Барин-Шабарин 9

Глава 1

Тишина в детской была зыбкой, обманчивой. За дверью слышалось ровное дыхание спящих близнецов — Лизоньки и Алешеньки. Петя, наш пятилетний «адмирал», наконец сдался после третьей сказки о морских чудищах, засыпая с деревянной сабелькой в руке.

Я стоял на пороге детской, опираясь о косяк, чувствуя, как усталость, накопленная за день битв в Комитете и отражения теневых ударов, наваливается свинцовой тяжестью. И среди этой тишины, в мягком свете ночника, сидела она. Елизавета Дмитриевна. Моя Лиза. Жена, к которой я даже не прикоснулся после долгой разлуки.

Она не смотрела на меня. Ее пальцы, тонкие и обычно такие уверенные, бесцельно перебирали складки шелкового пеньюара. Профиль ее, освещенный сбоку, казался вырезанным из холодного мрамора.

Красивая. Недосягаемая. Мы не виделись месяцами. Война, дела, эта проклятая Аляска… Я видел, что Лиза ждала этого вечера. Ждала тепла моих рук, тихого шепота в темноте, забытья, но сейчас воздух в комнате был густым, как смола, пропитанным невысказанным. По обычаям этой эпохи мы должны были объясниться.

— Алеша… — ее голос прозвучал хрипло, неуверенно и в тоже время — страстно.

Видно, что соскучилась. Я — тоже. Сделав шаг внутрь комнаты, я сказал:

— Дети спят. Все спокойно.

— Спят, — ответила она, не поднимая на меня глаз. Ее голос был гладким, как отполированное стекло. — Петя долго не мог успокоиться. Спрашивал тебя. Хотел показать, как его фрегат потопил английский бриг.

Я кивнул. Каяться мне было не в чем. Я и не обещал, что буду сидеть с ними неотлучно.

— Завтра… — начал я, подходя ближе, пытаясь поймать ее взгляд. — Постараюсь отложить все дела и показать ему учебный морской бой. С холостыми выстрелами и абордажем.

— Завтра в восемь у тебя заседание Комитета, — отрезала она все тем же ровным, бесстрастным тоном. — А в девять тридцать — совещание у Военного министра. Прости, я видела пометки в твоем календаре. Выделено красным. «Неотложно».

Лиза знала меня. Знала, что я ни под каким предлогом не откажусь от дел, которые считаю важными. И использовала это знание сейчас как щит. Я сел на край кровати, почти в метре от нее. Достаточно близко, чтобы чувствовать легкий аромат ее духов — лаванды и чего-то неуловимо горького. Слишком далеко, чтобы коснуться.

— Прости, — прошептал я. — Знаю… знаю, что был далеко. Что ты одна… с детьми… в Екатеринославе, в дороге, здесь… Это… несправедливо, но…

Жена, наконец, повернула голову. Ее глаза, обычно теплые, как осенний мед, сейчас были темными, бездонными озерами. В них не было ни гнева, ни слез. Была… усталая, ледяная ясность.

— Несправедливо? — Она слегка наклонила голову, будто изучая редкий экспонат. — Алексей, ты забыл прислать цветы на нашу годовщину. Ты не был на крестинах Лизы и Алеши. Ты даже не спросил, как мы доехали? Я давно привыкла к твоему… отсутствию. Даже когда ты телесно здесь, мысли твои где-то далеко… В этих твоих комитетах, чертежах, шифровках. — Лиза помолчала, и в тишине шипение керосиновой лампы стало еще громче. — Это не несправедливость. Это… данность нашей жизни. Я приняла ее. Давно.

Я хотел возразить. Сказать, что строю будущее для них, для России. Что каждое решение в Комитете, каждый рискованный шаг — ради них. Однако слова застряли в горле. Они прозвучали бы фальшиво даже для меня самого. Потому что среди всех причин была и одна, о которой мы не говорили открыто. Тень, висевшая между нами почти два года. Тень, о которой супруга, похоже, знала. Нашлись доброжелатели.

— Я слышала, — произнесла она тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как камень. — Про Анну Владимировну Шварц… Что она… пыталась утопиться. В канале. Ее вытащили. Сейчас она в… — Лиза чуть помедлила, подбирая слово, — в заведении доктора Штейна. Для нервнобольных.

Вот и прозвучало это имя — Анна Шварц. Красивая, истеричная, безумно влюбленная когда-то… и безумная в буквальном смысле сейчас. Наша связь — давняя ошибка, краткий всплеск слабости на фоне бесконечной работы и отчуждения от Лизы.

Кончилось все быстро, уродливо. Анна смогла принять это. Не преследовала меня письмами, угрозами или попытками шантажа. Я о ней и не вспоминал, что было — то прошло. Однако ее пытались втянуть в политическую игру вокруг меня… Вот она и доигралась… До Екатерининского канала и лечебницы Штейна.

— Лиза… — начал я, голос предательски дрогнул. — Это… давняя история. Глупая. Постыдная. Она… не имела значения. Никогда.

— Для тебя — не имела, — парировала она мгновенно, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие. — Для нее — имела. Достаточно, чтобы броситься в ледяную воду. Достаточно, чтобы сойти с ума. — Она встала, подошла к окну, спиной ко мне. Ее фигура в тонком пеньюаре, очерченная тусклым светом из окна, казалась хрупкой и несгибаемой одновременно. — Я не ревную, Алексей. Бога ради. Тела? Они преходящи. Я знаю цену твоим амбициям. Но… — она обернулась, и в ее глазах стояли не слезы, а лед, — но когда твоя… слабость… ломает жизни, когда она приводит к таким вот… каналам и лечебницам… Это уже не просто твоя постыдная тайна. Это грязь. Которая может забрызгать тебя самого. И нас. Петю. Лизу. Алешу. Твои враги ищут крючок, чтобы зацепить тебя. И Анна Шварц с ее безумием — идеальный крючок. Ты ведь мог подставить нас. Не своей изменой, а своей… беспечностью.

