?

– Брось прикидываться. Я с ним виделся за несколько минут до его кончины.

– Интересно.

– Хочешь сказать, что не знала об этом? А кто его застрелил, знаешь?

– Вот об этом и хотелось бы поговорить, – дипломатично изрекла я.

– Тебе хотелось, а мне нет. По поводу нашей с тобой дружбы я тебе все в прошлый раз объяснил. С чего, скажи на милость, ты взяла, что я буду тебе помогать?

– Настроение у тебя и впрямь скверное, – вздохнула я.

– Детка, ты мне надоела.

Фельдман уткнулся в тарелку, явно испытывая неловкость, зато блондинка повеселела.

– Очень жаль, – вздохнула я. Встала и ушла, раз уж ничего другого не оставалось.

Я поехала домой, то и дело косясь в зеркало. Дед прав, бросить все к черту и уехать к теплому морю. Проезжая мимо главпочтамта, я вспомнила, что давно собиралась заплатить за квартиру и телефон. Чего доброго, свет отключат, будем с Сашкой коротать вечера при лучине, а в моей дурацкой квартире столько места, что лучин не напасешься.

За квартиру я заплатила и даже заехала в магазин, что позволило мне немного успокоиться. Не стану врать, что я с оптимизмом смотрела на жизнь, но ничего особо скверного в ней уже не видела. Тагаев дал понять, что я злоупотребляю его добротой. Тем лучше. Наши отношения наконец обрели ясность, то есть теперь нет никаких отношений. Странно, что меня это огорчило. Впрочем, что тут странного. Не так уж много у меня друзей, их, между прочим, беречь надо. Но не сберегла. Не судьба, значит.

Возле дома меня ждал сюрприз: пресловутый «Хаммер», а возле него недавний друг Тимур. Он курил, привалившись к капоту, а между тем курить мы бросили вместе, и я держусь до сих пор. Он до сего дня вроде тоже держался. Видно, здорово допекли его сегодня в ментовке. Поверить, что это он так сильно переживает из-за меня, все-таки затруднительно.

– Твое настроение улучшилось? – спросила я, выходя из машины.

– Ухудшилось.

– А чего ты здесь мерзнешь?

– Тебя жду.

– Это я поняла. Обычно ты ждал в моей гостиной.

– Я же обещал не являться без приглашения, – заметил он, отбросив сигарету.

– Прошу, – указав на дверь, пропела я.

– Премного благодарен.

Я загнала машину в гараж, Тагаев поднялся в холл, сбросил куртку и снял ботинки.

– Где тапочки? – буркнул он сердито.

– Там же, где и всегда. У меня ничего не изменилось. Пообедать успел? Могу накормить.

– Перебьюсь.

– Как знаешь.

Я стала разогревать обед, а он устроился возле окна в плетеном кресле, вновь закурил, не спросив на то моего разрешения. Я молча подала ему пепельницу.

– Мы вроде завязали, – робко напомнила я. Он одарил меня недобрым взглядом, и я решила, что данную тему лучше оставить.

– Задавай свои вопросы, – поторопил он.

– Зачем с Филипповым встречался?

– О господи, менты задолбали, теперь ты. Бабки он хотел вложить в строительство ледового дворца. Я ищу инвесторов, его предложение меня заинтересовало. Приехал, встретились. Я принес ему документацию. Он с ней ознакомился, и вчера мы встретились вновь.

– В папочке документация была?

– Ага.

– Свел вас Ларионов? – невинно поинтересовалась я.

– С какой стати? Ларионова я просил разнюхать, как отнесется Дед к моей идее.

– К какой идее?

– К строительству, Детка, к строительству.

– Вот как.

– Да, вот так.

– Изумительно.

– Менты тоже остались довольны, – кивнул он.

– Светлана показывала тебе фотографию Лукьянова?

Тимур затушил сигарету, сцепил руки на груди и, помедлив, задал встречный вопрос:

– Так фотографию все-таки нашли?

– Светлана спрятала ее в ячейке банка.

– Дура, – усмехнулся Тимур. – Что она от этого выиграла?

– Расскажи мне о фотографии, – попросила я.

– Светка пришла и спросила, не мог бы я помочь ей в одном деле? Она подозревала, что ее любовник… впрочем, ты знаешь… Так как она была убеждена, что вся шпана ходит подо мной, ей желательно было знать, кто ее возлюбленный.

– И что ты?

– Посоветовал держаться от него подальше.

– Постой, ты с ним никогда не встречался, как же смог узнать его на фотографии?

Тимур засмеялся, смех у него вышел злым.

– Ах, Детка, Детка…

– Ты не ответил, – поторопила я.

– Нетрудно догадаться. Ты предпочла его, а не меня. Было интересно, что ж это за парень такой.

– Значит, проявил любопытство, – усмехнулась я.

– Разумеется. Узнал о нем более чем достаточно.

– Достаточно для чего?

– Достаточно, чтобы сделать вывод: ты из тех, кому нравится, когда об них вытирают ноги. Чего морщишься, скажи, что я не прав?

– Ты не прав, – серьезно ответила я, хотя было ясно: продолжать разговор не имеет смысла.

– Не прав? – Он опять засмеялся. – Он тебя ни в грош не ставил. Использовал, чтобы угодить своим хозяевам, между делом трахал, а ты исходила слюной…

– Это явное преувеличение. Наши пути-дорожки разошлись уже давно, и я отнюдь не исхожу слюной, как ты выразился.

– Серьезно? Ну хорошо. Теперь ты знаешь, кто убил Светлану. И что? Будешь восстанавливать справедливость? Сдашь его ментам? Ты ведь знаешь, где он?

– Не знаю, – покачала я головой.

– Разумеется, ты не знаешь.

– Не знаю, – повторила я. – Вряд ли он появится здесь. Опять же я не уверена, что ее убил он.

– Что? – поднял брови Тагаев и презрительно хмыкнул. – Ну конечно. Он безвинный страдалец, а если нет, то ты готова сделать все, чтобы он таким казался.

– Что тебе рассказала Светлана? – спросила я, желая сменить тему.

– Ничего такого, что могло бы порадовать тебя. Они познакомились случайно. И она влюбилась в него без памяти. Так, что разом поглупела. Скажи, что в нем такого особенного, что бабы по нему с ума сходят?

– Не отвлекайся. Она поглупела, что дальше?

– Дальше нашла в его шмотках пистолет. Испугалась. Не за себя, за него. Вдруг бедный мальчик влип в историю. Вызвала его на разговор. Что он ей наплел, не знаю, но она вроде бы успокоилась. Но кое-какой здравый смысл в ее башке все же остался, и она стала приглядываться к нему. Дальше вообразить нетрудно, если учесть, что она была нужна ему для того, чтобы подобраться к Никитину.

– По-твоему, он его убил?

– А по-твоему, я? Понимаю ваше желание, дорогая, обелить его честное имя, но это уже слишком. Придумай хоть одну причину, по которой он стал бы ее охмурять? Большая любовь? Твой Лукьянов понятия о таких чувствах не имеет, и тебе это хорошо известно. Он просто мразь, которая убивает за деньги, при этом используя баб, с которыми спит, а потом спокойно стреляет им в затылок. Тебе нравятся такие парни, да?

– Ты опять отвлекся.

– Извини, – он развел руками. – Я думаю, Светлана заподозрила его в желании лишить Никитина жизни. Такая формулировка тебя устроит? А еще она подозревала, что после этого ей тоже недолго небо коптить, наш милый мальчик просто избавится от нее, что он и проделал. Она сфотографировала его, когда он спал, и отправилась ко мне, хотя, если б не была дурой, пошла бы в милицию.

– Ушам своим не верю, – улыбнулась я. Мне хотелось продолжить разговор, но я видела, что Тагаев в бешенстве и вот-вот сорвется, оттого и улыбалась, надеясь придать беседе задушевность. – Ты посоветовал ей отправиться в милицию?

– Точно. Я не особо рассчитываю, что его упекут за решетку, но против этого возражать бы не стал. Интересно, что ты сделаешь в этом случае? Будешь прятать в передаче напильники или рыть подкоп? Последний ком земли, и любящие сердца соединились… Классное кино, правда?

– С ее стороны было довольно странно обратиться к тебе, – игнорируя последние слова Тагаева, заметила я. – Мне она отказалась назвать его имя, ограничилась лишь намеками. А тебе показала фотографию.

– Она знала, что я в чужие дела не полезу. К тому же положение у нее было безвыходное. Она баба, и она боялась. И за себя боялась, и его потерять боялась.

– Ты рассказал ей что-то из того, что сам смог узнать о нем?

– Я сказал, что он киллер. Для бабы с мозгами это более чем достаточно. Но мозгов она уже лишилась и думала тем местом, что между ног. Результат, как видишь, плачевный.

– А у тебя, случайно, не возникло желания обыграть ситуацию?

– Намекаешь, что я сам Светлану и убил? Для чего, скажи на милость?

– Ну, к примеру, для того, чтобы в этом обвинили Лукьянова. Хотел поломать ему игру. Судя по твоим словам, добрых чувств ты к нему не питаешь, а здесь хороший шанс…

– Вот что, я сижу и болтаю с тобой, потому что… Ты знаешь почему. Я бы с удовольствием пристрелил эту мразь. С огромным удовольствием. Я бы даже не стал торопиться, а посмотрел, как он помучается. Поползает в дерьме и повоет. Может, мне повезет, и я это увижу. Только ты меня со своим Лукьяновым не путай. Я всегда играю честно и бабам в затылок не стреляю, а также не прячусь за их спинами. И если ты еще раз посмеешь сказать мне нечто подобное…

– Ладно, – вздохнула я. – Будем считать, что поговорили. Знаешь, что я думала, слушая тебя? Вот ты злишься, а я совершенно не уверена в том, что ты не пудришь мне мозги. Ты в игре и с легкостью используешь меня, если решишь, что тебе это на руку. Скажи на милость, чем ты лучше того же Лукьянова? Ничем. Тошнит меня от вас, ребята: от него, от тебя, от Деда. Великие стратеги, мать вашу. Катись к своей грудастой, она залижет твои душевные раны.

– Она-то здесь при чем? – усмехнулся он.

– Она ни при чем, это точно.

– Только не говори, что тебя волнует, с кем и как я провожу время.

– Меня не волнует. Теперь все?

Я поднялась из-за стола, и он поднялся, пошел к двери. Я отвернулась, не желая его видеть.

– Удачи, дорогая, – со злостью сказал он.

– Всего доброго, – отозвалась я. Он схватил меня за плечо, резко дернул, поворачивая к себе. Я никогда его не видела таким. Бледное лицо, губы кривятся, в глазах тоска. Не очень-то я пуглива, но тут вдруг испугалась. – Уходи, – сказала я просительно, голос мой дрогнул. Он толкнул меня к стене, схватил за руки, больно сжал. – Ладно, двинь мне по физиономии и считай, что справедливость восторжествовала.

Еще не договорив, я поняла, что взяла неверный тон, и это привело его в бешенство. Он прижал мои руки к стене, навалился на меня всем телом и смотрел в глаза. В таком состоянии проще убить, чем отпустить, это я знала.

– Никого я не любил так, как тебя, я даже не знал, что так бывает, – медленно произнес Тагаев, а у меня мороз пошел по коже. Я сжала зубы и зажмурилась. – Смотри на меня, – зло сказал он.

– Да пошел ты к черту, – не выдержала я. А дальше начался кошмар.

– Обязательно, – хмыкнул Тагаев, – только чуть позже.

Он схватил меня за волосы и толкнул к столу, я налетела на стул, он упал, а я схватилась за стол, чтобы удержаться на ногах. Тагаев навалился сверху, стиснув мне горло левой рукой так, что стало трудно дышать.

Я всегда была уверена, что в подобной ситуации смогу постоять за себя, но сейчас вдруг на меня накатила страшная слабость. Хотелось зареветь и орать от отчаяния, от того, что в этом мире все не так и все неправильно, и два человека не способны понять друг друга, точно говорят на разных языках, и думают, и чувствуют по-разному, и ничего нет, кроме ненависти.

– Прекрати, ради бога, прекрати! – крикнула я, но он, конечно, не слышал. Он не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал, кроме желания все растоптать, вогнать в грязь.

Мой бедный пес заливисто лаял, поглупев от беспокойства, потому что не мог понять, какая муха нас укусила, почему мы орем друг на друга, почему я реву, пытаясь освободиться, ведь он считал Тагаева другом.

– Сашка, уйди отсюда! – крикнула я, потому что мне было стыдно перед своей собакой.

Тагаев порезал руку разбитой чашкой, но даже не заметил этого. Кровь хлестала из раны, ее пятна были на моей груди, бедрах, лице. Меня тошнило от отвращения и ужаса, и когда все кончилось, у меня не осталось сил даже для того, чтобы подняться. Пес больше не тявкал, он жалобно выл, забившись в угол, и смотрел оттуда на меня огромными глазами, в которых было страдание.

Это привело меня в чувство. Пошатываясь, я пошла к двери, Тимур стоял возле раковины, держал руку под струей воды, щека его нервно дергалась.

– Ты скотина, Тагаев, – сказала я с бог знает откуда взявшимся спокойствием. – Ты напугал мою собаку.

Я закрылась в ванной, встала под душ, вздрагивая всем телом. И только теперь заревела, уже от обиды, от неизбежности что-то изменить и исправить. Горячие струи били мне по лицу, а я терла его, жалобно всхлипывая. Надела банный халат, вытерла лицо полотенцем и взглянула на себя в зеркало. Увиденное мне очень не понравилось.

– Нечего строить из себя девочку, – нахмурилась я. – Переживешь.

Я причесалась, смазала лицо кремом. Спасительную безопасность ванной покидать не хотелось, хотя была уверена, что Тагаев уже покинул квартиру. Вряд ли ему приятно видеть мою физиономию. Теперь я всегда буду напоминать ему о совершенной подлости. Подлость, она всегда подлость, как ни крути.

Я открыла дверь и увидела Сашку. С разнесчастным видом он метался по холлу.

– Иди сюда, пес, – позвала я. Он подбежал вперевалочку, я хлопнулась на коленки, и Сашка ткнулся влажным носом в мои руки. – Хороший мой, хороший, – приговаривала я. – Все нормально, все хорошо.

Я повернула голову и увидела Тагаева, он стоял в дверях кухни, лицо точно булыжник.

– Ты еще здесь? – удивилась я.

Он развернулся, пошел к холодильнику, достал початую бутылку водки, чудом оставшуюся после наших последних посиделок с Вешняковым, долго искал стакан, хлопнул дверцей шкафа, схватил чашку и налил водки. Руки у него дрожали, он запустил бутылку в стену, осколки полетели по всей кухне. Залпом выпил, жадно, точно воду. Меня при виде этого перекосило. Он бросил чашку в мойку.

– Сама напросилась, – сказал зло.

– Извини, – усмехнулась я и пошла за пылесосом.

– Куда ты? – рявкнул он, точно я собралась нарушить государственную границу.

– Надо убрать здесь, иначе собака порежет лапы.

Я открыла шкаф-купе, где у меня стоит пылесос. Тагаев подошел сзади. Он молчал, привалившись плечом к шкафу.

– Ты… – пробормотал он невнятно.

– Я помню: сама напросилась. А ты наглядно продемонстрировал, кто тут принимает решения, а кому следует помалкивать. Не зря мускулатуру накачивал. Может, и мне стоит железо потягать, потренируюсь как следует, глядишь, набью тебе морду.

Я вернулась в кухню, прислушиваясь к тому, что происходит в холле. Через минуту он заглянул в кухню, уже в ботинках и куртке.

– Твоего Лукьянова подставил Дед. Не одному мне он занозой в заднице. Будь осторожной, у тебя на хвосте очень шустрые ребята. – Повернулся и ушел. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Я плюхнулась на стул, забыв про пылесос.

– Он врет, – сказала я громко, чтобы слышала моя собака. – Этого не может быть.

Допустим, Дед действительно не жалует Лукьянова, но если Тагаев сказал правду, тогда выходит, что Дед знал о готовящемся убийстве, а такого быть не может, раз он делал ставку на Никитина. Рассчитывал на то, что Лукьянова схватят во время покушения? Если так, то он здорово просчитался. Никитин мертв, а Лукьянов гуляет на свободе. Пока.

Сказал Тагаев правду или соврал со злости, желая лишить меня последних иллюзий, это еще предстоит выяснить. Кстати, иллюзий у меня кот наплакал. Полчаса назад накрылась очередная. В любом случае над его словами стоило поразмышлять. Если Тагаев не соврал, то убийство девушки и кровавые каракули на паркете становятся понятны. Дед рассчитывал, что я выйду на исполнителя раньше условленной даты, и не сомневался, что отправлю Лукьянова в тюрьму. Как известно, самый злейший враг мужчины – отвергнутые им женщины. Дед хорошо знает, как велико мое желание поквитаться. Но я его надежд не оправдала, слишком долго мы возились, и в результате Никитин погиб.

– Одни психи вокруг, – покачала я головой. – Как жить в этом мире приличной собаке?

В дверь позвонили. В первое мгновение в голову мне пришла нелепая мысль, что Тагаев вернулся. Но по здравом размышлении я решила, что это чересчур, однако дверь открывала с опаской. На пороге стоял мой друг Вешняков. И так препротивно улыбался, что становилось ясно: новости у него скверные, и он спешит поделиться ими.

– Я тут по соседству проезжал, не мог удержаться.

– Зря. Ехал бы себе мимо, – буркнула я, потому что в чем, в чем, а в мужском обществе в настоящий момент я нуждалась меньше всего.

– Ты чего такая злая? – притихнув, спросил Вешняков, пробираясь на мою кухню. – Пожрать есть чего? Сегодня весь день, как савраска, бегаю, кишки от голода сводит. А чего с кухней? – додумался спросить он, с изумлением оглядываясь вокруг. Я успела прибраться, но кое-какие следы недавней баталии все же остались. Пятно от разбитой бутылки на стене выглядело свежим и интригующим.

– Чего пристал? – вздохнула я. – Садись, сейчас кормить буду.

Вешняков устроился на своем любимом месте, с настороженным видом поглядывая на меня. Я все еще бродила в банном халате и, наклоняясь над столом, не учла, что передо мной великий сыщик, который все видит и подмечает. Синяки на груди он точно увидел, потому что его физиономия приобрела весьма гневное выражение, и он спросил сурово и непреклонно:

– Украшения откуда?

– От верблюда. Сиди и ешь молча.

– Ничего я есть не буду, пока не скажешь.

– Тогда сиди голодный.

– Можешь ты по-человечески сказать, что произошло? – рявкнул он так, что я от неожиданности подпрыгнула и некстати подумала, что добрый и плюшевый Вешняков вполне способен создать женщине определенные трудности, то есть, говоря проще, не очень-то с таким забалуешь.

– Не ори, – скривилась я. – Есть вещи, о которых женщина предпочитает не распространяться, считай, что это как раз такой случай.

– Я ничего не понял, – поскучнел Артем. Было заметно, что он сказал правду, задумчиво покусал губы и потом вдруг спросил: – Это что, Тагаев? Да я ему морду набью, сволочь бандитская.

– Вешняков, отвянь. И морду бить никому не надо. Это вообще не твое дело.

– Не мое… Что на него нашло?

– Выясняли отношения, – пожала я плечами.

– Выяснили?

– Вполне. Скажи лучше, с какими новостями ты явился пред мои светлые очи?

– С хреновыми, конечно.

– Так я и думала.

– Так где хороших взять… Слышь, Ольга, может, того, врачу покажешься?

– Ты спятил, что ли? С синяками к врачу? – возмутилась я.

– Я б этого урода…

– Тему оставили. Еще раз вякнешь, и я тебя огрею чайником. Скажи лучше, кого господь прибрал?

Вешняков вздохнул, поскреб в затылке и сообщил:

– Лику нашли. В двух километрах от города. Лежит второй день в морге, неопознанная. Без документов была.

– Застрелили?

– Задушили, аккурат в тот день, когда вы виделись. Так что ни в какую Москву она не уехала, тут и лежала, неподалеку.

– Кому понадобилось ее убивать? – нахмурилась я.

– Ну… – пожал плечами Вешняков. – Ей кто-то звонил на мобильный. Так?

– Так.

– И не пришел в восторг, что она здесь и беседует с тобой.

– По-твоему, это был Филиппов?

– Возможно. И ему очень не хотелось, чтобы она рассказала нам что-то.

– Что, собственно, она могла рассказать? – усомнилась я. – Что Филиппов купил ей дом, в котором жила ее подруга? Вот уж криминал.

– Допустим, Филиппов не хотел, чтобы мы вышли на него.

– Чушь. Они же регулярно встречались и с Никитиным, и с Ликой, и этому есть свидетели, иначе как бы об этом узнал Лялин?

– Значит, было еще что-то. Просто так людей не убивают, всегда есть причина. У девчонки имелась информация, о которой мы не должны были знать. Я другой причины не вижу.

– К примеру, ограбление, – подсказала я.

– Маловероятно. Тут вот еще что: Филиппов приехал сюда не один, а в сопровождении шофера, который одновременно и его охранник.

– И где был этот охранник, когда хозяина пристрелили?

– Сие неведомо, – развел руками Артем.

– Имя у шофера есть?

– Есть. Стрельцов Денис Витальевич, тридцать семь лет, дважды судимый, оба раза за разбойное нападение.

– Занятный выбор, – усмехнулась я.

– И я того же мнения. Зачем Филиппову охранник из уголовников, когда бывших ментов как грязи?

– Бывший мент на мокруху не подпишется, если он с мозгами. Так что парень с двумя разбойными нападениями в биографии в этом смысле предпочтительнее.

– О мокрухе пока речи нет, но уже интересно, правда? Со Стрельцовым этим сплошные загадки. Приехал он вроде бы с хозяином, но в гостинице не поселился. Где болтался – трудно сказать. Зато в день убийства Лики его видел швейцар.

– Подожди. Лика была в гостинице у Филиппова? Она что, там остановилась?

– Остановилась в «Москве», но к нему приезжала, администратор ее запомнила. А швейцар видел, как она садилась в «Лексус» с московскими номерами. В руках несла сумку, швейцар решил, что дамочка уезжает. Так вот, у Филиппова как раз такой «Лексус».

– И где он сейчас?

– Кто?

– «Лексус».

– На стоянке. А шофер исчез. Мы считали, что Филиппов шофера с машиной тут же отпустил. Обычно те, кто приезжает на своем транспорте, ставят тачки на стоянке. Заметь, «Лексус» – тачка дорогая, где попало не бросишь. Но Филиппов этой услугой не воспользовался. Вот мы и заключили: либо шофера с тачкой отпустил, либо на экспрессе приехал. Но швейцар видел машину.

– Шофер мог жить не в «России», а где-нибудь в гостинице подешевле. Или вообще у знакомых. А зачем, кстати, Филиппову гостиница понадобилась? У него же дом есть?

– Не забывай, что он появился здесь, когда Светлану уже убили. Вполне естественно, что он не хотел быть замешанным в таком деле. А может, он боялся, что дух погибшей Светланы будет мучить его по ночам. Или еще проще: не хотел, чтобы о его контактах знали. В этом смысле гостиница предпочтительнее. Толпа народу, и никому ни до кого нет дела.

– Утверждение спорное, но допустим. Тут появляется Лика. Филиппов звонит ей, и она спешит к любимому с отчетом, а любимый отправляет ее с шофером неизвестно куда.

– Примерно известно, раз она в морге оказалась.

– Не фантазируй, – призвала я его к порядку. – В морге она могла оказаться и без помощи шофера. Допустим, Филиппов решил отправить ее в Москву, от греха подальше…

– А по дороге шофер решил, что Москва – это слишком далеко, и оставил ее на втором километре, да и то в другой от Москвы стороне.

– Шофер мог просто отвезти ее на вокзал. Когда он исчез?

– Кто его знает.

– Подожди, я правильно поняла: шофера видели лишь однажды, и то не его самого, а машину?

– Машина до сих пор стоит на стоянке, а шофер исчез. Домашние понятия не имеют, где его искать.

– Так он был здесь вообще или нет?

Вешняков пожал плечами:

– Должно быть, был.

– Если киллера подставил Филиппов, ему по идее надо было озадачиться своей безопасностью. И тут бы охранник очень пригодился. А охранника-то и нет.

– Парня надо найти, это ясно, – вздохнул Артем. – Только внутренний голос настойчиво мне шепчет: «Не найдем или найдем, но ни о чем не спросим».

– Не каркай.

– Я не каркаю, я предчувствую.

– Если Филиппов был спокоен и отпустил охранника, то, может, он не имеет отношения к звонкам по телефону с предупреждением об убийстве и хлопнули его по другой причине? Все-таки должен был человек насторожиться, а он благодушествует.

– И я говорю, вокруг полно психов.

– Вот что, сгоняю-ка я на вокзал.

– Зачем?

– Узнаю, не покупала ли Лика билет до Москвы.

– И что это нам даст?

– Вешняков, надо работать, глядишь, что-нибудь и нароем.

– Ты рой, а я домой поеду. Должна же быть у человека личная жизнь?

– Должна, – согласилась я и пошла переодеваться, а когда вернулась, смогла убедиться, что с личной жизнью Вешняков не торопится, пьет чай, болтая с Сашкой. Увидев меня, он сделал последний глоток и поднялся.

– Ну что? Поехали на вокзал.

– Тебе-то зачем?

– А я там давно не был, соскучился.

На вокзале мы отправились к дежурному, который привел нас к приятной даме лет пятидесяти. Поколдовав у компьютера, она сказала:

– Да, на фамилию Колчина А. Г. продан билет на московский экспресс.

– Если она села в поезд, то выйти смогла бы лишь в Москве, экспресс идет без остановок.

– Значит, что-то ей помешало сесть в поезд. Она почему-то решила остаться и в результате оказалась в морге.

Женщина с беспокойством взглянула на нас.

Я спросила:

– Можно узнать, кто ей продал билет?

– Седьмая касса. Любавина Анна, ее смена была. Она и сейчас в седьмой.

Мы отправились к седьмой кассе. Девушка встретила нас настороженно.

– Не помните женщину, которой вы продали билет на экспресс? – спросила я, назвав число и фамилию.

– Шутите, – нахмурилась она. – Вы знаете, сколько я этих билетов продаю? Подождите… ну конечно, Колчина… деньги из паспорта выпали, целая пачка. Только билет не женщина покупала, а мужчина. Точно. Он паспорт мне протянул, я его открыла, и доллары посыпались. Он еще засмеялся, сказал: жена от него заначку прячет. Хороша заначка, там долларов пятьсот было. А он мне говорит, жена на дубленку копила, мол, нашла, где прятать, в паспорте, видно, сама забыла, куда убрала. Он еще торопился и сдачу оставил, двести тридцать рублей. Вот они, до сих пор лежат. Я кричала ему, да он не слышал, побежал на эскалатор. Жена, видно, на платформе ждала. А чего случилось? Нажаловался, что ли? Вот его сдача лежит, мне чужого не нужно.

Успокоив девушку, мы пошли в бар пить кофе.

– Похоже на то, что парень очень старался, чтобы его запомнили, – заметил Вешняков.

– Похоже, – кивнула я. – Не худо бы с проводниками поговорить, села Лика в поезд или нет.

– Нет. До Москвы два часа без остановок. В Москву экспресс прибывает в девять вечера, в это время она была уже мертва. Значит, в поезд она не села. И шофер исчез. Либо женщину убил он, либо… что-то на вокзале произошло, и они оба оказались в морге.

– Его-то в морге нет.

– Возможно, это вопрос времени, – пожал плечами Вешняков.

– Веселенький прогнозик. В пользу первой версии тот факт, что парень старался быть заметным. Мол, билет купил и в Москву отправил, а что там дальше с Ликой было, мне неведомо.

– Если шофер к убийству не причастен, значит, он по какой-то причине до вагона ее не провожал, не на ходу же она выпрыгнула?

– А если она его просто обманула? Села в вагон, помахала ручкой, а когда он ушел, покинула поезд.

– Зачем? – усмехнулся Вешняков.

– Вдруг что-то вспомнила! Или испугалась, или захотела с кем-то поговорить!

– Шоферу следовало дождаться, когда поезд тронется.

– А если торчать на перроне ему попросту было лень?

– Могу еще версию подкинуть. Кто-то подошел к нему и, очень интересуясь его хозяином, предложил прогуляться для задушевной беседы. Сделал предложение, от которого он не мог отказаться. Лика это видела и выскочила из поезда до его отправления.

– Мне бы понравилась твоя версия, – кивнула я, – если бы парень не вел себя так странно возле кассы. Уж очень он хотел запечатлеться в памяти кассира. Стрельцова надо найти.

– Ищем, – кивнул Артем. – А вот найдем ли… Хозяина его шлепнули. Если у Стрельцова рыльце в пушку и он с благословения Филиппова избавился от Лики, самое время пуститься в бега. Хозяина нет, и вступиться за него некому. Если он ее не убивал, все равно лучше где-то отсидеться и выждать, что за винегрет здесь получится. Знаешь, о чем я сегодня думал?

– Ну…

– Я лет пять на лыжах не катался. Каждый год собираюсь, не получается. Сколько всего хорошего мимо проходит, бежит время, а у нас все трупы, трупы…

– Иди работать к Лялину, – отрезала я. – И катайся на лыжах.

– И пойду. Вот получу подполковника и со спокойной душой…

– Вешняков, – вздохнула я. – Слыхал пословицу: «Горбатого могила исправит»?

– Так это про тебя, – отмахнулся он. – Я-то здесь при чем?

Я отвезла Вешнякова домой, а сама отправилась в Ромашково, хотелось проверить, не появлялся ли там шофер Филиппова накануне смерти Лики. Вешняков к этой моей идее отнесся прохладно, всех соседей уже опрашивали и ничего интересного не узнали, народ там не любопытный. Я тоже не надеялась на удачу, скорее просто не хотела возвращаться в свою квартиру. После сегодняшнего происшествия она казалась мне неуютной.

В Ромашкове меня встретили неласково, в трех домах дали от ворот поворот, еще в двух говорили весьма неохотно.

Совершенно не к месту я вспомнила Тагаева. Что он там болтал о том, что я хочу свалить вину одного человека на другого? Ничего подобного, я просто хочу разобраться.

Возвращаясь к машине, я позвонила Вешнякову.

– Скажи, друг милый, фотография Стрельцова у тебя есть?

– Ну, – невнятно промычал он, из чего я заключила, что человек ужинает.

– Надо показать ее в новостях. Лучше сегодня. Черт, сегодня не успеем.

– А пожрать мне сегодня можно? – разозлился Вешняков.

– Приятного аппетита. Ладно, я на телевидение позвоню утром и договорюсь. Желательно, чтобы фотография походила на оригинал.

– Я его сам сфотографирую, – продолжил злиться Артем.

Я ласково простилась с ним, нажала на кнопку, чтобы отключить сигнализацию, и тут выяснилось, что я забыла поставить машину на сигнализацию. Со мной такое случается сплошь и рядом. Посоветовав себе быть внимательнее, я устроилась в кабине, решив, что моя невнимательность происходит оттого, что не очень-то я дорожу своей собственностью. Вот если бы тачку я купила на свои кровные, заработанные тяжким трудом, небось… Но тут некто ухватил меня за шею, применив бойцовский захват, и прижал к сиденью. Я попыталась взглянуть в зеркало, но этого у меня не получилось. Сердце скакнуло вниз и осталось там.

– Где он? – сурово спросил мужской голос, точнее рыкнул, причем совсем рядом с ухом. Я невольно скривилась. Хватку малость ослабили, и я смогла говорить.

– Если вы хотите услышать вразумительный ответ, уточните.

– Где Лукьянов? – еще больше посуровел парень. Черт, как же я забыла о шустрых ребятах на джипе? Им надоело тратить время попусту, и они решили поторопить меня.

– С чего вы взяли, будто мне известно, где он? – спросила я, очень надеясь, что мой голос не дрожит.

– Отвечай на вопрос, сука. А будешь…

– Спокойно, – попросила я. Просьба относилась в основном к самой себе, тут, главное, не терять присутствие духа и быть максимально убедительной. – Если не ошибаюсь, мы с вами из одной команды. Сверни вы мне шею ненароком, вряд ли Деду это понравится. – Я совершенно не была уверена в правоте своих слов, но попытка не пытка.

– Плевать я хотел… – презрительно фыркнул парень, но шею все-таки отпустил.

Я повертела головой, заглянула в зеркало и увидела пренеприятную рожу. Можно было сказать, что мы знакомы, раз совсем недавно он одарил меня зажигалкой, сидя в джипе возле моего дома.

– Так с чего вы взяли, будто мне известно, где он? – вежливо спросила я.

– Он твой любовник.

– Точно. Был. Довольно давно. Мы не сошлись во мнениях по ряду ключевых вопросов. И я пообещала, что, если он здесь появится, я его пристрелю. Лукьянов серьезно отнесся к моим словам.

– Почему я должен тебе верить? – спросил парень все еще зло, но уже спокойнее.

– Если не веришь, так я с этим ничего поделать не могу. Зато я знаю, что он поверил. Ищите его в другом месте. Если хочешь знать мое мнение, так он давно отсюда смылся. Что ему здесь делать, скажи на милость? Но если вы все-таки его найдете, передайте от меня привет. Я бы с удовольствием станцевала на его морде.

– Серьезно? – с заметным интересом хмыкнул парень. – И чем он тебя допек? Бабу другую завел, а ты узнала?

– Я не ревнива. Лукьянов ваш – сволочь. А я сволочей не люблю.

– А чего же тогда с ним трахалась?

– По глупости. Поверила, что он принц из сказки, а он киллер из Москвы. Мама, я летчика люблю… – отчаянно заголосила я.

– Чего ты орешь? – разозлился парень, хотя и до того добрым не выглядел.

– Нервничаю, – покаялась я.

– Значит, вину за собой знаешь, – глубокомысленно изрек этот придурок.

– Я без вины нервничаю. Тебя боюсь. Свернешь башку, а я ни сном ни духом. Обидно. Девушка я еще молодая, пожить хочу.

– Вот что, красавица, – сурово заговорил он, однако то, что я теперь красавица, а не сука, меня воодушевило. – Держи номер телефона, это мой мобильный. Если он вдруг объявится, весточку пришлет или что, сразу звони. И помни, я с тебя глаз не спущу. И если ты мне здесь по ушам ездила, то красота твоя сильно пострадает. Я уж постараюсь, чтоб от красоты ничего не осталось, без носа да без ушей особо подолом не пометешь. Поняла? И никакой Дед тебе не поможет.

– Спасибо, что поверили и не нанесли увечий, – очень серьезно ответила я.

Он ненадолго уставился в зеркало, где отражалась моя физиономия, но при всем желании придраться ко мне не мог, вид у меня был благодарный до идиотизма.

– Пожалуйста, – буркнул он и полез из машины.

Я рванула с места как ошпаренная. Не могу сказать, что я была особенно напугана, не первый раз меня пугали и, боюсь, не в последний, если господь еще даст пожить, но разозлилась я здорово. Сразу и не сообразишь, на кого больше: на себя, на Деда с его хитрыми ходами, на Лукьянова… Меньше всего досталось мордастому, хоть он и старался больше всех. Идиот, что с него взять. А вот что за умник стоит за всем этим…

В крайнем раздражении и злости я не заметила, как оказалась возле дома. Загнала машину в гараж, вошла в гостиную и устроилась на диване рядом с Сашкой.

– Один придурок грозился оставить меня без ушей, – пожаловалась я. – Как тебе это нравится? Хороша же я буду… Пожалуй, он малость погорячился, как бы ему самому не остаться без жизненно важных органов. Как думаешь, стоит наябедничать Деду? Или обойдусь? Старый змей скроит несчастную физиономию и посоветует отправиться к теплому морю. А путного все равно ничего не скажет. Значит, перебьемся.

Пока я болтала с Сашкой, зазвонил мобильный. Я бросила его на консоли в холле, теперь решала, подойти или нет. Здравый смысл велел затаиться, но глупость, как всегда, победила.

Стеная и охая, я поднялась с дивана и направилась в холл, очень рассчитывая, что кому-то надоест звонить. Не тут-то было.

– Слушаю, – отозвалась я со вздохом.

– Это я, – сказал Лукьянов.

Мне потребовалось полминуты, чтобы отдышаться, но и тогда я предпочла оказаться поближе к дивану. В ногах, как известно, правды нет, особенно в такой ситуации.

– Удивлена? – спросил он.

– Не очень, – ответила я.

– Мне нужна твоя помощь. – Я хохотнула, а он продолжил: – Считаешь, что я спятил?

– Нет, но симптомы есть.

– Я ее не убивал, – заявил он.

– Допустим. И что?

– Надо поговорить. Сможешь сейчас подъехать к своей Ритке? Дверь на чердак в ее подъезде будет открыта.

– А ты не боишься… – Договорить я не успела.

– Не боюсь, – ответил Лукьянов. – Так ты придешь?

– Ты, должно быть, знаешь, что меня пасут?

– Потому и назначаю тебе встречу на чердаке, а не в ресторане.

Он отключился, а я отбросила мобильный в сторону, потерла лицо руками и задумалась. Лукьянов вроде бы не сомневался, что я прибегу по первому его зову. А я прибегу? Сердце-то как стучит… вот черт. Ладно, человек имеет право на то, чтобы его выслушали.

– Ты только себе не ври, – сказала я вслух и поморщилась. – Поехали к Ритке, – позвала я Сашку. – Тебе же нравится ходить в гости.

Я надела куртку, подхватила Сашку на руки и пошла к машине. На душе у меня было скверно, опять пошел снег, мокрый, надоедливый, он растекался по асфальту грязной жижей. Дворники монотонно поскрипывали, и тоска такая, хоть волком вой. Джипа в зеркале я не видела, но это не значит, что ребятишки не пасутся где-то рядом. Что ж, я еду со своей собакой к подруге. Какой-то придурок до смерти меня перепугал, и я просто боюсь оставаться одна в квартире.

Я въехала во двор Риткиного дома и с облегчением отметила, что в ее окнах горит свет. Впрочем, Ритка домоседка, а в такую погоду и вовсе носа из дома не высунет без особой на то нужды. Бросила машину возле подъезда и направилась к дверям. Никто следом за мной во дворе не появился. Неужто на слово поверили? Вряд ли. Хотя моя история выглядит вполне правдиво, особенно если они потрудились проверить ее.

Я поднялась на четвертый этаж, позвонила в Риткину квартиру.

– Привет, – обрадовалась она, открыв дверь, а я приложила палец к губам и шепнула, сунув ей в руки Сашку:

– Без вопросов. Вернусь, все расскажу. – И сама захлопнула дверь.

Прислушиваясь, не хлопнет ли дверь подъезда, я осторожно поднималась по лестнице. Как и обещал Лукьянов, дверь на чердак оказалась незапертой. Открылась она бесшумно, должно быть, он позаботился и об этом. Я сделала шаг в темноту и невольно остановилась, пытаясь справиться с дыханием, сердце стучало в горле, я всерьез подумывала: а не хлопнусь ли в обморок? С барышнями позапрошлого века такое частенько случалось при свиданиях. Впрочем, я из другого теста, да и свиданием это назвать затруднительно.

Я сделала еще шаг, аккуратно прикрыв за собой дверь. На чердаке было темно, я бы своей руки не увидела, если бы не слабый свет, пробивавшийся сквозь довольно большое чердачное окно напротив. Я быстро огляделась, Лукьянова не было видно, но это ничего не значит.

– Эй, – позвала я. – Я пришла, и я одна.

Тишина. Возможно, его и нет здесь, возможно, что-то помешало ему прийти, но тут мой внутренний голос возвестил: «Ерунда. Он здесь. Где-то за спиной. Наверняка присматривается».

Я прошла к окну, где было светлее, с намерением устроиться на перевернутом ящике, который кто-то оставил здесь, и тогда почувствовала движение за спиной, резко повернулась и едва не ткнулась носом в Лукьянова.

– Привет, – сказал он, особо не повышая голоса, но и не шепотом.

– Привет, – кивнула я, устраиваясь на ящике. Он предпочел стоять, нависая надо мной, что слегка раздражало, приходилось говорить, задрав голову. – Ну, чего звал? – вздохнула я.

– Я уже сказал, мне нужна помощь.

– С чего ты взял, что я буду тебе помогать? – удивилась я.

– Но ты ведь пришла, – спокойно пожал он плечами. Он не из тех, кого легко вывести из себя, и сейчас, несмотря на крайне неприятную для него ситуацию, он выглядел спокойным. Это даже слегка смахивало на равнодушие, хотя вряд ли Лукьянова не заботит собственная судьба. На самоубийцу он никогда не походил.

– У меня могли быть для этого разные причины, – возразила я. – Самая простая: любопытство. А что? Порок вполне извинительный.

– Я ее не убивал, – сказал Лукьянов, приблизив свое лицо к моему, и я очень близко увидела его глаза, светлые, холодные, они и сейчас казались мне равнодушными, хотя он ожидал от меня помощи, не просил, нет, просить он не умеет.

Он мог говорить правду, а мог и врать. Врал он мастерски и не находил в этом ничего плохого, если считал, что сие необходимо для достижения цели. Не это меня сейчас занимало, а то, что он стоит слишком близко, я вижу его лицо и чувствую его запах, а ведь не думала, что судьба вновь сведет нас. Нет, я, конечно, надеялась, хоть и не хотела этого, справедливо предполагая, что ничего хорошего для меня из этой встречи не выйдет… И все же надеялась. И вот он стоит передо мной, и мне надо решать… Впрочем, я уже все решила, когда поехала сюда.

– Возможно, – спокойно сказала я, отводя взгляд. – Ну и что? Хочешь найти тех, кто тебя подставил?

– Допустим, хочу.

– Ищи, – пожала я плечами. – Перестреляй всех своих врагов, и что изменится? На твоем месте я бы поспешила смыться и жить в теплых краях долго и счастливо.

– Я не могу смыться, не закончив кое-какие дела.

– Ну так заканчивай их поскорее. – Я поднялась с намерением уйти. Лукьянов схватил меня за руку.

– Помнится, однажды ты сказала, что умрешь за меня, – жестко сказал он, а я тихонько присвистнула.

– Вона как… Ну, если ты вспомнил об этом, значит, и вправду дела твои хреновы. – Я вздохнула и вновь устроилась на ящике. – Рассказывай.

– Уверен, ты все знаешь не хуже меня, – хмуро бросил он. Представляю, как он злился. Просить о помощи кого-либо для такого парня все равно что бродить босиком по раскаленным углям, а просить о помощи меня и вовсе никуда не годилось. – Я не убивал ее. Если хочешь знать, она мне нравилась. – Он сделал паузу, наверное, рассчитывая, что я отвечу, но я просто сидела и ждала, что он скажет дальше. – Ее убили, чтобы подставить меня. – Он опять сделал паузу и добавил: – Ты мне не веришь?

Великое достижение для такого парня: он интересовался моим мнением, как будто оно для него что-то значило. Голос его при этом звучал странно, что-то в нем было такое… только голос выдавал его состояние, он нервничал, а возможно, и боялся. Странно думать о Лукьянове такое, но, в конце концов, он всего лишь человек…

– Почему же? – удивилась я. – Ты вполне мог сказать правду, для разнообразия, и девушка могла тебе понравиться. И тебя действительно могли подставить. Если честно, я почти уверена в этом. То есть кое-что позволяет мне думать, что так оно и есть.

– Кое-что? – устраиваясь напротив меня на корточках, спросил Лукьянов.

– Ага. – Я взглянула на часы. – Обсуждать все это сейчас не стоит. Ребятишки могут оказаться умнее, чем мы думаем. – Я поднялась и пошла к двери. – Надеюсь, у тебя есть безопасное убежище. Зная тебя, я почти уверена: ты об этом позаботился. – Он не ответил, и я расценила это как согласие. – Так вот. Я разберусь, что за хрень происходит и кому понадобилось подставлять тебя, но на это понадобится время. Трудно сказать, сколько, может, неделя, может, месяц, а может, пара дней.

– И ты предлагаешь мне все это время отсиживаться в какой-нибудь норе? – хмыкнул он. Лукьянов ужасно самолюбив, и сейчас его самолюбие было задето.

– А ты что хочешь?

– Чтобы мы…

– Не пойдет, – перебила я. – Местоимение мы к нашему случаю не подходит.

– Ты мне не доверяешь? – вроде бы удивился он.

– А у тебя могут быть в этом сомнения? – в свою очередь, удивилась я. – Мне не нужен напарник, за которым надо приглядывать двадцать четыре часа в сутки. Если тебя мое предложение не устраивает…

– Не устраивает, – зло сказал он.

Я пожала плечами и шагнула к двери, а он опять схватил меня за руку.

– Наслаждаешься ситуацией, да? Наконец-то я в дерьме по самые уши…

– И что в этом для меня хорошего? – удивилась я. – Постарайся не задавать дурацких вопросов. И не звони мне, это опасно. Если мне повезет, ты об этом узнаешь очень быстро.

Теперь он ничего не ответил, и это позволило мне спокойно покинуть чердак.

Ритка открыла сразу, как будто все это время паслась у двери.

– В чем дело? – жарко зашептала она. – Я тут чуть с ума не сошла.

– Ритка, ты хороший человек? – спросила я.

– Ну… – нахмурилась она.

– Возьми на время мою собаку.

– С какой стати?

– Работы полно. Сашка сидит дома и злится на меня.

– Чего ты мне лепишь? – взорвалась она и потащила в кухню. Из гостиной выглянул ее супруг, но Ритка захлопнула дверь перед его носом, а я порадовалась за Сашку, он устроился в кресле перед телевизором, заботливо прикрытый пледом.

– Ты хороший человек, – удовлетворенно кивнула я. – Моя собака в надежных руках.

– Немедленно объясни, что происходит.

Зная Риткину безотвязность, я понимала, что рассказать ей что-то придется, и теперь прикидывала, что стоит поведать ей, а что лучше утаить.

– Понимаешь, тут такая штука, – заунывно начала я. – В этом деле открылись кое-какие… короче, дельце малоприятное.

– А что Дед? – нахмурилась Ритка.

– Дед, как всегда, темнит и в руки не дается. Я лезу не в свое дело, что не очень-то приятно, поэтому Сашке лучше пожить у тебя.

– Ты… – Ритка сглотнула, глядя на меня с печалью. – Ты хочешь помочь ему? – наконец-то выговорила она.

– Кому? – попыталась я выглядеть удивленной.

– Брось. Ты что, забыла, где я работаю? Ольга… – Она взяла меня за руку, бестолково теребила пальцы, похоже, совершенно этого не замечая. – Он… убийца. И он тебя не любит. Ты это знаешь лучше меня. Будь это иначе, он бы тебя никогда не бросил. Таких, как ты, не бросают.

– Не преувеличивай, – оптимистично улыбнулась я. – Всех бросают. И я не собираюсь ему помогать. Я просто хочу разобраться. Это не одно и то же. А теперь я пойду, ладно?

– Подожди, – жалобно попросила она, так жалобно, что у меня дрогнуло сердце. – Поговори со мной. Черт возьми, по-твоему, я гожусь лишь на то, чтобы посидеть с твоей собакой?

– Зря ты так, – вздохнула я. – Я тебя люблю. И это просто дело, каких было с десяток. Я разберусь, честно. А потом мы с тобой поболтаем. – Я поцеловала ее и заспешила к двери.

Наверное, в тот момент я действительно верила в то, что говорила. Есть дело, мне предстоит в нем разобраться и всем воздать по заслугам, если получится. Только и всего. Но где-то в глубине души меня уже грызла и мучила мысль, что вот появился Лукьянов, и я готова забыть, кто он и что он. И прав был Тагаев, когда говорил: стоит возникнуть личному интересу, и справедливость побоку. Все мы продажны, просто у каждого своя цена. Выходит, моя цена – Лукьянов. «Чушь», – утешала я себя, не особо себе самой веря. Зато знала другое: за свои слова придется платить, когда-то я сказала Лукьянову: «Я люблю тебя, я умру за тебя». Я сказала, а теперь слово надо держать, иначе грош ему цена, иначе грош цена всему, во что я верю.

Ох, как хреново было на душе, сплошной классицизм, ей-богу, когда ум с сердцем не в ладу и чувства с долгом. А кому я, собственно говоря, должна? Деду? Его электорату? Тогда кому? «Перестань молоть вздор, – одернула я себя, садясь в машину. – Просто делай то, что и так намеревалась сделать, а дурацкие мысли засунь куда подальше». Но не получалось. И чем больше я думала, тем больше была самой себе противна.

Возвращаться домой мне не хотелось. Я заглянула в первый попавшийся бар и просидела там часа два, выпила мартини и попыталась смотреть на жизнь легко и с оптимизмом, пока не поняла простую вещь: слова сами по себе ничего не значат, ни мои, ни чужие. Я любила Лукьянова, хуже того, я его и сейчас люблю. И я не хочу, чтобы ему свернули шею, хоть он этого и заслуживает. А коли так…

– Полное дерьмо, – пробормотала я, отодвигая рюмку, расплатилась и поехала домой.

Ложиться спать было бессмысленно, все равно не усну. Без Сашки квартира казалась чужой, неуютной, и я бестолково бродила по ней, насвистывала модный мотивчик, перекладывала какие-то вещи, пробовала читать любимый словарь, но через полчаса зашвырнула его в угол, а потом, выключив свет, таращилась в потолок и изводила себя все теми же мыслями.

Часа через два я услышала наверху шорох. Третий этаж пустовал, и наличие там какой-то жизни меня насторожило. Я села, не включая свет, и стала ждать, что будет дальше. Первыми на ум пришли шустрые ребята: усомнившись в моих словах, они вполне могли проверить квартиру или устроить мне допрос с пристрастием. Я зло чертыхнулась, вспомнив, что у меня нет даже газового баллончика, чтобы с честью отстаивать свободу и независимость. Надо будет заехать к Лялину и выпросить пушку. При одной мысли об этом меня передернуло, оружие я терпеть не могла, потому что дважды мне пришлось им воспользоваться, и это были далеко не самые лучшие страницы моей жизни. Если честно, очень хотелось забыть об этом, но, как всегда, не получалось.

Я вытянула ноги на соседнее кресло, настороженно прислушиваясь. Прошло минуты две, прежде чем я смогла различить шаги. Кто-то осторожно спускался по лестнице. Потом тишина и вновь шаги. Я надеялась увидеть Тагаева, потому что он был все-таки предпочтительнее шустрых ребят, или, к примеру, Деда, хотя совершенно непонятно, с какой стати ему прятаться наверху, но тут Лукьянов сказал:

– Это я. – Чему я не удивилась. Правда его я ожидала увидеть меньше всего, он представлялся мне разумным парнем, но зачастую находил нестандартные решения. Явиться сюда, надо полагать, из их числа.

Он прошел к креслу и щелкнул выключателем настольной лампы. Когда свет вспыхнул, я зажмурилась и не торопилась открывать глаза.

– Извини, что начинаю с банальностей, – вздохнула я, – но появляться здесь плохая идея.

– У меня полно плохих идей, – ответил он, а я наконец взглянула на него.

Он сидел в кресле в двух шагах от меня. Внешне он ничуть не изменился, иногда он носил очки, но сейчас нет. Приятное лицо, пожалуй, даже красивое, если бы не глаза, их выражение мне никогда не нравилось. Он мог смеяться, злиться, выражать недовольство, но глаза оставались равнодушными, раньше это меня пугало, а теперь, как ни странно, успокоило. Не знаю, что бы я почувствовала, будь у него глаза загнанного зверя. Жалость? Возможно. Он наверняка знает, что из его ситуации нет выхода. Только бегство, но и оно сомнительно. Он это знал и был спокоен.

– Я говорила, что ко мне наведывались некие шустрые ребятишки? Очень интересовались, где ты, – сказала я, потому что молчание как-то угнетало.

– Да, – кивнул он.

– Поэтому ты и пришел сюда?

– Меня никто не видел, об этом можешь не беспокоиться. И я скоро уйду.

– Непонятно, зачем ты вообще пришел, – развела я руками. – Все, что я хотела тебе сказать, я уже сказала.

– Я не сказал…

– И ты считаешь, мне стоит тебя послушать?

– А ты считаешь, нет?

– Конечно, считаю. Я собираюсь разобраться в том, что происходит, а твои комментарии мне ни к чему.

– То есть ты мне не веришь?

Я засмеялась, так мне было весело.

– Странно, правда? – съязвила я, когда мне надоело смеяться.

– Ты обещала засадить меня в тюрьму, – вроде бы не слушая, продолжил он. – Или пристрелить, если я еще раз появлюсь здесь. Вот я здесь.

– Если у тебя тяга к суициду, мучиться недолго. Выйди на улицу, и ты, считай, покойник.

– Я мечтаю дожить до глубокой старости. Сейчас меня интересует, почему ты не сдала меня этим парням или своему дружку Вешнякову. Ведь могла, верно?

– Это никогда не поздно, – хмыкнула я. – Похоже, я даю слишком много обещаний: то шлепнуть, то посадить, то умереть… Женщины вообще слишком много болтают.

– Только не ты, – покачал головой Лукьянов.

– Скажи-ка лучше, на кой черт ты явился?

Он откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и прикрыл веки, сразу став похожим на преуспевающего менеджера, который коротает вечер перед телевизором. Жаль, очки не надел для полноты образа.

– Это очень непросто объяснить, – ответил он, когда я и думать забыла о своем вопросе. – Иногда человек живет и что-то очень важное оставляет на потом. Завтра скажу, завтра сделаю… У тебя так не бывает? – спросил он.

– Сколько угодно, который год собираюсь выйти замуж, а Вешняков пятую зиму подряд мечтает покататься на лыжах.

– И что?

– Ничего.

– Тогда ты меня поймешь. Когда завтра уже нет, торопишься что-то сделать сегодня.

– Сегодня на лыжах бесполезно. И замуж поздновато, – на всякий случай предупредила я.

Он покачал головой.

– Шутишь ты по-прежнему паршиво.

– А ты паршиво прикидываешься, – не осталась я в долгу. – Тебе что-то от меня надо. Пока мне трудно вообразить что, но скоро станет ясно. И ты являешься сюда, чтобы основательно загрузить мой мозг всякой чепухой, которая, с твоей точки зрения, сделает меня покладистой. Ты пофилософствуешь и, возможно, даже намекнешь на былую любовь – свою, не мою.

– Ты правда так думаешь? – улыбнулся он.

– А почему бы и нет? – пожала я плечами. – Лично я именно так бы и сделала. Рассказала бы о дикой страсти, что некогда бушевала в груди, но ты, думая о моем благе, прятал ее в глубинах души и ушел, сжав в кулак свое бедное сердце.

– Звучит по-дурацки, – кивнул он. – А ты знаешь, что в каждой шутке… знаешь, – кивнул он. – Но меня не это сейчас интересует. Уже давно меня мучает вот какой вопрос… – Он вдруг перегнулся ко мне, взял за руку и, разглядывая пальцы, спросил: – Ты любила меня? – Он поднял взгляд, и мне стало не по себе. – Ты в самом деле любила меня?

Я поспешила напомнить себе, что передо мной Лукьянов, который ни в грош не ставил жизнь ни свою, ни чужую (хотя насчет своей, возможно, врал) и мастерски обольщал женщин всех возрастов. Я, к примеру, не просто поглупела, у меня начисто снесло башню.

– Конечно, – кивнула я с готовностью. – Я ж клялась умереть за тебя.

– А что я тогда ответил? – спросил он, касаясь пальцами моего лица. Это становилось даже интересно. Я бы классифицировала сие как наглость без границ.

– Не помню, – улыбнулась я. – Какую-нибудь гадость.

– Я тоже не помню, – кивнул он, сложил руки на коленях и вроде задумался. – Если честно, я всегда считал тебя беспринципной стервой, которая очень любит во что-то играть. Актеры играют на сцене, а ты играешь в жизни.

– Ты уже про это рассказывал, – отмахнулась я.

– Наверняка. Но при этом оставалось вот такусенькое сомнение. – Он продемонстрировал крохотный зазор между пальцами. – А вдруг ты не врешь? Назови это надеждой.

– Успокойся. Я врала, как врут все бабы мужикам, с которыми спят. А сейчас выметайся, мне пора на покой.

Я поднялась, намереваясь отправиться в ванную.

– Хочешь, чтобы я ушел? – спросил он с ухмылкой. – В самом деле хочешь?

– На самом-то деле я хочу броситься тебе на шею, – пожала я плечами. – Вот прямо сейчас и брошусь. Ты этого добиваешься?

– Конечно. Зачем я пришел, по-твоему?

– Знаешь, кого мы сейчас напоминаем? Двух шулеров. Я признаюсь тебе в любви, и ты откроешь мне свои объятия. При этом я буду гадать, зачем тебе так хочется остаться, а ты продолжишь подозревать меня во всех смертных грехах. Например, что я шпионю для Деда и очень хочу знать, что у тебя на уме.

– Точно, – хохотнул Лукьянов. – Теперь ты поняла, почему я сбежал? Ты – это ты, а я – это я. И с этим, похоже, ничего не поделаешь.

– Если б я была Алисой в Стране чудес, самое время произнести: «все чудесатее и чудесатее». Но у меня другое имя, поэтому я говорю: Лукьянов, пошел к черту. У меня нет ни малейшего желания разгадывать ребусы.

– Нет никаких ребусов, – покачал он головой. – На самом деле все просто.

– Ладно, – кивнула я, возвращаясь на диван. – Ты меня переиграл. Пожалуй, ничего не остается, как поклясться тебе в любви.

– Лучше кинуться на шею. Мне всегда нравилось заниматься с тобой любовью.

– Мне с тобой тоже. И это чистая правда.

– Да? А как же твой друг Тагаев? – Я присвистнула и даже головой покачала. – Ты и за него собиралась умереть?

– Он в этом не нуждается. А тебе, как видно, приспичило, то есть совсем хреново.

– Ты не ответила.

– Ответила, ты просто слушал невнимательно.

– Тебе было хорошо с ним?

– Мне со всеми хорошо, я неприхотлива.

Он засмеялся, помахал рукой.

– Ладно, ухожу.

– Ладно, оставайся. Из всей чепухи, которую ты усердно навешивал мне на уши, я поняла одно: тебе зачем-то надо остаться. Не заночевать в моих объятиях, это проще простого. Ты хочешь, чтобы я копалась в дерьме под твоим чутким руководством.

– Ты на редкость проницательна.

– Хорошо, – хлопнула я ладонями по коленям. – Согласна. Ты будешь приглядывать за мной, а я за тобой. Может, из этого и выйдет что путное. Хотя я в этом сильно сомневаюсь Рассказывай. Мне нужна информация.

– У меня нет информации, которой бы ты уже не знала, – пожал он плечами.

– Это уж мне судить.

– Тогда задавай вопросы. Так проще.

– Светлана здесь приглядывала за Никитиным? – начала я с самого простого.

– Думаю, да.

– И кому это было нужно?

– Друзьям твоего Деда, разумеется. Им не очень нравился его выбор. Не спрашивай почему. Я слишком мелкая сошка, чтобы ответить на этот вопрос. Одно я знаю точно: мнение моих хозяев разделилось, и некто из них считал, что Никитину лучше скончаться.

– И тогда здесь появился ты?

– Конечно.

– Лукьянов, я вижу, что ты по-прежнему считаешь меня идиоткой, но не до такой же степени?

– А в чем дело? – невинно поинтересовался он.

– Если хотели шлепнуть Никитина, на кой черт тебе понадобилась Светлана? Оптику в руки – и нет парня. А ты тратишь время на обольщение девчонки.

– Она мне понравилась.

– Звучит неубедительно.

– Разумеется, но ничего другого предложить не могу, – засмеялся он. – Я прибыл сюда, чтобы разведать обстановку. Ты знаешь, как я предпочитаю работать. Проще всего было подкатить к девчонке и от нее узнать все, что мне нужно. Я познакомился с ней на улице, и в тот же вечер мы стали любовниками. Сначала это было необходимо для дела, а потом… потом я увлекся. Не веришь?

– Почему? Говорят, и такое случается.

– Я приезжал довольно часто, хотя это было против моих правил. Все мы когда-нибудь ловимся на ерунде, так и со мной случилось. Моим хозяевам об этом стало известно и… дальше ты знаешь.

– А теперь, возможно, то, чего не знаешь ты, – сказала я. – Светлана встретилась со мной за день до своей смерти. И рассказала о своем любовнике, который якобы готовит некое преступление и, скорее всего, в живых ее не оставит. Она даже твою фотографию хранила в ячейке банка. А уже после своей смерти прислала мне деньги, чтобы я нашла убийцу и отомстила за нас обеих. Как тебе формулировка?

– Звучит вполне по-женски. И что тебя во всем этом смущает?

– Все, – помедлив, ответила я, медлительность явилась следствием того, что чужая наглость меня попросту изумляла, требовалось успокоиться, чтобы не наговорить ему гадостей. – Откуда она, к примеру, узнала обо мне? И кто прислал деньги?

– Тагаев, конечно, – пожал плечами Лукьянов. – Они были давно знакомы, и он проявлял ко мне завидный интерес. Говорят, он совершенно помешался на тебе. Любовь и все такое. Это правда?

– Нет. Он на редкость здравомыслящий парень. Допустим, он как-то узнал о том, что ты появляешься у Светланы, допустим, он предупредил ее и даже рассказал обо мне. Убил ее тоже он?

– Возможно. Почему нет? У него отсутствует повод питать ко мне теплые чувства, и он воспользовался ситуацией. Убивает девчонку…

– Убийца оставил автограф: дату покушения, – невежливо перебила его я. – Тагаеву ее святой дух нашептал?

– Сказала Светлана под дулом пистолета.

– А ей ты проболтался в постели?

– Мог и расчувствоваться, случайно…

– Ты, случайно? Лукьянов, возьми себя в руки. Ты врешь совершенно неприлично.

– Правда тебе понравится еще меньше, – засмеялся он. – Она нашла у меня пистолет. Вот видишь, и я иногда способен лопухнуться. Девочка очень расстроилась, а я пытался ее утешить. Что-то врал, она не верила. И тогда я сказал правду. Иногда это очень полезно.

– Какую правду?

– Что я собираюсь хлопнуть ее дружка. Он всегда ей был как кость в горле, а после нашего знакомства и подавно. Ей очень понравилась идея избавиться от него. Она даже вместе со мной прокатилась по городу, выбирая место, где его удобней шлепнуть. Такое объяснение тебя устроит? Девочка считала, что, если Никитин отдаст богу душу, ей не придется торчать в этом городе, она сможет вернуться в Москву, где мы будем жить вместе.

– Серьезно?

– Почему бы и нет? Я был дважды женат, отчего не попробовать в третий? Удивлена? Я думал, ты знакома с моей биографией.

– Достаточно для того, чтобы здорово усомниться в твоих словах. После убийства Никитина девушке обязательно задали бы вопросы, и если бы выяснилось…

– Если бы она проболталась, я бы ее убил, – улыбнулся Лукьянов. – Но я был в ней уверен. Оказалось, напрасно. Она поверила Тагаеву, а не мне. Все женщины одинаковы. Вечно чего-нибудь боятся.

– Так, может, ты и убил?

– Нет. Не логично. Зачем привлекать внимание к Никитину незадолго до его кончины? – Он прошелся по комнате, подошел ко мне, опустился на пол, теперь его лицо было напротив моего лица. – Что скажешь, Детка? Выставишь меня за дверь? Правда скверная штука, верно?

Я сидела, сцепив зубы, щекам вдруг стало горячо, но я не сразу почувствовала это.

– Ты очень смешной человечек, – улыбнулся Лукьянов, вытирая ладонью мои слезы. – У тебя полно иллюзий. Даже на мой счет. Даже обо мне ты умудрилась думать лучше, чем я есть на самом деле. Хочешь, двинь мне по морде. Тебе станет легче.

– Да пошел ты… – ответила я.

– Дальше продолжать, или тебя уже тошнит от меня?

– Тошнит, но я потерплю.

– Когда я узнал о ее убийстве, мне это очень не понравилось. Так не понравилось, что я всерьез задумался: а не смыться ли мне куда подальше?

– Но ты не смылся, ты выполнил приказ, – подсказала я.

– Конечно. Работа есть работа. И я здорово нуждался в деньгах.

– Интересно, – усмехнулась я, пытаясь представить, на что он их тратит. Мне всегда казалось, что у Лукьянова, как и у меня, отсутствует фантазия. Может, свои деньги он просто складывает в сундук?

– Ага. Я крупно проиграл в карты. Чего ты смотришь? У меня полно пороков.

– Я бы сказала, даже слишком. Ну ладно, ври дальше.

Он засмеялся:

– У тебя нет доверия к моему рассказу?

– Никакого. Но ты ведь другого и не ожидал, так что продолжай.

– Приказ я выполнил, но при этом едва не угодил в руки к твоим друзьям. Это мне понравилось еще меньше.

– Поэтому ты отправился к Филиппову и шлепнул его.

– Был уверен, что ты это скажешь, – вздохнул он. – Да, я отправился к Филиппову с намерением разобраться, что за хреновина происходит. Но до меня там успел побывать твой возлюбленный, и в номере я обнаружил труп.

– Выходит, Филиппова убил Тагаев? – Лукьянов в ответ развел руками. – А с какой стати, не подскажешь?

– Понятия не имею.

– Жаль. Смотри, что получается: Филиппов недоволен выбором Деда и убирает Никитина, возможно, вместо него желая видеть Тагаева. Никитин мертв, а Тагаев грохнул благодетеля.

– Бывает, – равнодушно пожал плечами Лукьянов.

– Бывает, – согласилась я. – И чего ты хочешь?

– Разобраться, что происходит.

– Чего тут разбираться? Тебя хотели сдать, звонили и мне, и ментам. Рассчитывали, что ты в неравной схватке сложишь буйную головушку, а если нет, пришибли бы в изоляторе.

– Как мило ты об этом рассказываешь, – улыбнулся Лукьянов, по неведомой причине происходящее ему очень нравилось. Я, напротив, не испытывала ни малейшего удовольствия, прежде всего потому, что Лукьянову не верила. Мало того, полученная от него информация гроша ломаного не стоила.

– Как есть, так и рассказываю, – отмахнулась я. – А сдать тебя могли лишь твои хозяева. Так в чем ты хочешь разобраться?

– Хорошо. Я хочу знать, кто убил Светлану. Кто конкретно, понимаешь?

– Понимаю. Узнаешь, и что?

– Сверну ему шею и попробую смыться.

– Тебя интересует исполнитель или тот, кто отдал приказ?

– Хватит исполнителя. Так что можешь быть спокойна, если приказ отдал твой Дед, его шея не пострадает.

– Ты же утверждал, что ее убил Тагаев?

– Оставить голову на плечах твоего любовника я не обещаю. Если честно, пристрелю его с удовольствием.

– Ага, только особо не торопись, а главное – береги задницу, если он тебя найдет, с головой тоже не отпустит.

– Когда в деле замешана женщина, – подмигнул Лукьянов, – все становится слишком личным. Ты не находишь?

– Я все больше теряю. Значит, в гостинице ты застал Филиппова уже мертвым? Должна тебя разочаровать. Официантка разговаривала с ним после ухода Тагаева.

– Ты в этом уверена? – вновь улыбнулся Лукьянов. Его улыбка начала вызывать у меня тихое бешенство. – Ты уверена, что она говорит правду?

– Зачем ей врать?

– Чтобы выгородить Тагаева, разумеется.

– У нее не было времени, чтобы все это выдумать.

– Кому-то хватило двух минут, чтобы позвонить ей и предупредить: если она не скажет то, что сказала вам, до вечера не доживет. У твоего дружка отменная репутация, уверен, девушка повторила слово в слово то, что ей велели.

– Если бы ты назвал хоть одну причину, по которой Тагаев мог убить Филиппова, причем сам и так по-дурацки, я бы, возможно, поверила.

– Вот и давай разбираться, – предложил он.

– Ты пришел, увидел труп и оставил мне записку, – разглядывая ногти, напомнила я.

– Оставил. Чтобы ты по-настоящему заинтересовалась этим делом. Чтобы оно стало личным. Ты очень забавный человек, – продолжил Лукьянов, разглядывая меня с довольно странным выражением на физиономии: смесь любопытства и жалости. Не очень-то это приятно для моего самолюбия, впрочем, не оно меня сейчас заботило. – Ты веришь в справедливость. Ведь ты веришь?

– Не очень.

– Это ты сейчас так говоришь. Возможно, я не так поставил вопрос. Тебе хочется верить. Тебе постоянно чего-то хочется: то любить, то восстанавливать справедливость. Не знаю, что это, блажь или свойство характера, для меня важно одно: ты докопаешься до истины, по крайней мере, попытаешься. И твоя большая любовь к Деду, а также к твоему дружку никакого значения не имеет. Истина дороже, – засмеялся он. – Правда, когда истина открывается… но сейчас не будем об этом. Так вот, из-за этой твоей непроходимой глупости я и пришел. Я уверен, ты не сдашь меня и будешь старательно копаться в этом деле, а я тебе помогу. Цели у нас разные, но некоторое время мы вполне можем побегать вместе. Согласна?

– Еще бы. А жить ты собираешься у меня? Я это к тому, что, может, установить дежурство по очереди? Ребятишки явились по твою душу…

– Они мало чего стоят, поверь мне. Обычные дегенераты, ума хватает лишь на то, чтобы ломать кости.

– Иногда дуракам везет, а мои кости мне нравятся.

– Мне мои тоже. Не возражаешь, если я приму душ? – вдруг спросил он.

– Валяй. Я пойду спать. В моей квартире ты должен хорошо ориентироваться, так что объяснять тебе, что здесь и где, не стоит.

– Спокойной ночи, дорогая, – сделал ручкой Лукьянов и удалился, а я стала подниматься в спальню. – Эй! – окликнул он. – Забыл спросить: а где зверь?

– У подруги.

– Жаль. Я надеялся увидеться с ним.

– Приличной собаке это ни к чему.

– Дорогая, не забывай, что это я подарил тебе таксу, и ты даже назвала его в мою честь. У людей есть дети, а у нас с тобой собака.

– Пожалуй, стоит подать на алименты, – согласилась я. Лукьянов наконец-то скрылся в ванной.

Я устроилась на постели, запретив себе о чем-либо думать. С души воротило от Лукьянова, от его рассказов и от себя самой. Однако кое-что следовало проверить, например, показания девушки из гостиницы. В общем-то, ничто не мешало Тагаеву позвонить ей и заставить сказать то, что она нам тут же и рассказала. Однако причина, по которой Тагаев мог убить Филиппова, по-прежнему виделась весьма и весьма смутно. Абсолютная чушь. Правда, была еще папка. Что, если в ней нечто такое, из-за чего Тимур решил рискнуть? Некая информация, которая оправдывала риск. А откуда ее получил Филиппов? Да откуда угодно. К примеру, привез эту папку из Москвы и даже специально явился для этого. Но мог получить ее и здесь. От кого? От Деда? А если не от Деда, а, к примеру, от Никитина? Или от того же Тагаева. Но в изменившейся ситуации тот предпочел ее вернуть. Если бы я знала, что в папке, то разобраться, что за хрень творится вокруг, было бы гораздо проще. Тагаев утверждает, что там обычные документы по строительству. Кстати, и это может быть правдой. Хотя бы чисто теоретически. Филиппов встречался здесь с Тагаевым и Ларионовым. Возможно, вел переговоры. Или торговался? И предметом их торга вполне могла стать красная папка. Лукьянов приходил в гостиницу для того, чтобы забрать ее, да вот беда, Тагаев его опередил. Вполне приличная версия. И сейчас Лукьянов будет искать не убийц предполагаемой возлюбленной, а все ту же папку. Он считает, что с Тагаевым нас связывает нежная дружба, и надеется через меня подобраться к Тимуру. Может, стоит рассказать парню, как мы расстались, чтобы он зря не мучился?

Тимур утверждает, что Светлану убили по приказу Деда, якобы для того, чтобы избавиться от Лукьянова, Лукьянов кивает на Тагаева, а у меня сильные подозрения, что убил ее сам Лукьянов с неясной пока целью. «Разберемся», – оптимистично решила я и услышала, как Лукьянов прошел в спальню напротив, сказал: «Спокойной ночи», и закрыл дверь. Подобная наглость прямо-таки изумляет. Ладно, если сюда нагрянут московские мальчики, это его проблемы. Мне-то вряд ли нанесут увечья, учитывая особое расположение ко мне Деда.

С этой мыслью я повернулась на правый бок и вскоре заснула. Глаза я открыла уже под утро, за окном то ли дождь, то ли снег, в комнате серые сумерки. И вдруг меня поразила мысль, что Лукьянов рядом. Вот он, в комнате напротив. Достаточно открыть дверь или позвать погромче… Сколько ночей я об этом мечтала: позвать погромче, дверь откроется, и он войдет. Потом усердно его забывала. Вроде бы даже ненавидела. И убить хотела вполне серьезно, потому что он гад и сволочь. Хотя на самом деле хотела другого, того, чего хотят все бабы: чтобы пришел, пустил слезу, бухнувшись на колени, а я, обняв и все простив, совершила что-нибудь героическое. Или глупое. К примеру, сбежала бы с ним на Шпицберген. Хотя я даже не знаю, где это.

И вот теперь он нахально является, скалит зубы и даже рассказывает о подружке, которую вроде бы любил и желает отомстить за ее смерть. И что я? А я ничего. Голову ломаю, что там в красной папочке.

С этой мыслью я поднялась и пошлепала вниз. Вдруг мне стало ясно, что уснуть я уже не смогу. Я выпила стакан теплого молока, очень жалея, что Сашки нет рядом. Без него моя жизнь начисто лишена смысла.

От большой тоски я даже включила телевизор, все-таки кто-то жужжит над ухом, потом подумала и налила себе мартини, прихлебывала из стакана по глотку и таращилась в окно, где, как всегда, не было ничего интересного.

– Глазам не верю, – сказал Лукьянов, появляясь в кухне в Дедовом махровом халате, сколько же народу бродило в нем по моей квартире: Дед, Тагаев, человек пять залетных граждан, теперь вот Лукьянов. – Ты ж терпеть не могла вставать в такую рань?

– Я и сейчас терпеть не могу. Твое внезапное появление лишило меня покоя и сна, соответственно, тоже.

– Об этом ты сейчас и думаешь?

– Сейчас я думаю о том, что стоит купить новый халат, тот, в который ты облачился, вызывает у меня массу воспоминаний, а я по понедельникам начинаю новую жизнь. Ты сам-то чего вскочил ни свет ни заря?

– Ну… все-таки стоит за тобой приглядывать, – лучезарно улыбнулся он, взглянул на стакан и опять полез с вопросами. – Помнится, ты говорила, что завязала с выпивкой?

– Теперь, напившись, я не устраиваю дебошей, наоборот, сплю, как младенец.

Он подошел, взял стакан из моих рук и наклонился ко мне.

– Знаешь, чего мне сейчас очень хочется? – спросил он тихо.

– Догадываюсь, – усмехнулась я.

– И что?

– У тебя такой взгляд, что тянет размножаться прямо здесь.

– Отлично, – кивнул он и приступил к делу, для начала запечатлев на моих губах жаркий поцелуй.

Разумеется, ни Лукьянов, ни я особо не верили, что, расчувствовавшись, мы начнем для разнообразия говорить друг другу правду, оттого обошлись без болтовни и всецело сосредоточились на здоровом сексе.

Лукьянов был доволен, а обо мне и говорить нечего, правда, временами почему-то очень хотелось его придушить. Это желание лишь увеличилось, когда он спросил:

– Синяки откуда? Ребята на джипе вели себя скверно?

– Напротив. Правда, я имела дело только с одним.

– Кто ж тебя так украсил?

– Дверные косяки сшибала по пьяному делу.

– Значит, по-прежнему пьешь?

– Иногда позволяю себе для разнообразия. Что за свинство, скажи на милость, вместо того чтобы любоваться моим прекрасным телом, ты любуешься синяками.

– Они меня очень интересуют.

– Извращенец.

– Не Дед же тебя колотит? – продолжал приставать он. – Или Дед? А может, Тагаев?

– Может, Дед, может, Тагаев, тебе что за дело? Говорю, набила шишек по пьяному делу, и отстань. Иначе выгоню из постели.

– Это вряд ли, – улыбнулся он. – Мне здесь нравится. Знаешь, о чем я подумал?

– Нет. Но уверена, какую-нибудь гадость.

– И ты не права. Я подумал, что впервые никуда не спешу. Могу сколько угодно лежать рядом с тобой, болтать чепуху…

– Сколько угодно не получится, – покачала я головой. – Особенно если ты хочешь найти убийцу Светланы.

– А ты совсем не ревнива, да? Дед приучил?

– Просто я считаю, что не вправе одна обладать таким сокровищем.

Лукьянов засмеялся и даже не прошелся на тот счет, что острю я на троечку. Должно быть, хорошее настроение у человека.

Интересную беседу прервал звонок в дверь. Мы молча переглянулись и перевели взгляд на часы.

– Кто это может быть? – спросил Лукьянов.

– Понятия не имею. Но взглянуть стоит. Тебе лучше оставаться здесь. Только штаны надень на всякий случай.

– Спасибо за ценный совет, сам бы ни в жизнь не догадался.

Я накинула халат и спустилась вниз, потому что к тому моменту мы уже успели перебраться в спальню. Заглянув в дверной глазок, я увидела Вешнякова, который корчил рожи на моем пороге. Я открыла дверь и обреченно сказала:

– Заходи.

– Привет, – буркнул он и потрусил в кухню, предварительно сменив ботинки на тапочки. – Опять куришь? – первым делом спросил он, устраиваясь в своем любимом кресле.

– У меня были гости. Чего глаза вытаращил? Такое случается. Вот вчера и случилось.

– А-а, – промычал он, но все-таки смотрел на меня с подозрением.

– Чего уставился? – разозлилась я, вот ведь сыщик, махом учуял, хотя окно открывала, проветривала.

– Вид у тебя какой-то чудной. Вроде только что из-под мужика выползла.

– Твоими бы устами да мед пить. Хотя как раз об этом я пять минут назад мечтала. Может, осчастливишь?

– Ты додразнишься. Вот как-нибудь для разнообразия возьму и отвечу «да». Посмотрим, как будешь выкручиваться.

– Еще чего, я буду счастлива.

– Особенно-то губы не раскатывай. Меня и на жену едва хватает. А все работа проклятая.

– Болтаешь много и приперся ни свет ни заря, из этого я делаю вывод: новости у тебя скверные.

– Где хороших-то взять? Нашли мужика-то.

– Стрельцова? – насторожилась я.

– Стрельцова, – вздохнул Артем.

– Живого нашли?

– Если бы, – развел он руки с самым разнесчастным видом. – Нашли в брошенном доме на Тимирязева. Не хочешь взглянуть?

– С какой стати? – удивилась я.

– Ну… может, мысли появятся. Поехали.

Не очень-то мне хотелось видеть это, трупы мне осточертели, но от Вешнякова следовало поскорее избавиться, поэтому я согласно кивнула, сварила ему кофе, а сама поднялась наверх.

Лукьянов сидел в кресле, выглядел равнодушным и даже расслабленным.

– Вешняков? – спросил он тихо.

– Он самый. Я уезжаю. У нас труп нарисовался. Хочу взглянуть.

– Да? Чей труп?

– Шофера Филиппова. Ты с ним, должно быть, знаком.

– Нет, откуда?

– Ну-ну. Если ты смог войти в мою квартиру, значит, при желании сможешь и выбраться. Когда вернусь, не знаю.

Он поднялся, поцеловал меня в лоб и серьезно сказал:

– Будь осторожна.

– А где Сашка? – крикнул Вешняков, когда я спускалась по лестнице.

– У Ритки. Вчера заезжали к ней, и он решил немного погостить там. – Вешняков взирал на меня с еще большим недоумением. – Моя собака в гостях у моей подруги, – не выдержала я. – И это ровным счетом ничего не значит. Поехали.

Вешняков прибыл на своих двоих, пришлось брать мою машину.

– Ты с Дедом говорила? – спросил Артем, немного потосковав.

– Я думала, ты в курсе, какое это бесполезное занятие.

– Значит, по-прежнему никаких светлых мыслей.

– А также идей и догадок, – подсказала я.

Мы подъехали к зданию, выкрашенному в серый цвет, и я в который раз поразилась тому, что выглядит оно зловеще, хотя вроде здание как здание, ничем особо от других не отличающееся, за исключением скромной таблички возле скрипучей двери.

Длинным коридором мы прошли к комнате, возле которой за допотопной тумбочкой сидела дородная дама и пила чай. Дверь в комнату была распахнута, но аппетита ей это не портило. Еще одна загадка человеческой души.

Мы поздоровались и сразу прошли. Вешняков откинул простыню, под которой лежал труп, а я невольно скривилась:

– Ё-мое… – И поспешила отвернуться.

– Что скажешь? – спросил Вешняков.

– Обязательно было тащить меня сюда? Я бы и на слово поверила, что парню здорово досталось. Что ж, судя по тому, как паршиво он выглядит, с ним сначала побеседовали. И я уверена, что он ему или им все рассказал. Я бы точно ничего таить не стала и даже от себя бы приплела.

Вешняков вернул простыню на место, и мне стало легче дышать.

– Я тебя сюда не просто так привез, – вздохнул Артем. – А с целью. Видишь, что делается? И ежели есть у тебя какая информация… Короче, все очень серьезно.

– Информации нет, – покачала я головой, – а гости уже были. Один придурок поджидал меня в моей машине.

– Чего хотел?

– Лукьянова искал, – пожала я плечами. – Кто-то шепнул, что он вполне может появиться у меня.

– А ты что?

– Ничего. Тебе лучше меня известно, Лукьянов ко мне не сунется.

Артем хотел что-то ответить, но передумал, только глазами зыркал.

– Пойдем отсюда, – попросила я.

Мы спешно покинули морг и устроились в моей машине.

– Какие будут соображения? – спросил Артем.

– Кто-то, как и мы, нуждается в информации.

– Кто?

– Да кто угодно. Дед, Тагаев, тот же Лукьянов. Сейчас все против всех.

– Что мог знать шофер? А его пытали. Выходит, что-то знал. Или те, кто над ним трудился, верили, что знает. Он отвозил Лику на вокзал, возможно, убил ее. Ей было что-то известно, и Стрельцову наверняка тоже.

– Объясняешь ты толково, ничего не скажешь. Вопрос все тот же: что хотели от шофера? Филиппов в то время был еще жив, логично предположить, что интересовались именно его планами. Ребята из Москвы появились позднее, так что кто-то еще до них постарался.

– Почему ты мне о них ничего не сказала?

– Вот теперь говорю. У меня есть номер мобильного одного из них, обещала позвонить ему, если появится Лукьянов. Номер тачки тоже помню, но это мало что даст, если они не идиоты, то тачку уже сменили.

– Они ищут Лукьянова, потому что уверены, что он грохнул Филиппова. Допустим, Лукьянов после убийства Никитина заподозрил Филиппова в желании его подставить. Что он будет делать?

– То, что и сделал: пойдет и шлепнет его.

– А если он начал с шофера?

– Может, и начал.

– Тебя вдруг перестало интересовать дело или ты со мной своими мыслями делиться не желаешь? – разозлился Артем.

– Нет у меня мыслей, нет. Одни тревоги. Черт, забыла про фотографию Стрельцова. Сейчас поеду на телевидение, вчерашний придурок так напугал, последнюю память отшибло.

– Не очень-то ты на испуганную похожа.

– Я маскируюсь. Артем, надо бы проверить показания официантки, – вздохнула я и самой себе в тот момент была противна. – Может, не было никакого звонка после ухода Тагаева?

– Проверим, – буркнул Артем и полез из машины, но, прежде чем хлопнуть дверью, сунул голову в салон и сказал: – Ольга, даже если… Никитина убрал он, за одно это ему светит пожизненное. А на нем грехов, как блох на собаке.

– О чем это ты? – удивилась я.

– Все о том же. Ты видела, что сделали с парнем? Так вот, я не хочу, чтобы ты кончила так же.

– Спятил. Я тоже не хочу.

– Ну так и… – Он не договорил, хлопнул дверью и удалился. Я посмотрела ему вслед, чертыхнулась, стукнула кулаками по рулю и потрясла головой.

Однако минут через пять успокоилась и поехала на телевидение. Встретили меня ласково и обещали показать фотографию аж по трем каналам. Таким образом, домой я вернулась раньше, чем намеревалась. Вошла в квартиру и прогулялась по первому этажу. Не похоже, что были гости, Лукьянова тоже не видно.

Я поднялась на второй этаж, заглянула в спальню, где он провел ночь. Лукьянов полулежал на кровати, листал какую-то книгу. Не будь я твердо уверена, что, кроме него, делать в моей спальне некому, ни за что бы не узнала его. На нем был парик, каштановые волосы, довольно длинные, волнами спускались к плечам, глаза из серых стали карими, бородка клинышком и усики довершали картину. Белый свитер необыкновенно подходил к его новому облику. В целом Лукьянов выглядел лет на двадцать пять, вчерашним студентом, менеджером солидной фирмы или парнем с телевидения. Там много таких улыбчивых, с блеском в очах.

– Отлично выглядишь, – пропела я.

– Как думаешь, мы можем сегодня поужинать в ресторане? – улыбнулся Лукьянов.

– Спятил.

– У тебя холодильник пустой, а я люблю хорошо поесть, – продолжал веселиться он.

– Неужто ты думаешь, что твои враги тебя не узнают?

– Ну, если ты не сразу узнала…

– Их очень заинтересует молодой человек, который так неожиданно появился в моем окружении.

– Не злись, я пошутил. В ресторан мы не пойдем. Мы навестим девушку из гостиницы и немного поболтаем с ней.

– Одно не лучше другого. Девушку я навещу сама.

– Детка, – опять улыбнулся Лукьянов. – Не забывай, это и мое дело тоже. Так что…

– Да ради бога, – разозлилась я. – Ищешь приключений на одно место, и ты их получишь. Поехали.

– Для начала не худо бы узнать, где она сейчас: на работе или дома?

Я пошла вниз и позвонила в гостиницу. Сегодня у Ирины был выходной. У Володи я без проблем узнала ее домашний адрес.

– Ты в самом деле поедешь со мной? – повернулась я к Лукьянову, он как раз спустился вниз.

– Нет, я пошутил. Буду ждать тебя здесь.

Я села в машину и отправилась в Ирине. Жила она всего в нескольких кварталах от моего дома. Погода была скверная, и я надеялась, что она отдыхает дома, а не бродит по улицам.

Дверь мне открыла пожилая женщина с встревоженным лицом.

– Вы кто? – спросила она испуганно. Я предъявила удостоверение и поспешила войти, опасаясь, что она захлопнет передо мной дверь. – Но… а в чем дело?

– Мне надо поговорить с Ириной. Она дома?

– Нет.

Тут в глубине квартиры что-то с грохотом упало. Женщина вздрогнула и неожиданно покраснела.

– Господи, – сказала она жалобно.

В прихожей показалась Ирина. Глаза заплаканные, на руках девочка лет трех. Ирина прижимала ее голову к груди, вздрагивая всем телом, точно от озноба.

– Та-ак, – пробормотала я, направляясь к ней.

– Это вы? – испуганно спросила она. – Вы? А я думала…

– Вам что, угрожали? – От моего вопроса она еще больше перепугалась.

– Кто? Почему это? Вовсе нет.

– Ребенок ваш? – Я вслед за ней вошла в маленькую комнату, судя по всему, детскую. – Вы делаете ей больно.

Она в самом деле так вцепилась в девочку, что та начала хныкать. Ирина посадила ее в кресло и, глядя на меня, ответила:

– Это моя дочь. Настя. Я ее очень люблю.

– Ничего удивительного. Она прелестный ребенок, – заметила я, устраиваясь в соседнем кресле. – Вы одна ее воспитываете?

– Да… ее отец… В общем, мы никогда не жили вместе. Но он ее удочерил.

– У вас были гости? – сменила я тему.

– Что? Нет. Почему вы спросили?

– Значит, кто-то позвонил?

– Не пойму, о чем вы.

– Вы напуганы, вы боитесь за свою дочь. Этому должна быть причина. Так звонили или нет?

– Нет, – отчаянно замотала она головой.

– Нет, значит, нет. Я хотела поговорить с вами. Ничего нового не вспомнили о том парне в коридоре?

– Я же рассказывала… видела его со спины и то всего несколько секунд. Джинсы помню, больше ничего. Извините, мне надо ребенка кормить.

– А может, не было никакого парня? – ласково спросила я.

Ирина вздрогнула, точно я ее ударила.

– Как это? Был… я сама видела, я… что я, по-вашему, выдумала?

Тут в дверь опять позвонили, Ирина побледнела и уставилась на меня с таким выражением лица, точно я выходец с того света.

Входная дверь хлопнула, я услышала шаги, шли двое. Вне всякого сомнения мужчины, шаги были тяжелыми. Мать Ирины что-то торопливо объясняла им, а я в который раз пожалела, что не ношу даже газового баллончика. Но сожаления сейчас вряд ли помогут. Я расслабленно сидела в кресле, ожидая, что будет дальше.

Дверь в комнату распахнулась, а я, признаться, слегка опешила, потому что очам моим предстал Тагаев. Встретить его здесь я все-таки не ожидала, хотя… вслед за ним вошел парень лет тридцати со щербатым лицом, которого я не раз видела в компании Тимура. Кто-то из его доверенных лиц, надо полагать.

– Порядок, – сказал щербатый, обращаясь к Ирине, его губы начали раздвигаться в улыбке, и тут оба заметили меня. Тагаев усмехнулся, а парень теперь уже не спешил улыбаться.

– Это… – начала Ирина, глядя то на меня, то на щербатого, – это Ольга Сергеевна из милиции. А это… мой друг.

Щербатый между тем взял девчушку на руки, она сразу же ухватила его за шею, задорно смеясь. Вопросы задавать было глупо, ясно, что щербатый – отец девочки и бывает здесь часто.

Ирина косилась на Тагаева и нервно кусала губы.

– Ты здесь какими судьбами? – спросил Тагаев, обращаясь ко мне.

– Выясняю обстоятельства кончины господина Филиппова, – развела я руками.

– Ну конечно, небось думаешь, что Ирина меня выгораживает и про его звонок наплела?

– Похоже на правду, как считаешь? – весело спросила я.

– Похоже, – кивнул Тагаев. – Кое-кому неймется, чтобы она сменила показания. Никаких звонков и парней…

Я присвистнула.

– Это кто ж у нас в городе такой наглый, на рожон лезет и путает карты самому ТТ?

– Твои друзья, разумеется, – ответил Тагаев. Лицо его было злым, хоть он и сдерживался.

– Мне бы очень хотелось поговорить с Ирой наедине, – спокойно сказала я.

Мужчины переглянулись, а Ира испугалась. Ухватила за руку щербатого и прижалась к его локтю, оба смотрели на Тагаева.

– Хорошо, – сказал он и кивнул парню. Тот вместе с ребенком вышел из комнаты, Тагаев двинулся следом и прикрыл дверь. Ирина опустилась в кресло и заплакала, по-детски размазывая слезы.

– Так был звонок или нет? – вздохнула я. Девушка не отвечала. – Это ее отец? – спросила я после паузы.

– Что? Да. Отец. Он женат. Мы познакомились, когда я в «Пирамиде» работала. Он всегда с Тимуром Вячеславовичем, поэтому я сразу узнала его, когда он в гостиницу пришел.

– И придумали человека в коридоре? Или подсказал кто?

– Ничего я не придумала, – вскинула она голову. Теперь в ее глазах был гнев, хотя в них еще стояли слезы. – Я правду рассказала. Да у меня и времени не было придумать что-нибудь. А Тимур меня даже не узнал, нужны ему официантки… Я сказала правду и вам, и тем, из милиции. А они начали приставать: куда парень из коридора делся, если дверь была заперта? Про Гошу узнали, ну, что он у Тимура работает, и всю душу вытрясли. Вот я и бросилась к Гоше, он успокаивает, но я все равно боюсь. Что мне теперь делать?

– Не бояться. А главное, сказать правду. Мне очень нужна правда. Так вы видели в коридоре парня?

– Да, – кивнула она, облизнув пересохшие губы. – Ребенком клясться не буду, это грех. Но я видела. Может, у меня глюки, но я видела. И дядька звонил, когда Тимур ушел. Гоша говорит, мне надо спрятаться вместе с дочкой. Мы уедем с ним, моя девочка с отцом будет в безопасности.

Я кивнула и пошла к двери. Мужчины были на кухне, я слышала звонкий голос Насти и низкий щербатого:

– Посмотри, что тебе папа принес…

Тагаев увидел меня, когда я проходила мимо кухни, Ирина распахнула входную дверь, и он вышел вслед за мной.

– Решила, что я увожу девчонку, чтобы она не смогла изменить показания? – насмешливо спросил он, но взгляд его был серьезным. Я пожала плечами.

– Не исключаю такой возможности. Почему не спросишь, что мне сказала Ирина?

– Правду, что же еще? Я ее ни о чем не просил и тем более не запугивал. Я ушел от Филиппова, когда он еще был жив. Был или не был кто в коридоре, не знаю и о звонке ничего не скажу, при мне Филиппов не звонил.

Мы уже вышли из подъезда, я увидела «Хаммер» Тимура и троих молодых ребят возле него. Может, кому-то они показались обычной шпаной, что болтается на наших улицах, но я бы не советовала их недооценивать. По тому, как внешне небрежно они следили за происходящим вокруг, готовые в любой момент отразить удар, становилось ясно: у ребят хорошая школа и большая практика. А еще стало ясно, что Тагаев готовится к войне. Знать бы с кем.

– Как Вешняков? – вдруг спросил Тимур.

– Нормально. Могу передать привет.

– Передай. Обычно вы работаете на пару, или сейчас не тот случай и у тебя от него появились секреты?

– С чего ты взял? – удивилась я. Тагаев усмехнулся.