Каждое слово било точно в цель. Я чувствовал, как гнев — на себя, на Анну, на эту ситуацию — смешивается с пониманием того, что Лиза в общем права. Что эта история — слабое звено. Что Щербатов или Андерсон могут докопаться. Использовать сумасшедшую женщину, чтобы бросить тень на меня, на Комитет. Опасность была не в самом факте давней связи, а в ее уродливом финале и в том, что я допустил его.

— Не я довел ее до этого, — сказал я, вставая. — Да, я не отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Я поддался ее просьбе, но сразу дал понять, что наша связь окончена. — Я сжал кулаки. — Ее пытались использовать против меня. Хотели запутать, втянуть в дешевый фарс, но Анна… Она перерезала горло одному из них и выстрелила в голову другому. Так что в канал она бросилась не из-за меня. И все же я помогу ей… Ее переведут в лучшее заведение. За границу, если надо. О ней позаботятся. Это… будет исправлено.

— «Исправлено»? — Лиза горько усмехнулась. — Жизнь, сломанную твоим равнодушием и ее безумием? Ты можешь запереть ее в самой дорогой клинике Швейцарии, Алексей. Но ты не исправишь того, что уже случилось. И не вырвешь того шипа, который теперь сидит во мне. Этот шип — знание о том, что мой муж, вице-канцлер, организатор великого восстановления Империи, так легко, так беспечно переступает через души. Что для него люди — пешки. Как в твоих комитетах. Как в твоей тайной игре на Аляске…

* * *

Рейкьявик. Название, означающее «Дымная Бухта», оправдывало себя. Холодный дождь смешивался с едким дымом от сотен печей, отапливающих низкие, крытые дерном дома. Воздух вонял рыбой, дегтем, влажной шерстью и угольной пылью.

«Святая Мария», втиснутая между потрепанной норвежской шхуной и черным от пыли британским угольщиком, казалась чужеродным лебедем в стае поморников.

Иволгин стоял на квартердеке, наблюдая, как команда, под неусыпным взором Бучмы, принимает последние мешки с углем. Каждый мешок был глотком жизни для паровой машины. Глотком, купленным слишком дорого.

Они стояли в Рейкьявике второй день. Это были два дня нервного ожидания, щемящей тоски по дому и постоянного чувства, что за ними следят. Иволгин знал — следят. «Ворон» не ушел. Он маячил на внешнем рейде, за туманной пеленой, вытянутый, тускло-серый, зловещий, как гроб. Его команда даже не была отпущена на берег. «Ворон» просто ждал, притаившись, как хищник у водопоя.

— Уголь приняли, капитан, — доложил старший помощник Никитин, поднимаясь на мостик. Его лицо было серым от усталости и небритой щетины, но в глазах горел старый огонь. — Пресная вода — полные цистерны. Провиант — на три месяца, если экономить. Соль, медикаменты… все, что смогли найти в этой дыре. — Он кивнул в сторону выхода из бухты. — А тот… все там. Как привидение.

— Вижу, — отозвался Иволгин, не отводя подзорной трубы от силуэта «Ворона». — Он ждет, когда мы выйдем.

— А почему он не взял нас здесь? — спросил Никитин, понизив голос. — В порту? Не захотел скандала?

— Потому что капитан его не дурак, — резко сказал Иволгин. — В порту — свидетели. Власти. Пусть это всего лишь датчане… Захват судна под Андреевским флагом — инцидент. А в открытом море…

Он не договорил. В открытом море можно было устроить «несчастный случай». Исчезновение. Или захват «по подозрению в пиратстве». Без лишних глаз.

Капитан скользнул взглядом по набережной, где толпились зеваки — выродившиеся потомки викингов. И обратил внимание на высокого человека с головы до ног затянутого в черную кожу. Он подошел к вахтенному матросу, дежурившему у трапа. Что сказал ему.

Парень сорвал бескозырку и просемафорил ею на мостик: «Русский. Просит разрешения пройти к капитану». Иволгин махнул рукой — пропустить. Незнакомец ловко взбежал по трапу. Поднялся на квартердек. У него было жесткое обветренное лицо.

— Вы — капитан? — спросил он, ощупывая Иволгина холодными голубыми глазами.

— С кем имею честь?

— Сотрудник Гидрографического департамента, Орлов, Викентий Ильич, — отрекомендовался тот.

Капитан «Святой Марии» не дрогнул не единым мускулом, хотя в голове у него тут же вспыхнула строчка из последней депеши Шабарина «Берегись 'Орлов». И вот перед ним человек, отрекомендовавшийся Орловым. Не его ли следует беречься?

— Вы с какого судна, господин Орлов? Я что-то не вижу в порту других русских кораблей.

— Если позволите, господин капитан, я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз.

Иволгин почувствовал, что Никитин, что стоял за спиной незваного гостя, напрягся.

— Ну что ж, извольте пройти в мою каюту, — сказал капитан и первым начал спускаться с мостика. Проходя мимо камбуза, окликнул стюарда:

— Мекешин! Кофе и сэндвичи на двоих в мою каюту!

Иволгин происходил из семьи завзятых англоманов. У входа в надстройку, он вежливо пропустил чужака вперед. Не хватало, чтобы тот воткнул ему под лопатку нож или выстрелил в затылок. «Берегись Орлов». Для экономии времени ни знаки препинания, ни тем более кавычки в депешах «Петра» не использовались. Вот и понимай, как хочешь.

Отворив дверь своей каюту, капитан «Святой Марии» пропустил гостя внутрь. Вошел сам, оставив дверь приоткрытой. На всякий случай. Орлов огляделся. Иволгин жестом пригласил его садиться в единственный в маленькой каюте стул.

Чужак остался стоять, только вдруг принялся неловко расстегивать левой рукой свой кожаный редингот. Закончив, произнес с виноватой улыбкой:

— Не сочтите за друг, господин капитан. Не могли бы вы помочь мне снять это одеяние. Видите ли, у меня ранена рука.

Иволгин помог ему освободиться от редингота. Орлов во время этой операции болезненно морщился. Когда кожаное одеяние оказалось снято, капитан «Святой Марии» увидел, что рукав сорочки на правой руке разодран, а предплечье наспех забинтовано. И кровь пропитала повязку.

— Я приглашу врача, — сказал Иволгин. — Вашу рану надо осмотреть и перевязать, как следует.

— Буду вам весьма благодарен, — откликнулся гость. — Однако — позже. Сначала — дело… Будьте любезны, господин капитан, предъявите ваши документы! Желательно — капитанский патент.

— А вы не находите, господин Орлов, что это уж слишком? Кто вы собственно такой?

— Скоро вы все узнаете, господин капитан. Я должен сначала убедиться…

Иволгин вынул из запираемого несгораемого ящика свои бумаги. Тут в дверь постучали. Оказалось, что это стюард принес кофе и сэндвичи. Капитан благодарным кивком выставил Мекешина за дверь. В это время Орлов без стеснения рассматривал его документы.

— Все в порядке, господин Иволгин, — пробормотал он. Потом шагнул к двери и плотно ее притворил и понизив голос, добавил: — На востоке солнце встает над Нуткой.

* * *

Последнее слово Лиза произнесла почти шепотом, но я дернулся, как от удара током. Она знает? Или — догадывается? Или просто брякнула наугад? Не хватало мне еще шпионажа в собственной семье…

Я подошел к ней вплотную. Хотел схватить за руки, заставить посмотреть в глаза, и сказать, чтобы она не смела больше говорить о моих делах. Слов не потребовалось. Лиза отшатнулась, как от прикосновения раскаленным железом. По глазам было видно — поняла, что хватила лишку.

— Не надо, — ее голос дрогнул впервые. — Не сейчас. Я устала. Я… не хочу больше разговоров. Не сегодня.

Она обошла меня, направляясь к двери в спальню. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Люби детей, Алексей. Хоть их ты не считай пешками… А меня… оставь в покое. На сегодня.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Я остался один в полутьме детской. Воздух гудел от невысказанного, от ее ледяного гнева и моей беспомощной сейчас ярости. Тень Анны Шварц, безумной и мокрой, висела в комнате тяжелым призраком. Я потушил ночник, оперся лбом о прохладное дерево кроватки Алеши. Дыхание детей казалось единственным якорем в этом море грязи и отчаяния.

«Люби детей… А меня оставь в покое…»

Слова эти жгли. Я повернулся, чтобы уйти, дать жене тот самый «покой», о котором она просила, но пройти мимо двери в нашу спальню, как мимо крепости с поднятым мостом, я не смог — ноги не слушались.

Гнев на себя, на Анну, на весь этот нелепый, грязный мир, смешался с чем-то иным. С дикой, животной тоской. Тоской по жене. По ее теплу, по запаху кожи, по тому забытью, которое только она могла дать. Месяцы разлуки, холодных ночей в казенных кроватях, постоянное напряжение воли, сжатой в кулак — все это обрушилось на меня волной, сметая осторожность и гордость.

Я не постучал. Просто толкнул дверь. Она не была заперта. Елизавета Дмитриевна стояла у зеркала, спиной ко мне, сняв пеньюар. Тонкая сорочка из кремового батиста очерчивала знакомый, любимый до боли изгиб спины, линию бедер.

Лампада перед иконой в углу бросала дрожащий свет на ее обнаженные плечи, на прядь темных волос, упавшую на шею. Она вздрогнула, услышав шаги, но не обернулась. Плечи ее напряглись.

— Лиза… — мой голос был чужим, хриплым от нахлынувшего желания. Я сделал шаг, потом еще один. — Я не могу… Я не уйду. Не сейчас.

Я подошел вплотную. Услышал ее сдержанное дыхание. Увидел, как под тонкой кожей на шее пульсирует жилка. Пахло лавандой, теплой кожей и слезами. Она не отворачивалась, но и не поворачивалась. Замерла, как лань, почуявшая охотника.

— Я просила оставить меня в покое, — шепотом сказала она, но в ее голосе не было прежней ледяной силы. Была усталость. И дрожь. Та самая дрожь, которую я знал.

— Я не могу, — повторил я, и мои руки, будто помимо воли, легли ей на плечи. Кожа под пальцами была прохладной, шелковистой. Она вздрогнула сильнее, но не отстранилась. — Месяцы, Лиза… Месяцы я не дышал. Только работал, воевал, интриговал… Я умираю без тебя. Даже… даже через всю эту грязь. Особенно через нее.

Мои пальцы скользнули вниз, по ее рукам, ощущая под батистом знакомые косточки запястий, тонкость предплечий. Я прижался губами к ее шее, к тому месту под ухом, которое всегда заставляло ее зажмуриваться. Вдохнул глубже. Лаванда, соль слез, ее — родной, единственный запах. Запах дома, которого я лишил себя.

— Алексей… не надо… — она попыталась вырваться, но движение было слабым, половинчатым. Ее тело помнило. Помнило мое. Столько лет вместе — ложь, измена, обиды не могли стереть мышечной памяти, химии притяжения, заложенной глубже любых слов. — Я не хочу… не сейчас… После того, что ты…

Я перекрыл ее слова поцелуем. Не нежным. Жестким, требовательным, полным отчаяния и голода. Она сопротивлялась секунду, губы ее были сжаты. Потом… сдалась. Со стоном, похожим на рыдание. Ее руки поднялись, не оттолкнуть, а вцепиться в мои волосы, притянуть ближе. Поцелуй стал глубоким, влажным, горьким от ее слез, которые текли теперь беззвучно, смешиваясь со вкусом нашего отчаяния.

Мы не шагнули к кровати. Мы рухнули на нее. Одежда была помехой, которую мы рвали, сбрасывали с себя в каком-то безумном, яростном танце. Никакой нежности. Только ярость плоти, заглушающая ярость души. Желание стереть дистанцию, боль, предательство — хотя бы на миг — чистым, животным соединением.

Мои руки сжимали ее бедра, поднимая ее навстречу мне. Ее ноги обвили мою спину, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Мы двигались в жестоком, отчаянном ритме, не глядя друг другу в глаза, стараясь не думать, только чувствовать.

Чувствовать тепло, тесноту, знакомые изгибы, спазм наслаждения, который вырывался стоном из ее горла — стоном, в котором было больше боли, чем радости.