– Мне понятно твое желание упечь меня в тюрьму, но Филиппова я не убивал. Зачем, скажи на милость?

– Я разберусь, можешь быть уверен, а насчет тюрьмы ты не прав. Не имею привычки все сваливать в одну кучу. Странно, что ты этого не знаешь. Пока. – Я направилась к своей машине, но он меня остановил. Разглядывал свои ботинки, собираясь с силами, и наконец произнес:

– Я очень сожалею…

– Это ты на тот предмет, что трахнул меня на моей кухне? Брось. На мне как на собаке.

– Съездить бы тебе по физиономии, – покачал он со вздохом головой.

– Валяй. Только потом не сожалей.

Я выдернула свою руку из его руки и поспешила оказаться в машине. Уезжая, я успела увидеть Иру с ребенком, которая в сопровождении щербатого выходила из подъезда.

Встреча с Ирой ситуацию не прояснила. Лукьянов мог врать, и Тагаев тоже. Несчастная женщина боится за дочь, и правды от нее не дождешься, тем более что Тагаев обещал ей защиту. И все же я была склонна верить ей, говорила она искренне, хотя могу ошибаться.

Допустим, Тагаев считал Никитина конкурентом и избавился от него, возможно, даже хотел подложить свинью Лукьянову и сдать его ментам. Но зачем убивать Филиппова, раз он вроде бы на его стороне? «Вроде бы… – скривилась я. – Сам черт не разберет, что они затеяли». Как всегда, при отсутствии светлых мыслей, идей и плачевного состояния души, меня потянуло к Лялину. У того светлых мыслей – пруд пруди. И я поехала к своему старшему другу, по дороге заскочив в магазин, памятуя сетования Лукьянова на пустой холодильник.

Лялина в кабинете не оказалось. Секретарь либо правда не знала, где он, либо шеф дал ей на мой счет соответствующие указания. Я позвонила ему на мобильный и услышала родной голос.

– Привет, Детка. Вспомнила о сироте.

– Я о тебе ни на минуту не забывала. Ты мой кумир, а я нуждаюсь в наставнике. Ты очень занят или прячешься от меня?

– От тебя спрячешься, – хохотнул он. – Приезжай в бар, где последний раз пиво пили. Сам хотел тебе звонить, но ты и здесь меня опередила.

До бара я добиралась долго, то и дело поглядывая в зеркало. Ничего меня не насторожило, однако поверить в то, что мордастый не присматривает за мной, я все же не могла, оттого недовольно морщилась. Парни наверняка сменили машину, теперь гадай, кто у меня на хвосте.

Лялин сидел в баре в гордом одиночестве, тянул пиво из большой кружки и смотрел в окно. Бармен проявил ко мне интерес и поспешил к столику, пока я устраивалась напротив Олега. Я тоже получила пиво и широко улыбнулась своему нежно любимому другу.

– Чем порадуешь? – спросила я с некоторым подхалимством в голосе.

– Радовать мне тебя нечем.

– Что бы ты ни сказал, я все приму с благодарностью.

– Вид у тебя какой-то кислый, – заметил Лялин, приглядываясь ко мне.

– Жизнь кислая, оттого и вид кислый.

– И что там с твоей жизнью?

– Трупы и смертная тоска. Нашли шофера Филиппова. Кто-то с ним потолковал перед смертью. Простое дело оказалось совсем не простым. Мне оно точно не по зубам.

– Были времена и похуже, но ты справлялась, – утешил меня Лялин. – Я тут с одним человечком встретился, поговорили по душам, он интересную мысль подкинул. – Лялин не торопясь допил пиво, словно испытывая мое терпение.

– Не томи, – попросила я.

– Может, я с силами собираюсь, – хмыкнул он, но тут же заговорил серьезно: – Есть мнение, что на самом деле Дед не очень-то жаловал своего фаворита.

– Никитина? – нахмурилась я.

– Никитина. Вроде бы у Никитина было кое-что на Деда, и тот вынужден был с этим считаться. Оттого и помогал. Но ты знаешь, как наш старик относится к тем, кто пытается держать его за яйца… В результате Никитин до выборов не дожил. Есть мнение, что Деда активно поддерживал господин Филиппов. Ему Никитин тоже не приглянулся, хотя причина другая. Тот же весьма осведомленный человек намекнул, что Лукьянов вызывал у господина Филиппова большое недовольство, имеющее давние и глубокие корни. Он был бы рад от него избавиться, но друзья-товарищи были против, справедливо считая, что без такого парня, как Лукьянов, им не обойтись. Он – боец проверенный и вполне надежный, но все-таки Филиппову удалось их убедить. Прикинь, что вырисовывается.

– Так… – протянула я, мысленно помянув Деда недобрым словом. – Дед надумал отделаться от сторонника, и здесь появился Лукьянов, как это было уже не раз, когда Дед считал, что пришла пора экстренных мер. Но другой дядя решил избавиться от Лукьянова и сдать его во время покушения.

– Хорошая версия, – кивнул Лялин.

– Хорошая, – вздохнула я. – Значит, у Никитина был компромат? Тогда понятно, почему Лукьянов опекал Светлану. Через нее он надеялся узнать, где следует искать компромат.

– И потому потратил много времени. Девке надо было разговорить любовника, Лукьянову добыть бумаги или что там было у Никитина, а уж после этого со спокойной душой пришлепнуть выдвиженца.

– Но, судя по суете и страшной неразберихе, которые мы наблюдаем, компромат Дед так и не получил.

– Умница.

– И где эта хрень сейчас, как думаешь?

– Давай пофантазируем, – предложил Лялин. Фантазировать с ним одно удовольствие, и я согласно кивнула. – Лукьянов получает задание и прибывает в наш славный город. Обольщает девушку, а она обрабатывает Никитина. Заметь, для Лукьянова такое задание дело обычное, но вдруг начинаются сложности. Кто-то, пока не будем фантазировать кто, включается в игру и сообщает девчонке, с кем она делит постель и что из этого может выйти.

– Нестыковочка. Если Лукьянова послали хозяева, к примеру тот же Филиппов, зачем все эти сложности? Светлана шпионила за Никитиным как раз по требованию Филиппова, и Лукьянов вполне мог появиться у нее не скрываясь.

– Может, он и не скрывал своих намерений, начали они как партнеры, а потом несчастная дурочка вообразила… – В этом месте Лялин крякнул и поспешно отвел глаза, а я выдала ему благодарную улыбку от уха до уха. – Короче, сначала она его полюбила, а потом поняла, что головы ей не сносить.

– Но не обратилась к своим друзьям, а побежала к Тагаеву.

– Ну, она уверена была, что его как раз и послали друзья, так что ожидать от них помощи довольно глупо.

– Она показала его фотографию Тагаеву.

– Хотела кое-что узнать о парне. Сейчас важно не это. Девушку убивают, и я уверен, убил ее не Лукьянов, а тот самый некто.

– А если все же Лукьянов? Из-за компромата на Деда, к примеру?

– Сомнительно, – подергал Лялин рыжий ус, – если он, конечно, собирался Никитина пристрелить. Парень он осторожный. Где следует искать компромат, он должен был знать, иначе устранять Никитина не стали бы. Дед должен быть уверен, что компромат никогда не всплывет.

– Другими словами, эти бумаги на момент убийства Никитина уже были у Деда.

– Или у его московских друзей, которые совсем не прочь держать Деда на крючке.

– У Филиппова?

– Весьма возможно.

– А Лукьянов, сообразив, что его намерены сдать, отправился к Филиппову с желанием поквитаться с ним, а также прихватить компромат.

– Когда на руках хорошие карты, можно и поторговаться, – кивнул Лялин.

– Но у Филиппова уже побывал Тагаев и ушел с красной папкой. Если дать простор фантазии, легко вообразить, что в ней-то как раз и содержались компрометирующие бумаги. – Лялин кивнул. – Зачем Филиппов отдал папку Тагаеву? – продолжила я. – Думаешь, друзья Деда делают ставку на Тимура и теперь у него появится веский аргумент? То есть Дед вместо Никитина получит Тагаева?

– Неплохо, – улыбнулся Лялин.

– Но можно вообразить кое-что еще. Когда Лукьянов узнал, что девушка погибла, он мог заподозрить, что дело нечисто, а в этом случае…

– Довольно глупо выпускать компромат из рук.

– Лукьянов подсунул им «липу», а настоящие интересные бумажки оставил себе. И сейчас все заняты их поисками. А Лукьянов сидит здесь, выжидая, когда можно будет поторговаться.

– А он здесь? – спросил Лялин, но я и бровью не повела.

– По крайней мере, московские ребятишки в этом уверены. Да, фантазии у нас получились занятные…

– Весь вопрос в том, что произошло раньше: передача компромата или смерть Светланы? Если сначала погибла она, то бумаги наверняка у Лукьянова.

– Но, не получив бумаг, они здорово рисковали, убив ее.

– Вовсе нет, если Лукьянов сообщил, что знает, где бумаги. А твоя мысль о том, что он намерен выторговать свою жизнь, мне понравилась, – кивнул Лялин, выжидательно глядя на меня. Иногда мне кажется, что он читает в моей душе как в открытой книге. Обычно я не против, но сейчас было неприятно.

Конечно, мы просто фантазировали, но при таком раскладе многое становилось ясно. К примеру, то, что сначала Дед благословил мой интерес к смерти Светланы, затем вдруг дал отбой, а сейчас и вовсе куда-то запропастился. Если компромат у Лукьянова, Дед надеется, что я найду способ раздобыть бумаги. Осмотрюсь, прикину, что к чему, и сделаю правильный выбор. И Лукьянов ко мне не просто так заявился, надеется на то же, что и Дед, только наоборот. А Тагаев ловит рыбку в мутной воде. Сколько хороших людей на мою голову! Тагаев, кстати, вполне мог убить Филиппова из-за этих бумаг, думая, что они настоящие. Компромат на Деда того стоил. Но я, как и Лялин, склонна думать, что бумаги все же у Лукьянова, оттого он и не покидает наш город.

– Лялин, – спросила я. – У тебя пушка есть?

– У меня есть. А тебе она ни к чему, еще пришьешь кого по дурости. Нет, моя дорогая, твое основное оружие – светлый ум.

– И женское обаяние, – поддакнула я, поднимаясь.

– Московские-то очень допекают? – спросил он.

– Нет. Припугнули раз.

– Хочешь, мои ребята за тобой присмотрят?

– Большое спасибо, но в няньках не нуждаюсь.

– Ну-ну… Ольга, – окликнул он, когда я уже собралась уходить.

– Что?

– Так… ничего. Куда сейчас?

– Домой.

– Привет Сашке.

– Спасибо.

Я отъехала от бара квартала на два, когда увидела джип «Ниссан» с номерами нашего региона, но все равно стало ясно: по мою душу. Подрезали меня так, что пришлось остановиться. Я вновь с тоской вспомнила о газовом баллончике, но поспешила утешить себя: вряд ли они будут особенно наглеть в центре города белым днем.

Дальше было вот что. Откуда-то возникли «Жигули» с надписью «Милиция» и лихо затормозили перед джипом, из «Жигулей» высыпали бравые ребята в форме и окружили «Ниссан», из которого показалось трио мордастых парней, причем один из них хорошо был мне знаком, номер его мобильного я бережно хранила у сердца.

Мужчины начали размахивать руками, бурно что-то обсуждая. Никто не обращал на меня внимания. Пока я наблюдала за этой сценой, подкатили еще «Жигули». Из них вышел Вешняков, подошел и распахнул дверь моей машины.

– Думаю, на некоторое время тебя оставят в покое, – заявил он. – Надолго задержать их не получится, но несколько часов на нарах пойдут парням на пользу.

– Вешняков, – улыбнулась я. – Я тебя люблю.

– А я тебя не очень. Просто хочу напомнить молодцам, кто в нашем городе хозяин.

– Спасибо и на этом, – кивнула я и поехала домой.

В моей квартире царила тишина. Лукьянов отсутствовал, о недавнем его гостевании напоминал лишь халат, висевший в ванной. Не первый раз Лукьянов внезапно появлялся в моей жизни, а потом так же внезапно исчезал. Я принялась готовить обед, уверенная, что он даст о себе знать.

Так и получилось. Ближе к вечеру он позвонил мне на мобильный.

– Детка, я хочу, чтобы ты приехала в одно местечко. Постарайся не притащить за собой «хвост», поэтому свою приметную тачку оставь дома. Жду на Вокзальной, тринадцатый дом. Свистеть умеешь?

– Как соловей.

– Ну вот, войдешь во двор и свистнешь.

Лукьянов отключился. Я спешно начала собираться, потом вызвала такси. Доехала до Западного района и здесь вошла в универмаг. В нашем городе встречаются довольно занятные местечки, и соседний переулок как раз был одним из таких мест: из него можно было выйти на три улицы, если, конечно, знаешь, как это сделать. Я знала и не раз этим пользовалась.

Через дверь с надписью «Служебный вход» я вошла в длинный коридор, никем не замеченная пробежала его, толкнула железную дверь и оказалась во дворе, где стояла фура под разгрузкой. Парни в комбинезонах сновали туда-сюда, и до меня им не было никакого дела, это позволило мне, миновав двор, выйти в узкий переулок. Держась за стену сарая, я взгромоздилась на мусорный бак, а с него на крышу сарая и через две минуты была в соседнем дворе, где ненароком спугнула собаку, которая дремала возле песочницы. Пес хотел было тявкнуть, но передумал, за что я поблагодарила его взглядом. Он отвернулся, а я пошла себе дальше, выбралась на Никольскую, совершенно пустынную и без единого фонаря, и припустилась бегом, радуясь, что бросила курить, это позволяет мне теперь с легкостью выполнять физические упражнения.

Двадцать минут, и я уже на Вокзальной. Улица эта славилась своими трущобами. Лет семь назад из ветхих домов начали выселять жильцов, брошенные дома тут же облюбовали бомжи, выглядеть лучше от этого улица не стала.

Дома стояли с выбитыми стеклами, крыши кое-где провалились. Здесь собирались строить кинотеатр, потом раздумали из-за близости железной дороги и удаленности от центра города. Территорию отдали под застройку, но те, кто побогаче, ехать сюда особо не стремились. В результате возвели только один жилой дом в двенадцать этажей, который не украсил район, а скорее напоминал бельмо на глазу. В общем, препротивное местечко. С левой стороны бесконечная вереница каких-то складов, с правой – развалюхи и дорога в колдобинах, теперь еще и грязь непролазная. Фонарей здесь и в доброе время не водилось, а сейчас и подавно. Я чертыхалась, рискуя впотьмах свернуть себе шею, и гадала, что здесь понадобилось Лукьянову. Может, свел дружбу с бомжами, решив обрести тут надежное убежище?

– И где этот тринадцатый дом? – пробубнила я, вглядываясь в успевшие заржаветь таблички. Девятый, одиннадцатый, а вот, надо полагать, тринадцатый. Он стоял чуть в стороне, обнесенный забором, правда, сейчас забор рухнул, за ним раскинулась настоящая помойка. К дому прилегали еще два ветхих строения в форме буквы П, сбоку виднелась арка, низкая и темная, точно нора, в нее я и вошла, потому что Лукьянов велел свистнуть во дворе, а не на улице.

Двор был узкий, грязный, но сюда падал свет из окна первого этажа. Рядом с окном – дверь, обитая мешковиной, точно сейчас не двадцать первый век, а середина прошлого.

Я подергала ручку, дверь была заперта, вздохнула и засвистела мотивчик «У любви, как у пташки крылья», получилось это у меня неплохо. Через полминуты дверь распахнулась, а я совсем было собралась спросить глупость, чтобы как-то объяснить свое появление здесь молодому человеку с бородкой, пока не вспомнила, что так теперь выглядит Лукьянов.

– Заходи, – гостеприимно предложил он.

Вход с улицы вел прямо в кухню, где горел свет, окно было занавешено тряпкой, которую даже самая буйная фантазия не позволяла назвать шторой. Справа до половины разрушенная печь, слева у окна стоял табурет, дальше дверь, ведущая в соседнюю комнату. Дверь была открыта, свет в комнате не горел, но там кто-то возился и поскуливал. Наличие здесь какой-то жизни поначалу меня удивило, а потом вызвало некоторое беспокойство.

– Я здесь, и что дальше? – вяло поинтересовалась я.

– Надеюсь, ты проявила осторожность?

– Повышенную. Кстати, благодаря Вешнякову я на время избавлена от назойливого любопытства. Кто у тебя там? Собака? – не выдержала я. Насчет собаки я, конечно, пальцем в небо, на кой черт она Лукьянову? Но более ничего в голову не приходило. Кто еще может так поскуливать?

– Сейчас увидишь. – Лукьянов вошел в соседнюю комнату и щелкнул выключателем.

Очам моим предстало удручающее зрелище. На колченогом стуле, под одну из ножек которого был подложен для равновесия кирпич, восседал мой недруг и начальник охраны Деда господин Ларионов. Хотя слово «восседал» в данном случае не подходит. Вид он имел жалкий: руки, ноги связаны, рот заклеен скотчем, на лице кровь, левое ухо выглядит как-то очень подозрительно, волосы над ним слиплись от крови. В глазах слезы и смертная мука.

Он всхлипывал, часто дыша, эти звуки я и приняла за скулеж. Несмотря на давнюю неприязнь к Ларионову, увиденное меня отнюдь не порадовало.

– Ты что, спятил? – повернулась я к Лукьянову.

– Просто решил ускорить поиски, – лучезарно улыбнулся он. – У меня мало времени, а узнать надо много и как можно быстрее. Это самый простой способ: задаешь человеку вопросы, а он на них отвечает. Искренне.

– А что у него с ухом?

– Пока ничего страшного, но, если начнет запираться, я его отрежу.

– Вот черт, – выругалась я, подходя ближе. Ларионов отчаянно замычал. – Ты его похитил? – вновь повернулась я к Лукьянову, потому что смотреть на пленника мне было ужасно неприятно.

– Зачем? Он сам пришел. Я назначил ему встречу, и он пришел. Если помнишь, он мне кое-чем обязан. Вот он и поспешил.

– Ума нет у человека, – прокомментировала я и сдернула скотч с губ Ларионова. Он вскрикнул и уронил голову на грудь. Я было испугалась, что он лишился сознания, но Ларионов заговорил:

– Детка, он чокнутый. Он просто садист. Ему лечиться надо. Он избивал меня и запугивал…

– Ничего подобного, – возразил Лукьянов. – Я готовил тебя к встрече с Деткой. Нам надо немного поболтать, а вот если ты начнешь юлить, тогда я займусь тобой всерьез.

– Детка, мы с тобой не всегда ладили… скажи этому психу, чтобы он не прикасался ко мне, – взмолился Ларионов.

Я только покачала головой.

Разумеется, я помнила недвусмысленный приказ Деда оставить Ларионова в покое. Вряд ли Деду понравится, если его начальник охраны вернется на службу без уха, да еще выяснится, что я присутствовала при сем злодеянии. Лукьянов совершенно спятил, зазвав меня сюда. Теперь Дед узнает, что мы бегаем по городу на пару, точно собачки по весне. Вот уж ему радости и мне тоже. Хотя, может, Лукьянов вовсе не собирается отпускать бывшего дружка. Эта мысль понравилась мне еще меньше.

– Почему бы нам просто не поговорить спокойно, – вздохнула я, понимая, что для Ларионова это звучит просто издевательски.

Я оглянулась в поисках какой-нибудь мебели, но комната была пуста, если не считать единственного стула, к которому был привязан Ларионов. Я сходила в кухню и принесла оттуда табурет. Лукьянов привалился к стене, сложил руки на груди и поглядывал на Ларионова с малоприятной улыбкой, отчего тот начал ерзать и поскуливать.

– Давай рассказывай, – попросила я. В глубине души я была уверена, что его рассказ мне не доставит никакого удовольствия.

– Что рассказывать? – жалобно спросил Ларионов.

– Все, – удивилась я, а Лукьянов со словами «кто меня подставил?» отлепился от стены.

– Я здесь ни при чем, – совершенно по-бабьи взвизгнул Ларионов.

Такое его поведение меня даже удивило. Ларионова я не любила и совсем не уважала, но он офицер и вроде даже воевал. Дед хорошо разбирается в людях. Интересно, чем он руководствовался, назначая этого типа начальником своей охраны? Впрочем, были у Ларионова свои достоинства: приказы хозяина он выполнял не раздумывая, и хотя свою жизнь ценил, чужую не ставил ни в грош. Должно быть, эта похвальная черта и сделала его фаворитом.

– А кто при чем? – потерла я нос. Говорила я спокойно и даже ласково, пытаясь придать нашей беседе некоторую задушевность.

– Кто убил девчонку? – рявкнул Лукьянов.

– Веди себя прилично, – возмутилась я, – иначе уйду.

Не знаю, как воспринял угрозу Лукьянов, а Ларионов испугался.

– Ты же не оставишь меня с ним? – взмолился он.

– Оставлю. Надоели мне ваши игры. Просто тошнит от них. Если они вам по душе, сами и разбирайтесь.

– Я думаю, девчонку убили по приказу Филиппова, – скороговоркой выпалил Ларионов.

– Серьезно? – съязвил Лукьянов. – А почему ты так думаешь?

– Я сейчас все объясню. Дед… – Тут Ларионов с огорчением взглянул на меня, вздохнул и простонал: – Черт… – но продолжил: – Дед сомневался в Никитине. Он считал его не совсем надежным. И в Москве это мнение поддержали.

– Никитин человек совершенно незначительный, – сказала я, желая сделать нашу беседу более доверительной. – Без собственных идей и вообще слабохарактерный. Мне всегда казалось, что он смотрит Деду в рот, пока я не вспомнила, что они трудились бок о бок, наживая свои миллионы. У него был компромат на Деда?

Лукьянов уважительно взглянул на меня и даже подмигнул, а Ларионов запечалился еще больше.

– Мы так считали, – после недолгой паузы сказал он.

– И твои хозяева тоже? – обратилась я к Лукьянову. Он кивнул. – Им желательно было получить этот компромат, и они подсунули Никитину Светлану. Дед об этом знал?

– Конечно, – ответил Ларионов, – но Деда это вроде бы не волновало. Он был спокоен. Впрочем, ты лучше меня знаешь, невозможно понять, что у него на уме.

– Расскажи мне о Филиппове, – предложила я.

– О Филиппове? – переспросил Ларионов и вновь заерзал. – Детка, мы из одной команды и только поэтому… У Филиппова здесь были большие интересы, а Дед не со всеми его планами желал соглашаться.

– Оттого-то Филиппову и очень хотелось заполучить на него компромат. Это он тебя сюда послал? – обратилась я к Лукьянову. Тот молча кивнул. – Отлично. Идем дальше. Лукьянов обольщает Светлану, надеясь через нее подобраться к бумагам. А что в это время делает служба безопасности? Неужто даже не знает, что творится у них под носом?

– Все мы прекрасно знали, – поморщился Ларионов, – но Дед проявлял странное спокойствие. Даже беспечность.

«Это вряд ли, – подумала я. – Спокойствие – еще куда ни шло, но только не беспечность. Его московские друзья, зная о компромате на него, готовят покушение на Никитина, то есть после убийства соратника он не просто зависел от своих дружков, а очень зависел. Заказное убийство не фунт изюма, а доказать к нему причастность Деда проще простого, имея компромат на руках. Вполне возможно, что Тагаев прав: Дед в этой ситуации решил внести коррективы в чужую игру, оттого девушка и погибла. Правда, Тагаев утверждал, что ее убийство вызвано желанием Деда избавиться от соперника, но я-то знаю старого змея гораздо лучше. У него на первом месте всегда соображения, так сказать, политические».

– Вы все прекрасно знали и что делали? – опомнилась я от тяжких дум.

– Наблюдали за Светланой, – ответил Ларионов.

– Наблюдали или время от времени приглядывали?

– Следили, – нахмурился Ларионов.

– Тогда ты просто обязан знать, кто ее убил.

Ларионов покосился на Лукьянова, тот стоял возле стены с постным видом, никак не демонстрируя своего отношения к происходящему. Наш разговор вроде бы не очень-то его занимал.

– Мы засекли одного типа, а когда проводили его, выяснилось, что это шофер Филиппова. И тогда Дед приказал наблюдение снять.

– Очень интересно, – протянула я.

– Вот именно, – усмехнулся Ларионов разбитыми губами. – Как прикажешь это понимать? Я даже не пытался отгадать, что у него на уме. Просто снял наблюдение.

– А ты зачем с Филипповым встречался? – спросила я. Лукьянов вновь выдал улыбку, и его бывший приятель скривился. – Так хорошо, по-товарищески говорили, – сказала я, решив, что пауза затянулась.

– Филиппову были интересны намерения Деда, – буркнул Ларионов.

– В отношении Никитина?

– Я же сказал, у него большие планы в нашем регионе… были.

– И ты на него шпионил?

– Ничего особенного я ему рассказать не мог. Планы Деда известны только Деду.

– С Тагаевым ты свел Филиппова?

Удивляться и ерзать он перестал и теперь смотрел недовольно.

– У меня не было желания ссориться с Тагаевым, – ответил он, немного подумав. – В конце концов, ты тоже с ним встречаешься. И что такого?

– Я тебя не о том спросила.

– Ну да, их познакомил я, по просьбе Филиппова.

– Он видел в нем замену Никитину?

– Почему и нет, если бы они смогли договориться.

– А Дед об этом не знал? Или ты не спешил докладывать? – Ларионов отвернулся, не желая отвечать на вопрос. Для меня ответ был очевиден.

На самом деле об этих контактах Деду было прекрасно известно, коли я сама о них ему донесла. Однако Дед повел себя загадочно: приказал оставить Ларионова в покое и даже разозлился на мою прыть. Из этого нетрудно заключить, что глаза я ему не открыла, он обо всем знал раньше, вел свою игру и мое неожиданное вмешательство не приветствовал. В одном Ларионов был, безусловно, прав: планы Деда известны только Деду.

– Самое ценное в нашем серпентарии – это информация, – задумчиво произнесла я, после чего со значением взглянула на Ларионова. Этот прием я, кстати, позаимствовала у Лукьянова. В свое время он обогатил мою жизнь разными разностями. Лукьянов не мог не обратить внимания на мой трюк и довольно ухмыльнулся. Ларионов сцепил зубы, но, должно быть, вспомнив об ухе, расслабился. – Ну так что? – изрекла я.

– О чем ты?

– Об информации. Дед приказал снять наблюдение за Светланой, и ты его снял. Я правильно поняла? И кто убрал девушку, ты даже не догадываешься? Может, сам и ее грохнул, а? По просьбе Филиппова, к примеру, или того же Деда. А теперь нам втираешь.

– Думаю, ее убил шофер Филиппова, – быстро сказал он, и ему заметно полегчало. Я поняла, что Рубикон благополучно перейден, всегда важен момент, когда человек начинает говорить. Если это произошло, ему потом удержу не будет, выложит всю подноготную. – Он приехал за два дня до убийства и остановился в доме, где жила девка. Ты знаешь, это дом ее подруги. В том, что шофер вдруг там остановился, не было ничего особенного, но это стоило проверить. Он за ней следил. И он был в ее квартире.

– Отлично. Довольно наглый парень, не находишь? Живет в ее доме… менты не упустили бы эту деталь.

– Он наклеил усы, бороду… совсем как этот, – мотнул он головой в сторону Лукьянова. – Попробуй узнай. Филиппов наверняка позвонил девке, попросил гостя принять. И шоферу необязательно было называть свое имя.

«Очень похоже на правду, – подумала я. – Теперь становится ясно, за что убили Лику. Светлана могла рассказать ей о своем госте, который прибыл после звонка Филиппова. Милицию это бы, конечно, заинтересовало, а когда бы выяснилось, что человека с таким именем в природе не существует, интерес бы только возрос и сосредоточился на самом Филиппове. Конечно, он мог отрицать, что звонил. А если Светлана, например, перезвонила Филиппову или той же Лике? Скорее всего, Лике, поэтому Филиппову так и не понравилось, что она появилась здесь. Шофер проводил ее на вокзал, позаботился о том, чтобы кассир запомнила его, и Лика погибла. Правда, Стрельцов ненадолго пережил ее».

– Значит, при всем параде, то есть при усах и бороде, он вошел в квартиру Светланы, – заговорила я. – Сколько он там пробыл?

– Десять минут.

– Конечно, наверняка позаботился запастись ключами. Вышел, и что?

– Сразу уехал в Москву. На вокзале в туалете переоделся, избавился от усов и бороды.

– Отлично. И ты даже любопытства не проявил? Не заглянул в квартиру проверить, чем там парень был занят?

– У меня был приказ снять наблюдение.

– Саша, – повернулась я к Лукьянову, – знаешь что, отрежь-ка ты ему ухо.

– С радостью, – сказал он, отлепляясь от стены.

– Хорошо, хорошо, – возвысил голос Ларионов. – Хочешь все знать, пожалуйста. Разбирайся со своим Дедом сама. Когда здесь появился тот тип и стал следить за Светланой, предугадать последующее труда не составило, и у меня на этот счет были точные указания.

– Значит, ты вошел в квартиру после того, как там побывал шофер, обнаружил труп и оставил надпись кровью на паркете. Зачем?

– Чего ты глупости спрашиваешь? Чтобы усложнить жизнь вот этому… – кивок в сторону Лукьянова. – Я думаю, Деду хотелось избавиться от твоего дружка. Твоими руками, разумеется. Обычно ты работаешь быстро, но в этот раз хозяина подвела. Никитина шлепнули, а этот ушел.

Услышанное меня не удивило. Вполне в духе моего благодетеля. Правда, я очень сомневалась, что дело здесь в Лукьянове. Нет. Что у нас последовало за этим? Безвременная кончина Филиппова. На это Дед, скорее всего, и рассчитывал, затевая сложную комбинацию. С Филипповым у него наметились существенные разногласия, и теперь тот обрел покой в могиле, за Лукьяновым охотятся московские ребятки, а Дед вроде бы и вовсе ни при чем. Вот это я называю талантом.

Возможно, Лукьянов думал о том же, потому что с его физиономии сползла улыбка. Кому приятно осознавать, что его провели как младенца, использовав в свое удовольствие. Правильно говорят, на всякого мудреца довольно простоты, вот и нечего мнить себя самым умным.

– Суки, – плюнул Лукьянов, слегка удивив меня. Будто сам лучше.

– Дату предполагаемой гибели Никитина тебе назвал Дед? – спросила я Ларионова. Ох, как не хотелось ему отвечать на этот вопрос. Но он ответил:

– Да.

Что ж, значит, мой благодетель был прекрасно осведомлен о планах своих друзей. По крайней мере, дату назвал точно. Может, сам ее и предложил, сославшись на какие-либо обстоятельства, мол, двадцать шестого прошу отправить на тот свет, а раньше ни-ни. «Он хоть понимает… – думала я с отчаянием и сама себе ответила: – Понимает. Он заигрался. Совершенно спятил от неуемного желания остаться в полюбившемся кресле». Не буду врать, что это явилось для меня неожиданностью.

– Но на дате, написанной кровью, сердце твое не успокоилось? – продолжила я.

– Не мое, Деда, – нахмурился он. – Надо было подкинуть вам информацию.

– Конечно. Тебя воодушевил чужой пример, и ты нацепил усы с бородой?

– Видишь, как хорошо ты соображаешь, – похвалил Ларионов, а я посетовала:

– Все мы сильны задним умом. Ты отправился в квартиру Светланы с ревизией, а потом прислал мне деньги, вынудив пошевеливаться. И даже позвонил, когда вы поняли, что к намеченной дате я на Лукьянова не выйду.

«А за всеми вашими ужимками, – невесело подумала я, – пристально наблюдал мой друг Тагаев». То, что Ларионов был в квартире Светланы последним, позволило ему сделать вывод, которым он со мной и поделился: Лукьянова подставил Дед. Так оно и было. Просто цель в виду имел другую.

– Ну и что дальше? Приехал Филиппов, и вы начали торговаться? И у Филиппова, и у Деда было желание избавиться от Лукьянова. Кстати, чем ты насолил человеку? – повернулась я к нему.

– Об этом умолчим, – оскалил Лукьянов зубы.

– Как знаешь. Филиппов небось и предположить не мог, с какой охотой вы кинетесь помогать ему. Значит, он хотел заручиться поддержкой Тагаева, а тот, соответственно, его поддержкой. Филиппов вел себя так, будто Никитин уже скончался. Я права? – Вопрос я адресовала Ларионову. Тот согласно кивнул. «Чтобы Тагаев согласился выступить против Деда, Филиппов наверняка намекнул ему на компромат, – подумала я. – Очень может быть, что по этой причине и лишился жизни». – Так кто дядю шлепнул? – весело спросила я. Ларионов взглянул на Лукьянова и покачал головой, тот все еще скалил зубы. – А что с шофером?

– С кем? – спросил Ларионов, может, дурака валял, а может, в самом деле соображал не очень.

– С шофером Филиппова.

– Так он же смылся, как только Светку убил, – ответил он и вновь посмотрел на Лукьянова, точно сомневаясь.

– И больше здесь не появлялся? – насмешливо поинтересовалась я.

– Нет, – нахмурился Ларионов, с подозрением глядя на нас.

– Еще вопросы есть? – спросила я Лукьянова.

– А у тебя? – хмыкнул он.

– Сколько угодно. Но я повременю с ними. Развяжи человека.

– Думаешь, стоит? Может, оставить его здесь?

– Не дури.

Я поднялась с табурета и направилась к двери. Ларионов заволновался.

– Детка, – позвал он жалобно, – не оставляй меня с ним. Говорю тебе, он псих.

– Оба хороши.

Лукьянов подошел, достал нож из кармана (Ларионов дернулся) и разрезал веревки.

– Отправляйся домой и придумай веселенькую историю, почему у тебя морда разбита. А если проболтаешься…

Я только хмыкнула. Конечно, проболтается. И Дед узнает, что меня с Лукьяновым по-прежнему связывает нежная дружба. Ладно бы только Дед. Но не оставлять же здесь начальника охраны Деда в самом деле.

– Мы уходим, – сказал Лукьянов. – А ты немного отдохни. Для своей же пользы.

– Сволочь, – ответил Ларионов и тут же оказался на полу вместе со стулом от мощного удара в челюсть.

– Не люблю, когда грубят, – заметил Лукьянов. Он выключил свет и открыл входную дверь.

Мы прошли через двор, я зябко поежилась, накинула капюшон куртки.

– На кой черт тебе понадобилось устраивать этот допрос? – спросила я тихо, не очень-то рассчитывая на правдивый ответ.

– Хотел, чтобы ты знала: я ее не убивал.

– Бедняга так напуган, что повторил бы все, что ты ему приказал.

– Какое недоверие к людям, – усмехнулся Лукьянов.

– Помнится, ты утверждал, что хочешь знать, кто убил Светлану. Теперь знаешь, и что дальше? Шофер в морге. Или у тебя теперь другая цель?

Он хохотнул, оставив мои слова без комментария, потом сказал:

– Ты злишься. – И в его голосе звучало довольство.

– Еще бы. Ты меня подставил.

– Я просто хотел, чтобы ты поскорее сделала выбор. Как видишь, в этой истории слишком много личного. Нравится тебе это или нет, но во всем, что происходит, есть твоя вина. Тагаев пакостит Деду, Дед мне, а все потому, что мы никак не поделим бабу. – Кажется, его это забавляло.

– Лукьянов, – я похлопала его ладонью по груди, – не считай Деда дураком. Сам легко можешь оказаться в дураках. Мой тебе совет: не стоит недооценивать противника. Лично я этого делать не собираюсь.

– А ты считаешь Деда противником? – развеселился он и язвительно добавил: – Извини, но в это трудно поверить.

– Ты забыл, я на него давно не работаю.

– Зато вас связывает нечто большее. Старая любовь долго не забывается. В одном ты права, возвращаться домой тебе опасно. Я знаю надежное местечко. Поехали?

– На такси?

– На машине. Я ее у добрых людей позаимствовал.

Предложение ехать с ним меня слегка удивило. Если он хочет, чтобы я была рядом, значит, скорее всего, бумаг у него нет, но он рассчитывает найти их, для этого ему и нужна я. Он считает, что бумаги у Тагаева или у Деда. И как он надеется вернуть их? Ладно, посмотрим.

Мы прошли несколько метров по улице и юркнули в переулок. Здесь тоже было темно, но машину я видела. К сожалению, не только ее. Из темноты вынырнула неясная фигура, а голос сзади произнес:

– Подними руки и отойди от девчонки.

– Ну вот и наши друзья, – нараспев сказал Лукьянов и сделал шаг в сторону, поднимая руки. В тот же миг он толкнул меня, навалился сверху, а когда я упала, принялся палить. В ответ дважды выстрелили. Лукьянов вскочил и потянул меня за руку. Мы влетели в ближайший дом. Жильцы давно его оставили, но, на счастье, на двери остался засов, и Лукьянов успел его задвинуть перед носом наших преследователей. Впрочем, вряд ли речь шла о везении, он наверняка проверил все дома в округе и именно здесь оставил машину не случайно. Мы бежали, натыкаясь в темноте на брошенную мебель и прочий хлам. Парням придется огибать дом со стороны улицы, значит, у нас есть полминуты. Впереди мелькнул прямоугольник окна, к нему-то Лукьянов и стремился. Где-то рядом посыпались стекла. Не сумев открыть дверь, преследователи разбили окно. Мы уже были в комнате. Лукьянов ударил ногой по гнилой раме с остатками стекол, и она вылетела на улицу. Он вскочил на подоконник, выпрыгнул и повернулся ко мне, джентльменский жест, за что ему большое спасибо. Через секунду я тоже была на улице. Двое парней уже выворачивали из-за угла. Еще один грохотал сзади, на что-то натыкаясь во тьме дома.

Из переулка напротив выехал джип, ослепив нас фарами.

– Не стрелять, – заорал кто-то, – девку заденем…

На улице нам не уйти. Это понимали и мы, и преследователи. Лукьянов бросился к складам. Это был акт отчаяния, но оказалось, соображал он лучше меня или подготовился заранее. Между двумя кирпичными зданиями был узкий проход, а дальше железные ворота.

– Давай наверх, – скомандовал Лукьянов и буквально зашвырнул меня на ворота, оттуда я благополучно свалилась в грязный снег. Он умудрился меня опередить. Мы бросились бежать вдоль забора, слыша, как сотрясаются металлические ворота, наши преследователи похвастаться хорошей физической подготовкой явно не могли и провозились у ворот гораздо дольше.

В этот момент из низкого сооружения по соседству высыпали человек пять мужчин, как видно, охрана складов. Кто-то пальнул для острастки, пригрозили милицией, и обе стороны вступили в переговоры. Так как орали они громко, но бестолково, охрана упорно не желала верить, что кто-то проник на их территорию. Наши преследователи злились еще больше и орали гораздо эмоциональнее.

В общем, шум стоял, хоть уши затыкай. Мы благополучно обогнули склады по кругу, но вместо того, чтобы преодолеть забор и убраться восвояси, залегли на плоской крыше строения, примыкающего к забору. Увидев мечущиеся внизу фигуры, я поняла, что Лукьянов поступил мудро: пока кто-то орал у ворот, объясняясь с охраной, остальные бегали вдоль забора со стороны улицы.

– Им это скоро надоест, – заметила я.

– Ага. И они уберутся отсюда.

– Вряд ли. Вызовут подмогу и все здесь оцепят, а мы либо пойдем сдаваться, либо замерзнем. – Я достала телефон.

– Что ты собираешься делать? – шепнул Лукьянов.

– Звонить в милицию, естественно. – Он только хмыкнул.

Звонок в милицию занял гораздо больше времени, чем я предполагала. Зато далее события начали развиваться стремительно. С двух сторон появились милицейские машины (думаю, кто-то позвонил еще раньше меня), а затем и «Хаммер» Тагаева.

– Твой дружок пожаловал, – усмехнулся Лукьянов. – Ты не шепнула ему, куда направилась?

– Если б ты думал это всерьез, вряд ли устроился бы по соседству. А вот мне следовало быть умнее. Порадовалась, что Вешняков избавил меня от твоих дружков, а о своих не подумала. И вот результат, лежу на крыше и мерзну.

– Значит, любовничек за тобой приглядывает?

– У нас тут такая веселенькая игра, – хмыкнула я. – Называется «Смотри в оба».

– Пока люди заняты, может, попробуем смыться? – внес разумное предложение Лукьянов.

Ползком мы добрались до конца крыши, мои джинсы успели промокнуть, и зубы у меня клацали от холода. Неподходящее время года уходить от погони. То ли дело летом. Впрочем, в дождь ползать на брюхе и летом занятие малоприятное.

Лукьянов спрыгнул первым и растворился в темноте. Я спрыгнула, едва не подвернула ногу и чертыхнулась. Впереди был тупик, пришлось возвращаться к улице, что не сулило нам ничего хорошего.

– Придется преодолеть еще пару заборов, – порадовал меня Лукьянов и подставил руки замком, чтобы мне легче было подниматься. Забор был кирпичный и довольно широкий. Чуть задержавшись на нем, я смогла увидеть Тагаева, он стоял рядом с «Хаммером» в обществе дяди в погонах, тот что-то говорил, а Тагаев смотрел в темноту. В свете фар его лицо было хорошо видно. Что-то подсказывало мне: мой бывший друг шлет мне привет и наилучшие пожелания. Возможно, теперь его единственная цель – скорбеть на моих похоронах, хотя кто-то из его ребят трогательно кричал: «Заденем девчонку». Лукьянов прав: слишком во всем этом деле много личного.

Охрана склада, куда мы так нахально внедрились, толпилась у ворот, наблюдая за столпотворением у соседей. Это позволило нам беспрепятственно пересечь их территорию. Все едва не испортили собаки в количестве трех штук, они подняли страшный лай, почуяв нас, но, слава богу, они были на привязи. В итоге, преодолев очередной забор, мы оказались вблизи оврага, который и вывел нас к реке. Здесь нас только дурак решит преследовать, но и я в темноте раз двадцать рисковала свернуть шею.

О планах Лукьянова мне спрашивать не хотелось. У меня же их вовсе не было. Мы вышли к мосту, я уже едва тащила ноги.

– Жди здесь, – сказал Лукьянов.

Я повалилась на грязную землю, едва прикрытую снегом, раскинула руки и поняла, что никакие силы небесные не заставят меня сдвинуться с места. И, как всегда, ошиблась.

Послышался шум мотора, я подняла голову и увидела машину. Фары выключены, малой скоростью она достигла места моего отдыха, и дверь открылась.

– Садись, – позвал Лукьянов. В кабине было холодно, а «Жигулям» лет двадцать, не меньше.

– Свистнул бы иномарку, – буркнула я. – Зачем бедных людей грабить?

– Что подвернулось, то и свистнул.

Он поехал вдоль реки, дорога здесь хуже не придумаешь, челюсть впору подвязывать, зато в кабине стало тепло, печка, слава богу, работала. Я запахнула куртку и закрыла глаза.

– Эй, – окликнул меня Лукьянов, – ты спишь?

– Пытаюсь. Но ты мне мешаешь.

– Потерпи немного. Через полчаса примешь душ, и у тебя будет настоящая постель.

– Премного благодарна.

– Все-таки злишься? – усмехнулся он.

– У меня нет сил злиться. Заткнись, если не трудно.

Он вновь усмехнулся, но просьбу выполнил.

На дорогу я все-таки поглядывала, хотя вопросов и не задавала. Мы довольно быстро пересекли черту города, выехали мимо хлебокомбината к пригородному поселку, потом дорога свернула в лес. Минут через пятнадцать впереди появился фонарь. В лесу он выглядел довольно неуместно, но, когда мы приблизились, стало ясно, что перед нами дачный поселок. Я даже вспомнила, как он называется: «Заря». Место под застройку здесь выделили еще при прежнем губернаторе в нарушение всех правил, потому что земля находилась в черте заповедника. Пошли суды и встречные иски, все это длилось и по сей день. По этой причине поселок являл собой довольно странное зрелище: отстроенных домов практически нет, трехэтажные монстры с пустыми оконными проемами чередовались с котлованами и бетонными блоками.

Теремок за высоким забором выглядел жилым, но вряд ли был заселен. Впрочем, в такую погоду здесь особо делать нечего. В самом конце улицы, на отшибе, среди высоченных сосен спрятался бревенчатый дом под железной крышей. Ставни закрыты, забор отсутствует, на намерение возвести его указывали лишь кирпичные столбы по периметру.

За домом был гараж, к нему мы и подъехали. Вокруг валялся строительный мусор, но лес подходил вплотную к дому, и, если здесь навести порядок, лучшего места для отдыха не найти.

Ворота открылись, и Лукьянов загнал «Жигули» в пустующий гараж. Я вышла из салона и топталась на улице, дул ветер, звезд не видно, мгла и сырость. Я опять принялась зябко ежиться.

Лукьянов закрыл ворота гаража, и мы пошли к дому. Ключ был спрятан под крыльцом, Лукьянов долго возился в темноте.

– Чьи хоромы? – спросила я, потому что молчать мне уже надоело.

– Мои.

– Серьезно?

– Не волнуйся, докопаться, кому принадлежит этот дом на самом деле, непросто, если честно, невозможно.

Он наконец-то поднялся на крыльцо, открыл дверь, и мы оказались в просторном холле. Лукьянов вновь принялся возиться в темноте, щелкнул выключатель, и вспыхнул свет. Я огляделась: из холла вели три двери. Убранством дом напоминал стилизованную охотничью избушку: стены обиты рейкой, добротная мебель, на полу пушистый ковер, на стене справа кабанья голова с устрашающими клыками.

– Ты думал о пенсии? – съязвила я.

– Даже не представляешь, как верно подмечено! – проорал откуда-то Лукьянов. Я пошла в ту сторону, он как раз поднимался по лестнице из подвала. – Через полчаса будет тепло, душ сможешь принять еще раньше. Здесь собственная подстанция, вода из скважины, так что удобства ни от кого не зависят. Дом осмотрела? – Он пошел впереди, распахивая двери. – Это гостиная.

Здесь были камин, два дивана, кресла, белая шкура на полу – вряд ли такой здоровущий зверь существует в природе, впрочем, искусственный мех я предпочитала настоящему, зверье беречь надо.

Лукьянов включил две настольные лампы, и стало уютно.

– Отдыхай, – кивнул он на кресло, а я указала на свою грязную куртку и джинсы, у которых был такой вид, точно я их взяла напрокат у бомжей.

– Есть во что переодеться?

– Найдем. В подвале стиральная машина, думаю, пользоваться ею ты умеешь.

Кроме гостиной, в доме были две спальни и просторная кухня. Лукьянов сразу полез в холодильник, который в отличие от моего выглядел образцово: доверху забит продуктами.

– Пока ты принимаешь душ, я что-нибудь приготовлю, – заявил он. Не мужчина, а чистое золото. – Ванная рядом со спальней. Вода наверняка уже нагрелась. Сама справишься или помочь?

– Справлюсь, – кивнула я.

Ванная комната была небольшая. Душевая кабина и тут же мини-сауна. Я быстро разделась, решив, что сауна – это как раз то, что мне нужно.

Я расслабленно сидела, запрокинув голову, и старалась ни о чем не думать. Мысли, конечно, пытались прорваться в мою многострадальную голову, но я отчаянно гнала их прочь. Когда находиться в сауне стало уже невозможно из-за жары, я перебралась в душ, вода с шумом падала на плиточный пол, и я не услышала, как скрипнула дверь.

– Я принес тебе халат, – сказал Лукьянов. – И полотенце.

– Спасибо, – буркнула я.

Он не уходил, а я повернулась к нему спиной, испытывая неловкость, хотя с какой стати? Не один раз мы принимали душ вместе, и мне это нравилось. Я слышала, как он раздевается, и внутренне напряглась, но все равно, когда его руки оказались на моих бедрах, вздрогнула. Кабинка была маленькой, и вдвоем здесь стало тесно. Он стоял, прижавшись ко мне, держал за руки, стискивая их все сильнее и сильнее.

– Ты меня любишь? – шепнул он мне в ухо. Можно было сделать вид, что из-за шума воды я не расслышала, только это глупо.

– Ты знаешь, – ответила я.

– Нет, не знаю. Скажи. Скажи, – повторил он, целуя мою шею. Я повернулась и ткнулась носом в его грудь. Вода текла по моему лицу, смешиваясь со слезами. Тут, главное, не шмыгать носом и дышать ровнее, чтобы он ничего не почувствовал. – Чего ты? – улыбнулся он, приподняв мой подбородок. – Я еще жив. Я выкручусь, вот увидишь.

– Саша, – сказала я. – Сашенька… – обхватила его шею руками и заревела, не таясь.

– Мой маленький отважный котенок, – сказал он, целуя меня. – Давай выбираться отсюда. Я пожарил курицу, второпях, конечно, но надеюсь, получилось неплохо. Там есть замороженная картошка, разогреть ее в микроволновке дело двух минут, еще салат из помидоров и перца. Я бухнул туда банку фасоли, хуже не будет, как считаешь? – Он осторожно вытирал меня полотенцем, поцеловал шрам на плече. – Еще заметно, – сказал он с удовлетворением, точно гордился делом своих рук. Подал мне халат, сам завернулся в полотенце. – Идем, – позвал он с улыбкой.

Пока я была в сауне, он успел растопить камин, здесь у открытого огня было даже жарко. Я устроилась на диване рядом с низким столиком, на котором он расставил тарелки с приготовленным ужином, сам он устроился на полу. Открыл бутылку вина, и мы молча выпили и поели. Я смотрела на огонь, боясь перевести взгляд на Лукьянова. Он отодвинул стол, привалился спиной к дивану и тоже смотрел на огонь.

– По большому счету, этим придуркам надо сказать спасибо, – заметил он с улыбкой. – Когда еще мы смогли бы посидеть вот так.

– Ты правда был женат? – спросила я, хотя какое мне до этого дело?

– Нет, конечно. Жаль, с нами нет Сашки. Семья была бы в сборе, – засмеялся он, погладил мои колени, пряча взгляд. – Я надеялся, что ты меня ненавидишь, – вдруг сказал он серьезно. – То есть, конечно, надеялся, что все еще любишь. Говорил тебе гадости, злился. Верил, что и дальше так смогу. Тебе было бы легче. Но не смог. Почему бы немного не пожить в свое удовольствие? Как видишь, я опять думаю о себе. А надо бы о тебе подумать.

– Замолчи, – попросила я, взяла в руки медальон, похожий на солдатский, что висел на его шее. Медальон меня интересовал мало, просто я боялась поднять глаза.

– Он открывается, – заметил Лукьянов. – Вот здесь есть кнопка. Открой.

– Зачем?

– Увидишь. – Щелчок, и крышка приподнялась, я увидела свою фотографию. – Я сентиментален, – опять засмеялся Лукьянов. – Вот так Светка узнала о твоем существовании. Я люблю тебя, и ничего с этим не поделаешь.

– Саша… – прошептала я.

– Тише, тише… все нормально. Прости меня. Я не должен был допустить этого, переоценил свои возможности. Бывает. Ты, главное, меня не жалей. У меня скверная работа, на пенсию у нас не выходят. Так что спокойно выполняй задание.

– Компромат у тебя?

– Конечно.

– Никакого задания Дед мне не давал. Может, он на что-то надеется, но напрасно.

– Эй, – посуровел Лукьянов, – насчет твоего обещания я пошутил. Забудь об этом. Просто делай свое дело.

– А ты бы смог? – спросила я. Он нахмурился.

– Не знаю. Не думай обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Хочешь, скажу, что я подумал, когда охотился на киллера, а ты прикрывала Тагаева своей спиной? Шлепнуть вас обоих, смыться и начать жизнь с чистого листа.

– Хорошая идея, – кивнула я. – Может, это выход для всех нас.

– Не болтай чепухи. Просто, оказалось, я страшно ревнив. Видеть его рядом с тобой было… Жаль, что он ушел раньше, чем я появился у Филиппова. Шлепнул бы его с удовольствием.

– Замолчи, – попросила я, – не о том ты говоришь.

– А что сказать? Что я люблю тебя? Люблю. И что? Впутал тебя во все это дерьмо. Радуюсь, что ты рядом. Устроил себе маленький рай перед близкой кончиной, вместо того чтобы просто исчезнуть, не мучая тебя.

– Ничего не имею против рая напоследок, – улыбнулась я. – Кончай болтать чепуху, лучше поцелуй меня. – Я обняла его и притянула к себе.

Утром я проснулась поздно. Ставни в доме были закрыты, и я не сразу сообразила, который час. Лукьянова рядом не было. Я вдруг перепугалась, вскочила, распахнула дверь и увидела его в кухне, он стоял перед плитой и что-то помешивал в сковородке, напевая какой-то мотивчик.

– Привет, – улыбнулся он, поворачиваясь ко мне. – А чего глаза испуганные?

Я подошла и уткнулась в его плечо.

– Саша, – сказала я тихо, – не бросай меня, ладно?

– Учитывая, что это ненадолго… – скроил он забавную физиономию, – так и быть, не брошу. Кофе будешь? Бери чашку и садись за стол.

Я выпила кофе, разглядывая столешницу.

– Давай прикинем… – начала я неуверенно, но он перебил:

– Эй, а как же наш маленький рай?

– Лукьянов, – разозлилась я, – не собираешься же ты сидеть здесь и ждать, когда тебя в самом деле пристрелят.

– Можно, конечно, подергаться, – насмешливо изрек он. – Одно теперь ясно: не видать мне рая как своих ушей, ты ведь очень деятельная особа.

– Давай подумаем, как тебе смыться, – предложила я.

– Давай подумаем куда, – в тон мне предложил он.

– Черт… да куда угодно.

– Нужны деньги и документы.

– Ни за что не поверю, что ты об этом не позаботился, – съязвила я.

– Скажем так: я работаю над этим. Такой ответ тебя устроит?

– А если попробовать поторговаться с Дедом?

– А что решает твой Дед? Если ты нацелилась на компромат, то он в надежном месте. Не здесь.

– Перестань, – попросила я.

– Да-да, я помню. Ты на моей стороне. Иди ко мне.

– Саша…

– Иди ко мне, дурочка, и выброси из головы все свои мысли. Будешь портить мне жизнь, пошлю к черту.

Я перебралась к нему на колени, и, не успев толком позавтракать, мы очень скоро оказались в постели. Однако поверить в то, что Лукьянов сдастся без боя, я не могла. Это на него непохоже. Пусть он мне не верит и держит свои планы в секрете, у меня есть свои. Но чтобы реализовать их, требовалось кое-что уточнить. И я принялась приставать к Лукьянову с вопросами, пользуясь тем, что он благодушествовал, развалясь по соседству.

– Саша, – спросила я, – кому принадлежала идея убрать Никитина?

– Что ты за человек такой? – посетовал он. – Помнится, приставала ко мне с любовью: «Саша, скажи, что меня любишь», – передразнил он, кстати, получилось похоже. – Теперь я готов болтать о своей любви сколько угодно. И что? Ты пристаешь ко мне с убийствами.

– Считай, что это женское любопытство.

– Если женское любопытство, тогда валяй, – милостиво разрешил он.

– Я же вопрос задала, – надула я губы, он приподнялся и поцеловал меня.

– Кто сие придумал, не знаю. Мне не докладывают. Филиппов вызвал меня и дал задание. Я приехал, познакомился с этой бабой… Чего смотришь? Не нравится, как я сказал? А если скажу, что влюбился без памяти, понравится?

– Ты с ней познакомился, – напомнила я.

– Угу. Потом она увидела твою фотографию. Начала приставать с расспросами. Она могла тебя знать, ты ж здесь знаменитость, поэтому я придумал историю о любви с большой буквы, твоей, не моей. Любила ты меня, и я тебя вроде тоже, но подлость характера восторжествовала, и я сделал глупость. Короче, лишился счастья. Плел я все это, не подумав, что бабам такие истории, как завязавшему бутылка. Она кинулась узнавать, кто ты и что. Слушай, зачем я это рассказываю, ты и так все знаешь.

– Не все. Ты действительно рассказал ей о готовящемся убийстве Никитина?

– По-твоему, я спятил? Мне нужен был компромат, я пел ей песни о том, как славно мы заживем на денежки, что получим, если свистнем у Никитина эти бумаги. Она поверила и принялась обрабатывать дядю. Он оказался безнадежным дураком, сам ей эти бумажки принес, просил спрятать. Мол, в такое время держать их у себя неразумно, а у бабы, конечно, в самый раз.

– Ты забрал их у Светланы и передал Филиппову? – спросила я.

– Я узнал, где они находятся. Теперь можно было спокойно разделаться с Никитиным и сматываться, но Филиппов заявил, что произойти печальное событие должно двадцать шестого. И вдруг Светку убивают. Представляешь, как мне это понравилось?

– Представляю. В результате Филиппов компромат не получил?

– Я кое-чем поделился. Несущественное отошло к нему, а что получше… оставил себе на память, – усмехнулся Лукьянов. – Дальше ты знаешь.

– Убив Никитина, ты сразу отправился к Филиппову или для начала побеседовал с его шофером?

Саша поморщился, но тут же выдал ослепительную улыбку:

– С тобой неинтересно. Ты действительно всегда все знаешь.

– Значит, все-таки начал с шофера?

– Когда Светка сказала, что к ней приехал гость из Москвы, я им заинтересовался. Выглядело занятно: шофер Филиппова с наклеенной бородой приглядывает за Светкой.

– Тебя не посетила мысль предупредить ее? – Вопрос был излишним, и Лукьянов даже не думал на него отвечать.

– Она меня подозревала, хотя делала вид, что верит мне безмерно.

– Она действительно любила тебя, – не выдержала я, хотя говорить ему об этом – напрасный труд.

– Возможно. Но я ее об этом не просил. У каждого своя голова на плечах. Твой Тагаев рассказал ей обо мне. Могла бы сообразить… В общем, я обоснованно предполагал, что шофер прибыл по мою душу. Когда я уберу Никитина, он уберет меня. Но он убил Светку. Я хотел знать, что происходит, и немного побеседовал с парнем.

– Беседовать у тебя хорошо получается, – вслух подумала я.

– Ему за риск доплачивали.

– Зачем Филиппов приказал убить ее?

– Ты меня вообще-то слушаешь? – возмутился Лукьянов.

– Слушаю, и очень внимательно. И вот что тебе скажу: либо Ларионов врет, либо Филиппов спятил. Чтобы тебя подставить, девушку убивать было ни к чему, достаточно просто позвонить в милицию.

– Ты плохо знаешь Филиппова, а я знаю его очень хорошо. Он рассчитывал, что начнется следствие и неизбежно выйдет на меня. Он тянул с убийством Никитина для того, чтобы дать вам время. И если бы вы меня взяли, Филиппов остался бы ни при чем. Он чувствовал себя в безопасности.

– Это я заметила. Бедняга не предполагал, что ты займешься его шофером.

– Вот-вот. Он даже свою любовницу не пожалел и послал шофера грохнуть ее, чтобы все было шито-крыто.

– Зачем ее было убивать?

– Она Светке звонила, а трубку снял этот недоумок. Она узнала его голос, удивилась: что шофер ее любовника делает у ее подружки? Он что-то наплел ей, но после убийства, когда она примчалась сюда, забеспокоился.

– И, узнав все это, ты со спокойной душой выполнил приказ, а потом пристрелил Филиппова?

Лукьянов засмеялся, но смотрел на меня сердито.

– А как же Тагаев? – спросил он весело.

– Тагаеву убивать ни к чему. Для начала он взглянул бы на бумаги, а ты сам только что сказал, там сущая ерунда. Из-за ерунды рискует только дурак.

– А твой Тагаев умный?

– Лучше скажи, на кой черт ты застрелил Филиппова? Ведь знал же, что подписываешь себе приговор?

– Знал. Во мне сильна жажда справедливости. Не веришь? Правильно. Мы с ним давно друг друга не жаловали, но он не наглел, понимая, что не один он принимает решения. Терпел дядя долго, но не вытерпел. Ну а я здорово разозлился. Пошел и шлепнул его. И честно скажу: не жалею. Редкая гнида.

– Да-а, – протянула я, немного помолчав. – Я надеялась, что все не так скверно, а оказалось даже хуже.

– Извини, что не порадовал.

– Допустим, с Дедом мы сторгуемся, но сможет ли он защитить тебя от своих московских друзей?

– Вряд ли, – покачал головой Саша. – Зачем ему ввязываться?

– Зачем? Затем, чтобы компромат был у него, а не у дружков.

– Глупо рассчитывать на твоего Деда, и ты это знаешь не хуже меня. Не пристрелят сегодня, так пристрелят завтра. Выход один: сматываться.

– Деньги у тебя есть или в самом деле все проиграл?

– Я не азартен. Деньги будут. А еще мне нужны документы. Надежные. На это уйдет время.

– С бородой и усами да еще в парике тебя не узнать. Что за глупость показаться в таком виде Ларионову? – посетовала я.

– Ну так не зря показался, пусть ищут шатена с бородой и усами, а мы еще что-нибудь придумаем. Скажи мне вот что: поедешь со мной?

– Ты серьезно спрашиваешь? – не поверила я.

– Поедешь или нет?

– Поеду.

– Ты чокнутая. Это в общем-то печально, но для меня, наверное, хорошо. – Он протянул руку и коснулся моей щеки. Он собирался еще что-то сказать, но не успел, зазвонил мой мобильный.

– Где ты? – сердито спросил Вешняков, забыв поздороваться.

– Далеко, – ответила я, по понятным причинам не желая вдаваться в подробности.

– Ты что, охренела совсем, твою мать? – орал Артем мне в ухо. – У тебя вообще мозги есть?

– Может, скажешь, что случилось? – сиротски спросила я.

– Совести хватает спрашивать. Ольга, я тебя… Христом-богом прошу, не дури.

– Не буду. У тебя все?

– Чего – все? У меня сплошная головная боль. Фотографию по телику показали, два десятка звонков, и все без толку.

– Не везет, – посочувствовала я.

– Когда дома появишься? – спросил он чуть спокойнее.

– Появлюсь. Лялину привет.

Я отключилась и взглянула на Лукьянова, который прислушивался к нашему разговору с насмешливой улыбкой.

– Друг призывает одуматься?

– На то и друг. Чем я могу тебе помочь?

– Надо навестить одного человека. Самому мне там появляться не стоит. Передашь от меня привет, он все поймет. Зовут его Валентин, запоминай адрес. – Адрес я, конечно, запомнила. – Я тебя довезу до шоссе. Дальше автобусом. Твою одежду я выстирал и высушил. Можешь отправляться прямо сейчас.

Я поднялась и пошла переодеваться. Когда я вернулась, Саша ждал меня в холле, уже в куртке. Я стояла на крыльце, ожидая, пока он выедет из гаража. День опять выдался мглистый, по календарю скоро зима, но ею еще даже не пахнет.

Возле выезда на шоссе Лукьянов развернулся.

– Топай.

Я взялась за ручку двери, не удержалась и посмотрела на него, хотя делать этого не собиралась. Надо было просто выйти и двигать к шоссе, а не смотреть так, будто подаяние просишь. Он взял меня за ворот куртки, притянул к себе и быстро поцеловал.

– Почувствуешь неладное, сразу отбой. Парень наша последняя надежда.

– Мне возвращаться сюда? – спросила я, боясь услышать «нет».

– Я позвоню.

Я кивнула, подумала и сама поцеловала его, поспешно выбралась из машины и побежала к шоссе. Не хотела оборачиваться, но все же обернулась, машина как раз скрылась за деревьями.

Метрах в тридцати от того места, где меня высадил Саша, была автобусная остановка, к ней я и направилась. Ждать автобуса пришлось недолго, и через несколько минут я уже дремала, устроившись возле окна. На Вокзальном спуске я вышла и направилась к супермаркету, третий дом был сразу за ним. Я прошла вдоль кованого забора, поглядывая на окна, жалюзи опущены. Я дошла до конца улицы, рассматривая витрины магазинов. Надо решаться. Повернула к третьему дому. Калитка была снабжена домофоном, я позвонила и услышала мужской голос.

– Вы к кому?

– К Валентину.

– Я вас не знаю, – помедлив, сказал он.

– Это не беда, можно познакомиться.

– Хорошо. Заходите. – Раздался щелчок, и калитка открылась. По скользкой дорожке я прошла к крыльцу. Дверь тоже была открыта. – Заходите, – позвали из глубины дома.

Конечно, я не Штирлиц и выставлять цветы в окнах явочной квартиры меня никто не учил, но должна же я была что-то почувствовать? Но не почувствовала. То есть озарение пришло, но слишком поздно. Я взялась за ручку двери, потянула ее на себя и оглянулась, возле калитки возник молодой человек. Он стоял, сцепив руки, и благожелательно улыбался мне. «Приехали», – пронеслось у меня в голове, но в дом я все-таки вошла, потому что выбора уже не было.

Не успела я сделать и двух шагов в холле, как меня сбили с ног ощутимым ударом по затылку. Я устроилась на полу, тряся головой и пытаясь избавиться от звона в ушах. Труд напрасный, мне добавили, и зазвенело еще громче. После этого навернули ботинком по ребрам, и уши перестали меня волновать, как орган менее значительный. По ребрам двинули раз пять, и мысли о здоровье меня оставили, тут бы воздуха успеть глотнуть. Когда я и мечтать об этом забыла, наступил перерыв.

– Ну что, – услышала я родной голос. – Помнишь, что я тебе обещал?

Я приподняла голову и смогла лицезреть мордастого парня, который любезно оставил мне номер своего сотового. А я им так и не воспользовалась. Должно быть, на это и гневается человек. Рядом с ним замерли еще двое. Смотрели на меня вроде бы с интересом, но, на мой взгляд, с излишней суровостью.

– Где Лукьянов? – перешел к делу мордастый и, желая сделать вопрос понятней, наступил каблуком на мою ладонь.

– Не знаю. – В тот момент это был самый скверный ответ, что мне было хорошо известно, да вот беда, другого-то не было, я и ответила. Пальцы хрустнули.

Дальше стало хуже. Поначалу я сцепила зубы, чтобы не кричать и не радовать мордастого, но быстро поняла, что переоценила свои возможности, и, наплевав на гордость, принялась орать в свое удовольствие. Длилось это долго, хотя, может, мордастый так не думал. Все пальцы на левой руке у меня уже были сломаны и не по одному разу, в запястье руку тоже сломали, хотя я могла с перепугу преувеличивать свои увечья, но боль была страшная. Мордастый, звали его, кстати, Денис, что выяснилось позднее, ухватил меня за волосы, ткнул лицом в пол, чудом не сломав нос, и начал ораторствовать:

– Это тебе за прошлые грехи. Я ведь предупреждал, если врешь, шкуру спущу.

– Я не врала, – поспешно заверила я.

– Да?

– Ага. И сейчас не вру.

– Маме своей расскажи. Хочешь, чтобы я тебе кишки выпустил? – Было заметно, что насчет кишок он не шутит. Мне требовалась передышка, иначе никакого терпения не хватит, поэтому я решила немного поговорить.

– Между прочим, – заметила я, с трудом дыша, – мы ищем одно и то же. А вы, придурки, мне кости ломаете. Лукьянов не такой дурак, чтобы довериться мне.

– Где он?

– Когда виделись в последний раз, лежал на крыше рядом со мной.

– На какой крыше?

– На крыше складского помещения на Вокзальной. Ребята Тагаева нас едва не прихватили, и он решил, что это моих рук дело.

Парни переглянулись. Если я ничего не путаю, работать они должны в содружестве с Дедом, раз и те и другие ищут Лукьянова, и причина одна: смерть Филиппова. Официальная причина, я имею в виду, хотя в таком деле все равно каждый за себя. Тагаев им помогать не собирается, он и сам не прочь получить компромат. Парни вычислили приятеля Лукьянова и устроили здесь засаду, и я явилась как по заказу, теперь не отбрешишься, что Лукьянов не давал о себе знать. Что ж я, дура, отказалась от предложения Лялина приглядывать за мной? Глядишь, освободили бы девушку из лап чудовищ, а теперь на кого надеяться?

– Он мне назначил встречу, – глубоко дыша и подозревая, что это ненадолго, сказала я. – Я, конечно, поехала.

– И, конечно, забыла, что я тебе говорил? – съязвил Денис.

– Не забыла. Но дураком Лукьянова не считаю. Он наверняка подстраховался, а мне от него кое-что нужно. Давайте объединим наши усилия.

– Значит, так, – отрезал Денис, наградив меня очередным пинком. – Мне нужен этот гад. И ты мне поможешь. А если нет, сдохнешь. Поняла?

– Поняла. Помочь я рада. Только как?

– Звони Лукьянову, ври, что хочешь, но чтобы через двадцать минут он был здесь.

– Он сразу все поймет и смоется. К тому же звонить мне некуда, он не сказал номер мобильного, обещал сам позвонить.

– Тем хуже для тебя, – изрек Денис. – Последний раз спрашиваю: где он?

– Если б знала, давно бы проболталась, – взмолилась я. – Говорю, он мне не доверяет. Что я, дура, терпеть все это из-за какого-то урода?

– Если умная, советую побыстрее вспомнить, где он может быть. – Денис кивнул парню, и тот достал из кармана нож. Теперь начнется настоящее веселье. Страх плохой советчик, я вовсе перестала соображать. Парень провел ножом по моей щеке рядом с ухом. Стало горячо от крови, но боли я не почувствовала, только с тоской подумала: «Прощай моя девичья красота». Впрочем, судя по всему, недолго мне ходить уродиной, ребята настроены весьма решительно. – Ты что, идиотка? – вдруг спросил Денис с некоторой обидой в голосе. – Не понимаешь, что тебе конец?

– Понимаю, – с трудом расцепив зубы, ответила я. – Только что это изменит? Не знаю я, где этот придурок. Жизнью клянусь, не знаю. Он мне позвонил, велел ехать сюда.

– Значит, ночью вы лежали на крыше? А что было утром?

– Он смылся, а я поехала на дачу к подруге.

– Зачем?

– Затем, что он велел спрятаться, обещал позвонить.

– А мне ты так и не позвонила! – рявкнул Денис.

– Вы бы дров наломали и все испортили. Я хотела, как лучше, получилось, как всегда. Теперь у меня сломаны кости и попорчена рожа, так что за свою глупость я уже расплатилась с лихвой.

– Я тебе не верю. Ты знаешь, где он. Знаешь? – Он с чувством съездил мне по физиономии, а я тихо порадовалась: мы начали разговаривать, значит, у меня есть шанс убедить этого придурка. Всегда стоит надеяться на лучшее.

И тут зазвонил мой мобильный. Он уже давно перекочевал к одному из парней. Теперь тот взирал на Дениса, молча вопрошая, что делать.

– Значит, так, – наклонился Денис ко мне. – Если это кто-то из твоих знакомых, скажи, что очень занята. Но для тебя будет лучше, если это Лукьянов. Назначишь ему встречу. Поняла? – Он достал пистолет и ткнул дулом в мой затылок. – Попробуешь хитрить, и я тебе снесу башку, – сказал он зло. В этом я, кстати, не сомневалась, но особенно не боялась, вряд ли это Лукьянов, следовательно, дурень потычет пистолетом в мою голову и угомонится.

Но в тот день я чем-то очень досадила господу. Парень откинул крышку телефона и сунул его мне. А я услышала голос Саши.

– Эй, где ты? – Можно попытаться повалять дурака, к примеру, сказать: «Вешняков, позвони позднее», но по тому, как напряглись мои друзья, стало ясно: номер не пройдет.

Я чувствовала, как дрожит рука Дениса, придурок мог выстрелить просто с перепугу. Я зажмурилась и заорала:

– Сматывайся, я у них!

Я еще не успела произнести фразу до конца, как грохнул выстрел. Что-то обрушилось на мою голову, а я слегка удивилась: если меня пристрелили, то чувствовать я еще не перестала. Видеть не вижу, но слышу выстрелы, а боль такая, что я завыла. Раз уж я на том свете, то стесняться нечего. А где обещанный туннель и свет в конце его? Может, он меня недострелил?

На мгновение стало тихо. Потом я услышала, как кто-то всхлипывает рядом. Это уж точно не я. Раздались шаги, и вдруг дышать стало легче. А потом я даже кое-что увидела. Возле стены ползал парень и пытался запихнуть назад свои кишки. Рядом со мной лежал Денис с аккуратной дыркой в черепе. Он свалился на мою многострадальную голову, а я-то решила, что уже на том свете. Я подтянула ноги к животу с протяжным «ой-ой-ой…» и подумала, что с меня хватит. Вслед за этим сознание покинуло меня.

Кто-то громко разговаривал, но слов я не разбирала до тех самых пор, пока хорошо знакомый голос не произнес:

– Осторожно переворачивай ее.

Ну почему бы людям не оставить меня в покое? Поняв, что такого счастья не дождаться, я открыла глаза и увидела Тагаева, он сидел на корточках рядом и с большим недовольством разглядывал меня.

– Жива? – спросил он, презрительно вздернув губу.

– Вроде бы, – ответила я и сцепила зубы, чтобы не взвыть от боли. – Ты здесь какими судьбами? – проявила я любопытство, хотя в тот момент меня это интересовало меньше всего.

– Когда Вешняков отпустил этих придурков, мы решили присмотреть за ними. Потерпи немного, отвезу тебя в больницу.

– Не надо, – покачала я головой, а он продолжил:

– Опоздай мы на пару секунд, и к трупам прибавился бы еще один.

– А много трупов?

– Четверо этих и хозяин дома. Выглядит он так же паршиво, как и ты.

– Помоги подняться, – попросила я. – Ой, рука, рука… – взвизгнула я и пояснила виновато: – Пальцы сломаны.

Свои возможности я опять переоценила: на ногах я стоять не могла. А еще очень боялась зеркала, не приведи господи сейчас себя увидеть. Сколько бы я ни потешалась над своими прелестями, но все же красотой дорожила. Все-таки куда приятнее ходить в красавицах. Тагаев поддержал меня за плечи.

– Осторожнее, – сказала я, – не то выпачкаешь свой роскошный костюм.

– Новый куплю, – буркнул он, глядя на меня с неодобрением. – Идти сможешь?

– Попробую.

И он повел меня к выходу под взглядами своих парней. Может, мне показалось, но взирали они на меня уважительно, хотя сии взгляды, скорее всего, стоило отнести на счет Тагаева.

Как мы дошли до машины, я даже не помню. Тагаев протянул мне мой мобильный, кто-то в суете раздавил его ботинком.

– Выброси, – отвернулась я к окну.

– Вызови врача, – сказал он недовольно парню, что устроился впереди, тот поспешно кивнул и стал звонить.

Я порадовалась, что меня оставили в покое, и дремала до тех самых пор, пока мы не остановились возле моего дома. Я попробовала выйти и свалилась в грязь. Тагаев помог мне подняться, достал ключи из кармана моей куртки и открыл дверь.

– Дальше я сама, – пробурчала я, очень надеясь, что он уйдет. Единственное, в чем я сейчас нуждалась, – остаться одной, лечь и по возможности не шевелиться. Может, тогда боль утихнет.

Тагаев моих надежд не оправдал. Втащил меня в гостиную, устроил на диване и ушел в ванную. Вернулся через пять минут с аптечкой, и началось врачевание.

– Что там с моей рожей? – спросила я.

– До свадьбы заживет, – заверил он. – Пальцы переломаны, тут без врача никак. Сильные ушибы грудной клетки. Сейчас полотенцем перетяну покрепче, будет легче.

Он усердно трудился, избегая моего взгляда, а я его. Сделал неловкое движение, я вздрогнула, он замер, наши взгляды встретились. Он смотрел на меня, тяжело смотрел и дышал тяжело. Точно не меня, а его избили.

– Он бы выстрелил, – сказал Тимур тихо. – Не успей я вовремя, он бы выстрелил.

– Возможно. Но я надеялась на лучшее. А тебе огромная моя благодарность. Не хотелось бы скончаться в столь юном возрасте.

– Заткнись, – перебил он и покачал головой. – Он бы выстрелил, и ты бы сейчас лежала с простреленной башкой. А твой Лукьянов… что ж это за любовь такая? – спросил он со злостью.

– А у тебя что, по-другому? – не выдержала я. – Если кишка тонка, языком болтать не стоило.

Он сцепил зубы, лицо побелело, а я вдруг подумала, что сейчас он запросто может меня убить. И испугалась. Придурка, что крушил мне кости, не боялась, а сейчас внутренности свело от страха.

– Катись отсюда, – сказала я, закрыв глаза.

Он резко поднялся и ушел в холл. Но входная дверь не хлопнула, зато через двадцать минут в дверь позвонили, и очам моим предстал высокий мужчина средних лет в сопровождении все того же Тагаева.

– Ну-с, посмотрим, – сказал он деловито, из объемной сумки появился белый халат. Я готова была зареветь от жалости к себе, нет бы оставить человека в покое?

Но после двух уколов мне в самом деле стало легче. Я даже начала смотреть на жизнь с оптимизмом, чему способствовали слова врача: меня-то больше всего пугали зеркала, то есть моя физиономия, а он весело сообщил, что нож был тонкий, как бритва, порезы быстро затянутся, зашивать не надо, а значит, и шрамов не останется.

– Пальцы тоже ерунда, – продолжил радовать он. – Рука мне не нравится, надо бы сделать рентген. Наложу повязку, рукой пока особо не двигайте. На груди повязка наложена профессионально, – похвалил он Тагаева. – Думаю, все будет хорошо. Сейчас для вас главное отдых, – заверил он, и я была с ним полностью согласна.

Он наконец-то собрал свои вещи и направился к двери, пожелав мне всего хорошего. Я надеялась, что Тагаев уйдет вместе с ним, но он вскоре заглянул в гостиную.

– Хочешь чаю? – спросил он вроде бы виновато.

– Хочу, чтобы ты убрался отсюда.

– Тебя нельзя оставлять одну.

– Можно. Ты сделал даже больше, чем требовалось.

Меня начало клонить в сон, наверное, лекарство подействовало, и тут появился Вешняков. Тагаев совершенно спятил, позвонив ему, вот уж нашел сиделку.

– Та-ак, – грозно начал он, подходя ближе, перед этим немного пошептавшись с Тагаевым. Не знаю, что тот ему наплел. Неужто рассказал правду о том, как вытащил меня из дерьма? Это было бы довольно забавно. Впрочем, в настоящий момент Артема меньше всего волновало, как я оказалась на диване в столь плачевном виде, его расстраивал сам вид.

– Прежде чем ты начнешь топать ногами, – вздохнула я, – хочу предупредить: я уже практически ничего не соображаю.

– Было бы чем соображать! – взорвался Вешняков, нахмурился и спросил совсем другим голосом: – Как ты?

– Хреново. Но есть шанс, что дальше будет лучше.

– Не будет, – покачал он головой. – Неужто ты не понимаешь…

– Все я понимаю, – пожаловалась я.

– Тогда почему?

Я кивнула, и он склонился к моему лицу, а я сказала тихо, чтобы не слышал Тагаев:

– Каким бы крутым он ни был, а подыхать одному хреново.

– О господи, – пробормотал Вешняков, качая головой, выглядел он при этом совершенно несчастным.

– Будь другом, – улыбнулась я, – отойди в сторонку. Иногда это самое лучшее, что можно сделать. – Последние слова я произносила с трудом, веки мои отяжелели, мысли путались, и я наконец уснула.

Когда я вновь открыла глаза, рядом со мной сидела Ритка, на кресле чуть поодаль примостился Лялин. Я скривилась от такого-то счастья. Только Деда не хватает.

– Привет, – вздохнула я.

Среди моих гостей наметилась суета, меня поили чаем, потом кормили кашей, потом Ритка сделала мне укол. О том, как я оказалась в столь плачевном состоянии, не было сказано ни слова, и это меня воодушевило. Выпив чаю, Лялин поднялся и, похлопав ладонью по моей здоровой руке, сказал:

– Ну, пока… – И ушел. Я подумала, что не зря считала его человеком умным. Лялину, что да как, объяснять не надо, он и так все поймет. Ритка, пока он был здесь, тоже вела себя образцово, однако стоило ему уйти, нахмурилась, смотрела на меня с укором, но помалкивала.

К вечеру появился Дед. Я надеялась, что у него хватит ума не приходить, но не тут-то было. Ритка при его появлении растворилась в направлении кухни.

– Мне очень жаль, – заявил он, устроился в кресле рядом со мной, не удержался и добавил: – Я ведь предупреждал…

– Игорь, – сказала я.

– Что?

– Компромат у Лукьянова.

Он поднял голову, долго смотрел на меня, потом осторожно погладил по голове, точно дитя малое.

– Здесь ты в безопасности, отлежись, а там посмотрим.

– Ты что, не понял?

– Понял, – он поморщился. – Ты не должна была… Я не хотел впутывать тебя во все это, – он опять поморщился. – Прости… Я приказал присмотреть за домом на всякий случай. – Понять это можно так: на смену одним ребятам из Москвы прибыли другие. Чтобы спасти меня, Дед, скорее всего, всю вину свалит на Тагаева. И здесь выгадал. Что за светлый ум. Тагаеву не позавидуешь, его ждет война, выиграет он ее или нет, но о выборах точно забудет. Я мысленно скривилась. Прав был Лукьянов, во всей этой истории слишком много личного.

Дед, посидев немного, с постным видом удалился. Зато из кухни возникла Ритка.

– Ты его обманываешь, – сурово начала она.

– Подслушивала? – спросила я с улыбкой.

– Ты не собираешься ему помогать.

– Может, мне повезет, и все останутся довольны, – пожала я плечами.

– Господи, ты сумасшедшая, – сказала она и заревела. Видеть это было свыше моих сил. – Как ты могла, – причитала она, комкая в руках носовой платок. – Он же… он убийца. – Надо полагать, это относилось к Лукьянову.

– А чем Дед лучше? – возразила я, хотя и знала, что Ритка со мной не согласится.

– Не смей! – взвилась она.

– Знаешь что, иди домой. Тебя муж ждет.

Она выпрямилась, на лице ее появилась смесь досады и непонимания.

– Это глупо звучит, – сказала она с печалью, – но ты была моим идеалом. Я верила, что есть человек, который может среди всего этого дерьма думать, как человек, и поступать, как человек.

– Прости, что разочаровала, – ответила я со вздохом. – Я не лучше других.

– Не могу понять, как ты могла… – пробормотала она растерянно.

– Обещай, что не бросишь мою собаку, – попросила я и отвернулась, не дожидаясь ответа.

Ритка осталась у меня ночевать. Утром она отправилась на работу, а у меня появилась сиделка, молоденькая смешливая девушка, которую я попотчевала историей о хулиганах, позарившихся на мой кошелек.

На третий день я уже бродила по квартире и даже приготовила обед, орудуя одной рукой. Я старательно гнала от себя мысли о Саше, очень надеясь, что он покинул город.

– Мы никогда не встретимся, – прошептала я и заревела. Думать об этом не хотелось, но это лучше, чем представлять, что он здесь и что за ним идет охота. «Он выкрутится», – тупо повторяла я.

Вечером я отправила сиделку домой, убедив ее, что прекрасно себя чувствую. Сашка был все еще у Ритки. О том, чтобы привезти его, она не заговаривала, и я с этим не торопилась. Кто знает, как тут все повернется.

Ночью рука разболелась, боль все не утихала. Я лежала в гостиной, потому что в спальню подниматься мне не хотелось. Самой себе удивляясь, растопила камин, смотрела на огонь и ревела, то ли от боли в руке, то ли от той боли, что рвала меня изнутри. Я знала, что уснуть не удасться. Ни в эту ночь, ни в следующую. Много-много ночей впереди… надо привыкать.

Иногда я подходила к окну, вглядываясь в темноту улицы. По стеклу тонкими струйками растекалась вода, шел снег и тут же таял. Я прижала ладонь к стеклу, ткнулась в нее лбом и позвала:

– Саша… – А потом заревела горько, с причитаниями: – Саша, Сашенька…

Дверь наверху тихо скрипнула. Я вскочила и бросилась к лестнице, схватилась за перила здоровой рукой. Я услышала его голос раньше, чем увидела, как он спускается вниз.

– Рад видеть тебя живой… и почти здоровой, – закончил он насмешливо.

– Ты спятил, – прошипела я сквозь зубы. – Я надеялась, что ты за сотни километров отсюда.

– Имею желание, но не имею возможности, – дурашливо заметил он. Прошел и устроился в кресле.

– За домом следит Ларионов, – сказала я. – Вот уж он будет рад, окажись ты в его руках.

– В машине два придурка, один спит, другой дремлет. Расскажи, как тебе удалось смыться. Я слышал выстрелы. Если ты жива, значит, кто-то пришел на помощь.

– Тагаев, – ответила я, зная, что это вряд ли ему понравится.

– Наш славный Робин Гуд. Ты не находишь, что у него крыша съехала? Наживать неприятности из-за бабы… Или ты ему что-то пообещала? Он появился как нельзя кстати. – Саша с усмешкой взглянул на меня, но тут же серьезно спросил: – Что, здорово досталось? Я предупреждал.

– Что будем делать? – поспешила я сменить тему.

– А что делать? Сматываться. Надо заглянуть к Валентину.

– Он убит.

– Возможно, документы еще в доме. В любом случае стоит проверить.

– Но…

– У тебя есть идея получше? – нахмурился он. – Я рад, что увидел тебя. – Лукьянов направился к лестнице.

– Я пойду с тобой, – испуганно сказала я.

– Зачем?

– Просто пойду с тобой, – растерянно повторила я.

– Какой от тебя толк, если ты еле ногами двигаешь?

– С ногами у меня порядок. Знаешь, как говорят: одна голова хорошо, а две… мутант, – закончила я со вздохом, а Лукьянов засмеялся.

– Это точно. Ладно, пошли.

– Сейчас?

– А ты когда хотела?

– Я соберусь за пять минут.

Я кинулась переодеваться, он пошел следом. Понаблюдал, как я мучаюсь с джинсами, и начал помогать. Обнял меня, и я не выдержала.

– Ты за мной вернулся? – спросила я тихо и замерла, ожидая его ответа.

– Конечно, – помедлив, сказал он, прижал меня к груди и поцеловал в макушку. – Что я без тебя?

– Я не буду тебе обузой, вот увидишь.

– Ты дура, Детка. Тебя едва не убили…

– Если не трудно, зови меня по имени.

Он опять поцеловал меня, на этот раз в губы.

– Рядом с тобой я чувствую себя… хреново я себя чувствую, – усмехнулся он. – А если быть совсем точным, последней сволочью. Не очень-то это приятно. Вот и говорю гадости.

– Говори, – пожала я плечами.

– Давай кофту. – Он помог мне надеть кофту, а потом куртку, кроссовки у меня были на липучках. – Выбираться придется через крышу, – предупредил он, я согласно кивнула. Я б за ним без рук, без ног поползла. Не знаю как, но поползла.

На крышу выбрались без проблем, дальше стало хуже, надо было спускаться по водосточной трубе, а о том, как я проделаю это с одной рукой, думать не хотелось. Саша пришел мне на помощь, подхватил под мышки и начал спуск. На это ушло много времени. Наконец мои ноги коснулись земли. Вдоль забора мы обошли двор и выбрались через калитку в переулок. Здесь стояли «Жигули», на этот раз «девятка». Саша сел за руль, я устроилась рядом, старательно отгоняя мысли о боли.

– Как себя чувствуешь? – спросил он.

– Нормально.

– У тебя на лбу испарина.

– Ты лучше о себе думай, – огрызнулась я.

Город тонул в темноте, в целях экономии электричества в час ночи фонари выключали.

– В доме есть тайник? – спросила я, памятуя, что после разыгравшейся там бойни менты обшарили дом сверху донизу.

– Есть.

– И ты знаешь, где искать?

– Догадываюсь.

К дому подъехать мы не рискнули, машину оставили за квартал.

– А если они подстраховались и следят за домом? – не выдержала я.

– Вряд ли.

– Может, мне пойти одной?

– Кончай геройствовать, – буркнул Саша, выходя из машины. – Жди здесь.

– Я с тобой.

– Жди здесь.

Он скрылся в темноте, а я стала ждать. То и дело смотрела на стрелки часов, время шло страшно медленно.

Я хотела идти следом, но не рискнула, Лукьянову это не понравилось бы. Внезапно он вынырнул из темноты, я повернула ключ зажигания, Саша распахнул дверь и через секунду рванул с места. Он вернулся слишком быстро для того, чтобы найти тайник и забрать документы. Спрашивать не имело смысла. Но я все же спросила:

– Ты был в доме?

– Нет.

– Они здесь? – испугалась я.

Он не успел ответить, наперерез нам выскочил джип, Саша чудом вывернул вправо, нажал на тормоза, развернулся на месте и рванул в обратную сторону. Но путь к проспекту отрезали, в темноте вспыхнули фары еще двух машин.

– В подворотню, – скомандовала я, – там проходной двор.

Мы вылетели на Никитскую, джип возник слева, на хвосте висели еще две машины, Саша направил «Жигули» в сторону моста.

Он резко свернул, дорога вдоль реки едва угадывалась, тут и днем ездили только те, кто не жалел машин. Стрелка спидометра падала все ниже и ниже, а расстояние между нами и преследователями не увеличивалось. Из города уходить нельзя, здесь они стрелять поостерегутся. Но, похоже, нам не оставляли выбора.

– Пристегнись, – сказал Саша, я защелкнула ремень безопасности.

Редкие огни города остались справа, мы свернули к гаражам, в их лабиринте Саша надеялся затеряться, и мне показалось, что ему это удалось. Но когда мы вновь выскочили к реке, я увидела в зеркале свет фар. Однако теперь они были довольно далеко, у нас появился шанс. Вернуться в город мы не могли, здесь только одна дорога, через поле не попрешь, в грязи машина застрянет через пять минут. Впереди показались строения брошенной лесопилки, ветхий забор, ворота давно сорваны.

– На повороте приторможу, – сквозь зубы сказал Саша, – выпрыгнешь.

– Нет, – замотала я головой.

– Давай. – Он расстегнул мой ремень и буквально выпихнул меня из машины.

Я взвыла, задев больную руку, но тут же вскочила на ноги. Лукьянов несся к железной дороге. Я добежала до забора и оттуда наблюдала за его машиной. Преследователи стремительно приближались, вдруг я услышала гудок тепловоза, в темноте возникли две светящиеся точки. Товарный поезд возник из-за поворота, где черной стеной высились сосны. Если Лукьянов успеет проскочить переезд, то уйдет.

– Он успеет, – прошептала я и зажмурилась.

Шлагбаум был опущен, до него еще было слишком далеко, а поезд стремительно приближался. «Девятка» снесла шлагбаум и вылетела на переезд как раз в тот момент, когда на него въехал поезд. Я заорала, видя, как машина превращается в груду железа, ее отбросило в сторону, раздался взрыв, и небо осветили красные всполохи. Поезд, сотрясаясь, медленно останавливался. Три машины замерли в нескольких метрах от переезда. Из них высыпали люди, человек десять, побежали вдоль полотна. Я бросилась к железной дороге, но почти сразу вернулась.

– Он жив, – сказала я громко. – Он жив. Он и не в таких переделках бывал.

Без конца повторяя это, я укрылась в ближайшем строении с выбитыми стеклами и дверью на одной петле. И услышала тихий свист.

– Саша, – прошептала я.

Из темноты позвали:

– Эй, ты где?

– Здесь. Господи, ты жив…

– Конечно. Кровища хлещет, упал неудачно.

Он вошел в ветхое строение, которое иначе, как сараем, не назовешь, а я бросилась к нему. Он держался за правую ногу и прихрамывал.

– Подожди, сниму рубашку, надо перевязать.

Он снял куртку, рубаху, разорвал ее и перетянул ногу у бедра. Джинсы набухли от крови, штанина была разорвана.

– Выйдешь с той стороны, – кивнул Саша в темноту. – Там дыра в заборе, потом через поле. Особо не торопись, они будут искать здесь. Я их задержу.

– Они думают, что мы погибли.

– Вряд ли они столь доверчивы. А если не дураки, быстро найдут нас по крови на земле. Давай, Детка. Прощаться времени нет.

– Я с тобой.

– Куда со мной? – засмеялся он. – Все. Топай. Без тебя мне будет легче. Да уходи ты… черт тебя дери…

В ворота лесопилки одна за другой въехали машины. Первый джип сразу остановился, два других разделились, двинулись по кругу.

– Говорили же тебе, – в сердцах сказал Лукьянов.

Мы осторожно пробирались к противоположной двери, время от времени сарай освещался светом фар, машины продолжали движение по кругу, мы прижимались к стене, замирали и, дождавшись темноты, двигались дальше, пока не достигли скрипучих ворот, выбрались из сарая, и стало понятно, что шансы наши равны нулю. До стены два десятка метров открытого пространства.

– Попробуем перебраться к соседнему складу, – пробормотал Лукьянов, кивнув на ветхое сооружение.

Мы его почти достигли, но тут из-за угла вывернул джип, зацепив нас светом фар. Грохнул выстрел, и началось веселье.

Мы засели в сарае. Наши преследователи подогнали к воротам машину, но на счастье ворота были слишком узкие, проехать джип не смог. Фары осветили сарай, а парни принялись палить.

Минут через пять я увидела троих мужчин, которые попытались ворваться в сарай, но, после того как Лукьянов дважды выстрелил, и кто-то с той стороны вскрикнул, прыти у них поубавилось. Однако было ясно: парни настроены весьма серьезно, и нам отсюда не выбраться. Я пыталась помечтать.

– Они должны поскорее убраться отсюда, – шепнула я Лукьянову. – Машинист наверняка сообщил об аварии на переезде. Сюда приедут…

Договорить я не успела. Стену, возле которой мы сидели, прошила автоматная очередь. Лукьянов успел толкнуть меня на пол, я накрыла голову рукой и с грустью поняла, что вряд ли встречу рассвет.

– Давай вперед, – шепнул Лукьянов. – Ползком и не поднимай головы.

Ползком мне было в самый раз. Я едва не свалилась в обморок от боли в руке, тут же чертыхнулась, потому что опять принялись палить.

– У тебя есть идеи? – спросила я Сашу, не очень-то надеясь услышать оптимистичный ответ.

– Воз и маленькая тележка.

– Черт, где же милиция?

– Позвони своему Вешнякову, – посоветовал Саша.

– И где ты окажешься после этого? – усмехнулась я.

– Зато ты сбережешь задницу.

Вешняков мечтает о звании, а не о перестрелке. Впутывать его в сомнительную историю мне не хотелось, так что его кандидатура отпала сразу. Но умирать в ту ночь я не желала, все во мне этому противилось.

– Дай мобильный, – попросила я Лукьянова.

– Зачем? – нахмурился он, должно быть решив, что я и в самом деле собралась звонить Вешнякову, но меня посетила другая мысль. Правда, самой мне она казалась идиотской, но мобильный я получила и тут же набрала номер Тагаева.

– Тимур, – позвала я, не слыша его голоса из-за выстрелов. Палить наконец перестали, и тогда я разобрала вопрос:

– Ты где?

– На брошенной лесопилке возле переезда.

– Черт…

– Помнится, ты обещал умереть за меня… Сейчас самое время. Вытащи нас отсюда.

– Нас? – спросил он издевательски.

– Ты же знаешь, я без него не уйду.

Тут опять принялись палить, и разговор пришлось прервать.

– Ты ведь не думаешь, что он идиот? – весело спросил Лукьянов.

– Ну и черт с ним, – ответила я.

– Вон там лестница, попробуем выбраться на крышу.

Не знаю, как он ее разглядел в темноте, но лестница точно была.

– Давай первым, – шепнула я Лукьянову.

– Ты без меня не справишься, – ответил он.

– Еще как справлюсь, – буркнула я, памятуя о том, что не собиралась быть ему обузой.

Он уже выбрался на чердак, а я еще болталась на третьей перекладине. Я сцепила зубы и заставила себя подниматься, Лукьянов ухватил меня за шиворот и втащил наверх.

Доски здесь давно сгнили и готовы были проломиться в любой момент, но рядом был лаз на крышу. Мы распластались на дырявом шифере, а я поняла, что мы мало что выиграли. Ребятам надоест палить, и они предпримут очередную попытку войти в сарай, увидят лестницу и быстро сообразят, где мы. Вряд ли они полезут на крышу, понимая, что Лукьянов в узком проходе перестреляет их по одному, но вполне могут поджечь ветхое сооружение, и мы сами слетим в их объятия. Странно, что они до этого не додумались до сих пор.

Неожиданно стало тихо, я слышала, как внизу переговаривались мужчины.

– Там никого нет! – крикнул кто-то.

Они засуетились. Лукьянов кивнул мне, указывая направление, и мы поползли по крыше. Его намерения остались для меня загадкой, но задавать вопросы я поостереглась: если я слышу парней, то и они меня могут услышать.

– Там еще сарай! – крикнули внизу.

Свет фар переметнулся вправо, на крыше так никто и не появился, но я этому не особо радовалась. Ясно, что они в конце концов обратят внимание на лестницу, а это значит, что мы просто оттягиваем момент своей бесславной кончины. Тут еще беда: пока мы бегали внизу, холода не чувствовали, но здесь, на крыше, холод пробирал до костей, ночью подморозило. Не пристрелят, так к утру замерзнем.

Что-то они очень долго копошатся. Я с надеждой взглянула в сторону переезда, должна же в конце концов появиться милиция. Вдруг повезет, парни проявят благоразумие, а мы тихо смоемся.

– Твой дружок спятил, – весело заявил Лукьянов.

Я повернула голову и увидела, что от города на всех парах несется кавалькада машин. Впереди – «Хаммер» Тагаева. Палить они принялись еще на подходе, давая понять, как относятся к тому, что нас загнали на крышу.

Наши преследователи малость растерялись. Не один Саша решил, что Тагаев спятил, в наступившей тишине кто-то проорал:

– Ты что, сдурел? – В голосе слышалась большая обида.

«Хаммер» и еще две тачки выстроились в линию. В свете фар появились молодцеватые ребята, три джипа выехали им навстречу и замерли напротив. Ребятишки вышли из машины и сбились плотной кучей. Тагаев стоял впереди, в куртке нараспашку, руки в карманах, вглядывался в темноту, повернув голову в нашу сторону.

От толпы наших преследователей отделился здоровячок и подошел к Тагаеву. Они говорили слишком тихо, чтобы я могла их услышать, но по тому, как вел себя здоровяк, стало ясно: то, что сказал Тагаев, ему не понравилось. Он немного помахал руками, громко матерясь. Тагаев, не обращая на это внимания, направился к сараю, откуда мы наблюдали за происходящим.

– Ольга, – крикнул он. – Ты жива?

То, что Тагаев появился здесь, еще ничего не значило, он мог легко договориться с нашими преследователями. Я покосилась на Лукьянова, тот улыбнулся:

– Ответь любимому.

– Думаешь, стоит?

– А что мы теряем? – хмыкнул он.

– Тимур! – заорала я. Он не видел меня, вертел головой, пытаясь по голосу определить, где я нахожусь.

– Выходи.

– Ты же в курсе – я не одна.

– Хочешь, чтобы я его вынес на руках?

– Это бы не помешало, – пробормотала я, не желая думать о том, как буду спускаться с крыши.

Пока мы тратили на это время, внизу парни Тагаева его зря не теряли. Выйдя наконец к воротам, я увидела, что наши преследователи лежат на земле мордами вниз, а вокруг толкутся люди Тимура. Налицо было их численное превосходство, и у наших врагов хватило ума это оценить. Лукьянов шел за мной, заметно отстав, он прихрамывал и морщился. Тагаев направился к нам.

– Ну, здравствуй, – обращаясь к Лукьянову и игнорируя меня, сказал он вроде бы насмешливо, но получилось это у него зло. Он не торопясь оглядел Лукьянова с ног до головы. Тот выпрямился и выдал свою лучшую улыбку. – Орел, – усмехнулся Тагаев. – Чего б ты без бабы-то делал?

– В такое бы дерьмо не попал, – ответил Саша.

– Конечно. Ты ведь у нас крутой.

– Нам нужна машина, – влезла я.

– Ты в самом деле думаешь, что я его отпущу? – вроде бы не поверил Тагаев.

– Отпустишь, – продолжал расточать улыбки Лукьянов. – Так хочется быть благородным. Меня можно и завтра пристрелить, а в ее глазах ты теперь герой. Она тебя полюбит. Вот увидишь. Бабы обожают таких придурков.

– Не мог бы ты заткнуться, – вежливо попросила я.

– А я в ее любви не сомневаюсь, – хмуро сказал Тагаев. – Нам было хорошо вдвоем, пока ты тут не появился. Девчонка дурочка, когда-то что-то тебе пообещала, вот и рвется в бой. Она быстро успокоится. Обещаю, через пару недель она о тебе даже не вспомнит.

– Кончайте базар, – не выдержала я. Чувствовалось, что этим двоим не терпелось вцепиться друг другу в горло, но это не входило в мои планы. – Машину дашь?

– Конечно. Забирай любую. «Хаммер» подойдет?

– Лучше что-нибудь попроще.

– Слава, – позвал Тагаев, – дай ключи от машины. – Один из парней подошел и протянул ключи. Тагаев взял их и перебросил Лукьянову. – Держи, сынок.

– Спасибо. Даст бог, встретимся, – ответил Саша. – И я тебя отблагодарю.

– И не мечтай, придурок. Тебе крышка. А она нарожает мне детей, и мы будем жить долго и счастливо.

Лукьянов собрался что-то ответить, но передумал, сел за руль, а я немного замешкалась.

– Тимур, – сказала я виновато.

– Сваливай, – зло бросил он.

– Я…

– Сваливай, я сказал.

Я села в кабину, не успела даже захлопнуть дверь, как машина тронулась с места.

– Что ж ты не поцеловала его на прощанье? – спросил Лукьянов с улыбкой. – По-моему, он это заслужил.

– Успеется, – зло ответила я.

– Ну конечно, – хохотнул он. – У парня на тебя большие виды.

– Ты бы предпочел, чтобы нас пристрелили?

– Теперь даже не знаю. Твой дружок выглядит героем. А как он в постели?

– Тоже герой.

Лукьянов засмеялся и больше не произнес ни слова, пока мы ехали до города.

– Отвезти тебя домой? – спросил он, когда мы миновали мост.

– Сколько раз тебе повторять: я поеду с тобой.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– У тебя есть время что-нибудь придумать.

Я отвернулась к окну, сообразив, что мое присутствие почему-то очень раздражает Лукьянова. Впрочем, причина, скорее всего, не во мне. Я бы подумала, что он ревнует, если бы в принципе способна была поверить в такое.

Вскоре стало ясно: направляемся мы к дачному поселку. С моей точки зрения, делать это было неразумно, но высказываться я поостереглась. Смотрела в зеркало, проверяя, нет ли «хвоста». Улицы темные, сзади вспыхнули фары, но на повороте исчезли.

Когда мы подъехали к дому, начало светать. Я валилась с ног от усталости, но, как только мы вошли в дом, бросилась в ванную, где еще в прошлый раз заметила аптечку. Лукьянов устроился на диване в гостиной. Когда я появилась там, он успел снять джинсы и разглядывал рану на ноге. Взял из моих рук аптечку, протер рану спиртом, сделал укол и деловито принялся себя штопать. Рана быстро потеряла свой зловещий вид, теперь это был шрам в виде полумесяца.

– Больно? – спросила я, зная, что нарываюсь, но ничего поделать с собой не могла.

– Нет, – спокойно ответил Лукьянов. – Я же вколол себе обезболивающее. И рана пустяковая, железкой раскорябал, когда падал.

– Я принесу воды, надо смыть кровь.

– Это можно сделать в ванной. Пошарь в шкафу, найди мне штаны. И приготовь что-нибудь пожрать.

– Саша, – неуверенно начала я, – ты мне звонил отсюда? Они могли засечь звонок. Нам надо уходить.

– Успеется.

Он поднялся и пошел в ванную, а я на кухню. Разогрела картошку и быстро приготовила рыбу в микроволновке. Саша все еще был в ванной. Я подошла, подергала дверь, заперто. Постучала, он не открыл.

– Ты долго? – позвала я.

– Минут десять. Если здорово проголодалась, начинай без меня, – ответил он. Я только покачала головой, у меня кусок застрял бы в горле.

Ожидая, когда появится Саша, я прошлась по дому. Из холла лестница вела в подвал. Я спустилась, толкнула дверь, пошарила рукой по стене и нашла выключатель. Вспыхнула лампочка, осветив сводчатое помещение, что-то вроде винного погреба. Слева в самом деле виднелся стеллаж с дюжиной бутылок. В полу люк с металлическим колечком вместо ручки. Напротив за деревянной перегородкой свалены какие-то булыжники. Здесь было очень холодно. Булыжники заинтересовали меня, я сделала шаг в том направлении и с некоторым недоумением поняла, что это лед. Во времена моего детства такой лед использовали для хранения мороженого, которое продавали на улицах с тележек. Зачем он Лукьянову?

– Ты что здесь делаешь? – услышала я за спиной и вздрогнула от неожиданности. В дверях стоял Саша и хмуро наблюдал за мной.

– Это что? – в свою очередь, спросила я.

– Ледник. Собирался ходить на охоту. Теперь вряд ли получится. Что тебе здесь понадобилось? – вроде бы рассердился он.

– Хотела взять вина.

– Ну так бери, и пойдем отсюда.

Мы поднялись в кухню, Саша открыл бутылку, плеснул в стаканы. Мы выпили. Он ел, а я сидела напротив и вертела стакан в руке. Лукьянов поднял на меня взгляд, а я поежилась. Такой взгляд не сулил ничего хорошего.

– Я тебе врал, – сказал он зло. – Я никогда тебя не любил.

– Я знаю, – ответила я.

– Я тебя просто использовал.

– Не трудись. Все это не имеет значения.

– А что имеет? То, что ты когда-то сказала? – Он покачал головой, но заговорил спокойнее: – Слушай внимательно. Никакого компромата на Деда у Никитина никогда не было. Компромат был у Светки и вовсе не на Деда, а на его московских друзей. Когда-то ее муж работал с Соболевским. Слышала о таком?

– Приходилось, – кивнула я.

– Ну так вот. Муженек собрал на этого дядю неплохой компромат, но воспользоваться им не успел, а может, и не собирался. Короче, он умер, а Светка, похоронив мужа, нашла документы среди его бумаг. Друзья оставили вдовицу без гроша за душой да еще заставили шпионить за Никитиным. Они рассчитывали иметь возле Деда своего человека и активно его обрабатывали. Светка догадывалась, что случайно попало ей в руки, но вела себя на редкость разумно, была тише воды, ниже плинтуса, однако сваляла дурака, рассказала мне. Бабам влюбляться нельзя, на глазах глупеете. Впрочем, и мужики не лучше…

– Если они считали Никитина своим человеком, зачем же понадобилось его убивать? – возразила я.

– Планы твоего Деда изменились, и он решил избавиться от своего сторонника. Тогда, скорее всего, и придумал историю с компроматом. Филиппов его поддержал, а сам свел дружбу с Тагаевым, который казался ему предпочтительнее Деда. Соболевский о наличии каких-то документов у Светкиного мужа догадывался. Вот и отправил меня потолковать с девчонкой.

– Ты убил ее? – спросила я, стиснула зубы, покачала головой и повторила: – Ты убил ее?

– Нет. Ее убил шофер Филиппова. Филиппову его подсунул тот же Соболевский. Ты же знаешь наши нравы, все присматривают друг за другом. Парень ему был очень обязан, и когда Соболевский приказал убить Светку, тот приказ выполнил.

– Ты рассказал Соболевскому о компромате?

– Нет.

– Тогда почему? – не поняла я.

– Потому что Дед и Соболевский намеревались убрать Филиппова. Дед подставил меня, а я…

– Ты говорил с шофером до убийства Филиппова. Ты знал… черт, почему же убил?

– Надоел он мне, – вздохнул Саша. – Я б его по-любому убил. А тут хороший повод.

– Ты его убил, и на тебя устроили охоту. Где у тебя мозги были?

– Ты не поняла. Твой Дед мечтал избавиться от меня. Так что… – Саша развел руками. – Я мог позволить самому себе сделать приятное. Детка, – сказал он, – я в жизни никому не верил. А тебе верю. Поедешь в город и заберешь бумаги. Не все потеряно, – подмигнул он. – Мы еще повоюем. До города одна сможешь добраться?

– Конечно.

– Тогда отправляйся прямо сейчас. Иди лесом, на дороге не показывайся. В городе заглянешь в бильярдную, на Гороховой, она открывается в двенадцать, спросишь Гену Садкова. К часу он обычно уже там. Возьмешь документы, поезжай домой и жди моего звонка. Я здесь все быстренько закончу. Думаю, к вечеру, если все пройдет нормально, мы будем далеко отсюда. Главное сейчас – забрать документы.

Я поднялась из-за стола, вышла в холл, надела куртку. Лукьянов все-таки вышел проводить меня. Притянул к себе, поцеловал.

– Иди. И жди моего звонка. – Он легонько подтолкнул меня к двери, улыбнулся и сказал то, что уже говорил однажды: – Я вернусь, – по-английски, как герой Шварценеггера. Получилось забавно.

Я торопливо вышла на крыльцо, вдохнула лесной воздух. До шоссе добиралась долго, шла лесом, как советовал Саша, ноги утопали в грязи, было холодно, шел мокрый снег, мир выглядел голым и неприютным.

Выйдя на дорогу, я остановила грузовик, водитель косился на меня всю дорогу, но, получив сотню, подобрел. Он свернул к объездной, а я пешком преодолела еще три километра до города. На ближайшей остановке дождалась автобуса, доехала до вокзала, а оттуда троллейбусом до Гороховой. Времени на все это ушло предостаточно, но до двенадцати было еще слишком долго.

Подъезд в доме напротив бильярдной оказался без кодового замка. Я устроилась на подоконнике и стала ждать. Наконец бильярдная открылась. Зал был пуст, бармен скучал за стойкой. Я заказала кофе, выпила, устроившись за столиком в глубине зала. Минут через двадцать появились первые посетители, двое молодых ребят и мужчина лет пятидесяти. Я вернулась к бармену.

– Мне нужен Садков.

– Гена? Должен скоро появиться. Еще кофе?

– Лучше чай.

Садков пришел во втором часу. Грузный мужчина лет сорока, с багровой физиономией. Прошел к стойке, бармен что-то шепнул ему, он взглянул в мою сторону, не спеша подошел.

– Ты меня спрашивала?

– Вы Садков?

– Ну…

– Меня прислал Лукьянов.

– А-а… значит, ты Ольга. – Он достал из кармана бумажник, долго копался в нем, потом протянул мне клочок бумаги. – Автобусная станция. Здесь номер ячейки и код.

Он отвернулся и пошел к бильярдным столам в соседний зал, а я взяла такси и поехала на станцию. В зале автоматических камер хранения уборщица мыла полы. Почти все ячейки пустовали. Я нашла нужную, набрала код. Дверца открылась, и в первое мгновение я решила, что ячейка пуста, протянула руку и достала компьютерный диск, к чехлу была приклеена записка. «Детка, – прочитала я, – твой Дед должен быть доволен. Береги Сашку и заведи ребенка. А еще лучше выйди замуж». Меня качнуло. Я вцепилась в дверцу, чтобы устоять на ногах, потом сунула диск во внутренний карман куртки, застегнула «молнию» и бросилась к стоянке такси.

Через пятнадцать минут я была дома, через пять выезжала на своей машине из ворот. Вести машину одной рукой было нелегко. То и дело я хваталась за руль левой рукой, совсем не чувствуя боли. У меня хорошая машина, и я выжала из нее все, на что она была способна. Постовой на выезде из города попробовал меня остановить, но, узнав машину, лишь досадливо махнул рукой.

До съезда с шоссе, где начиналась дорога к поселку, было не более километра, когда в зеркале я увидела «Хаммер». Тагаев тоже выжимал из машины все возможное. По прямой у меня был шанс уйти, но, когда я свернула с шоссе, все изменилось: «Феррари» не «Хаммер», Тагаев загнал меня в грязь, и колеса увязли в липкой жиже. Я открыла дверь и бросилась бежать по грязному снегу. Из «Хаммера» появился Тагаев и еще трое.

– Ольга! – орал он. – Ольга!

Я споткнулась, упала, он догнал меня, схватил за плечи и рывком поставил на ноги.

– Они уже там, – сказал он, задыхаясь. – Давно там. Все бесполезно.

– Отпусти, – сказала я и стиснула зубы.

– Ты что, не понимаешь? Он хотел тебя спасти. Хоть на это хватило ублюдка.

– Да пошел ты к черту! – рявкнула я и толкнула его. Он даже не качнулся.

– Ты ему не поможешь. Ему никто не поможет.

– Убирайся к черту, – повторила я. Он держал меня за руку, крепко сжал, левой рукой потер лицо, точно пытался прийти в себя после долгого сна.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Давай попробуем. – И повернулся к своим парням. – Поехали, может, еще успеем.

Все трое переглянулись.

– Тимур… – нерешительно начал один.

– Поехали, я сказал.

Подъезжая к поселку, я уже поняла, что опоздала. У ворот стояла пожарная машина, дальше милицейский газик. Парень, что был за рулем «Хаммера», затормозил, я выскочила и бросилась бежать к дому. Только его не было. Все, что осталось: наполовину развалившаяся кирпичная труба. Среди обугленных досок и груды камней бродили люди в форме. Меня заметили. Один из мужчин шагнул мне навстречу, я торопливо достала удостоверение. Он мельком взглянул и представился.

– Что произошло? – спросила я.

– Похоже, братва бузила. Сторож говорит, настоящую битву устроили. Один засел в доме, а человек десять пытались его оттуда выкурить. Говорят, гранатами закидали. Сталинградская битва. Как видите, все начисто выгорело. Мы приехали, когда все уже смылись, сторож в лесочке спрятался, не мог позвонить.

– Труп нашли?

– Все, что осталось, вон в том мешке, видно, на гранате подорвался… Да еще полыхало тут – будь здоров. Вряд ли дознаемся, что за герой оборону держал, но, видно, кто-то из крутых, раз такая баталия развернулась.

Я прошлась по пепелищу, на месте, где был холл, глубокая воронка.

– Тут кое-что нашли, – подошел пожилой майор, до этого прислушивавшийся к нашему разговору. Он протянул мне целлофановый пакет, в котором обычно хранятся вещдоки.

– Можно взглянуть? – спросила я.

– Взгляните.

В пакете был медальон, наподобие солдатского. Я щелкнула крышкой, фотографии не было, вместо нее горсточка пепла.

– Забавная штука, – кивнул майор. – Может, и узнаем, кого бог прибрал.

– Одной сволочью меньше, – пожал плечами мой собеседник.

Я попрощалась и пошла прочь. Тагаев ждал меня у ворот.

– Поехали, – сказал он как-то неуверенно.

– Я пройдусь.

– Не дури…

– Ты нас выследил, – перебила его я. – Ты и не думал отпускать его.

– Если ты решила, что его сдал я, то напрасно. Послушай, он все сделал правильно. Может, единственный раз в жизни поступил как человек. У него не было шансов. Понимаешь?

– Ага. – Я достала из кармана диск и протянула Тагаеву. – Держи. Это компромат на хозяев Лукьянова. Понятия не имею, что там, но, должно быть, что-то интересное. С этим ты их возьмешь за задницу и легко договоришься. Так что неприятностей у тебя не будет.

Он презрительно усмехнулся и даже не вытащил рук из карманов.

– Отдай это своему Деду.

– Сам отдай, – ответила я. – Ты меня совсем дурой считаешь? Это вы другим мозги пудрите, а мне не надо. Вы с Дедом двигаете по жизни рука об руку, широко шагаете и, думаю, далеко уйдете. Конечно, Дед большой любви к тебе не афиширует… Время от времени вы даже разыгрываете спектакли. – Я сунула диск ему в карман, похлопала по груди и весело сказала: – Дед велел тебе прикрывать меня, да? Ты молодец. Хороший мальчик. Я тебя уже спрашивала и спрошу опять: ну и чем ты лучше Лукьянова?

Я развернулась и пошла к своей машине, «Хаммер» обогнал меня. Когда я выбралась к шоссе, мой «Феррари» уже был на дороге, из грязи его успели вытащить.

– Всем спасибо, все свободны, – громко сказала я и поехала в город. Забрала Сашку, к вящей радости Риткиного мужа и моей тоже, потому что Ритка была на работе, и все обошлось без вопросов.

К вечеру ко мне приехали Вешняков с Лялиным. Олег молча выставил на стол две бутылки водки. Мы выпили. Олег рассказывал о дочке, о сыне, что учился в Англии, Вешняков все больше помалкивал.

Когда они ушли, я подхватила Сашку под мышку и отправилась в ближайший кабак. Оттуда я позвонила своему другу Алексею. Он приехал, мы кочевали из бара в бар, говорят, неумеренно пили и даже буйствовали. Разошлись мы под утро, но дома мне не сиделось, тянуло на подвиги. Я шлялась по друзьям, активно портила им жизнь, да и саму себя не радовала.

Дней через пять или шесть, теперь и не вспомнишь, вновь появился Вешняков. Он это время потратил не зря, до всего докопался и во всем разобрался. Дело благополучно закрыли, потому что на тот момент привлекать к ответственности было некого. Кого привлечешь, если в деле одни трупы? Ему наконец-то дали подполковника, и мы на радостях запили. Неизвестно, сколько бы продолжалось это празднование, но уже на второй день появилась жена Артема, подняла его с моего дивана, где он дрых без задних ног, и увела домой, сказав мне на прощанье:

– Я понимаю, у вас работа нервная, но мы тоже не из железа. Имейте совесть.

Мне стало стыдно, и было решено выходить из запоя.

Потянулись дни серые и унылые. Я подолгу гуляла с Сашкой, а в остальное время лежала на диване и разглядывала потолок. Иногда меня посещали очень интересные мысли. Кое-какие из них я хотела проверить и как-то, оставив Сашку смотреть телевизор, поехала в дачный поселок.

Пепелище припорошило снегом, и теперь оно выглядело вполне мирно. Не спеша я обошла его по кругу, заглянула в лесок, вернулась, осмотрелась, прикидывая, что к чему.

– Здравствуйте, – услышала я голос за своей спиной, повернулась и обнаружила мужчину в ватнике.

– Здравствуйте, – отозвалась я бодро, сообразив, что это сторож, подошла к нему и предъявила удостоверение.

– Из милиции? Ну, смотрите, смотрите… А я вот проверить пришел, мало ли что. Тут с неделю как тоже были. Человек пять понаехали. Все здесь перекопали, искали чего-то.

– Искали? – переспросила я.

– Ага. Чего уж им тут понадобилось?

– Так спросили бы.

– У таких, пожалуй, спросишь. Видать, дружок их здесь обретался. Потом трактор подогнали и все заровняли подчистую. Ваське, трактористу, три тысячи отвалили, а всех делов-то, что два раза проехаться.

– На машинах приезжали?

– А как же.

– На номера внимания не обратили? Наши или московские?

– Наши. Одна машина здоровенная такая, вроде армейской. Забыл, как называется.

– «Хаммер», – подсказала я.

– Точно, «Хаммер».

Я устроилась на корточках, привалившись спиной к дереву.

– У вас закурить не будет? – спросила я виновато.

– Закурить-то есть, только вам такие не подойдут.

– Мне без разницы.

Он протянул мне сигарету и коробок спичек.

– Ну, я пойду. Крикните, если что, я тут в будке у крайнего дома.

– Спасибо, – сказала я ему вслед.

Я сидела, курила, зябко ежась, и думала о Лукьянове. Что он там говорил о пенсии? Работа у него скверная, и на пенсию с нее не выходят? Он к своей пенсии готовился. Может, даже не один год. Купил участочек, дом построил. С подвалом, а в подвале лаз. Спустишься в этот самый лаз, а выйти можно уже в лесочке. А еще имелся ледник, где удобно хранить все, что угодно. Труп, к примеру… Надо полагать, свой собственный. Главное, повесить на него медальон и позаботиться о том, чтобы труп разнесло на куски. Когда в ход идут гранаты, это нетрудно. Можно еще гранату оставить, чтобы лаз засыпало. Как говорится, концы в воду. Компромат Лукьянову был без надобности, и в нашем городе он появился, зная с самого начала, чем все это кончится. Он ведь на пенсию собрался, оттого и Филиппова убил, чтобы мальчики понаехали и устроили на него охоту. Он послал меня к Валентину, точно зная, что я попаду к ним в руки. Рассчитывал, что мне развяжут язык и я приведу их сюда. А я своим дурацким молчанием едва все не испортила. Пришлось все начинать заново. Очень может быть, что сам Лукьянов и намекнул ребятам, где его следует искать, хитро так намекнул, чтобы не вызвать подозрений. И меня за диском отправил, чтобы я не смогла помешать осуществлению его грандиозного замысла. Убивать меня, наверное, он все же не хотел, но и не с собой же брать? Зачем? Где-нибудь возле теплого моря Лукьянов весело скалит зубы и думать не думает, что я… Я прижалась затылком к шероховатому стволу и засмеялась. Главное, убедить всех, что тебя нет. И его нет.

Я опять засмеялась и покачала головой. Тагаева наверняка посетили те же мысли. Не зря он здесь объявился.

Я уткнулась лицом в колени, посидела так некоторое время, потом поднялась и побрела к машине.

И опять пошли дни, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Днем я все больше спала, а по ночам бродила по улицам, потому что ночей боялась. Очень подмывало сделать глупость, взять да сигануть с третьего этажа головой вниз. Но Сашке это вряд ли бы понравилось, ему и ночные прогулки были не по душе, правда, он терпел.

Ко всему можно привыкнуть, к дурацким мыслям тоже. И я привыкала. В Новый год каталась с Сашкой с горки, выключив мобильник, чтобы ненароком не нагрянули в гости друзья. Я сейчас не подходящий компаньон для веселых праздников. Потерпите, ребята, все встанет на свои места, и я вновь вольюсь в ваши ряды. «Ну вот, – думала я, вышагивая по заснеженной улице. – Теперь все довольны. Те, кто остался в живых, я имею в виду. Дед, сообразив, что его друзья имеют слишком большое влияние на Никитина, убрал его чужими руками, заодно избавился и от Лукьянова. Теперь с компроматом на дружков он имеет возможность диктовать им условия. Тагаев станет депутатом, Дед по этому поводу разразится гневной речью, и они продолжат пудрить гражданам мозги. Ларионов в большой чести у Деда, человек, на которого можно положиться. Вот только Светлана… Она была права, когда говорила: вы меня поймете… Я ее понимала. Поставить на кон все ради любви, которой не было. Рискнуть и проиграть. Прости, что не оправдала твоих надежд. В этой игре у меня не было шансов. Ведь я, как и ты, все-таки верила…»

Январь выдался морозным, а жизнь потихоньку налаживалась. Я читала Сашке словари, устроившись у камина, он смотрел на меня умными глазами, а когда я начинала реветь, тоненько поскуливал и лизал мне руки.

Однажды ночью в тишине квартиры прозвенел телефонный звонок. Я сняла трубку, удивляясь, кому это приспичило в такую пору, но на другом конце провода молчали.

– Ну и долго будем дурака валять? – разозлилась я, подождала еще немного и швырнула трубку. А потом покрылась липким потом, сползла на пол, таращась на телефон.

С той ночи я боялась выходить из дома, ведь мобильный у меня сменился, а мне все казалось, что, как только я уйду, он непременно позвонит. Я ждала, а когда он позвонил, не смогла вымолвить ни слова. Что мы могли сказать друг другу? Он молчал, и я молчала, только сердце билось так, что того гляди разорвется, а когда я, собравшись с силами, хотела что-то произнести, уже пошли гудки.

И я опять ждала, ни во что не веря и ни на что не надеясь, и он позвонил. Ночью. Должно быть, ему не спалось ночами, как и мне.

– Это ты? – спросила я, боясь, что вот сейчас он бросит трубку, и услышала:

– Я.

Меня била дрожь, дыхание перехватывало, и я спросила глупость:

– Где ты?

– Возле твоего дома, – хрипло ответил он. Голос был чужим, слова он произносил с трудом, словно и ему было трудно дышать.

– Господи, – прошептала я и бросилась к двери, распахнула ее и увидела Тагаева. Ноги у меня подкосились, я бы рухнула на пол, не подхвати он меня на руки.

– Девочка моя, – прошептал он с такой мукой, что все поплыло у меня перед глазами, пнул ногой дверь, она захлопнулась, а он уткнулся лицом в мои волосы, жарко шепча: – Все хорошо. Я с тобой, я всегда буду с тобой.

В ту ночь я кричала от отчаяния, а он думал, что от счастья.

Под утро он уснул, лицо у него было умиротворенным и даже счастливым. Я осторожно выбралась из постели и пошла на кухню. Заварила кофе, стояла с кружкой у окна и смотрела, как падает снег. Просеменил Сашка, потом послышались шаги, и вошел Тимур.

– Ты чего не спишь? – спросил он как-то неуверенно.

– Снег идет, – улыбнулась я.

– Снег, – повторил он, обнял меня и сказал: – Я тебя люблю.

– И я тебя.

Мы пили кофе из одной кружки, смотрели в окно и улыбались. Мир за окном был белым-белым, такое чувство, словно заново родился.

Тимур не захочет, чтобы я узнала о том, что Лукьянов жив, и будет молчать. Он будет молчать всю нашу жизнь. А это значит, что Лукьянов в безопасности.

И сказал господь: кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь.

Анна и Сергей Литвиновы. Ревность волхвов

Предисловие

То убийство перевернуло мою жизнь.

Нет, не так.

Перевернула мою жизнь все-таки встреча с Лесей.

Лучше по порядку…

Когда я затевал писать дневник, я думал, что он вряд ли выделится из сонма других блогов, бесчисленных «живых журналов», интернет-откровений. Ну, прочитают его мои друзья. Потом, может быть, те, кто затевает, подобно мне, рождественскую автомобильную поездку в далекую северную страну – Лапландию. Но… Там, в царстве Снежной королевы, вдруг произошла встреча, благодаря которой мой дневник стал походить на любовный роман… А затем – затем начались драматические происшествия. Произошло убийство. И я даже не заметил, как мой блог, сам собой, безо всяких усилий с моей стороны, обернулся закрученным детективом, события в котором развивались все стремительней. Они захватили меня, понесли – с тем, чтобы выбросить на берег, потрясенного, раздавленного, но и – обновленного…

Итак, предлагаю вниманию почтенной публики свой интернет-дневник и предуведомляю, что события, описанные в нем, – подлинные. Я видел все это, слышал, переживал, чувствовал!

Единственное, что я позволил себе изменить при издании блога, – так это имена и фамилии действующих лиц. За исключением одного имени, уже ставшего известным, а именно молодой частной сыщицы Олеси Евдокимовой. Надеюсь, что ты, Леся, не будешь на меня в обиде!

Иван Алябьев.

Август 200… года

1 декабря 200… года

Сегодня мне позвонил мой румяный друг Сашка и ошарашил вопросом: «Ты где собираешься встречать Новый год?» В ответ на мое робкое блеянье, что до Новогодья еще месяц и я даже пока ни о чем таком не задумывался, он обозвал меня ленивым коалой, а потом сделал предложение, от которого (по его словам) «невозможно отказаться». Итак, не желаю ли я встречать Новый год вместе с ним и его компанией? И не где-нибудь, а в Финляндии?

– Ты представляешь, старый ты телевизор (так он выразился), коттедж в диком местечке, практически под бородой Деда Мороза! Снег – белейший! Воздух – свежайший, хоть ты его ножом режь!..

В голосе Сани зазвучали интонации рекламного агента, впаривающего тебе тайм-шер.

– Коттедж – в лесу, но все удобства: от ванной и сауны до посудомойки и кофемашины! И весь этот праздник жизни – рядом с горой. А на ней – сотни километров освещенных трасс!.. И знаешь, сколько вся эта сладость будет стоить? За две недели? За самые что ни на есть рождественско-новогодние, с 29 декабря по 12 января? Сядь, а то упадешь! Двести шестьдесят евро! На человека! Ты можешь себе это представить? В рублях – меньше десяти тысяч! Да с тебя столько в любом клубе в Москве сдерут и не поперхнутся за одну только новогоднюю ночь!..

Я промямлил:

– А питание?

– Какое тебе особенно нужно питание? Салатик оливье? Селедка под шубой? Будет тебе салатик! И шуба будет! Девочки сделают. Или в супермаркете готовый купим. Продукты в Финляндии дешевле, чем в Москве, а спиртное мы с собой повезем.

– Значит, за питание придется еще доплачивать?

– А ты как хотел?! – взорвался Сашка. – За десять тысяч рэ – еще и с кормежкой?

Предложение, несмотря на неопределенность с харчами, выглядело соблазнительно – а может, Сашка на полную мощь включил свой талант убеждать. Но я все равно не спешил пускаться в его очередную авантюру очертя голову.

– А кто еще едет? – осторожно спросил я.

– А тебе что, меня одного мало? – усмехнулся он.

– Но ты упоминал каких-то девочек?

– Ах ты, сексуальный маньяк! – заржал он. – Будут тебе и девочки. Упругие и сочные. Сам подбирал.

– А сколько народу-то всего? Что за люди?

И тут выяснилось, что приглашает он меня чуть ли не на корпоративку. На Новый год в Лапландию собирались сотрудники Саниной компании (начиная с генерального директора), слегка разбавленные людьми со стороны вроде меня и еще парочки персон. Оказывается, в Сашкиной небольшой фирме многие ушиблены горнолыжным спортом. И они еще с лета заказали два коттеджа на новогодние каникулы. Испуганные глобальным потеплением, забронировали их не в Альпах или Высоких Татрах, а близ финской горы, чтоб снег был гарантирован. Однако ближе к зиме народ начал с проекта по разным причинам соскакивать. Вот и появилась сперва целая свободная комната на две персоны, и он, Сашка, как главный организатор проекта, быстро нашел на нее претендентов, точнее, претенденток: двух хорошеньких девочек, студенток, подружек. Без мужиков. Одиноких. А вчера отпал и запланированный Сашкой его личный сосед по комнате: того язва, видите ли, забеспокоила, и он променял здоровый отдых на борде на прозябание близ карловарских вонючих источников. Ну, мой румяный друг, естественно, вспомнил обо мне («хотя на это местечко нашлась бы куча претендентов!»). И вот он предлагает разделить с ним великолепный отдых.

– А как с визами? – осведомился я.

– У тебя загранпаспорт в порядке?

– Естественно.

– Ну, тогда виза, считай, в кармане. Финики (это он так финнов назвал), если перед ними броней на коттедж помашешь, без проблем Шенген ставят.

– А билеты?

– Какие тебе, на хрен, билеты? На машинах поедем.

– На маши-инах… – протянул я.

Мне мгновенно стал ясен Сашкин замысел (я же с самого начала почувствовал, что не только от большой дружбы кидает он старому школьному приятелю сладкую кость! Дело в том, что у него автомобиля нет. А у меня – имеется. Причем такой, что за границу вывезти не стыдно, – «Хонда Аккорд», довольно старая, правда, угловатенькая, ее мне отец (тогда временно разбогатевший) на двадцатилетие подарил. Я немедленно переспросил приятеля:

– Ты думаешь в Финляндию на моей машине ехать?

– Нет, ты меня на веревочку привяжешь, и я буду сзади бежать!

Итак, мое подозрение мгновенно подтвердилось. Мы с Сашулей не такие уж друзья, иной раз месяцами не видимся и даже не созваниваемся. Но насчет собственной выгоды голова у него работает хорошо. Значит, когда освободилось место в новогодней Лапландии, он из всех возможных дружбанов выбрал меня. Выбрал потому, что у меня имеется тачила и я смогу транспортировать его тело к месту отдыха в финских горах.

– Куда, кстати, мы едем конкретно? – спросил я.

И тут Александр мой вдруг обиделся (или сделал вид, что обиделся) и сказал с досадой (уж не знаю, подлинной или деланой):

– Что ты все ломаешься! Раз не понимаешь собственного счастья – не буду тебя уговаривать. Как говорят братья татары: не хошь – не нада, друга морда найдем.

Не знаю, как на кого, а на меня подобные приемчики из арсенала психборьбы обычно действуют – хотя я понимаю умом, что они не что иное, как дешевое разводилово. Но всегда ужасно обидно, когда ты практически сторговался, осталось уточнить детали, и тут твой контрагент вдруг встает и уходит. Каждый раз мне хочется вскочить и задержать его – хотя в душе честишь себя за слабодушие.

Так и сейчас: я заорал в трубку:

– Да хочу я, хочу! Поеду! Что, спросить уже нельзя, куда конкретно я еду?

Мне показалось, что Сашка на другом конце линии в этот момент аж замурлыкал от удовольствия, но в отличие от меня слабины не дал и проговорил деловито:

– Значит, так, я тебе сейчас скину на «мыло» анкету для посольства и кучу ссылок: и на то место, куда мы едем, и на описание наших коттеджей. И мишленовскую карту маршрута пришлю. Ты зимнюю резину своей колымаге поставил?

– Назовешь еще раз мою машину колымагой, – отвечал я мстительно, – реально побежишь за ней по трассе Е-95 на веревочке.

– Ладно-ладно, – он сделал вид, что испугался, – классный у тебя лимузин, классный… Ты только резину шипованную поставь и багажник на крышу купи, вещей-то будет много: лыжи там, борды, то-се…

– А ты знаешь, что я вообще-то на горных лыжах не катаюсь? – заметил я. – Только на доске немного.

– Аполитично рассуждаете, товарищ, – хохотнул Сашка. – Все люди доброй воли нынче должны уметь кататься на горных лыжах. Не можешь, как говорится, научим; не хочешь – заставим. А потом: у тебя ж, кажется, по обычным лыжам разряд?

– Да.

– Вот и будешь кататься на равнине. Там, куда мы едем, целая куча плоских трасс, причем освещенных. Вперед и с песней, в погоню за Бьерндаленом!

– Бьерндален – не лыжник, а биатлонист, – проворчал я, но друг мой уже не слышал, ибо повесил трубку.

10 декабря

Итак, я согласился. Новый год я встречаю в Лапландии в практически незнакомой мне компании.

Мой румяный друг Саша попросил меня помочь получить для всего коллектива финские визы. Говорят, в посольстве очередь, которую надо занимать чуть ли не с ночи! Мы решили, что он передаст мне документы всех путешествующих и я поеду в диппредставительство часа в три пополуночи. А Сашка перехватит у меня эстафету с утра – он специально взял отгул.

В кафе «Шоколад с мармеладом» Саня вручил мне загранпаспорта всей компании, а также анкеты и фотографии. На встречу он пришел вместе с девушкой по имени Светлана, которая смотрела на него порой влюбленными, а порой строгими глазами (что, на мой взгляд, означало одно: мадемуазель имеет на моего другана серьезные виды). Сашка сказал, что Светлана едет с нами, причем компанию ей составит подружка по имени Леся. По хихиканьям и подколкам друга я понял, что Леся в Саниных планах как бы предназначалась мне.

Из кафе я отправился к себе домой на Маленковскую. Дома у меня наличествует вся необходимая оргтехника, и там я сделал ксерокопии анкет своих будущих, незнакомых мне пока спутников. Надо же знать, с кем отправляешься в столь далекое путешествие! Естественно, первой я просмотрел анкету пресловутой Леси. Персоналити[2] гражданки показались мне в целом благоприятными. Итак, она звалась Олесей Максимовной Евдокимовой. С фото для визы на меня взирали красивые серые глаза. Плюс – строгие, правильные черты лица, высокий лоб, полные губы. Биографические данные тоже вдохновляли: ей недавно стукнуло двадцать. Образование – незаконченное высшее, учится на юрфаке МГУ. Имелись, правда, у гражданки и отдельные недостатки. Местом рождения Евдокимовой оказался город Томск, в графе «Отец» значился прочерк. Значит, она провинциалка – возможно, охотница за московской пропиской и в любом случае безотцовщина, ни на какое приданое рассчитывать не приходится… Я оборвал себя: что думать о приданом, когда мы с ней еще даже не знакомы!

Надо будет поискать упоминания о Евдокимовой в Интернете… Однако этим можно заняться завтра, а сейчас пора рвать когти в финское посольство…

11 декабря

Хорошо все-таки, что я согласился на Сашкино предложение, – хотя бы потому, что оно внесло в мою жизнь приятную перспективу и разнообразие. Я вырвался из шор ежедневной рутины. Жизнь приобрела стереоскопичность. К примеру, оказалась весьма романтичной поездка в посольство глухой ночью. Если б не наша экспедиция, вряд ли б я даже узнал, где оно находится.

Выяснилось, что диппредставительство страны Суоми расположено рядом с Садовым кольцом, на пересечении Пречистенки и Кропоткинского переулка. С ума сойти! Двадцать семь лет, всю свою жизнь, я живу в Москве и НИКОГДА здесь не был. А ведь это не Орехово-Горохово, не Фуево-Кукуево, а самый что ни на есть центр.

Поездка потрясла меня и тем, что я понял, как легко передвигаться (на машине) по любимой Первопрестольной среди ночи. Только представьте: по бульварам я мчался на ПЯТОЙ передаче, со скоростью 80 км/час! И еще поразило – насколько столица, во всяком случае, ее центр, стала яркой. Реклама, фонари, подсветка! Когда на улицах ни души и проезжают три машины в час, создается впечатление даже избыточности такого освещения. Хочется, в стиле старого лозунга «Уходя, гасите свет», добраться до рубильника и потушить лишнее электричество, чтоб зря не нагорало. Да, Белокаменная ночью весьма впечатляет. (По-моему, за последний пассаж Лужков мне должен приплатить, как за product placement[3]!)

У финского посольства, несмотря на три утра, уже дежурили люди. Добрый мент подсказывал вновь прибывшим, кто организует очередь.

Мужик в красном «Рено» внес меня в список под номером «семьдесят девять».

Я еще помню времена, когда мама брала меня с собой в очереди за подсолнечным маслом и яйцами. Посему присвоение мне номера всколыхнуло детские воспоминания (а может, генетическую память), и я ощутил приступ немотивированной, беспричинной радости. «Что дальше?» – спросил я мужика в «Рено». «Гуляй пока, – пожал плечами дядька. – В полвосьмого будет перекличка». – «И что, сегодня пройдем?» – спросил я. «Должны», – опять дернул плечами мужик.

С вечера мы с Саней договорились: когда я разузнаю ситуацию вокруг посольства, дам ему знать – и дальнейшие хлопоты он возьмет на себя. И я решил поехать к нему домой. Мой румяный друг проживал в Медведках. Я подумал: не стану будить Сашку раньше времени, брякну ему, когда буду подъезжать. Выехал на Садовое, потом переместился на Бульварное, наслаждаясь свободной ездой. Пролетел по Моховой, Лубянке, Сретенке и выскочил на проспект Мира. Путь, который в будний день занимает полтора, два, а то и три часа, я преодолел – ей-богу, не вру! – за семь минут. Я стал размышлять, как бы мне, подобно ежикам и летучим мышам, перейти на сугубо ночной образ жизни, но получалось, что для этого надо превратить в летучих мышей всех своих начальников, заказчиков, включая их бухгалтерии, а также прачечные и автосервисы. С боулингами, кинотеатрами и девушками, я думаю, проблем не будет, потому как многие из них и без того функционируют all around the clock[4].

…Я спихнул дальнейшие хлопоты с визами на Сашку и вернулся домой. Было пять утра. Я решил для разрядки выползти в Сеть, посмотреть письма и комменты друзей, разместить сей пост – а заодно задал в поисковике фамилию моей будущей спутницы по финскому путешествию, той самой двадцатилетней красавицы Леси Евдокимовой. Хотя вряд ли на студентку-юристку из Томска найдутся ссылки. Мала она еще – и потому наверняка ungoogleable[5].

Каково же было мое удивление тем, что юная Леся уже попала в частый бредень «Яндекса» и «Гугла»! Во-первых, на сайте детективного агентства «Вымпел плюс» ее аттестовали как «помощницу руководителя, двадцатилетнюю красавицу, будущую юристку». А еще она прославилась тем, что в июле сего года, работая в вышеозначенном агентстве, ни много ни мало, раскрыла убийство! Да и не одного человека: для начала – продюсера Брагина, а затем двух его сыновей. Статьи о моей будущей спутнице меня впечатлили. В двадцать лет раскрыть убийство – ничего себе! Читать статьи я не стал – все-таки шел шестой час утра, – а скопировал их для последующего ознакомления и упал в кровать.

27 декабря

Мы стартовали в Финляндию двадцать седьмого декабря. Я был счастлив, что меня минует весь предновогодний столичный ажиотаж. Не надо будет поздравлять коллег по работе, партнеров, друзей, родственников – включая дальних, покупать им презенты… Никого не забыть, никого не обидеть невниманием… Какая мука!.. И как удачно получилось, что я избавил себя от этих хлопот!

Я ограничился лишь короткой эсэмэской, разосланной по списку: уезжаю, мол, на все каникулы; всех поздравляю с Новым годом, люблю и обнимаю… О, как удачно я дезертировал из рождественского сумасшествия!

Старт экспедиции наметили на пять утра. Meeting point запланировали вполне разумно. Собирались на площадке у «Макдоналдса» на Ленинградском шоссе. А вот meeting time[6] назначили, по-моему, слишком рано. Могли бы стартануть и в семь. Или хотя бы в шесть. Однако в коллективе, к коему я примкнул, судя по всему, царили армейские порядки: приказы командира не обсуждались. А старшим здесь, без сомнения, был Вадим Сухаров – директор фирмы, где работали большинство путешествующих. Вот мы и приехали по его приказу в пять и вывалились из машин: хмурые, невыспавшиеся – в темноте пустой площадки. Сам командир-директор, впрочем, опоздал, явился в четверть шестого.

Прибыл он на «Лендровере». Впрочем, машина (как рассказал мне Саня) принадлежала не Вадиму, а Пете Горелову, его заместителю (и творческому директору фирмы). Сухаров, похоже, был истинным начальником: ездил на подчиненных – и в прямом, и в переносном смысле.

Он спрыгнул с высокой подножки джипа – огромный, боевой, нахмуренный. Еще в «Лендровере» находился хозяин машины Петр Горелов, а также жены обоих, Анастасия и Евгения. Эта троица из автомобиля даже не вышла – грелась. Движок остался включенным, стекла изнутри медленно затягивало испариной, и я заметил лишь силуэты сидевших внутри.

Вадим Сухаров, одетый в спортивную куртку и штаны, являл собой классический тип современного руководителя – далеко не олигарха, но человека небедного. Высокий, мощный, с наметившимся брюшком, волевое лицо. Щелочки глаз смотрели цепко и подавляюще. Трехдневная щетина прибавляла мужественности. Рукопожатие оказалось железным, словно парень собирался переломать мне кисть.

Вообще, Сухаров походил на медведя – большой, плотный, коренастый, вроде бы неуклюжий и слегка нелепый. Однако ты сразу понимал, что, как и при встрече с настоящим хозяином тайги, с ним шутки плохи. Стоит его разозлить или обидеть – и никому мало не покажется.

Из третьей машины, участвующей в автопробеге (то был «Авенсис» – универсал с огромным багажником на крыше), тоже вылез лишь один представитель тамошней компании. Им оказался человек невысокого роста, плотно сбитый, в потеющих очках и с бритой головой. Я узнал его благодаря анкетам, которые экспедировал в финское посольство: Иннокентий Большов, тридцать четыре года, место рождения – г. Москва, финансовый директор. Остальные трое остались в лимузине – жена финдиректора, по имени Валентина Большова, и посторонняя, «нефирменная», семейная парочка, Стелла и Родион Сыромятские, двадцати пяти и сорока трех лет соответственно. Из посольских документов я не понял: кто они, эти Сыромятские, и чьи они друзья, а Саню пока об этом не спрашивал.

К сожалению, в нашем автопробеге не участвовали те две подружки, что предназначались для нас с Саней, – Олеся Евдокимова и Светлана (однако если Света уже являлась любовницей моего кореша, то Леся пока, подозреваю, даже не ведала о моем существовании). Обе девушки должны были прилететь в Финляндию послезавтра на самолете. У них, видите ли, на завтра был назначен последний экзамен зимней сессии.

Итак, в начале шестого утра близ канадской котлетной, в темноте, нарушаемой лишь молочно-белыми фонарями и редким светом фар проезжавших по Ленинградке автомобилей, под посвист ледяного ветра Вадим Сухаров на правах босса давал нам установку:

– Старайтесь не отставать и не расползаться. По возможности идем колонной. Сначала впереди – наш «Лендровер», потом – «Авенсис», замыкает «Хонда». Дальше меняемся: я ухожу на третью позицию, вторая выходит вперед и так далее. Меняться будем каждый час. Тот, кто в головной машине, должен засекать гаишников, ямы и прочие проблемы и оповещать остальных по рациям. Через каждые три часа устраиваем привал на пятнадцать минут: оправиться, выпить кофея, съесть сухой паек. Можно поменяться водителями внутри каждой машины. Держите рации, – Вадим достал из карманов своей необъятной куртки три «Моторолы» и раздал нам, – они уже настроены на одну волну, зона действия не больше пары километров, поэтому очень желательно не растягиваться. Батарейки быстро садятся, о личном лучше не трындеть. Захочется поговорить – созванивайтесь по мобильным. Все ясно?

Хоть моя свободолюбивая натура не приемлела менторский тон Вадима и на языке вертелось какое-нибудь язвительное замечание, я счел благоразумным не устраивать бунт на корабле в самом начале экспедиции, поэтому лишь кивнул, получая из рук самопровозглашенного руководителя рацию. Точно так же поступил и лысый бухгалтер Иннокентий.

– По машинам, господа! – провозгласил Вадим. Чувствовалось, что он умеет и, главное, любит командовать. – С богом!

Мы расселись и помчались.

Вадим, рулящий головным джипом, задал стремительный темп. Мы неслись со скоростью сто сорок, презирая знаки об ограничениях и населенных пунктах. Наше счастье, что гаишники в Подмосковье оказались ленивыми и дрыхли перед рассветом. Частенько Сухаров, презрев экономию батареек, выходил в эфир: «На выезде из Солнечногорска большая яма на правой полосе. Как поняли меня? Прием». Мне показалось, что Вадиму просто нравилось – совсем по-детски! – отдавать команды в радио, словно он танковую колонну возглавляет.

Я рулил, а Саня вытянулся на разложенном почти горизонтально переднем сиденье и рассказывал мне о наших спутниках. Начал он с лысого финдиректора Иннокентия Большова.

– Вот он едет с нами, – со злорадным удовлетворением проговорил Сашка, – и не знает, что ему – крындец.

– В каком смысле «крындец»? – Я на секунду оторвался от стремительно несущейся мне под колеса полузаснеженной дороги.

– А в таком, что скоро Вадим его выгонит с волчьим билетом. А может, и еще чего похуже сотворит.

– За что?

– Большов – ворюга. Бабки у фирмы скоммуниздил. А это значит, – полулежащий Александр назидательно поднял палец, – что наказал деньгой Вадима. И Петра Горелова – тоже. И в меньшей степени ихних жен. (Они тоже долю в нашей прибыли имеют.) И, отчасти, даже меня… Наша фирма, – пояснил он, – по форме собственности – акционерное общество закрытого типа. Основной акционер Вадим, потом Петя, потом ихние женушки, затем остальные сотрудники.

– Зачем же Большова, раз он вор, с собой отдыхать взяли? – удивился я.

– Я ж тебе говорил: мы в эту поездку еще летом собирались. Тогда к Кену вопросов не было.

– Могли бы с ним и в Москве разобраться.

– Ха! Тогда два места в коттеджах пустыми останутся. А Сухаров денежки считать умеет… И, прошу заметить, Иннокентий пока не в курсе, что Вадим про его художества знает. И никто ни о чем не знает, только я да Сухаров…

«Значит, ты Иннокентия заложил», – чуть не выпалил я, но вовремя прикусил язычок. А мой румяный друг продолжал разглагольствовать:

– Может, Вадим для Большова какую-нибудь особенную кару готовит? Оч-чень в духе Сухарова – неожиданная расправа. Когда жертва ничего не подозревает, расслабилась и не ждет разборки. Не исключу, если Вадим нашего финдиректора на съеденье полярным волкам бросит или в вечную мерзлоту закопает.

…Через три часа пути, уже далеко за Тверью, мы устроили первый привал. Съехали на заснеженную второстепенную дорогу, на багажнике моего «Аккорда» разложили провизию, осветили импровизированный стол фарами двух других машин. Зимняя ночь нехотя и не спеша сменялась рассветом. Наконец-то я увидел всех своих партнеров по поездке (за исключением, напомню, Светланы и Олеси, отправляющихся в Финляндию самолетом). Из «Лендровера», помимо уже виденного мной Вадима – директора фирмы и самопровозглашенного командира пробега, – вышел его партнер Петя. (Петр Горелов – узнал я его по фотографии в финской анкете, – тридцати семи лет, женат, образование высшее, окончил Архитектурный институт.)

Горелов являл собой полную противоположность своему другу и старшему партнеру Сухарову. Хотя был он столь же высок, зато обладал худым, даже астеническим сложением. Тонкие и довольно красивые черты лица почти все время озаряла ироническая улыбка – словно он вот-вот произнесет что-то смешное. Длинные волосы сзади были забраны в косичку. Я обратил внимание на его тонкие, нервные пальцы, красные от мороза. И по дружелюбному рукопожатию, и по улыбчивому взгляду чувствовалось, что он в отличие от Вадима не любит, да и не умеет быть руководителем и охотно пребывает в тени своего партнера. Словом, даже внешне Петр был типичным мозговым центром или, как стало модно говорить сегодня, «креативщиком», или «криэйтером».

Петю сопровождала жена – почти такая же высокая, как и он, и худая. Звали ее Женей (Евгения Горелова, вспомянул я анкету, в девичестве Подольская, тридцати шести лет, образование высшее, окончила Второй мед, временно неработающая, детей нет). Я сразу обратил внимание на ее необычную красоту. Тонкие, выразительные черты лица, огромные черные глазищи. Она походила на юную Монику Витти из старых итальянских фильмов. Или на молодого Бориса Пастернака – родись он женщиной. Однако губы ее при этом были такой пухлости и яркости, что превосходили, пожалуй, саму Анжелину Джоли. Ее красота меня оглушила, и я сразу понял, что готов на все, лишь бы… И плевать мне на то, что она почти на десять лет старше! Но увы – рядом маячил этот ее муж…

Женя оказалась – что странно для женщины – совсем не словоохотливой. За все время завтрака я услышал из ее прекрасных уст, пожалуй, не более двух фраз.

В головном «Лендровере» следовала еще одна женщина по имени Настя – супруга директора фирмы. (Я невзначай, благодаря визиту в посольство, оказался в курсе самой сокровенной тайны женщин, путешествовавших с нами: я знал их возраст!) Анастасии Сухаровой было тридцать восемь, однако выглядела она максимум на тридцатник, и я спросил себя, делала ли она уже подтяжку или ограничилась пока ботоксом, массажами и пилингом. Настя, в противоположность Жене, оказалась болтлива. И, под стать своему мужу, имела пару-тройку лишних килограммов. Впрочем, дополнительный вес даже шел ей – все равно она была живой, спортивной, румяной.

Да, двум директорам – генеральному и творческому – повезло с супругами. Хороши были обе – и пышногубая худая Женя, и плотная, розовощекая Настя. Мужья, кажется, ценили их – я понял это по тем коротким взглядам, которые они время от времени бросали на супружниц. Петя трогательно ухаживал за Женей: то кофе наливал, то бутерброд протягивал. Она царственно принимала его знаки внимания. В другой парочке ухаживающей стороной, напротив, была женская – в лице Насти, а Вадим благосклонно принимал ее заботу. Вдобавок я заметил, что не только между супругами, но и внутри данной четверки царили дружба и взаимопонимание. Видимо, наша поездка (надо спросить Саню, прав ли я) была для них, четверых, далеко не первым совместным путешествием. Временами они расточали улыбки, намеки и шутки, понятные только им.

…Мы поели, выпили кофе из термосов и пустились в дальнейший путь. Теперь за руль «Аккорда» сел мой румяный друг Саня, а я отвалился на разложенное переднее пассажирское сиденье и сладко заснул…

…Следующий привал устроили уже в преддверии Питера, когда зимний день, не успев толком развиднеться, начал гаснуть. Обед опять разложили на багажнике. Ехал бы я один, перекусил бы где-нибудь на заправке, тем паче выглядели они ухоженно, но Сухаров безапелляционно заявил, что подобное харчевание небезопасно для жизни и здоровья. У нас с Саней из продуктов остались лишь минералка, крепкий кофе и прочие энергетики – однако остальные участники автопробега, более хозяйственные, припасли столько пищи, что могли бы прокормить не только пару холостяков, но и несколько автобусов в придачу. Правда, жены руководителей, Женя и Настя, видать, не слишком уважали максиму, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок», потому взяли в дорогу тривиальный набор из супермаркета: мясную нарезку, сыр, корнишоны. Зато другая участница экспедиции, Стелла, приготовила провизию с душой и фантазией. Она разложила домашние пирожки с капустой и грибами, жареную курочку, котлетки. Неудивительно, что путники стали потихоньку подтягиваться к ее припасам.

Стелла не имела отношения к фирме Сухарова. (Стелла Сыромятская, вспомнил я, двадцать пять лет, образование среднее специальное, работает секретарем в компании «Даблъю – Игрек-Икс». А ее муж Сыромятский числился руководителем данной фирмы.)

Стелла – невысокого роста, не очень фигуристая, но с кокетливо сверкающими глазами – вдруг оказалась в центре внимания. Комплименты ее котлеткам и пирожкам перемежались похвалами в адрес самой поварихи. Девушке явно льстило мужское внимание. Она прямо-таки купалась в восхищении сильного пола. Ее успех тем не менее совершенно не волновал мужа – импозантного, подтянутого господина с пышной седой шевелюрой. (Родион Сыромятский, сорок три года, образование высшее, окончил МГИМО, кандидат экономических наук.) Он деликатно и индифферентно попивал чаек. Даже среди леса, в спортивной куртке, он выглядел словно на дипломатическом приеме.

Меж тем его супруга стала слишком уж явно льнуть к Вадиму. И по руке того погладила, и, выбрав момент, грудочкой к нему прижалась… Я, конечно, понимаю: он директор фирмы и вроде как руководитель нашей экспедиции, но, на мой взгляд, ничем подобных знаков внимания не заслужил. Однако интерес Стеллы к Сухарову, казалось, совершенно не взволновал ее супруга. Он деликатно отвернулся и зевнул. Кстати, и Вадимова жена Настя совершенно не среагировала на столь откровенный Стеллин кадреж. Либо она умело делала вид, что поведение мужа ей глубоко фиолетово, либо для нее стал привычным неприкрытый флирт Сухарова с молоденькими девушками.

– Благодарю тебя, Стелла, – звучным голосом проговорил в заключение ужина Вадим и облапил девушку медвежьим объятием. Та только кокетливо всхихикнула, а оба супруга, и Настя Сухарова, и Родион Сыромятский, даже бровью не повели.

– По машинам, господа! – взбодренный ужином и красивой девушкой, воскликнул Вадим. – До финской границы осталось каких-то сто километров!

28 декабря

Ни вчера, ни сегодня днем ничего особо примечательного не произошло, а вот нынче вечером…

Впрочем, обо всем по порядку. Вчера около девяти вечера мы пересекли российско-финскую границу, а еще через пару часов заночевали в СПА-отеле в городе Порву. Сегодня мы продвинулись еще на шестьсот километров – в глубь Финляндии, выдерживая курс на север…

А свою вторую ночь в стране Суоми провели в небольшом отельчике в городе Оулу. Гостиница стояла прямо на берегу замерзшего Ботнического залива. Постоялый двор изрядно обогатился на нашей импровизированной группе, потому как мы оккупировали целых пять номеров. Сегодняшний перегон по ровным и размеченным финским дорогам оказался недлинен и нетруден. Однако Сашка (с ним я делил номер) все равно улегся в постель, попросил его не кантовать и мгновенно вырубился.

Мне же спать совершенно не хотелось. Напротив, я испытывал душевный подъем и жажду деятельности, которые всегда посещали меня в первые дни за границей. Я вышел в коридор гостиницы. Он был совершенно пуст, ни единого звука не доносилось из номеров справа и слева. Такое впечатление, что в отеле, кроме нас, не оказалось ни единого постояльца – а может, комнаты снабжены совершенной звукоизоляцией.

В конце коридора лестница вела в подвал. Туда указывала стрелка с интернациональной надписью: SAUNA. Я спустился согласно указателю. Мужская раздевалка оказалась открыта. Я заглянул в нее. В бане был единственный посетитель: лежали его аккуратно сложенные вещички. Несмотря на то что джинсы, свитер и исподнее отличались западным качеством, мне показалось, что хозяин одежи – наш человек. Черт его знает, почему я так решил. Может, оттого, что вещи лежали слишком уж аккуратно. За этой опрятностью угадывалась долгая школа муштры в исполнении отечественных детсадов, пионерлагерей и армии. Я пересек раздевалку и заглянул в парилку. Там никого не было, хотя по высокому градусу чувствовалось, что парной недавно пользовались. Тогда я решил проверить, есть ли кто в джакузи – ванна здесь была общей для обоих полов.

Там, среди бурлящих пузырьков, я увидел мужчину и женщину. Оба они оказались в плавках и купальнике, сидели друг от друга на приличном расстоянии, однако лица их раскраснелись и лучились улыбочками. И тот, и другая заметили меня, и, оба, не сговариваясь, приглашающе замахали мне руками. Я был далеко не уверен, что им на деле хотелось, чтобы я нарушил их тет-а-тет. Я сделал отрицательный жест и закрыл дверь в бассейн. Интересные складываются комбинации, подумал я, и всего на второй день путешествия. Потому что мужчиной в джакузи оказался Вадим Сухаров, а делила с ним бассейн совсем не его жена, но та особа, с которой Вадим познакомился лишь позавчера, – кулинарша Стелла.

Я вышел из сауны и поднялся на первый этаж.

В лобби никого не оказалось – даже портье. За окнами медленно сыпал белый-белый снег. Подчиняясь указателю, я прошел в бар. Здесь, на удивление, все-таки присутствовали три человека. Один из них – бармен. Двое других сидели за дальним столиком в углу. Я вгляделся, и выяснилось, что одним из посетителей был супруг Стеллы, эффектный мужчина Родион Сыромятский. Интересно, догадывался ли он, с кем в данную минуту проводила время его жена?

Родион пил виски со льдом (мало ему было льда и снега за окном!). Его компаньона я раньше никогда не видел. То был мэн, одежда и манеры которого выдавали иностранца – а точнее, поскольку иностранцами в данный момент как раз являлись мы, не русского человека. Одетый в толстый свитер, он попивал водку маленькими глотками. Я поздоровался с присутствующими (они ответили мне сухими кивками) и попросил у бармена глинтвейна – в гостинице было прохладно.

Уселся я за столик неподалеку от места, что занимали Сыромятский с иностранцем. Интересно было услышать, о чем они спикают. Официант поставил передо мной стакан глинтвейна. Мужчины молчали. Я отхлебнул обжигающей жидкости, а разговор, прерванный моим появлением, наконец возобновился. Однако я не понял ни слова, потому что толковать они стали по-фински. Иностранец говорил быстро и уверенно, наш Родион – порой запинаясь и подбирая слова, однако спутник, кажется, понимал его. Я же, увы, ничего не разбирал!

Чувствуя себя одураченным, я быстро допил глинтвейн и вышел из бара.

Я вдруг почувствовал себя персонажем детективного фильма. В тот момент мне показалось, что вокруг нашей поездки происходит что-то странное. Будто бы что-то назревает и вот-вот должно случиться…

29 декабря

…Я проснулся в гостинице в пригороде Оулу с чувством чего-то безвозвратно упущенного. Потянулся к своим наручным «Тиссо». Так и есть: уже десять. Десять утра! А в номере темно, хоть глаз коли. Плотные шторы – защита от ослепительных белых ночей, но сейчас-то царит полярная ночь! И все равно мы, идиоты, закрыли портьеры, и Сашка храпит, что твоя бензопила. Я вскочил, проорал: «Рота, подъем!!!», включил ночник и бросился в сторону ванной.

– Ванька, ты чего орешь? – проговорил расслабленным со сна голосом мой компаньон.

– Как?! – воскликнул я. – Не ты ли говорил, что твоя Светлана с моей Лесей прилетают сегодня?

– И?..

– Сегодня, в три по местному, в аэропорт города Киттиля?

– А ведь и верно, – почесываясь под одеялом, отвечал Саня.

– И мы их должны встретить! А от нас до этих Кителей – четыреста верст, и все лесом!

– Да, надо вставать и ехать, – глубокомысленно произнес мой спутник, не трогаясь с места, только потягиваясь.

– Давай же, давай, подъем – сорок пять секунд! – крикнул я и вбежал в ванную. Если в туалетную комнату первым запустить Саню, он будет там плескаться и фыркать целый час.

В итоге мой спутник вовсе отказался от водных процедур, завтрак все равно уже закончился, и через пятнадцать минут мы во дворе гостиницы раскочегаривали мотор «Хонды».

– А вот и эсэмэска, – промолвил нахохленный Саня. – От Светки. «Мы в самолете, вылетаем». Придется нам и вправду нестись, – вздохнул он.

Я вырулил на дорогу.

– Задачка для пятого класса. Кто быстрее – самолет «Ту-154» пролетит две тысячи километров из Москвы или мы проедем четыреста километров?

– Конечно, ты быстрее любого самолета, – льстиво отвечал мой компаньон.

– С чего такая уверенность? – фыркнул я.

– Потому что при другом исходе мне отпилят некие жизненно важные органы. И тебе заодно, кстати, тоже.

Пока наши спутники еще ворочались в постелях (во всяком случае, их машины, мирно припорашиваемые снегом, отдыхали на гостиничной стоянке), я уже выезжал на трассу Е-75, ведущую на север, за Полярный круг, в Лапландию, в сторону Рованиеми…

…Многие женщины (а также мужчины других возрастов) порой (и даже очень часто!) не понимают поступков молодых парней (в возрасте, скажем, от пятнадцати до тридцати лет). Им неведомы даже мотивы данных поступков. Для них скажу как на духу: они (наши поступки и мотивы) объясняются одним: жаждой секса. Мальчикам, начиная от половой зрелости и заканчивая… ну, я не знаю, каким возрастом… я-то его пока не достиг… половое влечение полирует мозги примерно с тою же мощью, что поезд-тяжеловес – рельсы. И анекдот, который мне рассказывал еще мой отец («О чем ты думаешь, рядовой Иванов, глядя на эту груду кирпичей? – О бабе. – Почему??! – А я завсегда о бабе думаю»), очень жизненный. Иное дело, что отдельные самцы способны свою неукротимую половую энергию преобразовывать, в соответствии с учением дедушки Фрейда, в нечто позитивное: из той же груды кирпичей дом построить или хотя бы забор соорудить. Или накропать пару-другую симфоний, как Моцарт, или поэму «Гавриилиада» настрочить, как Александр наш великий Сергеевич. Можно также ни во что конструктивное свое либидо не реорганизовывать, а применять его по прямому назначению, как сопутешественник мой Сашка. Использовать в чистом виде. То есть с занудным постоянством атаковать всякую возникающую от него в радиусе пяти метров особу женского пола. Мне бог не дал такого нечеловеческого шарма (а главное, упорства), как Сашке, но и не вразумил в то же время, в какой отрасли человеческого гения я могу сублимировать свой постоянный любовный пыл. Когда я черчу схемы и рассчитываю режимы, потом отстаиваю их перед гипами[7] и начальниками отделов, а потом и перед заказчиками – этот процесс, конечно, слегка утихомиривает (в основном скукой, интеллектуальным напряжением и тяжестью) мое постоянно действующее влечение, но не сводит его на нет вовсе. И только графомания – как я называю про себя свои дневники, бесконечные записи в «живом журнале», – порой заставляет забыть обо всем.

Может, я упустил свое призвание, спрашиваю я себя? Однако нет ведь такой профессии: «ведущий интернет-дневника»! Если бы я родился веков на семь-восемь ранее, я бы, пожалуй, прибился к славному и благородному племени летописцев. «Не лепо ли ны бяше братия какими-то там словесами песнь творити…» Но сейчас таких летописцев – тьмы, и тьмы, и тьмы. Полки, дивизии, армии ведут в Интернете блоги, и шанс, что именно твоя писанина станет интересна хоть кому-то (за исключением горстки друзей), обратно пропорционален той армаде Несторов XXI века, каждодневно бряцающих по клавиатуре.

…Обо всем этом я думал, пока «Хонда», со мной и Сашкой на борту, взрывая клубы снежной пыли, неслась с абсолютно недозволенной здесь скоростью сто сорок.

Езда на авто, продолжал я свои думки, на грани риска (а порой и за гранью), прыганье со скал в ледяное море, десять коктейлей за вечер (а потом отстаивание своей жизненной позиции против парней, ее почему-то не разделяющей) – тоже суть способы утихомирить бушующие гормоны.

…Слегка развиднелось. Полярная ночь нехотя уступала место полярному утру. Ни единой машины не встретилось нам ни в попутном, ни во встречном направлении. Только снег и лес, лес и снег. Постоянно возникали знаки, ограничивающие скорость восьмьюдесятью километрами в час. Следом за каждым знаком висели полицейские видеокамеры. Однако простодушные жители страны Суоми не размещали их скрытно, а сообщали о каждой большим желтым щитом. Но сейчас большинство запрещающих знаков оказались плотно залеплены выпавшим за ночь снегом. Какая там цифра изображена в виде ограничения скорости – восемьдесят, а может, двести километров, – разобрать почти невозможно. «Всегда можно отбрехаться», – мелькнула у меня мысль – хотя, наверное, финские полицейские совсем не наши гаишники, от которых можно отбрехиваться. Одна радость: глазки большинства камер тоже оказались забиты снегом. Вряд ли они сумеют запечатлеть мой стремительный полет.

Меня подстегивала мысль о том, что, может, я еду на встречу с собственной судьбой – в лице Леси. Никто (помимо Сашки и собственного воображения) мне подобных намеков не делал, но, согласитесь, вдохновляющая ситуация: мы встречаем в заграничном аэропорту двух подружек. Они будут жить вместе, в одной комнате. Где-то по соседству разместимся мы с Санькой. Притом Саня крепко дружит с одной из подруг, Светланой. Значит, вторая просто обязана присмотреться ко мне.

Я, собственно, на ее благосклонность весьма рассчитывал. Если ничего у нас не получится, то во время лапландских каникул мне придется принимать экстраординарные меры. Прочие члены нашей экспедиции – замужем. Настя – очень мила, Женя – очень красива, но вряд ли та или другая столь испорченны, что станут крутить романы в непосредственной близости от собственных мужей. Валентину, совершенно блеклую супружницу бритого финдиректора, можно как объект ухаживания полностью скидывать со счетов. Выдающаяся кулинарка Стелла тоже замужем. Правда, она сделала множество авансов, в самые разные стороны (в том числе и в мою), причем невзирая на своего авантажного супруга. Однако, во-первых, ея муж все ж таки маячил на горизонте, а во-вторых, девушку явно пленил руководитель экспедиции Вадим. Да-а… Если не Леся, к которой я мчался навстречу, то на нашей компании в смысле флирта можно ставить крест. Останется искать счастья среди темпераментных финских девчат.

Словом, я ждал первого свидания с Лесей, словно заочно сосватанный родственниками молодой человек из приличной семьи. Разница заключалась в том, что наш (будущий) роман с Лесей существовал лишь в моем воображении. Которое, разумеется, было подстегнуто пресловутым переизбытком гормонов в моей крови.

За два часа мы преодолели неслабое расстояние – почти двести пятьдесят километров. Я понимаю финнов, давших миру Хаккинена, Райкиненна и прочих великих гонщиков: что еще делать на пустынных, лесистых, заснеженных просторах, как не носиться! По ходу дела мы получили эсэмэску от Вадима: основная часть экспедиции извещала, что выдвигается из Оулу. Руководитель указал нам заселяться в коттеджи немедленно после того, как мы встретим самолет с девушками.

– О-о-о, Вадик, – саркастически протянул Саня, – что б мы делали без твоих ценных указаний!

Мы ждали, довольно нервически, другую эсэмэску – от девушек, приземлившихся в аэропорту Киттиля.

В упоении дорогой я пролетел еще полста километров. Краешком мы миновали город Рованиеми. Природа становилась все глуше и суровей. (На качестве автодороги это, впрочем, не сказывалось.) Изредка вдоль трассы возникали одинокие домики. Я обратил внимание, что ни на одном окне нет занавесок. А зачем? На десятки верст в округе – ни единой пары посторонних глаз.

Перелески сменялись широкими белыми полями – то были замерзшие озера. Стали попадаться встречные авто, в основном с российскими – московскими, питерскими, мурманскими – номерами. И тут зазвонил Сашкин мобильник. В трубке послышался радостно-взволнованный голос его Светки.

Девушки вообще – натуры широкие. Они обычно считают, что деньги – ничто в сравнении с их эмоциональным состоянием. То, что разговор, даже короткий, в роуминге в десять раз дороже, чем самая длинная эсэмэска, они в расчет не берут. Что такое экономия – в сравнении с обуревающими их чувствами!

– Санька, мы прилетели! – слышал я голос Светланы из мобильника, как ни прижимал его мой спутник к щеке. – Здесь так клево, все белое-белое, как в сказке!.. – И тут же, практически без перехода, восхищение сменилось негодованием: – А нас тут в самолете держат, представляешь! Выходить не дают, ужас, жара!.. – Недовольство поменялось на кокетство: – А ты уже в аэропорту, я надеюсь? Приготовил мне цветочки? – Саня руками сделал мне знак, давай, мол, прибавь газу.

– Хрен тебе, – проворчал я под нос и втопил акселератор.

Меж тем в спектре девичьих эмоций появилось любопытство:

– А что у тебя там рычит? – И снова пробилось неудовольствие: – Только не говори мне, что ты еще едешь!

– Ну в крайнем случае подождете нас в аэропорту, попьете кофе, – успокоительно откликнулся Саня.

– А вы что, еще далеко?! – эмоции снова хлынули через край.

– Километров семь, – безмятежно откликнулся мой пассажир.

До аэропорта оставалось еще километров семьдесят, но Саня счел за благо соврать.

– Ну, смотри, если опоздаешь!.. – в спектре эмоций Светланы нарисовались угрожающие нотки.

…Аэропорт Киттиля представлял собой в буквальном смысле ангар – металлический полуцилиндр серебристого цвета, затерянный среди снегов и вековых елей. Однако его окрестности все равно смотрелись по-европейски: может, благодаря умытым такси, чинно припаркованным у входа, или рядком стоящим неподалеку автобусам. Несмотря на то что прохождение последних семидесяти километров отняло у меня минут сорок, внутри ангара мы оказались ровно в тот момент, когда из таможенной зоны явились девушки с двумя впечатляющими сумками и плотно набитым сноубордическим чехлом.

– Привет финским мордам! – воскликнула Светлана и бросилась к Сане на шею, а потом, отстранившись и не доставляя себе труда познакомить меня и Лесю, возбужденно заговорила: – Представляешь, нас целый час погранцы местные мурыжили! Говорят, кто-то из наших наркотики вез! Целую сумку! Они после этого все наши вещи стали шмонать. А мужика того задержали, представляешь?!

Во время Светиного монолога мы обменялись несколькими взглядами с Олесей. Увы, в ее взорах не блеснуло никакой обнадеживающей меня искорки. Девушка оказалась хороша собой – лучше, чем на шенгенском фото. Лицо выглядело милым, спокойным, умным. Недлинные волосы выдавали натуральную блондинку. Короткая дубленка не скрывала стройную фигуру. Эластичные штаны обтягивали воодушевляющие ножки. Но вот ее взгляд, устремленный на меня… По самому первому женскому взору можно судить, насколько неприступна эта крепость. Глаза Леси ничего мне не сулили. Да, взгляд ее был мил, а на губах играла улыбка. Однако так смотрят на коллегу по работе; на партнера по переговорам; на случайного спутника в автобусе. Даже на экзаменатора или гаишника девушки обычно глядят с большей игривостью. В глазах Леси не было ни малейшего желания мне понравиться. И еще в них не читалось ни грамма желания, чтобы между нами что-то завязалось. Да, орешек окажется крепким. Возможно, начни я ухаживать за самой Снежной королевой, я добьюсь большего успеха. Что ж, мне нравятся всякие (как любят выражаться американцы) челленджи[8]. Чем яростней сопротивление – тем слаще победа.

Из-за Сашкиного воркования мне пришлось самому представляться Лесе. Я перехватил ее чехол с лыжами и сноубордом. Тут, опомнившись, вступила Светлана:

– Это Леся, моя замечательная флэт-мэйт[9], в будущем генеральный прокурор или даже мисс Марпл.

Представление прозвучало двусмысленно. То ли Лесе карьеру гениального сыщика сулят, то ли удел старой девы. Девушка открыла рот, чтобы возразить подруге, но тут в общий разговор ввалился Саня:

– Как ваш экзамен?

Светка ответила за двоих:

– Леська, естественно, на пять баллов, а у меня, как всегда, четверка с натяжкой. – Девушка прыснула. – Нет, правда здорово! – она снова не смогла сдержать эмоций. – Еще вчера мы по Москве мотались, там сыро, грязно, машины, копоть, бр-ррр! А здесь как все бело! Мы вышли из самолета, надышаться не могли! Прямо как родниковую воду, этот воздух глотаешь! Как мороженое! Вот здорово, что мы здесь!..

Леся только улыбалась. Мы подошли к моей машине.

– Черт! – вдруг воскликнул Саня и хлопнул себя по лбу.

– Что случилось? – озабоченно спросила Светлана.

– Я совсем забыл! Нам еще вчера надо было позвонить в фирму, которая коттеджи бронировала. Подтвердить, что мы приезжаем, спросить, как заселяться…

– Позвони сейчас, – пожал я плечами.

Мой румяный друг поставил Светины вещи на чистейший снег и отошел в сторонку. Через минуту я понял почему: по-английски он говорил плоховато, с трудом подбирая слова и по нескольку раз переспрашивая. Наконец он вернулся к нам, весь сияющий.

– Ну и страна, – помотал он башкой. – Мне сказали, что наши коттеджи открыты, ждут нас. А ключи от домиков – на кухонных столах.

Мы положили вещи девушек в багажник на крышу.

– Давай я поведу до коттеджа, – небрежно бросил мне Саня.

– Ради бога.

Он как бы присваивал себе мое достижение – четыреста верст, пройденные за четыре часа. Но не спорить же с ним, не трубить же о своем геройстве! Мой спутник раскинулся в водительском кресле, небрежно завел мотор, сдал назад – и тут же позорно заглох. «Дурацкое в этой «Хонде» сцепление», – только и оставалось ему процедить. На правах извозчика он усадил на переднее сиденье свою Светку; мы с Лесей поместились сзади. Леся была по отношению ко мне ровна, доброжелательна и спокойна, и я подумал, что у меня, пожалуй, имеются две возможности. Первая: выпрыгивая из штанов, по-мужски добиваться ее. И, возможно, к концу финских каникул чего-то достичь. А возможно, и нет… И вариант номер два: сделать вид, что мы с ней не кто иные, как друзья, типа брата с сестренкой, а потом, тихой сапой… Второй подход показался мне предпочтительней.

– Спасибо, что вы нас встретили, – тихо, но дружелюбно молвила Леся.

– Велкам, – отозвался я. Я решил не живописать свои водительские подвиги. Не хватало с ходу показаться хвастуном.

– А остальные уже приехали?

– Тащатся! – пренебрежительно откликнулся с водительского сиденья Саня. – Может, часа через три приползут. Это мы тут гнали под сто пятьдесят, не терпелось вас встретить.

Беззастенчивость, с коей мой друг присваивал себе мои заслуги, порой потрясала.

– Поэтому мы – первопроходцы, – продолжал витийствовать Сашка. – Жаль только, что будем жить в разных особняках. У них в каждом домике всего по одной спальне с раздельными кроватями.

По, мягко говоря, сдержанной реакции девушек я понял, что они не сожалеют, а, скорее, рады оказаться от нас подальше.

Коттеджи располагались в глухом лесу, под сенью огромных елей. Там оказался целый городок – этакая заполярная Рублевка. Но, как положено в Заполярье, где растут березы-карлики и низкорослые сосны, внешне домики отнюдь не поражали воображение. Одноэтажные срубы, каждый площадью не более ста «квадратов». Никаких заборов. Кое-какие коттеджи оказались заселены: в окнах светились гирлянды, у подъездных дорожек наряжены елки. Однако большинство пустовало.

Мы подъехали к первому из предназначенных для нашей компании, выгрузили там девушек с вещами и нетерпеливо отправились в другой. По автодороге расстояние между ними составило девятьсот метров (я засек). Далековато. Будем надеяться, что найдется более короткая тропинка – напрямки.

Мы остановились у «своего» дома. Перетаскали в него чемоданы, лыжи, сноуборды. И еще – постельное белье, почему-то по условиям контракта его потребовалось везти с собой. Внутри коттедж мне сразу полюбился. Тепло. Имеется камин. В огромной гостиной, соединенной с кухней, оказалось столько аппаратуры, сколько не во всякой московской квартире найдется: посудомоечная машина и кофеварка, микроволновка и плита с духовкой, жидкокристаллический телевизор, дивиди и видеоплеер. И даже тостер имелся. А батареи топятся, и из кранов бесперебойно течет горячая и холодная вода. Вот тебе и Заполярье. Вот тебе и глухой лес. Я с грустью подумал о российских избушках с дровяной печью и удобствами во дворе. А ведь таких у нас не только за Полярным кругом – в пятидесяти кэмэ от столиц навалом…

Вот только спальни огорчили – в основном размерами: каждая не больше пяти метров. Не развернешься. Но Саня – путешественник более бывалый, чем я, заверил, что на всех горных курортах так: народ, типа, упахивается на горе за день и приходит домой только спать. Мы занесли свои вещи в единственную из спален с отдельными кроватями.

Саня отправил Вадиму лапидарную эсэмэску: «Встретили. Заселились» – и немедленно получил ответ: «Будем часа через два. Займитесь торжественным ужином». Мой друг скрипнул зубами: «Как он надоел, с его постоянными указивками!..»

…Сегодня вечером, когда все прибыли и расселились, мы собрались в нашем коттедже. Впервые встретились вместе: двенадцать человек за одним столом. Устроили вечеринку по случаю прибытия (как русские могут обойтись без вечеринки!). Выпивка, остатки походной еды, сумбурный разговор… То всеобщий смех, то неловкое молчание… Все знакомились друг с другом, устанавливали связи, заново выстраивали иерархию… Тогда же я невольно подслушал в высшей степени интересный (и даже загадочный) разговор, который постараюсь привести дословно.

Дело было так.

Я вышел из коттеджа покурить. Морозец защипал меня за щеки, чистейший воздух ворвался в легкие. Я поскорей засмолил сигарету – от изобилия кислорода можно было с ума сойти. От нечего делать решил обойти вокруг нашего домика. Как всегда бывает в первые дни за границей, мне все было интересно. Яркий фонарь перед крыльцом заставлял снег сиять и искриться, а моя фигура отбрасывала длинную черную тень.

Едва я скрылся за углом, как у входа послышались женские голоса. Затем щелкнула зажигалка. Раз, другой. Потом раздался голос. Я сразу узнал его. Он принадлежал Насте Сухаровой, супруге Вадима, «первой леди» нашего путешествия.

– Ты не боишься? – спросила Настя.

– Чего? – отвечал другой женский голос. Я опознал характерные хрипловатые обертона. Второй собеседницей оказалась полногубая красотка Женя, супруга креативщика Пети Горелова.

– Не прикидывайся, – довольно жестко проговорила Настя. – Все того же.

– Но я же рядом с ним, – возразила собеседница.

Я замер. Я оказался в неловкой ситуации. Невольно мне пришлось подслушивать чужой и, кажется, весьма интимный разговор. У меня имелась альтернатива. Я мог обнаружить себя, выйти из укрытия или кашлянуть. А мог и дальше вызнавать чужие тайны. Пока я колебался, что делать, болтовня женщин продолжалась. Мне показалось, что обсуждаемую тему они затрагивают не впервой, и для Жени она является болезненной или, по меньшей мере, неприятной.

– Твое, Женечка, присутствие совершенно не гарантирует, что все обойдется, – продолжала настаивать Сухарова. – К тому же ты опять повезла его на Север.

– Ну и что мне теперь прикажешь делать? – весьма резко возразила Горелова. – Взять его за ручку, отвезти на самолет и вернуться в Москву?

Их разговор зашел слишком далеко. Вряд ли теперь я мог выскочить со словами: «А вот и я. Не помешал?» Если я вдруг появлюсь, будет очень неловко. Оставалось одно: затаиться и молчать, пока беседа не закончится и женщины не уйдут.

В голосе Насти Сухаровой послышались извиняющиеся и примирительные нотки.

– Я просто хотела сказать, чтобы ты была осторожна, – промолвила она. – И внимательно следила за своим мужем.

Женя отвечала с сарказмом и некоторой горечью:

– Ну, ты и сама можешь последить за моим мужем.

Сухарова не приняла вызова (который, как мне показалось, послышался в последней реплике товарки). В ее голосе мне почудилось неподдельное волнение, даже страсть:

– Ты же знаешь… Ты сама мне говорила… Только тот, кто рядом, может уловить предвестники… и принять меры…

– Да, это правда… – глухо отвечала Женя. – Но будем надеяться, что все обойдется…

– Хотелось бы верить, – отвечала Настя и постучала по дереву: то ли перилам крыльца, то ли стене коттеджа. Потом она спросила: – Когда последний раз с ним это случалось?

– Тогда, в Канаде, – через силу отвечала супруга Пети.

– Но ведь прошло уже три года? – настаивала Настя.

– Да, и все же… Рецидив возможен… Особенно когда он находится в новой, непривычной для него обстановке…

– Может, вам вообще никуда не стоит с ним ездить?

– Ну да, – усмехнулась Горелова. – И просидеть всю жизнь в квартире в Москве… Ладно, будем надеться, что все будет хорошо.

– Конечно, будем надеяться, – поддержала подругу Настя, однако особой уверенности в ее словах я не услышал.

Послышался звук бросаемых в пепельницу сигарет. Затем скрипнула входная дверь. Стих звук шагов, замолкли голоса.

Я выждал пару минут и продолжил обход коттеджа. На занавешенных окнах гостиной мелькали тени. Я думал о только что невольно подслушанном разговоре. Без сомнения, речь в нем шла о Женином супруге – креативном директоре фирмы Петре Горелове.

О чем они говорили? Что с ним происходит? Какие-то припадки?

Алкоголизм? Наркомания? Или другая болезнь? Что-то психическое? Эпилепсия, паранойя, шизофрения, лунатизм? Может, игромания?.. Наверное, болезнь действительно серьезная, коль скоро посторонний – да еще жена директора фирмы! – в курсе… Однако со стороны Петр выглядит (как выражаются врачи) весьма сохранным и социально адаптированным. Не будь разговора, я бы никогда не подумал, что с ним что-то не в порядке. Он занимает высокий пост и достаточно зарабатывает, содержит неработающую супругу, гоняет на «Лендкрузере», ездит в Финляндию…

Я обошел дом по периметру и вернулся в гостиную. Не хотелось, чтобы Настя и Женя вдруг заподозрили, что я подслушал их разговор. Поэтому я решил не тихушничать, а, напротив, привлечь к себе внимание всей честной компании. И потому выступил с громким (и абсолютно лживым) заявлением:

– Представляете, здесь по лесу бродят лоси. Или олени.

Все немедленно повернулись ко мне.

– Ты их видел? – живо спросила Леся.

– Нет, но я видел их следы.

– То были кошачьи, – усмехнулся мой друг Саша.

– Ага, конечно! – воскликнул я с деланой обидой. – А то я следов кошки от оленьих не отличу.

– Администрация курорта расставляет по лесу чучела, – усмехнулся Петя Горелов. – Для пущего привлечения туристов…

Исподволь я внимательно оглядел его. Он решительно не производил болезненного или хотя бы странного впечатления. Ясные, умные, ироничные глаза. Быстрая реакция, живая речь… Правда, заметил я, Горелов не пил ничего алкогольного. На столе перед ним стоял бокал с яблочным соком.

…Вечеринка закончилась довольно рано. Уставшие после долгой дороги, все улеглись спать. В крохотных спаленках нашего коттеджа разместились шесть человек. Одну заняли мы с Сашкой; вторую – директор Вадим Сухаров с женой Настей; и, наконец, третью – бухгалтер Иннокентий Большов со своей невыразительной супругой Валентиной.

Я уже писал, что за границей, особенно в первые дни, сплю мало – слишком много обрушивается впечатлений, и жаль терять время на сон. Поэтому ночью, когда все угомонились, я уселся с ноутбуком на диван в гостиной, рядом с догорающим камином. Я хотел записать в свой дневник впечатления последних трех дней. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что в коттедже имеется вай-фай![10] Я совершенно свободно мог выйти в Сеть. Нет, ну до чего дошел прогресс! Даже за Полярным кругом, в глухом лесу, у меня появилась возможность стать частичкой Мировой паутины. Глобализация – глобальней некуда! Что ж, можно только радоваться. И не ждать возвращения в Москву, а разместить свои заметки в «живом журнале» прямо сейчас – что называется, с пылу с жару.

Что я охотно и делаю.

30 декабря

Утром Вадим Сухаров на правах директора и самопровозглашенного руководителя экспедиции попросил всех собраться на завтрак в нашем коттедже. Хотя всем немедленно хотелось осмотреть курорт и опробовать новые, незнакомые трассы, все-таки подступал Новый год, и надо было подготовиться к празднику.

Народ из второго коттеджа пришел к нам в десять, когда за окном только начало светать: все, как один, в спортивных костюмах и с горными лыжами или сноубордами. В гостиной снова, как вчера вечером, стало шумно и тесно. Пожертвовать собой ради хозяйственных хлопот вызвалась кулинарка Стелла: «Я поеду в супермаркет, только мне нужен мужчина. На роль водителя и насильника, то есть носильщика». Она зазывно посмотрела на Вадима – однако тот сделал вид, что не заметил ее выразительного взгляда. Тогда помочь девушке вызвался финдиректор Иннокентий. (Ох, какой же змеиный взор, полный ревности и ненависти, метнула тут в Стеллу супруга финансиста Валентина!)

Ну а мы вдесятером отправились на гору. Ближайший подъемник оказался совсем близко от нашего домика. Особо ленивые могли добраться до него и на машине – туда вела заснеженная дорога. Но мы шли по ней пешком. Пару раз пересекали лыжню. Равнинные лыжники уже пыхтели на трассе. Лыжня оказалась идеально обустроена, уж я-то знаю в этом толк. Широкое расчищенное пространство посредине – по нему можно обгонять или бежать коньковым ходом. По бокам – две нарезанные лыжни для классического стиля. Там, где трасса пересекала автодорогу, она пряталась в туннель или вздымалась на мостик. Кроме того, она еще была, блин, освещена!

Совершенно понятно теперь, почему финны и разные прочие норвежцы стали легко обыгрывать нас в снежных гонках. Подобную лыжню в России я видывал только на крупных соревнованиях, пару раз в жизни.

А вскоре перед нами предстала уходящая вверх крутая и длинная гора. По ее верхотуре скользили горнолыжники и сноубордисты величиной с мух. У подножия имелось модерновое сооружение в виде раздутой летающей тарелки с кафе и рестораном, магазином и прокатом инвентаря. Рядом с «тарелкой» шел вверх подъемник – как гордо было написано в путеводителе, единственный в Финляндии гондольного типа: на гору взбирались обтекаемые трамвайчики с автоматическими дверями.