Это не было любовью. Это было забвением. Взрывом темной звезды, ненадолго освещающей бездну между нами. Когда волна схлынула, оставив нас мокрыми, дрожащими, лежащими рядом в темноте, наступила не тишина примирения, а тяжелое, стыдливое молчание.

Я чувствовал, как бьется ее сердце под моей ладонью, прижатой к ее груди. Так же часто, как мое. Но между нами лежало все невысказанное, вся горечь вечера. Страсть не сожгла мосты. Она лишь на миг заставила забыть о пропасти. Я обнял ее, прижал к себе. Она не отстранилась, но и не прижалась. Просто лежала, дыша. Глаза ее в темноте были широко открыты, смотрели в потолок.

— Лиза… — начал я, но слова застряли. Что я мог сказать? Извиниться за Анну? Обещать, что такого больше не будет? Это было бы ложью. Мы оба знали, что моя жизнь — это риск, расчет и постоянная игра с огнем. И люди рядом со мной могут обжечься. Даже она.

— Молчи, — прошептала жена. Ее голос был хриплым, опустошенным. — Просто… молчи. И держи меня. Пока не рассвело.

Я притянул Лизу ближе, вжавшись лицом в ее волосы. Держал. Крепко. Как утопающий держится за обломок. Знал, что утром стена между нами вырастет снова. Что разговоры, наподобие сегодняшнего, еще впереди.

Что враги не дремлют, а Иволгин, возможно, гибнет в океане. Но в эту темную минуту, в тепле ее тела, пахнущего лавандой и мной, было единственное спасение. Краткое, горькое, необходимое, как глоток воды в пустыне. Мы так и заснули — вцепившись друг в друга, не простив, не забыв, но на миг прекратив войну.

Глава 2

Вечный, назойливый питерский дождь, наконец, перестал молотить в окна, но легче от этого не стало. Я только что вернулся из Особого Комитета — с еще одной битвы за новые дороги, за фабрики, за будущее России, которому столь многие сопротивлялись.

Ей богу, на войне легче, чем в кабинетах. Все эти лощеные чинуши, хитрованы купчины — от них устаешь сильнее, чем в штыковой атаке. После часа— другого переливания из пустого в порожнее, у меня начинала болеть не только голова.

От желания разбить эти лощеные рожи ныли уже не только мышцы — кости. Эх, давненько я не брал в руки шашки. В смысле — шашку… Все не досуг… Зря я об этом подумал, как говорится — накликал.

Едва я потянулся к графину с водой, как вдруг дверь распахнулась без стука. Ворвался Верстовский. Лицо его посерело как небо на столицей, в руках он сжимал листок телеграфной депеши, держа его как отравленный кинжал.

— Ваше сиятельство… Екатеринослав… — голос его сорвался. — Губернатор Сиверс… Его карета… Взорвана на Соборной улице. Вместе с женой… и детьми. Никто не выжил. Их всех убило…

Графин выскользнул из моих пальцев, свалился на дорогой персидский ковер с глухим стуком. Вода растеклась темным пятном, смешиваясь с узором. Я не верил своим ушам… Выхватил у жандарма листок, прочитал депешу:

«Ваше высокопревосходительство… Третьего дня… Губернатор Сиверс… Вместе с домочадцами…»

Александр Карлович Сиверс… Тучный, вечно недовольный, но эффективный управленец. Моя крепкая опора в губернии, где я начинал и где столько всего было задумано и сделано. И сколько еще предстоит сделать…

Представляю ужас, какой испытает Лиза, когда узнает об этом… Ведь она знавала жену Сиверса… Да и я ее помню… Она так заразительно смеялась на балу всего-то год назад. И дети… двое мальчишек. Взорваны… От ненависти перехватило дыхание…

— Кто? — слово вырвалось хриплым шепотом.

— Неизвестно. Местные жандармы в недоумении. Депеша пришла с опозданием… Но… — Верстовский протянул другой листок — не телеграфный, а грязный, мятый, будто побывал во многих руках. — Это… нашли утром среди вашей почты, ваше сиятельство.

Я развернул бумагу. Почерк был грубым, угловатым, будто не пером писали, а вырезали ножом. Слова лезли в глаза:

«ПСУ СИВЕРСУ — СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ! ПЕСНЯ СПЕТА! НЕ ДРЕМЛЕТ ПАРТИЯ НАРОДНОГО ДЕЙСТВИЯ! ГОТОВЬСЯ, ШАБАРИН, ПРИСПОСОБЛЯЕМ ПЕТЛЮ И ТЕБЕ, ЦАРСКОМУ ХОЛУЮ, ДУШИТЕЛЮ СВОБОДЫ! КОРОТКА ВЛАСТЬ ПСОВ САМОДЕРЖАВИЯ! ДОЛОЙ ТИРАНОВ! ЗА ВОЛЮ НАРОДНУЮ!»

Ком в горле превратился в ледяную глыбу. Не просто террор. Послание. Личное. Мне. «Петлю приспособляем». Мои пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели. Перед глазами встали лица: Лиза, читающая перед сном. Петя, машущий деревянной саблей. Маленькие Лиза и Алеша, спящие в кроватках. И… взорванная карета. Обгоревшие детские тела. Петлю?..

— Верстовский, — снова заговорил я. — Немедленно. Экстренное совещание. В Третьем отделении, у графа Орлов. Пригласить… Нет, доставить всех, кто нужен.

Через полчаса в кабинете графа Орлова в здании Третьего отделения на Мойке собрались все, кого я велел доставить. За столом — сам шеф жандармов, его замы, представитель Министерства внутренних дел с лицом подлинного цербера закона. Я швырнул на стол мятое письмо «Народного Действия» и депешу о гибели Сиверса.

— Видите? — спросил я, не садясь. — Это не просто убийство. Это объявление войны. Лично мне. И всему, что я делаю. Особому комитету. Будущему Империи.