Поначалу решили ски-пассы не покупать (опять то была идея Вадима), а разок подняться наверх: обозреть окрестности, протестить трассы. В гондолу забились одни только наши – десять человек, за вычетом занятых хозяйством Стеллы с бухгалтером. Я исподволь оглядел их. Мощный Вадим возвышался над всеми и создавал словно бы центр притяжения, вокруг которого группировалась компания: и его румяная, плотная Настя, и худой креативный Петя Горелов с пухлогубой красавицей Женей, и мой Сашка с льнущей к нему Светланой. Чуть в стороне держалась невзрачная финансовая жена Валентина, импозантный и загадочный мужчина Родион (позавчера удививший меня познаниями в финском языке) и, наконец, «моя» Олеся. Все одеты в красивые и модные горнолыжные костюмы, в шлемах и масках. И только одна Леся выглядела беспонтово: обычная куртка, тренировочные штаны, ни маски, ни шлема, ни «балаклавы»[11]. Да и свой сноуборд она оставила внизу, приобрела на гондолу ту-вэй-тикет: значит, совсем не уверена в своих силах.

Гондола плавно ползла вверх, а внизу под нею проплывали заснеженные ели, столбы освещения, несущиеся горнолыжники. Вдали я увидел, среди снегов и леса, автостраду и невеликий городок.

Петр Горелов привлек всеобщее внимание: громко сообщил тоном экскурсовода, что высота горы, на которую мы поднимаемся, составляет всего шестьсот метров («Сопка какая-то», – пробурчал Вадим). Зато здесь имеется, продолжил Горелов, восемнадцать освещенных трасс, из них три «синих», восемь «красных» и семь «черных». К началу одной из «черных» мы, собственно, и поднимаемся – причем данная трасса знаменита тем, что здесь проводился один из этапов Кубка мира по горным лыжам. Взгляд Пети был устремлен на одну особу, и я готов был поклясться, что адресовался он ей и желал произвести впечатление именно на нее. Как ни странно, данной персоной оказалась не Настя, не Леся, не Валентина, не даже его собственная супруга Женя. Нет, Горелов апеллировал к своему старшему товарищу и партнеру Вадиму. У меня даже мелькнула шальная мысль: а уж нет ли между ними определенных противоестественных отношений. Бр-р-р!

– Петя, как всегда, желает свою образованность показать, – вдруг негромко, но насмешливо бросил Вадим. Петя, бесспорно, расслышал реплику. Мне удалось уловить, как на мгновение изменилось его лицо. На нем вспыхнули ничем не прикрытые ненависть, зависть и злоба. Впрочем, они продержались на физиономии Горелова лишь долю секунды. Я был уверен, что больше никто из присутствующих, включая Вадима, этой мины не приметил.

Гондола остановилась. Мы вышли на утоптанный снег. Воздух на вершине горы стал еще чище, чем на равнине, – хотя, казалось бы, чище уже некуда. С чем бы сравнить его? С кубометрами белизны? Ломтями чистого наслаждения? Воздух был достоин того, чтобы оборотистые люди наладили его реализацию под слоганом: «No one plant 100 kms around!»[12]

На вершине было холодно. Резкий ветер обжигал нос и щеки, выдувал слезы из глаз. Все сооружения здесь: мачта освещения, недействующий кресельный подъемник, беседка, заброшенный туалет – сплошь, сверху донизу, оказались покрыты диковинными белыми кристаллами.

Вид с горы открывался потрясающий: тундра, замерзшие озера, белые мелкие сопки; елки, где-то стоящие гурьбой, а где-то одинокие. В долине под нами клубился туман, и оттого пейзаж казался совершенно не земным, а каким-то юпитерианским. Сему впечатлению способствовал разлитый по небу странный, божественный синий свет – где-то далеко, на горизонте, он сгущался в непроходимый чернильно-черный, словно там находилось царство вечной ночи. Но тут с противоположной стороны горы, из-за слоистых туч, вдруг выглянуло красноватое, набухшее солнце…

Это было не то же самое светило, что изматывает своим постоянным присутствием на южных экзотических курортах или в Крыму, не то повседневное, что порою, с досадливой миной на лице, появляется в Москве. Нет, здесь вставало солнце заполярное – редкий гость, долгожданный, стыдливый, словно улыбка на устах человека, безнадежно больного депрессией. При минутном восходе красного робкого светила, как при явлении театральной звезды, мне захотелось аплодировать. Чувствительный Петя Горелов, похоже, ощутил то же и захлопал первым. Я подхватил его аплодисменты, затем к нам присоединились и Светлана, и Леся, и обе руководящих жены – Настя с Женей. И только Саня с Вадимом остались неподвижны; первый (чтобы удержаться?) даже засунул руки в карманы, а Сухаров, типа по-отцовски, усмехнулся нашему всеобщему сентиментализму.

Солнце скоро кануло, снова скрылось в тумане, а потом и за горизонтом, и после приступа восторга все, не сговариваясь, зашевелились: стали цеплять к креплениям лыжи или борды, надевать маски, натягивать на носы и щеки «балаклавы». Одна только Леся не стала готовиться к спуску – и еще друг мой Саня. Он подошел ко мне и, приобняв за плечо, увлек в сторонку. Оглянувшись, прошептал мне едва ли не в самое ухо:

– У меня и у Светланы к тебе просьбочка имеется. Антр ну, дуа сит, в смысле строго между нами. Ты сюда ведь равнинные лыжи взял, так? Не мог бы ты Лесе составить компанию? А то она горное катание не жалует, потому что, – зашептал он еще тише, – я так подозреваю, что умеет плохо. А уроки брать у инструктора ей дорого. Слушай, ты уж поболтайся с ней, а? Покатайся на равнинных лыжах, будь другом! Но только вид не делай, что ты, типа, ради нее на жертву идешь. А то она девочка умная и гордая, сразу фишку проинтуичит, и тебя пошлет, и сама расстроится. Че-нить придумай убедительное.

– Вам со Светкой это будет стоить литр «Альмеки», – сделал я морду кирпичом.

– Даже не сомневайся, – поспешно заверил меня Санька. Сердце у меня радостно скакнуло. Мой приятель даже подумать не мог, насколько в кассу оказалось его предложение. Кататься с девушкой по горе, в компании сотен пижонов – это одно. А рассекать с нею по пустынному романтичному лесу – совсем другое. В условиях неторопливого тет-а-тета в финских лесах у меня гораздо больше шансов.

Осталось убедить Лесю в том, что она должна делать то, что, в принципе, и хочет делать. (С женщинами это не всегда, между прочим, просто.)

Пока я шел к стоящей в сторонке девушке, вниз ринулся (по черной трассе, никаких компромиссов!) Вадим – разумеется, и на горе он хотел утвердить свое первенство. Он покатил вниз солидно, уверенно и равномерно – словно работал или выполнял заданную программу.

Я подошел к Лесе и проговорил:

– Ну, как тебе эта гора?

– А тебе? – ответила она вопросом на вопрос.

– Мне не очень.

Она улыбнулась:

– Как в анекдоте. «Что-то не нравится мне наш декан. – Не нравится – не ешь».

Сегодня девушка оказалась приветливее и словоохотливее, чем вчера. Может, оттого, что никто из компании, кроме меня, не проявил к ней интереса.

Резко оттолкнулся и живо бросился вниз Петя Горелов. Он летел страстно, немного неаккуратно, на грани падения, но красиво, вздымая на поворотах вихри снега.

– А я хотел бы протестить здешнюю равнинную лыжню, – продолжил я свой разговор с девушкой. – Составишь мне компанию?

С диким криком: «Эх, япона мать, была не была!» – вниз ринулся Саня.

А Сухаров с Гореловым уже подъезжали к подножию горы. Мы видели их, словно черные точки на снегу. Приближаясь к «летающей тарелке», Петя обогнал скучно скользящего Вадима. Он заложил последний, совсем уж залихватский вираж, однако не удержался на ногах и рухнул, вздымая потоки снежной пыли. Вадим с торжествующей аккуратностью доехал до финиша.

Оставшиеся наверху женщины переглянулись, Настя промолвила: «Ну, девочки?» – и они втроем – Настя, Женя, Светлана – мягко оттолкнулись палками. Но отправились в сторону, противоположную той, куда унеслись мужчины, покатили по пологой, неспешной синей трассе. Секунду подумав, следом отправилась и невзрачнейшая жена бухгалтера. А по черной трассе бросился вниз импозантный Родион – в костюме от Шанель.

Мы с Лесей остались на верхотуре одни.

Девушка продолжила с милой улыбкой:

– Я готова с тобой покататься по равнине, если только ты будешь прокладывать маршрут. У меня с детства топографический кретинизм.

– Могу и лыжню тебе прокладывать, – подхватил я.

– Ну, с лыжней, я думаю, проблем не будет. Финны нам уже все нарезали.

– Встретимся внизу?

– О’кей.

Леся улыбнулась и отправилась к гондоле. Воодушевленный – все-таки мы договорились о свидании, – я нацепил сноуборд и бросился вниз.

Черная трасса пока тяжеловата для меня – особенно для первого катания. Однако я не мог позволить себе позорного падения на глазах у компании – и тем более у Леси, которая наверняка следила за мной в окошко гондолы. Я ехал не быстро и совсем не рисково, но все равно в конце чуть не навернулся, однако на ногах, слава богу, устоял.

Когда я встретил внизу у гондолы Лесю, предложил:

– Может, по чашке чая? А то я слегка задрог там, наверху. В честь нашего союза я угощаю.

– О’кей, – серьезно кивнула Леся, – только я бы предпочла глинтвейн. И за свой счет.

В баре с огромными окнами, выходящими на гору, оказалось полно народу. В тяжелых ботинках, модных комбинезонах, поодиночке и компаниями, отдыхающие пили пиво и текилу, посматривали друг на друга и за окно на катающихся. Казалось, что именно в этом заключалась главная цель их пребывания на горном курорте: сидеть, выпивать и круто выглядеть. Мы с Лесей с трудом отыскали далеко не лучшее место – на диванчике, с которого не было видно горы. Зато высокая спинка сиденья напрочь ограждала нас от прочих посетителей.

Отстояв очередь у стойки, я взял два глинтвейна. Едва я плюхнулся на диван и мы с Лесей чокнулись горячими стаканами, как в бар вплыл Вадим Сухаров. Лицо у него было недовольным. Возможно, ему не понравилось, что большая часть компании, включая его собственную жену и других женщин, не последовала за ним по черной трассе, а куда-то исчезла. «Большой босс» потолкался у стойки и заказал пиво. Нас с Лесей он в упор не видел.

Тут как раз освободился столик, сиденье которого упиралось в наше «спиной к спине». Вадим немедленно плюхнулся за него. Нас он по-прежнему не засек – благодаря высоким спинкам. Однако слышать наш разговор он мог, поэтому я нагнулся к Лесе и прошептал одними губами: «Вадим бесится, что ему стало некем командовать». И, хотя девушка знакома была с Сухаровым даже меньше, чем я, она понимающе кивнула.

Вдруг из-за столика, где сидел Вадим, пророкотал бас:

– Что это ты тут, сученыш, делаешь?!

Голос определенно принадлежал Сухарову, и в нем прозвучала смесь удивления, ненависти и презрения.

Мы с Лесей невольно оглянулись. Вадим приподнялся из-за столика – однако, поскольку находился к нам спиной, по-прежнему не видел нас. Его негодующая реплика адресовалась небольшому носатому человечку, проходившему мимо. Он выделялся среди присутствующих своим не горнолыжным, а обычным одеянием с легким намеком на спортивность: пуховик, джинсы, высокие замшевые ботинки на шнуровке.

Носатый обернулся к Вадиму. Мы с Лесей, чтоб не быть замеченными, плюхнулись обратно на свой диванчик.

– Что я здесь делаю? – саркастически промолвил носатый. – То же, что и ты, Вадик, то же, что и ты. Отдыхаю от трудов праведных.

– Знаю я твои труды, фуй моржовый! – пробасил наш руководитель. – Странно, что ты до сих пор на нарах не отдыхаешь.

Собеседник хихикнул:

– А вот никак! Никак им, Вадичек, не удается. Ни российским ментам, ни европейским. Живу, честно тебе доложу, как сыр в масле.

– Еще бы, с таким-то бизнесом! – презрительно проговорил Вадим.

– Да-а, – продолжил свое собеседник, – домичек у меня трехэтажный в южных краях, яхта опять же, о «Ламборгини» вообще умолчу…

– Зачем сюда пожаловал? – мрачно вопросил москвич.

– Я ж тебе говорю: отдыхать, мой друг, отдыхать, – хихикнул носатый. – Соскучился я, видишь ли, в своих теплых странах по белому снегу да по елкам обмороженным…

– Учти, Панайот, – грозно проговорил Вадим, – увижу, что ты опять вокруг моей жены вьешься, – шею тебе сверну.

– Ой, и Настенька здесь? Приветик ей большой передавай.

– Я не шучу!

– Да успокойся ты, Вадик, – снисходительно молвил собеседник, – теперь я так мелко не плаваю…

– А, в глубину пошел? Гляди, Панайот, как бы тебя акулы не сожрали.

Человечек хихикнул:

– Себя имеешь в виду, Вадичек?

– Да хотя бы и себя. Вырву тебе жабры собственными руками.

Носатый хихикнул:

– Ой, Вадик, ручки-то у тебя коротки, – и отошел.

На нас с Лесей он не обратил ровным счетом никакого внимания. Вадим тоже – мы оставались скрыты от него высокой спинкой. Я слышал его шумное дыхание, слышал, как он в несколько глотков опрокидывает в себя стакан с пивом. Затем молодой человек встал и, по-прежнему не замечая нас, зашагал к выходу из бара, тяжело волоча ноги в горнолыжных башмаках.

И тут произошло неожиданное. Моя спутница вдруг вскочила со своего места и последовала за Сухаровым.

– Ты куда?! – невольно вырвалось у меня.

В ответ Леся лишь приложила палец к губам и исчезла за дверью бара. Ее глинтвейн остался остывать на столе. Я пожал плечами и принялся цедить свою порцию горячего напитка.

…Вернулась девушка минут через десять, довольная и слегка загадочная. Залпом допила свою порцию «глювайна», хихикнула и проговорила:

– Не обижайся, Ванечка. Ты же знаешь, женщины любопытны, как кошки.

Я в упор посмотрел на нее:

– А ты любопытна не только как кошка, но и как частный детектив.

– А, так, значит, тебе Саня рассказал? Или Светка протрепалась?

Я важно ответствовал:

– У меня свои источники.

– Да, я частный детектив, – с определенным вызовом молвила она. – А что, не нравится?

– Нравится, – пожал я плечами.

– Мне тоже.

– А зачем ты за Вадимом следила? Навыки тренируешь?

– Нет. Просто стало интересно.

– И что ты выследила? Он догнал Панайота и забил его лыжной палкой?

– Нет. Но все же кое-что интересненькое заметила.

Она приняла загадочный вид. Девушке явно хотелось, чтобы я ее начал расспрашивать, поуговаривал рассказать. Вот ребенок! Ну ладно, мне не жалко. Я переспросил:

– Ну, и что ты?

– Представляешь, я заметила, с кем этот носатый Панайот встретился…

– И с кем же? С бен Ладеном?

Она хихикнула над моей немудрящей шуткой.

– Нет. С тем седовласым плейбоем, что с нами в коттедже живет. С мужем Стеллы.

– Родионом?

– Ну да. Они, этот Панайот и Родион, встретились как друзья и что-то сразу стали обсуждать, весьма оживленно. Жаль, я слов не расслышала.

– Да, интересно… – протянул я. И сразу вспомнил, как позавчера в баре гостиницы в Оулу Родион разговаривал по-фински с каким-то типом. Сначала финн, потом этот Панайот… Да, Родион не очень похож на мирного туриста, прибывшего в страну Суоми отдыхать. Явно у него имеются тут какие-то деловые интересы.

– И еще! – воскликнула Леся. – То, что Родион встретился с этим самым Панайотом, заметила не только я, но и наш Вадим. И ему это явно не понравилось. Он нахмурился и сперва даже, как мне показалось, хотел к ним подойти – возможно, потребовать у них, типа, объяснений. Но потом передумал и в другую сторону направился.

– А тебя они, все трое, не заметили?

– Нет, – хихикнула Леся. – Я умею сливаться с толпой. – И добавила важно: – Это профессиональное.

…В итоге на лыжную прогулку мы с Лесей вышли, когда заполярный день уже стал переходить в сумерки.

Трассы оказались великолепными, лыжи катили, а девушка оказалась сильной спортсменкой. Порой даже я с трудом успевал за ее размашистым бегом. Когда мы отмахали километров десять по освещенной пустынной лыжне, ведущей вдоль подножия горы, остановились на привал. У Леси в рюкзачке нашлись термос с чаем и печенье. Мы отдышались, подкрепились, а потом моя спутница вдруг сказала:

– Знаешь, я думаю… Я вообще-то интуицией не обделена… К тому же с криминальным элементом, увы, встречалась… И кажется мне… – Она в задумчивости покусала губу. – Что-то здесь назревает… Что-то должно случиться…

– В каком смысле? – не понял я.

– Что-то нехорошее… Возможно, даже – какое-то преступление…

…Назад мы пошли медленным, ровным шагом. Трасса была освещена, и для русского глаза это выглядело столь же странно, как если бы кто-то вдруг расставил фонари на лесной дороге для Снегурки или Морозко. Вдобавок все было устроено по правилам: расчищено, разглажено, оснащено предупреждающими знаками. Мы с девушкой заняли две параллельные лыжни, скользили рядом не торопясь и разговаривали. Иногда нас обгоняли, просвистывая коньковым ходом, словно бешеные лоси, финские сухопарые и длинноногие спортсмены обоих полов.

Леся обладала редким для женщины качеством – она умела слушать. В продолжение темы, затронутой ею – о том, что что-то странное грядет, – я рассказал о том, чему сам стал свидетелем. Во-первых, о растратчике финдиректоре Иннокентии, с которым, по уверению Саньки (впрочем, мой румяный друг ведь и соврет – недорого возьмет), здесь, в Лапландии, Вадим собирался разобраться. Во-вторых, о странных встречах в пустой гостинице города Оулу: немногословном Родионе, общающемся в баре на финском. И даже о тет-а-тет Вадима со Стеллой в ночном джакузи. Спутница не прерывала моего повествования, вид у нее был сосредоточенным. И только о вчерашнем случайно подслушанном разговоре между Женей и Настей я не рассказал, посчитав их беседу чересчур интимной для передачи.

Леся задумчиво пробормотала:

– А тут еще какой-то Панайот в баре… – И вдруг она вскрикнула: – Ну-ка, кто быстрее до той елки! Раз, два, три!..

31 декабря 200… года

Сегодня, в преддверии Нового года, произошла история, подтвердившая – да с лихвой! – наши с Лесей подозрения о том, что здесь происходит что-то неладное и, возможно, нас ожидают трагические события. Мы не были непосредственными свидетелями преступления, однако по рассказам и уликам смогли составить ясное представление о случившемся…

Но обо всем по порядку. Предновогодний день, опять же по указанию Вадима Сухарова, решили построить следующим образом: с утра – спорт на свежем воздухе, днем – баня (для желающих) и легкий перекус. Затем подготовка новогоднего стола и, наконец, ближе к полуночи – совместная новогодняя трапеза в нашем коттедже.

Мы с Лесей решили с утра отправиться по красной, то есть самой сложной, лыжне за пятнадцать километров, на оленью ферму. Узнав об этом, Саня двусмысленно заржал и покровительственно похлопал меня по плечу. Плевать мне было на его намеки. Пока что между мной и студенткой-юристкой не возникло ровным счетом ничего романтического. Отношения складывались абсолютно дружеские. Меня это, видит бог, устраивало. Спутником и товарищем Леся выходила хорошим, а мои любовные потуги могли бы только все усложнить и испортить. Интуитивно я чувствовал, что торопить события не стоит. Может, когда сложится дружба, из нее прорастет нечто большее. А может, и не прорастет.

До фермы с олешками мы в итоге так и не дошли. С самого старта лыжня (по-фински ухоженная) все время тянулась в гору. Мне быстро надоело работать на этих тягунах. Кроме того, Вадим (а кто же еще!) объявил общий сбор – для помывки в бане и последующего перекуса – в шестнадцать ноль-ноль местного времени. Мы в дэд-лайн явно не укладывались, поэтому где-то на полдороге решили повернуть. Я почти все время шел чуть сзади от Леси. Мне нравилось наблюдать за ее упругим, размашистым шагом, за тем, как двигаются ее ноги и попа.

Зато назад мы катились под гору, словно по рельсам, со свистом рассекая морозный воздух, вдыхая его полной грудью. В итоге вернулись даже раньше намеченного времени. Мы думали, что коттеджи пусты, а вся компания – на горе. Однако нас встретила странная суета. Казалось, все участники экспедиции собрались в нашем коттедже. Проносились туда-сюда. Хлопали двери. Не успели мы снять лыжи и очистить их от снега, как к нам подбежала Светка и, округляя глаза, рассказала драматичнейшую историю.

Итак, утром горнолыжники разделились. Кто-то поехал на черную трассу, кто-то – на красную… И вот где-то в середине одной из красных горных трасс решили отдохнуть, перекурить двое: наш предводитель Вадим и жена его друга Женя Горелова. Трасса там проходила в довольно узком месте. С обеих сторон ее ограничивали сугробы, елки и кое-где валяющиеся валуны – получался своего рода туннель под открытым небом. Стены из снега, валунов и деревьев вздымались вверх на четыре-пять метров. Вадим и Женя, болтая, подкатили к одной из снежных стен. Мимо них изредка проносились горнолыжники. И вдруг… Один из громадных валунов, весом не менее полутонны, нависавший над головами наших туристов, сорвался со своего места и рухнул вниз, прямо на Вадима и Женю! Вадим заметил опасность, что есть сил оттолкнул спутницу, а сам бросился в противоположную сторону. Он спас и ее, и себя от неминуемой гибели – однако совсем уберечься не сумел. Валун ударил ему в ногу, а другой своей стороной проехался по лодыжке девушки.

Оба остались в сознании. Немедленно по мобильнику вызвали «Скорую помощь». Уже через пару минут на мотосанях явились санитары. Они зафиксировали поврежденные конечности обоих, усадили пострадавших на сани, быстро спустили к подножию и тут же на «Скорой помощи» переправили в больницу. Там их осмотрел врач, сделали рентген. Итог оказался невесел. Женя еще счастливо отделалась: сильнейшее растяжение, а может, даже разрыв связок и сотрясение мозга. Как минимум на неделю ей предписан полный покой и постельный режим. А вот Вадиму повезло меньше. Его лодыжка оказалась сломана. Мужику сделали обезболивающее и наложили гипс. Ясно, что горнолыжный сезон для него оказался закончен – не успев начаться.

Сухаров лежал в своей спальне. Мы с Лесей зашли к нему выразить свое сочувствие. У одра сидела супруга пострадавшего – Настя. Странно, но настроение Вадима оказалось скорее приподнятым. Сказывалось действие обезболивающего укола? А может, он подсознательно радовался, что увечье освободит его от добровольно взятой на себя обязанности командовать всеми и держать все под контролем – и теперь он сможет наконец расслабиться?

Мы с Лесей сказали Вадиму подобающие случаю слова. А потом моя спутница вдруг спросила:

– Как вы думаете, Вадим, камень упал на вас сам – или, может, ему кто-то помог упасть? Может, имело место покушение?

Тот нахмурился и задумался.

– Какое тут, в Финляндии, может быть покушение?! – воскликнула его жена.

– Подожди, женщина! – оборвал ее Вадим и задумчиво ответил Лесе: – Я даже не думал в эту сторону… А ведь верно… Кто-нибудь мог камень столкнуть…

– Ерунда! – безапелляционно отмахнулась Настя. – Кому это нужно?

Больной, откинувшись на подушках, со значением молвил, обращаясь к жене:

– Я ведь говорил тебе, кто это мог быть…

– Кто? – немедленно уцепилась Леся, и я подумал, что она, наверное, неплохая частная сыщица и впоследствии станет хорошим следователем. Вадим махнул рукой:

– Это наши внутренние дела, не хочу об этом распространяться.

– Но, может, вы что-то видели? Слышали? Вас что-то насторожило?

Сухаров задумался, а потом покачал головой:

– Да нет, ничего.

Студентка не стала настаивать. Пожелав Вадиму скорейшего выздоровления, мы удалились.

То ли происшествие само по себе внесло в компанию дезорганизованность, то ли сказалось отсутствие мощного руководящего начала в лице Вадима, но в коллективе начались разброд и шатания. Каждый сумбурно занимался своими делами. Хлопала дверь холодильника, на ходу перекусывали. Кто-то растапливал баню. Леся отправилась в свой коттедж переодеться.

Я тоже переоделся и вышел на кухню в надежде чего-нибудь погрызть. За окном совершенно стемнело. Потихоньку начиналась метель. Носились снежинки. В отдалении, за лесом, светилась молочным светом освещенная гора. Я налил себе кофе и сделал пару бутербродов с корейкой. Свежий воздух и физические упражнения пробуждали прямо-таки волчий аппетит.

Наступление Нового года совершенно не чувствовалось. По телевизору не веселились дежурные юмористы, не раздавались нервные звонки от знакомых с поздравлениями, никто в сумасшедшем темпе не кромсал картошку и колбасу для салатика оливье.

Скоро вернулась из своего коттеджа Леся. Она по-прежнему была одета по-спортивному, только сменила промокшие от снега брюки и зачем-то нацепила сноубордические ботинки.

– Можно тебя на два слова? – обратилась она ко мне.

Я накинул куртку, и мы вышли на улицу.

– Мне нужна твоя помощь, – с подкупающей простотой заявила Леся.

Не буду говорить за весь сильный пол, но подобные просьбы, исходящие от девушек, всегда вдохновляют меня на действия.

– Я готов, – безо всяких ужимок и предварительных условий ответствовал я.

– Начинается снег, – молвила студентка, – и я должна осмотреть место преступления. Пока все не занесло.

– Преступления?! – воскликнул я. – С чего ты решила, что случилось преступление?

– Валуны просто так на головы живым людям не падают, – лапидарно ответила девушка.

– Но зачем тебе это надо?! – удивился я.

– Знаешь, – с неожиданной прямотой проговорила Леся, – мне как-то не по себе от того, что рядом с нами – потенциальный убийца.

– По-моему, ты все усложняешь и преувеличиваешь, – я откровенно высказал свое мнение.

Леся не стала вступать в дискуссию, только пожала плечами.

– Если хочешь помочь, бери свой борд, и пошли, – сказала она.

– Куда?!

Девушка посмотрела на меня, как на умственно отсталого.

– На гору. Я узнала точно, где это случилось. Карта у меня с собой. Поможешь мне ориентироваться.

Никому не сказавши о своей экспедиции, мы взяли сноуборды и направились к горе. Метель разыгрывалась все сильнее. Вниз неслись целые хлопья. Девушка озабоченно посматривала в черное небо.

На горе царило обычное оживление. Про наступающий Новый год будто забыли. Двери в «летающей тарелке» не закрывались, народ входил-выходил. Мы купили по трехчасовому скипасу (девушка решительно отвергла мою попытку заплатить за нее) и поднялись на гондоле на гору. Отсюда к месту драмы надо было спускаться на бордах. Леся довольно неуклюже нацепила доску и неуверенно промолвила: «Поедем, что ли?» Я готов был поклясться, что девушка становится на сноуборд во второй, много – третий раз в своей жизни. Мы очень-очень медленно заскользили вниз.

– Если будешь терять равновесие, лучше сразу падай на бок, – предупредил я ее.

Леся двигалась крайне осторожно. Мимо нас время от времени проносились, нарезая зигзаги, лихие бордеры и лыжники.

Минут через семь мы достигли искомого места. Упавший валун лежал сбоку трассы, уже изрядно припорошенный снегом.

– Хорошо бы найти здесь паспорт, который обронил злоумышленник, – улыбнулся я.

– Бывают и такие случаи, – серьезно кивнула девушка.

Место, откуда свалился валун, зияло над нами, словно выбитый зуб в щербатом рту. До него было метра три крутой, засыпанной снегом стены.

Леся решительно отстегнула свою доску.

– Ты меня подсадишь, – скомандовала она.

Я не понимал, зачем взбираться туда, откуда сверзился валун. «Господи, к чему этот сыск? – подумал я. – Ведь никто Лесе за ее усердие не заплатит. Чисто детское любопытство. Или она на меня впечатление производит?»

Я тоже отцепил свой борд. Подошел к Лесе, стоявшей рядом со снежно-булыжной стеной. Подставил девушке колено и сложенные в замок руки. Мимо изредка проезжали лыжники. Кое-кто на нас с удивлением взглядывал. Снег почти прекратился. Леся схватилась руками за мои плечи, наступила на подставленное мною колено – горнолыжный ботинок оказался тверд, и я невольно поморщился. «Прости», – прошептала она. От ее тела, оказавшегося так близко, пахло морозцем и свежестью. Девушка, с негромким причитанием «извини-извини-извини», быстро поставила левую ногу в мои руки, сложенные в замок, оттолкнулась, оперлась другой ногой о плечо – весом она оказалась невелика, словно синичка. Затем схватилась за верхнюю кромку стены, попыталась подтянуться на руках, а я за ноги подтолкнул ее вверх. Р-раз, и вот она уже лежит животом на стене. Упражнение мы выполнили без сучка без задоринки, словно неоднократно тренировались, – или как давно знакомая парочка понимает друг друга без слов.

Леся поднялась на ноги и отряхнула живот и колени от снега. А потом стала бродить, что-то высматривая. Возбужденно крикнула:

– А ведь здесь есть следы!

А потом, спустя минуту:

– Кинь мне сюда спички!

– Где я их тебе возьму? – усмехнулся я.

– Ну, тогда зажигалку.

Я достал из кармана зажигалку и бросил наверх. Она поймала с первого раза. Потом опустилась на колени и стала что-то высматривать в снегу. Затем вынула телефон и начала фотографировать нечто, находящееся у ее ног. Лыжники, неторопливо проезжавшие мимо, поглядывали на нее с изумлением. «Вот неугомонная», – подумал я.

На снежной стене, где сидела Леся, еще пару раз полыхнула вспышка телефонного фотоаппарата. «Ну что, злоумышленник изобличен?» – крикнул я насмешливо.

Леся не ответила.

Она провозилась наверху минут пятнадцать – я уже начал подмерзать. Наконец подошла назад к краю. Крикнула: «Лови меня!» Я приготовился. Она смело обрушилась мне в объятия.

Я не сразу отпустил ее. Напротив, придержал и постарался прижать к себе. Леся засмеялась: «Но-но!» – и высвободилась.

Через пять минут мы уже нацепили свои доски и не спеша заскользили вниз по красной трассе.

…Когда мы подходили к коттеджу, совершенно стемнело. Навстречу нам из бани выскочил красный, распаренный и совершенно голый Саня. С бессмысленным криком: «Ешкина медь, финский облом!» – он обрушился всем телом в сугроб и зарычал. Леся прыснула.

Мы вошли в дом. С кухни доносились соблазнительные запахи русской праздничной трапезы: оливье, селедки под шубой, сырно-чесночного салатика. За столом хлопотала команда, возглавляемая, разумеется, кулинаркой Стеллой. Светка крошила яйца, невыразительная супруга бухгалтера раскатывала тесто. И даже травмированная Горелова оказалась здесь. Сидя на лавке и уложив в кресло забинтованную ногу, она, рыдая, резала лук. «Где ты ходишь, Олеся Засранковна! – обрушилась гиперэмоциональная Светка на мою спутницу. – Давай подключайся! А ты, – перенесла она свое внимание на меня, – в баню иди, там все мужики. Кроме, – она понизила голос, – инвалида Сухарова».

Наверно, я совсем некомпанейский человек, но банная тусовка меня не прельщала. Самым ярким и приятным впечатлением сегодняшнего дня было, как мы с Лесей – кажется, одни на целом свете, – не торопясь съезжаем на бордах рядом по «туннельной» трассе и перебрасываемся короткими репликами о результатах ее импровизированного расследования. И сейчас я постарался тихонечко ускользнуть в нашу с Саней комнату – с тем, чтобы зафиксировать в своем ноутбуке ее выводы.

Итак, наверху, на каменно-снежном барьере, она обнаружила следы. Злоумышленник, видимо, поджидал какое-то время. Затем внизу остановились Вадим и Женя Горелова. Он, возможно, подслушивал, о чем они говорили. И, наконец, обрушил на парочку валун.

Лесе удалось сфотографировать отпечаток ноги преступника.

– Размер обуви сорок третий – сорок пятый, – сообщила она мне важно.

– Значит, злодей мужчина, – сделал вывод я.

– Или женщина, – возразила юная следовательша.

– Где ты видела женщину с сорок пятым размером ноги?

– Да, ножка великовата, – хихикнула она и возразила серьезно: – Но почему бы ей не надеть мужской ботинок?

Пока наши действия напоминали мне не настоящее следствие, а род игры в детективов. Я участвовал в этом, честно говоря, только ради того, чтобы, под видом посильной помощи Олесе, быть поближе к ней. А вот зачем ей понадобилось изображать из себя сыщицу? Действовала сила инерции и даже на отдыхе девушка не могла остановиться? Или она выбрала такой способ самоутверждения? Я вот ведь тоже, даже на отдыхе, все пишу и пишу свой дневник…

Я занес в ноутбук реплику, которую самодеятельная сыщица выдала, когда мы уже снимали сноуборды у подножия горы:

– И все-таки я не понимаю, что произошло. В голове не укладывается.

– Что именно никак не уложится в твоей прекрасной головке? – спросил я, помогая Лесе встать. И товарищеская помощь (подал руку, поддержал), и комплиментики обычно действуют даже на самую равнодушную женщину. Дай только срок – и она привыкнет к твоим знакам внимания, как к наркотику, и уже не сможет без них обходиться (даже порой не отдавая себе отчета: с чего ее ломает? А ломать ее будет оттого, что рядом нет тебя и твоей ненавязчивой заботы).

Олеся принимала мою помощь и комплименты как должное.

– На курорте почти сто километров разнообразных трасс, – озабоченно проговорила она, отряхая попу от снега. – Откуда преступник знал, что Горелова и Вадим остановятся именно в том месте?

Я важно кивнул:

– Вероятность случайного совпадения, скажу тебе, как человек с высшим техническим образованием, примерно одна к ста тысячам. То есть пренебрежимо мала.

– Значит, можно сделать вывод, – молвила Леся, взваливая на плечо свою снежную доску, – что злоумышленник следил за ними.

– Обычно за своими женами следят ревнивые мужья, – бросил я, словно невзначай.

– Намекаешь на Петра Горелова?

– Нет, просто сообщаю.

– А ревнивые жены следят за мужьями.

– Намекаешь на Настю Сухарову.

– Просто сообщаю, – засмеялась Леся.

Мы с ней хорошо понимали друг друга.

– Но наверху ты увидела мужской след, – возразил я.

– Или след женщины, надевшей мужской ботинок, – не сдавалась сыщица-любитель.

– Значит, ты подозреваешь Настю?

– Да, Настю. Или, может быть, ты прав, – Петра.

– Скорее, все-таки замешан Петр, – заметил я. – Ты ведь еще не знаешь, на что способны оскорбленные мужья! А если он вдруг увидел, как они там, внизу, целуются? Признаются в любви друг другу?

– И одною пулей он убил обоих… – с улыбкой пропела Леся и с серьезной важностью добавила: – Да, практика показывает, что ревность – достаточно распространенный мотив для бытовых преступлений.

Дальнейшее наше возвращение к дому проходило в молчании, и только когда коттедж уже показался за деревьями, Олеся вдруг сказала:

– А может, преступник просто знал, что они тормознут именно в том месте. И ждал их… А из этого следует – что?..

– Что? – как попугай повторил я. Мои мысли витали совсем не вокруг покушения. Я думал в тот момент о том, как мне все-таки взломать оборону Леси, по-прежнему равнодушной ко мне как к мужчине.

– Из этого следует, – вдохновенно проговорила она, – что злоумышленник был в сговоре с кем-то из тех, кто стал жертвой: с Вадимом или с Гореловой.

Я возразил:

– Ну да, они сговорились. Жертва сказала преступнику: я буду ждать внизу, а ты, пожалуйста, сбрось мне сверху на тыковку камень.

Леся усмехнулась:

– А если они договаривались не об этом? И преступник нарушил условия договора?

– Для того чтобы делать выводы, пока что мало данных…

– Да, мало… – согласилась девушка, а тут мы и подошли к моему коттеджу, и голый, распаренный Сашка выскочил из бани и с нечеловеческими криками рухнул в снег…

…Мне никогда не спится после галдежа, кутежа и выпивки. И вот я достал ноутбук и решил записать, чем закончилась новогодняя ночь. Может, я законченный графоман, раз спать не могу, пока не напишу чего-нибудь… Даже в новогоднюю ночь… Что ж – пусть. Ведь это никому не мешает.

Итак, если подходить формально, здесь мне следовало поставить новое число: 01 января, однако фактически для меня все еще продолжается старый день, получившийся приятно длинным. Поэтому я лишь сделаю пометку: «НАСТУПИЛ НОВЫЙ ГОД» – и конспективно (потому что спать все ж таки хочется) изложу, что случилось вчера после того, как я, вернувшись с Лесей с горы, внес в свой лэп-топ события первой половины дня…

…Часы показывали шесть вечера. Я вышел в гостиную, соединенную с кухней. Девушки стряпали. По тому, как они немедленно смолкли при моем появлении, я понял, что обсуждали кого-то из отсутствующих. Возможно, меня; возможно, других парней. Но я готов был поставить картофельную шелуху против пирожка с картошкой, что они перемывали косточки Насте – она одна не присоединилась к готовке. К тому же, по моим наблюдениям, вряд ли даже шестеро мужиков, взятых вместе, столь же вдохновляют женщин на сплетни, как одна-единственная дама. Я утащил со стола пирожок с грибами (вопли возмущения были мне наградой) и бросился в сторону бани. Париться тридцать первого декабря еще со времен старой «Иронии судьбы» стало традицией. Один из немногих приятных советских обычаев. А когда не надо ехать в дорогущие Сандуны и баня рядом – сам бог велел смыть с себя всю лажу и муть старого года… Впрочем, я начинаю забалтываться, а глаза уже слипаются, а я еще должен написать о многих событиях, происшедших вчера, 31 декабря…

Итак, я пришел в баню, когда разжаренные Петр Горелов, бухгалтер Иннокентий и странный, подозрительный человек Родион уже объявили мораторий на походы в парилку и теперь в предбаннике, обернутые в простыни, приканчивали вторую пластмассовую бутылку «Очакова». (Знать бы, кто из них оказался до такой степени извращенцем, чтобы тащить из Москвы за две тысячи километров столь отвратительное пойло!) Я разделся и отправился в парную. Друг мой Саня, хоть и покрылся уже апоплексической краской, решил составить мне компанию. Мы пропарились по системе «двойной утюг»: парная – снег – снова парная (Сашка, человек без комплексов, по-прежнему бросался в белоледяной покров нагишом; я прикрывал причинные места полотенцем и обтирал снежком не все тело, а лишь лицо и плечи.) Наши голые красные тела на улице курились паром. Девчонки с кухни, я видел, посматривали на нас, и потому решительно не хотел предстать перед их очами в чем мать родила. К тому же на холоде все предметы обычно сжимаются – ну, вы меня понимаете… Когда мы вытерлись и снова зашли в парилку, всю кожу стало словно гладить изнутри пупырчатым, пузырчатым утюжком. Божественное ощущение…

Когда мы с Саней в изнеможении вышли в предбанник, оказалось, что Петя с Иннокентием и Родионом уже ушли. Мой друг подмигнул мне и вытащил из холодильника банку пива «Кофф». Мы закайфовали. Первое время даже говорить не хотелось. А потом я все-таки задал приятелю вопрос, который вертелся у меня на языке все время после покушения:

– А что, между Вадимом Сухаровым и Женей Гореловой есть какие-то отношения?

Саня прикончил банку, смял ее в кулаке и важно ответствовал:

– Сам я, как ты понимаешь, свечу над ними не держал – но очень может быть… А у Петьки Горелова, в свою очередь, что-то есть с Настей Сухаровой… Дружеское перекрестное опыление. Начальственный группен-секс.

– Да? – переспросил я. – А почему ты так решил?

– А ты сам посуди, – изрек мой дружбан важно, вскрывая новую банку пива. – Сухаров с Гореловым дружат еще с института. Фирму свою организовали семь лет назад. Все эти годы работают бок о бок. Вадим – таран и организатор, а Петька – мозг, креатив. До сих пор не разругались, не разделились. Можно сказать, неразлейвода. На работе целый день вместе. Казалось бы, за год надоедают друг другу – ан нет. Они и отдыхают друг с дружкой. Путешествуют. И что самое прикольное, почти всегда вместе с женами. Вчетвером. И в Таиланд двумя сладкими парочками ездили, и в Амстердам, и на Кубу… Мы-то – и я, и Большов, и его супруга – только сейчас удостоились влиться к ним в компанию. А до того они дружным квартетом тусовались. И Новые года встречали, и на пароходе по Волге плавали, и в Норвегию на одной машине ездили… Ну, скажи мне: если б Вадиму не нравилась Женька, а Петьке, в свой черед, – Настя, продержались бы они столько лет вместе?

Саня меня не убедил.

– Бог его знает, – пожал я плечами. – Может, дружат просто люди. Безо всякого там, как ты говоришь, перекрестного опыления. Что, не бывает?

Мой френд глумливо усмехнулся:

– Да какая может быть между мужчиной и женщиной дружба без доброго секса?

– И все-таки это косвенные улики, – продолжал упорствовать я. – Может, ты видал чего-нибудь конкретное? Ну, например, как Петр с Настей целуются в углу на корпоративке? Или как Женя утром на работу Вадима подвозит?

– Ты как бабка! – воскликнул Саня. – «А из зала кричат: давай подробности!..» Я тебе об общей атмосфере талдычу, а тебе конкретику подавай! А ведь дух, общее настроение важней деталей, это тебе любой художник скажет, техническая ты душонка!..

– Много ты о художниках знаешь, финансист несчастный!

– Побольше твоего, я с художниками, дизайнерами, креативщиками три года работаю!.. Ладно, чем сексуально-коммерческие тайны о нашей фирме выведывать, пошли, я тебя за твое занудство веником по заднице отхлестаю!.. Только не надо мою дружескую помощь воспринимать как свидетельство чего-нибудь там…

– Не дай бог! – содрогнулся я.

Однако насладиться банным садомазо мы не успели. Прямо в парную заявилась Светка – я еле успел полотенцем прикрыться – и разворчалась: «Давайте освобождайте помещение, девчонки тоже хотят попариться!» Голый Сашка принялся хватать ее за руки, стаскивать свитер: «Да зачем нам девчонки, нам тебя одной хватит, раздевайся!» Девушка ржала и била его кулачками в грудь… В итоге, конечно, из бани нас выгнали, женщины (за исключением подраненной Жени) пошли париться. Сашка задержался на кухне выпить, как он сказал, «послебанный дижестивчик» – а я отправился в нашу комнату. И увидел там – здравствуйте, приехали! – лысого бухгалтера Иннокентия.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул я, от неожиданности переходя на «вы».

Он забормотал, явно растерянный:

– Да у меня сигареты кончились… – Глаза у него бегали. – Я знаю, вы курите… Зашел стрельнуть… Сигареты кончились… Простите…

Тут я глянул на мой ноутбук, лежащий на прикроватной тумбочке. Мне показалось, что он сдвинут с места. Я дотронулся до его крышки: точно, горячая! Значит, эта лысая сволочь рылась в моих файлах!! Я кинулся к Иннокентию:

– Это что еще за новости?! Что вам нужно в моем компьютере?!

Бухгалтер немедленно как-то съежился и, бормоча извинения, вылетел за дверь.

ЧТО ОН ИСКАЛ ЗДЕСЬ? А ведь я, прекраснодушный дурак, не поставил на свой лэп-топ даже пароль! И никаких новомодных примочек типа включения по отпечатку пальца в нем тоже нет! Значит, Иннокентий Большов запросто мог прочитать мои записи – например, дневник!

Я просмотрел, какие за последнее время открывались файлы. И верно! Данные статистики показали, что пятнадцать минут назад, пока я еще был в бане, кто-то открывал текст моего дневника. Ну, Кеша-бухгалтер!.. Ну, сволочь!

Вопрос: для чего ему понадобился мой журнал? Довольно глупо, но мне почему-то сразу представилось, что товарищ хочет узнать, как далеко зашли мои отношения с Лесей. Но зачем? Я тут же отбросил эту мысль как бредовую.

А может, его интересовали результаты нашего с Лесей осмотра места происшествия? Однако о своем походе мы никому не докладывали. Как Иннокентий узнал о нашем частном следствии? И почему оно ему интересно? Значит, он замешан в происшедшем?

Чтобы ни ему, ни кому бы то еще неповадно было, я немедленно запаролил – сложным двенадцатизначным кодом – вход в свой ноутбук.

Что за мерзавец! Я долго кипел, а потом стал раздумывать: не устроить ли мне (с помощью моего друга Саньки в качестве силовой поддержки) допрос бухгалтера с пристрастием? Два вопроса ему точно можно задать: что ему понадобилось в моем компьютере? А главное, какова его роль в сегодняшнем происшествии – обрушении валуна на Вадима и Женю?

Только моя послебанная и предновогодняя расслабленность спасла Иннокентия от жестокой расправы. Я решил не портить себе настроение в преддверии боя курантов и отложить терку-разборку на будущий год.

…Около десяти вечера по местному времени все, принаряженные, собрались за столом в нашем коттедже. Женю Горелову принесли на руках из соседнего домика Петя и Родион. Приковылял из своей комнаты Вадим. Он по-хозяйски занял место во главе стола. Рядом притулилась его Настя – а одесную от него вдруг оказалась Стелла, которая немедленно стала оказывать Сухарову знаки внимания: подкладывала салатики, подливала напитки. Поведение девушки не слишком, видимо, нравилось Вадимовой супруге, однако та, как истинная леди, умело скрывала свои чувства. Зато Родиону, импозантному Стеллиному мужу, поведение благоверной было абсолютно по фигу. Он даже не смотрел в ее сторону и за все время торжественного ужина не сказал ей ни слова.

Однако я заметил, что Стелла совсем небезразлична лысому бухгалтеру Кеше. Он украдкой метал в ее сторону взоры, в коих можно было разглядеть и страсть, и мольбу. Сии взоры видела, разумеется, и супружница Иннокентия – Валентина. Она сидела вся вытянутая, презлющая, постоянно дергала супруга, противным голосом отдавая команды: «Положи мне то, налей мне это». Но в какой-то момент, похоже, решила переменить тактику и стала вдруг оказывать знаки внимания… мне! С милой улыбкой (похожей на гримасу зубной боли) она затеяла со мной непринужденный тейбл-ток: давно ли я вожу машину, как долго знаком с Александром и нравится ли мне страна Суоми. Игривости в Валентине было не более, чем в мороженой путассу, и я отвечал ей односложно, предпочитая, разумеется, общество сидящей рядом со мной Леси. Зато Иннокентий, помимо знаков внимания Стелле, исподволь бросал на меня взгляды, преисполненные самой настоящей ненависти, – и мне оставалось только гадать, чем я ее заслужил: только ли тем, что поддерживаю разговор с его вдруг воспылавшей ко мне женой?

Словом, злых, завистливых и ревнивых косяков за столом хватало, и я вдруг подумал, что если бы наша вечеринка происходила в романе Агаты Кристи, то сегодня здесь произошло бы убийство. Кто-нибудь кому-нибудь влил бы в стакан добрую порцию цианида – и уж вряд ли убийцей оказался дворецкий, потому как не имелось в нашем коллективе никаких дворецких и прочей прислуги…

Вадим Сухаров, несмотря на то что сидел во главе стола, в отличие от предыдущих наших парти больше помалкивал. Казалось, он взял отпуск по болезни. Стол вел его заместитель Петя. Он был оживлен, шутил, провозглашал тосты. Притом я заметил, что сам он не пьет ни капли спиртного, даже шампанского. Но Горелов и без выпивки был в ударе. Создавалось впечатление, будто он вырвался из-под гнета своего старшего друга и спешил радостно блеснуть, пока его опять не задвинули на второе место. Заговорили, к примеру, о продолжении «Иронии судьбы» – и Петя принялся импровизировать на тему сиквела «Семнадцати мгновений весны». Он говорил, что фильм, разумеется, должен называться «Восемнадцатое мгновение» и начинаться после того, как Штирлиц, двадцать минут поспав в машине, просыпается и едет в Берлин. А там, в Берлине, уже каким-то фантастическим образом прошло шестьдесят лет, и легендарный разведчик, в компании с нашими молодыми агентами, срывает сепаратные переговоры НАТО с Белоруссией… Горелов вдохновенно импровизировал, нагромождая в своей буффонаде одну забавную чушь на другую. Получалась пародия на шпионский боевик – все смеялись, а Женя, Настя и даже сам Вадим посматривали на него ласково и любовно.

В какой-то момент Петя умолк, чтобы поддержать свои силы соком и салатом оливье, и в разговор вдруг вклинилась самая молодая в компании – Леся. Неожиданно она начала рассказывать, что мы с ней побывали сегодня на месте сегодняшнего преступления (она так и выразилась: «преступления»). Все разговоры стихли. Ее слушали с напряженным вниманием.

Леся на голубом глазу рассказала об обнаруженном нами отпечатке ноги в ботинке сорок третьего – сорок пятого размера. Я внимательно следил за реакцией собравшихся на ее слова. Особое внимание обратил на слишком уж веселого сегодня Горелова. Но ни он, ни кто другой не дрогнули, не переменились в лице. Все слушали молодую сыщицу с выражением искренней заинтересованности – но не больше. И тут вдруг подал голос странный человек Родион, промолчавший до того весь вечер.

– Смотрите, Леся, – со смехом сказал он, – в детективных романах после подобных заявлений, сделанных во всеуслышание, обычно убивают.

– Убивать меня нет смысла, – светски улыбнулась в его сторону девушка. – Я уже сняла следы на свой телефон. А Иван, – кивнула она в мою сторону, – перенес снимки в компьютер. (Это было чистой неправдой, и я готов был поклясться, что в этот момент на нас с Лесей изумленно глянул бухгалтер Иннокентий.) Больше того, – продолжила она, – Иван разместил их в Интернете в своем «живом журнале». Ну а за ту тайну, которая стала известна всему свету, не убивают.

Тут наступило одиннадцать – Новый год по московскому времени. Откупорили шампанское. Ни российского телевидения, ни радио в коттедже не было, и ориентировались все на наручные часы – конечно же, Вадима. Пока чокались и поздравляли друг друга, Горелов и его раненая супруга изображали – «бом! бом!» – бой кремлевских курантов. Было в высшей степени прикольно и освежающе праздновать Новый год столь нетрадиционно.

А к часу ночи по московскому времени мы отправились в горнолыжный поселок, что находился от нас в трех километрах, – встречать Новый год по-местному. Поехали на двух машинах. В свой «Лендровер» за руль сел не пивший ни капли Петя Горелов. Я оседлал любимую «Хонду» – ведь, кроме новогоднего шампанского, не выпил в ту ночь ничего, а подобную дозу алкоголя в крови (до 0,5 промиле) финские законы позволяют.

В каждую из машин набилось по пять человек. Рядом со мной, к моему удовольствию, уселась Леся, сзади разместились Саня со Светкой и почему-то Вадимова жена Настя. Остальные заняли «Лендровер». Нетранспортабельные Сухаров и Женя Горелова остались в домике.

Горнолыжный городок бушевал. Казалось, все жители и туристы высыпали на променад, откуда начинался склон. Во все стороны летели петарды. Мы с трудом нашли место для парковки и вывалились из лимузинов. Толпы ходили, размахивая бутылками шампанского. То там, то здесь группки разливали шипучку в пластиковые стаканчики. Отовсюду слышалась русская речь. Местные пожарные величественно и с соблюдением всех мер безопасности запускали фейерверк. Со склона катались на ледянках. Подъемники, разумеется, не работали, и люди тащились в гору с санками, как муравьи. Кое-кто добирался даже до третьей, четвертой мачты освещения. Потом катальщики летели вниз, как торпеды, вздымая облака снежной пыли.

Наша компания разбрелась в разные стороны, договорившись встретиться через полчаса у машин. Я как-то сразу потерял всех, включая, увы, и Лесю. А потом… Потом вдруг углядел в толпе интересную парочку. Она не спеша шла по улице, посматривая на творящееся вокруг со снисходительным любопытством. Одним был наш импозантный Родион. Второй – типичный иностранец (причем не тот, с кем я заметил Родиона в баре гостиницы в Оулу, и не Панайот, с которым тот беседовал вчера у «летающей тарелки»). Иностранец был одет в такую же неформальную спортивную одежду, что и все вокруг, однако в нем чувствовалась выправка и лоск богатого человека – как минимум менеджера высшего звена. Двое негромко переговаривались. Лица у обоих были пресерьезные. Они явно обсуждали что-то важное. Воистину, зачем приехал в Финляндию Родион? По каким таким делам? Я готов был заподозрить все, что угодно.

Вспомнив Лесю и то, как она проследила за Вадимом, я последовал за Родионом и его спутником. Однако кругом взрывались петарды, шумела и толкалась толпа, и ровным счетом ни слова из их разговора я расслышать не смог. К тому же мне показалось, что они опять-таки говорят по-фински.

Вдруг петарда бабахнула особенно громко. Что-то черное пронеслось буквально у моего виска. Мне подумалось – второй раз за сегодняшнюю ночь, – что нынешний антураж до чрезвычайности способствует убийству. Раздается негромкий хлопок, тише петарды, и человек вдруг оседает на снег… Кто знает, может, поскользнулся, а может, просто выпил лишку… А когда обнаружат, что он мертв, убийца десять раз успеет скрыться в толпе. Я потряс головой, отгоняя наваждение. Странно, почему мне сегодня с такой настойчивостью приходят мысли об убийстве?

Загадочного Родиона с его спутником я из вида потерял. Толпа пошумела еще немного, а уже в половине первого по финскому времени стала сматывать удочки. Взревели моторы, одна за другой машины стали выруливать со стоянки – и через десять минут улицы городка и подножие горы опустели, остались лишь компании русских – шумные и совсем нетрезвые.

Мы тоже погрузились в автомобили и отправились по домам.

Наши инвалиды, Вадим Сухаров с Женей Гореловой, пребывали в прекрасном настроении. Оба раскрасневшиеся, довольные. Я готов был поклясться, что в этот час между ними что-то происходило: может, просто поцелуйчики, а может, и нечто более серьезное. То, как они сейчас выглядели, убедило меня в том, что между ними что-то есть, гораздо больше, чем неопределенные рассказы Сани. Я увидел, как при виде довольных супругов закаменели лица Петра и Насти.

Мне даже пришла в голову дурацкая мысль: может, они двое, Вадим и Женя, специально устроили покушение на самих себя – с тем, чтобы иметь больше законных возможностей проводить время наедине, причем не на снежных трассах, а в доме, в тепле и комфорте? Правда, потом я счел, что это чистая паранойя. Если они действительно любовники, уж как-нибудь смогли бы найти возможность встречаться, не сбрасывая себе на головы камни и не ломая самим себе ноги.

…Потом все выпили еще по паре рюмок и отправились спать. А я вот, как дурак, засиделся в гостиной с ноутбуком, все описывая события сегодняшнего дня. Сейчас я размещу этот пост в своем «живом журнале» и пойду спать. Завтра хочется быть свеженьким – и потому, что мы с Лесей снова побежим на лыжах, и потому, что, мне кажется, нас еще ждут некие таинственные события…

С Новым годом вас, друзья!

1 января 200… года

Сегодня, в первый день нового года, в нашем коллективе, затерянном в лесах Лапландии, продолжались драматические и загадочные происшествия. Впрочем, обо всем по порядку.

Когда я проснулся, за окнами совершенно рассвело – а это означало, что уже довольно поздно. В нашем домике было тихо-тихо. Сашкина кровать оказалась пустой и даже застеленной. Я как ужаленный вскочил и схватил часы. Было уже без четверти одиннадцать – и это означало, что я все на свете проспал! Все ушли на трассы, и я остался в нашем лагере один! Мне смутно припомнилось: сквозь сон, еще совершенно затемно, я слышал в коттедже смех и хождение, до меня долетали запахи кофе и яичницы, и Саня даже толкал меня в плечо: вставай, мол! В ответ я его, помнится, послал… Проклятая графомания! Я засиделся вчера за дневником – и вот вам результат: продрых добрую треть столь короткого здесь, в Заполярье, светового дня! Отбился от коллектива – а главное, упустил Лесю, которая, конечно же, отправилась на лыжню без меня.

Я выполз из нашей комнаты, как был, в одних трусах. По тишине, царившей в домике, я понял, что стесняться мне некого. Потом вспомнил: вряд ли куда смог уйти из своей спальни Вадим со своей сломанной ногой – но заходить к нему проведывать я не собирался. А если уж он вдруг выползет из своей обители, как-нибудь переживет меня в неглиже.

На кухоньке работала посудомоечная машина – дополнительное свидетельство того, что народ отзавтракал и ушел на гору. Я засыпал в кофеварку кофе и вложил хлеб в тостер. И тут вдруг услышал, что из комнаты, где проживали Вадим и Настя Сухаровы, доносятся мужские голоса. Я узнал их. Первым собеседником был Вадим, а вторым – лысый бухгалтер Иннокентий. Комната Сухаровых находилась неподалеку от кухни, двери в спальнях были тонкими, поэтому я слышал их беседу, совершенно не напрягаясь, от первого до последнего слова. Сначала во мне взыграли вдолбленные семьей и школой моральные запреты («подслушивать нехорошо!»), и я подумал было уйти, однако потом вспомнил странное (мягко говоря) поведение бухгалтера, который лазил в мою комнату и в мой ноутбук… Вспомнил и то, что на Вадима как-никак было совершено покушение… И тогда решил остаться. Уверен, Леся на моем месте поступила бы так же. Я даже выключил тостер, дабы щелчок поджарившегося хлеба не вспугнул собеседников.

Я не записал их диалога сразу же, по горячим следам, но у меня хорошая память, а разговор был весьма драматичный, поэтому врезался в память едва ли не дословно. Итак, Вадим спросил (с сарказмом и тщательно сдерживаемым гневом):

– Ну что, Кен (бухгалтера на фирме порой звали на иностранный манер Кеном), значит, ты захотел решить проблему кардинально, а?

Большов пробормотал в ответ достаточно растерянно, что, мол, не понимает, что Сухаров имеет в виду.

– Ну как же! – воскликнул Вадим. – Валун летит вниз, от меня остается мокрое место. Несчастный случай! Нет человека – нет проблемы, а?

– Клянусь тебе! – пролепетал Иннокентий, и голос его звучал, насколько я мог судить, достаточно искренне. – Клянусь тебе, Вадик, всеми святыми! Я здесь совершенно ни при чем!

– Да? – пророкотал в ответ директор. – Ты уверен? А что, хороший ход. Ведь до момента покушения о твоем подвиге знал один только я. Но теперь, учти, я рассказал обо всем и Петьке, и Насте. Поэтому больше шуточек с валунами повторять не советую. По меньшей мере бессмысленно.

На этот раз ответ Иннокентия прозвучал твердо и с достоинством:

– Никаких покушений я на тебя не устраивал и не собирался.

– Ты уверен?!

– Чем хочешь поклянусь!

– Ладно, будем считать, что я тебе поверил… Давай лучше расскажи, что дальше будешь делать. Как свой косяк исправлять думаешь?

Бухгалтер проговорил с вызовом:

– Это не мой косяк!

– А чей, позволь узнать?

– А кто тебе о нем рассказал?

– На Саню намекаешь?

– Именно! Да не намекаю, а прямо говорю!

– Саня – твой подчиненный! Понимаешь, твой! И ты отвечаешь за него. И за все финансы. Понимаешь – ты! Поэтому мой вопрос – прежний: что ты думаешь дальше делать?

После паузы бухгалтер пробормотал – голос его звучал убито:

– Они отдадут… банк в принципе надежный… у них просто временные трудности…

– Не ври!

(Вадим употребил иное, гораздо более резкое и неприличное слово, которое я заменяю эвфемизмом, потому как надеюсь, что мой дневник будут читать посторонние люди, и не хочу оскорблять их слух матерщиной.)

– Не ври! – строго повторил директор Сухаров. – Банку «Юбилейный» – конец. (Он опять-таки выразился куда крепче.) Никто с него своих бабок уже никогда не получит. Ни через суд, ни через рэкетиров. А ты, Кен, вложил туда почти пол-лимона евро. Скажи, Кен, – голос Вадима прозвучал едва ли не задушевно, – зачем ты это сделал?

– Повторяю, это не я… – пролепетал Большов.

– Чья подпись под платежкой? Чья? Твоя или Сани? – напористо вопросил Сухаров.

Бухгалтер ничего не ответил, только растерянно вздохнул.

– Поэтому и отвечать – тебе! – воскликнул Вадим. – За все отвечать – тебе. Понял, нет?

– Меня ввели в заблуждение…

– Какое, на хрен, заблуждение!

– Они процент больше всех предлагали… – пробормотал в ответ бухгалтер. Чувствовалось, что он совершенно раздавлен. – Тринадцать годовых…

– А сколько они тебе заплатили? Тебе лично, Кен?

– Нисколько, – пролепетал Иннокентий. – Я в такие игры не играю…

– Да?! – возвысил голос Сухаров. – А вот у меня имеются другие сведения!

– Саня все врет! – по-детски воскликнул Большов.

– Ты откат от них получил, Кен! Думаешь, я не знаю?!

– Вадим Георгиевич, клянусь вам… – проныл бухгалтер жалобно, даже переходя на «вы».

– Брось! Хватит врать! – гаркнул Вадим и продолжил уже почти спокойным тоном: – Ты, Кен, хотел меня обмануть (опять я применяю эвфемизм, в оригинале он выразился гораздо более жестко и по-русски). Обмануть хотел меня и мою фирму. У тебя хрен вышло. Но на пятьсот штук евро ты родную компанию наказал. Поэтому слушай мой вердикт – с Петей я его уже согласовал, поэтому бегать к нему на меня жаловаться тебе бессмысленно. Либо ты, как хочешь, какими угодно путями, вынимаешь из этого сволочного банка наши пол-лимона евриков и возвращаешь их на фирму. Это возможность номер раз. Другая: ты возвращаешь – мне лично, налом! – тот откат, что тебе заплатили, – сколько там было, сто тысяч, семьдесят пять?.. Либо есть у тебя еще выход номер три: мы тебя увольняем, причем с волчьим билетом. Никуда в хорошее место ты больше не устроишься. Во всяком случае, по специальности. Снег будешь чистить, гуано месить, на паперти стоять! А Валентина твоя печень тебе выклюет.

– Но, Вадим Георгиевич… – прохныкал Иннокентий.

– Все, разговор окончен, – решительно проговорил Сухаров.

– Но, Вадим Георгиевич, почему все на меня!..

– Пошел вон!

– Это несправедливо!

– А кто у нас главный-то бухгалтер? Ты или не ты?

– Я, но я не делал этого, клянусь! Меня подставили!

– Ладно, утомил меня, родной! Вали отсюда.

– Вадим Георгиевич…

– Греби отсюда!!! Я все сказал!

Встреча с бухгалтером в подобных обстоятельствах в мои планы никак не входила, и потому я спешно юркнул в нашу с Саней комнатку и закрыл за собой дверь.

Через минуту мимо пронесся Иннокентий. Из окна я видел, как он выскочил на крыльцо. Большов был в полном горнолыжном обмундировании. Видимо, директор остановил его для разговора как раз в тот момент, когда подчиненный, после праздничной ночи и неспешного завтрака, расслабленный и довольный, совсем уж было собрался продолжать свой новогодний кайф дальше, на спортивных трассах.

«А Вадим, оказывается, садист», – мелькнуло у меня.

Я видел из окна, как Иннокентий схватил с крыльца свои лыжи, взвалил их на плечо и бросился в сторону подъемника. Вид у него был одновременно и удрученным, и решительным. Казалось, что он находится в таком состоянии, что может или прибить кого-нибудь, или с собой покончить.

…Я решил пренебречь завтраком и даже кофе. Совершенно не хотелось, чтобы Вадим понял, что я оставался в доме и стал невольным свидетелем их с бухгалтером разборки. Кроме того, у меня брезжила надежда: может, Леся тоже заспалась? Или просто ждет меня?

Я быстро оделся, выскользнул из коттеджа, взял в сарайчике свои равнинные лыжи, наскоро смазал их и отправился в дом, который занимала вторая часть нашей экспедиции. Я не поверил своим глазам, но навстречу вышла одетая в спортивное Леся. Сказала она еще более приятное: «А я тебя жду». Однако в ее интонации я не услыхал ни малейшего женского кокетства. Скорее, в них прозвучал упрек – словно я был партнером, опоздавшим на деловые переговоры.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось, – с серьезной миной кивнула она.

У меня на языке вертелось восклицание: «И у вас тоже?!» – однако я, конечно, собрался рассказать ей о разговоре Иннокентия с Вадимом, но позже. Может, предварительно поинтриговав ее. Я ответил вопросом, и в моем голосе невольно прозвучало волнение:

– С тобой все в порядке?

– В порядке, в порядке, – отмахнулась она и спросила: – Ты ведь у нас, кажется, энергетик?

– Да, – кивнул я, – а что, лампочку вкрутить некому?

– Почти, – усмехнулась Леся и потянула меня: – Пойдем. Только тихо.

Мы завернули за угол их коттеджа и, утопая в снегу почти по колено, доковыляли до распределительного щитка, который здесь (о, святая финская простота!) был установлен снаружи. Мало того – он располагался с тылу, со стороны, противоположной крыльцу. При полном отсутствии заборов любому злоумышленнику открывался свободный доступ к электрическому счетчику и предохранителям: воруй не хочу.

Девушка указала мне жестом на снег: смотри, мол. Я пригляделся. И увидел, в неверном свете заполярного дня, что из леса к дому тянутся странные следы. Девственную целину пересекала мощная борозда в полметра шириной. Создавалось впечатление, будто какой-то зверь, вроде кабана, взрывая носом снег, пришел из леса ровно по направлению к распределительному щитку, а потом тем же путем ретировался. Но откуда за Полярным кругом кабаны? И что им здесь искать под снегом? Скорее, подумал я, из леса пришел все-таки человек – а потом тем же маршрутом ретировался. И на обратном пути хорошенько помахал лопатой – с тем, чтобы превратить свои следы в перепаханную дорожку. Но кое-где он схалтурил, и в насте отчетливо там и сям виднелись несколько глубоких отпечатков человечьих ног.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

Леся отчаянно приложила палец к губам: тихо, мол! А потом указала решительным жестом на распредщиток: дескать, открой и глянь, что там внутри.

О, эти женщины! Меня смешит и умиляет их почти суеверная боязнь электричества. Залезть внутрь щитка Леся вполне могла безо всякой моей помощи. Но, с другой стороны, если дамы все смогут делать сами – зачем тогда будем нужны им мы, мужчины?

Щит оказался заперт на ключ-трехгранник – однако (опять остается помянуть позитивную, наивную финскую веру в человеческую честность) ключ-трехгранник висел рядом с распредустройством на гвоздике. Я снял его, вставил в отверстие, повернул и распахнул железную дверцу. Леся из-под моей руки напряженно всматривалась внутрь. Ничего особенного я там не увидел. Счетчик, весьма щеголеватого вида, медленно накручивал киловатт-часы. Рядом в своих гнездах размещались три мощных фарфоровых изолятора, каждый ампер на сорок-пятьдесят. Однако… Еще в щитке имелась маленькая, чуть больше спичечного коробка, пластмассовая коробочка, предназначения которой я понять не мог. Совершенно она была там ни к селу ни к городу. Раз уж Леся не хотела разговаривать вслух (что за странная паранойя!), я тыкнул в коробочку указательным пальцем и выразительно развел руками, сделав преувеличенно недоуменный вид: непонятно, дескать, что сие и откуда. Девушка решительно оттеснила меня от шкафчика и принялась со всех сторон рассматривать коробочку, чуть ли не нюхать ее. Даже достала из кармана небольшой светодиодный фонарик и принялась освещать ее со всех сторон. Потом вздохнула и махнула мне рукой: закрывай, мол! Я запер щиток, и мы, снова по бедра в снегу, вернулись по своим собственным следам к фасаду коттеджа. Леся преувеличенно громко сказала:

– Сейчас я возьму лыжи, и мы с тобой пойдем кататься, о’кей?

– Буду рад, – улыбнулся я.

Когда мы прицепили лыжи (я застегнул свои и помог ей) и немного отъехали от коттеджа, я спросил:

– Что это было?

– Давай потом, а? – улыбнулась Леся. – Мне нужно подумать, да и световой день кончается, хочется покататься успеть.

Ну пожалуйста – у меня ведь тоже появилась своя тайна: разборка Вадима с Иннокентием.

Леся предложила сегодня доехать-таки до оленьей фермы, но другим маршрутом.

– Красная трасса, всего восемь кэмэ туда, восемь назад.

Не помню, писал ли я, но дороги для равнинных лыж здесь тоже делились по уровню сложности: синие – совсем плоские, без горок и поворотов; красные – с изрядными подъемами и зигзагами; ну а на черных, говорят, требовалось кое-где отстегивать лыжи и карабкаться с ними на плечах (но таких трасс я старался избегать). Карты местности имелись на всех развилках с непременной пометкой «YOU ARE HERE»[13]. А рядом – куча указателей на местные достопримечательности, верстовые столбы… Словом, даже захочешь заблудиться – не заблудишься. Я уж не говорю о состоянии трасс, сплошь нарезанных… Оставалось лишь с тоской вспоминать разбитые лыжни где-нибудь в Лосином Острове, на которых в солнечный воскресный денек пыхтят десятки людей, мешаясь друг другу.

Мы в полном одиночестве мчались с Лесей по широкой, тихой трассе. Справа и слева от нас застыли деревья. Ветви елок и карликовых сосен завалены снегом, со стволов свисает мох: еще одно свидетельство удивительной чистоты этих мест. И тишина вокруг, такая всеобъемлющая, всепоглощающая тишина, что уши кажутся забитыми ватой… И слышно, как идет с неба снег, как он сваливается порой с веток… Правильно писал о заполярных краях Джек Лондон: «Белое безмолвие». Именно белое, и именно безмолвие. Беззвучная белизна. И нервы, истерзанные московскими стрессами и гомоном, сами собой размякают, успокаиваются…

…Впрочем, Леська – вот что значит сибирячка, говорят, они там с лыжами на ногах рождаются! – задала такой темп, что вскоре я перестал наслаждаться отсутствием звуков и красок. Девушка упорно лезла в горки, лихо съезжала с них, еще и придавая себе ускорение палками, а на равнине работала ритмично и даже щеголевато. Техника у нее оказалась что надо. Я, несмотря на свой разряд, из последних сил тянулся за ней и даже пару раз замечал (увы для моего самолюбия!), что девушка сбавляет обороты, чтобы я не отставал.

Впрочем, самоуверенность никого и нигде до добра не доводит. Не пощадила она и Леську. Стоило ей возгордиться своим умением и стилем (не знаю, по каким признакам в ее беге, но я это заметил), как норовистая судьба мгновенно сбросила ее носом в грязь (то есть в нашем случае, конечно, в белейший, чистейший снег). Мы подъехали к спуску с резким правым поворотом (на обочине даже помещался специальный знак – такой же, как на автодорогах: «крутой поворот»). Леся кинулась первой, однако не удержала лыжи в лыжне и выскочила из нее, отчаянно попыталась восстановить равновесие, но не смогла, грохнулась и кубарем отлетела аж к противоположной стороне трассы, прямо к подножию елки – и замерла на снегу в неудобной позе. Сердце у меня упало. Я бросился к ней.

В тот момент, когда я затормозил у распростертого тела, она, слава богу, подняла голову.

– Ты в порядке? – выкрикнул я.

(Сейчас, вечером, описывая события дня, когда улеглось волнение от случившегося, не могу не отметить, как незаметно, но широко вошла в нашу речь калька с английского: «Ты в порядке?» – «Are u OK?» – вопрос, который любят задавать герои американских боевиков после серии зубодробительных ударов или падения с двухсотметровой скалы.) Вот и я, как дурак, спросил в тот момент Лесю, о’кей она или не о’кей. Девушка потрясла милой своей головкой, подвигала, лежа на снегу, руками и ногами, улыбнулась и сказала: «Кажется, да». Я нагнулся к ней, подхватил под мышки и осторожно помог встать. Когда она поднялась, я не отпустил ее, а, напротив, прижал к себе.

– Ты что? – сухо проговорила она.

– Жалею тебя.

– Совершенно не нужно. Отпусти.

Я не отпускал. Довольно глупо получалось. Объятия на лыжах, ха-ха-ха.

– Я ведь не просто так, – попытался объясниться я. Кажется, место и время я выбрал далеко не самое удачное. – Ты милая, красивая, умная. Ты мне очень нравишься.

– Лыжной палкой по голове хочешь? – по-прежнему сурово молвила она. – Она острая. Не доводи до греха, отойди.

На меня подействовали не Лесины угрозы, но ее тон. Я выпустил ее и отъехал на три шага.

Белое заполярное безмолвие окутало нас.

– Не надо больше подобных приступов, – проговорила Леся. Лицо ее приобрело решительное и даже мрачное выражение.

– Почему? – прикинулся дебилом я.

– По кочану.

– А все-таки?

– Послушай, Ваня!.. Почему я тебе должна объяснять? Ты и сам все прекрасно понимаешь.

– Не понимаю, – я продолжал играть в недоумка.

Она вздохнула, словно была преподавательницей лесной школы для детей с задержанным развитием. Похоже, моя линия ухаживания оказалась не самой удачной.

– У тебя нет девушки, – промолвила она. – Во всяком случае, здесь и сейчас, в Лапландии. Я вроде бы тоже свободна – здесь. Вот ты для себя и решил: а почему бы не завести интрижку? Прекрасно могу понять. Но, знаешь ли, мне этого совершенно не надо. Извини. – Леся покусала губу. – Ты хороший друг. Умный, чуткий, веселый, внимательный. Мне приятно твое общество. Но, Вань, прости, ничего большего между нами быть не может. Для большего ведь какая-то особая химия нужна, колдовство. А любви я к тебе не испытываю. Да и, самое главное, ты ко мне – тоже.

– С чего ты это решила? За меня-то?

– Я – вижу, – безапелляционно заявила она, и я не стал с ней спорить. – А поваляться в койке, между делом, ради развлечения, – это не для меня. Поэтому если ты снова приставать станешь – я лучше одна кататься буду. Так спокойнее. И тебе, и мне.

И она отвернулась и стала отряхивать свою куртку и штаны от снега.

Я усмехнулся и спросил:

– Можно, я тебе помогу? Стараясь не задевать эрогенных зон?

Она тоже улыбнулась:

– Тогда обтруси, пожалуйста, спину.

Что ж, кавалерийский наскок не удался. Переживем. К тому же в дружбе Олеся Максимовна мне не отказывает – а бог знает, сколько мужиков с позиции хорошего друга забирались к своим лучшим подругам в постель!..

…После падения и объяснения мы потеряли темп, остыли (в смысле разогрева мышц, я имею в виду) и потому пошли дальше по трассе не спеша. Смеркалось.

(Впрочем, какое время дня здесь ни возьми – за исключением длящейся восемнадцать часов кромешной ночи, – всегда можно будет написать: «Смеркалось». Очень удобно для литератора. Глагол-то красивый. И настроение создает, и одновременно видимость действия. «Я проснулся. Смеркалось. Вышел во двор. Смеркалось. Пообедал. Смеркалось…»)

И тут, на ходу, Леся вдруг стала рассказывать мне, что она обнаружила в распределительном щитке.

– Эта пластмассовая коробочка, – сказала она, – что мы там нашли, не что иное, как подслушивающее устройство.

– Серьезно? – я сделал вид, что страшно удивлен. На самом деле, я и сам пришел к тому же выводу. – Ты уверена?

– Не забывай, – довольно важно молвила девушка, – что я работаю в детективном агентстве.

– Зачем его поставили? Кого подслушивать? – продолжил недоуменные расспросы я.

– Кого-то из нас. Во всяком случае, установили его совсем недавно, уже после того, как мы въехали…

– Почему ты так думаешь? – Лесе явно нравилось меня просвещать, и я ей подыгрывал.

– А следы на снегу? Они совсем свежие… Странно и то, что кто-то приходил из леса прямиком к щитку, и вдобавок постарался следы свои замести… На методы спецслужб похоже. Или кто-то, кто эти самые методы копирует.

– Кому, – воскликнул я, – а главное, кого понадобилось подслушивать в вашем домике?

– А ты как думаешь? – искоса глянула на меня Леся.

– Ну, если выбирать кого-то одного, я бы, конечно, отдал предпочтение Родиону. Странный он человек.

– Ты знаешь, я тоже, – кивнула она. – Хотя и у других моих соседей странностей хватает…

– А именно?

– Позже расскажу. Теперь давай ты.

– Я? Что я?

– Рассказывай, что увидел (или услышал) интересного?

– А откуда ты знаешь, что я что-то слышал?

– По виду твоему, – усмехнулась Леся.

Мы потихоньку взбирались по тягуну на холм. Белое безмолвие окутывало нас. Вокруг – ни птицы, ни зверя, ни человека, ни следов человечьего присутствия. Деревья стояли спокойные-спокойные, и казалось, что мы в гостях у самой Вечности. И даже подумалось на секунду, а не таким ли должен быть рай? Не общепринятым, с пальмами и облачками, а с тихими, красивейшими, усыпанными снегом елями… Во всяком случае, две главные составляющие парадиза – покой и тишина – царили здесь безоглядно, безоговорочно…

…А мы все суетились – то на лыжах бежали, то отношения выясняли, то загадочные истории друг другу рассказывали – и потому даже не могли как следует насладиться покоем, природой, тишиной…

…А на дворе, между прочим, смеркалось…

…Преодолевая одышку (проклятое курение, пора завязывать), я поведал Лесе о нечаянно подслушанном разговоре Вадима с бухгалтером.

– Интересно, – молвила девушка, когда я закончил. – Но возникает вопрос: ведь ты уже знал, что Иннокентий совершил растрату, так? Даже мне об этом рассказал…

– Да, со слов Сани.

– Саня… А может, твой Саня всю историю затеял? И Большова – подставил?

– Может… – дернул плечами я.

– Значит, Сашка об афере, по меньшей мере, знает?

– Наверняка.

– Зачем тогда бухгалтеру убивать Сухарова, если все равно тот – не единственный свидетель его растраты?

– Понятия не имею. Что-то тут странное, с этой растратой… Может, напрямую Сашку спросить?

– А спроси, – ритмично работая палками, ответствовала Леся.

– И спрошу.

– И другой вопрос, скорее риторический. Достаточно ли у Иннокентия смелости, чтобы совершить покушение на убийство?

– Может ли человек под страхом увольнения, да с волчьим билетом, убить? – подхватил я. – Я считаю, может. Особенно если между ним и убитым давняя, застарелая ненависть. А судя по тону, каким Сухаров разговаривал с бухгалтером, он его унижал не в первый, да и не во второй раз.

Столь длинная тирада совсем сбила мне дыхание, а Леська казалась неутомимой:

– Тогда другой вопрос. Как Иннокентий выследил на трассе Сухарова с Гореловой?

– Представления не имею. Но ты, кажется, хотела рассказать мне еще кое-что?

– Да, хотела, – кивнула Леся, энергично работая палками.

Я уже давно перешел на подъем «елочкой», а она, упорная, все поднималась классическим ходом по лыжне.

– Знаешь, из того, что я услышала, становится ясно, что Стелла, жена Родиона, далеко не простая девочка, вдруг запавшая на красивого, сильного, богатого Вадима. У нее тоже имеется какая-то тайна…

– А именно?

– Когда б я знала!.. Ну, вот, слушай, постараюсь рассказать близко к тексту. А ты в хроники нашего путешествия внеси. Глядишь, они нам и понадобятся.

– Понадобятся – зачем?

– А вдруг придется распутывать настоящее преступление? Бог его знает почему, но мне до сих пор кажется, что здесь должно произойти еще что-то… Что-то по-настоящему страшное…

Но тут мы наконец забрались на высшую точку холма, и теперь лыжня, петляя, круто уходила вниз. Там, среди деревьев, горели электрические огоньки, а указатель сообщал, что до оленьей фермы остается километр. Рядом висел предупреждающий восклицательный знак («Прочие опасности»), а подпись под ним гласила: «Dangerous downhill»[14].

– Поговорим потом. Давай аккуратней, Лесечка, – улыбнулся я. – Поедем по центру, чтоб тормозить можно было.

Мы ухнули с холма. Холодный воздух обжигал щеки, нос и глазные яблоки. Широкая, ухоженная просека петляла, на поворотах приходилось притормаживать, и душа пела от стремительного полета. Спустя пять минут яркого, словно секс, полета мы выкатились прямо на поляну, где размещалась оленья ферма.

Сразу стало ясно, что ферма – не что иное, как туристский аттракцион. Пара-тройка олешек, весьма фотогеничных, меланхолично рыли снег в поисках ягеля. Их привязали к столбикам в местах, более всего подходящих для фотосъемки. Одного, абсолютно белого, с самыми ветвистыми рогами, разместили даже вне загона, и с ним можно было попозировать чуть не в обнимку. Леся немедленно достала из своего рюкзачка фотоаппарат, и я пощелкал ее на фоне ветвисторогих животных, а потом она сфотографировала меня.

Несмотря на то что к ферме вела не только лыжня, но и трасса для мотосаней, и автомобильная дорога, экскурсантов оказалось мало: лишь финская пара средних лет с младенцем. Дитя спало в пластиковых салазках, укрытое до глаз одеялом. Я попросил парочку – и они запечатлели нас с Лесей вдвоем на фоне белого оленя.

Потом мы отстегнули лыжи, оставили их в специальных козлах у входа и зашли в самую натуральную избу – ничем с виду не отличающуюся от изб в Ленинградской или Архангельской области. Внутри стилизация под старину продолжалась. Дрова горели в открытой, вроде камина, печи, по стенам стояли лавки, в середине тянулся грубый стол, а по углам были развешаны оленьи рога, шкуры, шаманские бубны и прочие изделия народных промыслов. Приметливый взгляд мог разглядеть на каждой вещи этикеточку с ценой в евро. Дверь, ведущая на кухню, являлась одновременно стойкой. За ней стоял пухлый рассудительный мальчик лет четырнадцати. Рукописное меню, пришпиленное к стене, предлагало скромный харч: булки, сникерсы, орешки, кофе с чаем. Я вспомнил, что сегодня даже не завтракал, и от запаха кофе и свежей выпечки у меня помутилось в голове.

Я немедленно усадил Лесю за стол и купил у парнишки две чашки кофе и столько булок, сколько смог унести.

О, как же приятно было наконец-то наесться и выпить горячего! Временно я даже потерял дар речи. После еды сытость и тепло прямо волнами разливались по телу, действуя посильнее алкоголя. А тут еще Леся достала из рюкзачка небольшой термос:

– Я думаю, приносить с собой и распивать здесь позволено.

– Еще бы! В избе сидим, а не в «Савое».

Девушка разлила по кружкам чай. Я отхлебнул. В нем оказалось изрядно коньяку.

– А ты, Леська, знаешь толк в жизни! – воскликнул я, и она рассмеялась.

– Как ты думаешь, сколько стоит покататься на олешках? – спросила она.

– Ща выясним.

Рассудительный пацан за стойкой неплохо говорил по-английски.

Вот интересно, подумал я: на той же широте, но пятьюстами километрами восточнее, где-нибудь в Мурманской области, много ли найдется мальчишек, с достоинством обслуживающих туристов и сносно владеющих языком Шекспира? Наверно, очень немного… И когда они наконец появятся? Видать, ответил я себе, когда появится потребность – в лице интуристов. А когда те станут приезжать к нам? Когда появятся дороги и прочая инфраструктура, включая резаные, размеченные лыжни. То есть вряд ли при нашей жизни…

Но я отвлекся – а тем временем мне удалось выяснить расценки на прокат оленей. Потом я увидел фото, весьма неплохого качества, висевшее у стойки. На нем тот самый мальчишка из-за стойки, на сей раз в национальном финском костюме, изображался в обществе того самого суперрогатого оленя-альбиноса, с которым мы только что фотографировались. И чтоб оставить память о сегодняшнем дне – как-никак первое января, – и чтоб поощрить молодого хозяйственника, я купил за восемьдесят евроцентов открытку и попросил парнишку написать на ней его имя. Тот старательно вывел печатными буквами: TOPI KENTTALA.

Вернувшись к столу, я заметил, что Леся довольно грустно вертит в руках варежки с национальным орнаментом. Когда я подошел, девушка с неуловимым вздохом повесила их на место на стену. Зрение у меня хорошее, и я заметил на варежках ценник: «15 евро». Я доложил Лесе результаты своего маркетингового исследования: «Прогулка на оленях за полчаса стоит шестьдесят швабриков с человека».

– Ужас какой! – воскликнула девушка. – Да они тут рвачи настоящие!

– Юный капиталист заверил меня, что на других фермах еще дороже.

– Нет, за такие деньги, – совершенно искренне сказала Леся, – ни на каких оленях я кататься не хочу!

– Ты знаешь, я тоже, – поддержал я ее.

Тут, вдохновленный своим бизнесом с открыткой, к нам подошел мальчик, стал указывать на висящие по стенам шаманские бубны и вещать, что он сделал их сам, своими руками. Ценники на барабанах не вдохновляли: сто пятьдесят, двести евро – поэтому пришлось отказаться. Однако потом я отвел его от стола и, пошептавшись, договорился о другой сделке.

А когда возвратился к Лесе, она – вот упорная девчонка! – все-таки поведала мне о тайне, о которой упоминала на трассе (я, признаться, об этом уже и забыл). Во время новогодней вечеринки, вчера, она подслушала диалог.

Беседовали супруги Родион и Стелла Сыромятские (кстати, глядя на их взаимную холодность, я временами готов был счесть, что брак их – просто фикция, прикрытие). Интересным разговор стал (сказала мне Леся), когда Родион ледяным тоном спросил у Стеллы:

– Почему мы приехали именно сюда?

– Но ты же сам просил меня, – делано возмутилась девушка, – устроить тебе частную, без всяких турагентств, поездку в Финляндию! И именно в Заполярье!

– Да, я просил, – сухо отвечал Сыромятский. – Но почему ты выбрала именно эту компанию?

Молодая супруга отвечала с вызовом:

– Выбрала и выбрала, тебе что, не нравится?

– Не нравится.

– Что именно?

– Не нравится то, что ты, как я погляжу, нашла именно этих людей совсем не случайно…

Стелла хихикнула:

– С чего ты взял?

– Я вижу.

– Тебе Вадим не нравится? Или мой интерес к нему?

– На ваши шашни мне плевать. Я о том, что за ними кроется.

– А что за ними кроется?

– Хватит дурака валять! Я повторяю свой вопрос: почему именно эта компания? Ну, говори!

– Голос у Сыромятского стал угрожающим, – продолжила Леся, – и он даже, кажется, сдавил Стелле плечо или руку, потому что она вскрикнула от боли, а потом, после паузы, проговорила со слезами:

«Просто кое к кому из них у меня есть кое-какие счеты…»

– К кому? И какие? – воскликнул тут я, обращаясь к Лесе.

– Откуда ж мне знать! – отвечала моя спутница.

– Ты не поняла из разговора?

– Абсолютно нет, – покачала головой частная сыщица и продолжила свой рассказ.

Итак, Родион в ответ на Стеллино признание произнес угрожающе:

– Смотри!.. Доиграешься у меня!

– Не волнуйся, все пройдет спокойно, – отвечала Сыромятская заискивающим тоном.

– Но если ты наведешь сюда полицию, – с тихим гневом заявил ее муж, – да еще раньше времени!.. Я тебе голову отверну!..

– Тут они заметили меня и даже поняли, что я прислушиваюсь к их разговору, – проговорила Леся, – и потому резко оборвали его.

– Да, странная пара, – лениво промолвил я. Думать и обсуждать что-либо мне не хотелось. Здесь, у огня, в тепле, я угрелся и размяк. А на улице меж тем смеркалось, смеркалось – да и смерклось окончательно…

Когда мы с Лесей наконец пошли на выход, деловой финский подросток вышел из-за стойки и, смущаясь, протянул девушке рукавички, на которые она обратила свое внимание. Он пробормотал, что хочет сделать ей подарок, как десятитысячной посетительнице их фермы. Леся тоже смешалась, метнула удивленный взор на мальчика, потом строгий на меня, сперва спрятала руки за спиной, а потом все-таки взяла подарок. «Спасибо», – прошептала она по-русски, наклонилась и поцеловала пацана в щеку, чем окончательно ввергла его в огненный ступор.

Мы покинули избу, и Леся тихо проговорила мне:

– Не надо так больше делать…

– Что ты имеешь в виду? – я прикинулся шлангом.

– Ты знаешь, что.

Я пожал плечами. В душе я ликовал. «Что ж, если лихой наскок не удается, подтянем тылы и начнем длительный приступ. Но не мытьем, так катаньем, все равно ты будешь моей, девочка…»

На дворе совсем стемнело. Ферму скудно освещали несколько фонарей и новогодняя иллюминация. Мы нацепили лыжи. Настроение у меня, после чая с коньяком, сладких булок и варежек, ловко подаренных Лесе, было прекрасным. Я улыбнулся и проговорил:

– Вперед!.. Впереди двести миль по непроложенному пути, еды хватит всего дней на шесть, а для собак и совсем ничего нет.

– Откуда это? – спросила Леся.

– Что?

– Про двести миль непроложенного пути. Ведь это цитата?

– Да, цитата. Джек Лондон, «Белое безмолвие».

– Шутки шутками, – девушка зябко поежилась, – однако правда: как мы пойдем по лесу в темноте?

– Хочешь, вызовем такси?

Леся упрямо помотала головой:

– Нет, не хочу.

Сквозь серую пелену пробивалась почти полная луна. Она озаряла нас мертвенным неверным светом. Я указал на ночное светило лыжной палкой.

– Этого прожектора нам хватит. Плюс белизна снега. А кроме того, пойдем другим путем, не через лес, а вдоль горы. Километраж больше, но через два кэмэ начнется освещенная трасса. Не бойся, не заблудимся.

– Этого я боюсь здесь меньше всего, – улыбнулась девушка. – Поэтому веди меня, Сусанин. Тебе я доверяю.

Мы ступили на лыжню. Леся несколько раз оттолкнулась палками, а потом вдруг обернулась ко мне и спросила:

– А правда странно, что сегодня первое января, Новый год?

– Да, верится с трудом. В России все сейчас у телевизоров, над вчерашними салатиками угасают.

И тогда девушка с чувством произнесла:

– Такого классного Нового года у меня еще никогда не было!..

…В базовый лагерь мы вернулись уже в кромешной темноте, когда часы показывали половину шестого, уставшие и голодные. Не знаю, как Леся, а я готов был съесть барана. Хорошо, после новогодней вечеринки осталось множество закусок и даже горячего.

Леся отправилась в свой домик переодеваться, а я навалил себе гору салатов, разогрел в микроволновке пирожки, взял баночку пива – и блаженствовал. Народ циркулировал – приходил, уходил, – однако я ни на кого не обращал внимания. Какие там люди, когда впервые за день можно отъесться! Три булки на ферме меня только раззадорили.

Краем глаза я видел, что явились с горы хмурые, заснеженные Иннокентий с Валентиной. Уселись по разные стороны дивана, ждали, когда согреются горнолыжные ботинки, чтобы их снять. Со мной даже не поздоровались. Из своей спальни вышла Настя, вынесла грязную тарелку и чашку. Видимо, Вадим принимал пищу в постели. Я мельком подумал, что сегодня я его еще ни разу не видел, только слышал голос. Из нашей с Саней комнаты выполз мой дружбан, вид имея весьма заспанный. Я к тому времени уже перешел к кофе и предложил налить чашечку и ему. «Давай, коль не шутишь!» – прорычал он сиплым со сна голосом. А когда мы покончили с десертом, я предложил Сашке покурить и прогуляться. Меня мучили два вопроса, которые я хотел задать другу немедленно.

Мы не спеша отправились вдоль по нашей лесной улице, где там и сям среди елей были разбросаны деревянные коттеджи. Кое-где светились окна, переливалась праздничная иллюминация, однако большинство домиков так и остались темны и пусты. Сквозь деревья была видна белая поверхность до сих пор еще освещенной горы, по ней черными точками скользили припозднившиеся лыжники.

Я рассказал Сане о том, что Иннокентий вчера лазил в мой ноутбук, смотрел мои файлы.

– Какого черта ему там понадобилось?! – воскликнул я.

Мой приятель ухмыльнулся:

– А ты сам у него спроси.

– И спрошу, да только настроение в Новый год портить неохота. Может, у тебя есть какое-то объяснение? Ты ж вашего Кена лучше знаешь. Он, что: клептоман, параноик?

– Не в этом дело, – со смешком ответил Сашка. – Думаю, наш Иннокентий считает, что ты взят сюда для того, чтобы со временем занять его должность. А здесь к тебе наше начальство, типа, приглядывается.

– С какого бодуна он так решил?

Мой приятель промолчал, и меня осенило:

– Ты ему, что ли, сказал?!

– Допустим.

– Но зачем??

– Во-первых, о том, что ты, возможно, будешь нашим финансистом, я сказал не Кену, а Вадиму; а там уж и до Кеши дошло.

– Зачем тебе это понадобилось?

– Надо ж было оправдать твою поездку сюда. А то б они с Петей на твое место своего человека взяли. А на фига мне такое счастье – жить с чужим мужиком в одной комнате?

– Значит, ваше начальство присматривается ко мне как к будущему главбуху? Притом, что я сальдо от сальто не отличаю? А бульдо – от бульдога?

– А от тебя что, убудет?

Я покачал головой:

– По-моему, тебе просто нравится ставить всех в неловкое положение. И дразнить Кена.

– Ладно, кто бы говорил о неловком положении! Я тебя обеспечил крышей над головой, кормежкой, развлечениями, бабу тебе предоставил…

– Лесю не трожь! – предупредил я, сжимая кулаки, и Саня сразу заткнулся и перевел разговор на другую тему:

– А Иннокентия я действительно дразню. Чертовски приятно поиздеваться над своим непосредственным начальником – особенно когда под ним кресло шатается.

Мой друг сам вывел разговор на второй интересующий меня вопрос.

– Кстати, ты мне рассказывал, еще по дороге, что Иннокентий проворовался. А откуда ты сам об этом узнал? И кто рассказал про растрату вашему боссу?

Саня ухмыльнулся:

– А как ты думаешь?

– Ты Иннокентия заложил?

Мой дружбан хохотнул, развел руками и ответил почему-то на своем дурном английском:

– Ху ноус, ху ноус…[15]

Мы повернули к дому. Разговор с Сашкой вышел каким-то мутным. И оставил у меня острое чувство неудовлетворенности и недовольства приятелем.

…Больше ничего интересного или любопытного в тот вечер, первого января, не случилось.

Случилось – ночью.

…Когда все уже улеглись – довольно рано, и я, опять в полном одиночестве, устроился в гостиной, чтобы записать события сегодняшнего дня, – произошло еще кое-что. Писать об этом мне стыдно – но придется, раз уж я решил вести дневник честно. Без купюр.

Когда я уже заканчивал отчет о событиях первого января, из комнаты, где жили Вадим и Настя, раздался мягкий шум, этакая ласковая возня. Вскоре шум и причмокивания, и неразборчивое бормотание превратились в ритмичное дыхание и воздушные стоны. Я замер на месте, ни жив ни мертв. Вздохи становились все глубже, постанывания – все громче, пока не превратились в краткий и шумный мужской рык и женский протяжный стон.

Признаться, эта звуковая порнуха настолько меня возбудила, что мне, чтобы успокоиться, пришлось пробираться в ванную и там принимать ледяной душ. Будь проклята эта моя все никак не кончающаяся юношеская гиперсексуальность!

2 января

Этот день, один из самых страшных в моей жизни, я вряд ли когда-нибудь забуду… нет, не забуду вообще… вид окровавленного тела, распростершегося…

Нет, надо рассказывать по порядку – а это трудно… мысли мешаются… всплывает, безо всякой хронологической связи, то одно, то другое… все, я должен взять себя в руки и записать-таки по порядку, что случилось. Не только ради своих достаточно эфемерных (или, точнее сказать, виртуальных) долгов пред френдами из коммьюнити, которые ждут очередную главу моего повествования, но и потому, что – хорошо известно из психологии! – процесс вербализации собственных травмирующих впечатлений помогает рассказчику пережить их, смягчает остроту…

Итак. Я собрался с мыслями. Я готов повествовать.

Второе января началось, можно сказать, совершенно обыденно – мы привыкли уже к жизни за Полярным кругом, в стране Суоми, и стали воспринимать ее прозаично. Утром, еще затемно, когда мы едва позавтракали, девушки (Леся со Светой) явились к нам. И Светка категорически заявила, обращаясь ко мне и апеллируя к своей подруге:

– Все! Хватит вам по лесам бегать, оленей пугать! Что за безобразие? Приехали на горнолыжный курорт, а сами, как лохи, бегаете на лыжах обычных. И вам не стыдно? Все на гору, стройными рядами!

Леся неуверенно глянула на меня. По ее взгляду я понял, что ей, конечно, хотелось бы покататься с горы, но… У нее не особо получается… и нет модной экипировки… и ски-пасс дорого стоит… Тут гаркнул Саня:

– А свои ски-пассы вам Родион со Стелкой отдадут. Они все равно сегодня в Рованиеми едут.

Леся заметно приободрилась, а я решительно поддержал друзей:

– Да! Надоело уже на горки залазить своими ножками! Пусть нас подъемники покатают!

А Светка схватила Лесю за плечо и что-то горячо зашептала ей в ухо – из ее монолога я услышал лишь пару обрывков фраз: «…вполне нормальный прикид…» и «…другие еще в сто раз хуже катаются…». Саня довольно ухмылялся – причем с таким видом, что я заподозрил, а не он ли придумал, как затащить нас назад на гору?

И Леся сдалась. Сказала: «Едем».

Мы надели горнолыжные ботинки и взяли доски. Свою маску и «балаклаву» я отдал Лесе, у которой никаких горных аксессуаров не имелось.

Пока мы поднимались с ней на кресельном подъемнике, плечом к плечу, я нашептал ей, в речи, полной эвфемизмов, как слышал вчера отголоски бурного секса между колченогим Вадимом и его женой. Рассказал неспроста: было интересно, как девушка прореагирует на столь откровенное повествование. Леся лишь слегка покраснела – а может, это морозный ветер разрумянил ее щеки? – и в ответ, совершенно для меня неожиданно, с улыбочкой сказала:

– А я тоже вчера слышала, как Петр Горелов домогался своей Жени. Но ничего не получил, в отличие от Вадима, – она стрельнула в меня лукавой улыбочкой и тихо добавила: – И тебя. – А потом, не давая мне осмыслить свою последнюю реплику, немедленно закруглила разговор: – Паршивая звукоизоляция в этих коттеджах!

Тут я подумал, что раз Леся свободно говорит о сексе, то, возможно, она совсем не такая уж недотрога, как кажется на первый взгляд. И у меня, если разобраться, не столь плохие шансы.

…На горе собрались все наши, за исключением травмированных Вадима и Жени и отбывших в местную столицу Стеллы с Родионом. Присутствовали и бухгалтер Иннокентий, весьма хмурый (мы-то с Лесей знали причину его недовольства – вчерашний ультиматум Вадима), и его супруга Валентина с вечно поджатыми губами. Были и женушка Вадима Настя (сегодня особенно, как показалась мне, шумная и деятельная), и весьма смурной (по моим впечатлениям) Петр Горелов. Ну и, конечно, мы вчетвером: Саня, Светка, Леся и я. Народу на горе оказалось совсем немного – особенно, как просветил меня мой друг, в сравнении с альпийскими или пиренейскими курортами. Однако людей все равно здесь тусовалось гораздо больше, чем мы с Лесей привыкли видеть в последние три дня. Я даже очумел в первый момент от обилия лыжников. Вторым моим потрясением стало количество катающихся русских. Да, слышалась кое-где финская речь, попадались слегка затюканные англичане, но процентов шестьдесят – да что там шестьдесят, все семьдесят – семьдесят пять! – составляли наши соотечественники.

Теперь, задним числом, я начинаю думать: а почему, собственно, следует искать убийцу только среди нас, одиннадцати оставшихся? Ведь кто угодно мог, подобно нам, приехать сюда на машине, арендовать коттедж или поселиться в гостинице, а потом совершить свое черное дело. Самое неприятное, что сейчас этот тип уже мчит на юг, к российской границе! И каким образом преступника теперь можно вычислить?

Впрочем, я забегаю вперед. Мысли мои невольно сбиваются к происшедшей трагедии… Но утром и днем, раз за разом спускаясь на доске к подножию горы и вздымаясь вверх на подъемнике, я ни о чем подобном не думал. И никакие предчувствия меня не мучили.

Мы наслаждались катанием. Гора здесь имелась всего одна, и невысокая, однако трасс и подъемников действовало предостаточно, и постепенно наша компания рассредоточилась. Однако я практически все время находился рядом с Лесей: ненавязчиво подсказывал, помогал. Сначала держались поблизости от нас и Светка с Сашкой. Светлана тоже по мере сил страховала и подучивала свою подружку. И даже Настя Сухарова, несмотря на изрядную разницу в возрасте и социальном положении, проявила удивительную любезность и помогала Лесе. Казалось, ей доставляет удовольствие находиться вместе с молодежью, она подпитывалась от нас энергией – а самой юной являлась среди нас двадцатилетняя Леся, да она вдобавок и требовала заботы. И Настя с удовольствием и терпеливо возилась с ней, и непроизвольно думалось, что у Сухаровой вполне уже могла быть дочка, пусть и не двадцатилетняя, но вполне тинейджер. Интересно, почему у них с Вадимом нет детей?..

Благодаря вниманию, которым окружили мою подругу опытные лыжники, а особо Настя, к концу дня катание стало доставлять девушке очевидное удовольствие. Она перестала падать, начала скользить уверенно и даже порой лихо.

…Если меня будут спрашивать – а меня наверняка будут спрашивать, – кого из наших, когда и как долго я видел во время катания, я, не колеблясь, отвечу, что Лесю и Настю Сухарову я лицезрел практически постоянно. Сашка сначала почти все время крутился поблизости, но в какой-то момент, наверное, около двух дня, вдруг исчез, и я не встречал его до тех пор, пока трагедия уже не свершилась. Света какое-то время оставалась с нами, а потом тоже пропала – то ли перебазировалась на другой подъемник, то ли отправилась домой, то ли зарулила в бар.

Что касается бухгалтера Иннокентия и его супруги Валентины, то их я потерял из виду почти сразу же, еще утром, около одиннадцати.

Петр Горелов до поры до времени тоже находился с нами, но около часа дня ему кто-то позвонил по мобильнику, он коротко поговорил и, никому ничего не сказав, исчез из поля зрения, и больше я его на горе не видел.

Впрочем, меня, наверно, спросят: что означает мое заявление, что я видел Лесю и Настю ПРАКТИЧЕСКИ все время? Объясняю. Представьте: мы стоим все вместе, втроем, на склоне. Настя отталкивается палками и мчится вниз, мы видим ее спину. Мы с Лесей тоже начинаем спуск. Естественно, теряем Сухарову из вида. А через три минуты, у подножия, я замечаю ее, садящуюся на подъемник. Мы торопимся вслед за Настей, впрыгиваем в кресла на семь-восемь рядов ниже ее – а когда поднимаемся, снова встречаем ее наверху. Вопрос: могла она за то время, что мы теряли ее из виду – за те пять, много семь минут, – каким-то загадочным образом исчезнуть, незаметно совершить убийство и столь же стремительно и невероятно вернуться на гору? Думаю, это абсолютно исключено…

Итак, я подхожу к главному и чувствую, что пальцы не слушаются. Я охотно оттянул бы этот рассказ и дальше, живописуя гору, потрясающий вид на тундру, открывающийся с нее… Описывал бы снег, легкий морозец, ветер в лицо… Но… Пора начать о самом страшном.

Где-то часа в четыре, когда совсем стемнело, а склон освещали лишь молочно-белые фонари на мачтах, мы с Лесей решили пойти домой. И есть уже хотелось зверски, и болели с непривычки бедра и икры, и глаза у меня устали без очков от сверкания снега, а незащищенные щеки и нос горели от ледяного ветра. Настя решила остаться на склоне еще ненадолго – она, кажется, была настоящей горной фанаткой.

Мы с Лесей спустились с горы на бордах последний раз, отстегнули доски, взвалили их на плечи и зашагали к своим коттеджам. Идти нам было под горку метров триста. Достигнув развилки – направо через двести метров ее коттедж, налево через двести метров мой, – мы не стали сговариваться о дальнейшем времяпрепровождении, просто тепло распрощались и разошлись.

Жилище наше оказалось незапертым – впрочем, за все время проживания здесь я не припомню случая, чтобы оно замыкалось. Во-первых, ключ на всех шестерых имелся только один; во-вторых, в последние дни дома всегда был Вадим; а в-третьих, трудно было вообразить, что в столь спокойном месте кто-то может посягнуть на наше имущество. Я поставил доску в сарай и вошел в дом. Я отдувался, меня шатало. Слишком уж я накатался и ошалел от воздуха, движения и постоянного общества Леси.

Дом был пуст. Ни людей, ни голосов, ни радио. Я скинул куртку, засунул ее в сушильный шкаф и прямо в бордических ботинках (снег все равно здесь девственно чист, следов не остается, лишь капли прозрачной воды, которые потом бесследно испаряются) прошел через гостиную в туалет. Меня, помню, слегка удивило, что оконце в санузле распахнуто настежь, но притом в ванной комнате не холодно. По краям зеркала, висящего над раковиной, я заметил исчезавшие прямо на глазах капельки воды.

Вымыв руки, я вышел в гостиную (она же столовая) и тут заметил, что дверь в спальню Сухаровых чуть приоткрыта. Это показалось мне странным, поскольку, когда там был Вадим (в последнее время, понятное дело, он сидел там почти безвылазно), он обычно наглухо закрывал ее. И какая-то странная, нехорошая тишина царила в его комнате… Итак, я заглянул внутрь спаленки с мыслью: «Если не спит, поздороваемся, перемолвимся парой фраз». Но… Я сразу увидел, что Вадим, совершенно раздетый, с одним только гипсом на ноге, лежит на кровати, странно изогнув голову. Но самым главным и пугающим было не это. Вся грудь его, и кровать, и пол были залиты чем-то красным, и даже на стене имелось несколько красных пятнышек… Я сначала, грешным делом, подумал, что это шутка – глупая, святочная, рождественская шутка, – и изменившимся, дрогнувшим голосом, похолодев, окликнул его. Тот не шевелился, и только тогда я увидел багровый разрез на его шее и понял, что это совсем не шутка, что Вадим Сухаров мертв. Что его – убили…

Я не стал входить в комнату и налегке, не одеваясь, бросился в соседний коттедж. Там была Леся, а она, в конце концов, без пяти минут дипломированный юрист и сотрудник детективного агентства и должна знать, как поступать в подобных случаях. Несколько сот метров до соседнего домика я пролетел как на крыльях, подгоняемый растерянностью и страхом.

Когда я ввалился в дом, Леся еще не переоделась. Она, довольная и вся красная с морозца, сидела за обеденным столом и пила чай с конфетами. А компанию ей составляли Гореловы, Петя и Женя, и вид у этой парочки был, словно они только что поднялись с постели: оба в халатах, розовые, довольные.

Прямо с порога я выпалил: «Вадима убили!» – и увидел, как бледнеют и вытягиваются лица всех троих. «Как?!» – выкрикнул Петя. Женя в отчаянии схватилась за голову. И только Леся не потеряла присутствия духа. Она повлекла меня к выходу из домика. На крыльце коротко спросила:

– Ты уверен?

– Да. Он не дышит. И кровищи там…

– Надо вызывать полицию. Сможешь?

– Какой номер?

– Попробуй 112 с мобильного. Думаю, они говорят по-английски. Ты там ничего не трогал?

– Нет. Даже двери не касался.

– Пошли осмотрим место преступления.

– А можно ли? Это дело полиции.

Мне совершенно не хотелось снова видеть бездыханное тело и кровищу.

– Пока полиция не приехала, можно. Из коттеджа и позвоним.

Теперь я думаю, что Леся сделала все, конечно, не по правилам. Надо было тут же вызвать полисменов и никуда не ходить. Однако в ней, кажется, взыграло свойственное неофитам ревностное отношение к работе. Ей хотелось оказаться профессионалом, который самым первым осмотрел место преступления. (Я так и не нашел в себе силы зайти в ту комнату. Да и Леся, после десятиминутного пребывания внутри, вышла изрядно побледневшая.) И еще она дала мне дельный совет: «Если у тебя в вещах есть что-то недозволенное – или очень нужное тебе сейчас же, возьми с собой». Так, благодаря ей, я сохранил на сегодняшний вечер и свой ноутбук, и бутылочку текилы – оба предмета весьма сильно скрасили мне вечер.

Что было дальше, когда приехала полиция? Что они сказали?.. Рассказывать об этом сейчас мне, во-первых, неохота, а во-вторых, все лица и события переплелись в моем бедном мозгу, и я уже совершенно не уверен, в какой последовательности все происходило… Помню патрульную машину, с мигалкой и сиреной подскочившую к нашему тихому домику… Затем еще две, без опознавательных знаков, но явно полицейские… Желтую ленту, которой по периметру обвили наш бедный коттедж… Совершенно опрокинутое лицо Насти, когда ей сообщили трагическую весть… Помню, как она бьется в руках двух дюжих констеблей, крича: «Пропустите! Пропустите меня к нему…» Почему-то запомнились ее разбросанные прямо по снегу лыжи, палки, шлем, маска и то, как сиротливо выглядели эти вещи, совершенно забытые хозяйкой… Помню, как реагировал на известие о смерти Вадима каждый из наших, постепенно собиравшихся вокруг домика. Стелла, например, разразилась диким приступом истерического хохота, а Иннокентий, кажется, не смог сдержать вздоха облегчения…

Затем, уже совсем вечером, около восьми, финский полицейский, очевидно главный (но в штатском), собрал нас во втором нашем домике (там, где жили Леся со Светой, Гореловы и Родион со Стеллой) и на очень приличном английском заявил, что он приносит извинения, но в нашем жилище будут продолжаться следственные действия. (Его речь переводил на русский Родион, однако в переводе нуждались только, как мне показалось, Иннокентий с Валентиной да Стелла и Саня). Настя находилась в прострации, она плакала в объятиях Жени, а та утешала ее, нашептывая что-то.

Полицейский заявил, что приносит извинения за доставленные неудобства, а городской совет в срочном порядке рассмотрел наш вопрос и разрешил нам за счет города временно, на одну ночь, перебазироваться в другой домик, по соседству, не хуже классом. Еще констебль попросил никого из нас не выезжать из города и заявил, что с завтрашнего дня он и его коллеги начнут опрашивать нас в связи со случившимся.

Мы перебазировались в новый, предоставленный нам финскими властями коттедж – однако не все. Настя осталась во втором домике вместе с Женей. Женя уложила подругу на супружеской постели, выселив мужа в гостиную. Санек тоже – ничего в нем святого! – дурашливо утверждал, что ему страшно, и просился в спальню к девочкам, Свете и Лесе, – но был, естественно, послан. В итоге мы вчетвером (я, Сашка и Иннокентий с Валентиной) заняли один из пустовавших коттеджей, расположенных неподалеку. Постельного белья здесь не имелось, из своего домика нам не разрешили взять даже зубные щетки – что вызвало кучу злобных комментариев Валентины. «И в вещах наших они будут рыться, мерзавцы! Я в Страсбургский суд обращусь!»

В итоге наконец все улеглись…

Я сижу сейчас в новой гостиной и пишу на своем сохраненном (спасибо Лесе) лэп-топе эти строчки… И постепенно хмелею от текилы… В окно виден наш ставший уже родным домик. У его порога стоят две полицейские машины, в том числе фургон. Внутри дома во всех комнатах горит свет…

А получасом ранее я наблюдал интересную сценку. К домику, где проходил обыск, вдруг подошла Леся. Ее встретил дежурный полицейский, она коротко поговорила с ним (очевидно, по-английски; все финны, особенно молодые, бодро спикают на инглише), и он вызвал на крыльцо того главного, что объявлял нам о переселении. (Тот нам представился, но имя-фамилию его, с большим количеством «у», я, разумеется, тут же забыл, а должность его была комиссар полиции… Звучит красиво, но насколько комиссар полиции у финнов важная птица, бог весть…) Во всяком случае, Леся показала ему какое-то удостоверение; после этого они минут пятнадцать о чем-то поговорили, причем вид у комиссара был весьма уважительным, словно беседа действительно шла между коллегами. Затем они попрощались, и финский полицейский вернулся в дом, где произошло убийство, а Леся поспешила к себе в коттедж.

Не сомневаюсь, что беседовали они о происшедшем. Интересно, что Лесе удалось выяснить? Как произошло убийство и, главное, какие улики нашли внутри финские полицейские?

3 января

Сегодня утром изысканно вежливый полицейский комиссар (по имени Ууно Утанен, как я понял на слух) снова собрал нас всех в домике, где жили Леся и другие, и объявил (опять-таки по-английски, в переводе Родиона), что следственные действия в нашем коттедже окончены и мы можем вернуться. Семья бухгалтера, особенно Валентина, встретила это известие бурным выражением облегчения, да и мне, признаться, не слишком хорошо спалось на новом месте. Полисмен заявил также, что уездному управлению полиции пока не удалось найти официального переводчика с финского на русский (каковой обязан в данном случае присутствовать при проведении ряда следственных мероприятий). Поэтому допрашивать нас будут завтра, в крайнем случае послезавтра. До того времени он просит никого из нас не покидать город. Последнее сообщение было встречено возгласами недоумения, насмешками и даже плохо скрытым негодованием. Не очень-то мы, разумеется, стремились, чтоб нас допрашивали, – но при этом каждый из нас, я думаю, отчетливо понимал, что без этого все равно не обойтись. А тут – опять отсрочка… Уж на что не любит работать наша родная милиция, но неспешность полиции финской вызвала у меня даже оторопь. Или у этих ребят есть какие-то свои, особенные, заполярные методы, позволяющие раскрыть убийство и без допросов свидетелей? Хорошо бы.

Полицейский комиссар откланялся и ушел. Мы, одиннадцать человек, остались в столовой. Украдкой я осмотрел всех.

Настя Сухарова после гибели мужа будто омертвела. Она сидела неподвижная, как робот, у которого отключили питание, лицо ее ничего не выражало, а глаза были скрыты под солнцезащитными очками. Странно, но примерно такое же – отсутствующее – лицо было у Петра Горелова. Черных очков тот не надевал, но создавалось впечатление, что он смертельно хочет спать: Горелов глядел в одну точку, с усилием таращил глаза, а они никак не хотели как следует раскрываться. Волосы его были всклокочены. Я готов был держать пари, что он сегодня не умывался. Между вдовой и мужем сидела покалеченная Женя, вытянув и положив на лавку свою больную ногу. Ее лицо, казалось, постарело на несколько лет и хранило следы недавних слез. Временами она, будто что-то вспомнив, начинала поглаживать свою подругу по плечу. И даже Светка, по жизни вроде бы вечно веселая и беззаботная, чувствовалось, переживала смерть Вадима. Уголки ее губ скорбно опустились. Временами, словно она вспоминала что-то, ее глаза наполнялись слезами. Она делала усилие, смаргивала слезу, но через какое-то время влага выступала снова.

Остальные присутствующие держались иначе. Их, разумеется, потрясла смерть Вадима, но особой скорби они не испытывали – да и с какой стати? Моя Леся впервые увидела его пять дней назад и за то время, что мы провели в Лапландии, вряд ли успела перемолвиться с ним даже парой словечек. Столь же чужим убитый был и для Валентины, и для странного человека Родиона. Они и не пытались изобразить печаль по поводу утраты. Сашка вообще человек непробиваемый, ничто его не берет, несмотря на то что он хорошо знал Вадима, проработал с ним в фирме три или четыре года. А бухгалтер Иннокентий не то чтобы радовался – довольное выражение в нынешних обстоятельствах выглядело бы глупо и оскорбительно, но в его глазах я прочитал, что он испытывает от гибели начальника скорее облегчение.

А вот кто выглядел откровенно радостно – так это Стелла Сыромятская. Ее почти сияющее лицо смотрелось по меньшей мере бестактно. И вдобавок нелогично – учитывая, какой интерес Вадим вызвал у нее как мужчина. Мне еще подумалось, что если убийца вдруг она, то довольно глупо с ее стороны столь открыто демонстрировать свое удовлетворение случившимся.

Молчание нарушил Сашка. Он протянул с утрированным акцентом:

– Тааа… Ничеффо себбе сккоросстти у горяччих финнсскких ддеттекктифоф!..

– Эдак мы из этой дыры еще месяц не выберемся! – нервно воскликнула Валентина.

– А зачем нам выбираться? – легкомысленно возразила Стелла и сладко потянулась. – Гора, снег, лыжи, погода прекрасная, жратва в магазинах вкусная!.. Визу, может, продлят по такому случаю.

– Это вам, дорогуша, – напустилась на нее жена бухгалтера, – можно хоть всю жизнь напролет баклуши бить, а мы люди работающие!

– Валечка, все равно сейчас новогодние каникулы, – попытался урезонить свою половину Иннокентий, – вся страна отдыхает, и коттедж у нас проплачен до двенадцатого.

– Ни минуты!.. – с пафосом проговорила Валентина. – Ни минуты я не желаю больше оставаться в доме, в котором произошло убийство!

Настя опять заплакала: вернее, слезы тихо заструились из-под очков по ее щекам. Почувствовав, что подруга распереживалась, Горелова обняла ее за плечи и стала шептать в ухо что-то утешительное.

– Да, дурацкое положение! – воскликнул Саня. – И отдыхать никакого настроения нет, и дело действительно с места не двигается. Переводчик с финского на русский им нужен, подумать только!

Я вдруг вспомнил, как Родион говорил по-фински с каким-то чуваком в баре гостиницы в Оулу – однако вслух комментировать сей эпизод не стал, тем более что и Сыромятский помалкивал, что знает язык страны Суоми. К тому же кто знает, удовлетворит ли уровень родионовских знаний финских полицейских? Не придется ему, например, прежде чем переводить на допросах, предварительно сдавать экзамен или, скажем, учить наизусть «Калевалу»?

– Господа, у меня есть предложение, – вдруг вступила в разговор Женя. Голос ее прозвучал тихо, но отчетливо, поэтому все повернулись в ее сторону. Она временно перестала обнимать убитую горем подругу и с гримасой боли переменила положение больной ноги. – Среди нас находится без пяти минут дипломированный юрист, сотрудник столичного детективного агентства. Более того: нынешним летом этот человек уже раскрыл запутанное и весьма нашумевшее убийство – продюсера Брагина, если помните…

Я перевел взгляд на Лесю. Она вся зарозовелась и опустила очи долу. На лицах тех присутствующих – Светином, например, или Санькином, – кто знал о роде занятий девушки, читалось заинтересованное любопытство: а что дальше? Прочие глядели на Горелову удивленно и вопросительно: откуда, мол, среди нас частный детектив?

– Поэтому, – продолжила Евгения, – я предлагаю попросить этого человека расследовать убийство Вадима. Она русская, она наш товарищ, поэтому ей будет легче, чем финской полиции, очертить круг подозреваемых и отыскать следы, ведущие к постороннему преступнику…

Женя, употребив местоимение женского рода, обозначила пол сыщицы, и взоры тех, кто не знал, кто есть кто, устремились на Светку, Валентину, Стеллу – однако все чаще останавливались на зардевшейся Лесе.

– Мы посоветовались с Настей, – вдова в этом месте кивнула, подтверждая слова подруги, – и решили, что можем, совместными усилиями, заплатить за расследование три тысячи евро, не считая разумных накладных расходов…

Услышав сумму, всклокоченный Петр сделал мину: мол, дорого, – однако вслух не возразил.

– Остается спросить, – проговорила Женя (ее все слушали, не прерывая, и я подумал, что в ней таится весьма значительный невостребованный талант руководителя), – нашего частного сыщика, согласна ли она с данным предложением… – И Горелова в знак того, что она закончила, переменила позу за столом, вновь поморщившись от боли.

Леся зачем-то встала. Выглядела она юной и растерянной, словно восьмиклассница. Однако из ее уст присутствующие услышали слова, переиначивая известную поговорку про мальчика и мужа, не девочки, но леди. Бизнес-леди. Совершенно уверенно и внятно девушка сказала:

– Если вы мне окажете такое доверие, я готова взяться за это дело. Однако я стану расследовать убийство Вадима Георгиевича при одном условии. А именно: все, кто здесь присутствует, без исключения, согласятся с тем, что я буду искать убийцу. И, стало быть, вы станете отвечать на все мои вопросы, даже на те, которые покажутся неудобными. И последнее. Я не стану покрывать убийцу, какие бы узы дружбы меня с ним (или с ней) ни связывали, а также если она или они, – быстрый взгляд в сторону Жени с Настей, – окажутся в числе моих работодательниц.

В целом выступление Леси произвело на собравшихся весьма благоприятное впечатление – только на лице Стеллы застыла саркастическая ухмылка, а губы Валентины скривились в ядовитую ижицу. Впрочем, Иннокентий с Родионом тоже особого счастья по поводу кандидатуры следовательницы, как мне показалось, не испытывали.

Однако Саня прокричал первым – вот мощный мозг, сразу сообразил, что Лесю надо поддержать:

– Конечно! Пусть расследует! Мы согласны!

Ему поддакнула Светка:

– Да, и я тоже готова поддержать кандидатуру Олеси Евдокимовой.

Я пока помалкивал, не спешил – для того, чтобы если кто-то заартачится, поспорить с противниками, убедить колеблющихся и оставить за собой последнее слово.

– Ну, я готова, – молвила Горелова, – и Настя тоже – само собой, мы обе согласны. Это вообще наша идея. А ты что, Петя, молчишь?

Ее муж словно очнулся, быстро подергал головой из стороны в сторону, как будто у него начался тик, взъерошил волосы и невнятно проговорил:

– Согласен, Женечка, я с тобой согласен.

И тут выступила Валентина:

– Еще чего! Чтобы всякая соплюшка нас допрашивала!

Женщину перебила Стелла:

– Наоборот, прикольно! Будет как в детективе Агаты Кристи. А Леся будет мисс Марпл, ха-ха-ха!

Ее легкомысленное выступление весьма весомо поддержал муж Родион:

– Разумно. Я за.

И тут вклинился Иннокентий. Он обращался к своей супруге:

– А по-моему, Валечка, довольно дельно придумано. Ведь не можем же мы сидеть сложа руки! А тут хоть что-то будет делаться.

Валентина поджала губы, однако ничего не возразила.

Тут я проговорил, очень тихо, будто бы даже про себя:

– Думаю, те, кто сейчас выступает против частного расследования, должны вызывать наибольшие подозрения.

Люди, кому я адресовался, мою реплику очень хорошо расслышали.

– Не надо грязи, юноша! – возвысила голос бухгалтерская жена. – И не надо провокаций! Я только о том, что получится. Но чтобы она тут ковырялась, я не против, тем более что платить за ее услуги не мне. А если девочка захочет допросить меня – что ж, чтобы не вызывать подозрений, – саркастически промолвила Большова, – заявляю, что я согласна и у меня от следствия, – язвительно выделила она последнее слово, – секретов нет.

Выглядела Валентина весьма воинственно. Взгляд ее метал молнии и в мою сторону, и в Лесину, она гневно смотрела и на мужа, и на Горелову.

– Итак, все за, – подытожил я и вопросительно глянул на Лесю.

Девушка не теряла контроля ни над собой, ни над ситуацией. По-прежнему стоя, она обвела присутствующих взглядом (румянец, вспыхнувший было на ее лице, почти угас) и проговорила:

– В таком случае я готова прямо здесь и сейчас начать опрос. А потом хотела бы поговорить с каждым из вас по отдельности. Никто не против?

Сидевшие за столом переглянулись, Иннокентий пожал плечами, Валентина в очередной раз скривилась, Родион с высокомерным видом усмехнулся – однако никто в открытую не выказал недовольства, а Саня воскликнул:

– Давай, Леська, валяй!

Леся подошла к камину. Оттуда ей были видны лица если не всех, то большинства присутствующих. Держалась она с большим достоинством и нисколько не тушевалась, словно каждый день проводила допросы – тем паче коллективные. А ведь все в нашей компании были старше ее, кое-кто даже примерно вдвое.

– Я хотела бы попросить, – сказала Леся, – своего друга Ивана Алябьева, – она обернулась ко мне, – вести запись нашего собрания. Это поможет мне впоследствии, когда я перейду к анализу фактов. Ты не против, Иван?

– Помочь следствию – мой священный долг, – откликнулся я.

Фактически девушка предложила мне вести протоколы допросов, что, по-моему, мало кому понравилось. Однако коль скоро народ согласился на главное – позволил Лесе вести расследование, – у них хватило ума не спорить по поводу частности: моей роли стенографиста.

Блокнот с авторучкой я всегда ношу с собой. Я вытащил их из кармана и положил на стол. Я не сомневался, что запишу речи если не дословно, то очень близко к тексту. Навыки быстрописьма мне привил родимый вуз на своих многочисленных лекциях.

– Можно начинать? – спросила Леся, но вопросительная интонация никого не обманула: девушка уверенно брала бразды правления в свои женственные, но, как оказалось, весьма хваткие ручки. Я сделал пометку в блокноте: «3 января, первый допрос».

– Для начала я хотела бы узнать, – продолжила юная следовательша, – что каждый из вас делал в то время, когда было совершено убийство.

Родион перебил ее:

– Вы для начала скажите: когда произошло убийство?

– Ментовские штучки, – вполголоса прокомментировала Валентина. – А вдруг кто на дешевую покупку клюнет?

– Это всего лишь показатель, что девушка знает свое дело, – успокаивающе молвил жене Иннокентий.

– Да уж, не сомневаюсь, что опыт у нее о-очень богатый… – в очередной раз съязвила Валентина. – В ее-то двадцать лет.

Не знаю, расслышала ли эти реплики Леся, – однако даже если и услыхала, то не подала вида, и они не выбили ее из седла.

– Как сообщили мне финские коллеги, – проговорила девушка, – убийство Вадима Сухарова было совершено вчера, от четырнадцати тридцати по местному времени до пятнадцати тридцати. Поэтому меня интересует, что делал каждый из вас вчера в промежуток времени от двух до четырех дня…

– А ты сама что делала, детка? – выкрикнула с места ехидная баба Валентина.

Леся плотно сжала челюсти – видно, жена бухгалтера все-таки допекла ее, – однако ответила ей весьма любезно:

– Поскольку получается, что я являюсь одной из подозреваемых по делу, то будет разумно, если я сообщу, где я находилась в предполагаемое время убийства. Вместе с Иваном и Анастасией Сухаровой я тогда была на горе, на тринадцатой трассе. Все это время мы трое практически не расставались, во всяком случае, были в поле зрения друг друга… – тут Настя кивнула, подтверждая слова сыщицы. – Примерно в три мы с Иваном собрались домой. Анастасия еще оставалась на горе. Когда мы с Иваном спустились и подошли к коттеджам – это было около половины четвертого, – мы разделились, он пошел к себе в дом, а я – к себе. Примерно через десять минут после того, как мы расстались, сюда, в наш коттедж, прибежал Алябьев и сообщил мне об убийстве.

Я кивнул:

– Я готов подтвердить каждое слово Леси Евдокимовой.

Тут ко мне с любезной улыбкой повернулся Родион:

– Стало быть, вы, Иван, первым увидели тело?

– Да, я.

А Сыромятский тут ехидненько продолжил:

– По криминальной статистике, довольно часто об обнаружении трупа заявляет именно убийца…

Ах он провокатор! Однако я сжал зубы и не стал оправдываться или наезжать на Родиона. Я подумал, что если затею перепалку, то допрос свидетелей, который начала молодая сыщица, скатится к базару и не принесет никакого результата. Я сделал вид, что не заметил реплики Сыромятского, и склонился над блокнотом.

– Показания Ивана мы выслушаем позже, – промолвила Леся, – а сейчас я хотела бы спросить, где был во время убийства, – она неожиданно повернулась в сторону моего соседа по комнате, – ты, Саша.

Вопрос, казалось, застал его врасплох. Видимо, он (как и я, впрочем) полагал, что разговор начнется с более старших (и близких к убитому) членов коллектива: четы Гореловых, например.

– Н-ну, – протянул мой румяный друг в некоторой растерянности, – я катался в основном на шестой трассе (шестая, черная, трасса находилась с противоположной стороны горы), а потом, – лицо его слегка дрогнуло, – пил глинтвейн – внизу, у шестого подъемника, в кафе «Драйви». Часов до четырех, наверно. Потом поехал домой.

От меня не укрылось, что при словах Сани по лицу Светки промелькнула тень изумления. Она даже, кажется, хотела вслух возразить ему, но вовремя осеклась.

– А ты, Светочка, где была и что делала? – ласково обратилась к ней Леся.

На лице Сашиной подруги отразились беспокойство и серьезная работа мысли.

– Я каталась, – быстро проговорила она.

– Все это время? – быстро спросила сыщица.

– Ну да. До пяти вечера, по крайней мере. Уже совсем стемнело.

– На каких трассах?

– Ну, я сейчас не припомню… На шестой была и даже пару раз Саню там издалека видела… На одиннадцатой, на восьмой…

Было очень похоже, что Светка врет, – вернее, даже не врет, ведь ложью обычно называют историю заранее продуманную, подготовленную. Мне же показалось, что девушка сочиняет на ходу, причем не очень умело.

– Хорошо, спасибо, – любезно промолвила сыщица.

Я записал в блокнот показания Сани и Светы и сделал пометку: «Они врут? Кажется, оба. Почему?»

Леся продолжила:

– О том, где находилась Анастасия Сухарова, мы уже говорили. Вы ничего не хотите добавить? – учтиво обратилась она к вдове.

После секундной паузы та медленно покачала головой.

– Нет.

– А чем занимались в это время вы? – девушка-детектив вдруг устремила свой взор на Женю.

Та явно была готова к вопросу.

– Примерно в половине второго с горы вернулся мой муж. Он разогрел обед, притащил мне в постель, мы вместе поели… Потом он перенес меня поближе к телевизору, сам сел рядом…

– Что смотрели? – быстро спросила Леся.

– Что-то на финском языке, – улыбнулась Женя.

– Интересно было?

– Других каналов здесь нет. Передача была забавная, про динозавров, кажется. Научно-популярная… Затем… Затем, около половины четвертого, в коттедж вернулись вы, Леся, а через несколько минут с вестью об убийстве примчался ваш друг Иван…

– Хорошо, – кивнула Леся и немедленно переключилась на Петра: – А что скажете вы?

Мне показалось, что Горелов пришел в замешательство, – а с какой стати?

– Как Женя говорит, так все и было… – пробормотал он, несколько замедленно и неразборчиво.

– А именно? – Леся в упор смотрела на него.

Горелов спутался еще сильнее.

– Ну, я пришел, разогрел обед, Женечку покормил… Потом мы телевизор смотрели…

– Когда вы были на горе, вам кто-то позвонил. – Девушка-детектив, несмотря на юный возраст, оказывается, умела быть решительной и даже жесткой. – И после звонка вы немедленно ушли с трассы.

А я ведь как-то и забыл про этот звонок, хотя Петр находился рядом со мною.

– Кто вам звонил? – настойчиво вопрошала Леся. – И куда вы отправились сразу после того звонка?

– Женя мне и звонила… Сказала, что… – Петя растерянно запнулся. Казалось, он и хотел бы соврать, да что-то ему мешало. – Женя сказала, что хочет есть… Я и поехал домой, ее кормить, у нее нога, ведь ей трудно, вы же понимаете…

Я записал и его показания, и рядом с ними, и по-моему, небезосновательно, подписал: «Он что-то недоговаривает».

– О’кей. – Леся оставила Горелова в покое, хотя, по моему мнению, как раз сейчас на него следовало бы нажать, и поворотилась к Родиону: – Теперь ваша очередь.

– А с нами все просто, – с ленцой ответил Сыромятский. – Мы с супругой поехали в Рованиеми. Выехали мы отсюда часов в девять утра, вернулись домой в шесть. Ходили по магазинам, пообедали в закусочной, заправили машину. Мои слова может подтвердить Стелла, – усмехнулся он. – А я, соответственно, – ее показания.

– Подтверждаю, – Стелла подняла руку, словно свидетель, принимающий присягу в американском фильме.

– Вы, говорите, в Рованиеми в магазинах были? А что купили? – мило улыбаясь, поинтересовалась сыщица.

– Да ничего особенного, – без промедления откликнулся Родион. – Ерунду какую-то сувенирную.

– Сувениры можно купить и здесь, – мягко возразила сыщица. – Зачем ездить за двести километров?

– Думали приобрести что-нибудь путевое. Изделия финских модельеров для супруги, к примеру.

– Приобрели? – любезно улыбаясь, спросила Леся.

– Не нашли.

– А в каких конкретно магазинах вы были?

– Ох, я и не упомню. Эти финские названия…

– А где обедали? На какой заправке заправлялись?

– Заправлялись в «Нести». А обедали в каком-то фаст-фуде, в каком конкретно, не упомню.

Удивительная забывчивость – если учесть, что Родион знает финский язык!

Я записал в свою книжечку эту ремарку вкупе с прочими показаниями Сыромятских.

– А вы что скажете, уважаемый Иннокентий? – повернулась Леся к бухгалтеру.

– Лучше гор могут быть только горы, – вдруг, слегка фальшивя, пропел тот, – на которых еще не бывал.

Я подумал, что, пока сыщица задавала вопросы другим, у супругов Большовых имелось достаточно времени, чтобы приготовиться.

– Не скажу ничего экстраординарного. Мы катались, почти все время были вместе с Валентиной, а в какой-то момент, около трех, заходили в кафе «Гондола» выпить кофейку и глинтвейна.

Валентина не удостоила реплику мужа ни выражением согласия, ни даже кивком – сидела с лицом застывшим, словно глиняная маска.

– На каких вы трассах были? – продолжила выспрашивать детектив.

– Точно не помню, но не на тех, где катались Света, Саня и вы трое, потому что никого из вас мы не видели. В основном осваивали первую, черную трассу. Там, где гондольный подъемник.

– Спасибо, – Леся кивнула в сторону Иннокентия и его противной жены.

Вообще мне понравилось, как девушка вела собрание. Она задавала точные вопросы, и все присутствующие, к моему удивлению, невзирая на молодость сыщицы, воспринимали ее всерьез. И если раньше мое чувство к ней скорее походило на страсть (если не употреблять более грубое, однако, пожалуй, более близкое к истине определение «похоть»), то теперь я стал испытывать к девушке уважение и даже, чего скрывать, слегка ею восхищался. Впрочем, я отклонился от темы… Итак, когда я дотошно записал в блокнот показания бухгалтера и его супруги и тем исчерпал круг подозреваемых, Леся предложила:

– Давайте сделаем небольшой перерыв, минут на десять. А потом я хотела бы побеседовать с каждым из вас по отдельности.

– Ничего себе! – недовольно воскликнул Саня. – А кататься когда?

– Действительно, – поддержала его Стелла. – Что нам теперь, целый день тут париться?

– Хочу заметить, – проскрипела Валентина Большова, – мы все здесь отдыхаем и платим за это немалые деньги. Мы не хотим зря терять время.

Начинающая сыщица оказалась сама кротость. Она вежливо кивнула в сторону возмущающихся, однако обратилась не к ним, а к своим работодательницам:

– Я хотела бы в первую очередь побеседовать с вами, Настя, а также, – девушка перевела взгляд в сторону парочки Гореловых, – с вами, Женя, и с вами, Петр. С оставшимися можно поговорить вечером. Вы не против?

Вдова медленно покивала.

– Я готова.

– А вы, Женя?

– Всегда пожалуйста, – вздохнула красавица Горелова. – Все равно какой там для меня отдых! Я инвалид, прикованный к креслу.

– А вы, Петр?

– Да, да, ради бога.

В это время все прочие уже начали вставать из-за стола, шумели, потягивались, надевали куртки.

– Я выйду покурить, – сказал я Лесе, словно теперь, будучи назначенным ею на роль секретаря, я должен перед ней отчитываться.

Девушка кивнула:

– Я к тебе присоединюсь.

Никогда не видел, чтобы она курила, и даже запаха табака от нее ни разу не слышал.

…Я вышел на вольный лесной лапландский воздух. Прошу заметить, смеркалось. Я закурил и по заснеженной дороге отошел от второго коттеджа метров на пятьдесят. Я видел, как Саня и Иннокентий с Валентиной двинулись по направлению к нашему домику, и услышал обрывок речи бухгалтера, обращенной к супруге: «Во всяком случае, дорогая, эта девчонка, можно сказать, подготовила нас к допросу в финской полиции. Вроде репетитора перед экзаменами…»

Вышли на улицу и Светка, и чета Сыромятских.

В этот момент на дорогу, по которой я прохаживался, вырулил джип. Надо сказать, что интенсивность автомобильного движения у нас тут, в лесу, составляла две-три машины в сутки, и, разумеется, внедорожник немедленно привлек мое внимание. К тому же финны на джипах вообще ездят крайне редко. А подобные, с тонированными стеклами, на дорогах Финляндии я если и встречал, то только с российскими номерами. Вот и этот автомобиль всем своим видом, казалось, кричал: я из России! Чтобы утвердиться в своей догадке, я присмотрелся к номерам – однако они оказались заляпаны грязью. Тоже свидетельство в пользу нашенского происхождения тачки: покуда мне не доводилось видеть ни единой грязной финской машины.

Все мы смотрели на джипарь во все глаза, аж голову сворачивали. Он прополз мимо на скорости не более двадцати километров в час, и, несмотря на глухие стекла, мне показалось, что из машины за всеми нами пристально наблюдают. От этого я почувствовал себя неуютно. Автомобиль уполз дальше в гору, оставив после себя чувствительный запах выхлопных газов. А мы, словно деревенские дети, долго глядели ему вслед.

Тут ко мне подошла Леся. Спросила, кивнув в сторону, куда удалился внедорожник: «Что скажешь?»

– Представления не имею. Но готов поставить свой новый борд против вчерашней сосульки: машина родом из России.

– Спорить не буду, – вздохнула Леся и кивнула на мою сигарету: – Ван сип, плиз[16]. – Я протянул ей, она вдохнула дым, закашлялась. – Что ж за гадость!

– Ну и нечего баловаться, – пробурчал я.

– Играешь в заботливого папочку? – Девушка остро глянула на меня снизу вверх и усмехнулась.

Мне не понравился ее тон. Чтобы сменить тему, я сказал:

– Я записал весь допрос практически дословно. И знаешь, мне показалось, что многие из наших врут.

Леся затянулась еще пару раз – теперь вполне умело – и вернула мне сигарету.

– По-моему, они врут все, – молвила она.

– Все? Но зачем? Не могут же все быть убийцами.

– Человек может врать, да еще в присутствии свидетелей, из-за сотни самых разных причин.

Очень по-взрослому прозвучала эта последняя ее фраза. Верхним чутьем я почувствовал, что после того, как Лесю назначили сыщицей, она в нашей паре все больше забирает верх. Однако я тоже никогда не любил играть вторую скрипку, особенно в отношениях с женщинами. Когда молодой человек начинает во всем прогибаться перед девушкой, шансы у него падают до нуля. Перспектив не остается. В лучшем случае его используют (для каких-нибудь своих подсобных нужд), а потом выкидывают на помойку. Поэтому я твердо решил неблагоприятную тенденцию переломить – правда, пока не придумал как.

– Пошли допрашивать Анастасию, – молвила Леся.

– Я тоже, что ли, буду участвовать?

– А кто будет записывать?

– А она разрешит мне присутствовать?

– А что ей остается делать? Ведь она сама попросила меня работать на нее. Значит, пусть играет по моим правилам.

Мы вернулись в дом. Петя Горелов – непричесанный, какой-то заторможенный – надел цивильный костюм и готовился выйти из коттеджа с рюкзачком в руках.

– Куда вы, Петр? – спросила Леся.

Он пробурчал:

– Поеду съезжу в город, в СПА. Через полтора часа вернусь. Вы пока с дамами закончите.

Я подумал, что Горелов, кажется, пребывает в таком состоянии, что вряд ли ему стоит садиться за руль, но ничего не сказал. В конце концов, он взрослый человек, и с ним тут рядом жена. Но супруга по поводу его поездки не выказывала ни малейшего беспокойства.

– А я в душ поковыляю, – с грустной усмешкой молвила она, обращаясь к Лесе. – Единственно доступный мне сейчас СПА. А вы с Настей пока спокойно поговорите, без свидетелей.

Анастасия Сухарова по-прежнему сидела за длинным обеденным столом, только очки сняла. Глаза у нее оказались незаплаканные, только красные и грустные-грустные. Леся уселась напротив нее. Я занял место рядом. Женя, держась то за стеночку, то за мебель, потащилась в ванную.

– Давайте я вам помогу, – предложил я.

– Нет-нет, я сама.

Леся подождала, пока Горелова добредет до двери в ванную комнату и закроет ее за собой, и вдруг спросила Сухарову:

– Кто такой Панайот?

Даже мне потребовалось время, чтобы оторопь прошла и я припомнил, что Панайотом звали того носатого человечка, с которым в наш самый первый день Вадим столкнулся в баре «Гондола». Я постарался вызвать в памяти их разговор, довольно резкий. Как там сказал старому знакомцу Сухаров? «Не смей больше приближаться к моей жене» – или что-то вроде. Да, из той реплики следует, что Панайот с Настей по меньшей мере когда-то были знакомы… А еще этот носатый человечек встречался в тот день с Родионом Сыромятским, и Сухаров видел это.

«Надо же, – подумал я, – Леся вспомнила ту сцену и подумала, что она может быть связана с убийством». Мое уважение к юной сыщице выросло еще на три градуса, хотя, для своей же собственной пользы, мне срочно следовало прекращать даже тайно восхищаться ею.

Я проследил за тем, как вопрос о Панайоте отразится на лице Насти. Сначала она была явно сбита с толку, хотя я заметил, что прозвучавшее имя ей скорее знакомо. В первый момент ей, похоже, ужасно хотелось ответить: «Кто такой Панайот? Представления не имею!» – но потом она, видимо, решила, что уходить в несознанку глупо. Раз уж мы ее о нем спрашиваем, значит, что-то знаем, и Сухарова переспросила:

– Господи, а Панайот тут при чем?

– Скажите мне: кто это? – еще раз настойчиво спросила Леся.

Настя отмахнулась:

– Человек из моего далекого, очень далекого прошлого. Не понимаю, почему вдруг вы о нем спросили? Да откуда вы вообще о нем узнали?

– Потому, что он – здесь. Перед Новым годом ваш муж виделся с ним.

– Вот как? Виделся? – Настя усмехнулась и покачала головой. – Каких только встреч не бывает…

– Что вас связывало с этим Панайотом?

– Да почему вы об этом спрашиваете?

– Да потому хотя бы, что разговор вашего мужа с ним носил не мирный, далеко не мирный характер.

– Все-то вы, Леся, замечаете, все-то слышите, – вздохнула Сухарова, и непонятно было, чего больше прозвучало в ее словах: похвалы или осуждения. – Знаете, когда-то, очень давно, я была знакома с Панайотом. Мы с ним встречались. Я тогда еще не была замужем, но Вадик… Он уже присутствовал в моей жизни. А потом… Потом Вадим вышел на первое место, ну а Панайот пропал, из моей судьбы, во всяком случае. Банальный треугольник. Давний, очень давний…

– Может быть, нынче Панайоту пришло в голову отомстить? Убрать с дороги более удачливого соперника?

Анастасия грустно усмехнулась:

– Спустя… сколько же лет назад это было?.. Ого, четырнадцать или пятнадцать… Не думаю… Это совсем не похоже на Панайота…

– Не похоже – почему? – тут же спросила Леся, и я подивился ее цепкости и еще подумал, что, если подобная девушка вдруг станет женой, с ней будет трудно: ничего от нее не скроешь.

– Ну, Панайот… – вздохнула Сухарова, и ее глаза заволокла легкая дымка воспоминаний, кажется, приятных. – Он деловой, умный… Все шаги просчитывает на двадцать ходов… Какой ему, скажите, толк мстить Вадиму? Спустя пятнадцать лет тем более… Он очень рассудочный и очень богатый, этот Панайот…

– А откуда вы знаете, что он очень богат? – опять ухватилась за слова собеседницы молодая сыщица.

– Так ведь уже тогда, много лет назад, он был человеком небедным… Он здесь – значит, с тех пор его по меньшей мере не убили… – Настя слегка улыбнулась. – А раз он живой – значит, разбогател еще больше.

– А почему вы думаете, что его должны были убить? – незамедлительно последовал Лесин вопрос.

– Да потому что в девяностые многих бизнесменов убивали. Слишком многих.

– А каким он бизнесом занимался?

– Ну, чем Панайот занимался пятнадцать лет назад, я и тогда не знала… – протянула Настя, и по ее лицу я понял, что она лукавит. Знает она, все знает. – А что творит сейчас, тем паче не ведаю… Повторяю: все эти пятнадцать лет мы с ним не виделись, как не виделись здесь и сейчас.

– А вы хотели бы? – в лоб спросила девушка.

– Н-ну, это могло быть любопытно… Но я не горю желанием.

– У вашего мужа был с ним какой-то совместный бизнес?

– Нет, – категорически покачала головой Сухарова. – Я уверена, что нет.

– Уверены? Почему? – незамедлительно переспросила Леся.

– Они совершенно разные люди, – безапелляционно произнесла Настя. – Совершенно.

Несмотря на то что рассказ вдовы нисколько не противоречил разговору между Вадимом и Панайотом, подслушанному нами в баре, мне показалось, что женщина с нами далеко не откровенна – о чем и сделал соответствующую пометку в блокноте.

– О’кей, – проговорила Леся, – значит, вы абсолютно уверены, что к убийству вашего мужа Панайот не причастен?

– Не понимаю, зачем ему это могло понадобиться, – развела руками Настя.

В ванной перестала плескаться вода, затем зажужжал фен – Женя Горелова заканчивала водные процедуры.

– Ладно, тогда позвольте вопрос о другом человеке, – Леся оставалась безукоризненно вежлива.

Я не большой знаток психологии допроса, однако интуитивно мне показалось, что Леся ведет игру правильно: вопрос следовал за вопросом, на разные темы и безо всяких пауз.

– Меня интересует бухгалтер Иннокентий. Ваш муж говорил вам, что он имеет к нему серьезные претензии?

Сухарова выглядела удивленной.

– Претензии? К Кеше? В первый раз слышу. – Мне показалось, что изумление Насти не наигранно.

– Может быть, Вадим был недоволен работой Саши?

– Тоже никогда не слышала. А что случилось?

– Кажется, кто-то из них, Иннокентий или Александр, химичили с финансами фирмы. А может, они оба, на пару. Вы вправду об этом ничего не знали?

– Да? Ничего. А в чем там дело было?

– Ну, – ускользнула от ответа Леся, – я человек тут совершенно посторонний, поэтому никаких деталей не знаю. Спросите у Пети, может, он в курсе. Или поговорите с ними обоими, Иннокентием и Сашей.

Из ванной вышла Женя. Остановилась на пороге, держась за притолоку, тяжело дыша. Она была в одном халате, нога от лодыжки до колена замотана эластичным бинтом. Наш разговор с Настей сам собой повис в воздухе, а я снова, как истый джентльмен, спросил молодую женщину: «Вам помочь?» – будучи уверен, что она опять откажется. Однако девушка неожиданно сказала: «Да, Ваня, помогите, пожалуйста». Я встал и подскочил к ней. Женя оперлась на меня всем своим весом. Я обхватил ее за талию. Под халатиком у нее ничего не было, и тело было упругим и совсем молодым. Девушка обвила меня рукой за плечо. «Откантуйте меня в спальню», – со смущенной улыбкой, относящейся к своей немощи, попросила она. На трех ногах, тесно прижавшись, мы поковыляли в сторону спальни Гореловых – и тут я заметил, каким взглядом провожает меня Леся. В ее глазах – я уверен! – полыхала ревность!

Какая прелесть! Значит, она такая же, как все женщины! (А ведь наблюдая, как она ловко ведет следствие, я и думать не мог о том, что ей тоже присущи маленькие женские слабости.) Значит, и Леся не терпит, когда принадлежащий ей (вроде бы) безраздельно мужчина начинает уплывать из рук. Что ж, на этом нужно сыграть. Берегись, госпожа следователь, теперь я знаю твое слабое место!

Мы с Гореловой дошли до спальни, и я, нарочно понизив голос, чтобы он звучал сексуальней, проворковал:

– Может, вас уложить в постель?

– Нет, благодарю, Ваня, – улыбнулась она, – дальше я сама. Спасибо.

Мы расцепились, и я вернулся к столу. «Интересно, – мелькнуло у меня, – как вести допрос, если каждое слово будет слышно в спальне у Жени – звукоизоляции-то тут никакой». Настя, видимо, тоже подумала об этом, потому что сама предложила:

– Давайте, может, перейдем в другой дом? Или, может, просто пройдемся?

– С удовольствием, – Леся поднялась.

Мы все трое оделись и распрощались с Гореловой. Она лежала навзничь на супружеской кровати, положив больную ногу на спинку, и читала новый роман Варгаса Льосы.

Мы втроем пошли по дороге – Сухарова в центре, мы с Лесей по краям. И, хотя обязанности стенографиста я не выполнял – на ходу особо не позаписываешь, – ни Настя, ни юная сыщица не стали возражать, чтобы я присутствовал при разговоре.

Тут я задумался – впервые за время нашего пребывания на курорте, – почему первый коттедж, арендованный нашей компанией, отстоит настолько далеко от второго. Метров триста по прямой – если брести по глубокому снегу. А если идти не напрямик, а по расчищенной автомобильной дороге, то получается едва ли не километр. И если смотреть с крыльца одного дома, то второй, сокрытый заснеженными соснами и елями, практически не виден. Зачем и кому понадобилось столь далеко разносить две части нашей компании? Ведь здесь, в округе, оказывается, имелись дома, причем сейчас явно пустующие, которые находились один от другого на расстоянии метров пятидесяти, в пределах прямой видимости… Смутная идея забрезжила у меня в мозгу, и я, не дожидаясь нового вопроса Леси, немедленно спросил Настю:

– Скажите, а кто выбирал коттеджи, где мы будем жить?

Она, кажется, удивилась, что я вклинился в разговор, и повернулась ко мне.

– Вообще-то идея отдохнуть именно здесь принадлежала моему мужу… Но всей организационной работой, в том числе выбором конкретных коттеджей, занимался Саня… Правда, я уверена, что потом Вадим утверждал его решения… А может, и Петя тоже…

Леся явно оказалась недовольна, что я встрял в разговор, и быстренько перетянула одеяло на себя:

– А вообще, как у вашего мужа было на работе?

То ли из-за того, что я помешал ей, то ли от досады на мое воркование с Женей, Леся сформулировала вопрос слишком неопределенно. А может – и на старуху бывает проруха! – она просто устала. Вдова терпеливо переспросила:

– Что вы, Леся, имеете в виду?

– Может, у вашего супруга имелись какие-то проблемы с заказчиками? С государственными органами? С рэкетом? С партнерами по фирме?

Обычно, когда человеку задают несколько вопросов, он начинает отвечать на последний. Настя не стала исключением и проговорила:

– Единственным партнером Вадима был Петя… Они были совладельцами компании… Правда, и нам с Женькой принадлежала – точнее, до сих принадлежит! – определенная доля, но она, скорее, символическая, некий подарок от наших мужей, по пять процентов… Еще десять процентов акций распылены среди коллектива, а у Вадима и Пети основной пакет, по сорок процентов у каждого. Такое распределение отражало существующее положение вещей: все дела на фирме вершили они оба. Точнее, повседневной деятельностью, переговорами, заказчиками, управлением, занимался мой Вадик… А Петина вотчина – идеи, креатив, стратегия… Не знаю, понимали ли это мальчики, – грустно проговорила женщина, – но мы с Женей, со стороны, хорошо видели: они вдвоем образовывали на редкость удачный симбиоз… Один прекрасно дополнял другого… А вот как у фирмы пойдут дела теперь, я не представляю… Боюсь даже загадывать…

Сухарова прерывисто вздохнула. Я глянул на женщину искоса. Глаза ее налились слезами.

Мы шли среди леса по расчищенной автомобильной дороге, по которой ежедневно проезжали от силы три машины. Справа и слева, чуть в глубине, стояли деревянные коттеджи безо всяких заборов. К ним вели подъездные дорожки. Судя по тому, что они были завалены снегом, домики оставались необитаемыми.

– Между Петей и Вадимом все было гладко? – спросила Леся. – Не появилось в последнее время в их взаимоотношениях каких-либо напрягов?

Вдова промолчала. Я глянул на нее. Она, похоже, обдумывала ответ. Потом наконец проговорила:

– Не знаю, надо ли это говорить… Получается, будто я Петьку закладываю… Но все равно я уверена, что он, конечно, не мог убить… просто не способен… Он очень творческий человек и очень ранимый… Знаете, в последнее время Петя, по-моему, стал считать, что его недооценивают… Что он пребывает в тени Вадима, и все лавры, все почести достаются моему мужу, а он, бедненький Горелов, вроде бы в стороне. И Петю начало заносить: дескать, он делает основную работу, все придумывает, а Вадим, мол, только технической стороной занимается, но при этом они считаются равноправными партнерами… По-моему, Петя стал немножко терять связь с реальностью и начал забывать, что без моего мужа фирмы просто бы не было. Заказчиков добывал Вадим, и переговоры с ними тоже вел он, и деньги с них, если кто-то артачился или хотел кинуть, тоже выбивал он. И все непонятки тоже он урегулировал, и на все терки ездил… И если возникала необходимость, он и с налоговой договаривался, и с пожарными, и с прочими проверяльщиками… – Она глубоко вздохнула. – И как теперь Петя будет один работать – не понимаю. Мне кажется, – женщина понизила голос, – он просто не справится. И в глубине души, я думаю, Горелов это хорошо осознает… Поэтому, несмотря на все его взбрыки… На взаимное непонимание… Убить… Нет, он не мог… Да и дружили они лет уж пятнадцать… Такую дружбу тоже мало кто сможет предать…

– А у вас лично с Петром Гореловым были близкие отношения? – вкрадчиво спросила Леся. Вопрос прозвучал двусмысленно и даже провокационно.

– Что вы имеете в виду? – вскинула брови девушка.

– Ну, говорят, вы много ездили, отдыхали все вместе, вчетвером… – неопределенно проговорила юная сыщица.

– Да, мы, обе пары, хранили между собой довольно близкие, дружеские отношения.

– А что-то большее, чем просто дружба, между кем-то из вас было?

Вдова вдруг рассмеялась. Смех ее прозвучал натужно, неискренне, деревянно.

– Глубоко копаете, Олеся, ох, глубоко… Значит, в вашей юной головке и такая комбинация сложилась: я стала любовницей Пети, и мы с ним вдвоем устроили заговор для того, чтобы изничтожить моего мужа?

Леся не ответила, и после паузы вдова продолжила:

– О чем мы вообще говорим? Петя органически не способен кого бы то ни было убить. Он даже муху газетой пришибить не в состоянии, даже мышеловок никогда не ставил, потому что бедненьких мышек жалел… да и я тоже, уж поверьте, своего супруга не убивала… Да и физически не могла этого сделать, я же все время была с вами на горе, вы своими глазами меня видели… Не составляли мы с Петей никакого заговора против Вадика, уверяю вас…

– Я не о заговоре спросила, а об отношениях между вами, – мягко возразила Леся.

Сухарова долго молчала, хмурилась, потом наконец выдавила из себя:

– Не знаю, стоит ли рассказывать, а то вы, может, опять неверно истолкуете… Впрочем, мы уже зашли довольно далеко, и в прямом и в переносном смысле, давайте поворачивать назад к дому…

Впереди, сквозь ели и полумрак полярного дня, светили огни бензоколонки, и по трассе в сторону Рованиеми и Киттиля порой проносились машины. Мы даже стали слышать нарастающий и удаляющийся шум моторов.

Мы развернулись и зашагали заснеженной дорогой назад.

– Когда-то, – задумчиво промолвила Настя, – довольно давно, лет уж семь или восемь назад… Неохота об этом рассказывать, даже вспоминать не хочется… Но я уверена, вы оба порядочные молодые люди и не станете об этом распространяться, и уж тем более не используете нам во вред… Так вот, когда-то, когда мы все вчетвером были гораздо моложе, дурнее, развязнее, случился у нас один эксперимент… Прошу заметить, по взаимному, всех четверых, согласию… Короче говоря, я переспала с Петей. А мой Вадим – с Женей. Вы шокированы?

Краем глаза я заметил, что краска залила Лесино лицо. «Все-таки она девственница какая-то, – подумал я досадливо. – Одно упоминание о свингерстве ее смущает». И, поскольку юная сыщица ничего не ответила (похоже, она была выбита из колеи), Сухарова продолжила:

– Мы хотели новизны. Праздника. И новых ощущений. И мы их получили. И вроде бы освежили свои чувства. Но… Но неприятных эмоций – ревности, гадливости – поверьте, мои юные друзья, – рот Насти скривила грустная полуулыбка, – мы испытали гораздо больше. И подобных экспериментов решили больше никогда в жизни не повторять…

– Вы лично решили не повторять? – вполголоса промолвила Леся.

– В смысле? – Настя холодно подняла брови.

– Я имею в виду, что вы со своим одноразовым любовником Петром могли не продолжать интимных отношений. – Молодая детективщица справилась со смущением и, вероятно, чтобы затушевать его, бросилась обсуждать тонкие вопросы интимной сферы с грацией слоненка: – А ваш супруг и Женя – они повторяли?

Тень легла на лицо вдовы.

– Петя… – задумчиво промолвила она. – Да, Петя… Буду откровенна: он-то хотел, чтобы мы продолжили наш с ним эксперимент… И он мне звонил… Тогда, семь лет назад… Просил о встрече… Но я сказала ему однозначно: нет!.. А вот мой Вадим?.. Оказался ли он таким же стойким, как я? И моя подруга Женя?.. Я часто задавала себе эти вопросы, много думала, но… Теперь это не имеет никакого значения… Да, может быть, Евгения все-таки поддалась на уговоры моего мужа – если они, конечно, были… И, возможно, Вадим с ней даже встречался еще раз… Или два… Или десять… И они обманывали меня… Но… Это все дела давно минувших дней… И Женька по-настоящему не была его любовницей, это я знаю точно, я уверена: не была!.. И потом, – Настя грустно усмехнулась, – какое это отношение имеет к смерти моего мужа? Если вдруг предположить, что Вадим и Евгения и посейчас оставались любовниками – во что я, конечно, не верю! – зачем и кому понадобилось убивать Вадима? – Настя криво усмехнулась.

– Вам. Из ревности, – холодно ответствовала Леся.

– Ой, не смешите меня! – воскликнула Сухарова и вдруг заплакала. Она вытащила из кармана платок, стала утирать слезы. Плечи ее сотрясались. Мы с Лесей стояли рядом, не зная, что сказать.

Когда она наконец успокоилась и мы продолжили свое шествие назад в коттедж, мимо нас пролетел знакомый «Лендровер» – из городка возвращался Петя. Он не остановился подле нас, а поехал прямо к дому.

Леся спросила Сухарову:

– А почему Горелов сегодня такой странный?

– Петька-то? – Настя отплакалась и выглядела совершенно успокоенной. – А что в нем странного?

– Ну, он все время был такой живой, остроумный… А сейчас какой-то заторможенный…

– Думаю, Женька напоила его чем-то успокаивающим. Петька всегда очень переживает, когда в жизни случаются всяческие стрессы. Он и тогда-то, – я понял, что под «тогда-то» Настя имеет в виду времена их сексуальных экспериментов, – три ночи не спал – мне Женька потом рассказывала… А уж теперь… У него, можно сказать, лучший друг погиб, партнер… Наверно, Женя его каким-то транквилизатором затормозила…

– Снотворным?

– Не знаю, она ведь врач по образованию – правда, не практиковала никогда, – но уж в транквилизаторах разбирается…

Вскорости мы подошли к дому, и Настя спросила:

– У вас ко мне есть еще вопросы?

– Пока нет, – ответствовала Леся, – но если будет нужно, – мне показалось, что она хочет сказать: «Мы вас вызовем», однако девушка переформулировала, – то я снова к вам обращусь.

– Велкам, – проговорила Сухарова.

Петр стоял на крыльце – похоже, поджидал нас. Настя переключилась на него:

– Петь, давай еще раз сгоняем в город, в полицию. Я хочу узнать, когда и как мы сможем забрать тело Вадика. – При этих словах лицо творческого директора Горелова исказила мучительная гримаса. – И как его везти потом на родину. А вы, – обратилась она к нам с Лесей, даже почему-то скорее ко мне, чем к Лесе, – можете пока поговорить тет-а-тет с Женей.

– Давай поедем, – безразлично ответствовал Насте Петр. Его лицо теперь казалось безжизненным и бесстрастным.

– Только я сяду за руль, ладно? – мягко попросила Анастасия. – Не хочу, чтоб ты, Петька, меня куда-нибудь втемяшил.

Петя почему-то покраснел, однако с подчеркнутой индифферентностью пожал плечами.

Настя залезла за руль «Лендровера». Петр поместился рядом. Взревел мотор, пахнуло выхлопом (в здешних чистейших местах аромат отработанных газов, даже от одной машины, казался нестерпимым), и они отбыли.

– Ну и шведская семейка, – неодобрительно прошептала, глядя им вслед, Леся.

– Для Москвы обычное дело, – небрежно бросил я, стараясь уколоть ее, провинциалку, и небрежностью тона, и привычностью (для меня) свободных столичных нравов.

– Ну и очень плохо, что обычное, – брезгливо проговорила девушка.

На крыльце мы были одни – и одни, казалось, во всей вселенной.

– Кстати, Леся! А помнишь ли ты о том, – сменил я тему разговора, – что согласно нашим с тобой изысканиям, все, о чем говорится в этом домике, кто-то прослушивает? И записывает?

– Ой, забыла! – воскликнула девушка. Простосердечным признанием своей оплошности она стала мне как-то ближе.

– Интересно бы знать: кто нас слушает? И зачем?

– Да, – подхватила Леся, – а еще хорошо бы добыть запись вчерашних разговоров: что здесь творилось в момент убийства.

– Ну, убивали же не здесь, а в другом домике.

– Все равно: мы бы знали, кто в момент убийства точно находился здесь, у кого стопроцентное алиби.

– Убийца может свой голос (как свидетельствуют детективные романы) заранее записать на пленку, – возразил я, и опять сыщица со мной согласилась:

– И правда… – А потом вскинулась: – А давай пойдем посмотрим на прослушку. И… И, может, снимем ее?

– Я думаю, самое время.

Проваливаясь в снег, мы обошли дом. Ключ от щитка висел на месте. Я отпер распредустройство.

Коробочки внутри не оказалось. Девушка чуть не носом в щиток залезла, забыв о собственной боязни электричества и презрев технику безопасности, все осмотрела и нервно усмехнулась:

– Сняли.

Она стала осматривать снег, ведущий в лес. Новых следов на нем не обнаружилось: все та же вспаханная полоса. Но тот, кто снимал подслушивающее устройство, вполне мог пройти по ней, а потом опять закидать – допустим, саперной лопаткой – собственные следы.

– Знать бы, кто ее утащил, – сквозь зубы протянула девушка.

– Одно из двух, – заметил я, – либо тот, кто ставил, либо тот, на кого ее ставили…

Леся с долей сарказма подхватила:

– А мог – любой третий, случайно ее заметивший…

– А может быть, ее поставил – а потом, когда совершил свое черное дело, убрал – сам убийца?

– Может, и так. Знать бы, зачем.

– Ну, например, для того, чтобы быть уверенным: ненужные свидетели – в доме. Они не появятся внезапно в том коттедже, где происходит убийство.

– Молодец, Алябьев, – слегка высокомерно похвалила меня Леся. – Умеешь логически мыслить.

– А у меня всегда по математике пятерка была. Даже и по высшей математике…

– Тогда реши хотя бы одно уравнение из целой системы со многими неизвестными: кто и зачем поставил «жучок»?

– Не могу. Не понимаю, – развел я руками. – Сам голову ломаю: зачем ее поставили, для кого, какая связь с убийством…

– Если ты думаешь, – призналась Леся, – что понимаю – я, то глубоко и серьезно заблуждаешься… – Она кивнула на щиток: – Закрывай!

Мы вернулись к крыльцу. Отряхнув с ботинок снег, вошли в дом.

Женя Горелова лежала в своей спальне в той же позе: больная нога на спинке кровати, в руках книжка Льосы. Однако мысли ее, казалось, витали далеко от латиноамериканских страстей. Увидев нас, девушка приветливо улыбнулась.

– Можно с вами поговорить? – немедленно взяла быка за рога Леся.

– Можно, – улыбнулась она. – Если только ваш очаровательный спутник отнесет меня к месту беседы.

– Да не утруждайте себя! – воскликнула следовательница. – Я сяду сюда, на кровать, если вы позволите.

– Нет уж, супружеская спальня не место для допросов.

Женя села на кровати, притом ее халатик задрался гораздо выше коленей, обнажив стройные, загорелые бедра. Я подал ей руку, помогая встать.

– Не так, – покачала она головой. – Вы парень мощный, мои пятьдесят один килограмм как-нибудь выдержите. Присядьте. – Я исполнил ее команду. – Теперь хватайте.

Я подхватил девушку на руки, встал. Тело ее оказалось теплым и упругим. И, она не соврала, совсем не тяжелым.

Леся безо всякого удовольствия смотрела на Женю в моих руках.

Горелова обвила мою шею. Запах ее свежевымытых волос ударил мне в голову. У меня даже рефлекторно, совсем безо всякой связи с головным мозгом, немедленно откликнулся низ живота… Впрочем, стоп! Вряд ли моя физиология интересна широкому кругу читателей… Евгения кокетливо воскликнула: «Сто лет меня не носили на руках, как приятно!» А у меня возникла шальная мысль: может, мне закрутить роман – чтобы каникулярное время даром не пропадало – с этой чужой женушкой? А почему нет? Она на десять лет меня старше, ей тридцать семь, мне двадцать семь – но об этом я знаю только потому, что паспорт ее в посольство таскал. Выглядит Горелова гораздо моложе – на тридцать и выглядит. И еще она просто красива! Эти волоокие глаза, пухлые губы… И потом, от тридцати до сорока – самый замечательный возраст для женщины. Еще хороша собой, но уже и опыта полно, и не боится ничего, и подрастеряла романтические иллюзии. Муж ее, этот Петя, настоящий хлюпик, да и надоел он ей, по-моему… К тому же один раз она ему уже, как нам стало достоверно известно из разговора с Настей, изменяла, а где раз, там и два, там и много, много раз… А то ведь Леська продолжает вести себя со мной, как Снежная королева. Создается впечатление, что сыск для нее гораздо интереснее, чем секс. Ну, и будет ей наука…

Все эти идеи пронеслись у меня в голове в долю секунды – ведь когда мужчина ощущает напряжение в определенном месте, думать он может только о сексе. Мыслей, в основном околопостельных, враз возникает множество, в мозгу они пролетают быстро, и решения принимаются мгновенные.

Я бережно опустил Женю на лавку у обеденного стола, а она ласково потрепала меня за волосы. Надо, надо навести к ней мосты – хотя бы для того, чтобы досадить хладнокровной Леське!

Девушки – создания чувствительные, даже столь юные и провинциальные, как Олеся Максимовна, и потому она сразу разобрала искру, проскочившую меж мною и Евгенией. Похоже, поэтому и допрашивать Горелову начала в жесткой манере.

– Скажите, какие отношения связывали вас с покойным?

Женя по складам, словно пробуя слово на вкус, повторила:

– Свя-зы-ва-ли?.. От-но-ше-ния? – В этом повторе, отчасти глумливом, прозвучало нечто высокомерное по отношению к Лесе. Через минуту Женя вроде как нашла формулировку: – Отношения – дружеские. Так и запишите, Иван, – кивок в мою сторону, иронический тон, – меня с гражданином Сухаровым связывали теплые, дружеские отношения.

Она улыбнулась мне. Женя, кажется, набивалась мне в сообщники. И сейчас я не противился этому. Кажется, в тот момент нас объединило одно желание: позлить слишком уж заносящуюся юную Лесю.

Но сыщица, казалось, не заметила ниточки взаимопонимания, протянувшейся от меня к допрашиваемой. Она вперилась в Горелову:

– А в интимной связи вы с Вадимом состояли?

Хватка и бесцеремонность Леси порой поражали меня.

В ответ Женя пропела:

– Это вам сказала На-а-астя… – Голос ее прозвучал укоризненно. – Моя подруга все никак не может нам всем, включая самое себя, простить того эксперимента… То, что случилось, до сих пор еще задевает ее… И потому она болтает о происшествии направо-налево… Вербализация негативного жизненного опыта с целью смягчить связанные с ним переживания…

– Значит, вы признаете, что у вас четверых, включая и убитого, имелся этот негативный опыт?

– Деточка, – свысока усмехнулась Женя, – да такой (или иной) опыт имеется у каждой первой супружеской пары. Вы что, думаете, я была единственной, с кем Вадим изменял Насте? А Настя – единственный опыт, – последнее слово она опять произнесла саркастически, – в жизни моего Петра? Держи карман шире!.. Конечно, они ни о чем не распространялись, они же настоящие мужчины, но эти, блин, запахи чужих, и весьма дешевых, духов… возвращения под утро… губная помада на воротнике… засосы на шее… Вы что, деточка, не знаете, что каждая женатая москвичка знакома с этими милыми мелочами? И чем ее муж успешнее, чем больше зарабатывает денег, тем лучше знакома… И все эти их мужицкие разговоры… Про хороший левак, что укрепляет брак… Эти их совместные командировки… Всегда вдруг неожиданные… Вечерние звонки… «Мы с Вадимом, – передразнила она мужа, – срочно выезжаем в Питер, да, самолет уже через полчаса, вернемся через пару дней…» Если вы думаете, деточка, что окольцуете хорошего парня, – Горелова по-прежнему адресовалась к Лесе, но при этом послала выразительный взгляд в мою сторону, – а он будет вечно хранить вам верность, то имейте в виду: дудки! Он будет вам верен в одном случае: если будет безработным и безденежным. И станет сидеть на вашей шее!

Если Евгения хотела смутить Лесю (а она, безусловно, преследовала эту цель), то она своего добилась. Однако юная сыщица умела держать удар. И была упорной. Да, та смутилась, рассердилась, покраснела, но после секундной паузы подвела черту под монологом Гореловой фразой из лексикона милицейских протоколов:

– Значит, ваш муж изменял вам. А вы – ему. В том числе с Вадимом Сухаровым.

– Вывод неправильный! – окрысилась Женя. – Да, бывало, Петька мне изменял. Но в том не было ничего серьезного. А вот я ему – за исключением того злосчастного случая с Вадимом – была верна. Вы хорошо меня поняли?

Я ни капли не поверил в Женькину почти что безупречную верность, да и Леся, кажется, тоже. Однако спрашивается, какое отношение имели ее прошлые измены, действительные или мнимые, к преступлению? Вот если бы у них сейчас была с Вадимом страстная любовь-морковь… Тогда я еще б поверил, что она его убила, – чего только человек не сделает от любви и ревности… Хотя… Как Женя могла – чисто физически? Она ведь без посторонней помощи еле ползает. Как она могла обуться и по льду, по снегу добрести от своего домика до нашего? Убить Сухарова и вернуться обратно?

Может, тогда Вадима замочил Петр? Мотив – опять-таки ревность. Я припомнил, какими довольными и раскрасневшимися выглядели наши инвалиды Вадим с Женей, когда мы в новогоднюю ночь вернулись к ним из городка…

Кстати, у Петра имелась и гораздо более мощная мотивация для того, чтобы расправиться со своим старшим партнером. Бизнес. Горелову (об этом и Настя нам говорила) надоело пребывать на вторых ролях. Он хотел стать первым – и единственным. Я сразу заметил, что его и Сухарова связывает полудружба-полувражда, полусоперничество-полувосхищение, чувства, которые часто возникают между мужчинами, особенно когда они работают вместе… И Петр не раз бросал на старшего партнера злобные взгляды… Но порой – и влюбленные, восхищенные… Питательный бульон, в котором может созреть убийство… Плюс роль катализатора сыграла застарелая ревность Горелова к Сухарову. И еще – деньги, ведь теперь, после убийства, фирма, скорей всего, окажется в руках Петра.

Да еще Петр по жизни какой-то неадекватный. Я вспомнил разговор Насти с Женей, который я нечаянно подслушал в день приезда. Они, помнится, толковали о какой-то болезни Горелова. Да и сам Петр проявил себя во всей красе, когда сидел сегодня утром за столом нечесаный, нездешний, заторможенный… Нет, если бы кто-то объявил тотализатор, то я бы поставил на то, что убийца – Горелов…

А Леся тем временем продолжала допрашивать его супругу.

– Что делали вы – и ваш муж – вчера во время убийства?

– То есть с двух до четырех дня? – уточнила Женя, Лесе не удалось ее провести на такой мякине.

– Именно.

– Да я ведь все уже рассказала.

– А мне кажется, что вы не были до конца откровенны.

– Вас интересуют детали? – саркастически улыбнулась красавица Горелова.

– Да, если вам не трудно.

Женя разозлилась или просто сделала вид.

– Раз вас интересуют подробности, – голос ее звучал холодно, – задавайте конкретные вопросы.

– Вы позвонили своему мужу, когда он катался, около часа дня. Зачем?

– Звала его домой обедать.

– Именно обедать? Или по какой-то другой причине?

– Как вы догадались, Холмс! – высокомерно улыбнулась Женя. – Да, вы, Лесечка, правы. Я звала Петю не только пообедать, но и заняться со мной любовью. Поэтому он довольно быстро прилетел.

– Спасибо за откровенность. В котором часу он пришел?

– Что-то около половины второго.

– И?..

– Мы действительно пообедали. А потом в самом деле занялись сексом. – Женя послала в мою сторону мимолетную улыбку, как бы извиняясь передо мной, а дальше обратилась прямо к Лесе (по-моему, ей доставляло удовольствие выбивать девушку из колеи): – Мы с моим супругом хорошо провели время. Даже моя нога не могла нам помешать. Есть, знаете ли, такие позиции… Впрочем, не буду вас, деточка, развращать… Да, нам с ним было неплохо… Мы даже улетели с ним в обнимку, заснули на полчасика…

Если вы думаете, что откровенность Евгении охладила меня, вы заблуждаетесь. Наоборот, она только подогрела мою зарождающуюся страсть. Есть сорт женщин, в чьих устах истории собственных похождений звучат возбуждающе. А может, это я принадлежу к тому типу мужчин-извращенцев, которые от подобных рассказов заводятся?

За своими фантазиями я чуть не прослушал следующий вопрос Леси:

– Значит, второго января, с четырнадцати до шестнадцати часов Петр неотлучно находился вместе с вами?

– Да, – твердо проговорила она.

– Все время рядом с вами? – еще раз, настойчиво переспросила девушка.

– Да, – ответствовала Евгения, однако во второй раз голос ее дрогнул, прозвучал почему-то не столь уверенно.

– А что у Петра со здоровьем? – круто сменила тему разговора молодая следовательница.

– А что у него со здоровьем? – переспросила Женя.

– Сегодня он выглядел как-то довольно странно…

– А вы как хотели? – усмехнулась Горелова. – У Пети погиб друг. Самый близкий друг, несмотря ни на что. Партнер. Напарник. Конечно, мой муж переживает. Очень переживает. Тем более что Петя человек творческий, а значит – весьма ранимый и впечатлительный…

– И поэтому вы даете ему транквилизаторы?

В чем нельзя было отказать Лесе, так это в умении называть вещи своими именами и задавать неожиданные вопросы.

– Откуда вы знаете?.. Ах да, Настена… Что-то уж слишком она разболталась… Ну, да, он порой принимает таблетки – и что? Почему бы нет? Что в том плохого?

– Ровным счетом ничего, – улыбнулась молодая следовательница. Она, кажется, именно сейчас вдруг ощутила свое преимущество над Гореловой. Ведь в начале их разговора Женя здорово выбила у нее почву из-под ног и своим кокетством со мной, и весьма вольными речами. – Итак, у вашего мужа на время убийства имеется стопроцентное алиби, которое подтверждаете вы; а у вас – соответственно, алиби, которое, естественно, подтвердит ваш муж.

– И нога, – улыбнувшись, заметила Женя.

– Что – нога? – не поняла (или сделала вид, что не поняла) Леся.

– Я со своей ногой никак не смогла бы доковылять до домика Вадима. И вернуться обратно. Моя левая даже в тапку не лезет – не говоря уже о ботинках.

– А мы вас и не подозреваем, – любезно вклинился я.

– Вы меня этим очень тронули, – с ехидцей проговорила Горелова. А потом добавила, уже обращаясь к нам обоим, нормальным тоном: – Извините, ребята, я устала. И не принимайте близко к сердцу то, что я вам наговорила. У вас, я уверена, все будет хорошо.

– Я думаю, Женя, это не ваше дело, – мягким голосом, но со стальными глазами ответствовала Леся.

– Конечно, не мое, – лукаво улыбнулась Женя. Глаза ее сверкнули в мою сторону.

…Мы с Лесей вышли на крыльцо. Полярная ночь уже вступила в свои права. Темнота, низкие облака, пробивающийся сквозь них свет луны.

Я чувствовал себя опустошенным после столь долгих, сложных разговоров. Да и у Леси черты лица заострились, легли под глазами синие тени. Вдруг она пробормотала:

– Чашка…

– Что? – не понял я.

– Когда я вернулась сюда в день убийства, я ведь Гореловых действительно разбудила… Или они только что встали… Оба были в халатах… И такие, знаешь… Довольные, раскрасневшиеся…

– Значит, действительно трахались! – бодро воскликнул я.

– Вы все об одном… Вот вы с этой Женей два сапога пара: чокнутые на сексе…

– А ты? – игриво вопросил я.

– Я к нему равнодушна, – отрезала Леся. – И говорю я не об этом… тьфу, чуть не сбил!.. Я о том, что в мойке в тот момент стояла чашка… Одна-единственная…

– Ну и что? – пожал я плечами.

– Здесь, в коттедже, как и в вашем, имеется посудомоечная машина, – начала рассуждать девушка. – Обычно всю посуду составляют сразу в нее. И после вчерашнего совместного обеда Гореловы убрали грязную посуду в машину. Или, может, они не обедали вовсе?.. А вот единственную чашку почему-то оставили в мойке.

– Подумаешь, – я опять дернул плечами. – Забыли. Или пили воду во время или после сексуальных экзерсисов.

Мне показалась, что Леся сегодня перетрудилась, потому и придает значение глупым, не имеющим отношения к делу мелочам. Девушка словно прочитала мои мысли:

– Ну и устала же я сегодня… Слушай, давай для разрядки прошвырнемся по освещенной трассе? Километров семь-восемь? А на обратном пути впечатлениями от допросов поделимся…

Но мне, признаться, за сегодняшний день Леся с ее властным характером и постоянным давлением на опрашиваемых поднадоела. И меня совсем не грела перспектива по новой пережевывать в ее обществе обстоятельства убийства.

Я покачал головой:

– Знаешь, Леська, я лучше на гору пойду. На доске поношусь.

Разделить свое общество я ей не предложил.

– Ну, как знаешь, – сухо промолвила она. Однако я заметил, что мой отказ ее задел.

…Не помню, писал ли я, что здесь, на горе, полным-полно русских. А в баре «Гондола», куда я зарулил уже вечером, изрядно накатавшись, и вовсе слышалась одна родная речь. Наверное, тому виной был наш национальный характер. Тут я не только любовь к горячительным напиткам имею в виду. Ведь наш человек, как известно, долго запрягает. И если представители других, более дисциплинированных, наций обычно выходили на трассы сразу же, как открывались подъемники, то есть в десять утра, практически затемно, то россияне (по нашей компании сужу) припаздывали. Стартовали в полдень, а то и позже. И к шести-семи вечера, когда дисциплинированные англичане, финны и разные прочие шведы укатывались вусмерть и расползались по коттеджам и апартаментам отлеживаться, наши только начинали зажигать.

Я сидел за стойкой и потягивал глинтвейн, когда ко мне подошли трое мощных, бритоголовых молодцев российских кровей. Когда бы подобные будки подвалили в столичном баре, я бы, не скрою, напрягся. Но здесь, на вольном шенгенском воздухе, почему-то казалось, что ничто криминальное мне не грозит, поэтому я совершенно спокойно поднял на них глаза.

– Слышь, земляк, – спросил у меня первый, – это у вас там мужика замочили?

Я никаких подписок о неразглашении не давал, поэтому кивнул:

– У нас, – и лишь подивился, сколь стремительно разлетаются слухи, даже если живешь в лесу в отсутствие всяческих средств массовой информации.

– Пойдем выйдем, побазарим, – предложил второй, и тут я все-таки слегка вздрогнул, потому как конструкция «пойдем выйдем» в устах двухметроворостого шкафа обычно не сулит ничего хорошего.

– Да ты не бэ, – добавил третий, – терок не будет, побазланим просто.

Что мне оставалось делать? Я вышел из бара вслед за ними на снег, освещенный мощными прожекторами. В голове вдруг сама собой возникла фраза: «Пьянящий воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку». На всякий случай я не стал сильно удаляться от дверей и постарался не поворачиваться к бритоголовым спиной. Вдобавок заприметил воткнутую в снег забытую кем-то лыжную палку – хоть будет оружие, если разговор вдруг перейдет в махалово. Ясно, что у меня одного против троицы шансов победить ноль целых ноль десятых – но, может, до приезда полиции продержусь?

– А того мужика, что замочили, ты знаешь? – спросил первый шкаф.

Мне подумалось, что подобных, почти карикатурных, персонажей в Москве я уже давно не встречал. Наверное, ребята родом из близлежащей к Лапландии Мурманской области. А может, из Кировской или из Коми. К ним в провинцию столичная мода на респектабельность пока не дошла.

– Да, знаю.

– А кто он?

– Мужик как мужик, – пожал я плечами. – Директор фирмы.

Мне показалось, что парни со значением переглянулись.

– Этот? – первый пальцами-сосисками вытащил откуда-то из-за пазухи фотографию. На ней был изображен Вадим, причем снимок сделан совсем недавно, уже здесь, в Лапландии, да еще, похоже, скрытой камерой. Не глядя в объектив, Сухаров бодро шел в своем пижонском ослепительно-белом горнолыжном костюме, вскинув лыжи на плечи, а на заднем плане виднелся подъем на тутошнюю гору.

– Да, он, – подтвердил я. – И что?

– Передай своим, что мы тут не при делах, – молвил второй.

– Кому «своим»? – переспросил я. – При каких «делах»?

– Ваньку не валяй, – строго сказал первый.

– Мы за бабу-дуру не отвечаем, – заметил третий.

– Как хотите, пацаны, но я ни фига не понимаю, – сказал я решительно. Они переглянулись. – Расскажите толком, по порядку, – попросил я.

И они рассказали. Если опустить нецензурщину, служащую связующими словами и средством выражения негативных эмоций (а она заняла по объему едва ли не половину рассказа), картина вырисовывалась следующая.

Однажды, а конкретно, тридцать первого декабря, днем под Новый год, первый из них (его звали Володей) склеил в баре девку-москвичку. Баба была сочная, добрая, на контакт пошла с охотой. Но когда дошло до дела и Володя конкретно предложил сниматься с якоря в баре и шхериться в его номер, вдруг началось натуральное динамо.

Динамо получилось не простое, а с вывертом. Девка стала просить Володю для начала разобраться с одним мужиком. Сказала, что тот москвич и тоже отдыхает здесь. Предъява у нее к нему была такая: он ее сильно обидел, и она желает с ним поквитаться. Нет, замочить не просила. Но вот отметелить – да. Руку-ногу сломать. Почки там, типа, отбить. Или чтоб он половины зубов недосчитался. Или, к примеру, глаза. А вот когда, сказала девка, Вова ее условие выполнит, она и в любовь с ним поиграет, да еще и заплатит – тысячу швабриков. Ну, он послал ее, конечно. Кругом девок нормальных, без закидонов, полно.

– А она, эта девка, сказала, как ее звать? – спросил я.

– Сказала. Светкой.

Вот это да!.. Неужели наша заполошная, восторженная Светка заказала Вадима? Причем попыталась найти исполнителя в лице качка-провинциала в баре? Что-то не похоже на студентку-юристку… Да и с какой стати она вдруг окрысилась на Сухарова?

– Ваша баба? – спросил у меня второй. – Знаешь такую?

Я пожал плечами.

– Ваш Володя ж у нее документов не спрашивал, правда? Назваться Светой любая могла.

Братки переглянулись и молчаливо со мной согласились. Однако история на том не кончалась. Володя продолжил свой рассказ.

Вчера эта девка с понтом, Света, утром снова появилась в том же баре и как ни в чем не бывало возобновила хиханьки-хаханьки.

– Вчера? – перебил я. – А во сколько?

– С самого утряка, – заметил Вова, – часов в двенадцать, я первый сюда зарулил, никого наших еще не было.

И после третьего коктейля эта с-понтом-Света опять завела все тот же базар, что хочет проучить мужика, который ее, типа, обидел. А он, Володька, в этот раз сделал вид, что повелся на предложение прибабахнутой москвички. Решил с ней поиграть. «А что, – спрашивает, – за мужик, кого ты хочешь отметелить? Как звать, как выглядит?» Она ему фотку и предъявила. «Где его найти?» – «А он, – говорит девка со смехом, – у нас из коттеджа не выходит». – «Тебя, что ль, боится?» – «Не, – скалится она, – он у нас лежачий. Нога у него сломана». – «Ты ему, что ль, сломала?» Та ржет: «Может, – говорит, – и я, да только мне этого мало».

Короче, Вова прикинулся, что готов заказ москвички выполнить. Для смеха и чтоб попутно девку на секс все-таки развести. «Поехали, – грит, – покажешь, где дом, в котором мужик отдыхает». Сели они с киской в его тачилу и отправились смотреть на больного.

– Во сколько это было?! – не удержался от восклицания я.

– А ты че, хочешь меня финским крысоловам сдать? – подался ко мне Володя. Выглядело довольно устрашающе.

– Нет, думаю, может, ты настоящего убийцу видел. В окрестностях домика. – Голос у меня в тот момент не дрогнул, хотя вполне мог бы.

– Я. Никого. Не видел, – раздельно и очень внушительно молвил гоблин.

По его хмурому лицу, а также по серьезным фейсам его спутников я понял, что даже если он заметил вчера что-то неладное близ Вадимова коттеджа, мне точно не скажет.