Граф Орлов, благообразный старик с холодными глазами, покачал головой, тяжело вздохнув:

— Ужасная трагедия, Алексей Петрович. Скверно. Скверно. Жандармы в Екатеринославе бездарны, конечно… Усилим розыск. Все силы бросим…

— Розыск? — перебил его я, стукнув кулаком по столу. Стаканы звякнули. — Они уже здесь, граф! В Петербурге! Они бросили вызов лично! Они знают, где я живу! Они пришли за мной! И за вами, если вы этого не понимаете! Хуже того — за нашим императором! Вспомните Владимирова!

— Ваше сиятельство, выбирайте слова, — зашипел чиновник из МВД. — Мы ведем наблюдение за всеми подозрительными кружками. Аресты воспоследуют…

— Аресты? — я горько усмехнулся, наклонившись к нему. — Вы будете арестовывать призраков?.. Пока они готовят следующий взрыв! Следующей кареты! Моего дома! Или — вашего!.. Они нападают из тени! Значит, и бить по ним нужно тоже из тени! Мне нужны не соглядатаи, а охотники!

Я выпрямился, глядя им в глаза — этим сытым, осторожным бюрократам.

— Я предлагаю создать особые группы. Своего рода эскадроны смерти. Вне всяких формальностей. Из ветеранов-фронтовиков, знающих цену свинцу и стали. Из агентов Третьего отделения, готовых на все. На средства из фондов Комитета и… лично моих. Им — должна быть предоставлена полная свобода рук. Выявление, слежка, ликвидация. Без суда. Без следствия. Без бумаг. На террор следует отвечать террором. Кровь за кровь. Они хотят тайной войны? Они ее получат. И узнают, что такое настоящий имперский порядок.

В кабинете повисло гробовое молчание. Граф Орлов побледнел. Его замы переглянулись. Представитель МВД вскочил:

— Это… это беззаконие, ваше сиятельство! Частные убийцы? Вне контроля Третьего отделения и нашего министерства? Это же хаос! Варварство! Самодержавие держится на законе…

— Самодержавие, — перебил я его ледяным тоном, — держится на силе. На умении отвечать ударом на удар. А закон? Закон хорош для мирного времени. Сейчас война. Война, которую объявили нам. Сиверс и его дети — первые жертвы. Кто следующие? Вы, граф? Ваши дети? Император⁈

Я видел сомнение, страх, отвращение в их глазах. Они боялись моей идеи больше, чем террористов. Боялись ответственности. Боялись царя. Боялись меня.

* * *

— На востоке солнце встает над Нуткой, — повторил Орлов, его голос был низким, ровным, но в нем чувствовалась усталость, не физическая, а глубинная, как у человека, несущего слишком тяжелую тайну. — Вы узнаете этот пароль? Знак того, что я не самозванец. Хотя, глядя на меня, в этом можно усомниться.

Он опустился в кресло и взял чашечку с кофе, и в его серых, холодных глазах Иволгин увидел что-то новое — не ученую сдержанность, не расчет, а отблеск пережитого.

— Я узнаю пароль, — сказал капитан.

— Шабарин… Алексей Петрович… он знал, что «Святой Марии» понадобится проводник там, где карты лгут, а компас сходит с ума. Где лед строит лабиринты, а течения затягивают в ловушки. Там, в проливах между морями Баффина и Бофорта… Это моя стихия. Мое проклятие…

Гидрограф сделал паузу, словно собираясь с силами, чтобы выговорить тяжелые слова. Иволгин молчал, не двигаясь, чувствуя, что этому человеку нужно выговориться.

— Меня вызвали в к нему поздно ночью, — начал Орлов, его взгляд снова уплыл в прошлое. — И не — в кабинет. В «Каменный Мешок». Подвал. Алексей Петрович сидел за дощатым столом, в шинели, ибо там не жарко… Я заметил, что лицо у него… изможденное, но глаза горят. Как у вас сейчас, Григорий Васильевич… Он сказал мне: «Викентий Ильич, мне нужен человек, который знает Арктику как свои пять пальцев, который пройдет там, где другие сядут на мель или умрут во льдах. Человек, которого не купят. Ведь вы — сын своего отца, который погиб не зря… Поедете?» — Гидрограф замолчал, сжав кулаки. — Мой отец… лейтенант-гидрограф Илья Викентьевич Орлов действительно погиб… Его судно раздавило льдами у Шпицбергена пятнадцать лет назад. Официально — несчастный случай, каких хватает в Арктике. Неофициально… Шабарин считает, и не без оснований, что там поработали английские «контрабандисты», не желавшие, чтобы Орлов-старший нанес на карту их тайные фарватеры. Отец был… помехой. Как я могу быть теперь стать для них.

Иволгин кивнул, понимающе. Семейная месть — сильный движитель.

— Куда я должен направиться? — спросил я у Шабарина. — «В Рейкьявик, — ответил тот. — Там вы подниметесь на борт русского судна „Святая Мария“. И проведете его через северные проливы к Клондайку. Это миссия для живых или для мертвых героев. Выбирайте, Викентий Ильич…».

— Почему же вы не поднялись на борт еще в Кронштадте? — спросил капитан.

Его собеседник усмехнулся коротко и безрадостно.

— Путь мой был… мягко говоря, извилистым… Ведь мы не зря встретились с Алексеем Петровичем в «Каменном Мешке», вы вероятно и не знаете, что это такое…

Иволгин пожал плечами.

— Я сидел под стражей, — продолжал Орлов. — Был арестован по подозрению в убийстве англичанина… Даже Шабарину удалось вытащить меня из «Мешка» не сразу… В общем, к отходу «Святой Марии» я не успел… А далее, под чужим именем, с паспортом датского коммивояжера отправился в Гельсингфорс. Оттуда на пароходике в Стокгольм. Шабарин предупредил: «Англичане имеют длинные щупальца. Их агенты рыщут по всем портам, ищут слабые звенья в цепочке нашей агентуры». В Стокгольме я застрял на неделю. Ждал контакта. Им оказалась… прачка из русской миссии. Передала билет на поезд до Копенгагена и конверт с деньгами. В Копенгагене… — Гидрограф поморщился, будто вспоминая что-то неприятное, — … сам воздух пропитан шпионажем. Чувствовалось. Я сменил две гостиницы. Вышел на связь с агентом Шабарина — пожилым владельцем табачной лавки, выходцем из Архангельска. Он нашел мне место на «Северной Чайке» — старой, вонючей рыболовецкой шхуне, шедшей к берегам Исландии за треской. Капитан, хмурый исландец с лицом, как у тролля, получил за меня круглую сумму и приказ — молчать и не задавать вопросов.