– И упаси тебя бог здешним мусорам о Володьке барабанить, – предупредил второй стриженый. От его угрозы потянуло холодком. Ледяным таким, могильным.

– Я все понял, – насколько мог спокойно ответил я. – Но мы сами, в своей компании, хотим разобраться, кто Вадима грохнул.

– Это НЕ Володька, – внушительно проговорил второй.

– Я это понял, – повторил я. – Иначе вы бы мне ничего не рассказывали, правда?

Гоблины переглянулись. Мой ответ, кажется, устроил их.

– Но ты мне главного не сказал, – с усмешкой обратился я, осмелев, к Володе. – Тебе эта баба наша в конце концов дала?

– А ты что, сам на нее поддрачиваешь? – гыгыкнул стриженый. – Может, дала, а может, и взяла – тебе что за интерес?

– А коттедж Вадимов она тебе как показала?

– Из окна тачилы. Мы мимо проехали. И еще сказала: будешь его метелить, в конце произнеси одно слово: «Марфа».

– Марфа? А что это значит?

– А я знаю?

– И что дальше было?

– Много вопросов задаешь, – предупредил Володя. – Я ее высадил на трассе, у бензоколонки.

– Как плечевую, – хрюкнул второй гоблин.

– Да, как плечевую, – подтвердил с ощутимым презрением Володя. – Времени было полтретьего. Мочить я, само собой, никого не собирался. И дура эта ваша московская мне настошиздила.

Господи, подумал я, неужели эта якобы Света – одна из наших девчонок? Кто из компании мог вчера, в день убийства, прийти в бар «Гондола» около двенадцати? И тусоваться с мордоворотом до полтретьего? В то время Леся и Анастасия Сухарова катались вместе со мной на горе, я их видел неотлучно, собственными глазами. Может, пришла мне в голову странная мысль, то была Женя?

– А баба сильно хромала? – спросил я Володьку.

– Хромала? – он уставился на меня, словно я заподозрил его бог знает в каком извращении.

– У нее была повязка на ноге? – переформулировал вопрос я.

– Нет, девка ровная, – категорично отверг эту версию мой информатор.

Может, то была Стелла? Но Стелла вчера находилась в Рованиеми – впрочем, это с ее слов и со слов ее мужа, странного человека Родиона… Никто ведь пока не проверял, где они на самом деле обретались… А может, Валентина? На что только не бывает готова женщина, чтобы обеспечить собственное благополучие! А у нее и мотив убойный: замочить Вадима, чтобы тот оставил в покое ее проворовавшегося мужа… Любопытный поворот… Валентину я как раз вчера не видел… Хотя представить эту ледышку кокетничающей с бандюганом чрезвычайно трудно. Значит, остается и в самом деле Света? Она как раз где-то в половине двенадцатого исчезла из моего поля зрения… И на Лесином допросе насчет своего алиби говорила неубедительно.

Может, эта Света (или лже-Света, кто б она ни была!) делала заказ не только мордовороту Володьке, но и кому-то еще? И этот кто-то второй оказался тупее (или жаднее) моего собеседника и заказ исполнил? Да не просто исполнил, а перестарался? Не зубы выбил Вадиму, а вовсе жизни его лишил?

А может, дамочка вообще посторонняя? И при чем здесь, спрашивается, какая-то Марфа, о которой надо было сказать избитому Вадиму?

Или, может, Света (или та, что скрылась под ее именем) не дождалась помощи и решилась на преступление сама? Выйдя в половине третьего из бандитской машины на бензоколонке, она запросто могла дойти до нашего коттеджа и убить Вадима.

Мысли об этом пронеслись в моей голове молнией. Адреналин, что ни говори, ускоряет мозговую деятельность. А адреналина, чего там греха таить, при одном виде гоблинов мой организм произвел немало.

– Не знаю я никакой Марфы, – вслух проговорил я. – Да и Светы в нашей компании нет, – зачем-то соврал я. – А ты узнать эту девку-заказчицу сможешь? – обратился я к Володе.

Тот оглянулся на второго (он у них, кажется, был за главного), получил молчаливое согласие и молвил:

– Без базара.

Я предложил:

– Давайте я притащу вам завтра фотки наших девиц, а вы покажете, есть среди них та самая, кто Светой назвалась?

Гоблины переглянулись. Мне показалось, что им эта идея не очень понравилась. А может, они просчитывали, чем она грозит им лично.

Я слегка надавил на Володьку:

– Почему б тебе не сдать ее-то? Пусть за базар ответит. Мы сами с ней разберемся. Вы-то, ясно, по-любому не при делах.

Нехотя, но гоблины согласились.

– Давайте завтра здесь же, с утра? – предложил я.

– В час, – безапелляционно молвил Володя.

– Хорошо, в час.

Я хотел сказать им спасибо, но все трое развернулись и, не прощаясь, отвалили. Вежливость для них, видимо, являлась синонимом слабости. Мне почему-то вспомнилась песня: «Пожалуйста, извините, – с усмешкой они говорят».

Бритоголовые завернули за угол бара. Вокруг сновали люди: докатывались с горы на лыжах и на досках, шествовали к подъемнику с лыжами и досками на плечах. Прожекторы, освещающие склон, превращали полярную ночь в электрический день. Однако стоянка автомашин располагалась в длинной тени, отбрасываемой «летающей тарелкой». Гоблины исчезли в сумраке.

Я последовал за ними. Кстати, стоит задуматься и над другим фактом, довольно любопытным: а почему братаны решили обо всем рассказать?

Ответ пришел мне в голову сразу. Гоблины запросто могли подумать: а вдруг мы, и покойный Вадим в том числе, – серьезные люди? Правда, если судить по понтам и по одежке, мы вроде на авторитетов не тянем, но кто знает, сейчас в столицах вроде деловые и одеваются, и ведут себя беспонтово: мода, типа, такая. Или (подумали мордовороты) вдруг за нами какие-то большие люди стоят? И вот случилось убийство. Что произойдет дальше (в представлении мурманских, петрозаводских – или какие они там – братков)? Большие люди (якобы стоящие за нами) или наши друганы начнут разбираться. И вдруг выяснят, что они, мои собеседники, причастны к убийству! Им Вадима заказывали! А ведь следствие будет вести не прокуратура. Долгих разговоров не будет – завалят прямо здесь и в снег закопают… Поэтому братаны решили подстраховаться. Поспешили донести до нас, что они не при делах, и перевести стрелки на мифическую Свету.

А почему они, из всей нашей компании, решили слить информацию именно мне – тоже понятно. По всем внешним приметам, за главного у нас теперь серьезный человек Родион. Но прежде, чем беспокоить пахана, надо сперва, по понятиям, кинуть маляву через – ну, шестерку не шестерку, но через молодого. А ведь я в нашей компании и по виду, и по возрасту, увы, самый молодой. Потому они на меня и вышли.

Однако самый главный вопрос: что за Света, которая столь глупо и бездарно заказывала Вадима? Впрочем – почему глупо и бездарно? Заказ-то тем не менее выполнен. Даже, так сказать, перевыполнен. Не телесными повреждениями средней тяжести отделался Сухаров, а погиб.

Итак, допустим, мои собеседники не врут. А иначе зачем было все рассказывать мне? Следовательно, они ни при чем. Значит, при чем – другие…

Об этом я думал, следуя за гоблинами к стоянке. Они, слава богу, не оглядывались. Наблюдая за братками, я, пригнувшись, перебегал от машины к машине. Вскоре бритоголовые оказались довольно далеко от меня. И тут как раз начали грузиться в авто. С того расстояния, на котором я оказался, я даже марки рассмотреть не мог. Однако потом они включили фары, вырулили на дорожку меж машин, и я увидел тот самый джип, что сегодня проезжал по дорожке мимо нашего коттеджа. Стало ясно, кому он принадлежал и зачем они нас сегодня днем рассматривали.

Одной загадкой стало меньше.

…Но когда я возвращался домой, то, словно по закону сохранения таинственности, еще одна загадка прибавилась. Я, с бордом на плече, шагал по снежной аллее и издалека увидел, что рядом с крыльцом нашего коттеджа маячат два силуэта. Двое мужчин беседовали – причем даже издалека, не слыша слов, по одному только положению тел и по жестикуляции я совершенно точно понял, что разговор носит драматический характер. Еще через пару шагов я опознал спорящих. Одним из них оказался мой дружбан Сашка, вторым – Петр Горелов. Саня в чем-то убеждал Петю. Тот явно не соглашался, делал категорические протестующие жесты. И чем сильнее наседал мой приятель, тем решительнее отказывался Горелов. Подобный диалог был странен сам по себе: ведь Петя, как ни крути, начальник Сани. Он – творческий директор, Сашка – зам главного финансиста. А тут мой румяный друг, напротив, наседает на руководителя. И тот, похоже, оправдывается. Жаль, слов я не разбирал и – Леська, что ли, заразила меня сыщицким азартом? – решил незаметно подобраться поближе. Я стал держаться края дороги, куда падало меньше света. Но проклятый снег! Да и я оказался совсем не следопытом – кожаным чулком. Наст предательски скрипнул, спорящие одновременно повернули головы, увидели меня – и тут же Петр нахмурился, опустил голову и как-то быстро, бочком-бочком ретировался по дороге в сторону своего домика. Мне удалось услышать лишь одну его реплику: «Чушь это собачая, и не было этого никогда!..» И ответ Сани, довольно угрожающий: «До завтра тебе время подумать!..»

Я подошел к Саньке. Тот широко раскрыл руки мне навстречу:

– О, кого мы видим!

По его смущенному лицу я понял, что их разговор с Петром совершенно не предназначался для чужих глаз и ушей. Я не сомневался, что мой друг уйдет от ответа, однако спросил – хотя бы для того, чтобы отследить его реакцию:

– О чем вы тут с Петькой перетирали?

– А, рабочие моменты!.. – отмахнулся Саня.

– Какие рабочие моменты на каникулах? – не отставал я. – Да еще назавтра после убийства?

– Тебя что, Леська опером назначила? – окрысился мой приятель.

– Ага, наша служба и опасна, и трудна, – усмехнулся я.

– Я и гляжу: вынюхиваешь тут… Забесплатно? Или она гонораром обещала поделиться?

Я был злой, потому что неевший, да и беседа с гоблинами заставила понервничать, поэтому у меня появилось огромное желание в ответ на Санькину провокацию засветить ему плюху. Однако я сдержался. Нам еще жить в одной комнате, к тому же лихая рубка на встречных курсах вряд ли поможет мне выведать, о чем шла речь у моего другана с Гореловым. И я свернул тему и довольно миролюбиво поинтересовался:

– А где весь народ?

– Иннокентия твоя подруга допрашивает, – хмыкнул мой сосед. – Между прочим, уселись они в Петькином «Лендровере», чтоб никто ничего не слышал. Меня пока от допросов бог миловал. А Светка со Стелкой в магазин поехали… Что, пойдешь к Лесе? Стенографировать допрос? – не без ехидства поинтересовался он.

– А что? Тебе интересно, что ей Кен расскажет? – ответил я вопросом на вопрос.

Глаза у Сани дернулись, и я понял, что у него что-то нечисто и с Петром, и с Иннокентием. Таинственным человеком оказался мой Саша.

Чувствуя, что в нашей пикировке я одержал моральную победу, я обошел его, положил доску в сарай и отправился в дом раздеваться и снимать ботинки.

Идти снова записывать Лесины допросы я никакого желания, признаться, не испытывал. Во-первых, есть хотелось смертельно. А во-вторых, если разобраться, с какой стати я ей должен помогать? Чувства мои она решительно отвергает; деньгами, что ей посулили Настя с Женей за расследование, поделиться со мной не предложила, а бесплатно, как говаривал Шаляпин, только птички чирикают. Даже жгучий интерес – кто же убил беднягу Сухарова? – во мне как-то угас. Какое мне дело, спрашивается, до Вадима?!

Я заглянул в холодильник. Честно говоря, я даже не задавался вопросом, откуда в нем появляется пища. Наверное, кто-то из женщин стряпает – например, Валентина, или Светка, или кулинарка Стелла. Но безымянному поварскому искусству я отдал должное: и рыбная солянка, и спагетти болоньезе оказались выше всяческих похвал.

Когда я, отдуваясь, выполз из-за стола, настроение мое кардинально переменилось. Я, кстати, не раз и не два замечал, что строгие решения, принятые мною до еды, как-то сами собой отмирают после. А тут еще открылась входная дверь, и вошла Леся. Я ждал ее хмурого взгляда – за то, что послал ее с лыжной прогулкой, а потом проманкировал опросами свидетелей, однако она, напротив, лучилась добротой.

– Ва-анечка, – пропела она, – как ты покатался?

Я подумал, что девушка потихоньку учится, как надо вести себя с мужчинами.

– Прекрасно, – заметил я, – на горке познакомился кое с кем.

Я, разумеется, не собирался сразу вываливать ей (да еще в присутствии Сашки) о своем разговоре с гоблинами, но и скрывать его не планировал.

– С кем же ты познакомился? – игриво поинтересовалась Леся. – С белокурой финкой? Мощной хохлушкой? Чопорной англичанкой?

Я чуть ли не первый раз видел, что она кокетничает, и игру с удовольствием поддержал:

– С тремя одновременно. Хочешь, расскажу в подробностях?

Кажется, девушка догадалась – уж не знаю как, – что я собираюсь поведать ей нечто, имеющее отношение к расследованию, и предложила:

– А пойдем курнем? Что-то я тут втягиваться в курение начинаю.

– Это оттого, – улыбнулся я, – что здесь воздух слишком чистый. У организма ломка началась, когда ты его лишила привычного в Москве углекислого газа.

Я набросил пуховик, и мы вышли на крыльцо. Я готов был поклясться, что Санька хотел послушать наш разговор. Но он уже отправился в спальню и завалился на кровать с автомобильным журналом. Мы его с собой не позвали, и он не стал набиваться. Однако когда мы с Лесей прикурили – она уже не удовольствовалась парой затяжек и вытребовала у меня целую сигарету, – я услышал из-за угла легкий скрип. Похоже, в нашей спальне кто-то растворил окно. Я прижал палец к губам и увлек свою конфидентку метров на пятьдесят в сторону.

– Как ты покаталась? – из вежливости спросил я.

– Без тебя – плохо.

О, быстро же она заценила мое общество – стоило всего лишь один вечер проигнорировать ее!

Я возвращать ей комплимент не стал, тем паче это было бы неправдой. Я без нее не скучал.

– Как твои следовательские успехи? – спросил я.

– Петра Горелова я опросила, – похвасталась Леся. – И чету Большовых, Иннокентия с Валентиной.

– Что говорят?

– Если честно, ничего нового или полезного. Бухгалтер с супругой катались на горе, постоянно видели друг друга. Горелов подтверждает, что обедал, а потом спал со своей хромоногой женой. Стало быть, у обеих парочек – перекрестное алиби. Иннокентий был вместе с Валентиной, а Петя – с Евгенией. Довольно скользкие алиби, конечно, потому что и те, и другие – супруги, но и никаких улик у нас против них нет.

В ответ я поведал Лесе про свою встречу с гоблинами в баре «Гондола» и пересказал наш разговор.

Юная сыщица оживилась.

– Ты им веришь? – испытующе спросила она.

– А зачем им, спрашивается, врать?

– Неужели это моя Светка? – стала вслух размышлять Леся. – С какой стати? Да она Вадима раньше ни разу не видела. Да и здесь, по-моему, они друг другу больше двух слов не сказали.

– А ты уверена?

– В чем?

– Что Светлана с Вадимом действительно не знакома?

Леся задумалась, а потом проговорила:

– С Саней они встречаются уже давно, года два, наверно… А Сашка, в свою очередь, все это время работал в Вадимовой фирме… Значит, есть шанс, что Светка с Вадимом пересекалась и раньше.

– Вот именно.

– Впрочем, ты прав: любая девушка могла бы назваться Светкой… И наша, и не наша… И при чем здесь какая-то Марфа?.. Слушай, а давай пойдем поговорим со Светланой? Прямо сейчас?

Я был сыт и доволен, Леся – мила, а вечер не сулил никаких других перспектив, кроме тиви на финском языке. Поэтому я не заставил себя упрашивать. Только внес в предложение своей партнерши коррективы:

– Вас не учили в вашей школе милиции, что люди легче раскалываются под воздействием спиртных напитков?

– Я не в школе милиции учусь, – со смехом возразила Леся, – а на юрфаке МГУ. А что ты предлагаешь? Подпоить мою подругу?

– И ее, и тебя тоже.

– Ход мысли нетривиальный. Но он мне нравится.

– Тогда иди вытаскивай Светлану из дома. А я к вам через пять минут на «Хонде» подрулю.

– А Саня твой не обидится, что мы его кинем?

– А ты думаешь, при нем Светка будет откровенничать?

Я видел, что Лесе хотелось, чтобы последнее слово осталось за ней, такой уж у нее властный характер, – однако тут она не нашлась, что возразить.

– Ладно, постараюсь ее уговорить.

– Ты любого уболтаешь.

Не через пять минут, конечно, но спустя полчаса мы уже неслись на «Хонде» в сторону городка. Лесю я посадил рядом с собой, Света устроилась сзади. Имя, произнесенное сегодня братками, заставило меня ее подозревать. Вдобавок ясно припоминалось, что во время коллективного допроса, который проводила днем наша сыщица, ее подружка плавала. Во-первых, она почему-то явно удивилась, когда Санька сказал, что во время убийства сидел в баре «Драйви». Во-вторых, она поплыла, когда пыталась представить собственное алиби на время убийства.

Я привез девушек в диско-бар под названием «Холло Поро», или, иначе, «Бешеный олень». Народу в заведении оказалось немного, и, похоже, одни финны. Я оглядел зал и не удивился, что обе мои спутницы красивее всех присутствующих здесь девушек, вместе взятых и тем паче каждой по отдельности. Впрочем, финские пацаны, казалось, не заметили двух новоприбывших красоток. Не знаю, что было тому причиной: флегматичность северных жителей или их политкорректность.

Гремела музыка, однако танцпол пустовал. Верх зажигалова, которое демонстрировала изрядно набравшаяся компания фиников, заключался в том, что они, не вставая из-за столиков, покачивали в такт мелодии воздетыми вверх руками.

Мои девушки попросили взять им мартини. Я отошел к бару, заказал напиток и попросил милую барменшу плеснуть дополнительно в каждый сосуд по одному дринку водки. Барменша заговорщицки мне подмигнула, однако мои усилия покуда не были направлены ни на какое соблазнение. Я лишь старался помочь Лесе поскорее расколоть Светку. Себе я взял бокал пива – местных гаишников я пока не видывал, однако отвратительное свойство полиции на любом краю земли состоит в ее умении появляться в самый неподходящий момент. Поэтому с алкоголем я решил не рисковать.

Когда я принес бокалы, мои спутницы щебетали о совершенно неинтересных мне студенческих и юридических материях. И тогда я решил сам взять быка за рога.

– А почему это вы, Светлана, вводите в заблуждение следствие? – неожиданно спросил я, глядя девушке прямо в глаза.

Она вспыхнула и пролепетала:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты говорила, что вчера, во время убийства, каталась на шестой, восьмой и одиннадцатой трассах. – Память у меня хорошая, особенно на цифры, и мне даже не понадобился никакой стенографический отчет, чтобы запомнить номера. – А ведь трасса номер одиннадцать закрыта. Не катаются на ней сейчас. И одиннадцатый подъемник закрыт.

– Ну, перепутала, – набычась, глянула на меня Светка. – Что мне, и ошибиться нельзя?

– О’кей, но у меня есть сведения, что ты вчера днем пребывала совсем в другом месте.

– В каком это? – с вызовом ответствовала девушка. Леся сидела молча, с любопытством наблюдая за нашей пикировкой.

– В баре сидела, – проговорил я – и, кажется, попал в точку. Губы моей визави дрогнули, и она прошептала:

– Как ты узнал?

– С кем ты встречалась? О чем говорила? – продолжил я наступление. – О чем сговаривалась?

– Не твое дело! – выкрикнула Света в сердцах, а потом умоляюще поворотилась к своей подруге: – Пусть он уйдет!

Леся подмигнула мне, и я, довольный, что так быстро расколол обманщицу (а может, преступницу?), отошел к бару. Чтобы не торчать там без дела, пришлось заказать еще один бокал пива.

Я просидел у стойки довольно долго, даже завязал познавательный разговор о сезонности местного бизнеса с хорошенькой барменшей, а мои девчонки все говорили и говорили. Я наблюдал за ними, в духе детективов, в отражении шейкера и один раз отправил к ним, через официантку, еще по одному бокалу водкатини.

Наконец кто-то подошел ко мне сзади. То была Леся. Она положила мне руки на плечи и шепнула: «Давай потанцуем». Или водкатини помогло, или я действительно начинал делать успехи.

Спиртное явно расслабило девчонку. Леся даже не застремалась выйти на девственно пустой танцпол. Диджей как раз поставил что-то похожее на рок, и мы слегка встряхнули горячую финскую дискотеку. Леся танцевала хорошо, я тоже старался не ударить лицом в грязь, и к концу танца, вдохновленные нами, на площадку подтянулись еще парочки три. В конце мы даже сорвали аплодисменты дремлющих за столами – впрочем, довольно флегматичные.

Тут заиграли медленную композицию – что-то очень финское, заунывное, но мелодичное. Краем глаза я видел, как Светка перебазировалась за стойку и заказала себе еще мартини – дополнительной порции водки, я полагаю, она добавить в стакан не догадалась и теперь, верно, удивлялась, почему третий «дринк» кажется ей таким слабеньким.

Я постарался прижать к себе Лесю – но она отодвинулась на приличное расстояние. Однако ее разгоряченная щека все равно оказалась рядом с моей. От волос девушки пахло духами и алкоголем.

В финских дискотеках, кроме отсутствия толчеи, имелось еще одно прекрасное достоинство – музыка здесь не оглушала. Поэтому мы могли разговаривать, даже не повышая голос. Леся шепнула:

– Света здесь ни при чем. А вот твой друг… – она сделала интригующую паузу.

– Ты Саню имеешь в виду?

– Именно. Твой друг стал вызывать серьезные подозрения.

– А Свету, значит, из числа подозреваемых мы напрочь исключаем? И ее фото завтра бритоголовым можно не предъявлять?

– Нет, ты все-таки предъяви… На всякий случай… Но я уверена, она ни в чем не виновата.

– Откуда такая безапелляционность? Со слов самой обвиняемой?

– Почему-то я ей верю.

– Девичья солидарность?

– Скорее, знание психологии, – не без важности молвила Леся. – И интуиция.

– Н-да? И что тебе подсказали эти две музы? – иронично вопросил я.

– Светка действительно вчера рано бросила кататься. И ты ее здорово уел с этой одиннадцатой трассой, на самом деле закрытой.

– Вот именно.

– С Сашкой они поссоролись, и она сидела в баре…

– Все-таки в баре? С мордоворотом Володькой?

– Не перебивай, не в «Гондоле», а в другом. Не там, где торчал твой Володька, а на противоположном спуске с горы. Она зависала в «Драйви».

– В «Драйви»? Постой! Но ведь Саня нам сказал, что во время убийства там был он.

– Именно! Но его там как раз и не было. Сашка, если ты помнишь, рассказывал о том, где он находился в момент убийства, первым. И когда Светка от него услышала, что тот был в «Драйви», то поняла, естественно, что он врет… И поплыла… Признаваться, что она тоже была в «Драйви», она не могла, чтобы не выдать своего дружка, поэтому стала на ходу придумывать, что каталась на каких-то несуществующих трассах.

– Хм! Саня ведь со Светкой могли о собственном алиби заранее, до допроса, сговориться!

– Могли. Но она не захотела, чтобы Саня знал, где она в действительности была.

– А что такое?

– Маленький девичий секрет.

– Что, у нее там было свидание?

Леся замялась. Все-таки женщины ужасно лицемерят, когда обвиняют нас, мужиков, в непостоянстве. Сами они хороши.

– Почти, – проговорила нехотя девушка. – Светка там, в «Драйви», познакомилась с замечательным парнем, швейцарцем. Красавчик, обаяшка и все такое. И, кажется, богач.

– Последнее обстоятельство для нее, конечно же, стало решающим, – усмехнулся я. – И он угостил ее швейцарским сыром, шоколадом и подарил швейцарские часы.

– Нет, до часов пока дело не дошло, – серьезно отвечала Леся. – Но сам понимаешь: Сане об этой встрече знать совершенно не нужно. Тем более что ничего такого между ними не было. Они просто попили вместе глинтвейна. Ну и визитками обменялись.

– И она в него втрескалась…

– Ну, может быть… Разве что чуть-чуть…

– Что ж, теперь этот швейцарец, как честный человек, должен подтвердить Светкино алиби. А ты заодно посмотришь на него. И, может быть, отобьешь у подруги.

– Злоязыкий ты все-таки, Алябьев, – покачала головой девушка. – И ужасный суфражист.

– Просто я хорошо понимаю женскую природу.

– Это тебе только кажется, – очень серьезно промолвила Леся. И продолжила: – Ни с каким швейцарцем я встречаться, конечно, не буду. Мне и вас всех хватит выше крыши. – Последняя высокомерная реплика покоробила меня. – Я донесу информацию до финской полиции. И попрошу, чтобы она швейцарца допросила. Найти его можно в два счета: Светка мне его визитку показывала. Работает, между прочим, в «Патэ Филлип».

– Мало этим швейцарам своих гор, – вздохнул я. – Зачем они еще в Финляндию едут? Пленяться северной красой – в лице наших девушек?

Но Леся не поддержала моего возмущения. Если уж она начинала говорить о деле, ничто не могло ее сбить.

– Да и бармен в «Драйви», Светка говорит, ее запомнил. И еще с одной дамочкой, русской, они там пособачились… Ее тоже можно отыскать, допросить… Та тетка (Светка говорит) все время в «Драйви» тусуется…

– Ага, швейцаров пасет… – усмехнулся я.

– Не швейцаров, а швейцарцев, – всерьез поправила меня Леся.

– Ох, Леська, отличница ты по жизни, – вздохнул я.

– А что плохого?.. А вот Саня твой… Почему он врал, что сидел в «Драйви»? Где был на самом деле?

– О, я все понял! Вот что значит настоящая женская солидарность! Значит, вы с подружкой совместными усилиями закрываете Саню в финскую тюрягу, а счастливая и свободная Светка улетает в край часов, банков и сыра.

– Не надо ерничать. Неужели ты думаешь, что я могу, в угоду хотя бы близкой подруге, пойти на подтасовку?

– Нет, Лесечка, не думаю, – ответил я серьезно. – По-моему, ты кристальной честности человек. Вот только…

– Что – «только»?

– Слишком много времени уделяешь расследованию – в ущерб личной жизни. И, – прошептал я на ушко, – лично мне.

– Но тебе же самому интересно! – воскликнула она. – Ты сам только об этом деле и говоришь!

Возразить против этого было сложно.

Длинная мелодия кончилась, и я проводил Лесю к нашему столику. Туда же подтянулась и Светка – с двумя новыми бокалами мартини.

…По пути назад мы, вдохновленные лапландской меланхолической дискотекой и дозами спиртного, даже спели в машине «Снег да снег кругом…». На улицах поселка не было ни единого человека, на шоссе, ведущем на юг, в Рованиеми, – ни одной машины. Всюду в отблесках фар блистал один лишь снег. Мы свернули с трассы у бензоколонки, и тут уж, в наших лесах, среди пустых или сонных коттеджей, тишина царила совершенно мертвецкая.

– Спасибо тебе, – прошептала Леся, сидевшая на переднем сиденье, потянулась ко мне и чмокнула в щеку. Я положил руку на ее плечо и постарался превратить братский поцелуй в нечто не столь целомудренное. Однако она вырвалась, засмеялась: «Хватит! Хватит!» – и выскочила из машины. Света с заднего сиденья вежливо сказала мне «спасибо» и «спокойной ночи». Через минуту обе они исчезли в домике. Свет в нем был уже погашен, мерцала лишь новогодняя гирлянда в окне.

Сегодняшний день, первый день расследования, вместил слишком многое, и мне, впервые за поездку, не хотелось писать в свой ЖЖ, что случилось нынче. Начну – ведь затянет, и засижусь до утра, а сейчас уже первый час ночи, наступило четвертое января. А мне еще надо подобрать и распечатать карточки наших девушек, чтобы завтра предъявить их моим новым друзьям – мордоворотам.

Я заглушил двигатель и вышел на волю покурить – я берегу свое любимое авто и без крайней необходимости стараюсь в нем не дымить.

Тишина была такой, что аж закладывало уши. Днем в здешних местах порой слышалось слабое подобие шума – с горы или, напротив, с дороги, ведущей в Рованиеми. Сейчас же, ночью, тишь была настолько абсолютной, что, казалось, холодные звезды потрескивают на небосводе подобно огонькам электросварки.

Я знал из физики об абсолютном ноле температур. Здешние места претендовали на абсолютный ноль звука.

Пар изо рта вместе с дымом сигареты улетал прямо в небо.

И тут раздался короткий скрип двери, и на крыльцо коттеджа кто-то вышел. Я обернулся. Пуховик наброшен на плечи, тонкая рука цепляется за притолоку, нога неловко отставлена. Женя. Женя Горелова. Красавица в духе неореализма. В груди у меня екнуло.

– Не спится? – спросил я ее.

– Да, Петька храпит, – проговорила она с досадой. – А вы на машине катаетесь, Иван? – спросила она с завистью, кивнув на мой еще не успевший остыть лимузин.

– Катаюсь.

– А я уже четвертый день сижу здесь безвылазно, – без досады, но с грустью промолвила она.

– Хотите покатаю?

Я, кажется, уже писал, что, когда я общаюсь с женщинами – тем более с теми, к кому неровно дышу, – мои слова и действия часто опережают мысли. Рассудок пасует перед желанием. Я не подумал о Лесе, которая внутри, в домике, и наверняка еще не спит и может видеть нас в окно. Тем более наплевать мне было на гореловского мужа. В такие моменты, как этот, мозг перестает управлять мною. Уж не знаю точно, что конкретно управляет, но точно – не мозг.

– Покататься? Хочу, – без обиняков сказала женщина.

И тут я в гусарском стиле – красотка выскочила на крыльцо, а офицер ее р-раз, и в сани – подхватил Женю на руки и перенес на переднее сиденье своего автомобиля, которое еще, кажется, не остыло от Лесиного тела. Мысль о Лесе меня не смущала, потому что на вопрос, можно ли любить одновременно двоих, я уже давно дал себе ответ: можно. И троих, и даже пятерых. Девушки ведь все разные, значит, и чувства к ним тоже разные. Так почему бы и нет?

Я прыгнул за руль, завел мотор и тихонечко, не газуя, чтоб не разбудить спящих и не обратить лишнего внимания тех, кто еще не лег, покатил по заснеженной просеке.

Когда мы отдалились от обитаемых коттеджей, прибавил газу. «Хонда» послушно летела по насту. Повороты я проходил с заносом, дергая ручник. Стрелка спидометра плясала около восьмидесяти. Краем глаза я видел лицо Жени. Она боялась моего скоростного драйва, но ей нравилось.

Женщины – они все одинаковые.

– Куда вы ездили со Светой и Лесей? – спросила моя пассажирка.

– На дискотеку.

– Счастливые…

Я вырулил на пустынную дорогу, которую приметил на карте и давно собирался протестить. Она поднималась, извиваясь, к вершине, к конечной станции гондолы. Несмотря на снежное покрытие и серпантины, я шел посреди дороги со скоростью сто двадцать. Вряд ли здесь за поворотом притаился финский гаишник. Справа и слева от узкой трассы угадывалась пропасть. Сзади нас вздымались клубы морозной пыли. Краем глаза я видел, что Женя вцепилась в ручку над дверью, закусила губу, однако на ее лице играла смутная улыбка.

Вскоре началась полоса тумана. Я включил «противотуманки».

Молочная пелена вокруг нас с каждым километром становилась все гуще. Я сбавил скорость. Я человек азартный, но не самоубийца.

А туман все крепчал – если подобное выражение применимо к постепенно сгущающейся и белеющей мгле. Вскорости, несмотря на дальний свет и противотуманные фары, не стало видно даже метров на двадцать вперед. Я сбавил ход, но все-таки несся – и тут уж оставалось полагаться скорее на удачу в духе русской рулетки, чем на свое драйверское искусство. Вылетит сейчас мне навстречу какое-нибудь шальное авто – вряд ли нас с Женей спасут ремни и подушки. Моя спутница тоже, казалось, держалась из последних сил. Упоение на ее лице сменилось неприкрытым ужасом.

– Все, хватит! – наконец выкрикнула она. – Стой!

Я послушно сбросил скорость и пришвартовался к обочине. Как раз и небольшая смотровая площадка обнаружилась. Впрочем, за столбами ограждения не было видно ни зги, лишь угадывалась за плывущими совсем рядом клоками облаков безмерная пропасть, еще более страшная оттого, что не было видно, как далеко и глубоко она простирается. Да еще оттуда доносился странный звук – удивительно, но где-то внизу, похоже, протекал незамерзший горный поток.

А внутри машины было тепло, уютно, поблескивали огоньки на приборной панели и наигрывала музычка. И еще ощущался запах духов.

– Господи, как мне было страшно! – воскликнула Женя – и вдруг подалась с пассажирского сиденья и прильнула к моей груди. Что ж, страх – вернейшее средство, чтобы толкнуть женщину в объятия мужчины. Я погладил ее по щеке. Она устроилась у меня на плече, ее дыхание щекотало мне кожу. Тут уж ничего не оставалось, как поцеловать ее в губы. Женщина ответила на мой поцелуй.

Потом оторвалась от меня, села ровно и закрыла лицо ладонями. Повторила глуховатым голосом, с оттенком отчаяния:

– Боже мой, как же мне страшно!

– Мы уже никуда не едем.

Она горько усмехнулась, но ничего не ответила.

Я сидел как истукан и ровным счетом ничего не предпринимал. Здесь и сейчас все решать должна была она. Наконец Горелова сказала:

– Выйди, погуляй пять минут. Только не кури там без меня. И включи здесь печку посильнее.

Я выполнил все ее указания. Предчувствие затуманивало мне мозг.

Движок мерно урчал, кондиционер нагнетал в салон горячий воздух. Приятно было иметь дело с женщиной, которая – в отличие от Леси – сама знала, чего хочет.

Я отошел вперед по дороге метров на двадцать, оглянулся. В тумане не стало видно даже силуэта машины. Слышалось только легкое урчание мотора да откуда-то снизу шум текущей воды. На секунду мне вдруг представилось, как Женя перебирается в водительское кресло и бьет по газам, оставляя меня здесь одного. Перспективка не сильно обрадовала, но потом я подумал, что, во-первых, ничего страшного: за час-полтора я вернусь назад, хотя бы даже и в тумане. А во-вторых, куда Горелова сможет удрать, со сломанной-то ногой: коробка у меня механическая, вряд ли она сможет отжимать сцепление. Выждав еще пару минут сверх предложенных пяти, я вернулся в свой лимузин.

Когда я открывал водительскую дверь, зажегся свет в потолке, и я увидел прекрасную картину. Переднее сиденье было разложено до горизонтального положения (за такую возможность я тоже люблю свою «хондочку»). Женя лежала в кресле навзничь, совершенно нагая. Когда зажегся свет, она закрыла глаза сгибом локтя и сказала: «Иди сюда, быстро!..»

…Потом мы лежали рядом, и я даже дал слабину: разрешил нам обоим курить в моей машине. Внутри было жарко натоплено – и от холода, тумана, одиночества и безмолвия, царивших снаружи, становилось особенно уютно.

– Мне это было очень нужно, – сказала Женя чуть извиняющимся голосом.

– Мне тоже, – усмехнулся я.

– Я не думаю, что это что-то значит для тебя и для меня, для нас обоих, но… Но, если честно, мне очень понравилось.

– Мне тоже. – Я не покривил душой.

– Я надеюсь, ты не станешь распространяться о своей победе?

– Не стану.

– Мне бы хотелось… Когда-нибудь… Может быть, повторить… Потом – когда жизнь войдет в свою колею…

– Замечательно, вот вернемся в Москву…

– В Москву… – с непонятной интонацией произнесла Женя. А потом вдруг, казалось, решилась: – Я тебе хотела рассказать кое-что… Только обещай, что ты никому…

– Я же уже обещал.

– Нет, я о другом. Мне просто не с кем поделиться.

– Хорошо.

– Нет, пожалуйста, пожалуйста, – на ее лице вдруг выступили слезы, – пообещай, что все это умрет между нами!..

– Ну хорошо.

– Не «хорошо», а обещай!

– Обещаю.

– Никому-никому, особенно этой твоей волкодавше Лесе!..

– Ладно, торжественно клянусь.

– Я все пытаюсь понять и объяснить: почему? Что это могло быть? Я спрашивала его, и он сказал, что ничего подобного не было, мне просто приснилось. Я говорила с ним, и очень серьезно, а он только злится…

– Не понял: что случилось? Муж изменил тебе прямо на твоих глазах?

– Хуже, – глухим голосом сказала она. – По-моему, много хуже.

– Так что же?

Она схватила меня за руку. Крепко сжала.

– Если ты расскажешь!.. Берегись!

– Хватит уже предисловий!

– Ладно… Вчера, когда убили Вадима… Мы с моим мужем пообедали, занялись сексом – нет, это было не так, как с тобой, а гораздо хуже, правда… Но мы все равно заснули… Я спала крепко… И вдруг я проснулась… Уже были сумерки… Смотрю: а его нет… Выглянула в окошко: он идет… Какой-то понурый… Приходит, раздевается, ложится рядом. Я его спрашиваю: «Где ты был?» Он: «Гулял. Давай спи»… А потом, минут через пятнадцать, вернулась эта твоя Леся… А потом и ты ворвался с криком: «Убили!..»

Она прижалась лицом к моей груди. Ее волосы щекотали, а лицо было мокро от слез.

– Я его спрашивала потом, где он был… Он молчит… Говорит, что мне просто приснилось… Что он все время был со мной… Но я же не сумасшедшая! Я ясно видела, как он идет по улице! Как раздевается!.. Снова ложится рядом!..

Она села на кресле и прикрылась своим пуховиком.

– Не надо было мне это говорить… – Женя помотала головой. – Не надо. Но я болтушка по природе, а такое держать в себе просто невозможно… И учти, – глаза ее недобро засверкали, – если ты вдруг начнешь трепаться, хоть кому-то словечко скажешь, я буду все отрицать. Отрицать – все! Ничего не было, понял?!. А сейчас… Сейчас выйди из машины, пожалуйста… Мне надо одеться… Что-то мы загуляли… – докончила она с нервным смешком.

…Сейчас восемь утра четвертого января. За окном темнотища. Чувства мои в раздрае. Я поспал пару-тройку часов, а потом меня как подбросило. И сна ни в одном глазу.

Я подумал: чем ворочаться с боку на бок, лучше уж я запишу происшедшее, может, мне станет легче, и я смогу осмыслить все, что случилось, понять, что к чему.

Легче мне стало – правду говорят, что графомания обладает целительным, успокаивающим эффектом. Но вот разобраться в том, что вокруг творится, ни шиша не получается. Напротив, в голове все только еще больше запутывается. А ведь скоро встанут наши, начнется день, мне снова надо будет контактировать с Лесей, Петром, той же Женей… Зачем я поехал с Гореловой в ночь – практически на глазах у Леси? Зачем трахался с ней? Зачем она рассказала мне историю про мужа? Хотела его подставить или все и вправду случилось так, как она рассказывает, и женщина действительно в растерянности?.. Эх, какой же я все-таки идиот, чем только думал я вчера, когда уезжал с Женей!.. Ладно, сейчас я размещу эти более чем откровенные заметки в своем ЖЖ да начну отыскивать и печатать фотографии девчонок для опознания… Авось все утрясется, и про нашу с Женей историю никто не узнает…

4 января

Четвертого января снова случилось множество неожиданностей. Да что там – настоящих драматических перипетий. Но обо всем по порядку.

Я не упоминал, что с собой взял фотоаппарат (ничего особенного, обычную цифровую мыльницу). Собственно, это ведь нормально – фотографировать в поездке, что об этом говорить-то. И к сегодняшнему дню отщелкал и в Лапландии, и по дороге сюда около трехсот фоток. Поэтому даже не сомневался, что среди них найдутся личности всех моих спутников и спутниц. Так и случилось: все шесть женщин попали в мои кадры. Оставалось отфотошопить[17] их и сделать отдельные изображения.

К десяти утра шесть файлов-портретов были у меня готовы. Я ни для кого не сделал исключения: ни для вдовы Насти с ее стопроцентным алиби, ни для моей случайной любви – хромоножки Женьки, ни для сыщицы Леси. Принтер я с собой, разумеется, в поездку не потащил, поэтому решил сбросить фотки на флешку и сгонять с ней в поселок. Уж там точно найдется фотоателье.

Как раз начинало светать. Обитатели нашего домика – Иннокентий с Валентиной и Саня – только пробуждались. (Настя по-прежнему оставалась в другом коттедже, рядом с подругой.) Поневоле позавидуешь людям: никакие убийства, следствия, подозрения не влияли на их здоровый сон. Я же предпочитал сладким объятиям Морфея то любовь, то графоманию, то частный, блин, сыск, поэтому чувствовал себя разбитым.

Я выпил очередную – третью, по-моему, с утра – чашку кофе, оделся и впрыгнул в свою «Хонду». Может быть, мне грезилось, но салон вроде бы до сих пор хранил запах Женькиных духов и нашей с нею греховной любви.

Я взял курс на коттедж номер два. Мне хотелось поговорить с Лесей. Интересно, слышала ли она – или, может, даже видела, – как я ночью умыкал Женю? Заметила ли, как та в половине третьего вернулись домой? И если да, какие выводы сделала из случившегося? Впрочем, Олеся Максимовна далеко не дура… Какие уж тут выводы… Однако оправдываться перед ней я не собирался. С какой, собственно, стати? И какого, спрашивается, черта? Кто мне Леська? Да никто!

А ведь во втором домике я мог в тот момент повстречаться и с Петей Гореловым, и с Женькой… Совершенно непонятно, как мне вести себя с ними? Эх, насколько я усложнил себе жизнь вчера ночью…

Леську я заметил на крыльце коттеджа – она как раз смазывала свои беговые лыжи. Слава богу, ни заходить в дом, ни здороваться с четой Гореловых мне не придется.

Я вылез из машины.

– Привет!

– Привет, – Леся отвечала ровно и холодно и на меня не глядела – из чего я сделал вывод, что она прекраснейшим образом заметила и адекватно интерпретировала ночную эскападу.

– Поеду отпечатаю фотки наших девушек, – доложился я, – чтобы предъявить сегодня бритоголовым. – Я улыбнулся. – Тебя буду предъявлять в первую очередь.

Девушка не приняла шутки и, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, продолжала натирать лыжи. Казалось, от нее исходит ледяное облако.

– Езжай, если хочешь, – равнодушно молвила она, – но это совсем не обязательно.

– Я же обещал… А ты, как руководитель следственной бригады, присмотрись к моему дружбану Сане, – продолжил я. – Подумай, на какой крючок его ловить.

– Разберусь, – холодно кивнула Леся.

После такого ледяного приема мне совершенно расхотелось общаться с ней дальше. Плюнуть, развернуться и уехать? Но дело есть дело. И я все-таки счел своим долгом поведать доморощенной сыщице, о чем не рассказал вчера вечером, – о горячем разговоре между Саней и Петром Гореловым.

У меня, конечно, язык чесался поведать и то, что вчера ночью, в импровизированной постели на переднем сиденье «Хонды», открыла мне Женя. Но… Во-первых, я пообещал молчать. Во-вторых, откровения Женьки запросто могли быть подставой. Что, если она хочет просто скомпрометировать своего мужа? И, в-третьих, Горелова мне сказала (и уж в этом я не сомневался), что, если ее спросит кто-то об алиби мужа – она его подтвердит, как единожды уже подтверждала.

Выслушав мой доклад о разборке между Саней и Гореловым, Леся молвила – голос ее звучал безжизненно:

– Спасибо за информацию. Я учту. Что-нибудь еще?

– Зэтс олл[18], – молвил я и развел руками. – Пока.

– Пока.

Садясь в машину, я подумал: брр, ну и холод. После разговора с Лесей температура воздуха, казалось, упала еще на пару градусов. Но, с другой стороны, до чего все-таки приятно, когда тебя ревнуют! Во-первых, это наглядно подтверждает, что ты добился успеха; а во-вторых, доказывает, что ревнивице ты, по меньшей мере, не безразличен.

Размышляя насчет пользы адюльтеров, я доехал до поселка. По его улицам по разным направлениям топали спортивно одетые люди с лыжами и без. По склону, доминирующему над домами и мостовыми, уже носились лыжники и сноубордисты.

Я без труда отыскал на главной площади компьютерный центр. Там за толстой беллетристической книгой скучала одинокая приемщица. С деловым радушием она приветствовала меня – а я в ответ не поскупился: заказал печатать фотографии форматом двадцать на тридцать. Пусть гоблины, включая главное действующее лицо – Володьку, как следует рассмотрят наших девушек.

Служащая компьютерного заведения, спокойно-любезная, как все финны, не выказала ни малейшего удивления или заинтересованности, что ей пришлось печатать фото шести разных женщин, ничуть не похожих друг на друга, от двадцати до тридцати семи лет. Я подумал: будь на ее месте наша деваха, она бы уже сто раз обсверкала меня удивленными взглядами, теряясь в догадках, зачем мне столько изображений различных девушек. И кто я: маньяк, сутенер, кинорежиссер, художник? Еще б и разговор про мой заказ невзначай завела. А после работы, наверно, и подругам поведала бы о странном клиенте…

Лапландка же хранила полную отстраненность, и это мне нравилось: у нее свои дела, у меня свои, и грузить себя чужими вопросами она не будет. Даже в мыслях этим форинам нет никакого дела до посторонних! «Сэнк ю!» – пропела мне женщина, рассчиталась со мной, аккуратно вложила фотки в пластиковый файлик и снова равнодушно вернулась к книге.

Я вышел из компьютерного центра и засунул файл с фотками в бардачок «Хонды». Подумал, что мне надо убить еще пару часов, остававшихся до встречи с бритоголовыми друзьями. Возвращаться домой не хотелось. Все по той же причине: я не хотел видеть ни Женю, ни Лесю, ни Петю, ни Саню… Да никого из нашей группы!

Я вышел на главный променад поселка, тянущийся вдоль склона. Зашел в первый попавшийся бар. Подстегнуть себя еще одной чашкой кофе после полубессонной ночи не помешает. Я сел за столик с видом на склон и улицу. На освещенной горе нарезали свои синусоиды лыжники и бордисты – это создавало атмосферу радости и праздника. На переднем плане, по улице, шли спортивно одетые люди.

Я принялся за любимую игру: вычислять в толпе соотечественников. Надо сказать, что с каждым годом это становится все сложнее. Россия успешно интегрировалась в мировую цивилизацию, а россияне, особо москвичи и питерцы, мимикрировали под западников. Конечно, когда променад вдруг рассекала мадам в шубе, юбке выше коленей и сапогах на шпильках, все сразу становилось ясно. Но большинство туристов были неразличимы. И даже пресловутый славянский тип лица мог на поверку принадлежать финну, чеху или даже французу.

Когда я покончил с первой чашкой эспрессо и размышлял, взять мне вторую или перейти на глинтвейн (а может, на пиво?), мимо витрины прошествовали две очень знакомые фигуры. Одним из них был мой румяный друг Саня. Вторым – бедный рогоносец Петр Горелов.

Тут мои читатели могут задуматься: почему я столь часто становлюсь случайным свидетелем? Почему мне доводится подслушивать, порой безо всякого на то желания, разговоры, не предназначенные для моих ушей? Нет ли здесь выдумки или натяжки?

И только у тех, кто уже бывал на небольших курортах, подобных вопросов не возникнет. Маленький городок, не очень много подъемников и трасс, поэтому можно быть уверенным: если ты утром вдруг приметил незнакомца или незнакомку, в течение дня почти наверняка повстречаешься с ним (или с нею) еще как минимум раз, а то и два: на улице, на подъемнике или в баре.

А уж наши коттеджи, казалось, специально предназначены, чтобы подглядывать и особенно подслушивать. Они очень походили на коммунальные квартиры – разные спальни и одна кухня и ванная на всех. Разница заключалась лишь в том, что российские коммуналки, как правило, всегда располагались (и до сих пор еще располагаются) в старых домах с толстыми стенами. А в здешних домиках перегородки чуть ли не фанерные, поэтому каждое слово, произнесенное в спальне хотя бы вполголоса, запросто слышно в гостиной. Чтобы сохранить секреты, в спальне надо шептаться, при этом включив в гостиной телевизор.

Итак, меня нисколько не удивило, что я заприметил на улице Саню с Гореловым. Возможно, они как раз для того и смотались из коттеджей, чтобы никто не подслушал их разговор. Что ж, тем больше у меня оснований постараться расслышать, о чем они говорят.

Я выскочил из бара, на ходу натягивая пуховик, и бросился вслед за ними. К счастью, Горелову с моим другом не удалось далеко уйти. Я издалека видел возвышающуюся над толпой голову Сани. Я прибавил хода, стараясь остаться незамеченным.

Мне удалось подобраться к ним довольно близко. Конечно, это было рискованно. Стоит одному из них оглянуться – и они меня засекут. Но… овчинка стоила выделки. Меня интриговало вранье Сашки по поводу «Драйви» и полное отсутствие у него алиби… Помнил я и рассказ Жени о том, что ее муж тайком ходил куда-то ровно в то время, когда произошло убийство… И вчерашний спор между Петром и Саней…

К счастью, говорили парни громко – как довольно часто орут в чужой стране иностранцы. Я следовал за парнями на расстоянии метров десяти, и мне было слышно каждое их слово. Они, кажется, продолжали свой давешний спор.

– Не было этого! – горячо восклицал Горелов. – Не было! И не могло быть!

– Чего ты меня паришь? Я видел сам, своими, блин, вот этими вот, глазами! – отвечал на повышенных тонах Саня.

– Что ты видел, скажи? Ну, что?!

– Я видел, мой дорогой, как ты выходил из дома Вадима. И было это за полчаса до того, – тут мой приятель все ж таки понизил голос, но я все равно расслышал, – как там обнаружили труп.

– Нет. – Решительно помотал головой Петр. И еще раз: – Нет.

– Значит, – хладнокровно молвил Саня, – платить ты не будешь.

– Не буду и не собираюсь.

– Тогда мне ничего не остается делать…

– Делай что хочешь.

– Я расскажу всем нашим. И Женя твоя узнает, и, главное, Настя.

– Пожалуйста.

– И полиции расскажу – тоже.

Тут Горелов разразился громчайшим, витиеватым матом. Из его тирады следовало, что Саня – проклятый шантажист. Впрочем, голос Петра, обвиняющего моего друга, звучал тоскливо.

Я интуитивно понял, что мне пора куда-нибудь сховаться, и резко остановился, сделав вид, что разглядываю ледяную скульптуру. На меня налетела идущая сзади компания, обтекла и заслонила от спорящих. Однако я заметил, как Петр отрывается от моего друга и резко перебегает заснеженную улицу. Саня останавливается, смотрит ему вслед и задумчиво закуривает.

Чтобы он меня не засек, я быстро развернулся и пошел в обратную сторону.

Мысли метались в моей голове. Значит, Саня видел, как Горелов выходил из нашего коттеджа примерно в то время, когда там произошло преступление… И теперь он требует с него денег за молчание… А тот не хочет платить… Неужели убийца – Петр?.. Неужели это он зарезал своего партнера?.. Все, кажется, сходится, и все против него: и Женя на ушко мне шепнула, что супруг тайком ходил куда-то, когда они устроили сиесту… А Санька и вовсе, оказывается, видел, как тот тайно выходил из коттеджа, где совершилось убийство… Неужели убийца – и правда Горелов?.. Или… Или – мелькнула у меня мысль – Женя при помощи моего Сани устроила против него заговор?..

К тому же… Есть ведь еще и девушка… Та, что пыталась заказать беднягу Вадима браткам… У гоблинов какой резон врать мне?.. Кто та незнакомка и какова ее роль в убийстве? И при чем тут какая-то Марфа?

Я глянул на часы. Мне пора было отправляться на опознание. А для этого следовало переехать вдоль подножия горы к другому склону: к бару «Гондола», где коротко стриженные забили мне стрелку.

Я вернулся к «Хонде» и медленно поехал прочь из городка.

…Гоблины, в расстегнутых горнолыжных костюмах, уже расположились в «Гондоле». Приземлились они здесь, похоже, давно. Посреди стола красовалась бутылка финской водки. Закусывали салатом, чрезвычайно похожим на наш оливье.

Первый, завидев меня, сказал:

– Садись.

Я уселся за столик и небрежно бросил пластиковый файл с фотографиями наших шестерых красоток – пока лицом вниз. Стриженые, как по команде, уставились на пакет.

– Пить будешь? – спросил меня Володька.

– Я за рулем.

– Дело твое.

– Будете смотреть?

– Давай показывай.

Хотя от братков не исходило явной агрессии, все равно я чувствовал себя в их обществе неуютно.

– Может, каждый из вас посмотрит фотографии по отдельности? – предложил я. – Чтобы получить более точный результат?

– Ты че, мент? – уставился на меня тяжелым взглядом Володя. – Будешь меня проверять?

– Как хотите, – легко отказался я от первоначального замысла. В конце концов, инициаторами нашей встречи были братки, им и диктовать условия.

Я раздвинул стаканы и тарелки и на освободившемся месте разложил на столе фотографии всех шести наших девушек. В два ряда. Настя, Женя, Валентина. Стелла, Светка, Леся.

Долго ждать мне не пришлось.

– Эта, – ткнул мощным пальцем Володя.

– Да, она, – согласился второй.

Третий молча, но весомо кивнул.

Я был поражен.

– Вы уверены?

– Слушай, мы бываем пьяными, но мы не слепые.

– Ну, может, вы обознались? Светой на самом деле зовут другую…

Моя реплика осталась без ответа.

– Значит, ты, Володя, точно говорил с ней именно позавчера, в день убийства? И она просила, э-э, нанести тяжкие телесные повреждения Вадиму?

– Мы тебе уже все сказали, – не выдержал Вова. – Фули переспрашиваешь? Ты что, тупой?

– О’кей. – Я собрал фотки и спрятал их в файл. – Я передам Родиону вашу информацию.

– Захочешь нас сдать с этой историей в полицию, – с оттенком угрозы молвил Володя, – язык, на хрен, вырвем. Ты ведь понял, что мы не при делах?

– Вы ко мне пришли, мужики, – спокойно молвил я и встал. – Не я к вам. Хорошего вам отдыха.

Я вышел из бара.

Беззаботные люди слетали с горы, грузились на гондолу, веселились, вдыхали кристальный воздух. Румянец во всю щеку, улыбки на лицах… Они отдыхают, им легко, весело, а я копаюсь в этой грязи! Какого черта я, как идиот, занимаюсь этим делом? Зачем мне эти дерьмовые стриженые молодчики? Что мне, больше всех надо? Раньше я старался ради Леськи, а теперь мои отношения с ней испорчены – и, кажется, уже навсегда. Да и какая мне, по большому счету, разница, кто убил Вадима?

Я помотал башкой. Все запутывалось окончательно – потому что все трое гоблинов в девчонке (которая назвала себя Светой) уверенно опознали Стеллу.

Стеллу! Которая проявляла к Вадиму столь явные знаки внимания. Которая познакомилась с ним лишь неделю назад. Которая позавчера, в день убийства, не могла сидеть ни в каком здешнем баре в компании гоблинов, уговаривая их нанести увечья Сухарову. Потому что она ездила в тот день с мужем в Рованиеми. Но… Об этой поездке мы знаем только со слов Сыромятских. Значит, Родион и Стелла врали? Значит, они оба заодно? И кто такая Марфа?

Голова у меня кружилась. Я выкурил сигарету, так и не нашел ответа ни на один вопрос, сел в свою «Хонду» и отправился в сторону наших затерянных в лесу домиков.

Я считал своим долгом рассказать Лесе о результатах опознания. Слава богу, для этого мне не пришлось заходить в ее коттедж – и, значит, видеть тех, кого я видеть решительно не хотел: Женю и Петра.

Я встретил частную сыщицу по дороге. Она на лыжах возвращалась домой после прогулки. Леся уже сошла с лыжни и по заснеженной обочине поднималась в сторону наших домиков. Я увидел ее со спины, издалека. В горушку, без лыжни, она шла неуверенно. И даже не глядя ей в лицо, по одной только фигуре, было заметно, что она расстроена, растеряна, одинока. Меня кольнула жалость.

Я притормозил рядом с девушкой – Леся обернулась на звук мотора. Я опустил стекло.

– Садись, подвезу.

– Спасибо, не надо.

– Да ладно тебе.

– Нет, я дойду сама.

– Мне надо кое-что тебе рассказать. Что-то важное. И весьма секретное.

Тут она заколебалась, однако ответила:

– Езжай потихоньку рядом, вот и расскажешь.

Все время, пока мы вели сей содержательный диалог, она не останавливались, скользила, как и раньше, своим не слишком уверенным коньковым ходом. Мне приходилось следовать за ней на первой передаче.

– Нет уж. Надоело машину мучить.

– Тогда поговорим позже.

– Приходи к нашему коттеджу.

– О’кей.

И я нажал на акселератор, обдав упрямицу облаком выхлопных газов. Слишком уж непоколебимый у девушки характер, подумал я. Бескомпромиссный. Трудно ей будет в жизни.

…Я ждал ее, выйдя из машины и покуривая, метрах в пятидесяти от нашего дома. Леся наконец подъехала ко мне на своих лыжах. Лицо ее хоть и было раскрасневшимся после прогулки, но глаза смотрели уныло, как она ни старалась выглядеть бодрой и независимой.

Я рассказал ей о результатах опознания – все это время она не смотрела на меня: отстегивала лыжи, отряхивала их от снега, складывала вместе с палками.

– Значит, Стелла… – прошептала она. – Странно…

В ее глазах опять вспыхнул огонек азарта. Лицо преобразилось. Оно словно засияло. Надо же, до чего заводит Леську работа! И ведь видно, что деньги для нее, конечно, важны, но главный движок – интерес. Я даже позавидовал ей. Сроду меня так моя работа не увлекала. Разве что дневник свой я готов писать с такой же заинтересованностью. Но за него мне гонорары в евро не платят…

Тут из нашего домика вышел Саня и направился к нам. Одет он был по-прежнему цивильно – так же, как во время разговора с Петром в поселке. Я глянул на него с неприязнью – не знаю, сумел ли я ее скрыть. Выходит, Санька – по меньшей мере шантажист. А может, он ведет какую-то еще более сложную и подлую игру?

Игнорируя меня, сосед хмуро обратился к Лесе:

– Леся, раз ты по делу об убийстве вроде как главная, я хочу, чтобы ты собрала всех наших.

– Зачем?

– Я хочу сделать важное заявление.

– Важное правительственное заявление, – низким голосом проговорил я, пародируя дикторов советских времен.

Сашка метнул на меня недовольный взгляд. Интересно, чего он хочет? Чего добивается, созывая собрание? Собирается прилюдно поспорить с Гореловым? Или напрямик объявить его убийцей? Или требование всеобщего митинга – продолжение давления на Петю? Расчет на то, что тот, узнав, что объявлен общий сбор, дрогнет и пойдет на попятную? Удовлетворит требования шантажиста?

– Я постараюсь, – сказала Леся. – Может, сегодня за обедом? А ты можешь сказать, зачем?

– Нет.

– Или намекнуть?

– Нет. Ты узнаешь вместе со всеми. Вот тебе и стимул – все поскорее устроить.

…То ли стимул, то ли исследовательский азарт подействовал, но Леся собрала всех наших. Через два часа мы – одиннадцать оставшихся в живых – расположились за обеденным столом в коттедже номер два, где жили Гореловы.

Женя и Петя, вместе с Настей, по праву старших уселись во главе стола. Напротив них, между Стеллой и Родионом, втиснулась Леся. Мне показалось, что она специально не оставила подле себя места – для того, чтобы я не смог сесть рядом. Но я и не собирался. Да, я чувствовал себя слегка виноватым, но ни в коем случае не планировал прогибаться перед нею и тем более оправдываться.

Я исподволь окинул всех взглядом. Женя в мою сторону даже не смотрела. Петя тоже отводил глаза. Хотя я на его месте, скорее, засветил бы мне в глаз (простите за дешевый каламбур). Или он не догадывается, с кем и зачем ездила вчера ночью его жена?

Проклятый секс! Как от него все становится сложно!

Обед проходил в молчании – не считать же разговором обмен краткими репликами типа: «Передай мне соль». Никакого сравнения с весельем, царившим в нашей компании в первые дни по приезде. Ни шуток, ни непринужденного разговора, ни, упаси бог, флирта. Казалось, что каждый осознает, что убийца находится рядом, он – один из нас, и это осознание тяжко давит на наши плечи. Мой друг (друг ли?) Сашка сидел на противоположном конце стола. Время от времени он бросал высокомерно-испытующие взоры в сторону, где сидел Петя. А тот даже не поднимал взора… Я ждал, что с минуты на минуту Саня выступит со своим разоблачением. Или они все-таки с Гореловым сумели договориться? И тот согласился заплатить моему соседу по комнате отступные?

Я подумал, что по канонам детектива во время нынешнего принужденного обеда кого-то должны отравить. Но кого? По законам жанра, того, кто может изобличить преступника. Значит, Саню? Да, он, пожалуй, кандидат номер один… Но как, спрашивается, его отравишь? Вряд ли кто-то из путешественников был столь предусмотрителен, что захватил из Москвы мышьяк, стрихнин или цианид. А в финских аптеках сии медикаменты скорее всего не отпускаются без рецептов…

После того, как в полном молчании съели суп, Стелла со Светой разложили по тарелкам второе. И тут со своего места вдруг поднялся Петр. В руке он держал рюмку с водкой. «Петя, тебе же нельзя…» – отчетливо расслышал я, как прошептала его супруга.

Не поднимая глаз, Горелов провозгласил:

– Я хочу помянуть моего близкого друга… Товарища, партнера… Человека, без которого всем нам так тяжело… Одним словом, за Вадика…

Петр махнул рюмку, но на место не сел. Он продолжил:

– И еще я хочу сказать, что я знаю, кто совершил убийство.

В столовой воцарилась гробовая тишина. Все устремили взоры на Горелова.

– Я не хотел говорить раньше времени, но обстоятельства вынуждают меня… Итак… Вернусь к событиям второго января, когда был убит Вадим… Как я рассказывал, после обеда мы с супругой улеглись вздремнуть. Однако мне не спалось. Чтобы не мешать жене, я встал, оделся, вышел на крыльцо. Решил прогуляться. Я отправился в сторону того коттеджа, где лежал Вадим. Я подумал, что было бы неплохо навестить его.

Я непроизвольно бросил взор на Саню. На его лице мешались удивление и негодование. Он выглядел как игрок в покер, чье каре тузов перебивают флеш-роялем. А Горелов продолжал – ему молча внимали все, не сводя с него глаз.

– Время было около трех. Как раз в тот час, когда, как нам сказали, был убит Вадим. И тут я увидел – совершенно отчетливо! – как из коттеджа, где находился мой партнер, выходит… ОН!

Петя нацелил обвиняющий перст в Саню.

– Он, Сашка! – повторил Горелов.

Мой друг бешено вскочил. Опрокинулась и полетела на пол тарелка.

– Он все врет! – завопил Сашка. – Это он, он, а не я! Он выходил тогда из коттеджа!

Петя стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся.

– Сволочь! – взвыл Саня. – Убийца! – И бросился на Горелова.

Наземь полетели и разбились бокалы. Девушки ахнули. Кто-то завизжал. Однако добраться до Пети моему другу не удалось. Между ними находился длинный стол, между ними сидели Родион и бухгалтер. Оба вскочили, схватили Саню за руки и оттащили от стола. Он легко стряхнул со своей руки Иннокентия. Тот отлетел и ударился о косяк. Однако Родион умело завернул руку Сашки за спину и вытащил его на улицу.

Петя с торжествующим видом сел на свое место.

В окно я видел, как Родион отпустил свои железные объятия. Саня оттолкнул его и, не одевшись, в одном свитере, порысил в сторону нашего домика.

Валентина бросилась причитать над упавшим Иннокентием. Тот сидел на полу и морщился, держась за руку.

Стелла кинулась собирать с пола разбитые тарелки и бокалы.

Родион вернулся в столовую и застыл у двери в позе Чайльд Гарольда.

И тут я – впервые за весь день – поймал взгляд своей случайной возлюбленной Жени. На ее лице были написаны удивление и растерянность. А Петя, кажется, торжествовал.

…Больше сегодня ничего особо интересного не случилось.

За исключением того, что поздним вечером, когда я, накатавшись на борде, возвращался с горы домой, меня по дороге перехватила Леся. Глядя в сторону и покусывая от смущения губу, она попросила:

– Ты не мог бы дать мне свой ноутбук?

– Семь восемьдесят.

– Что?!

– Прокат ноутбука стоит семь евро восемьдесят центов.

Девушка не поняла шутки и, кажется, собралась полезть в кошелек за деньгами. Я рассмеялся:

– Да бери, бери! Какие деньги, ты с ума сошла? Только я дам тебе лэп-топ завтра с утра. Сегодня у меня есть на него виды.

Разумеется: я ведь должен был написать отчет о событиях дня.

– Хорошо, – кротко молвила она. – Спасибо тебе, Ваня.

Я не спросил ее, зачем ей ноутбук, а она не сказала.

Интересно, компьютер ей действительно понадобился? Или это шаг навстречу? Повод, чтобы возобновить дружбу?

Скорее всего, и то, и другое.

Когда я вернулся в свою комнату, Саня уже спал, отвернувшись лицом к стене. Мы с ним так и не поговорили.

5 января

День начался монотонно, а закончился ужасно.

Итак, сегодня нами вплотную занялась полиция. Начались допросы. Финские правоохранительные органы наконец-то добыли себе помощника – переводчика. Нашего соотечественника.

Двое официальных лиц явились к нам в домик, едва начало светать, то есть в начале одиннадцатого утра. Давешний финский полицейский комиссар (оказалось, что его звали – он дал мне, как и всем, свою визитную карточку – Мауно Кууттанен) – и молодой парень, примерно мой ровесник. От того за версту разило родимой отчизной. Причем он не был похож на отдыхающего. Открытое, простоватое славянское лицо. Неуловимый взгляд с хитрецой. Тонкие строгие губы. Совершенно неприметный вид. Час проглядишь на него в упор – а потом через пять минут не сможешь описать.

Он скинул пуховик – под ним скрывался тщательно отутюженный костюмчик, под ним – серая водолазка. На ногах – зеркально начищенные модельные ботинки.

– Меня зовут Кирилл Боков, – представился он, – я атташе российского посольства в Хельсинки, командирован сюда, чтобы оказать правовую и иную помощь финской полиции, ведущей расследование убийства российского гражданина Вадима Сухарова.

Довольно быстро мы, все одиннадцать, снова собрались во втором коттедже. Комиссар Кууттанен описал нам, как будет проходить процедура допроса.

Вопросы задает он, Боков переводит. Чтобы не тащить нас в участок, разговаривать будут, совмещая приятное с полезным (финн так и сказал – или Боков так перевел). Они втроем – полицейский, переводчик и свидетель – станут прогуливаться здесь, неподалеку от коттеджей, по дорожкам. Финский комиссар запишет ответы на диктофон – а позже расшифрует их и отпечатает протоколы (каковые мы, разумеется, впоследствии подпишем).

Мне беседовать выпало первым – как в школе первым меня любили вызывать к доске. Фамилия Алябьев обязывает. Я перед допросом ничуть не волновался – как не боится экзаменов абитуриент, тщательно натасканный репетитором. В данном случае учителем выступила для меня Леся. Среди вопросов, что интересовали Кууттанена, не нашлось ни единого, что уже не задавала наша доморощенная сыщица.

Мы гуляли с полчаса. Кууттанен спрашивал, Боков переводил, я отвечал. А потом началось интересное. Финский комиссар выключил диктофон и куда-то, бочком-бочком, слинял. Мы остались на дорожке лицом к лицу с посольским.

– Скажите, Иван, – вдруг спросил Боков, – а как во время вашей поездки проявил себя Родион Сыромятский?

– А почему вы спрашиваете?

– Вы же с ним знакомы совсем недавно? – ушел мой собеседник от ответа.

– Да, с двадцать седьмого декабря прошлого года, – кивнул я.

– У вас хорошая память, – улыбнулся Боков. – Ну, и как вам Родион?

– Нормальный мужик, – пожал я плечами. А что еще прикажете отвечать на подобный вопрос представителю посольства с неясными полномочиями?

– Вы не замечали в его поведении каких-то странностей? Чего-то, э-э, – допросчик неопределенно повертел пальцами в воздухе, – необычного, может быть, настораживающего?

На самом деле я за Родионом заметил много необычного и даже настораживающего.

И его разговор с финном (по-фински!) в баре гостиницы в Оулу.

И его встречу с носатым мутным человеком Панайотом, которую засекла Леся (и заметил покойный Вадим).

И еще одну его встречу – с неким, как я его окрестил про себя, топ-менеджером международной корпорации – в поселке в новогоднюю ночь.

И, наконец, их совместную со Стеллой поездку в Рованиеми второго января, в день убийства. Вопрос: была ли та поездка? Во всяком случае, Стелла никуда не уезжала, находилась здесь, в баре «Гондола», уговаривала бритоголового Володю избить Вадима. Тогда спрашивается, где в то время был и чем занимался Родион?

Однако я нисколько не собирался вывалить свои подозрения первому встречному вопрошальщику, да еще из нашего посольства. Хотя вопросы дипломата про Родиона выглядели сами по себе, согласитесь, необычными и даже настораживающими.

Я как можно равнодушней заявил:

– Ничего такого я за Сыромятским не замечал. Мужик как мужик. Спокойный, немногословный. А почему вы спрашиваете?

– Есть к нему интерес, – неопределенно промолвил Боков.

– Он что, шпион?

Дипломат расхохотался. По-моему, искренне.

– Вот уж нет.

– Его подозревают в убийстве?

– Все может быть, – опять ускользнул от ответа Боков. – Ну ладно, пойдемте к господину Кууттанену, а то он нас заждался…

…Потом, когда все допросы завершились, я спросил сначала у Леси, а потом у Сани, о чем говорили с ними.

И, оказывается, обоим посольский, специально оставшись с ними тет-а-тет, задавал вопросы о Родионе. Надо думать, что и остальным нашим – тоже.

Чем же, интересно, провинился г-н Сыромятский, что попал под колпак российской разведки?.. (Уж не будем лукавить, совершенно понятен основной род занятий товарища Бокова, у него на плечах сквозь костюмчик погоны прорастают…)

…А ближе к ночи случилось вот что. Писать об этом трудно, но раз уж я взялся быть летописцем, то негоже трусливо убегать от того, что лично мне тяжело и неприятно.

Итак, вечером я возвращался с горы. Я накатался на борде в одиночестве, ледяной ветер и скорость выветрили наконец из моих мозгов и убийство, и следствие, и Лесю, и случай с Женей. Однако нашлись люди, не давшие мне ни о чем забыть.

На дорожке, ведущей к нашему коттеджу, я повстречал Петра Горелова. Похоже, он поджидал именно меня. Когда я поравнялся с ним и остановился, он, со спокойной злобой глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Я все знаю. Ты мерзавец и негодяй.

Я попытался прикинуться чайником. Пробормотал:

– О чем ты, не понимаю…

– Все ты понимаешь. О тебе. И о моей жене. И о том, как ты с ней кувыркался. В твоей машине.

– Н-ну да, мы ездили с ней… Покатались полчаса…

Я изо всех сил пытался сохранить честь дамы. И свою. Не исключено, что Петя просто брал меня на понт. Слышал ночью отъезжавшую от их коттеджа «Хонду». Видел, как в нее садилась Женька, а остальное – его ревнивые домыслы.

– Не трынди, – скрипнул он зубами. – Она мне все рассказала.

«Сволочь, берет меня на пушку!» – подумал я.

– Все? Что все ты знаешь? – усмехнулся я.

Он тяжело задышал. Слова, казалось, с трудом вырываются из его рта.

– Вы поехали на вершину. Туман. Остановились на обочине. Ты вышел. Она разделась. Разложила сиденье. Ты накинулся на нее… Она рассказала мне. Она болеет. Она не владела собой. Тогда. Ты воспользовался ее слабостью. Ты негодяй.

– Хорошо, – миролюбиво сказал я. – Что дальше?

Он по-прежнему глубоко вдыхал и со свистом выдыхал холодный воздух.

– Поедем разберемся.

Похоже, разборка действительно была неизбежна. Я как можно спокойней спросил:

– Поедем – куда?

– На ту же гору, – он слегка успокоился, и я понял, что он все заранее продумал. – На ту же самую дорогу, на которой вы с ней… – Он нервно сглотнул. – Там сейчас наверняка туман. Опять туман.

По этому «опять туман» я безошибочно понял, что Женька ему действительно все рассказала. Зачем она это сделала? Что она, дура? Или садистка? И ей доставляет извращенное удовольствие мучить своего мужика?

А Горелов продолжал:

– Дорожка там узкая. Поедем. Ты на своей машине, я – на своей. Навстречу друг другу. На полном ходу. Кто не выдержит и отвернет – улетит в пропасть.

Глаза его горели. Он действительно казался психом.

– А если никто не отвернет?

– Тогда сойдемся лоб в лоб. Там уж поглядим, у кого ремни с подушками лучше.

– Замечательно! Оба останемся на всю жизнь калеками…

Он пожал плечами и с вызовом произнес:

– Я готов рискнуть.

Бред какой-то! Взрослый вроде бы человек…

– А я – нет, – твердо сказал я. – Хотя бы потому, что мне моей машины жалко.

– Пытаешься увильнуть?

– Если ты так хочешь дуэли – давай придумаем что-нибудь другое, – спокойно промолвил я.

В этот момент я вдруг почувствовал к нему расположение. И жалость. Вон мешки под глазами какие – на пол-лица. Эх, наверное, я и вправду мерзавец!.. Зачем я его-то оскорбил, переспав с Женькой!.. Но она-то какова!.. Все выложила мужу!..

– Или, – с наружным спокойствием произнес он, – сыграем в «русскую рулетку».

Я подумал, что он, вероятно, долго просчитывал, возможно, бессонной ночью, разные варианты.

– Это как?

– Поднимаемся туда же, на гору…

Далась ему эта гора. Или он хочет избыть свою психологическую травму на том же самом месте, где она ему была нанесена?

– …И бросаем жребий, – продолжал Петя. – Красное или черное, чет-нечет, орел или решка… Кто проиграл – сам садится в свою машину и добровольно летит с обрыва… Никакой полиции, все шито-крыто… Несчастный случай…

– Это мне нравится чуть больше, – молвил я. Хотя ни фига, конечно, не прельщала меня перспектива с пятидесятипроцентной вероятностью бросаться в многометровый обрыв.

– Но нужны секунданты, – добавил он. – Чтобы никто в последний момент не струсил.

– Секунданты? Не слишком ли пафосно?

– А ты привык шуршать втихаря? – зло бросил мой противник.

– О’кей, – я пожал плечами. – Кого возьмешь в секунданты ты?

– Я?

Он, кажется, не ожидал, что я так быстро соглашусь. У меня затеплилась надежда: может, еще обойдется? Может, нам удастся договориться по-хорошему? Вряд ли ему тоже хочется помирать, в его-то тридцать восемь лет.

– Я возьму Иннокентия, – молвил он. – А ты?

Я задумался. Саня, после всего, что произошло здесь, – точно нет. А больше у меня и выбора не имелось. Не посольскому же мальчику Бокову предлагать стать свидетелем дуэли.

– Итак? – нахмурился Петя.

– Родион, – бросил я.

Горелов удивился (видимо, тому, что я выбрал не Саню) и молвил:

– Идет.

– Знаешь, – сказал я, стараясь держать тон дружелюбным настолько, насколько позволяла ситуация, – давай-ка мы еще раз проговорим условия. Может, придумаем что-нибудь другое.

– А в чем дело? – спросил он заносчиво и высокомерно.

– Мне машину жалко. Особенно свою. Она-то в чем провинилась?

– Она тебе больше не понадобится. Впрочем, можно иначе, – сказал мой соперник после паузы, – тот, кому не повезет, просто разбегается и прыгает вниз с обрыва.

Да, девушки, беседовавшие тогда на крыльце, были правы: Горелов – действительно не кто иной, как опасный сумасшедший.

«Что ж, – подумал я, – это чуть получше. Если не повезет и мне придется прыгать с обрыва вживую, больше шансов, что секунданты удержат. Я особенно вырываться не буду».

Мне о-очень не хотелось помирать из-за такой ерунды, как банальный секс с чужой женой.

– Ладно, – молвил я. – Договорились.

Мой противник, кажется, обрадовался.

– Давай скажем секундантам, да не будем тянуть, поедем на гору.

– А почему сейчас? Дуэль обычно назначают на рассвете. Может, мне надо завещание написать. Письма любимым женщинам.

– Не юродствуй! – отрезал Петя и зло добавил: – Придурок!

От гнева я сжал кулаки, но сдержался и продолжил ерническим тоном, стараясь сбить накал страстей:

– Я хочу переодеться в чистое и принять душ. Я не могу помирать потным и в горнолыжном костюме.

Тут вдруг что-то хлестнуло меня по лицу. Я отшатнулся. Петя залепил мне мощную затрещину.

– С-сука… – проговорил я, сплевывая на снег кровь. Он ухитрился рассечь мне губу.

– Не надо шуточек, – тонким от злости голосом попросил он. – Не надо. У нас все всерьез.

– Да уж теперь, пожалуй, всерьез. Жди меня здесь через час. Ты сдохнешь.

…Через полтора часа мы поехали на машинах на гору. Настроение у меня было хуже не придумаешь. Какого черта эта Женька выбрала именно мою персону объектом для своих приставаний? Какого дьявола я пошел у нее – и у своего телесного низа – на поводу? Зачем она, стерва, рассказала все мужу?

В итоге мы с хорошим, умным, несчастным парнем стали врагами. Да что – врагами! Если он не отступит, если доведет затею с дуэлью до конца – одному из нас суждено погибнуть. Ну разве не глупость! А ведь я тоже не стану просить пощады. Я упрямый. К тому же как я могу потерять лицо перед Иннокентием и Родионом?

Родион сидел рядом со мной в моей «Хонде». Молчал, по обыкновению. Впереди подмигивали стоп-сигналы «Лендровера». В нем ехали Петя и Иннокентий.

От передней машины летела снежная пыль. Мои дворники раз за разом счищали ее с ветрового стекла.

Постепенно началась полоса тумана, а вскоре в нем уже потерялись и габариты Петиной машины, и обочины дороги, и все на свете.

Мы прихватили с собой рации. Наша прохрипела голосом Горелова: «Останавливаемся». Я сбавил скорость. Впереди, на площадке для отдыха, что-то чернело. Возможно, то был «Лендровер». В атмосферном молоке не видать ни зги. Я затормозил на ощупь и чуть не впилился в Петину машину.

Процедуру дуэли обсудили раньше, внизу. Родион захватил с собой карты. Он будет метать банк. Кому выпадет пиковый туз – тому и помирать. Несчастный может прыгнуть с обрыва сам. Может усесться в свою машину и полететь в пропасть на ней. Как он сам решит и пожелает. Свобода, блин, выбора.

Выбора смерти.

Мы выбрались из машин. Вдруг налетел резкий порыв ветра, и туман, как по мановению волшебной палочки, рассеялся. Словно завороженные, мы все вчетвером подошли к краю площадки. Летом отсюда, наверно, открывался восхитительный вид. Сейчас зрелище выглядело грозным, пугающим. В мерцании белого снега и свете луны стало отчетливо видно, что вскорости ждет того, кому не повезет, – меня или Петьку.

Пропасть, расстилавшаяся под нами, вызывала холод в спине и дрожь в коленях. Где-то далеко-далеко, у горизонта, угадывалась тундра, полузамерзшие озера и озерца. Чуть ближе к нам сверкали фонари поселка, вилась освещенная лента автодороги. Потом в гору начинал карабкаться лес – черные страшные ели. А еще ближе к нам в снегу громоздились валуны. И скалы, кое-где присыпанные снегом, хищно вздымающие свои зубы. А между скалами и снежными валунами – бурная горная речка, не замерзшая, невзирая на минусовые температуры. Мы слышали ее шум.

Лететь до этой речки (или скал, или валунов) предстояло – кому-то из нас! – метров пятьдесят. Словом, выжить никаких шансов.

Невольно я отвернулся от пропасти. Мы отошли от края. И тут же ветер стих, и снова, словно занавес, прикрывающий страшные декорации, начал наползать туман.

Иннокентий сказал:

– Как секундант, я предлагаю противникам примириться.

Я ответствовал, глядя в сторону:

– Я готов принести Петру свои извинения.

Краем глаза я увидел, как оба секунданта испытующе уставились в лицо Горелова.

Мой противник выдержал паузу, а потом глухо молвил, игнорируя меня и обращаясь к секундантам:

– Нет, никаких извинений я не принимаю.

Проклятый псих! Идиот! Рогатый осел! Чего еще ему от меня нужно: чтобы я ноги ему целовал? Этого не будет. Драться так драться.

Черт, в казино мне никогда не везло. Но, может, оттого, что я относился к игре несерьезно? Может, теперь, когда на карту (в буквальном смысле) поставлена моя жизнь, судьба окажется ко мне более благосклонна?

Петр проговорил, старательно избегая меня взглядом:

– Я прошу при любом исходе не распространяться о дуэли. Скажете: произошел несчастный случай. В случае, если черная метка выпадет мне, передайте моей супруге письмо. – Он вытащил из кармана пуховика и протянул Родиону сложенный вдвое листок. – А теперь давайте начинать. Холодно, братцы.

В происходящем – наверное, от этого «холодно, братцы» – мне почудился фарс. Но еще сильнее оказалось ощущение, как от дурного сна или романа Кафки, когда нелепость происходящего помаленьку затягивает тебя, а потом постепенно превращается в страшное… А ты спеленут по рукам и ногам, и из этого ужаса невозможно вырваться…

Родион достал карты. Краем сознания я отметил смешную деталь. Карты были с голыми девочками на рубашках. Я видел такие у Саньки. Видимо, других в нашей компании не нашлось.

Мы, все четверо, подошли к плоскому капоту «Лендровера». Туман все сгущался, и вид на пропасть уже снова совершенно скрыла молочная пелена.

– Я мечу банк до пикового туза, – напомнил оговоренные правила Сыромятский. – Туз пик упадет направо – выиграл Иван. Петру надлежит прыгать. Туз пик ляжет налево – выиграл Петр. Соответственно, Ване предстоит последний полет.

Он протянул колоду Иннокентию. Тот снял. Потом Петру.

– Не желаете ли?

Горелов помотал головой. Я тоже отказался снимать.

Сыромятский начал метать. Сейчас, вспоминая происходившее, не скажу, чтобы в тот момент я волновался. Мною овладело какое-то отупение. Я даже не следил, какие выпадают карты. И не ожидал появления смертельного туза. Больше того: я даже не заметил в первый момент, куда он лег, – покуда Родион не произнес бесстрастно:

– Туз пик направо. Выиграл Иван.

Горелов глубоко и прерывисто вздохнул.

– Что ж, прощайте, – проговорил он, обращаясь к секундантам, и полез в кабину «Лендровера». Он все-таки хотел покончить с собой внутри машины и ее утянуть за собой в пропасть. Словно языческий вождь, которого хоронили вместе с его колесницей. Странно, как он еще не додумался прихватить с собой жену.

Дурной сон продолжался. Я даже не испытывал ни малейшей радости от того, что победил. От того, что остаюсь в живых.

– Стой! – Иннокентий схватил Петра за рукав.

Тот молча отшвырнул его руку и залез-таки в кабину.

– Подождите, Петя, может быть, хватит? – морщась, проговорил Родион. – Подурачились, и будет. Мы все верим, что вы готовы идти до конца. Но давайте на этом остановимся.

Я не промолвил ни слова. Не буду я уговаривать этого шизофреника.

Дверь в «Лендровер» была открыта, бухгалтер вцепился в руку Горелова и начал вытаскивать его наружу.

Иннокентий был ниже Петра ростом, но гораздо плотнее и, похоже, сильнее.

Ему удалось выдернуть Горелова из кабины, и оба, не удержавшись на ногах, повалились на снег.

Интересно, кто-нибудь из них цеплялся бы за меня с той же силой, когда бы пиковый туз выпал мне? И если бы мне пришлось лететь в пропасть? Я вдруг почувствовал жгучую обиду.

На языке у меня вертелось нечто презрительное в адрес Горелова, вроде: «Хорошо устраивать дуэли, когда в последний момент друзья вытащат тебя из пропасти».

Но я удержался, не сказал. И хорошо, что не сказал.

Потому что тут Петя вдруг вырвался из железных объятий Кена. Вскочил на ноги. Бросился к краю пропасти. И – не успел Иннокентий его догнать, не успели мы с Родионом ему помешать – ухнул вниз.

Что было потом?

Мы ахнули. Сердце у меня оборвалось. Дурной абсурдный сон все-таки обернулся не фарсом – трагедией. Мы втроем кинулись к краю площадки. Мне показалось, что я услышал, как ударилось о камни упавшее тело. Сквозь туман не было видно ни зги.

– Петя! – отчаянно крикнул Родион. Молчание было ему ответом.

Белая пелена сгустилась. Мы с трудом видели собственные вытянутые руки. Но наши голоса слышались хорошо, и мы вопили в кромешном белом облаке: «Петя! Петя! Петя!»

Никто не отвечал. Горелов убился о скалы? Или он лежит там, внизу, весь переломанный, истекая кровью?

– Надо звонить в полицию. И в «Скорую», – молвил Иннокентий.

– Все равно они ничего до утра не сделают, – возразил Родион.

Я ничего не отвечал, потрясенный. Боже, неужели из-за меня только что погиб человек?

Я осел на снег и закрыл лицо руками.

Сквозь странный шум в ушах я слышал, как Сыромятский командует. Краем сознания я отметил, что голос у него тихий, но властный, обладатель его привык, чтобы ему подчинялись.

– Иннокентий, делать нам здесь нечего. Мы с вами едем домой, объявим вдове о трагическом происшествии. А вы, Иван, езжайте в поселок, в полицию. – Он тронул меня за плечо. – Вы слышите меня, Иван?

Я поднялся на ноги.

– Да, я все понял. Хорошо.

Я готов был поехать куда угодно, лишь бы не сообщать своей случайной любовнице, что ее муж погиб.

– И давайте договоримся, – своим внушительным голосом продолжил Родион. – Никакой дуэли не было. И никакого самоубийства – тоже. Просто человек из молодечества решил постоять на краю. И – сорвался. Наша версия, конечно, хромает, но если мы, все трое, станем долдонить одно и то же, я думаю, финская полиция поверит.

«Но вот поверит ли Женя?..» – пронеслось в моей голове.

– А его письмо? – тут спохватился я.

Родион достал из кармана пуховика листок. Без стеснения развернул, зачитал вслух:

Милая моя Женя!

Я ухожу, ухожу навсегда.

Прости меня за все.

А я тебя… Я тебя тоже за все простил.

Несмотря ни на что, по-прежнему любящий тебя

ПГ.

У меня перехватило дыхание, и я впервые отчетливо понял, что все происшедшее – не сон.

Смерть случилась всерьез.

Но сейчас я гнал от себя мысль, что повинен в гибели Петра. Не время заморачиваться. У меня еще будут часы, дни и недели, и ночи без сна – для того, чтобы помучиться угрызениями совести.

Мы расселись по машинам и очень осторожно поехали в тумане вниз с горы.

…В крошечном полицейском участке я сделал заявление о несчастном случае – все тому же комиссару Кууттанену. Видимо, финский товарищ засиделся на работе, расследуя дело об убийстве Вадима. Когда я рассказал ему о несчастье, бесстрастное лицо комиссара на миг приобрело укоризненное выражение. Оно как бы говорило: «Все время с вами, русскими, что-то случается». Однако эта мина скоро сменилась обычной непроницаемостью.

Наш с Кууттаненом английский оказался одинаково хорош (или плох), чтобы довести до его сведения происшедшее, но не суметь поведать о нюансах. Полицейский сказал, что туман не рассеется до утра. Вертолеты, снегоходы – в такую погоду все бесполезно. А завтра они начнут искать «вашего друга». Он так и выразился, тактичный наш Кууттанен: не «тело», не «труп», а «вашего друга».

Но сути дела это не меняло. Ужасно, если Петька разбился не насмерть и до сих пор валяется там, среди скал, истекая кровью…

…Я вернулся домой в препоганом настроении. На крыльце нашего домика меня поджидала Леся.

Первыми ее словами, обращенными ко мне, были:

– Хочешь выпить?

Как раз в выпивке я нуждался в тот момент более всего на свете.

Она протянула мне фляжку. В ней оказался коньяк. Хороший, на уровне «Мартеля» или даже «Хеннесси».

– Мой энзэ, – заметила девушка.

Я сделал пару мощных глотков и вернул ей баклагу.

– Пей еще, – молвила она. – Тебе надо.

– Откуда ты знаешь, что надо?

– Догадываюсь.

Я еще два-три раза приложился к фляжке. А когда в голове у меня благодатно зашумело, предложил:

– Слушай, пойдем погуляем? Не хочу больше никого видеть, кроме тебя.

Девушка согласилась, и мы отправились по дороге, мимо безмолвных пустых коттеджей. Повалил густой снег, и крупные хлопья падали нам на куртки, капюшоны, лица. На плечах вырастали белые погоны.

Не знаю почему, но я рассказал Лесе все. Начал, правда, с нейтрального: что Сашка пытался шантажировать Горелова. Но потом перескочил на злосчастный эпизод, как я переспал с Женькой. А она в ту ночь зачем-то пыталась заложить мне своего мужа…

И, наконец, поведал про нашу сегодняшнюю дуэль с Петром. И про то, как он погиб.

– Ну, что ты с ней переспал, я догадалась сразу, – отмахнулась девушка. – Да и неинтересно мне это. А вот вся остальная информация заслуживает внимания.

– Знаешь, у мужчин так бывает, – глубокомысленно промолвил я. Коньяк здорово снес мне крышу. – Любишь одну, а спишь совсем с другой. И это ничего не значит.

– Не морочь голову, – отрезала Леся. – Ни себе, ни мне.

…Мы расстались у крыльца моего домика (девушка меня проводила!). Она стряхнула варежкой (той самой, что я ей подарил на оленьей ферме) снег с моих плеч. Ласково сказала:

– Бедный ты, бедный. Ты совсем запутался. Ну, иди спи. Утро вечера мудренее…

…Утром мудренее не стало. Я опять проснулся в чертову рань – около семи, когда в домике все еще спали, а чернота за окнами была совершенно непроглядной. За окном густой пеленой продолжал валить снег. Судя по тому, что моя машина оказалась усыпана едва ли не десятисантиметровой белой подушкой, снег шел всю ночь. Я устроился в гостиной и стал – хоть не очень хотелось – записывать события вчерашнего дня, пятого января.

Сегодня Сочельник. Что, интересно, готовит нам нынешний день, канун прекрасного праздника Рождества?

6 января

За весь сегодняшний день тела Пети так и не нашли. Туман не рассеялся, и по-прежнему валил снег. Под горой, как заявил нам Кууттанен, работают две группы полицейских и спасателей, по десять человек каждая.

С утра мы поехали на место трагедии вместе с Лесей – в моей машине. С той самой обзорной площадки, на которой произошла дуэль, мы не смогли разобрать ничего. Что творится внизу? Где спасатели? Полицейские? Скалы? Речка? Валуны?.. Все тонуло в косо летящих белых хлопьях.

– Как ты думаешь: Вадима и правда убил Горелов? – спросил я девушку, когда мы ехали обратно.

– Очень похоже… У него имелись мощные мотивы, даже сразу несколько: ревность, честолюбие, деньги… Плюс вел он себя неадекватно… Жизнь покончил самоубийством…

– У нас была дуэль, – напомнил я.

Леся помотала головой и убежденно сказала:

– По сути, это не что иное, как его самоубийство. Выпади туз тебе, ты бы прыгать не стал.

– Да, наверно. Я не идиот.

А девушка продолжила:

– Я должна еще раз допросить Саню. Действительно ли он видел Горелова, который выходил из домика сразу после убийства?

– Интересно, кстати, сообщил ли он об этом Кууттанену? – встрял я.

– Да, и об этом надо его спросить… – согласилась Леся. – И почему он раньше не рассказал нам про Петю?

– Ну, это совершенно понятно: он пытался Горелова шантажировать. А тот на шантаж не повелся.

– Знать бы, почему не повелся. Может, потому, что действительно не выходил?

– У Сашки со зрением все в порядке. Да и с головой тоже.

– А может, прав был тогда за обедом Петя? И это не он, а, наоборот, Сашка был рядом с коттеджем Сухарова?

– Жаль, Горелова теперь не расспросишь…

Мы мирно, как двое товарищей, беседовали. По тому, как она вела себя со мной, я понял, что она простила мне историю с Женей… Нет, не так… Не простила… Скорее, она решила не порывать со мной отношений, а переформатировать их. Превратить из дружеских, граничащих с любовными, – в сугубо деловые. И сделать вид, что таковыми они были всегда. И были, и есть, и будут. И ныне, и присно, и во веки веков. И чтобы ни грамма тебе никакой любови. Аминь.

Меня это устраивало. На данный момент, во всяком случае. Я был готов вести себя тише воды, ниже травы.

– Может, ты сам поговоришь с Сашкой? – вдруг попросила Леся. Странное дело, после моей измены она стала вести себя со мной иначе. Как-то мягче, что ли. – Саня ведь тебе скорей откроется, – пояснила девушка. – Вы – мужики и друзья как-никак.

– Ну, если ты мне доверяешь провести допрос.

– Доверяю. А я побеседую со Стеллой. Хочу спросить, где она находилась в час убийства. И откуда у нее взялась такая ненависть к Вадиму. Хотя я, кажется, догадываюсь…

– Откуда?

– Я не зря брала у тебя лэп-топ. Я кое-что оч-чень интересное нарыла про Стеллу в Интернете.

– Расскажи.

Девушка покачала головой:

– Потом.

…Саня валялся в гостиной на диване и тупо смотрел передачу на финском про лесозаготовительные трейлеры.

– Финский учишь? – спросил я его.

– Нет, трейлер себе выбираю, – огрызнулся он. – Вот только не знаю, где его в Москве хранить. Сколько он места на стоянке займет, как думаешь?

– Почему не катаешься?

– На трейлере?

– На лыжах.

– Ты в окно смотрел? Не видно же ни хрена. На горе тем более.

– Может, поедем в поселок в СПА?

– В СПА? – дурашливо протянул Саня. – Хи-хи-хи, мы будем делать шоколадные обертывания.

– Там бассейн, пара саун, джакузи всякие.

– Да? Ну, поедем… Петьку не нашли? – как бы мимоходом спросил он.

– В такую погоду разве найдешь?

Несмотря на взаимное зубоскальство, настроение у нас обоих было подавленное. Шутка ли! За одну новогоднюю неделю один наш товарищ убит, а второй покончил с собой.

В тот коттедж, где жила Женя, я и заходить боялся. Опасался повстречаться со своей случайной любовницей. Как мне ей в глаза смотреть?

Мы с Сашкой взяли плавки, полотенца и оседлали мою «Хонду». За те полчаса, покуда мы собирались, машина снова успела покрыться одеяльцем из снега. Пришлось опять вытаскивать из багажника щетку и чистить.

…Судя по тому, сколько народу на ресепшене СПА мекало и бекало, не в силах объясниться на элементарном английском, в оздоровительном комплексе был сегодня русский день. И верно: бассейн бороздили мощные мужики и толстые тети. Скромные финны жались по углам. В джакузи отмокали восемь крепких парней (один в один братки, опознавшие Стеллу). В сауне не знающие меры соотечественники наподдавали столько пару, что мы выскочили оттуда через минуту.

В хамаме (нисколько не походящем на настоящий турецкий хамам), в клубах эвкалиптового пара, золотыми зубами сверкали наши тетки. Вход в хамам в купальниках и плавках не дозволялся, и тетки прикрывали свои телеса бумагой, предназначенной для седалищ.

Это чрезвычайно в русском духе – стесняться собственного тела. Сталинская и даже последующие советские эпохи были очень похожи на времена инквизиции. И так как все относящееся к телесно-радостному находилось под запретом, теток выучили стесняться самих себя. Я был готов поклясться, что они даже перед собственными мужьями раздеваются только в полной темноте.

Теперь (продолжал я внутренний философский монолог) у нас в стране после мрака и уныния Средневековья наступило типа Возрождение. Но символом эпохи Ренессанса стал не новый да Винчи, а девочки на обочинах Ярославского шоссе…

Короче, в СПА нам с Саней поговорить не удалось. Слишком много ушей, разбирающихся по-русски.

Мы вышли из общественных бань, даже не отбыв свой полуторачасовой сеанс.

Чтобы остыть от чрезмерного пара, засели в кафешке при оздоровительном комплексе.

В одно окно мы видели бассейн с плещущимся народом, в другое – сплошную пелену косо идущего снега. Мы взяли по пол-литра пива «Кофф». Столики вокруг нас были пусты. Можно и поговорить.

– Слушай, а ты что, поссорился со Светкой в день убийства?

– Ну да, погавкались маленько. Я пошел домой.

– А ты правда видел Горелова? Ты уверен, что именно Петя выходил из нашего коттеджа?

– Ведешь допрос? – усмехнулся мой румяный друг. – Волею пославшей тя сыщицы?

– Да мне самому интересно.

– Какое это теперь имеет значение? Они оба мертвы.

– Я хочу знать, кто убил Вадима.

Саня вздохнул.

– Да, я видел, как Петька выходил тогда из домика. Это было второго января, примерно в три часа дня.

Мой друг говорил уверенно. У меня не было никаких оснований не верить ему.

– Издалека?

– Издалека – что?

– Ты далеко находился от домика, когда видел его?

Саня пожал плечами:

– Метров сто.

– Тогда уже были сумерки.

– Хочешь сказать, я обознался?

– А почему нет?

– Нет, это был Петька. Его красная ушанка. И желтый пуховик. И серые штаны. И походка его.

– А почему ты не рассказал об этом раньше?

– Знаешь, сколько получает Петька? И сколько – я? Уж я-то в курсе, сам по конвертам бабки раскладываю. У него бабла раз в десять больше, чем у меня. А то и в пятнадцать. По-моему, это несправедливо.

– И ты решил, что он должен с тобой поделиться?

Сашка ухмыльнулся.

– Когда от многого берут немножко, это не кража, а только дележка… Еще по кружечке?

– Я не буду, мне еще рулить.

Мой друг отошел к стойке и вернулся с новым бокалом.

– Но Петька не повелся на твой… – мне было тяжело в разговоре с человеком, считающимся другом, называть вещи своими именами, но я все-таки договорил: –…на твой шантаж?

– Ну и дурак, что не повелся, – цинично молвил Саня. – Теперь остывает где-то там, под горой. А я ведь просил у него совсем немного.

– Может, боялся, что твои требования будут продолжаться?

– Продолжаться? – скривил губы Сашка. – Мы уедем из Финляндии, и дело закроют. Неужели он, дурак, думал, что я в Москве продолжал бы деньги из него тянуть?

В этот момент у меня зазвонил телефон. Я взглянул на определитель. Номер был незнаком, да и первые цифры у него были не московские. И, по-моему, не российские даже. Я нажал «прием».

– Иван? – в трубке прозвучал голос посольского деятеля Кирилла Бокова. – Вам надлежит сейчас прибыть в местную полицию. Вы ведь знаете, где она находится, не правда ли?

– Знаю.

– Ваш друг Александр с вами? Ему следует приехать тоже.

– Зачем?

– Там узнаете.

Кирилл отбился, и у меня нехорошо засосало под ложечкой. Что это значило? Нашли тело Горелова? Случилось еще что-то?

Аппарат тут же зазвонил снова. На этот раз номер на определителе отпечатался родной, столичный. Я откликнулся. Звонила Леся.

– Нас всех везут сейчас в местную полицию, – чуть запыхавшись, проговорила она.

– Я знаю. А зачем?

– Будут брать пробы ДНК.

У меня отлегло от сердца.

– Ты в городе? На машине? – продолжила девушка.

– Да, а что?

– Постарайся пройти тест первым. И я тоже пойду в первых рядах. У нас с тобой потом будет чем заняться.

– О’кей, – сказал я, и она разорвала соединение.

– Поехали в полицию, – молвил я Сане.

– А что там еще такое? – нахмурился он.

– Будут брать пробы ДНК.

– Пивка не дадут попить, – проворчал мой приятель. Лицо его, как я заметил, при известии о пробах нисколько не дрогнуло.

…Мы прибыли к зданию полицейского участка как раз в тот момент, когда наши высаживались из белого микроавтобуса. Жене помогали выбраться Настя и Родион. Женщина выглядела постаревшей и утомленной. Она сошла со ступенек и запрыгала на одной ноге, опираясь на плечо Насти. На меня она даже не взглянула.

Процедура взятия ДНК заключалась в мазке стерильной палочкой с внутренней стороны щеки, который производила стерильная финская докторица.

Мне удалось пройти процедуру первому. Лесе – второй. Когда мы столкнулись с ней на пороге кабинета, она шепнула: «Иди в машину и заводи мотор».

Ее голос звучал безапелляционно, и я подчинился.

Через пять минут она прыгнула на пассажирское сиденье. Щетки работали вовсю, сгребая с лобового стекла снег.

– Поехали домой, – скомандовала Леся. – У нас очень мало времени.

– Мало – для чего?

– Слава богу, в нашем доме впервые со дня убийства никого нет.

– И что?

– Можно кое-что поискать.

– Что именно?

– Если б я знала, – развела руками девушка.

Я не стал возражать. Неэтично, конечно, рыться в вещах наших спутников, но… В случае убийства этика отходит на второй план. Душегубов не ловят в стерильно-белых перчатках. Это вам не анализ ДНК.

Мы подъехали к коттеджу номер два – где проживали Женя, Родион со Стеллой и девушки.

Я, кажется, уже упоминал, что наши дома почти никогда не запирались. На всех постояльцев коттеджа имелся всего один ключ. Обычно он лежал, на всякий случай, в сундуке с дровами для камина.

Вот и сейчас коттедж оказался открыт.

Леся остановилась в предбаннике. Стала поднимать горнолыжные ботинки, что стояли у стены рядами, и осматривать подошвы.

А мне скомандовала:

– Надо искать вещи с пятнами крови. Когда убили Вадима, крови было много, убийца должен был испачкаться…

Я начал с комнаты Жени. Там пахло валерьянкой.

Носильные вещи помещались в небольшом шкафчике, на вешалках, прибитых к стене, и в чемодане под кроватью.

Вскоре ко мне присоединилась сыщица.

– Саня мне сказал, – доложил я ей, – что, когда Петя выходил в день убийства из коттеджа Вадима, он был в красной ушанке, желтом пуховике и серых штанах.

– Вот как?

Мужской желтый пуховик и серые горнолыжные штаны висели на вешалке.

Леся осмотрела их тщательнейшим образом, особенно штаны.

– Ни пятнышка… – пробормотала она. И попросила меня: – Просмотри, пожалуйста, их аптечку. «Фервексы» всякие откладывай, а незнакомые названия выписывай, ладно?

Я снова подметил, что моя напарница ведет себя со мной гораздо мягче, чем раньше.

Сама она залезла в чемодан и стала, в прямом и переносном смысле, рыться в чужом грязном белье.

– А Женька-то неряха… Лифчики аж черные!.. – пробормотала она как бы про себя, но я понял, что не так уж ей безразличен мой фортель с госпожой Гореловой.

Медикаментов у парочки нашлось множество. Я откладывал в одну сторону общеизвестные, вроде геделикса и арбидола, а незнакомые фиксировал в записнухе своего мобильника: арифон… цинкит… лепонекс… найз… феназепам… аевит…

Леся вдруг присвистнула.

– Что, кровь? – отвлекся я.

– Лучше.

Она вытащила из потайного отделения чемодана и продемонстрировала мне коробочку зеленого бархата. Открыла ее. Внутри оказались изумительной красоты золотые серьги с громадными изумрудами. Из того же кармана девушка извлекла новогоднюю открытку. Раскрыла ее. В открытке было написано аккуратным почерком лишь два слова: «Моей любимой…»

– Забавно… – задумчиво протянула Леся. – И странно…

– Что странного? Петя сделал подарок жене на Новый год.

– Думаешь? – с сомнением переспросила девушка. – Сфоткай, пожалуйста, и серьги, и открытку.

Я пару раз щелкнул фотоаппаратом своего телефончика.

Леся положила коробочку на место.

– А следов крови нет нигде, – сообщила она.

Я закончил опись незнакомых мне лекарств.

– Окровавленные вещи убийца мог просто закопать в снег, – возразил я.

– Мог-то он мог, но рано или поздно снег сойдет…

– Но нас к тому времени здесь уже не будет…

– Знаешь что, Вань, поставь, пожалуйста, чайник и налей нам чаю.

– Зачем?

– Скоро наши вернутся.

Леся оказалась предусмотрительной. Я отправился выполнять указание. Девушка переместилась в комнату, где размещались Родион и Стелла.

Я расставил чашки и вскоре присоединился к ней. Пока сыщица рассматривала одежду, я залез в тумбочку, принадлежащую Родиону. Там лежала дорогая кожаная визитница, ломившаяся от карточек. Я перелистал ее.

– Вот интересно, – сказал я вслух Лесе, – сотни визиток, и ни одной известной фирмы. Никакого тебе «Самсунга», или «Хьюлетт-Паккард», или «ИКЕА». Все какие-то ООО «Корвет» и ИЧП Налбандян Ашот Айрапетович… Что у Родиона за бизнес?

– А ты сам у него спроси, – усмехнулась сыщица. – Посмотрим, что он ответит.

Помимо карточек, я отыскал записную книжку, потрепанную, но также из дорогой кожи. На каждую букву в нее оказались вписаны десятки номеров. Много абонентов зашифрованы инициалами, например, «А.Г.Т.» или «Ж.Л-б». Возле таких, как правило, значатся мобильные номера. Есть и контакты, обозначенные латинскими литерами: «W.Q.S.», «GLB», «Z.R.F.»… Телефоны, относящиеся к ним, начинались явно не с российских кодов. Я щелкнул пару страниц своим телефончиком.

На последней странице записнухи значилось:

БНГК – МРМН: 18–22

МРМН – РВНМ: 2–3

РВНМ – СТКГЛ: 2–3

Я не знал, что означали пометки, но они меня заинтриговали, и их я тоже на всякий случай сфоткал.

Странный, странный человек наш Родион…

В этот момент послышался шум подъезжающей машины.

– Атас, – тихонько молвила Леся.

Я бросил книжку в тумбочку. Она поспешно задвинула под кровать чемодан, принадлежащий Сыромятским.

Мы бросились в гостиную и спустя пару секунд уже сидели, словно добрые друзья, друг против друга за кружками чаю. Чай уже успел слегка остыть, зато мы, кажется, не вызвали подозрений.

Первой, с помощью Насти, в гостиную вошла Женя. Ей явно не доставило удовольствия видеть нас с Лесей мирно беседующими за чаем.

Настя усадила подругу в кресло и отправилась на кухню. К ней присоединилась Стелла.

Родион исчез в своей комнате.

Если два дня назад, когда я носил Женю на руках, от нее распространялись волны позитивной энергии, притягивающей меня, словно наэлектризованную бумажку, то теперь она излучала мощное отрицательное поле. И это поле отталкивало меня. Прямо-таки ощутимо – из комнаты, из домика, из Жениной жизни.

Я поспешно допил чай и бросил Лесе: «Пойду покурю».

Юная сыщица через пару минут тоже выбралась на крыльцо. Потянулась к моей сигарете:

– Дай затянусь.

– Возьми целую.

– Не хочу. Неохота привыкать.

Я дал ей затянуться.

Наши отношения с Лесей описали круг и снова пришли к той же точке, откуда начинались. Опять одна сигарета на двоих. Это уже было, было, было…

– Ты много нашел незнакомых лекарств у Гореловых? – спросила девушка.

– Достаточно. Может, я просто мало болею?

– Постучи по дереву!.. А ты можешь узнать по Интернету, что это за препараты?

– Легко.

– А я хочу наконец побеседовать со Стеллой.

– По-моему, рылись в чужих вещах мы зря.

В ответ девушка только пожала плечами.

– Я лично ничего особенного не нашел, за исключением очередного подтверждения того, что Родион – странный человек.

Я продемонстрировал девушке на дисплее мобильника сфотографированную мною запись на последней страничке его блокнота:

БНГК – МРМН: 18–22

МРМН – РВНМ: 2–3

РВНМ – СТКГЛ: 2–3

– Да, любопытно… – без особого интереса молвила Леся. – Да еще эти серьги с изумрудами…

– А что серьги? Петька подарил Жене на Новый год, что тут странного?

– Если бы подарил он да на Новый год, она бы их надела на новогоднюю вечеринку. А не прятала бы в потайном кармане чемодана.

– Ты думаешь?

– Любая женщина поступила бы так.

– Значит, ей втайне от мужа подарил серьги Вадим, который, вопреки ее утверждениям, до самого последнего времени оставался ее любовником.

– Может быть, – вздохнула Леся. – Но ты, Ваня, слишком скор на выводы.

Я отправился в свой домик. Снег валил по-прежнему. Даже подножия горы не было видно в тумане.

Иннокентий и Валентина заперлись в своей комнате.

Саня торчал у телевизора.

Через двадцать минут интернет-серфинга я узнал, отталкиваясь от списка лекарств, что Петр Горелов, по всей видимости, лечился от простатита. Против воли у меня в голове прозвучали грозные слова рекламы: «Простатит… Учащенное мочеиспускание… Импотенция…» Импотенция… Может, у Горелова, грубо говоря, не стоял? А его жена развлекалась со всеми подряд (судя по тому, как она вела себя со мной, это вполне возможно). И с Сухаровым в том числе. Вот вам и мотив – даже более мощный, чем деньги, – чтобы убить Вадима, а самому покончить с собой… Эх, Петька, псих ты ненормальный…

Однако пара препаратов, найденные нами в чемодане Гореловых – феназепам и лепонекс, – к простатиту отношения не имели. Феназепам – легкий транквилизатор, снотворное, а вот «лепонекс (как я узнал из Интернета) – антипсихотический препарат, показанный при лечении шизофрении». Значит, Петя реально был ненормальным и даже лечился? А что, очень похоже… Мне опять вспомнился разговор Жени с Настей, случайно подслушанный мною в первый день нашего пребывания здесь… И то, как Горелов странно, заторможенно выглядел на следующий день после убийства Вадима… И эта дикая история с дуэлью…

Я оделся и вышел на крыльцо. Снег все летел и летел, усыпая крыши, машины, дорожки. Вдруг в нем проявилась знакомая фигурка. То была Леся. Весь ее пуховик был усыпан снежинками.

– Я готова расколоть Стеллу, – сказала она мне безо всяких предисловий. – Только мне нужна машина.

– Зачем?

– Родион отпускает нас в поселок, посидеть в баре. Все-таки сегодня Рождество.

– А ты водить-то умеешь?

– У меня и права есть.

– Что ж, плати шестьдесят евро – получишь ключи.

Девушка сморщилась.

– Шестьдесят евро?

– Нормальная цена за день проката. Узнай в «Хертце» или в «Ависе». У меня даже еще со скидкой.

– Нельзя ли на других условиях? – с долей кокетства осведомилась Леся.

– На каких? Предлагай.

– Н-ну… Скажем, ты получишь двадцать процентов от моего гонорара, когда я успешно завершу расследование.

Наконец-то она додумалась – дней пять прошло! – что забесплатно мне работать неинтересно.

– Тридцать процентов, – возразил я.

– Но, кроме авто, я от тебя, Ванечка, еще многого потребую.

– А то я тебе мало помогал.

– Да, ты хорошо мне помогаешь. Спасибо тебе. И я согласна на твои условия: двадцать пять процентов.

– По рукам.

– Давай ключи.

– Чур, не пить за рулем.

Я выдал Лесе ключи.

А потом вернулся в наш коттедж, записал в ноутбук происшествия сегодняшнего дня – и лег спать.

Никто из моих соседей – ни Иннокентий с Валентиной, ни Саня – о том, что наступает Рождество, даже не заикнулись. Ни у кого не было ни малейшего желания что бы то ни было праздновать.

7 января

Сегодняшний день ознаменовался как минимум одним открытием и одним загадочным происшествием.

Впрочем, обо всем по порядку.

Среди ночи я слышал, как к нашему коттеджу подруливает моя «Хонда». Как в наш темный дом пробирается Леся и оставляет на столе в гостиной ключи. Как ни странно, я нисколько не волновался за свою машину. Я был уверен, что Леся – человечек ответственный и вернет мне тачку в целости и сохранности.

Девушка не обманула моих ожиданий. Когда я утром очистил машину от снега, на ней не обнаружилось ни одной новой царапинки.

К утру снегопад наконец прекратился. На горе зажглись фонари и появились первые черные точки – фигурки лыжников.

Я еще валялся в кровати, когда Иннокентий с Валентиной и с Саней позавтракали, оделись и ушли на гору. А когда я принял душ и уселся пить кофе, в коттедж явилась Леся. Пришла – и с порога выпалила:

– Исчез Родион!

– Как исчез?

– Ушел вчера ночью, как раз когда мы со Стеллой сидели в баре. Взял кое-какие свои вещи. Зубную щетку, бритву, пару рубашек. И – ни записки, ни звонка. Стелка плачет.

– Обиделся? Приревновал Стеллу? – высказал свое предположение я.

Леся пожала плечами:

– К кому? Ко мне, что ли?

– К горячим финским парням, которых вы, конечно же, склеили вчера в баре.

Девушка сделала мину.

– Да уж, – саркастически протянула она, – там их столько, да таких горячих, прям дымятся… Да ты не понял, что ли, что Родион совсем не ревнивый?

– А какой он? Что тебе Стелка о нем рассказала?

– Какой?.. Деловой. Холодный. Умный.

– А почему им люди из нашего посольства интересуются? И эта прослушка в коттедже – она ведь, по-моему, по его душу…

– Я спрашивала Стеллу осторожненько – она клянется, что ничего не знает и даже не догадывается, что сие означает.

– А где Родион был в день убийства – раз уж мы выяснили, что они со Стеллой не ездили в Рованиеми?

– Она не знает. Он просто сказал ей, что у него деловая встреча. А где и с кем, распространяться не стал.

– Так он сюда не отдыхать приехал, а по делам?

– Да. Стелла это точно знает. Она мне призналась. Родион ее попросил, причем еще летом: устрой мне на Новый год поездку за границу – но не обычную туристическую, а в чьей-нибудь компании. Желательно на автомобилях, чтобы было больше свободы. А Стелка в это время как раз подбиралась к Вадиму…

– Подбиралась к Вадиму? Что это значит? Можно поподробнее?

– Я напоила ее вчера и расколола. Имя Марфа помогло. Я из Интернета узнала, когда твой лэп-топ брала, что значит Марфа…

– И что же?

– В общем, – продолжила Леся, – Стелла мне сообщила все. Ну, или почти все… Может, не рассказала только самого главного…

– Главного? Что ты имеешь в виду?

– Убила ли она Вадима или нет… Но зато остальное…

И Леся поведала мне историю Стеллы. И потребовала, чтобы я потом записал ее близко к тексту. Что я сейчас и делаю…

Итак, события начались еще двенадцать лет назад.

Жила-была в Москве девочка Стелла. Минуло ей тогда одиннадцать лет. И была у нее сестра Марфа. Старшая сестра, любимая. Той к тому времени исполнилось девятнадцать. Веселая, добрая, заводная. Училась в техническом вузе, пела в хоре, брала уроки вождения и все на свете успевала. И парни вокруг нее вились, как мотыльки. А она всех привечала, но никому не оказывала особенного предпочтения. В кино сходить, в боулинг или кафе – это пожалуйста. Ну, может, целовалась иногда – но не из любви или страсти, а из любопытства.

Марфа любила свою младшую сестренку, баловала ее, подарки дорогие дарила, краситься учила и даже иногда тайком за руль отцовской машины сажала.

А потом у Марфы появился наконец Серьезный Ухажер. Он оказался старше ее на шесть лет. И был не студентик безденежный, а деловой человек. Имел свой бизнес, собственную иномарку, личную квартиру в Центре, хотя и однокомнатную. Марфа, короче говоря, втрескалась в Серьезного Ухажера по уши.

А маленькая Стеллочка у нее была наперсницей, советчицей и утешительницей. Потому что Серьезный Ухажер хоть и казался влюбленным и заваливал Марфу цветами и драгоценностями, но замуж не звал. И в компанию свою не приводил, и с родителями не спешил знакомить. И ее родителей избегал. Его из всей семьи только Стелла и видела, да и то мельком.

Но на все сомнения, высказываемые Марфой, начитанная Стелла важно говорила: «Проверяет твои и свои чувства». – «Ты думаешь?» – переспрашивала старшая младшую с сомнением. Однако когда любовь, все сомнения решаются только в пользу любви…

И когда Серьезный Ухажер ее позвал, влюбленная сестра поехала с ним вместе в Египет (родителям наврала с три короба, что едет с подругой). А в другой раз – в Париж. И возвращалась из поездок такая счастливая-счастливая, что Стеллочка ей даже завидовала и немножко сомневалась, а случится ли у нее самой когда-нибудь настолько яркая, как фейерверк, и необыкновенная любовь.

А однажды, когда Марфе минуло двадцать, а Стелле двенадцать, старшая сестра шепнула младшей по секрету, что у нее будет ребенок. «А когда же свадьба? – начала спрашивать Стелла. – А вы просто распишетесь или будете в церкви венчаться?» И Марфа тоже бегала веселая и все приговаривала: «Ну, теперь-то он точно женится на мне!..»

А потом случилось несчастье. Огромное, как бронзовый конный памятник, и горькое, как перец чили. Оно заполонило всю жизнь Марфы – и всю жизнь маленькой Стеллы. Младшая сестра оказалась единственной, кто был в состоянии понять и пожалеть старшую. Хоть родители у них имелись – полный комплект, и мама, и папа, – но дочки их к своим сердечным делам не подпускали. Потому что те были люди немолодые, старой формации, не могли даже понять, что времена переменились и как можно до свадьбы ездить с кем-то за границу или делить постель. И если бы Марфа пришла к ним со своим горем, они ее только б изругали и выдали резюме: сама виновата.

Итак, случилось обыденное. То, что тысячи раз с хорошими девочками происходило и происходит. Марфа пришла со своей радостью – в ней новая жизнь вызревает! – к Серьезному Ухажеру. А тот… Тот радости не разделил. Он был с нею строг. И предложил ей денег на больницу.

Но мало того. Он рассказал Марфе ужасную вещь. Он женат. И все то время, пока они встречались, был женат. Они с супругой просто переживали временные трудности. И разъехались, жили покуда отдельно. Но вот теперь эти трудности успешно преодолены. (Не без помощи Марфы, надо думать.) И супруги съезжаются вновь. И в этой обновленной жизни с женой для Марфы уже нет места. Поэтому он просит ее больше не звонить и не появляться на горизонте.

Потом Стелла корила себя. Всю жизнь корила. Несмотря на то что такой маленькой тогда была. За то, что не утешила Марфу. Не уговорила. Нужных слов не нашла. Но откуда бы у нее взялись слова? Да и услышала бы ее Марфа? Она, открытый и распахнутый человек, первый раз в жизни столкнулась с мужской подлостью. Да еще, что называется, по полной программе. С белого коня – лицом прямо в грязь…

Короче, той же ночью Марфа набрала полную ванну теплой воды. Залезла туда. И порезала бритвой вены. Стелла ее первой нашла – уже без сознания. Разбудила родителей – в панике, в ужасе. И пусть Марфа умом решила, что должна умереть, однако ее жизнелюбивая и жизнерадостная душа изо всех сил цеплялась за этот мир. Девушка не истекла кровью – потом врачи сказали, что она резала не там – и не захлебнулась в воде. Медики поставили Марфе диагноз: демонстративное самоубийство. Ничего себе демонстрация: едва не умерла!

Вызвали «Скорую», девушку отправили в больницу, и той же ночью у нее случился выкидыш. Потом ее долго лечили, даже положили в кризисный стационар. Родных туда не пускали, и когда Стелла увидела Марфу снова, то поразилась происшедшей перемене. Как будто с той водой из ванны и с тем погибшим ребенком из нее вытекла вся жизнь. Она ходила бледная, тусклая, глаза в пол, и ничего-ничего ее больше не радовало.

Время залечивает любые раны. И даже такие раны – на открытом сердце. Но и беда никогда поодиночке не приходит. Всегда бьет как минимум из двух стволов, дуплетом. Вот и теперь. Отец их ужасно горевал. Ему бы стоило обратить свое горе и гнев на окружающий мир, тогда, может быть, и пронесло б. Но бедную Марфу нельзя было ругать, а обидчик ее неизвестен, не доберешься до него, дочь даже имя его отказывалась называть. И тогда отец свою боль и обиду направил вовнутрь. Себя ругал: что не уследил. Что далек от дочери был. Что не уберег. Он ел самого себя поедом, и кончилось это плохо. Очень плохо. Через месяц после происшествия, когда Марфа еще в больнице была, с отцом, в возрасте пятидесяти девяти лет, случился обширный инфаркт. Он умер ночью, в одночасье.

Вот так счастливая семья за какой-то месяц стала несчастной.

Марфа с тех пор – а прошло одиннадцать лет, и ей теперь уже за тридцать – так и не оправилась. Она редко улыбается и совсем не смеется. И ходит по-прежнему глаза в пол. И когда с ней заговаривает мужчина – не касается даже, а заговаривает! – вздрагивает, отвечает односложно. Она не ходит, боже упаси, на вечеринки, а в театр или в кино – только со Стеллой или с мамочкой. Работает в женском коллективе, но даже подруг у нее нет. В общем, живет, как монашка, – только совсем не монашка, потому что даже в бога она не верит. Ведь монахинь вера окрыляет и придает им силы – а у Марфы на том месте, где должна быть вера, в душе пустыня.

И только в одном старшая сестра начала находить в последнее время отраду. Стелла и раньше, конечно, обращала внимание, что та стала за компьютером просиживать все больше и больше… А тут случайно заметила… Марфа однажды комп выключила, а из своего почтового ящика выйти забыла… Стелла и прочитала ее переписку… Грех небольшой. И увидела, с каких сайтов ей пишут…

Оказалось, Марфа свои фотографии в Сети размещает – не эротические, конечно, но довольно откровенные. Короткая юбочка, декольте или купальник, задорный взгляд. И даже имени своего не скрывает. И ей пишут. Мужчины. Пишут, пишут и пишут. Послания становятся все жарче. А она подзадоривает их. А потом, когда виртуальный друг совсем уж готов пасть перед ней на колени, – она обливает его словами, полными холодного презрения, бьет по больному, оскорбляет – не грязно, но безжалостно…

А на одном из социальных сайтов, где встречаются одноклассники да однокурсники, Стелла тоже обнаружила фотографию Марфы и ее краткое сиви. А к тому же… Неизвестно, видела ли это сама Марфа. А если видела, что предприняла? Или что собиралась сделать? Во всяком случае, никакой переписки между этими двумя людьми не обнаружилось… Но Стелла-то его сразу узнала… Значит, тем более узнала и Марфа… К ней на страничку заходил Он. Мерзавец. Тот, кто разрушил их семью. Серьезный, блин, Ухажер.

Звали его Вадим Сухаров. Он заглянул, подонок, на виртуальную страничку к Марфе – вспомнить былое.

…В этот момент я прервал Лесин рассказ. Мы прохаживались по дорожкам по нашему лесу. День очень нехотя, мучительно светлел (перед тем, как снова начать темнеть). Я спросил:

– И ты Стелле веришь?

Леся ответила убежденно:

– Знаешь, да. Похоже, что она раскрылась передо мной. По-моему, она долго ждала, перед кем бы ей облегчить душу. Вопросы упали на благодатную почву.

И юная сыщица продолжила свой рассказ о судьбе Стеллы.

…Когда Стелла увидела фотографию Вадима… Явно преуспевающего, ни в чем не нуждающегося… Да еще имеющего наглость заходить, из чистого любопытства, на страницу к бедной сестренке… Вот тогда ею овладела одна, но пламенная страсть.

Страсть мести.

Она решила свести с ним счеты.

К своей затее Стелла подошла не с кондачка. Она решила подготовиться тщательно – тем более что пока не представляла, что именно она сделает, как конкретно отомстит обидчику своей сестры. Для начала постановила: надо подобраться к Вадиму поближе. Однажды – дело было еще осенью – она проникла в ресторан, где проводили свою «корпоративку» сотрудники его фирмы. Там были и Вадим, и Петр, и их жены… Но клюнули на Стеллу – а она специально вертелась неподалеку от празднующих, и оделась вызывающе, и вела себя разухабисто – не Вадим, а Иннокентий с Саней. (Они как раз присутствовали на междусобойчике без своих вторых половинок.) Ничего личного, ничего задевающего за сердце: просто ухаживания, провожания, хи-хи-хи да ха-ха-ха… А потом – надо ж такому случиться! – Родион попросил Стеллу, чтобы она организовала им поездку за кордон, да лучше всего частным образом, безо всяких турбюро… И Саня, как раз на втором свидании со Стеллой, заявил, что пропадает целая комната в коттедже в Лапландии… И тут два, даже три интереса совпали: Родиона – поехать за границу как частному лицу. Сани – заполнить целую комнату в коттедже своими людьми да милой девушкой в придачу, а ее, Стеллы, – на две недели оказаться рядом с обидчиком сестры, своим кровным врагом, Вадимом…

– Значит, у Стеллы к Сухарову была застарелая неприязнь? – прервал я Лесю.

– Выходит, что так, – согласилась она.

– Может быть, это она убила?

– Может, и она. Но не колется. Уверяет, что нет. Что ее опередили.

– Еще б она сказала «да»…

– А ты знаешь, я ей верю… Пока, во всяком случае…

И сыщица продолжила рассказ.

В начале путешествия Стелла планировала, что она для начала соблазнит Вадима. А потом заложит его жене. В результате – разобьет семью. Однако Вадим слишком легко на нее повелся.

«Да уж», – пробормотал я, вспомнив их совместное джакузи на второй день нашего путешествия.

А главное, Настя Сухарова видела своими глазами, как у ее мужа со Стеллой завязывается роман, и не обращала на парочку ни малейшего внимания. Казалось, ей все равно и она совершенно равнодушна к супругу и его поведению.

Тогда Стелла решила изменить тактику…

– И сбросила на Вадима валун, – перебил я.

– Мы же договорились, – нахмурилась Леся. – Я просто передаю тебе ее слова. Не оценивая и не критикуя. Воспринимай меня в данном случае как аудиоплеер.

– Весьма прехорошенький, надо отметить! – воскликнул я. – Компактный, эффектный дизайн, симпатичные обводы!..

– Ваня, не надо повторять то, что мы с тобой уже проехали, – строго молвила девушка.

– О да, прости. Продолжай.

Итак, не видя толка в соблазнении Вадима, Стелла свернула их начинавшийся роман. И решила действовать иначе, жестче. Придумала отыскать здесь, в Лапландии, подходящего исполнителя – благо на курорте русских братков имелось в избытке. И она нашла того самого Володьку. Как ни противно было с ним общаться, пыталась договориться, чтобы он искалечил Вадима. Первые переговоры с ним она вела тридцать первого. А потом, во второй раз, второго января, в тот день, когда Сухарова убили. Убила не она и не ее «исполнитель». Их опередили…

– А может, – перебил я, – это все-таки была она? Когда поняла, что бритолобый не будет делать за нее грязную работу? Володька говорит, что высадил ее на бензоколонке в половине третьего. Она вполне могла вернуться в коттедж и успеть зарезать Сухарова…

– Может, и могла, – развела руками Леся. – Но улик против нее нет. А держится Стелла уверенно.

– Улик нет, а мотив – есть, – настаивал я. – И нет алиби. И вообще она много врет.

Девушка не успела ответить. У нее зазвонил телефон. Сыщица взяла трубку.

– Да, это я… – ответила она и переспросила: – Прямо сейчас? Ну хорошо… – Я глядел на Лесю и терялся в догадках, кто же ей звонит. А она тем временем продолжала: – Диктуйте адрес… А можно я приеду с Иваном – это мой партнер?..

А когда положила трубку, сказала:

– Нас с тобой просит подъехать к нему в гостиницу Кирилл Боков. Сказал, что для серьезного разговора.

…Через полчаса мы оказались в городке. Боков проживал в гостинице «Хуло Поро», или «Безумный олень», в который мы ходили на дискотеку.

Обитал дипломат в крошечном одноместном номере. Впрочем, ничто человеческое Бокову оказалось не чуждо. В узеньком коридорчике теснились горные лыжи, палки, ботинки. Значит, во время, свободное от взаимодействия с финским следствием, представитель посольства радостно скользил по заснеженным склонам.

– Извините за инвентарь. С тех пор, как на курорте появилось столько русских, – посетовал Боков, – администрация отеля не советует оставлять без присмотра свое обмундирование. Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе?

– Нет, спасибо, – ответила за нас обоих Леся.

Дипломат усадил меня на стул, а Лесю – в кресло прямо против окна. Сам он угнездился на кровати – в тени. Похоже, рассадка подозреваемых лицом к свету у него в крови. А может, я наговариваю? Он в жизни никого не вербовал, не допрашивал, а лицом к окну нас усадил случайно? Тем паче свет, что струил на нас лапландский полдень, был не ахти каким ярким.

В окно мы хорошо видели гору. По ней, каплями по стеклу, скользили вниз лыжники.

– Ходят слухи, – начал посольский, – что из расположения вашего лагеря бесследно исчез господин… как его… – он защелкал пальцами, кажется, ожидая, что кто-то из нас ему подскажет, но мы промолчали, и тогда Боков справился со своею памятью сам: – Господин Родион Сыромятский?

Ни я, ни Леся не ответили. У меня по жизни имелось стойкое убеждение: чем меньше откровенничаешь с субчиками, подобными Бокову, тем лучше. Он казался представителем той породы людей, которые каждое сказанное слово могут использовать против вас.

– Вы не в курсе, где он и что с ним стряслось? – как бы между прочим поинтересовался посольский.

– Понятия не имею, – тряхнула головой Леся.

– Я тоже.

– Знаете, – начал Кирилл, – я хотел бы кое-что рассказать вам… Тем более что вы, кажется, ведете своего рода любительское расследование убийства… Видите ли, я охотно допускаю, что в нем замешан как раз гражданин Сыромятский… И его стремительное бегство эту версию только подтверждает… Вы собрали против него улики? Определили его мотивы? Есть ли у него алиби?

Мы с Лесей переглянулись. Она решительно ответила:

– Алиби у него нет. Но и мотива убивать – тоже. Как и улик против него.

– Улик нет – или вы их пока просто не нашли?

– Не нашли, – твердо молвила Леся. – А может, их вообще не существует. А почему вас так интересует Сыромятский?

– Понимаете ли, друзья мои! – с плохо скрываемым торжеством воскликнул Боков. – Сегодня Интерпол объявил вашего Родиона в международный розыск.

Посольский внимательно осмотрел нас обоих, словно желая проверить, какой эффект произвели его слова. На меня, что скрывать, – сильное.

– Но! – продолжил посольский, воздев указательный палец. – Сыромятского ищут не за убийство Сухарова. Пока не за убийство.

– А за что? – вырвалось у меня.

– Хороший вопрос! Не знаю, имею ли я право отвечать…

– А это что – совершенно секретно? – невинно спросил я. – Может, чтобы узнать, мне стоит просто зайти на сайт Интерпола?

Боков улыбнулся, словно отдавая должное моему вопросу, и молвил:

– Родион Сыромятский имеет тесные и плотные связи с организованной российской преступностью. С той ее частью, что занимается наркотрафиком.

Боков исподволь отсмотрел нашу реакцию, а затем продолжил:

– Он является своего рода эмиссаром и одновременно мозговым трестом одной из преступных группировок, занимающейся поставкой из стран Азии, транзитом через Россию, наркотических веществ в Европу. И есть основания думать, что именно здесь, в Финляндии, он осуществлял встречи со своими заграничными контактами. Возможно, совершенствовал старые или разрабатывал новые каналы переброски наркотиков на Запад…

Я мгновенно вспомнил людей, с которыми видел Родиона. Странный финн в баре в гостинице в Оулу… Носатый Панайот, с которым они прохаживались у нижней станции гондолы… Еще один господинчик в новогоднюю ночь… Наверно, то были действительно контакты…

– Сыромятский прекрасно образован, – продолжал атташе, – у него за плечами МГИМО, ни больше ни меньше. Он знает множество языков – то ли шесть, то ли восемь. Великолепные мозги – он настолько сильный логистик, что за него, как за начальника отдела перевозок, передрались бы самые крупные корпорации. Но Сыромятский, увы, поставил свой ум и талант на службу наркомафии… Я вам расскажу одну вещь, только при условии, что она не покинет пределы этой комнаты, – хорошо, ребята?..

Меня передернуло. Терпеть не могу, когда меня называют (в числе других) «ребятами».

– Нам что, расписку о неразглашении писать? – улыбнулась Леся.

– Нет, я доверяю вашему слову – да и вообще вам доверяю, обоим… – Боков обвел нас открытым взором единомышленника. – Итак, у нас на Родине Сыромятский находится в оперативной разработке соответствующих органов. И за ним велось – причем даже здесь, в Финляндии, – негласное наблюдение…

Мы с Лесей непроизвольно обменялись взглядами. Так вот откуда взялось прослушивающее устройство в коттедже! Действительно, оно предназначалось для Родиона. Что ж, чего-то подобного я и ожидал.

Наши косые взгляды не остались не замеченными Боковым, и он оборвал рассказ. Но тут Леся подалась к нему:

– И что же ваша наружка? Что она обнаружила? Убивал Сыромятский Вадима или нет? И чем он вообще занимался днем второго января?

– Честно скажу, – развел руками дипломат, – никаких конкретных улик, связывающих Сыромятского именно с убийством, нам также обнаружить пока не удалось. А второго января – но это строго между нами! – ему удалось попросту уйти из-под наружного наблюдения, и чем он занимался в тот день, неизвестно. Он ведь хитер как дьявол, а возможности оперативного наблюдения в иной, суверенной стране у наших служб, как вы понимаете, сильно ограничены…

– Наружка провалилась. А подслушка? – невинным голоском поинтересовалась Леся.

Боков тяжело взглянул на нее.

– А вы, по-моему, знаете куда больше, чем рассказываете… Поэтому, мне кажется, именно вы можете отыскать улики, изобличающие Сыромятского в убийстве. Буду с вами предельно откровенен: нам бы очень хотелось, чтобы они нашлись.

На Лесином лице мелькнуло удивление – на моем, боюсь, тоже. И Боков эту нашу реакцию, видать, отследил, потому что сказал:

– Вы же взрослые люди, вы понимаете: встречи и беседы Сыромятского, пусть с самыми подозрительными типами, – это одно. Следователям нужно очень и очень потрудиться, чтобы невинную логистику (пусть даже наркотиков!) перевести на язык статей Уголовного кодекса. Тем более в чужой, европейской стране. Вы, Олеся, как будущий юрист, особенно хорошо должны это понимать.

Теперь Боков обращался к одной только Лесе. Я даже почувствовал себя лишним.

– Совсем другое дело – убийство. К убийцам любой суд, даже неспешный финский, вряд ли будет испытывать снисхождение. Поэтому если вы поможете нам – мы впоследствии сможем всячески помочь вам. Я имею в виду и помощь в учебе, и в хорошем трудоустройстве, прописке и даже решении столь сложного вопроса, как квартирный…

Леся переспросила с ледяной вежливостью:

– Вы хотите, чтобы мы раскрыли убийство? – Я отдал ей должное: она сказала «мы», не отделяя себя от меня. – Или чтобы мы повесили его на Сыромятского?

Дипломат – в ответ на заданный в лоб вопрос (все они такие!) – заюлил:

– Никто же не собирается действовать противозаконными методами. И вас я к тому ни в коем случае не призываю. Никто не намеревается, тем более здесь, в Финляндии, фабриковать улики. Но, – голос его обрел уверенность, – если, повторюсь, вы имеете какие-то факты, способные изобличить эмиссара наркомафии, или хотя бы даже подозрения против него, я прошу вас сообщить их следствию. Или мне. Прямо сейчас.

Леся ответила мгновенно, не раздумывая:

– Никаких улик против Сыромятского у нас нет.

Да, улик у нас и правда не было. Но подозрения – были. Родион встречался с носатым Панайотом. А Панайот был знаком с Вадимом раньше. И не просто знаком, а, судя по их беседе в «Гондоле», враждовал с ним… Но эти детали Леся не сочла нужным сообщать Бокову. Естественно, я тоже влезать не стал.

Дипломат погрустнел:

– Что ж, очень жаль. Но вы обещаете подумать над моим предложением?

Леся горячо его заверила, что да, конечно, мы непременно подумаем.

– Может, выпьете чего-нибудь на посошок: виски, ром, водка, ликер?

Разумеется, мы отказались.

Боков встал, и мы тоже поднялись.

– Если вы узнаете – или вспомните – хоть что-то, связанное с Сыромятским, пожалуйста, сразу же позвоните мне.

Последние слова в разговоре запоминаются лучше всего. Эту заповедь разведчика Штирлица дипломат, очевидно, хорошо знал – и успешно применял на практике.

– Разумеется, – вежливо сказала Леся.

Мы вышли.

На улице – даже странно! – все еще не стемнело. По городку по разным направлениям сновали туристы – в основном русские.

Когда мы сели в машину, Леся задумчиво улыбнулась:

– По-моему, меня впервые в жизни пытались купить…

Я кивнул.

– По-моему, тоже. Ну и что ты думаешь по этому поводу?

Девушка передернула плечами.

– Я ему уже все сказала. Подставлять Родиона я не буду.

– Ты такая правильная.

– Нет, я не правильная. Я просто не хочу начинать свою карьеру со лжи и подтасовок.

– Можно подумать, тебе квартира в Москве не нужна.

– Нужна. Но ты заметил: его обещания прозвучали очень уж неопределенно: поможем, посодействуем, возможно, даже квартирный вопрос решим…

– Значит, дело не в принципах? Вы просто в цене не сошлись? – я посмотрел на нее в упор.

Леся отвела глаза.

– Включи, пожалуйста, печку. – А потом с вызовом глянула на меня: – Я ведь уже все сказала – ему. Почему я еще должна оправдываться – перед тобой?

Она была права. Я промолчал.

Девушка тряхнула волосами и проговорила помягчевшим голосом:

– А вообще, когда тебя пытаются купить, это, оказывается, довольно приятно…

Я улыбнулся.

– Да, потому что это свидетельствует о твоем высоком профессионализме.

– Мой профессионализм мне еще придется доказывать…

Я сменил тему:

– У Бокова был разговор – к тебе. И предложение – к тебе. А зачем он позвал нас обоих?

Девушка ответила, не задумываясь:

– Чтобы был свидетель нашего разговора. Чтобы я не смогла неправильно интерпретировать его слова. Если мне вдруг придет в голову.

Разговор в закрытой машине с напрочь запотевшими стеклами снова сблизил нас. Опять показалось, что мы одни в целом мире. Я улыбнулся:

– Может, Боков просто боялся приглашать в номер тебя одну?

Девушка кокетливо повела шеей:

– А что, я такая страшная?

– Наоборот! Ты сама-то не боишься остаться с мужчиной наедине в номере гостиницы?

Она вдруг покраснела, но гордо вздернула подбородок.

– Я – нет.

– А в густом лесу?

– Смотря с каким мужчиной, – кокетливо ответствовала она.

– Например, со мной.

– Только если у тебя к ногам будут привязаны лыжи.

– Раз так, давай пробежимся? Уйдем куда-нибудь за синие леса, за высокие горы…

Леся улыбнулась:

– Поехали. Мне надо помозговать. А на бегу классно думается.

Хорошая отмазка (перед самой собой) для прогулки с мужчиной по лесу. Я согласен, Лесечка, я даже постараюсь не мешать тебе мыслить.

Я стронул свою «Хонду» с места, и мы помчались в наш коттедж: за лыжами и переодеваться. Не знаю, о чем на самом деле думала Леся, но я предвкушал некое подобие свидания. Наши отношения возвращались на круги своя. Начинали второй виток.

У нас с Леськой оставалось четыре дня и пять ночей пребывания в Лапландии. Интересно, со второго захода сумею я продвинуться с ней дальше лыжных прогулок?

8 января

Предыдущую запись я сделал вчера после ужина. Однако позже произошли события, о которых нельзя не рассказать, потому что…

Но постараюсь быть последовательным. К слову, несмотря на то что метель улеглась и стояла ясная погода, тело Пети так до сих пор и не нашли. Снегу с тех пор везде, особенно под горой, намело целые сугробы, в человеческий рост. Возможно, Горелов остался погребен под белой пеленой. А может, его труп унесла незамерзшая река…

Однако поиски продолжались, теперь финская полиция и спасатели привлекли собак. Вероятно, операция продолжится и сегодня. Бедный Петя!.. Как же подло поступила с ним его законная супруга! И жутко думать, что я, в какой-то степени, тоже стал причиной его нелепой гибели. Я не столь виноват, конечно, как его жена, но все же, все же, все же…

Так о чем это я? На самом деле, покуда мы с Леськой носились по серебристым лапландским лесам, выгоняя из крови адреналин вместе с потом, мне пришла в голову одна неплохая мыслишка. Когда мы вернулись домой, я о ней расточительно забыл. Но после того, как все в нашем коттедже – и чета Большовых, и Саня – улеглись, а я в гостиной сидел за ноутом и бесцельно блуждал по Сети, то вдруг снова вспомнил. И тогда достал свой телефон: ведь им я снимал странички из блокнота безвременно нас покинувшего (в смысле: уехавшего в неизвестном направлении) Родиона.

Кстати: не наш ли с Лесей самопальный обыск напугал его? И стал причиной исчезновения? Уж такой человек, каким он оказался, наверное, должен был заметить, что в его вещах рылись…

Невзирая на род занятий Родиона (отныне известный нам благодаря геноссе Бокову), я не переставал ему симпатизировать. Спокойный, умный и уверенный в себе мужик, без грамма понтов и выпендрежа. И почему-то до сих пор не верилось, что он может оказаться вдобавок убийцей. Да и зачем ему было убивать Вадима?

Я опять сбиваюсь… Итак! Я отыскал на своем телефоне фотку – снимок листка из блокнота Сыромятского. Там значилось:

БНГК – МРМН: 18–22

МРМН – РВНМ: 2–3

РВНМ – СТКГЛ: 2–3

Еще на бегу, в лесах, я, кажется, понял, что означала эта абракадабра. Теперь я проверил себя с помощью Интернета – и практически перестал сомневаться.

Время было еще детское, всего одиннадцать вечера (правда, в Финляндии – наверное, из-за полярной ночи – многие стали рано ложиться спать, но ко мне это не относилось). Я оделся и отправился через лесок в другой коттедж, занимаемый нашей компанией. Злодейка-судьба распорядилась так, что теперь там проживали исключительно дамочки: Леся со Светой, несчастные вдовы Женя с Настей, а также ставшая соломенной вдовой Стелла.

Я начал фантазировать на ходу: может, над домом тяготеет страшное заклятье? Может, отдыхала там когда-нибудь финская пара. Какая-нибудь чета, скажем, Нюханенов: Кокки, допустим, и Кайя. И рассердился однажды Кокки на жену свою Кайю, и одолели его бесы снежной равнины, и ударил он несчастную Кайю, и пала она наземь, и ударилась виском об угол камина, и испустила дух. И заплакал тогда Кокки, стал жалеть свою Кайю, плакать, обнимать ее хладное тело и звать обратно – но недвижима осталась Кайя. И тогда вышел из избушки Кокки и пошел куда глаза глядят, по безмолвной равнине, и затерялся в снегах, и пал, покрытый белым саваном… С тех пор живет в том доме дух несчастной Кайи и мстит всем мужчинам, оказавшимся в нем. Убивает их Кайя, или доводит до самоубийства, или изгоняет… А что, чем не сюжет для готического романа! Его можно было бы назвать «Вдовий домик». Кстати, проклятие злобного духа тоже ведь можно рассматривать в виде версии – она не лучше, но и не хуже, чем прочие. Только вряд ли ее примут всерьез финская полиция и Кирилл Боков. Да и Леся, донельзя правильная девушка.

Тогда, вчерашней ночью, я добрался до пресловутого «вдовьего домика» и увидел, что в Лесиной спальне еще горит свет. Я тихонько постучал в стекло. Жалюзи отодвинулись, появилась голова Леси. Девушка разглядела меня и удивилась. И, кажется, обрадовалась. Возможно, решила, что я пришел петь у нее под окном серенады.

Она открыла свой тройной стеклопакет.

– Что случилось?

– Выходи, поговорить надо.

– Сейчас.

Через семь минут она, одетая, появилась на крыльце.

– Прогуляемся? – предложил я.

– Что произошло?

– А ты гуляешь с мужчинами, только когда что-то происходит?

– Когда меня поднимают среди ночи – да, – парировала она.

– Тогда считай, что произошло.

– Опять кто-то пропал?

– Лучше. В мой мозг пришла роскошная мысль.

– Неужели? – не без иронии улыбнулась она (убить ее мало за эту иронию!). – Ну, выкладывай. Кстати, у тебя не найдется сигаретки?

Я протянул ей пачку.

– Я чувствую себя совратителем малолетних.

Она прикурила и подняла глаза:

– А ты сам не чувствуешь себя жертвой совращения?

Леся впервые упрекнула меня за эпизод с Женей, и я, признаюсь, слегка смешался:

– Для мужчин подобные взбрыки очень мало что значат.

– Да? Вот оно как? Что же тогда для вас значит много? Ты скажи, чтоб я знала. Для будущего общения с вашим братом.

Она пристально смотрела мне в глаза.

– Н-ну… Для мужчин важно глубокое искреннее чувство. Привязанность. Непреодолимая тяга к партнеру.

Она усмехнулась.

– А ты молодец. Хорошо подготовился.

Мы стояли лицом к лицу, и самое время было ее обнять.

– Руки прочь!

Я, однако, попытался прижать девушку к себе.

– Руки прочь, я сказала! – воскликнула она яростно и высвободилась. – Я не люблю быть второй!

– О’кей, – я сделал вид, что и обиделся, и смирился. И тоже закурил.

Наш поганый дым, казалось, портил среду обитания на десяток километров в округе.

Мы молча пошли по пустынной дороге. Вокруг нас возвышались величественные, словно орган, ели, усыпанные снегом. Небо впервые за все время нашего пребывания в Лапландии было совершенно ясным, ни облачка. Сверкали мириады звезд – от хрустальных гвоздей до крошечных светляков. И забирал морозец.

– Ну, выкладывай, что ты там придумал.

Леся затушила сигарету о снег и, чтобы не засорять природу, дошла до ближайшего мусорного контейнера, стоявшего у пустующего коттеджа, и выкинула туда чинарик. Здесь мы все очень быстро стали закоренелыми чистюлями. Лучшее доказательство философской идеи, что бытие определяет сознание.

А мне уже расхотелось рассказывать. Да и вообще иметь с Леськой дело. Сколько еще она будет на меня дуться? Сколько мне еще придется устраивать вокруг нее танцы с бубном? Но раз уж пришел… И заинтриговал ее… Я нехотя молвил:

– Я расшифровал страничку из блокнота Родиона.

Я давно уже заметил, что Леся принадлежит к той странной и непонятной мне породе женщин, кого работа возбуждает. И когда я завел разговор о расследовании, она немедленно оживилась:

– Да ты что!

Я показал ей на дисплее телефона записи Сыромятского.

БНГК – МРМН: 18–22

МРМН – РВНМ: 2–3

РВНМ – СТКГЛ: 2–3

– Знаешь, что это? График движения груза. Аббревиатуры – названия городов. БНГК – значит Бангкок. Бангкок у нас что? Таиланд, золотой треугольник… Наркотическая столица, даже бритому ежику ясно…

Леська слушала внимательно, заинтересованно.

– Второе слово, МРМН, – я думаю, Мурманск. Незамерзающий порт Заполярья. Значит, наркотик собирались везти из Бангкока в Мурманск. Видимо, по морю. По Тихому океану, потом Северным морским путем… А знаешь ли ты, женщина, что торговый пароход делает в среднем двенадцать миль в час? Стало быть, около пятисот километров в день. Вот и получается, что весь путь от Бангкока до Мурманска займет как раз восемнадцать – двадцать два дня. Разброс – в зависимости от штормов, ледовой обстановки и прочего…

– Слушай, ты такой умный, – грубо польстила мне Леся, и это был добрый знак.

– Ну, это не я, а Интернет, – решил я поскромничать. – А теперь вернемся к нашим баранам, то есть пароходам. Итак, груз приходит в Мурманск. Оттуда его везут по суше, через российско-финскую границу, в Рованиеми. Или, на таблице Родиона, – РВНМ. Дорога от Мурманска сюда, по его подсчетам, займет два-три дня. Уж не знаю, чем его повезут: грузовиком, машиной, оленьей упряжкой… А отсюда его отправят в СТКГЛ, то есть в Стокгольм…

– А с нашего московского самолета в Киттилях как раз мужика с наркотиками сняли… – не совсем впопад вдруг вспомнила Леся. – Может, Родион как раз тогда воздушную границу тестил. Увидел, что она, типа, под замком. И начал искать другой путь.

– Запросто, – согласился я.

– Только кружной путь получается. Тихий океан, Северный морской путь…

– Значит, у наркокартеля, на который работает Родион, в Мурманске на таможне есть дыра. И вдобавок еще имеется окно на российско-финской границе. Главное ведь в наркотрафике – не расстояние, а чтобы щель была на границе, через которую можно зелье протащить. Иначе не стоит и пытаться. Тогда понятно, что здесь нужно Родиону… Он тут как раз и занимался тем, что окна на границе организовывал… Искал, кого нужно подкупить, запугать или шантажировать. Зато, попав в Финляндию, в Шенгенскую зону, дальше наркотик пойдет бурным потоком по всей Европе безо всяких препятствий…

– Получается складно, – без особого экстаза одобрила Леся. – Ну и что нам твое чудовищное разоблачение дает?

– Они действительно искали новый путь для наркотрафика. Родион и его сообщники. Панайот и другие. И они, наверно, таки разработали его.

– Хорошо, но при чем здесь убийство Вадима? – не в бровь, а в глаз спросила Леся.

– Наверно, ни при чем. Зато ты можешь доложить о находке Бокову. А он тебе московскую прописку даст.

– Позволь, – холодно ответствовала Леся, – я свои личные проблемы буду решать сама. Без помощи Бокова. И твоей… Спасибо, конечно, за заботу.

После такой отповеди мне совсем расхотелось с ней разговаривать. Леся, кажется, почувствовала это и мягко предположила:

– А может, Сыромятский и вправду убил? За то, что Вадим разоблачил его?.. Ну, допустим, Сухаров узнал о планах наркоторговцев – ведь он очень давно знаком с Панайотом и, наверное, ведал, что тот промышляет наркотой… И тут Вадим увидел, что Родион с ним общается. И, возможно, заметил или услышал нечто, чего не должен был видеть и слышать. А может быть, даже стал шантажировать Родиона. И тогда наркомафия решила убрать Сухарова.

– По-моему, – заметил я, – ты сама не веришь в то, что говоришь.

– Точно! – неожиданно легко согласилась Леся. – Не верю… Эх!.. – мечтательно вздохнула она. – А хорошо бы действительно Сыромятского прижать и за это квартирку от Бокова в Москве получить.

– Кишка у него тонка – столичное жилье раздавать.

– У него-то, может, и тонка – а вот у его ведомства нет.

– Его ведомство, – возразил я, – в основном другим жильем распоряжается. В Туруханске и Верхоянске.

Леся усмехнулась и спорить не стала.

Мы кружили с ней по ночным лесным… Не знаю, как назвать – дорогам?.. Но они тянулись в окружении вековых дерев, и по ним проезжало от силы три машины в сутки… Просекам?.. Но вдоль просек там и сям были разбросаны коттеджи… Словом, прогуливаясь по лапландским линиям, мы вдруг оказались у подножия горы. Подъемники были остановлены, прожекторы погашены. Ни души. И только ратраки[19], освещая себе путь мощнейшими фарами, утюжили гору, подготавливая трассы для завтрашних чемпионов слалома и скоростного спуска.

– А пойдем наверх, – предложила Леська. – Никогда не была там ночью.

Меня на подобные походы уговаривать не надо. По небольшому заснеженному брустверу мы забрались к начальной станции подъемника. Никого, только лес, снег, звезды, тишина… Один ратрак полз, удаляясь от нас, в гору, а второй утюжил ее, спускаясь. Что-то инопланетное было в этом пейзаже, что-то из иллюстраций к старым фантастическим романам. Ни человека, ни следа, бесконечный снег, вокруг загадочный лес, и почти бесшумно ползут странные вездеходы с тысячесвечными прожекторами.

А небо над нами продолжало сиять кристальными звездами. И вдруг, словно в продолжение фантастического фильма, над лесом полыхнуло что-то, похожее на зарево, – только оно почему-то оказалось белым. Полыхнуло – и погасло, и я совсем уже подумал, что мне почудилось, как сполох появился снова. Возник – и стал бесшумно разворачиваться своими белыми складками, словно странный величественный занавес. Леся тоже заметила его, уставилась на небо и потрясенно прошептала:

– Боже мой! Что это?!

– Я думаю, – небрежно заметил я, – мы с тобой стали свидетелями интереснейшего природного явления: полярного сияния. А у вас в Томске его, что, не бывает?

Леся пихнула меня кулачком в плечо. Я ерничал, однако северное сияние и на меня произвело сильнейшее впечатление.

Светилось уже полнеба. Ледяное зарево переливалось белым. Потом кое-где оно стало менять цвет с серебристого на зеленый и обратно. Честно говоря, перед столь впечатляющим зрелищем хотелось пасть ниц, словно перед явлением бога.

– Фантастика… – прошептала моя спутница. – Красота-то какая…

По-моему, она была потрясена зрелищем, и, вероятно, теперь ей хотелось, чтобы я ее обнял – чтобы таким проверенным способом отгородиться от величественного и пугающего явления природы. Но это уж фигушки! Ты, Лесечка, не любишь быть второй, а вот я – терпеть не могу бесплодных попыток.

– Слушай, а ты знаешь, почему оно бывает? – спросила Леся. Кажется, теперь она пыталась защититься от грозного феномена если уж не мужской поддержкой, то, по крайней мере, научным знанием. Ну и, наверно, хотела мне заодно польстить.

– Пока физическую природу северного сияния никто не объяснил, формулами не описал, – безапелляционно заявил я. – Если говорить коротко, оно – проявление земного магнетизма.

– А почему у нас, в средних широтах, его не видно?

– Здесь, на Севере, тропосферный слой очень узкий. Только не спрашивай меня, как сияние с толщиной тропосферы связано. Лучшие умы бьются, где уж нам.

А небесное зарево все шевелилось и шевелилось своими складками, и Леся опять затихла, пришибленная величественным зрелищем.

– Какая дикая вещь, – прошептала она. – Прямо крышу сносит.

– Да, – заметил я, – ничего удивительного, что у Пети здесь обострение началось… И он стал на людей бросаться…

Леся оторвала свой взор от неба и цепко посмотрела на меня. Она все-таки была законченным трудоголиком. Даже красота полярного сияния не могла заставить ее напрочь забыть о работе.

– А ты все-таки считаешь, убил Петя?

– Конечно, – убежденно сказал я. – А потом он совсем с ума сошел и начал на других людей – на меня, например, – кидаться.

– Однако версия, что убийца – Петр, кое-какие вещи все же НЕ объясняет…

– Например?

– Например? Кто сбросил камень на головы Вадима и Жени?

– Как «кто»? Он же.

– Он что, следил за ними? – хитро прищурилась Леся. – Без лыж, по пояс в снегу?

– Почему? Нет, – спокойно объяснил я. – Он случайно их увидел. Как они стоят рядышком, покуривают, любезничают… Тут в нем взыграла ревность – вполне естественно! – он и кинул сверху на них валун…

– Ах, он увидел их случайно… – иронически протянула девушка. – А скажи, откуда в чемодане семьи Гореловых взялись совершенно новые серьги? Тоже случайно туда завалились?

– Почему случайно?! Серьги Жене подарил Вадим. А их потом мог, например, обнаружить Петр. Нашел и понял, что связь жены с его другом продолжается. Вот тебе и мотив убийства.

– Что ж, может быть, – неожиданно согласилась Леся. – А ты, кстати, не задумывался: почему именно в день убийства нам с тобой предложили халявные ски-пассы? Кому и зачем понадобилось, чтобы я и ты весь день проторчали на горе?

– Так сложилось, – пожал я плечами. – Просто Стелла с Родионом именно в тот день собрались в Рованиеми… То есть, – запнулся я, – не в Рованиеми, а, как мы сейчас знаем, каждый по своим делам… Но все равно – так совпало…

– Ах, опять совпало… – с прежним сарказмом протянула Леся. – А почему, скажи мне, убитый Вадим лежал на кровати весь голый? И еще: почему сразу после убийства (ты сам мне рассказывал!) в ванной вашего коттеджа была открыта форточка? Кто-то проветривал? Но зеркало над раковиной, как ты говорил, все равно слегка запотело… И еще один вопрос: почему, когда я в день убийства вернулась с горы в наш коттедж, одна чашка стояла не в посудомойке, а просто в раковине?.. И, кстати, помнишь еще один эпизод – я тебе о нем тогда на подъемнике рассказывала… Почему в ночь перед убийством твоя Женя не дала своему супругу Петру?

Обиженный и ее высокомерным тоном (тоже мне, подумаешь, блин, великая сыщица) и тем, что имя Жени она теперь употребляла не иначе как совместно с притяжательным местоимением «твоя», я воскликнул:

– Да ты, по-моему, просто «почемучка»! «Почему северное сияние светит?! – передразнил я ее. – Почему чашка в раковине, а не в посудомойке?!» Да поставили ее туда. Просто так!.. Кто-то попил воды и автоматически поставил. Ты думаешь, что все на свете должно сопрягаться со всем! Что все факты должны укладываться один к другому. Ну давай – еще полярное сияние к убийству привяжи!

Леся усмехнулась, однако ответила серьезно, но миролюбиво:

– Может, и привяжу… А кстати: ты тут, как раз в связи с сиянием, упоминал про Петины обострения? Откуда ты вообще взял, что Петр Горелов не совсем психически здоров?

– Как?! – воскликнул я. – Мы же сами с тобой в его чемодане таблетки нашли!

Девушка дернула плечом:

– А может, это не его таблетки, а, как раз наоборот, твоей Жени?

– Не называй ты ее «моей»! – перебил я. – Никакая она не «моя»!

– О’кей, о’кей, – пошла Леся на попятную. – Согласна: не твоя… Я о другом – о ее несчастном погибшем муже. Тебя, по-моему, не удивило, что мы антипсихотическое лекарство у Пети нашли, не так ли? Значит, ты еще до таблеток предполагал, что у него с головой не все в порядке? Почему?

– Как «почему»? А все его поведение? Это самоубийство, дурацкое, нелепое…

– Но, по-моему, – проницательно заметила Леся, – ты и до вашей с ним ссоры полагал, что у него с крышей не в порядке… Вот я и спрашиваю: откуда ты это взял? Изначально?

И тут я вспомнил – и, честно говоря, слегка смутился. Но не потому, что в свое время невольно подслушал чужой разговор, а потому, что до сих пор не рассказал о нем Леське.

– Я об этом случайно услыхал. Еще в самый первый день, как только мы сюда приехали…

– И что же ты такого подслушал?

– Вот как раз то самое! Что у Пети с головой проблемы.

– А кто разговаривал?

– Та самая «моя Женя», – передразнил я ее, – говорила об этом своей подружке Насте. Что она боится, как бы у ее мужа здесь обострения не случилось.

Лицо Леси вспыхнуло какой-то искрой. Огнем некоего (непонятного мне) вдохновения.

– Ах, вот оно как… – протянула сыщица.

– Что такое? – переспросил я.

– Да нет, ничего, – ушла от ответа Леся.

А вскорости полярное сияние, словно обидевшись, что мы перестали обращать на него внимание, не захотело бесцельно расточать краски и свернуло свои занавесы. Только звезды остались равнодушно сиять на небе – и ратраки не менее равнодушно ползали по земле…

Через минуту, прошедшую в молчании – девушка, казалось, о чем-то напряженно размышляла, – она вдруг досадливо воскликнула:

– Нет, все равно не сходится!

– Что у тебя не сходится? – спросил я участливо, однако детективша ответила вопросом:

– Иван, ты не замерз?

– Нет, а ты?

– Я тоже нет. Пойдем еще прогуляемся? До нижней станции гондолы.

И снова ей не пришлось меня уговаривать. Насчет ночных прогулок я завсегда пожалуйста.

От ближайшего к нашим домикам подъемника (возле которого мы с Лесей находились) к гондоле вела длинная пологая трасса – просека в лесу. Не раз и не два я пролетал по ней на своем борде. Но то бывало днем, когда вокруг полно народу и по дороге скользит, вздымая снежную пыль, веселая пестрая толпа на лыжах и досках. Теперь, ночью, мы были здесь совсем одни, нас сопровождали только ледяные звезды, и лес вздымался темной стеной по обе стороны дороги.

– Я ничего не понимаю! – вдруг воскликнула Леся с ноткой отчаяния в голосе. – Ни-че-го!

– Что ты не понимаешь? – спросил я участливо.

– Кто убил. И почему. Не сходятся концы с концами. Убить мог любой из нас.

– Ну почему любой? – переспросил я весело. Я хотел развлечь ее, обратить наш серьезный разговор, который мне, признаться, уже прискучил, в шутку. – Я, например, не мог убить. Да и ты тоже.

– Почему? – не приняла она шутейного тона. – Почему мы с тобой не могли?

– Давай будем исходить не из того, что мы с тобой хорошие, а из возможностей. А мы оба весь день были на горе, на виду. А когда вернулись в коттеджи, Вадим был уже мертв… А может быть, стоит идти от противного? Понять для начала, кто НЕ МОГ убить, и вычеркнуть их из списка?

Тут вдруг за нашими спинами вспыхнул мощнейший свет. Леся вздрогнула, и мы оба оглянулись. Сзади, по просеке, на нас наползал ратрак. Он, видимо, уже разутюжил гору и теперь направлялся к новому месту работы. На искристый в лучах прожектора снег упали две наши длинные тени. Они укорачивались по мере того, как трактор приближался к нам сзади.

– Не могла убить своего мужа и Настя, – вернулся я к прерванному разговору.

– Правильно, – кивнула Леся. – Почему?

– Да потому, что она все время была с нами на горе, мы ее практически не теряли из вида.

– Икзэктли[20], – согласилась девушка.

– И Женя убить тоже не могла.

Снова прозвучал вопрос «почему?». Видимо, начинающая сыщица проверяла себя, а мои ответы помогали ей в размышлениях.

Я пожал плечами:

– Потому что у нее серьезно повреждена нога. Она по дому-то передвигается с трудом, а тут пришлось бы до нашего коттеджа ковылять метров пятьсот, а потом еще и возвращаться, пока Петя не проснулся.

– Согласна, – кивнула Леся. – А еще? Кого еще мы можем исключить?

Я мысленно пробежался по всем нашим, и получалось… Получалось, что все остальные, кроме Жени и Насти, убить как раз могли.

Ратрак поравнялся с нами. Мы отступили на обочину. Вездеход прошумел мимо. Ратраком правил молодой, но донельзя серьезный финн. Мы помахали ему руками – в ответ он важно, не теряя собственного достоинства, кивнул и пополз дальше. За бульдозером тянулся идеально ровный, слегка волнистый снег. Даже жалко было его топтать, и дальше мы пошли гуськом по обочине.

Я признал:

– На все сто процентов мы не можем больше исключить никого.

– В том-то и дело! – воскликнула Леся.

Ратрак шумел мотором где-то уже далеко впереди, и нас опять со всех сторон обступала полярная ночь.

– Вот скажи мне, – вдруг неожиданно перескочила девушка на другую тему, – только честно… Я просто не могу проникнуть в тайны вашей загадочной, как пять копеек, мужской, блин, психологии… Допустим, ты лежишь, болеешь, совсем один в коттедже. И к тебе вдруг приходит женщина. И начинает ворковать: ля-ля-ля, три рубля, я тебя люблю, я тебя хочу, я отдам тебе самое дорогое, что у меня есть. И срывает с себя одежды… Как ты поступишь?

– А женщина красивая?

– А есть разница? – обернулась и уставилась на меня Леся.

– Конечно, есть.

– Значит, красивой ты бы сказал: прыгай, дорогая, ко мне в койку?

– Ну, наверно.

– Ага. Впрочем, в тебе я и не сомневалась… Значит, для мужчины не имеет значения, любит он ее или нет?

– Не имеет.

– А играет роль, было ли у него с нею что-то раньше?

– Абсолютно нет. На новенького даже лучше.

– Хм, вот как? Но это лишь твое мнение, а ты у нас известный… – Она оборвала свою мысль, но я понял, что она хотела назвать меня бабником, и мне была, в общем-то, лестна подобная репутация.

Однако я возразил:

– Знаешь, Леся, мужики, по-моему, по сути своей все одинаковые.

– То есть Вадим тоже сказал бы «да» любой?

– Ну, если она не окончательная уродка или старуха… И знаешь, почему мы обычно говорим «да»? Потому что женщинам нельзя отказывать. Они в таком случае после смерти в гарпий превращаются. Или в фурий, точно не помню.

– Вот ты как все повернул! – усмехнулась она. – Женщины, значит, во всем виноваты.

– Конечно, – убежденно сказал я. – Вы – сосуд диавольский, соблазняющий…

– Да уж тебе, конечно, лучше знать насчет сосудов соблазняющих… – саркастически протянула Леся.

Она развернулась и пошла дальше, не разбирая дороги, оставляя следы на ровном снегу. Я догнал ее и пошел рядом. И в самом деле, что жалеть только что разглаженное белое полотно, – все равно завтра лыжники его разъездят.

– Ну, – повернулась она ко мне, – а на такую, как Валентина, Вадим бы клюнул?

Я минуту подумал и кивнул.

– Пожалуй, да. Она хоть и не королева красоты, да и постарше его будет, но вполне даже ничего… Но главное тут не сама Валентина…

– А что же? – воззрилась на меня сыщица.

– Главное – у него в башке сидела бы мысль о том, что, переспав с ней, Вадим Кену – которого, по-моему, не сильно любил – рога наставляет. То есть мстит ему и унижает.

– Ах вот оно как… – протянула Леся. – У вас тут тоже целая психология…

– Но почему ты решила, – воскликнул я, – что в убийстве есть какой-то сексуальный момент?

– Ты что, еще не понял?

– Пока нет.

– Вадим лежал на кровати голый. Абсолютно голый.

– Ну и что? У нас, знаешь ли, в коттедже отлично топят.

– У нас тоже. Но…

Она запнулась.

– Что «но»?

– Ни финские полицейские, когда обыскивали после убийства ваш коттедж – а они искали очень тщательно, могу тебя уверить, – ни мы с тобой, когда осматривали давеча наш дом, не нашли ни одной окровавленной вещички. Ни единого предмета гардероба. А ведь крови было много, очень много – ну, ты сам видел… Спрашивается: почему убийца не испачкался?

В этот момент ратрак развернулся и зачем-то пополз в нашу сторону. Почему он вдруг решил возвращаться? Неужели единожды пройденное полотно показалось ему недостаточно ровным? Его прожектора били нам прямо в глаза, слепили, и тут я против воли подумал, что место и время сейчас идеально подходят для убийства. Для того, чтоб убили – нас.

Мы с Лесей в свете фар как на ладони. Одни в лесу. Вокруг ни души. Никто не услышит выстрелов. А даже если услышат, никто не обратит внимания. А тела – наши тела! – можно будет закопать в снег, и до весны – а она здесь наступает в мае – нас никто не найдет, как до сих пор не нашли Петю. Да и потом косточки наши (как и его бедные кости) могут растащить волки и лисы, которых здесь во множестве…

И я, не рассуждая, с силой дернул Лесю за руку. Она не ожидала и рухнула в темноту, в снег. Сам я упал сверху и прикрыл ее своим телом.

– Ты что? – прошептала она. Дыхание стало учащенным.

Я прижал палец к губам: молчи, мол. Она послушалась.

Тут мимо нас прополз ратрак. Краем глаза я увидел, что в кабине сидит все тот же меланхоличный финн. Вряд ли он собирался нас убивать…

– Ты что, покушения боишься? – вдруг хихикнула Леся.

Я не ответил. Мы лежали в снегу, и наши лица оказались совсем близко друг от друга. От ее кожи вдруг пахнуло одуряющим, головокружительным ароматом духов, и я поцеловал ее в губы. Она коротко ответила на мой поцелуй, а потом вдруг рывком отстранилась и вскочила на ноги.

– Не сейчас, – тихо и волнующе проговорила она.

– Опять «не сейчас», – пробурчал под нос я. Я не спешил подниматься. – А когда будет «сейчас»?

Как ни странно, она расслышала и сверху вниз пропела мне в ответ:

– Во-первых, ты пока не прощен. А во-вторых, еще не заслужил.

Про себя я усмехнулся: «Тоже мне, провинциальная Снежная королева!.. Я ей служить должен!..» – но вслух ничего не сказал. Все равно сейчас не время и не место для решающей атаки на ее бастионы.

Я поднялся и отряхнул свою одежду от снега.

– Расскажи мне про Женю, – вдруг попросила Леся.

– Что именно? – я нахмурился и, кажется, покраснел. Очень уж неожиданно прозвучал ее вопрос.

– Меня НЕ интересует, хороша ли она в постели и все такое. А вот как все было? О чем она с тобой говорила?

– Зачем тебе знать?

– Чтобы дополнить психологический портрет подследственной. В сексе, знаешь ли, люди обнажают не только тела, но и, прости за выспренность, свои души.

– Не знаю я ничего, не помню.

– Я понимаю, тебе, должно быть, неловко. И все-таки, – твердо сказала Леся. – Пожалуйста, расскажи.

Что ж, подумал я, ревность – мощный афродизиак. Может, когда Леся узнает подробности нашей с Женей короткой любви, она ко мне станет внимательней?

За разговором мы и не заметили, как дошли до нижней станции гондолы. Подъемник, естественно, был закрыт – так же как и магазины, и бары. Фонари на трассе светились в одну десятую своего накала – но все-таки горели, придавая пустынной черной трассе, вздымающейся круто в гору, инопланетный, потусторонний вид.

Я начал подробный рассказ про свое приключение с Женей.

Мы не спеша шли в сторону дома – по лыжне, ведущей по лесу у подножия горы. Мы столько раз катались по ней, что она должна была стать нам родной. Однако в темноте, когда даже фонари, обычно освещавшие ее утром и вечером, погасили, дорога показалась мне совершенно незнакомой и даже опасной. Лес подступал со всех сторон, холодные звезды светили с небес, и в тот момент я вдруг понял, как мне надоела зима, холод, полярная ночь… Захотелось оказаться где-нибудь на солнечном острове, у бирюзового океана, в одних плавках… И чтобы Леся была рядом… Я мечтал об этом, однако рассказывал юной сыщице о моем с Женей коротком свидании, случившемся темной ночью в морозном тумане…

Когда я закончил, мне не показалось, что Леся так уж взревновала. Для нее, по-моему, работа означала больше, чем секс и любовь, вместе взятые.

– Понятно, – сказала она. – Значит, Женя постаралась подставить собственного мужа.

– Возможно. А может, и правду сказала.

– А тебе не показалось, Иван, что она тебя просто использовала? Тебе не противно?

Я усмехнулся.

– Ну, так ведь и я ее просто использовал. И неизвестно, кто кого пользовал больше.

– Не надо пошлостей, – строго проговорила девушка.

– Ты сама попросила.

– О’кей, пусть так. А теперь, пожалуйста, столь же подробно расскажи мне про вашу дуэль с Петром. Желательно дословно: кто что сказал, и как вы вместе оказались на горе, и как он прыгнул…

– Ладно, расскажу. Но только тебе. Одной. Если меня будут спрашивать финские полицейские или этот Боков из посольства, я буду все отрицать. Не хочу, чтобы меня замешали в это дело.

– Спасибо за доверие.

Я поведал Лесе историю с дуэлью. Она задала пару уточняющих вопросов, я ответил. И тут она вдруг сказала мне спасибо.

– За что?

– Ты мне очень помог.

– Ты что, вычислила, кто убийца? – со смешком спросил я.

Она вздохнула всерьез.

– Я по-прежнему ничего не понимаю. И на самом деле убить мог кто угодно. И Валентина с Иннокентием. И Стелла с Родионом. И Стелла в одиночку – чтобы отомстить за свою сестру Марфу. И сам Родион – если он наркоделец, а Вадим увидел или узнал нечто запретное и стал для мафии опасен… И даже Саня и Света – по неочевидным пока мотивам…

Мы подходили к нашему лесному «микрорайону». Все коттеджи, и обитаемые, и необитаемые, спали – только вокруг редких жилых горели фонари и тосковали машины. Хрустальные звезды ледяными глазами сверху смотрели на нас.

– Значит, никого нельзя сбрасывать со счетов, – резюмировала Леся.

Мы подошли к «вдовьему домику». Пара фонарей горели у входа, освещая Петин «Лендровер» и «Авенсис» Иннокентия, но в доме все огни оказались погашены. И тут с темного неба вновь полыхнуло полярное сияние. Во второй раз оно не произвело на нас того же оглушающего впечатления, как в первый: ну подумаешь, белый гигантский занавес, светит и светит. «Вот так и с любовью, – подумал я, – и с сексом. Первая любовь и самая первая ночь перепахивают тебя всего и остаются в памяти навсегда. А потом начинается обыденность, рутина…» Но с Лесей я, разумеется, своими рассуждениями не поделился. Я и без того сегодня перевыполнил норму сексуальных разговоров. К тому же каждая девушка думает, что она уникальна и любовь к ней должна быть совершенно особенной.

– Ну, пока, – сказала Леся и замерла выжидательно. Наверное, думала, что я потянусь целовать ее на прощание.

– Пока, – довольно безразлично молвил я. – И доброй ночи.

– Спокойной ночи. – Она исчезла в своем коттедже, и я остался один на один с лесом, звездами и северным сиянием…

…А на следующий день, то есть сегодня, ничего интересного не происходило – вплоть до самого вечера, но потом…

С утра я почему-то остро почувствовал, что нашему пребыванию в Лапландии приходит конец. В любом случае, найдется убийца или нет, отыщут или нет тело Пети, двенадцатого января до десяти утра мы должны освободить коттеджи. Вряд ли с нас возьмут подписку о невыезде и станут препятствовать нашему возвращению домой. Финны (как и другие хозяева Шенгенской зоны) скорей удавятся, чем позволят каким-то там вонючим московитам провести в благословенных краях единой Европы лишний денек. Поэтому мне захотелось напоследок накататься с горы на год вперед. Сомневаюсь, что у меня будет время и сильное желание, особенно после финской прекрасной организации и щадящих цен, ездить в разные там Волены и Сорочаны[21]. А я здесь слишком много времени потратил, бегая на плоских лыжах вместе с Лесей. За нею, можно сказать, гоняясь. Да и перед Сашкой было неудобно. Мы ведь с ним в эти дни практически и не катались вместе. Тоже мне, друзья. Поэтому я постарался выбросить и убийство, и Лесю из головы и отправился на гору сразу после завтрака вдвоем с Сашкой.

Укатались мы вусмерть. Вернулись в свой коттедж только в шесть. Саня стащил с себя горную одежку и заснул, даже не добравшись до душа. Я пересилил себя и принял-таки водные процедуры. После помывки дико захотелось есть, потом – выпить пивка, а после пива, в полном соответствии с законом удовлетворения основных потребностей, потянуло на приключения.

И я, недолго думая, оделся и отправился в Лесин коттедж. Где она, думал я, что с ней? Что она делает? Сегодня мы не виделись, ни я ей не звонил, ни она мне. Похоже, наши отношения дошли до точки, за которой либо полное замерзание, либо… Впрочем, об ином, более благоприятном для меня исходе не хотелось даже загадывать, дабы не сглазить.

И я полной горстью оказался вознагражден за свою активность – если понимать слово «вознагражден» в обратном смысле.

Сыщицу я завидел издалека, еще на подходе к «вдовьему домику». (Вот прилепилось название! Может, стоит продать его фирме-арендодателю? Вполне, по-моему, перспективно для привлечения туристов.) Девушка почему-то стояла метрах в двухстах от своего жилища, на перекрестке двух дорог, одна из которых шла к городку. Ждала кого-то. Притом, прошу заметить, одета она была не в спортивно-походном стиле, как все мы одевались в Лапландии, а на выход. Такой я ее видел впервые. Она была в дубленке, из-под которой выглядывала юбка чуть выше колен, обнажавшая довольно стройные ножки в чулочках. Стопы ее украшали не туристические ботинки, а элегантные сапожки, пусть на невысоком, но каблучке.

Куда это она так вырядилась? И с кем собирается проводить время?

Я решил потихоньку подобраться к ней поближе.

Обстоятельства мне благоприятствовали. Леся расположилась под фонарем, я же находился в тени, поэтому смог подойти к ней незамеченным довольно близко. Право, что она делает здесь? Кого ждет, столь расфуфыренная?

Тут у девушки зазвонил мобильник. Она достала трубку. Ее слова далеко разлетались в морозной тишине.

– Алло?.. Да, это я… Да, Олеся Максимовна… Ах, это вы… – Голос ее звучал ровно, интонации были нейтральными, словно она разговаривала с деловым партнером. – Рада слышать… Да, я вам писала… Да, я жду вас завтра… Желательно ровно в два… Не волнуйтесь, все будет в порядке… И пожалуйста, не опаздывайте…

Она нажала «отбой», оглянулась, но меня не заметила. И осталась стоять на месте, явно ожидая чего-то еще.

И тут со стороны городка раздался рокот автомобильного движка. Гул приближался. Наконец на заснеженной дороге появилась машина – то был белый новенький «Форд Эскорт» с финскими номерами. Авто лихо затормозило, круто развернулась – и замерло точно рядом с Лесей.

Вот новости! Кто бы это мог быть?

И тут в свете фонаря я увидел, как с водительского кресла вылезает хорошо знакомый мне человек – дипломат Кирилл Боков собственной персоной! Он тоже одет был на выход: брючки со стрелочкой, надраенные туфли, дубленочка. Боков выскочил из «Форда», обошел машину и галантно распахнул перед Лесей пассажирскую дверцу. Девушка коротким, прямо-таки царственным кивком поблагодарила его и грациозно скользнула внутрь машины. Дипломат вернулся на водительское кресло.

«Форд» с двумя пассажирами на борту резко сорвался с места и исчез в клубах белой пыли, держа курс по направлению к поселку.

Во дает Леська! Ничего себе, тихушница-скромница! Закадрила сурового дипломата!

Не скажу, что Лесина свиданка с Боковым оставила меня безучастным. Раньше мне казалось, что она для меня не более (но и не менее) чем сексуальный объект. Предмет вожделения. Но когда я увидел их вдвоем, у меня неприятно засаднило сердце – от ревности, разумеется, от ревности, от чего же еще! И я вдруг понял, что на деле мое чувство по отношению к Лесе, оказывается, богаче, сложней и многогранней, чем вульгарное влечение.

Несолоно хлебавши, расстроенный, огорченный, я поплелся в свой коттедж…

С горя выпил еще две банки пива и улегся, положив на живот компьютер, – писать эти заметки. (Санька все храпел на своей кровати.)

Валентина и Кен за стеной, в гостиной, тоже пили пиво и смотрели – в двести восемнадцатый, наверно, раз – «Семнадцать мгновений весны», серию за серией. Может, они и странные ребята; может, даже преступники – но, надо отдать им должное, в общежитии они оказались весьма удобны. Шуму издавали немного.

А когда я уже подходил к концу своего дневника и собирался спать – ближе к одиннадцати ночи, – был снова вознагражден Лесиным вниманием, на этот раз телефонным.

Ее голос показался мне ужасно довольным, но вместе с тем и деловитым:

– Иван? Я хотела бы, чтобы завтра мы всей компанией – без исключения – собрались на обед. Давай в нашем коттедже в час. Предупреди, пожалуйста, Саню и Иннокентия с Валентиной.

– А что случилось? – естественно, поинтересовался я.

– Ничего особенного, – уклонилась она от ответа, – просто надо поговорить.

У меня имелись к ней, конечно, и другие вопросы: какого черта она встречалась с Боковым? Куда они ходили, что делали? И где она находится сейчас?

Но я, разумеется, их не задал, только холодно проговорил:

– Хорошо, я приду.

– И всем нашим передай.

– Передам.

Леся не сочла нужным пускаться в объяснения, не бросилась рассказывать, где она была и с кем, и повесила трубку.

Интересно, что у нее завязывается с Боковым? Или это была просто деловая встреча? Или свидание, на котором она (как ранее мне) дала ему отлуп? Или она ему уступила? Я понимал, что никогда, наверное, этого не узнаю. Даже если попросить Лесю рассказать начистоту, вряд ли она поведает правду. Я бы, во всяком случае, на ее месте соврал.

Кстати, странная нестыковка: она назначила всем нам встречу во «вдовьем домике» завтра в час. А со своим неведомым собеседником договорилась на два. Куда она еще собралась? И успеет ли наша встреча закруглиться за час? Может, Леся ошиблась? Вряд ли… Такие, как она, деловые девушки никогда не путают часы свиданий. Странно… Но гадать – бесполезно. Завтра я все узнаю. А может быть, и не узнаю ничего…

9 января

Все, что сегодня случилось, – ужасно. Просто ужасно. Не могу ничего писать, расскажу обо всем завтра. Если сумею.

10 января

Итак, вот что произошло вчера… Вот как она развязалась, наша многодневная драма в Лапландии… Я постараюсь здесь, в дневнике, максимально отстраниться от происшедшего и быть как можно более объективным и спокойным… Хотя, признаюсь, дается мне это ох как нелегко…

Все вчерашнее утро я пребывал в напряжении. Я чувствовал: Леська что-то готовит. Что-то важное. Что именно, я не знал. Она не сочла нужным поставить меня в известность. Теперь у нее, видимо, появился другой конфидент. Дипломатический, блин, работник Кирилл Боков.

Одна радость: в тот день я наконец выспался. Полярная ночь и чистейший воздух способствовали лени и неге. Народ в нашем домике нехотя проснулся в половине одиннадцатого, когда на улице стало через силу светать. Валентина, единственная оставшаяся с нами женщина, соорудила яичницу из десяти яиц, выдавила сока из свежих апельсинов и нажарила тосты. Мы вчетвером, с ее мужем и Саней, лениво позавтракали. На гору, похоже, никто не собирался. Все ждали намеченного на час обеда, хотя об этом никто не вымолвил ни слова.

Где-то в двенадцать мне вдруг позвонила Стелла. Совершенно обыденным голосом попросила меня сгонять в город и прикупить лимон и сметану. Они (дамочки), видите ли, готовят рыбную солянку, а для нее (солянки) они (лимон плюс сметана) совершенно необходимы, а они (овцы) забыли их купить. Я спросил, знает ли она, как будет «сметана» по-фински или хотя бы по-английски, а она засмеялась: дескать, в местном супермаркете основополагающие продукты питания заботливо снабжены рукописными табличками на русском. Типа, смотрите, дебилы: это, мол, хлеб, это – молоко, а это – сметана.

Может показаться, что я не знаю, о чем писать, поэтому специально тяну время и погрязаю в несущественных подробностях, – однако это не так. Про сметану важно, потому что если б я ее не покупал, то не оставил бы свою «Хонду» у «вдовьего домика» и потом не смог бы… Впрочем, я забегаю вперед…

Итак, я съездил в город за продуктами. Купил лимонов и сметаны. И еще пива. Сложил покупки в багажник и заглянул в тот самый бар, откуда я некогда завидел Петю с Саней и начал слежку за ними, – как давно, кажется, это было!

По моим наблюдениям, тут варили лучший кофе в городке, настоящий эспрессо, а не американскую бурду. Я не спеша выпил двойную порцию, глянул на часы, и оказалось, что уже без десяти час, – и если я хочу поспеть к началу званого обеда, мне надо лететь на всех парах. Вот и получилось, что с лимонами и сметаной мне пришлось парковаться у «вдовьего домика». Ввалился я в коттедж в начале второго, когда все наши оказались в сборе.

Теперь, когда компания снова сошлась вместе, особенно остро стали ощущаться пустоты, незанятые места за столом. Мне невольно вспомнились наша вечеринка по случаю приезда и то, как мы встречали Новый год… Какими же мы тогда были веселыми и беззаботными! И сколько всего произошло за это время! И как же мало нас теперь!

Сюда нас прибыло двенадцать. А теперь?

Вадим погиб.

Петр погиб.

Родион в бегах.

Из всей компании оставалось девять человек. Из них всего трое парней: я, Сашка да Иннокентий. И шестеро женщин.

Почти все уже расселись за длинным столом – кроме девушек, Стеллы, Леси и Светы, которые хлопотали на кухне, разливая суп. Без лишних церемоний я скинул пуховик и занял место за столом – лицом к окну.

Украдкой я рассмотрел собравшихся. Дальше всех от двери, на председательских местах (которые раньше занимали их мужья), сидели Настя и Женя. Обе ненакрашенные, бледные, с синяками под глазами. Женя, по обыкновению, вытянула больную ногу и пристроила ее на табурет. После всего происшедшего между нами, после гибели Петра мы с ней не перемолвились ни единым словом. Девушка, казалось, избегала меня. Да и я, признаться, тоже не горел желанием с ней разговаривать. Интересно, знала ли она о моей роли в самоубийстве ее мужа? Или, может, догадывалась? Проболтались ли ей о случившемся «секунданты» – Родион и Кен? Родион, я был почему-то уверен, не трепался. Не до того ему было – сплетни распускать. Деловой человек!.. (Хотя дело его, что там говорить, дурно попахивало.) Да и где он теперь, Родион! А вот Иннокентий… Он, я думаю, успел разболтать все.

Вышеупомянутый Иннокентий и жена его Валентина устроились на противоположном к нашим вдовушкам конце стола, ближе к выходу. Оба сидели суровые, молчаливые.

Саня умостился рядом с Женей Гореловой и о чем-то с ней вполголоса переговаривался. Женщина ему даже пару раз бледно улыбнулась. Что за странный тандем? Неужели мой друг решил поухаживать за вдовой? Зачем? Возжелал занять Петино (да и мое!) вакантное место? Что ж, коли так, его можно понять. Горелова – богатая наследница. Вдова с изрядным приданым. А может, его дружба с Женей длится давно? Может, они любовники? И поэтому он в компании с ней замешан в убийстве? Или ему ассистировала его подруга – Светка?

Саня и Светлана вели себя необычно. Они даже словом не перемолвились, не глядели друг на друга. Может быть, он узнал про ее финты с иностранцем? Может, Светка продолжила и углубила свое знакомство с красавцем-швейцарцем?