Орлов отхлебнул кофе. Его пальцы тонкие и сильные, слегка дрожали.

— Плавание было адским. Шторм в Скагерраке чуть не отправил нас на дно, но позже стало еще хуже. Когда мы подошли к Рейкьявику… — Он замолчал, его глаза остекленели. — Городок, как игрушечный. Домики с травяными крышами, туман, запах рыбы и сероводорода. Я сошел на берег, почувствовав облегчение. Осталось только найти «Святую Марию». Я шел по мокрой от дождя набережной, ища причал, где мог бы стоять на приколе трехмачтовый паровой барк… И тогда меня ударили. Сзади. По голове. Тупым. Тяжелым.

Гидрограф невольно провел рукой по затылку, под волосами.

— Очнулся я в вонючем переулке. Двое. Не исландцы. Один — коренастый, с лицом боксера, другой — тощий, с глазами крысы. Говорили по-английски, с акцентом… ливерпульским, кажется. «Где карты, русский? Где маршрут? Говори — и уйдешь живым». Они знали, кто я. Значит, следили еще с Копенгагена. Или с самого Стокгольма. — Орлов сжал кулаки. — Я молчал. Тогда крысолицый достал нож. Длинный, тонкий, как для потрошения рыбы. Сказал: «Начнем с пальцев, гидрограф. Посмотрим, как ты будешь чертить маршруты без них». Я рванулся… не к выходу. К коренастому. Ударил его в горло основанием ладони. Тот захрипел. Крысолицый вскрикнул, замахнулся ножом… и тут грянул выстрел. Стреляли стороны набережной.

Орлов сделал паузу, переводя дух. В каюте было слышно, как трещит лампа.

— Пуля просвистела рядом. Попала в стену над моей головой. Крысолицый дернулся. Я воспользовался моментом — выбил нож, рванул к выходу. Бежал, не разбирая дороги. Сзади — крики, еще один выстрел. Я почувствовал жгучую боль в руке… как удар раскаленным прутом. Упал. Думал — конец, но нет. Поднялся шум — крики на исландском, беготня. Мои «друзья» смылись. Меня подобрали рыбаки. Пуля прошла навылет, повезло. Исландский лекарь зашил, наложил повязку. Две недели я пролежал, скрываясь на чердаке у старухи-хозяйки таверны, куда меня притащили. А затем моя хозяйка сказала, что в бухте Rússneska skipið — русский корабль… И… вот я здесь…

Иволгин долго молчал. Потом встал, подошел к карте, висевшей на переборке. Его палец ткнул в извилистый, забитый льдами проход между Баффиновым морем и морем Бофорта.

— Так вот почему вы здесь, Викентий Ильич, — сказал он хрипло. — Не просто потому что знаете здешние проливы. Вы знаете и о тех, кто за нами устроил охоту… Верно? — Капитан встретился с глазами Орлова. — Кто они? Британцы?

Гидрограф усмехнулся горько.

— А вы как думаете, Григорий Васильевич? Щупальца какого спрута оплели земной шар? Какова бы ни была цель вашей экспедиции — Лондон хочет забрать себе все. Потому они и гонятся за вами. — Орлов встал, шагнул к карте, что висела над койкой капитана, немалая ее часть представляла белое пятно — в прямом и переносном смысле. — Вам повезло, я знаю лазейки. Знаю, где лед ломается приливом. Знаю, где течение может вынести на чистую воду. Знаю, где можно спрятаться. Отец… он учил меня не только картам. Он учил выживать. Мстить. Не хочу заранее обнадеживать, капитан, но убежден, что мы с вами проведем «Святую Марию». И пусть они только попробуют нас остановить.

* * *

В этот момент дверь кабинета распахнулась. Молодой флигель-адъютант графа Орлова, бледный как полотно, влетел, не обращая внимания на чины:

— Ваше сиятельство! Срочно! Только что… на набережной Фонтанки… покушение на его императорское высочество великого князя Константина Николаевича! Бомба! Брошена в карету! Ранены лошади, кучер убит, охрана… Его высочество чудом жив! Отделался контузией и испугом!

Удара грома не было. Была лишь оглушительная тишина. Тишина, в которой звенел опрокинутый графин в моем кабинете, кричали дети Сиверса в огне, шипел фитиль бомбы под каретой брата царя. Граф Орлов медленно поднялся. Его лицо, еще секунду назад выражавшее нерешительность, стало каменным. Холодные глаза уставились на меня. В них уже не было сомнений. Был ужас. И понимание.

— Алексей Петрович, — его голос звучал хрипло, но твердо. — Ваше предложение… об этих… эскадронах. Оно чудовищно, но… — он задохнулся, глотая воздух. — Но, видимо, иного выхода нет. Готовьте план. Сегодня же. Я представлю его Государю. Лично. Только… ради Бога, полная секретность. Абсолютная.

Я кивнул. Ни слова. Ни торжества. Только ледяная волна облегчения, смешанная с горечью. Я получил карт-бланш. Карт-бланш на войну в тени. На создание машины смерти для уничтожения другой смерти. Цена? Душа. Принципы. Остатки иллюзий. Но Елизавета Дмитриевна, Петя, Лиза, Алеша… их лица вставали передо мной четче, чем когда-либо. Ради них. Ради будущего, которое я пытался выковать из стали и золота.

— Они будут готовы через неделю, — сказал я тихо, поворачиваясь к двери. — Охота начнется. И «Народное Действие» узнает, что значит разбудить настоящего пса. Пса Империи.

Весь день ушел на бумажную волокиту и согласования. Наконец, фельдъегерь доставил из Зимнего пакет. Я вскрыл его. Это был не указ. Письмо. Мне. «Алексей Петрович, я знаю, что сейчас обрушится на тебя, но действия твои одобряю полностью, хотя никакие указы и манифесты на сей счет опубликованы не будут. Действуй. Спаси Империю. Александр».

Я тут же поднес письмо к язычку свечи, понимая, что император не хотел бы, чтобы его прочитал бы кто-нибудь еще, пусть даже историк будущего, который станет изучать это время.

Покончив с письмом, я вышел в коридор Третьего отделения. За моей спиной остался шепот ужаса и несогласия. Передо мной был мрак петербургской ночи, прорезаемый редкими фонарями. Где-то там, в этой сырой темноте, прятались те, кто бросил мне вызов.

Они думали, что посеяли страх. Они не знали, что разбудили хищника. Эскадроны смерти будут моим ответом. Моей петлей для их грязных шей. И пусть Господь простит мне этот шаг. Ибо я уже не мог остановиться. Путь в ад был вымощен не только благими намерениями, но и взорванными каретами и криком детей, охваченных пламенем. И я вступил на него, не оглядываясь.

* * *

«Святая Мария» покинула порт Рейкьявика на рассвете третьего дня. Туман висел низко, цепляясь за воду. Барк скользил по бухте, как призрак. Иволгин приказал не запускать машину — идти на одних парусах. На мостике стояла гробовая тишина. Каждый вслушивался в шум ветра, выискивая в нем гул чужих машин.

Они миновали скалистые берега Фахсафлоуи, вышли в открытые воды Северной Атлантики. Туман начал редеть. И тогда вахтенные увидели его. «Ворон». Он шел параллельным курсом, в двух милях по левому борту. Без флага. Без опознавательных огней, лишь серый силуэт с высокой трубой, из которой валил густой дым. Его паровые машины работали ровно, без надрыва, легко сохраняю дистанцию.

— Курс? — спросил Иволгин, не отрывая глаз от подзорной трубы.

— Зюйд-вест, — ответил штурман Горский. — Идем в Лабрадорское море.

— Полный вперед, — приказал Иволгин. — Паруса на фордевинд. Выжимаем все, что можно.

«Святая Мария» вздрогнула и рванулась вперед, взбивая пенистый бурун. Паруса наполнились попутным ветром. Но «Ворон» даже не увеличил ход. Он просто… следовал. Как тень. Как зловещее напоминание. Его превосходство было оскорбительно очевидным. Он мог догнать их в любой момент, но не делал этого, словно играл в кошки мышки.

Холодный ад сменился штормовым. Воздух стал острым, колючим, как битое стекло. Солнце, даже в полдень, висело низко над горизонтом, бросая длинные, искаженные тени. Вода из серо-зеленой превратилась в чернильно-синюю, тяжелую.

Первые льдины появились, как белые призраки, плывущие навстречу. Потом их стало больше. Маленькие «блинчики», обломки побольше, целые поля битого льда, по которым «Святая Мария» продиралась с глухим скрежетом по обшивке.

«Ворон» не отставал. Он держался в трех-четырех милях позади, его тускло-серый корпус едва выделялся на белом фоне льдов. Иногда бронированный гигант пропадал из виду за ледяным торосом или снежным шквалом, но неизменно появлялся вновь. В упорстве его капитана было что-то нечеловеческое.

На борту «Святой Марии» напряжение достигло точки кипения. Холод проникал сквозь бушлаты, сковывал пальцы, забирался в душу. Постоянное присутствие «Ворона», его молчаливая погоня, действовала на нервы сильнее любого шторма. Матросы шептались. Глаза их бегали. Старый Никифор перестал рассказывать байки — он сидел на баке, уставившись в белесую даль, лицо его было бесстрастным. Даже Калистратов и Ушаков сделались угрюмыми и молчаливыми.

— Он нас загоняет, капитан, — ворчал Горский, придя в каюту капитана. — Загоняет во льды! Смотри! — Он ткнул пальцем в карту, разложенную на столе. — Впереди — пролив Дэвиса. А там — Баффиново море. Льды сомкнутся. И этот «Ворон» просто выждет. Или возьмет нас, как пингвина на льдине. Или мы сами сдадимся, когда уголь кончится, а лед стиснет борта!

Иволгин молчал. Он все понимал. «Ворон» был не просто кораблем. Он был охотником. Не он гнал «Святую Марию» в ледяную ловушку. Она сама туда шла, но капитан «Ворона», экономя силы своего судна, зная, что его железный корпус и мощные машины переживут русский барк в схватке со льдами. Или… или у капитана «Ворона» были иные планы? Может, он ждал, что команда русского корабля, не выдержав психологического давления, взбунтуется? Что капитана Иволгина скинут, как балласт, и сдадут корабль без боя?

— У нас еще есть уголь, Леонид Петрович, — наконец произнес Григорий Васильевич, его голос звучал глухо. — И ветер. И воля. Мы прорвемся.

— Прорвемся? — Горский горько усмехнулся. — Куда? В Баффиново море? Это самоубийство! Нужно поворачивать на юг! К Лабрадору! Пока не поздно! Там у нас есть шанс оторваться в прибрежных туманах, потеряться среди айсбергов…

— Юг — это отступление, — отрезал Иволгин. — Отступление от цели. Возможно, «Ворон» этого как раз и ждет. Он перережет нам путь. Нет. Только вперед. Только на север. Через пролив Дэвиса… Мы пойдем по самой кромке льда. Там, где он тоньше. Это шанс.

— Шанс⁈ — взорвался Горский. — Это не шанс, Григорий Васильевич! Это смертный приговор экипажу! Ты гонишь нас на убой, как скот! Ради чего? Ради того, чего может быть и нет⁈

В каюте повисла тяжелая пауза. Иволгин медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — ледяная буря.

— Ради выполнения приказа, штурман, — произнес он тихо, но так, что Горский невольно отступил на шаг. — Ради долга. Ради России. А кто не готов идти до конца — тот может прыгать за борт прямо сейчас. И плыть к своему «Ворону». Может, ему там место найдется.