Но что-то между ними явно произошло. Тарелку с рыбной солянкой Света, к примеру, поставила перед моим дружбаном с грохотом, не глядя в его сторону, не сказав ему ни слова.

Да, компания наша – подумал я, помнится, в тот момент – явно рассыпалась. Да и существовала ли она вообще, эта компания? Или мы так и остались теми, кем и были с самого начала, – сборищем абсолютно чужих друг другу, случайных людей?

К тому же у меня неотступно сидело в мозгу (как, наверное, у всех присутствующих): кто-то из нас – убийца.

В этот момент Леся поставила передо мной тарелку, вдруг погладила по плечу, нагнулась к самому уху и прошептала:

– Следи за их реакцией, когда я буду рассказывать.

И тут же отошла, я даже не успел переспросить: за чьей «их» реакцией я должен надзирать и что она собирается рассказывать?

В этот момент я заметил, что приборов на столе оказалось на два больше, чем присутствующих. Мы кого-то ждали к обеду? Кого?

Я не успел спросить об этом Лесю, как сам получил ответы. В окно я увидел, как у коттеджа остановился давешний «Форд», и из него вылезли – конечно же! – наш бравый дипломат Кирилл Боков и финский полицейский комиссар Мауно Кууттанен. Они, оба одетые по-городскому – начищенные ботиночки, брючки, – прошествовали по дорожке и появились в дверях.

– Здравствуйте! – радушно приветствовал всех Боков. – Не помешаем?

Разумеется, никакой радости от его появления я не испытал и даже довольно глупо пробурчал себе под нос: «Помешаете!» Боков моей реплики, конечно, не расслышал, тем более что Леся оказалась (ну разумеется!) гораздо более радушной хозяйкой. Она наверняка знала, что финский полицейский и русский дипломат к нам пожалуют, вероятно, сама же их и пригласила, теперь на правах хозяйки проводила вновь прибывших гостей к столу. Им тоже налили по тарелке супа и по кружке пива.

И вот наконец все расселись, включая обслуживавших нас девушек. Леся заняла место напротив меня – рядом с Боковым.

За столом повисла напряженная тишина. Все понимали: что-то происходит. Предчувствовали: что-то вот-вот случится. Но что?

Тут, словно пастор для предобеденной молитвы, встал со своего места Боков. Изрек:

– Я рад, что мы собрались все вместе, здесь и сейчас. И вот по какому поводу. Как известно, Олеся Максимовна, – Боков ласково (вот сволочь!) дотронулся до плеча моей девушки, – по просьбе Анастасии Сухаровой проводила неофициальное расследование убийства ее мужа, Вадима Сухарова. Насколько я понимаю, нынче Леся собирается нам всем сообщить о некоторых предварительных результатах своей деятельности. А я в свою очередь хочу предупредить собравшихся, что между нашими двумя странами, Россией и Финляндией, существует договоренность о том, что российские граждане, совершившие преступление на территории Финляндии, подвергаются уголовному преследованию со стороны компетентных органов Российской Федерации. Иными словами, – Боков слегка улыбнулся своими бледными губами, – когда и если преступник будет обнаружен, судить его будут по нашим, российским законам…

Витиеватые речи дипломата ощутимо сгустили атмосферу в комнате. Иннокентий с Валентиной переглянулись. Глаза у Светки стали испуганными. Стелла, Настя и Женя опустили очи долу. И только Сашка продолжал сидеть с безучастным лицом.

– Итак, – заключил свой юридический экскурс дипработник, – слово для сообщения имеет Олеся Максимовна. Леся, прошу.

И он улыбнулся ей. Наверняка он знал, что скажет Леся. (Интересно, в каком антураже происходило их совещание? В ресторане? На прогулке? Или у него в номере?) Итак, он знал, а я – нет. От досады я скрипнул зубами, да так, что сидевшая рядом со мной Света расслышала звук и метнула на меня удивленный взор.

Юная сыщица вскочила со своего места. Я видел, что она волновалась: и щеки, и даже шея пошли пунцовыми пятнами.

На девушку устремились десять пар напряженных глаз.

– Расследовать убийство непросто, – проговорила она в тишине звонким, чуть срывающимся голосом. – Особенно такое. Когда у многих имеется мотив убить. И когда у многих нет удовлетворительного алиби.

Боков начал тихонечко переводить речь Леси на ухо Кууттанену, сидевшему от него по другую руку. Финн понимающе кивал.

– Тем паче, – продолжила Леся (она постепенно успокаивалась), – здесь, в Лапландии, по сути, произошло не одно, а целых три преступления. Убийство Вадима Сухарова можно квалифицировать по статье УК России сто пять, часть вторая, пункт «д» – убийство с особой жестокостью. Однако ранее данного преступления было совершено другое, которое подпадает под статью Уголовного кодекса сто двенадцатую, часть вторая «а» – умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью в отношении двух и более лиц. Я имею в виду эпизод, случившийся тридцать первого декабря, когда неизвестный сбросил со скалы валун, причинив телесные повреждения Вадиму Сухарову и Евгении Гореловой. Кроме того, можно задаться вопросом: а нет ли в суициде Петра Горелова признаков статьи сто десять УК РФ, а именно, доведения до самоубийства путем систематического унижения достоинства потерпевшего?

Я немного успел узнать характер девушки и понял, что в тот момент Леся сыпала статьями Уголовного кодекса не для того, чтобы образованность свою показать. Напротив, она, как это часто случается с неопытными ораторами в минуту волнения, схватилась за профессиональную лексику, словно за спасательный круг. Она, по-моему, просто дико переживала. И как раз в тот момент я вдруг отчетливо и остро понял, почему. Ведь девушка не просто выступает с отчетом о проделанной работе. Она, самая юная из всех присутствующих, собирается кого-то из нас объявить сегодня убийцей. И я почувствовал, что многие из присутствующих тоже поняли это.

Во всяком случае, народ сидел напряженный и подавленный. К супу притронулись только Кууттанен, Иннокентий да Боков. (Хотя последнему обедать мешали добровольно взятые на себя обязанности переводчика. Между ложками он вполголоса трещал по-фински на ухо полицейскому.) Я тоже решил поесть. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Настоящим мужчинам необходимо регулярно подзаряжать свой организм. А может, хороший аппетит доказывал нашу с Иннокентием безгрешность?

Я детально помню события вчерашнего дня. Каждое свое движение, каждую мысль. Правду говорят психологи: в стрессовой ситуации восприятие обостряется…

К счастью для нее, Леся довольно быстро успокоилась. И заговорила простым, человеческим языком.

– Первый вопрос, который перед нами возникает: связаны ли между собой эти три события, а именно: покушение на Сухарова и Горелову тридцать первого декабря, убийство Вадима Сухарова, самоубийство Петра Горелова? Из него вытекает вопрос второй: один и тот же человек повинен в данных преступлениях или они – дело рук различных граждан?

Леся выдержала паузу, вышла из-за стола и, словно прокурор по залу суда, слегка прошлась по гостиной.

– Серьезный мотив для убийства Сухарова имелся у главного бухгалтера фирмы Иннокентия Большова.

Кен вздрогнул и положил ложку – она звякнула о тарелку. Валентина сжала в нитку свои и без того тонкие губы.

– Я не буду углубляться в детали, но нам стало известно, что Иннокентий совершил серьезную финансовую ошибку. Вадим счел ее преступлением и пригрозил Большову изгнанием из фирмы, да вдобавок с волчьим билетом. Вполне достаточный мотив для того, чтобы Большов (возможно, с помощью своей супруги Валентины) мог убить Сухарова.

– Какая чушь! – ледяным голосом воскликнула Валентина.

Невзирая на эту реплику, Леся продолжала:

– Алиби у супругов Большовых ни на время покушения, тридцать первого декабря, ни на момент убийства, второго января, не имеется. У них вполне была возможность совершить преступления.

– Прекратите ваши инсинуации! – очень тихо, но твердо проговорила Валентина.

– Я попросила бы меня не перебивать, – не менее внушительно промолвила Леся, глядя Большовой прямо в переносье.

Девушку поддержал и ее новый друг Боков. Он постучал черенком ложки по столу.

– Да, пожалуйста, давайте сохранять порядок и спокойствие.

Голос его прозвучал внушительно. Валентина опустила глаза. А Леся спокойно продолжила:

– Насколько нам стало известно, Сухаров грозился вас, Иннокентий, уволить – причем не по собственному желанию, а по статье. – Бухгалтер хотел было что-то возразить, но сдержался, лишь весь, включая лысину, покраснел. А Леся продолжала: – И это означало бы для вас конец карьеры. По сути, запрет на профессию. Могли вы избежать этого? Да, если вспомнить, кто после Вадима должен был возглавить фирму. Новым руководителем стал бы Петр Горелов. А он о злоупотреблениях Иннокентия не знал. А даже если б узнал, то, вполне возможно, спустил дело на тормозах. У него ведь более мягкий характер, чем у Сухарова. Он мог и пожалеть, войти в положение, ограничиться выговором да лишением премии…

Я, по просьбе Леси, внимательно отсматривал, как собравшиеся реагируют на ее обвинения. Правда, я не понимал, за кем конкретно мне следует наблюдать, поэтому сосредоточил свое внимание на супругах Большовых. Валентина, казалось, вот-вот взорвется от гнева, а Иннокентий сидел сосредоточенный, упрямо стиснув губы. Кроме того, я заметил, что и Настя, и Женя, и Саня слушают сыщицу с удивлением и даже с недоверием.

Тут бухгалтер твердо и спокойно перебил девушку:

– Это просто домыслы, – при этом он обращался не к ней, но к Бокову и сидящему рядом Кууттанену.

Однако Леся, казалось, не обратила внимания на его реплику и продолжала:

– Вернемся к событиям тридцать первого декабря. Кто мог сбросить валун на головы Вадима с Женей? Только тот, кто оказался наверху, над ними, случайно. Это довольно большая натяжка. Или тот, кто знал, что они будут именно в том самом месте. Но в одиночку выследить парочку, ставшую жертвой покушения, вряд ли возможно: они передвигались на горных лыжах, преступник – пешком, по колено в снегу… Он никак не мог за ними угнаться… Однако если предположить, – голос девушки зазвучал вдохновенно, – что преступников было двое? Например, супруги Большовы? Оба они могли вооружиться рациями – или, на худой конец, мобильными телефонами. Один – следит. Видит, что парочка, Вадим и Женя, остановилась, покуривает. Если имеешь средства связи, легко можно навести напарника к месту преступления. От ближайшей станции подъемника до той точки, откуда уронили камень, ходьбы три-четыре минуты, даже по глубокому снегу. И вот Женя с Вадимом останавливаются, и Валентина выходит на связь с мужем. Иннокентий бросается в то место над головами жертв, которое указала ему сообщница, застает их врасплох и опрокидывает на них сверху валун…

– Протестую! – тихо, но внятно воскликнул бухгалтер.

Но Леся мчалась напролом, не обращая внимания ни на что:

– Однако первая попытка убить не удалась… Но время шло, а вместе с ним и рос риск, что Вадим, даже на отдыхе, даст делу ход. Он даже первого января не оставил Большова в покое, прорабатывал его… И тогда Иннокентий с Валентиной решили, что называется, добить его…

Большова вскочила:

– Хватит! Я не желаю это слушать! У вас нет никаких доказательств! Слышите, ни единого! Иннокентий, пойдем отсюда!

Большов тоже поднялся.

Тут на них прикрикнул Боков, почему-то по-английски:

– Take it easy! – И повторил то же самое по-русски: – Давайте поспокойнее! Сядьте! Олеся Максимовна вовсе не утверждает, что вы – убийцы. Она лишь рассказывает о возможных мотивах и способах совершения преступления.

Леся послала в сторону дипломата взгляд, преисполненный благодарности, и миролюбиво обратилась к Большовым:

– Я вас ни в чем не обвиняю. Да и, по моему глубокому убеждению, вы ни в чем не виноваты. Вы были под подозрением – у всех, включая меня. Теперь эти подозрения рассеяны. Прошу меня извинить, если я доставила вам пару неприятных минут.

Кровь отхлынула от лица Иннокентия. Он выкрикнул, сбиваясь на уголовный сленг:

– А к чему тогда этот гнилой базар?!

Опять пришлось вмешаться Бокову:

– Пожалуйста, сядьте.

Его слова прозвучали внушительно, и Большовы нехотя послушались.

А Леся тем временем продолжила:

– Итак, если не Большовы, то кто?.. Возможность убить имел и Александр. Алиби у него тоже отсутствует. Больше того: мы знаем, с его же собственных слов, что в момент убийства он находился в непосредственной близости от домика, где оно произошло. Возникает вопрос о мотиве. Вот только каким он может быть? Мы ведь в точности не знаем, кто, на самом-то деле, затеял аферу с переводом денег фирмы в разорившийся банк – Большов или, может, Александр? Большов свою вину отрицает, а Александр, как зам главного бухгалтера, тоже мог осуществить махинацию. Подсунуть на подпись Большову левую платежку. Здесь, в Финляндии, мы в точности установить это не можем. Нужны следственные действия в Москве… – Я глянул на Сашку. Тот сидел понурившись и прятал глаза. – И убийство, и особенно предшествовавшее ему покушение на убийство трудно совершить без сообщника, но у Александра таковой имелся: безгранично преданная ему и готовая ради него на все Светлана.

Света вспыхнула.

– Я опять-таки не утверждаю, – оговорилась Леся, – что Светлана и Александр – преступники. Я просто стараюсь вслух обсудить все возможности – как рассматривала их в ходе следствия.

И тут я понял, для чего девушка затеяла этот рассказ. Она решила выгодно подать себя. Грамотно презентовать свою работу, чтобы заказчик – в данном случае Анастасия Сухарова – впечатлилась объемом трудов и уверилась, что деньги сыщице она платит не зря. А может, Леся вдобавок на своего финского коллегу Кууттанена впечатление производила. И на Бокова, блин, тоже.

Сыщица разливалась соловьем:

– Отметим также, что имелся мотив для убийства Сухарова и у покинувшего нас Родиона Сыромятского. Он, как нам стало известно, уже находится по линии Интерпола в международном розыске. – Стелла пошла красными пятнами. – Дело в том, что Сыромятский является представителем российской наркомафии.

У кого-то из присутствующих вырвался возглас удивления. Женя и Настя со значением переглянулись.

А Леся продолжала:

– Похоже, что тут, в Финляндии, Сыромятский налаживал новые пути для наркотрафика из стран Юго-Восточной Азии в Западную Европу…

На Стеллу было больно смотреть. Она едва сдерживала слезы.

Но Леся не останавливалась. Похоже, она чувствовала, что наступил ее звездный час.

– Мог ли Вадим Сухаров, вольно или невольно, узнать о планах Родиона Сыромятского? Да, мог. Способен ли Родион убрать ненужного свидетеля? Более чем. Итак, мотив у него имелся. А возможность? Сначала у Сыромятского вроде было алиби: он утверждал, что они, вместе с женой Стеллой, в день убийства уезжали в Рованиеми. Но расследование показало, что ни в каком Рованиеми они не были. По словам Стеллы, Родион в тот день встречался с деловыми партнерами. Узнать, кто они, а тем паче допросить их нам пока не удалось. Следовательно, у Сыромятского также нет алиби. И он тоже является подозреваемым в убийстве…

А Боков гоголем, словно на любимую свою ученицу, глядел на Лесю и не забывал тихонечко переводить ее речугу на ушко Кууттанену.

– А сама Стелла? – задала риторический вопрос Леся. – Ведь и у нее отсутствует алиби. И она также имела мощную мотивацию для того, чтобы ненавидеть Сухарова и желать ему смерти. Достаточно сказать, что в Рованиеми она, как и Родион, не ездила. И за несколько часов до того, как убийство совершилось, попросила отдыхающего здесь мурманского бандита разобраться с Вадимом. Бандит – к его чести, надо сказать, – отказался, и тогда Стелла, отчаявшаяся найти помощников, могла покарать своего врага самостоятельно…

– Что ей-то Вадим сделал? – выкрикнула со своего места нахмуренная, бледная вдова, Анастасия Сухарова.

На этот вопрос юная сыщица сочла нужным ответить:

– Стелла горела желанием отомстить за свою сестру. Много лет назад Вадим соблазнил и бросил Марфу – старшую сестру Стеллы.

– Вот как? – лицо Насти Сухаровой неприятно перекосилось. – У вас есть доказательства?

Свой вопрос она адресовала не Лесе, но Стелле.

– Какие тебе еще доказательства! – воскликнула та с ненавистью, адресуясь к вдове. – Все происходило на моих глазах!

– Когда случилась та история? – поинтересовалась Настя.

– Вы уже были женаты! – сквозь слезы выкрикнула Стелла. – Лучше надо следить за своим мужиком!

– Знаешь, моя дорогая, – высокомерно парировала Сухарова, – в любви обычно участвуют два человека. Раз твоя сестренка повелась на моего Вадима, значит, она сама этого хотела. И не надо строить из моего мужа коварного Казанову, а из этой твоей Марфы – овцу невинную. Еще неизвестно, кто кого соблазнил.

– Да ты!.. – воскликнула, приподнявшись, Стелла. – Ты разве знаешь!.. – Однако на этой ноте осеклась, опустилась на свое место и в голос зарыдала.

Света стремительно вскочила, бросилась на кухню и принесла девушке воды. Подала ей стакан и обняла несчастную за плечи.

Леся не растерялась. Она терпеливо ждала, когда порядок будет восстановлен.

Наконец рыдания Стеллы превратились в глухие всхлипывания. Света перестала бормотать ей на ушко слова участия. И тогда сыщица продолжила:

– Я прошу прощения за то, что кого-то вольно или невольно обидела. Но, поверьте, мои слова – ничто по сравнению с тем, что бы вам пришлось испытать, когда бы вас действительно обвинили в убийстве. Поэтому я просто пыталась донести до вас, насколько трудное это дело и от какого груза подозрений многие из вас будут избавлены, когда мы изобличим подлинного убийцу.

– Что нам теперь – в ножки тебе прикажешь кланяться? – пробурчал вполголоса Иннокентий.

Леся прекрасно расслышала его реплику, но никак не отреагировала. Однако слова все-таки задели ее за живое: губы упрямо сжались, щеки вновь зарозовели.

– Но должна сказать, что самые серьезные подозрения в убийстве своего старого друга и партнера, – продолжала она, – с самого начала вызывал Петр Горелов.

Я видел: лицо Жени закаменело.

– У него имелся мотив. Даже, вернее, целый комплекс мотивов. Во-первых – ревность. И вы, Анастасия, – легкий поклон в сторону одной вдовы, – и вы, Евгения, – поклон в адрес второй, – говорили мне, что у Вадима Сухарова была в свое время связь с вами, Женя. И ваш муж Петя – он ведь человек тонкой душевной организации – до сих пор переживал факт измены. Кроме того, похоже, что он всю жизнь завидовал своему другу. Вместе они работали много лет. Начинали с нуля. И Сухаров всегда играл в фирме главные роли. Он управлял коллективом, организовывал работу, рулил финансовыми потоками. В конце концов, его должность звалась «генеральный директор» – в то время как Петр являлся всего-навсего «директором креативным». Я полагаю, что Горелову надоело находиться в тени компаньона. Он хотел стать и формально и фактически первым! Тем паче что его вклад в дела фирмы тоже неоценим. Он был автором едва ли не всех идей. Мозгом, криэйтером, создателем – но при этом в связке с Сухаровым вечно был ведомым. Мог он, наконец, взбунтоваться и для того, чтобы выйти на главные позиции, убить своего партнера?

Лесю слушали внимательно – можно даже сказать, затаив дыхание. Из глаз Жени выкатились две слезинки. Она смахнула их тыльной стороной ладони. А сыщица раздухарилась и гнала вперед:

– Итак, мог ли Горелов пойти на убийство? Способен ли он убить человека? Следует внимательно рассмотреть личность преступника. Не один из нас слышал здесь разговоры, – Леся впервые за время своей речи посмотрела на меня и слегка улыбнулась, – что у Пети не все в порядке с головой. А многие из нас, жившие с ним бок о бок, могли воочию убедиться в странностях его поведения… Евгения, скажите, – неожиданно обратилась она к Гореловой, – лечился ли ваш супруг от каких-то, м-м, душевных расстройств? Обращался ли к врачам? Состоял ли на учете?

Вопросы застали Женю врасплох, однако она ответила немедленно и не задумываясь:

– Нет, ни к кому Петечка не обращался и ни на каком учете не состоял.

– Тогда почему вы решили, что он психически нездоров?

– Н-ну, я дипломированный врач, и как раз по соответствующему профилю…

– Отлично! Значит, антипсихотические таблетки ваш супруг принимал по вашей рекомендации?

И тут Женя застыла. В ее глазах, казалось, бился вопрос: «Откуда она узнала? Сказать ли правду или?..» В конце концов моя случайная любовь понурила голову и пробормотала:

– Да, это я их ему предписывала.

– Прекрасно! – Леся еще более воодушевилась – видимо, тем обстоятельством, что ей удался прилюдный допрос свидетеля. – Значит, мы установили, что Петр Горелов – мягко говоря, психически нестабильный человек. Для подобных больных порой характерно бесчувственное и безжалостное отношение к чужим жизням. Стало быть, внутренне он был готов пойти на убийство. Но имелась ли у него возможность совершить преступление? Точнее сказать, даже не одно, а два преступления: одно неудавшееся покушение на своего партнера и второе, увенчавшееся успехом?

Женя пристально, не мигая, смотрела на Лесю.

А та вдруг улыбнулась и вышла в прихожую. И через секунду вернулась. В руках она держала белоснежную горнолыжную куртку. Я ее сразу узнал – она принадлежала Жене Гореловой. Сыщица схватила куртку за воротник, нащупала под подкладкой какой-то небольшой твердый предмет и протянула одежку воротником вперед Кууттанену. Тот потрогал сквозь ткань твердость и удовлетворенно кивнул.

– Что за хрень? – нахмурился Саня.

– Джи-пи-эс передатчик, – любезно пояснила Леся. – Куртка нового поколения, очень современная, очень дорогая. В подкладку вмонтирован простейший джи-пи-эс передатчик. В случае, если вы заблудились в горах или попали под лавину, можно подать сигнал бедствия… А я-то все голову ломала: как тридцать первого декабря убийца смог оказаться на горе точно на том месте, что находилось прямо над головами Вадима и Жени? Ответ оказался прост: преступник, незаметно для Евгении, активировал джи-пи-эс передатчик в ее куртке. После этого местонахождение Гореловой можно было определить, вооружившись приемником сигнала, с точностью до нескольких метров. Оставалось только устроить, чтобы Евгения осталась с Вадимом наедине, и с помощью прибора проследить, где они окажутся… Но зададимся вопросом: кто знал о существовании датчика в куртке у госпожи Гореловой?

Голос Леси возвысился. Она была ужасно похожа на прокурора, произносящего в зале суда обвинительную речь.

– Как бы там ни было, Петя о передатчике знал, – продолжила Леся.

– Знал, – вдруг тихо кивнула Женя. – Мы еще с ним шутили, что это прекрасный способ проследить, где я нахожусь и чем занимаюсь… – Она слабо улыбнулась и вдруг сменила тон: – Но я все равно не верю, что это он!..

Леся не ответила:

– Итак, тридцать первого декабря Петр Горелов с помощью активированного им джи-пи-эс передатчика выследил обоих: свою супругу и Вадима. Он улучил момент, когда они остановились, и сбросил им на головы камень. Не знаю, хотел ли он убить обоих: и жену, и напарника. Думаю, нет, и основной удар Горелов направил против своего заклятого друга. Однако счастливая случайность и быстрая реакция спасли Вадима и Женю. Сухаров отделался переломом ноги. Евгения – сильнейшим вывихом и растяжением связок. Кстати, вы помните: я осматривала тогда место происшествия. Я обнаружила следы обуви преступника и сфотографировала их. Они явно принадлежали мужчине – размер обуви сорок третий – сорок пятый. Однако я никому не рассказывала, – взгляд в мою сторону, – что потом я проверила обувку всех мужчин из нашей компании. И протектор следа один в один совпадал с протектором ботинок Петра Горелова.

Кирилл Боков по-прежнему вполголоса переводил финскому полицейскому. В тот момент комиссар Кууттанен одобрительно покивал головой и уважительно посмотрел на Олесю. Переглянулись и Настя с Женей. Горелова смотрела рассеянно. Сухарова успокаивающе положила ей руку на предплечье.

– А теперь, – изменила темп речи Леся, и голос ее стал еще более звонким и напористым, – вернемся во второе января, день, когда было совершено убийство. Мы доказали, что у Петра имелся мотив, чтобы совершить преступление. Но была ли у него возможность? Итак, не вызывает сомнений и не отрицается, что Вадим был убит около пятнадцати часов, плюс-минус полчаса. Ближе всего в это время к месту убийства находились трое. Во-первых, в своем коттедже, на расстоянии примерно полукилометра от дома, где находился Сухаров, пребывали Евгения и Петр Гореловы. Показания, которые они дали на следующий день после убийства, совпадали. Они плотно пообедали, легли в кровать, занялись сексом и уснули – и разбудила их только я, когда вернулась в коттедж уже в начале пятого. Но потом… Потом сразу трое заявили, что Петр, оказывается, тогда не спал. Да, он занимался любовью с женой, но потом встал, оделся и вышел из домика. Он отсутствовал в своем коттедже в момент убийства. Во-первых, об этом говорил он сам – здесь, в этой самой комнате, когда вдруг обвинил в убийстве Сашу. Во-вторых, его супруга рассказывала о том, что муж выходил из домика во время своей частной встречи с Иваном Алябьевым, – последовал острый, далекий от приязни взгляд на меня. – И, наконец, в-третьих и в-главных, его видел Саша. Видел – выходящим из домика, где находился Вадим. Видел как раз в тот промежуток времени, когда, по заключению экспертов, было совершено убийство!

Леся перевела дыхание. Она раскраснелась. Она была хороша сейчас, когда столь стройно и логично рассказывала немалой аудитории о разгадке таинственной смерти Вадима Сухарова. И мы – все, как один, старше ее, и гораздо более опытные по жизни, и даже настоящие профессионалы, в лице Кирилла и Кууттанена, – слушали с неослабевающим интересом.

– Я думаю, что Петя был хорошо подготовлен. Алиби ему должна была обеспечить супруга. Для того чтобы она спокойно спала и не задавала лишних вопросов, он незаметно подсыпал ей во время обеда снотворное. Этим, кстати, объясняется деталь, на которую я обратила внимание, когда вернулась в день убийства домой. Вся посуда находилась в посудомоечной машине, однако одна чашка стояла в раковине. Видимо, именно в нее подсыпалось снадобье, и убийца вымыл ее собственноручно, чтобы последующая экспертиза не обнаружила следы снотворного… Итак, пока его супруга спала, Петр оделся и прокрался в дом, где находился его прикованный к постели друг. Чтобы не испачкаться в крови, он, перед тем как нанести своему другу смертельный удар, разделся догола, а после, там же, в домике, принял душ. Этим, кстати, объясняется открытая форточка в ванной и слегка запотевшее зеркало, на которые обратил внимание Иван Алябьев (который первым оказался на месте преступления и обнаружил труп).

Леся на минуту остановилась, переводя дыхание.

– Все поведение Петра Горелова после убийства, – продолжила девушка, – было весьма неадекватным, что также является косвенным свидетельством в пользу того, что убийца – именно он. Все мы это видели. Он был то заторможен, то возбужден, то красноречив, то вспыльчив… А это странное самоубийство, произошедшее при свидетелях… Петра что-то очень тяготило. Видимо, он испытывал страшные муки совести и в итоге не выдержал их груза и покончил с собой… Итак, – сделала решительный жест Леся, – я считаю, что следствие может быть закрыто. Последнее слово, конечно, – сделала она словесный реверанс в сторону Кууттанена, – остается за финской полицией и финскими властями, но лично у меня никаких сомнений нет: Сухарова убил Петр Горелов, ныне, очевидно, покойный. Остается только отыскать тело Горелова и предать его земле.

Кууттанен, до которого дошел перевод Бокова, одобрительно покивал. Я посмотрел на Женю: моя случайная любовница, уткнувшись в руки, лежала лицом на столе. Кажется, она плакала.

После минутной паузы со своего места встала Настя Сухарова. Глаза ее тоже были на мокром месте, однако она справилась с собой. Молодая женщина подошла к Лесе и сказала вполголоса:

– Вы понимаете, как мне тяжело… Петя был другом и мне… Но вам, Леся, все равно спасибо. Вы отлично выполнили свою работу. И вот ваш гонорар. – Настя протянула Лесе кредитную карточку. – Здесь как раз три с небольшим тысячи евро. Пин-код, – Настя слабо улыбнулась, – я сообщу вам чуть позже. Наедине.

Однако в этот момент вдруг произошло событие, произведшее на собравшихся эффект разорвавшейся бомбы. Из-за того, что я сидел лицом к окну, я стал его свидетелем чуть прежде, чем остальные, и на минуту раньше пережил шок.

К коттеджу по заснеженной дороге подъехало такси. Я безотчетно глянул на часы: пять минут третьего. Тут из машины вышел… нет, я не мог поверить своим глазам… Мне показалось, что я сплю или у меня начались галлюцинации… А через минуту ахнули уже все собравшиеся – потому что на пороге гостиной возник Петр Горелов, живой и невредимый.

Сейчас я пытаюсь вспомнить, кто из компании каким образом отреагировал на поразительное явление, – и не могу. Прежде всего потому, что сам был удивлен сверх всякой меры воскрешением Пети из мертвых. Однако самую сильную реакцию продемонстрировала, конечно, Женя. Как-никак она была его женою…

Женщина вскочила со своего места, смертельно побледнела, а потом повалилась на бок, прямо на пол.

К ней бросились ее подруга Настя, и Стелла, и даже Валентина – таким образом, внимание в какой-то момент оказалось от Пети оттянутым. А он, в свою очередь, не сделал ни единого шага навстречу своей вдове – точнее, теперь, конечно, уже не вдове…

В гвалте и суете я отчетливо расслышал слова Пети – потому что они были обращены непосредственно ко мне:

– Прости меня, Ваня, за этот спектакль. Извини и ты, Кен.

– Садись, Петя, – улыбнулась воскресшему Леся. – Хочешь пива или супа?

– С удовольствием. И того, и другого. В Рованиеми полно туристов, и днем с огнем не найдешь нормальной еды.

…Когда наконец привели в чувство Женьку и все снова расселись, я заметил, что Горелов устроился максимально далеко от своей супруги. С момента его появления они не обменялись с ней ни взглядом, ни словом. Леся участливо спросила Петю:

– Вы можете рассказать, Петр, что с вами произошло?

Тот помотал головой:

– Я пока не готов. Чуть позже.

– Что ж! – воскликнула Леся. Она снова поднялась на ноги и обращалась ко всем собравшимся. – На самом деле события развивались не совсем так, как я только что рассказывала. Я прошу прощения у собравшихся за то, что намеренно ввела вас в заблуждение. Однако мне было важно отследить реакцию настоящих убийц. И она, эта реакция, оказалась такой, на которую я рассчитывала: преступники, невзирая ни на что, выглядели явно довольными и удовлетворенными моей работой.

– Так кто же они, на самом-то деле? – воскликнул Саня.

– Минуточку терпения. Давайте вернемся к валуну, сброшенному тридцать первого декабря на головы Сухарова и Гореловой. Действительно, я нисколько не сомневаюсь, что джи-пи-эс передатчик в куртке Евгении был активирован, и это помогло преступнику найти ее вместе с Вадимом на трассе. Но кто его на самом деле активировал? И кто сбросил камень на головы этой парочки?

– Я не делал ни того, ни другого, – тихо промолвил Петр, глядя в пространство. Вопреки своим заверениям, что проголодался, он не притронулся ни к пиву, ни к супу, только вертел по сторонам головой, внимательно всматриваясь в лица собравшихся, но по-прежнему не смотрел на жену.

– Вот! – воздела указательный палец Леся. – И я склонна верить Петру. Тогда кто включил передатчик? И кто выследил парочку на многочисленных горных трассах?.. Давайте перевернем ситуацию. Подумаем: а может, дело обстояло совсем не так, как я вам тут только что рассказывала? Может, таинственному преступнику не понадобилось выслеживать Сухарова и Горелову? Может, как раз наоборот? И эта парочка специально пришла ровно в то место, где находился охотник? И один из тех двоих якобы жертв знал, где прячется преступник, и намеренно привел туда другого? Может, они нарочно остановились именно в том месте, над которым уже занял позицию злоумышленник?

Леся все больше увлекалась. Собравшиеся – включая Кууттинена и Бокова – смотрели на нее во все глаза, Боков не забывал вполголоса переводить финну. А внимательнее всего на докладчицу глядела Женя. Ее лицо выражало одновременно и скепсис, и брезгливость.

– Допустим, Евгения Горелова приводит своего приятеля Вадима Сухарова на условленное место. Условленное – с кем? С тем, кто сидит наверху, на снежном гребне, и ждет их. Когда парочка останавливается внизу и закуривает, злоумышленник сталкивает вниз валун. Его цель – Вадим, Женя пострадать ни в коем случае не должна. Но Вадим спортсмен, горнолыжник, у него хорошая реакция, и он успевает отпрыгнуть. Камень «всего лишь» ломает ему ногу.

– Полное вранье, – вдруг проговорила Женя. Ее лицо было бледно, она закусила губу. – Ни о чем ни с кем я не сговаривалась. Никуда Вадима не приводила.

Словно не заметив этой реплики, Леся сказала:

– Так кто же был там, наверху? Петр Горелов? Мы заключили это, лишь исходя из размера и рисунка подошв его ботинок. Но что, если кто-то просто взял его ботинки? Надел, чтобы отвести подозрения от себя и одновременно подставить Петра?

– Ну и кто же это? – промолвил представитель посольства Кирилл Боков.

– Это она, – палец частной сыщицы уперся прямо в Настю.

– Какая чушь! – от сердца, брезгливо воскликнула Сухарова.

Не обращая внимания на ее слова, Леся продолжила:

– Неудавшееся покушение на убийство, совершенное тридцать первого декабря, имело перед собой две цели. Первая: устранить Вадима Сухарова. Вторая – подставить Петра Горелова. И точно такие же задачи ставили перед собой преступники, когда второго января убивали Вадима. Первую задачу – покончить с ним – они выполнили. Вторую – бросить тень на Петра – вроде бы тоже, но не до конца. Петр Горелов начал собственную игру и в итоге, как мы видим, переиграл преступников.

– Так кто же, в конце концов, убил Вадима? – воскликнул нетерпеливый Саня.

Леся очень спокойно пояснила:

– Оба преступления стали результатом сговора. Оба преступления спланировали и осуществили две женщины: Анастасия Сухарова и Евгения Горелова.

– Тяжелый, клинический, параноидальный бред, – презрительно скривив губу, процедила Женя.

– Продолжайте, Олеся, – поощрительно кивнул Боков.

– Надо отдать должное этим двум дамам, – воодушевляясь, проговорила Леся. – Тридцать первого декабря Евгения Горелова привела Вадима в ту точку, над которой, в лесу, их поджидала Анастасия Сухарова. А та, нацепив горнолыжные ботинки Пети, чтобы оставить его следы, сбросила на голову своего супруга тяжеленный валун. Вадим сумел отпрыгнуть. Камень только повредил его ногу. И тогда Евгения Горелова – надо отдать должное ее хитрости и быстроте реакции! – для того, чтобы ее ни в чем не заподозрили, сделала вид, что она тоже пострадала в результате покушения… После первой относительной неудачи обе преступницы, Сухарова и Горелова, быстро перестроились и выработали новый план…

– Да что вы ее слушаете! – вдруг взорвалась Женя. – Вы что, не понимаете?! Эта девчонка просто мстит!..

– За что мне мстить – вам? – с высокомерной усмешкой молвила сыщица.

– Да за то, что я у тебя парня отбила! – Я почувствовал, что краснею. – Ваня, – со страданием в голосе обратилась Евгения ко мне, – а ты что молчишь? Ведь она специально меня подставляет!

Не знаю, на кого как, а на меня эта реплика произвела впечатление, обратное тому, на которое рассчитывала Женя. Я ни на секунду не поверил ей. Ее слова вряд ли могли быть правдой. Да, я с ней переспал. Но я не был парнем Леси. И вдобавок Олеся не такой человек, что стала бы мстить моей случайной любовнице за то, что та якобы отбила меня. По-моему, это понимали все вокруг. Кажется, даже Кууттанен.

А Леся продолжила:

– Следующее покушение на Вадима, на сей раз удачное, совершила уже не Настя, а Евгения…

– Какой бред! – покачала головой Евгения. – Уши вянут это слышать. Настя, что ты молчишь?! Она же нас тут просто оскорбляет! За наши же деньги!

Обе вскочили.

Но тут поднялся и комиссар Кууттанен. Коротко, внушительно, но вежливо проговорил он что-то по-фински. Однако Боков перевел его слова с родной, российской угрожающей интонацией:

– Сидеть! Вы, обе!

Его неожиданно прозвучавшему рыку женщины подчинились.

Снова прозвучала короткая реплика комиссара, а следом – боковский перевод. В этот раз, как мне показалось, толкование прозвучало более адекватно: «Олеся, пожалуйста, продолжайте!»

Девушка промолвила:

– Итак, вернемся к событиям, происшедшим второго января. Как вы помните, в тот день чета Сыромятских на весь день собиралась ехать в Рованиеми. Свои ски-пассы они любезно передали нам с Иваном… Скажи, Стелла, – вдруг обратилась она к девушке, – а чья была идея: дать попользоваться вашими пропусками на подъемник мне и Ване Алябьеву?

– Я точно помню, – тряхнула волосами Стелла, – это предложила Настя. Я еще тогда подумала, что она очень заботлива.

– Спасибо, Стелла… А ведь мы с Иваном на горе нужны были Анастасии Сухаровой исключительно для того, чтобы подтвердить ее алиби. Возможно, уже тогда у Сухаровой возникла идея: поручить расследование убийства мне. Я понимаю ход ее мысли: дескать, молодая девчонка, что она сможет нарыть, попадет пальцем в небо! А еще лучше: обвинит того, кого нужно, а именно – Петра Горелова… И то, что весь день убийства Анастасия провела рядом со мной, – дополнительная гарантия того, что уж кого-кого, а ее я подозревать не стану…

– Вот именно, – злобно усмехнулась Настя. – Молодая, глупая девчонка, попала пальцем в небо… Это ты сказала, а не я!.. Кого вы тут слушаете?! – апеллировала она к Бокову с Кууттаненом. – Ведь она тут все или врет, или путает!

Кууттанен быстро проговорил несколько слов, а Боков бесстрастно перевел:

– Настя, пожалуйста, помолчите. Олеся, продолжайте.

Молодая сыщица улыбкой поблагодарила полицейского комиссара за поддержку и проговорила:

– Да, на весь день второго января Анастасия Сухарова обеспечила себе идеальное алиби. Мы с Иваном оба просто не можем его не подтвердить… Но что делала вторая соучастница? Что происходило в том коттедже, где мы с вами сейчас находимся?.. С утра все отправились на гору, а Евгения Горелова, как и первого января, осталась в домике одна. Вполне естественно, ведь все знали: у нее серьезно повреждена нога. Ходить она не может… Около часа дня она из дому звонит по мобильнику своему мужу Петру. Женя с ним ласкова. Она зовет его, намекая на сладкие утехи… Замечу в скобках, что ее зов имел тем больший успех, потому что прошедшей ночью Евгения отказала своему супругу в близости…

Петя на этом месте усмехнулся и грустно кивнул. А Женя с нескрываемым презрением фыркнула, глядя на Лесю:

– А ты ночью нас под дверью подслушивала! Ищейка!

Сыщица прекрасно расслышала злую реплику, но никак не отреагировала, только губы ее сжались в еще более жесткую складку.

– Петя поспешил в дом, – молвила Леся, стараясь не глядеть в сторону Жени. – Там он остался с супругой наедине. Они пообедали, при этом Евгения подсыпала ему в питье изрядную дозу снотворного. Вот откуда на самом деле взялась вымытая чашка в раковине. Горелова не оставила ее на столе и не поставила в посудомоечную машину, а предусмотрительно ополоснула… Затем они вдвоем отправились в постель… А когда Петя уснул, Евгения встала. И надела – обратим внимание, прямо на голое тело! – куртку, штаны и ботинки своего супруга…

Тут Леся повернулась к моему румяному другу Сане.

– Ты утверждаешь, что видел, как второго января, в день убийства, около трех часов дня из вашего домика выходил Петр Горелов?

– Да, – кивнул Саня, однако в его голосе прозвучали нотки сомнения.

– Как далеко ты в тот момент находился от коттеджа? – продолжила наседать на него юная сыщица.

– М-м, метров, может, сто… Или семьдесят пять…

– В тот момент уже было темно?

– Нет, не совсем… Но темней, чем днем… Наступали сумерки…

– По каким признакам ты узнал, что из домика выходит именно Петр Горелов?

– Н-ну… Я увидел его пуховик, желтый… И малиновую ушанку…

– Но лицо его ты видел?

– Лицо? Нет, лица я в точности не разглядел. Все-таки далеко было. К тому же я его в основном со спины видел.

– А походка – узнал ли ты ее?

Саня дернул плечами:

– Походка как походка…

– Ты уверен? Можешь сейчас определенно утверждать: человек, выходивший из вашего коттеджа второго января, – Петр Горелов?

Мой друг ответил, не задумываясь:

– Теперь точно не могу сказать.

– Но, может, то была Евгения Горелова, одетая в мужнину одежду?

– Не знаю. Может быть. Но опять же, утверждать не могу.

– Постойте, господа! – вклинился в разговор Иннокентий. – Я не понимаю, как Горелова могла выходить из чужого коттеджа? У нее ведь вывих ноги или серьезное растяжение!

– А кто вам сказал про серьезное растяжение? – усмехнулась Леся. – Она, Евгения Горелова, и сказала. Мы ведь ни рентгеновских снимков не видели, ни к врачу с ней не ходили… А Горелова, надо отдать ей должное, проявила прямо-таки нечеловеческую предусмотрительность и прозорливость: уже в тот момент, когда валун, брошенный рукой Насти, едва не пришиб Вадима, она стала симулировать. Во-первых, для того, чтобы отвести от себя подозрения. Как она может быть организатором и соучастницей покушения, если сама в нем пострадала? А скорее всего, в ее голове уже тогда зародился новый план убийства. Убийства, в котором у нее будет идеальное алиби.

– Она просто врет! – воскликнула тут Женя, обращаясь в основном к своей подруге. – Врет на пустом месте. Фантазирует, бредит!..

– Пусть себе! – снисходительно откликнулась Настя. – Все равно ни у нее, ни у горячих финских полицейских нет никаких улик, одни домыслы.

– Подтверждаю! – вдруг вскинул руку Петр Горелов. – Я подтверждаю слова Олеси.

– Подтверждаешь?! – в голосе Жени звучала брезгливость, смешанная с презрением. – Да что ты можешь подтвердить, несчастный идиот!

– Я видел! – вскричал Петр, обращаясь к Олесе. – Я не знаю, чем она меня в тот день опоила, – когда я окончательно проснулся, голова у меня действительно была очень тяжелая, но в тот момент я тем не менее не спал. И видел, как она, Евгения то есть, встает с кровати и одевается – в мою одежду. И выходит из коттеджа!

– Тебе все приснилось, любовь моя, – ухмыльнулась Женя.

– Рождественские чудеса в решете творятся в Лапландии, – иронически прокомментировал Саня. – Люди спят, но видят сны… И хромые встают с одра и начинают ходить…

Леся решительно пресекла обсуждение.

– Позвольте, я расскажу о том, что происходило в тот день дальше, – молвила она, возвысив голос. Потихоньку все успокоились. – Вот как произошло убийство. Горелова, переодетая в одежду своего супруга, пришла в коттедж, где в одиночестве маялся Вадим. В гостиной она скинула куртку и брюки и вошла к нему в комнату обнаженная. Они с Вадимом некогда были любовниками. Поэтому он отнюдь не удивился, увидев ее на пороге своей спальни абсолютно голой. Он был совсем не против возобновить некогда существовавшие между ними близкие отношения, поэтому лихо сбросил с себя одежду. Вот она, ключевая улика! Вот почему убитый Вадим лежал на незастеленной кровати весь голый! Как вы понимаете, ради Петра он не стал бы обнажаться. Он предвкушал любовное свидание с женщиной. Итак, нагая Евгения подошла вплотную к кровати – и тут Сухаров вместо любовного поцелуя получил удар в шею острым столовым ножом. Вадим скончался на месте. Из перерезанной артерии фонтаном хлынула кровь, и она испачкала убийцу. Горелова хладнокровно стерла с ножа свои отпечатки пальцев, бросила его на месте преступления и отправилась в душ. Вот почему в ванной комнате было открыто окно – чтобы пар поскорее вышел наружу, однако зеркало все-таки слегка запотело. И это увидел первым пришедший на место преступления Иван… А Горелова после душа спокойно снова надела на себя одежду мужа и вернулась в свой коттедж, где Петр продолжал спать – или делать вид, что спит…

– Богатая фантазия, – хладнокровно прокомментировала Настя.

– На грани бреда, – невозмутимо откликнулась Женя. – Или уже за гранью.

Несмотря на прозвучавшие серьезнейшие обвинения в их адрес, обе женщины держали себя спокойно, уверенно и даже вызывающе.

– Но какой же мотив?! – воскликнула тут Светка. – Зачем Гореловой было убивать Вадима?!

– Позвольте, на этот вопрос отвечу я, – наконец вступил в разговор Петя. – Дело в том, что моя супруга Евгения и Анастасия Сухарова в течение долгого времени были любовницами…

– Любовницами! – саркастически расхохоталась Женя. – Ты же знаешь, мой дорогой, один раз не считается.

– Один раз?! – воскликнул Петя. – Это вы, обе, хотели, чтоб мы с Вадимом думали, что был только случай, один-единственный… Но я все время, все последние годы, спрашивал себя, почему ты стала так холодна ко мне…

– А ты не думаешь, – язвительно молвила Женя, – что дело тут не во мне, а – в тебе? Ты слишком много бегал на сторону и растрачивал себя, Петечка, чтобы я продолжала любить тебя!

Горелов грустно усмехнулся, обвел взглядом собравшихся:

– Вы извините, господа, что мы тут прилюдно полощем грязное белье… Но беда в том, что оно имеет отношение к убийству… Я повторяю: они, эти две дамочки, наши жены, вместе уже долгие годы… Мы с Вадимом давно догадывались об этом, но как раз перед нынешней поездкой узнали обо всем точно.

– У тебя паранойя, Горелов! – презрительно воскликнула его супруга. – Ты ею и Вадима заразил!

Петр грустно усмехнулся:

– Когда частный детектив в Москве предоставил нам неопровержимые улики вашей связи… Фотографии, записи… Это уже совсем не паранойя…

– Вы следили за нами! – вскричала Женя. – Какая гадость! И теперь – теперь ты хочешь нам отомстить? Обвинив в убийстве, да?

– Да, за вами следили, – спокойно ответствовал его супруг. – И как раз накануне отъезда сюда мы откровенно обсудили с Вадимом создавшееся положение… И решили сразу после Финляндии дать вам обеим развод… Бог знает, откуда вы об этом узнали! Но вы не могли допустить развода, ведь тогда вы теряли все… И вы решили действовать… Убрать нас с Вадимом, обоих. Его – уничтожить физически, а меня – засадить в тюрьму по обвинению в убийстве друга…

– Женя плохо тебя лечила, – громко прокомментировала Настя, обращаясь к Горелову.

А я смотрел на Женю и Настю во все глаза. Я верил в то, что заявил Петр. Но если две эти женщины были любовницами, то вдобавок они являлись прекрасными актрисами. Они так вели себя все время здесь, в Финляндии, что ни я, ни, наверное, кто-то другой даже заподозрить не могли, что между ними имеются какие-то особые отношения. Ни единого любовного взгляда. Ни одного нежного прикосновения. Только дружеская поддержка и дружески-женская милая болтовня…

Так вот откуда золотые серьги с изумрудами в вещах Жени! – вдруг догадался я. Не просто в чемодане, а в потайном отделении. Сережки и карточка с надписью «моей любимой»… Украшение, которое Женя никак не могла надеть при всех на Новый год, потому что неминуемо начались бы расспросы: кто подарил? А подарила сережки любовница Настя…

А Петя продолжал:

– Сейчас все на свете меряется деньгами. И после того, как мы оба были бы устранены, Вадим – убит, а я арестован или погиб, – этим двум женщинам, обеим, досталась бы в наследство вся наша фирма. Не говоря уже о недвижимости. А это в сумме – несколько десятков миллионов долларов. Вполне достаточно, чтобы безбедно прожить до самой смерти… Вместе, вдвоем, любящей парочкой…

– Бред сумасшедшего, – спокойно прокомментировала слова супруга Женя.

Горелов, не повышая голоса, возразил:

– Это тебе хотелось представить, что я сумасшедший. Тебе и Насте. Вам обеим. Вы, обе, и делали все после убийства Вадима, чтобы вывести меня из себя, свести с ума. Вам нужно было, чтобы я покончил с собой, или признался в убийстве, или попросту исчез. Для этого ты, Женечка, пичкала меня, под видом легких успокаивающих, сильнейшим снадобьем. Для этого ты, дорогая моя, и переспала с Иваном, и шепнула ему на ушко, что ты видела, как я якобы выходил из нашего домика в день убийства… Знала ведь, что он дружит с Лесей и наверняка передаст твои слова…

Я покраснел, потому что слова Пети, скорее всего, были правдой.

– А я, дурак… – продолжал несчастный муж, по-прежнему обращаясь к супруге. В его глазах не было ни грана любви или сочувствия, одна только ненависть. – Я после убийства Вадима сначала думал, что я должен защищать тебя… Выгораживать… Я ведь действительно видел, как ты встаешь с постели, одеваешься и выходишь из коттеджа… Но я долго не мог понять, при чем тут мои вещи… Думал, что ты просто ошиблась в здешней полутьме или мне пригрезилось, примерещилось… Мне открыл глаза Саня… Он стал наезжать на меня с обвинениями в убийстве и требовал денег за свое молчание…

Я глянул на своего друга. Сашка сидел весь красный.

– Он якобы видел, как я выходил в час убийства из Вадимова коттеджа… Видел и опознал мою ушанку и пуховик… Но если меня там не было, если я лежал в постели, в полусне, значит, кто-то другой надел мои вещи… Надел – затем, чтобы подставить меня. А сделать это мог только один человек – ты, Женька… И тогда я понял вашу с Анастасией игру. И понял, что я для вас совсем ненужный свидетель… И если я останусь здесь, с вами, то, скорей всего, я обречен… Вы, обе, Женя и Настя, рано или поздно до меня доберетесь. Подставите, отравите, убьете, и в итоге спишете убийство Вадима на меня. И тогда я решил умереть. А точнее, исчезнуть. А чтобы мое исчезновение выглядело как можно более правдоподобным, чтобы вы успокоились, возликовали и, может, стали совершать ошибки, – я и придумал эту дуэль на виду у всех… Я заранее, еще днем, пока было светло, разведал местность. Там, на горе, метра на четыре ниже дороги, на которой мы с Иваном «стрелялись», есть маленькая, два на два метра, но достаточно ровная площадка. Я днем пометил на краю дороги точку, под которой она расположена. Положил туда камень. Было очень страшно – вдруг я ошибся в расчетах? Вдруг кто-то сдвинет камень? Вдруг я промахнусь мимо площадки? Или, спрыгнув, не удержусь на ней? Но, слава богу, все обошлось. Благодаря тому, что я пометил место, я даже в тумане угодил на нее и не сломал себе конечности, и даже удержался на ногах… Потом, правда, страшно замерз, пока ждал, когда же мой противник и секунданты уедут с дороги… Когда они убрались, я, цепляясь за уступы, вылез обратно. Снегопад засыпал все следы. Я пешком дошел до поселка – кстати, получилось не очень далеко, километров пять-шесть… Там поймал такси и уехал в Рованиеми… Жил в гостинице… У меня были с собой деньги и кредитная карточка… Я спасал свою шкуру и ждал развязки… И, как видите, дождался… Леся сама написала мне эсэмэску… И я позвонил ей…

Тут вскочила Настя.

– Кого вы слушаете?! – она обращалась к Бокову и финскому полицейскому. – Это же просто слова! Выдумка, дикая выдумка, бред! У них же нет никаких доказательств, ни одного!

– Почему? – спокойно прервала эту гневную тираду Леся. – У нас есть доказательства.

Настя усмехнулась:

– Какие же, интересно?

Леся, едва скрывая торжество, сказала Бокову:

– Переведите, пожалуйста, господину комиссару: обнаружены ли на теле убитого либо на ноже, которым совершено убийство, следы ДНК посторонних людей?

Посольский эту реплику перевел Кууттанену, и тот, дотоле практически все время молчащий, на сей раз коротко откликнулся.

Боков невозмутимо перевел:

– Да.

– Принадлежит ли эта ДНК кому-то, кто присутствует сейчас здесь?

Снова перевод и короткий ответ финна – не нуждающийся, впрочем, уже в переводе:

– Да.

Тут напряжение достигло высшей точки, потому что Леся спросила:

– Принадлежит ли эта проба Евгении Гореловой?

И снова громом прозвучало:

– Да!

В этот момент, как я вспоминаю сейчас, я почувствовал какую-то неловкость, словно ответ Кууттанена меня жал, скреб, будто волоски за тесным воротником после парикмахерской… Однако я мгновенно забыл это ощущение, потому что последняя реплика финского полицейского сильно переменила мизансцену в гостиной.

Видимо, нервы убийц уже находились на пределе… Настя и Женя быстро переглянулись между собой. Обе вскочили с места. В руках Насти откуда-то явился длинный нож.

– Не подходить! Никому не подходить! – завизжала она. – Дорогу!

Они обе бросились к двери. Нога Жени и правда чудесным образом выздоровела. Девушка двигалась бодро, с не меньшей скоростью, чем Настя.

Хлопнула дверь, и они обе, не одеваясь, выскочили на улицу.

Мы все тоже повскакали со своих мест, а со двора через секунду проревел движок автомобиля.

Я сидел близко от двери и выскочил из коттеджа первым.

«Лендровер», в который впрыгнули преступницы, в тот момент как раз сорвался с места.

Недолго думая, я вскочил в свою «Хонду» и бросился вдогонку.

На пустых лесных дорогах вдоль необитаемых коттеджей внедорожник слегка оторвался от меня. Я прибавил газу и вскоре почти настиг его.

Женщины наверняка видели мое авто в зеркалах заднего обзора. Их джип двигался быстро, но как-то судорожно. Казалось, они не знали, куда ехать. Впрочем, так, наверное, и было. Вскоре они зачем-то свернули на дорогу, ведущую в гору, – ту самую, по которой мы ездили с Женей в поисках своего приключения, ту самую, где состоялась наша с Петей дуэль.

«Лендровер» полез все выше и выше по снежному накату. Я несся сзади.

Вскоре я догнал беглянок и пристроился за ними вплотную. Нас разделяло не более пятидесяти метров. Я ехал настолько быстро, насколько позволяла заснеженная дорога с кучей слепых поворотов и пропастью по обочине. Я несся и волей-неволей заставлял женщин увеличивать скорость. Мне показалось, что они идут на пределе своих возможностей и еле-еле справляются с управлением на петляющей, ползущей в гору снежной трассе.

Тут я вспомнил: еще со времен дуэли на приборной панели «Лендровера», который я преследовал, валяется рация. Может, мне удастся наладить с беглянками контакт? Я вытащил из бардачка свою рацию и нажал кнопку вызова.

– Женя, Настя, пожалуйста, остановитесь! – воззвал я в микрофон.

Женщины не отвечали.

– Остановитесь, я прошу вас!

Навстречу нам пролетел, выскочив из-за слепого поворота, джип с российскими номерами. Он едва не впилился лоб в лоб в «Лендровер» и пронесся мимо меня с диким гудением. Водительница – кто там из них был на водительском кресле? – видимо, испугавшись, дернула руль. Машина потеряла управление и несколько десятков метров прошла юзом, соскальзывая все ближе к столбикам ограждения. Я сбавил ход и только молился про себя, чтобы они не свалились в пропасть. Мои молитвы были услышаны: внедорожник остановился не более чем в метре от бездны.

– Стойте! – снова выкрикнул я в рацию. – Девочки, выйдите, пожалуйста, из машины!

И снова мне никто не ответил.

Я продолжал взывать к ним:

– Прием! Прием! Ответьте мне! Пожалуйста, ответьте!

Я уже открыл дверцу и собрался выпрыгнуть из машины – непонятно, правда, зачем, – как преступницы стали сдавать назад. Видимо, они хотели, невзирая ни на что, продолжить бегство. Я захлопнул водительскую дверь и подал вперед. Я успел заблокировать их автомобиль, поставив свою «Хонду» ровно позади них. Тяжелый «Лендровер», двигаясь задним ходом, наверное, мог просто смести мою легковушку с дороги – но они вдруг остановились. И рация ожила.

– Ваня, это ты? – проговорила она голосом Жени.

– Да, это я. Прием.

– А знаешь ли ты, Ванечка, что даже среди ничтожных мужиков – ты полный и абсолютный ноль? – продолжила она. – В тебе нет ничего: ни ума, ни силы, ни интеллекта. Ты тугодум и подстилка под любую умную женщину. Тебя используют, а ты радуешься – как и все мужчины, впрочем.

Где-то далеко, у подножия горы, раздался вой полицейских сирен. С каждой секундой сирены приближались.

– Хорошо, пожалуйста, я согласен, – торопливо проговорил я в рацию, – пусть я сволочь, ноль, подстилка, только выходите, ради бога, из машины. Не делайте глупостей!

– Разумеется, на меня ты не произвел никакого впечатления, – прохрипел в ответ эфир голосом Жени. – А вот ты – ты, я думаю, будешь долго вспоминать меня. Прощай!

Я выскочил из «Хонды» – но что я мог сделать? Что?

«Лендровер» дернулся вперед. Разогнался на оставленном ему маленьком пятачке – и… колеса его зависли над пустотой… Еще секунда – и тяжелый джип сорвался в пропасть.

На этот раз, в отличие от нашей с Петей дуэли, погода и видимость были прекрасными. Часы показывали три, было еще довольно светло. И я мог хорошо видеть, как внедорожник летит вниз – величаво, медленно и даже красиво, если не думать о людях, заключенных в жестяную коробку… Он пролетел вниз, наверно, метров пятьдесят… Перелетел незамерзшую реку… Врезался капотом в скалы… Сначала я видел, как беззвучно сминается капот… Потом моих ушей достиг страшный удар… Раздался ужасающий хруст ломающегося железа… Внедорожник перевернулся на крышу, она промялась… А после он – покатился, покатился, покатился, кувыркаясь, переворачиваясь, все ниже по заснеженному склону, ударяясь о валуны, сшибая коротконогие ели, и где-то там, далеко внизу, вдруг увяз в снегах, закончив свой полет. А через секунду вдруг расцвел ослепительным красно-белым пламенем… И до меня донесся грохот взрыва…

Я стоял на краю обрыва, схватившись за голову, и не мог ни поверить в случившееся, ни до конца осознать его…

Рядом остановилась полицейская машина. Затем – вторая. Потом подъехал «Форд», и оттуда вылезли невозмутимый Кууттанен и Кирилл Боков…

…В ту ночь я напился. Мне не хотелось видеть никого – никого из наших. Я отправился в ту самую дискотеку «Хуло Поро» – «Бешеный олень», – где когда-то, давным-давно, мы были с Лесей – в ту самую ночь, когда я неожиданно переспал с Женькой.

Я сидел за столиком один и накачивался текилой. Кактусы расцветали в моей крови. Заунывные финские мелодии были как раз под стать моему настроению.

Мне было ужасно жаль погибших. И Женю, и Настю. Они обе были очень красивыми, и одну из них я почти любил. И был с ней близок. Наплевать, что она использовала меня. Наплевать, что перед смертью она не нашла ничего лучше, чем оскорбить меня. Все равно: в ту ночь мне было с ней хорошо. Она была опытной, умелой и заботливой. И плевать, что сама она при этом, наверно, ничего не чувствовала. А может, все-таки чувствовала?

Ах, бабы, бабы, глупые вы бабы!.. Вы решили перехитрить всех. Ваш дьявольский план почти удался. Вы предусмотрели все – да не все.

Странно, но мне не было жаль Вадима. Невинную, казалось бы, жертву. А вот Настю и Женю, безжалостных убийц, я жалел. Вы, девочки, прокололись. И за это поплатились. Погибли. И по моей в том числе вине. Зачем я гнал их по этой снежной дороге? Что меня вело? Дурацкий инстинкт охотника? Безумная логика погони? Почему я не дал им уйти? Пусть их арестовали бы финские полицаи, зато они были бы живы, сидели б сейчас по теплым камерам и писали показания… Ах, дурак я, дурак…

А когда я накачался до такой степени, что полутемное помещение дискотеки плыло перед моими глазами, меня внезапно осенило. Догадка шипом кактуса уколола изнутри мой мозг. Боже, неужели я был так наивен? И они, погибшие женщины, – тоже?

Я должен был проверить свое озарение. Но нет, не прямо сейчас. Сейчас я слишком пьян. А мне надо подготовиться. Такие вопросы не задают с кондачка. И такие дела не решают с бухты-барахты. Завтра. Я подумаю об этом завтра.

11 января

И вот наступило завтра и послезавтра… Моя пьяная догадка не забылась. Она переросла в уверенность. Но все равно доказательств у меня не было. Мне нужно проверить свою гипотезу. Обязательно. Прямо сегодня. Другой возможности не будет.

И еще одну вещь я должен совершить в Лапландии. Или, по крайней мере, попытаться совершить. И на все про все у меня оставался один день – сегодняшний, он же последний.

Назавтра, двенадцатого, мы уезжаем. Старт назначили на четыре утра. Путь перед нами лежал долгий. За первый день мы должны были пролистнуть с севера на юг всю Финляндию, от Заполярья до Хельсинки, сделав больше тысячи километров. На следующий день, после ночевки, предстояло проехать еще тысячу с лишним кэмэ до Москвы.

Мы собрались ехать вчетвером на моей машине: Саня со Светой, я и Леся. На другой отбывали Кен с Валентиной и Стелла. На этот раз мы решили ехать не вместе, караванчиком, как добирались сюда, а разделиться. Они поедут сами по себе, мы – сами по себе. Мы приняли такое решение, не сговариваясь, практически единогласно. Возможно, потому, что смертельно устали друг от друга, от следствия и подозрений. К тому же я считал, что «Хонда», управляемая мной и Саней, побежит значительно быстрее, чем «Авенсис» – универсал, которым будут рулить Иннокентий и девушки.

Бедный Петя оставался в Лапландии. Ему предстояло организовать транспортировку на родину тел погибших. Несчастный мужик, ему не позавидуешь. Он должен был вернуться в Москву в компании трех цинковых гробов.

Я видел его издалека и мельком, когда он съезжал из «вдовьего домика» в одну из находящихся в поселке гостиниц. За ним пришло такси, он пошвырял свои вещи в багажник и отчалил, сгорбленный и несчастный. Выглядел он ужасно.

А я с самого утра начал претворять в жизнь план, который родился у меня, когда я в одиночку накачивался текилой. Кто сказал, что алкоголь затуманивает мозги? Сейчас, на трезвую голову, моя задумка все равно казалась стройной и красивой.

Итак, с самого утра я подошел к Лесе и пригласил ее на отвальную в лучший ресторан городка под названием «Стейк-хаус»:

– Я заказал столик. На двоих. Надо нам напоследок попробовать настоящий бифштекс из оленины, как ты думаешь?

Наверно, мой взгляд говорил другое: «Нам наконец надо побыть вдвоем и довести наши отношения до логической точки». Последний каникулярный вечер, как никакой другой, годился для всякого рода безумств. Мне кажется, девушка тоже понимала это. Она похлопала своими длиннющими ресницами и улыбнулась безо всякого жеманства.

– Хорошо. Я буду рада.

– Я заеду за тобой в семь.

Потом я пошел напоследок покататься с горы, изо всех сил стараясь выбросить из головы происшедшую здесь жуткую историю и три смерти. Получалось плохо. В голове у меня то и дело всплывали образы девушек: Насти и (конечно, чаще) Жени. Я понимал, что они подлючки, сволочи, хладнокровные убийцы, – но все равно жалел их. Не я ли – в том числе – стал причиной их гибели? Мог я сделать что-то, чтобы спасти их? Я все спрашивал себя, и мне ничего не оставалось делать, как ответить: да, они могли бы остаться живы. Пусть в тюрьме. Пусть бы их судили. И заперли на многие-многие годы. Но зато они бы – жили. Если б я, в числе других, не травил их, как зайцев. Если б тогда не вскочил в машину и не бросился за ними в погоню.

От этих мыслей становилось еще поганей.

Еще не стемнело, когда я свинтил с горы и занялся упаковкой вещей. Всякого рода наведение порядка, уборка, сортировка всегда успокаивали меня и отгоняли тяжелые мысли. К тому же Саня мне помогал и даже пытался веселить.

Если кто-то думает, что собрать машину к дальнему пробегу легко, то он жестоко ошибается. Работенка оказалась та еще: втиснуть в жестяную коробку вещи на четверых, разместить на крыше четыре сноуборда и две пары беговых лыж. А под конец упаковки Леся со Светкой, наши хозяйственные спутницы, притащили три пакета с бортпитанием в дорогу.

Хлопоты и вправду меня успокоили. Я и не заметил, как пролетело время. Оставалось только быстренько сделать эту запись – а дневник для меня стал уже чем-то вроде наркотика, я не мог обходиться без него, без каждодневных заметок, – потом принять душ и мчаться на свидание с Лесей. Как-то все пройдет? Чем закончится этот вечер? Удастся ли мне выполнить обе задачи, которые я перед самим собой поставил?

12 января

Эти строки я пишу поздно ночью, более чем в тысяче километров от наших лапландских домиков. Первый день путешествия по маршруту лесные избушки – Киттиля – Рованиеми – Оулу – Хельсинки прошел без происшествий. Я даже не устал, несмотря на то что пробудились мы в три ночи и провели восемнадцать часов в машине.

Вскоре после Рованиеми с земли исчез снежный покров. А здесь, в пригороде Хельсинки, и вовсе зеленеет плющ и заячья капуста. И температура плюс пять.

Мы остановились в СПА-отеле в городке Порво, в котором после революции любили гостить уцелевшие осколки нашей царской династии. Прекрасные интерьеры, модно и уютно отделанный СПА. Вот только цены (сто девяносто евро за двухместный номер) слегка напрягают… Саня уже храпит, а у меня сна ни в одном глазу, и мысли неудержимо возвращаются к событиям вчерашнего дня. К тому, что произошло после того, как я по заснеженной дорожке подкатил к Лесиному коттеджу…

…Итак, на «Хонде», экипированной к поездке, тяжело груженной, с досками и лыжами на крыше, ровно в семь я подрулил к Лесиному коттеджу.

Девушка выпорхнула в распахнутой дубленке. Одета она была так же, как тогда, когда отправлялась на свидание с Боковым. Однако сегодня надела даже не сапоги, но туфли на каблучках. Второй раз за время нашего знакомства я видел ее коленки. В чулочках ее ножки выглядели что надо. Я почувствовал приятную истому и скрестил пальцы на удачу.

Я правильно сделал, что столик в «Стейк-хаусе» заказал заранее, потому что свободных мест в ресторане не оказалось. У входа стояли три машины, все с российскими номерами и весьма понтовые: «Рейнджровер», «Лендкрузер» и «Вольво-ХС90». Ну, мою «Хонду» тоже не в Тольятти делали, посему я с чувством собственного достоинства припарковался рядом.

Когда мы подъехали, я намеренно задержался в машине и предложил Лесе:

– А давай здесь, в ресторане, поиграем? Или всех разыграем?

– Ка-ак? – пропела она. Настроение у нее было хорошим.

– Как у тебя с английским?

– I speak English quite well. – Произношение у нее было вполне шарман.

– Ну, так давай изобразим иностранцев. Не хочется иметь ничего общего с нашими туристами.

– Что ж, давай. Кем мы будем? Индусами? Эфиопами?

– Да не очень мы косим на эфиопов. Давай заделаемся, ну, например, бельгийцами. Или голландцами.

– О’кейчик. Надеюсь, голландского здесь никто не знает.

На самом деле главная причина, почему я предложил девушке игру, заключалась в том, что человек, говорящий на неродном языке, невольно становится правдивее. Откровеннее. Не раз по себе замечал. А я как раз и хотел, чтобы Леся передо мной раскрылась.

Нас усадили за столик на двоих. Рядом гуляла шумная русская компания. Официант, молодой парень, держался с достоинством, однако вежливо и предупредительно. И с ним, и между собой мы говорили только по-английски. Ее язык оказался неплох, пожалуй, даже лучше моего. Но, главное, друг дружку мы понимали.

Я немедленно попросил у официанта, чтобы тот принес девушке крепкий коктейль. Себе я заказал пива: как-никак я за рулем, а назавтра в четыре утра стартует наш автопробег. Нам оставалось каких-то восемь часов. Чтобы совершить намеченное, у меня имелся последний шанс, и мне кажется, Леся это хорошо понимала – иначе не пошла бы со мной в ресторан. Вот только вряд ли она догадывалась о другой моей цели.

Мы заказали по бифштексу из оленины средней прожарки, под смородиново-хвойным соусом. В нашем «тэйбл-токе» мы говорили о чем угодно, только не о трагических событиях последних дней. Я рассказывал ей анекдоты и смешные истории из своей студенческой, походной и офисной жизни. Юная юристка охотно смеялась. Официант подносил ей все новые разноцветные напитки. Я успел шепнуть ему, чтобы, как только у нее кончался коктейль, он приносил ей новый. Парень, по-моему, проникся моим планом подпоить спутницу: да здравствует мужская солидарность! Впрочем, для него она имела вполне материальное выражение в сумме будущих чаевых.

Бифштекс из оленины оказался изумительно вкусным, очень нежным и пикантно сочетался с соусом. Я наблюдал, как постепенно пьянеет от питья, еды и роскоши ресторана Леся. Черты ее лица, обычно строго-сосредоточенные, расслаблялись. Взгляд соловел.

Мне хотелось спросить ее, как прошло свидание с Боковым? Сюда он ее водил или куда попроще? Где закончилось это рандеву – не у него ли в номере? Или, может, они встретились как коллеги, типа, по делу – надо ж им было сговориться, чтобы изобличить Настю и Женю? Но я не сомневался, что, стоит мне спросить напрямик, она, во-первых, ответит: а откуда я знаю, что они встречались? И мне придется признаваться, что я за ней следил. Во-вторых, она, конечно же, скажет, что с дипломатом у нее была чисто деловая встреча. Хотя на деловые свидания редко ходят после семи и выряжаются так, как она.

Ревность провоцировала мою страсть и придавала мне вдохновения. Я глядел на Лесю почти влюбленным взглядом. Усилием воли отводил взор, ежеминутно готовый нырнуть в ее роскошное декольте, и задерживался на ее зеленых глазах в обрамлении длинных и пушистых ресниц.

Но под конец ужина разговор все равно свернул к трагическим событиям последних дней.

– А знаешь, когда я догадалась, что убийцы – те две тетки? – хвастливо проговорила Леся.

Язычок у нее слегка заплетался. Вели беседу мы по-прежнему по-английски. Словарный запас у нее был будь здоров, правда, в грамматике она слегка плавала.

– Когда?

– В ту ночь, когда мы с тобой полярное сияние видели. Ты мне очень много пищи для размышления дал. Я не могла уснуть, ворочалась и все думала, думала… И знаешь, что послужило отправной точкой?

– Ну и?..

– Твой рассказ о том, как ты подслушал разговор Жени и Насти. О том, что вроде Петя – психически больной и они боятся, как бы у него не было обострения… Ты знаешь – я ведь аналогичную беседу слышала!

– Ту же самую? – нахмурился я.

– Нет, говорю тебе: аналогичную! Не ту самую, а другую! Это было тридцать первого декабря, утром! А беседовали те две особы о том же: как Женя якобы переживает за психическое здоровье своего супруга в связи со сменой климата и обстановки. И когда я узнала, что ты, в другой раз, слышал то же самое, я подумала: есть в этих разговорах что-то нарочитое. Будто их специально вели в расчете на чужие уши. Словно очень уж стремились представить Петра Горелова психом…

Официант принес на десерт морошку под взбитыми сливками, а в качестве дижестива – сладкий клюквенный ликер.

А Леся и без дижестива разболталась:

– Я все время сбрасывала со счетов и Настю Сухарову, и твою Горелову. В самом деле: Женя от первого покушения пострадала. А Настя в день убийства все время у нас с тобой на глазах была. Плюс Горелова еле ходила – как она могла доковылять до вашего коттеджа и вернуться, пока ее супруг предается сиесте?.. А потом я сказала себе: Олеся Максимовна, мысли смелее! Как нас профессор Никаноров учил. Постарайся выйти за рамки возможного и даже за границы здравого смысла. И я спросила себя: а почему нет? И тогда меня осенило: ведь эти тетки друг с другом в заговоре, заодно!..

Подошел официант, и я заказал у него двойной эспрессо для себя и ирландский кофе для Леси. Парень понимающе улыбнулся и незаметно подмигнул мне. Я готов был поклясться, что он вольет в ее «айриш» двойную дозу виски. Еще раз да здравствует мужская взаимопомощь! Хорошие чаевые он заслужил.

А девушка упоенно продолжала свое повествование:

– Если допустить, что Настя и Женя в сговоре, все – абсолютно все! – детали вставали на свои места. Пазл собирался полностью, без остатка. Появилось объяснение многим фактам. И почему Евгении подарили роскошные серьги, а она их не надела на новогоднюю вечеринку. И почему Вадим лежал на кровати весь голый. И почему Саня видел в день убийства человека, наряженного в Петины вещи… И чашка в раковине, и открытая форточка в ванной, и запотевшее зеркало… Все срослось!

Леся остановилась, явно ожидая комментария с моей стороны.

– Молодец, Леська, ты просто гений, – сказал я почти на сто процентов искренне. – Из тебя вырастет блестящий сыщик. Точнее, уже вырос.

Девушка на глазах расцвела. Женщины век от века не меняются. Как и столетия назад, они по-прежнему падки на комплименты. Только сейчас они все чаще требуют, чтобы их хвалили не за то, как они выглядят, одеваются и готовят еду. Нынче приходится воспевать их деловые качества.

Сыщица доверчиво отхлебнула кофе и пробормотала по-русски: «Горячий, зараза!..» Девушка плыла. Взор с трудом фокусировался на одной точке. Однако она торопилась досказать историю своих интеллектуальных поисков до конца. Она явно была горда собой.

– История с самоубийством Пети тоже была какая-то т-темная, – Леся окончательно перешла на русский. – Г-главное, что никак не могли найти его тело. Я понимаю: глубокий снег, полтора метра, и речка не замерзла, но все равно – почему нет трупа? М-может, подумала я, он элементарно сбежал? И тогда я взяла и просто-напросто сбросила на его телефон эсэмэску: мол, я знаю, кто на самом деле убийцы, поэтому очень прошу вас вернуться и жду в вашем коттедже завтра в два часа дня… И Петр мне позвонил! Представляешь, Ванечка, поверил, доверился и позвонил!..

Я не стал колоться, что слышал тот ее разговор – как раз когда она намылилась на свиданку с Боковым. И про Бокова тоже решил не спрашивать, хотя язык по-прежнему чесался, а девушка сейчас как раз была в том состоянии, что могла сказать правду.

Я попросил счет и оставил парню-официанту чаевые, которые, видимо, превзошли его самые смелые ожидания. Думаю, после таких чаевых он все-таки безошибочно опознал в нас русских. Никакие бельгийцы с голландцами червонец евриков прислуге не подарят. Парень кланялся нам, проводил до двери и приглашал захаживать почаще.

Когда мы выходили из ресторана, Леся покачнулась, и мне пришлось поддержать ее за талию. Дружеская поддержка кончилась страстным объятием и поцелуем. У меня тоже голова кружилась: от хорошей еды, от близости Леси и от того, что она была пьяна.

Я помог ей сесть в машину, завел мотор, и мы стали целоваться. На миг у меня возникло ощущение дежавю. Так же бурно мы целовались в той же самой машине с Женей.

Эх, Женя, Женя… Умом я все понимал: она меня ничуточки не любила и просто использовала. И вряд ли даже получала хоть какое-то удовольствие от поцелуев со мной. И наверняка имитировала страсть и оргазм – но… Забыть я ее все равно не мог. Ее помнили мои губы, руки, тело. И даже сердце.

Я попытался выкинуть погибшую из головы и сосредоточиться на Лесе – на ее более молодом, красивом и упругом теле. Мне это удалось. Поцелуи становились все неистовей. Аромат духов туманил мозг. Мои руки мяли ее тело. Дышать она стала прерывисто.

С улицы раздались пьяные возгласы и ржание. Я глянул одним глазом: компания русских вывалилась из ресторана и с гиканьем рассаживалась по машинам. Леся с силой оттолкнула меня. Я вернулся на свое кресло.

– Нечего здесь стоять… – прошептала она.

Мы сорвались с места и вихрем пролетели городок. Моя правая рука лежала на Лесиной коленке и пробиралась выше, под платье. Она хрипло смеялась:

– Крепче за баранку держись, шофер! – и пыталась, но не слишком настойчиво, избавиться от моей ладони.

Вскорости мы прибыли в наш медвежий угол: пустые заснеженные улицы среди дремучего леса, кое-где разбросаны коттеджи, нигде ни огонька.

Я заранее, еще днем, подготовился к вечеру.

Необитаемые коттеджи никто не охранял. Правда, сами дома, конечно, запирались, и мне не хотелось уподобляться отечественным бомжам, что лазят зимой по пустующим дачам. Да и полиция здесь, наверно, работает получше наших сельских участковых… Поэтому днем я наметил стоящий близ одного из коттеджей чум. Чум находился на расстоянии метров пятисот-семисот от наших домиков. Он был не заперт, им никто не пользовался по меньшей мере месяц. Днем я протоптал к нему тропинку в снегу.

Я лихо осадил «Хонду», выскочил из машины, распахнул пассажирскую дверцу и подхватил Лесю на руки. Она хохотала:

– Куда ты меня тащишь!.. Осторожней!.. Надорвешься!.. Я потеряю туфельки!..

Она была легка, почти невесома. По пути я даже ухитрился поцеловать ее:

– Ах ты, моя Золушка!

Призрак Жени наконец-то покинул меня.

В неотапливаемом чуме, конечно, было холодно. Зато на широких полатях, тянущихся полукругом вдоль стен, навалом лежали оленьи шкуры. В центре возвышался очаг. Днем я натаскал туда дров и приготовил жидкость для растопки.

Я бережно уложил Лесю на шкуры и бросил спичку в очаг.

– Раз-два-три, елочка, гори!

Огонь взметнулся чуть не до потолка. Пламя озарило раскрасневшееся лицо моей подруги. Затрещали дрова, и синий дым полетел к отверстию в центре крыши. Я опустился на полати рядом с Лесей и обнял ее. Потом мы залезли под шкуры, мягкие и сексуальные, и принялись исступленно целоваться. Довольно быстро, благодаря очагу, шкурам и страсти, нам стало жарко. Я принялся бережно, не спеша раздевать подругу…

…Потом мы лежали, голенькие, обнявшись, укрытые оленьим мехом. Отсветы костра плясали на Лесином лице. Она прошептала:

– Боже мой, как же прекрасно! Шкуры такие мяконькие-мяконькие, и огонь рядом!.. И совсем не холодно…

А я, честно говоря, не испытывал ничего, кроме законной гордости собой. Я все-таки добился своего. Практически впрыгнул в последний вагон. Нет, я, конечно, восхищался Лесиным телом: упругое, пропорциональное, молодое. И, безусловно, постарался сделать все, чтобы ей понравилось. И, похоже, преуспел. Ее последний, такой ненаигранный крик… Ее зубки, впившиеся мне в плечо… Я обнимал ее, и мне хотелось продолжить, и воспоминания о Жене совершенно выветрились из моей души и тела. Но все равно я должен был выяснить истину.

Момент благоприятствовал. Леся совершенно размякла. Она рисовала пальчиком узоры на моем плече. И тут я задал ей главный вопрос. Я надеялся, что сейчас, когда мы так близки, она не соврет мне.

– Скажи… – Разговор начистоту с трудом давался мне. – В тот последний день… Когда они обе погибли… Когда при всех Кууттанен сказал, что на теле Вадима нашли следы Жениных ДНК… Что он сказал на самом деле?

Леся промурлыкала:

– Это для тебя важно? – и этим почти призналась, почти выдала себя.

Я ответил твердо:

– Для меня – да. Очень.

Она рассмеялась:

– Ах, ну конечно! У тебя ведь с убийцей были свои, особые отношения.

Я отстранился от нее и холодно пожал плечами.

– Да, были. Ну и что? А у тебя были с Боковым.

– С ке-ем? – она расхохоталась. – С Боковым? Ты невозможен. У меня с ним был деловой, слышишь, чисто деловой контакт.

– Ну да, – горько сказал я, – вы с ним уславливались, как вывести на чистую воду Женю и Настю. Интересно, Кууттанен тоже был с вами в сговоре?

Она отодвинулась от меня и уселась на полатях, завернувшись в оленью шкуру. От нашей близости не осталось и следа. Не напрасно ли я затеял этот разговор? Но отыграть назад уже нельзя. Сказавши «а», я обязан продолжать – и докопаться до истины.

– С нами в сговоре? В каком еще сговоре? – прикинулась девушка невинной овечкой.

Я схватил ее за запястья. Получилось довольно грубо и, наверно, больно. Я пристально смотрел ей прямо в глаза.

– Кууттанен ничего не говорил про то, что на трупе Вадима обнаружили ДНК Жени, так?

– Пусти, больно! – Леся рывком высвободила руки. На глазах у нее навернулись слезы.

– Не говорил ведь, да? – настаивал я. – Это вы с Боковым придумали? Это он так эффектно его слова с финского перевел, да?

– Ну да, да, да! – выкрикнула прямо мне в лицо Леся. – И что теперь?

И хотя я был подготовлен к этому ответу, хоть давно догадался, что Леся с Боковым обманули девушек, взяли на понт, меня будто опалило жаром костра – изнутри. Я почувствовал стыд и боль.

Моя позавчерашняя догадка оказалась правильной. Я не зря накачивался текилой. Порой кактусовая водка приносит неожиданно точные озарения. Но я не испытывал ни малейшей радости, что не ошибся.

Леся с Кириллом Боковым просто купили бедных женщин. Они спровоцировали их. Я так и думал. Ни о каких следах ДНК Гореловой на трупе финский полицейский не упоминал. Боков просто так перевел. Чтобы преступницы выдали себя и легче было их изобличить.

Дикая злоба охватила меня. Гнев душил. Сейчас я ненавидел Лесю. Я просто не мог найти слов.

– Ах вы, сволочи!.. – наконец ожесточенно воскликнул я.

– Что-о? – Леся вскочила на ноги. – Мы – сволочи? Что ты сказал, я правильно расслышала?

Нагая, в полумраке чума, освещенная красноватыми отблесками костра, она сейчас была очень красивой. Бросить бы этот разговор, перевести его в шутку, схватить ее и снова утащить под шкуры!.. Но я не мог остановиться, хотя чувствовал, что с каждым моим следующим словом Леся все отдаляется и отдаляется от меня.

– Ты все расслышала правильно, – кивнул я, стараясь успокоиться. На губах и на языке словно выступила горечь. – Наверно, ты станешь хорошим сыщиком, – саркастически добавил я. – Во всяком случае, ментовские методы – провоцировать и брать на понт – ты усвоила очень хорошо. Поздравляю.

Леся не нашлась, что ответить, и принялась в ярости одеваться. Расправила и натянула чулки. Лицо ее было гордым, злым и упрямым.

– Мы изобличили преступниц, – жестко бросила она.

– Вы убили двух молодых женщин, – отвечал я не менее жестко. – Если б не вы, они были б живы.

И все равно, наверно, еще не поздно было броситься к ней, извиниться, обратить все в шутку, начать заново раздевать… Но я уже не хотел этого.

Девушка застегнула лифчик и потянулась к платью, валявшемуся на полу.

– Они были б живы, если б не ты! – выплюнула она, щурясь на меня. – Ты загнал их в пропасть, словно диких животных!

Вы подумайте только! Она – обвиняла меня!

Уже практически не владея собой, я выкрикнул:

– Ты – ментовская продажная сука!

– Что?!

Глаза Леси округлились. Она подскочила ко мне – полуодетая, яростная. И с налета влепила мне сильнейшую оплеуху – так, что в голове зазвенело. Потом отпрянула, натянула трясущимися руками платье, набросила на плечи дубленку – и босиком, по снегу, в одних чулках бросилась вон.

Я должен был ее остановить. Мне надо было ее остановить. Даже тогда, когда она в сердцах выбежала из чума, еще не поздно было ее не потерять. Но я сидел, словно пригвожденный, на месте, и не мог, и не желал пошевелиться…

…А сегодня за весь день, за весь такой длинный день, длящийся с трех утра, за тысячу километров пути, что мы провели бок о бок в железной коробке, мы с ней не сказали друг другу ни слова…

14 января

…Позади осталась граница, и сразу же начались ухабы, ямы, дрянная разметка, потоки грязной жижи из-под колес встречных машин. На российской дороге не расслабишься, здесь вам не место, чтобы предаваться рефлексиям, нужна полная концентрация, верный глаз и еще – удача…

Питерский КАД (кольцевую автомобильную дорогу) мы миновали в восемь вечера и вышли на финишную прямую до столицы. От Северной Пальмиры мы гнали резво. Очень хотелось наконец оказаться дома.

Мы даже не останавливались, чтобы перекусить. Тягали чипсы и разные прочие снэки из коробок. Пили на ходу кофе из термосов. Порой тормозили на заправках, чтобы долить в бачок омыватель лобового стекла и, напротив, вылить из себя излишки жидкости.

Моя «хондочка», такая чистенькая на дорогах страны Суоми, теперь снова покрылась заскорузлым коричневым слоем. Заправки, где мы временами по цивилизованной привычке останавливались, когда подпирало, и которые казались мне столь элегантными и удобными по пути туда, теперь, в сравнении с финскими, представлялись убогими. Особенно меня поразила одна – кажется, уже в Московской губернии. На туалете красовалась надпись: «Ключи выдаются только при заправке а/мобиля». Ей вторил листок на кофейном аппарате: «Не работает». На закусочной красовалось лапидарное: «Закрыто». Нам даже пришлось влить в «Хонду» пару литров дрянного бензина – лишь бы получить право воспользоваться сомнительными удобствами.

Я обращал повышенное внимание на мелочи и несуразности, окружавшие нас, потому что мне совсем не хотелось ни думать о нас с Лесей, ни налаживать с ней отношения. Друг с другом мы по-прежнему не разговаривали.

Практически каждая деревня или городок, спящие тяжелым зимним сном, встречали нас гаишниками с радарами. Бравым ментам было не до сна. Им наплевать: час ночи, три, а может, пять утра. У них шел чес. Шутка ли: ты превысил скорость на тридцать километров (обычное на трассе дело!) – а он за это положил себе в карман триста, а то и пятьсот рубликов. Хорошая надбавка к денежному довольствию, особенно для Новгородчины или Тверской земли.

Словом, нас, по-буржуазному расслабившихся, родина встречала жестко.

Для объективности картины мне следовало написать что-нибудь вроде: «Зато какие в России люди душевные!» или: «Зато девчонки у нас красивые!» Хотя особой душевности и красоты с трассы Питер – Москва не разглядишь.

Хотя вот эпизод: стоит, к примеру, где-то в деревеньке Литвиново на обочине девушка – по виду и по одеже явно плечевая. Три часа ночи. По встречной полосе, в противоположную сторону, следует фура. Вдруг дальнобойщик притормаживает и – через две сплошные, перегородив нам движение, – разворачивается и лихо подруливает к своей крале. Она радостно бежит к шоферской кабине. Знакомые, видать. Или, может, он любовь старую встретил… Ради такого случая можно и пофорсить. И наплевать на колоссальный штраф за пересечение двойной сплошной. Любовь, братцы, любовь!.. Всюду – она, и наплевать ей на деньги! И на законы, и на окружающих!..

…Мы менялись с Саней примерно через каждые три часа.

Когда я сидел за рулем, он спал сзади, уложив голову на колени своей Светке. Они, кажется, снова помирились, и она выкинула из головы своего «швейцара».

А когда я был свободен от рулежки, то отдыхал, разложив на полную переднее пассажирское сиденье. Почему-то всякий раз при этом я вспоминал погибшую Женьку. Леся сидела сзади, как мышка: дремала или безучастно смотрела в окно.

Если мы с ней и общались, то безлично и безразлично: «Где у нас тут кофе?..» Или: «Сахар еще остался?» Не хотелось заново выяснять отношения. И без того хватало забот.

Например – успеть въехать в столицу до того, как начнутся утренние пробки на Ленинградке. Ради этого мы гнали всю ночь. Сто двадцать кэмэ по трассе, восемьдесят – в населенных пунктах. И максимум внимания – чтобы не пропустить на обочине очередной запрещающий знак или пьяного селянина, готового вывалиться на проезжую часть.

Нам удалось проскочить до пробок. Хоть что-то в этой поездке получилось так, как я планировал заранее!

Мы пронеслись по самому центру, мимо Госдумы и Кремля, и оказались на Кленовом бульваре, где жили девочки, уже в половине седьмого утра. Москва грозно просыпалась, покуда вполнакала демонстрируя свою деловую мощь. К Центру потянулись грузовики, «Газели» и легковушки. Спешили к метро угрюмые пешеходы. Новогодние праздники кончились, начиналась рутина, будни.

Мы с Лесей вышли из «Хонды» первыми, Саня со Светкой оставались в машине, на заднем сиденье. Я видел: им хотелось побыть наедине, попрощаться. Все их ссоры и недомолвки остались позади, и они не хотели отрываться друг от дружки. Я им завидовал.

Я помог моей девушке (полно, да моя ли она теперь?) затащить в лифт ее лыжи, сноуборд и чемодан.

Я был обалдевший от дороги, от непрерывной восемнадцатичасовой езды. В ушах шумело. Голова была пустой, как котел.

Как-то неправильно кончалось наше путешествие. Я не знал, как было бы правильно, но явно не так, как сейчас.

В лифте я озвучил свои мысли:

– Как-то неправильно все…

Лифт остановился, лязгнули двери. Я вытащил Лесины пожитки, прислонил лыжи и сноуборд к стене подъезда.

Девушка перевела мою реплику на свой лад:

– Ты же сам все испортил… Причем дважды.

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться, покаянно кивнуть головой. И тут вдруг я понял, как она мне дорога и как я привык к ней: к ее высокому лбу, упрямому повороту головы, глубоким глазам, мохнатым ресницам… Боже мой, Леся! Мне будет тебя не хватать! Я не хочу с тобой расставаться!

И, понимая, что это моя последняя попытка и последняя возможность, я воскликнул:

– Леся, стой!.. Подожди. Выслушай меня. Ты прости меня – за все. За все обиды, что я тебе причинил, и за поганые слова, что тебе сказал… Я готов на все – только не будем расставаться! Я не хочу тебя терять!

Леся спрятала глаза, но я видел, чувствовал, что мои слова ей пришлись по сердцу.

Однако она ничего не ответила, отомкнула дверь квартиры, втащила внутрь чемодан, вернулась за лыжами и доской.

Я стоял как истукан и ждал.

Наконец она промолвила – довольно равнодушно. Пожалуй, даже равнодушней, чем следовало, чтобы я поверил, что она действительно равнодушна:

– Мой телефон ты знаешь…

И исчезла за дверями своей квартиры.

Декабрь 2007 – январь 2008.

Москва – Порво – Хельсинки – Оулу – Рованиеми – Леви – Санкт-Петербург – Москва

Авторы благодарят С. Возного за ценные советы.

Примечания

1

Бизнес-наставник.

2

Личные данные (англ.).

3

Product placement (англ.) – размещение скрытой рекламы в художественных произведениях: книгах, фильмах и т. п.

4

Круглые сутки (англ.).

5

Ungoogleable – один из новейших английских неологизмов. Означает человека, о котором нельзя найти информацию в Интернете.

6

Время встречи (англ.).

7

Гип – главный инженер проекта.

8

Вызовы судьбы (англ.).

9

Соседка по квартире (англ.).

10

Wi-Fi – беспроводное подключение к Интернету.

11

«Балаклава» – род шарфа, сшитого в виде трубы из непродуваемой ткани; прикрывает от ветра в случае необходимости не только горло, но и подбородок, нос, щеки.

12

«Ни одного промышленного предприятия в радиусе 100 километров!»

13

«Вы находитесь здесь» (англ.).

14

«Опасный спуск» (англ.).

15

Кто знает, кто знает… (англ.)

16

Пожалуйста, одну затяжку (англ.).

17

То есть обработать с помощью программы Adobe Photo.

18

Это все (англ.).

19

Ратрак – род бульдозера для расчистки горнолыжных трасс.

20

Совершенно верно (англ.).

21

Подмосковные горнолыжные курорты.

Content

Татьяна Полякова, Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы
Зимняя коллекция детектива

Татьяна Устинова. Ковчег Марка

Татьяна Полякова. Караоке для дамы с собачкой

Анна и Сергей Литвиновы. Ревность волхвов

Предисловие

1 декабря 200… года

10 декабря

11 декабря

27 декабря

28 декабря

29 декабря

30 декабря

31 декабря 200… года

1 января 200… года

2 января

3 января

4 января

5 января

6 января

7 января

8 января

9 января

10 января

11 января

12 января

14 января

Примечания