Несколько минут они молча смотрели друг на друга — капитан и его верный штурман, связанные долгими годами совместной службы и теперь разделенные пропастью нарастающего безумия этой погони. Гнев и отчаяние боролись в глазах Горского. Потом он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в иллюминаторах.

Иволгин остался один. Он подошел к иллюминатору. За толстым, покрытым инеем стеклом плыли белые громады айсбергов, подернутые синевой. Первые вестники ледяного плена Баффинова моря. А за кормой, в серой дымке, как привязанный злобный пес, следовал «Ворон». Его упорство было страшнее открытой атаки. Оно говорило: «Ваша судьба предрешена. Вы — наши. Рано или поздно».

Он сжал кулаки. Русская Америка была еще так далеко. А льды и «Ворон», словно подвижные губки слесарных тисков, медленно сходились. Нужен был какой-то дерзкий план, который сорвет замысел капитана вражеского корабля.

В дверь капитанской каюты постучали.

Глава 3

Тишина в карете была не просто отсутствием звука. Она была предметной, гулкой, как под куполом Исаакия перед службой. Лишь скрип пересохших кожаных ремней рессор, стук колес по неровному булыжнику Невского, да мерный, убаюкивающе-гипнотический «цок-цок-цок» копыт коренника нарушали эту звенящую пустоту.

Я откинулся на жесткую кожаную спинку, пальцы машинально крутили барабан револьвера. Его тяжесть даровала чувство защищенности. За запотевшим, подрагивающим от толчков стеклом проплывали знакомые фасады — строгие ампирные линии Растрелли, мрачноватая готика Кваренги, все это в промозглых сумерках раннего петербургского вечера.

Фонари еще не зажгли, и город тонул в серой, влажной мути, словно акварель, размытая дождем. Как обычно, я возвращался поздно. Снова. Лиза… Мысль о ней, о том разговоре в детской, о ее пальцах, перебирающих шелк пеньюара, как четки отчаяния, впилась в сознание острой, неотвязной занозой.

Недосказанность между нами густела, как туман над Невой, превращаясь в непроницаемую стену. Я видел глаза жены — не гневные, не обиженные, а… пустые. Как замороженные озера в декабре. Другого эта пустота жгла бы сильнее любого упрека, но не меня… У меня было слишком много дел.

«Тук-тук-тук». Секундомер в голове, заведенный еще в кабинете, отсчитывал последние мгновения до финишной черты предстоящего спектакля. «Тук-тук». «Тук». Взрыв.

Не оглушительный грохот, а скорее глухой, сдавленный «ууухх», будто под землей лопнул гигантский нарыв. Карету не подбросило — ее схлопнуло внутрь себя, как картонный домик под сапогом. Оглушительный треск ломающегося дерева, звон тысячи осколков, острых и холодных, впившихся в бархатную обивку буквально в сантиметре от моего виска.

Крики. Нечеловеческие, перепуганные — кучер Игнат, чей-то визгливый вопль из-за угла, дикое, захлебывающееся ржание лошадей, мечущихся в панике. И запах. Густой, едкий, невыносимый — серы, сожженного дерева, пороховой гари и… крови. Дым, белесый и едкий, мгновенно заполнил пространство, щекотал горло, застилал глаза слезами.

Я не шелохнулся. Не потому, что не испугался. Испуг — это инстинкт. Но его перекрыла волна иной, куда более знакомой энергии — холодной, отточенной ярости. Сработало. Как по нотам.

Сунув револьвер за пазуху, из заранее подготовленной ниши под сиденьем, скрытой от посторонних глаз ложным днищем, моя рука нащупала знакомый, успокаивающе-тяжелый холодок усовершенствованной пашки — по сути, первого в мире пистолета-пулемета.

Дверь кареты была искорежена, ее заклинило. Один резкий удар плечом — и она сорвалась с петель. Я выкатился наружу, но не на мостовую, усыпанную осколками и щепками, а в узкий, вонючий проулок, уводящий к глухой стене какого-то склада.

Мой «двойник» — арестант-смертник Степан, искусно загримированный под меня, которому пообещали помилование и денежное вспомоществование для чахоточной жены и двоих ребятишек, в обмен на эту роль — должен был сейчас лежать там, в дыму и обломках. Если не повезло, бедолаге, то мертвым.

Жалкая, дрожащая пешка. Но необходимая. Мысль о его детях, теперь сиротах по моей воле, меня не мучила. Они вырастут в достатке, получат образование в одной из тех специальных школ, которые я сейчас организовываю, получат профессию и работу.

Прислонившись спиной к холодному, шершавому, покрытому лишайником камню стены, я наблюдал. Хаос был идеальным прикрытием, живой ширмой. Из тени соседнего подъезда, словно вырастая из самой темноты, выскользнули двое.

Мои. Агенты Особого комитета, «невидимки», слившиеся с городом. Тени в человеческом обличье. Иван «Камень» Петров, бывший унтер с Кавказа, и юркий, как ящерица, Федор «Шило» Сомов. Бесшумные, эффективные.

Петров кинулся к перепуганным, но живым лошадям, успокаивал их тихим ворчанием, отводил в сторону, обрезая постромки. Сомов — к дымящимся обломкам кареты, где уже виднелось неестественно скрюченное тело в моем парадном сюртуке с имитацией ордена Святого Владимира.

Ловко, профессионально, «Шило» произвел осмотр места, быстро собрав улики. Я видел, как он нагнулся, поднял что-то мелкое, блеснувшее в последних лучах угасавшего света, бережно завернул в носовой платок. Потом его взгляд нашел меня в проулке — короткий, почти незаметный кивок. Чисто. Как хирургическая операция.

Через несколько минут они были рядом. Петров дышал ровно, лишь в его маленьких, глубоко посаженных глазах горел знакомый холодный огонь ярости, зеркало моей собственной. Сомов, пахнущий дымом и порохом, протянул сверток — платок с уликами.

— Ваше высокопревосходительство, — его голос был тихим, сипловатым, абсолютно лишенным эмоций, как во время чтения погодного бюллетеня. — Обломки детонатора. Кустарщина. Самопал, но… мощный. Гремучка с гвоздями. — Он чуть разжал платок, показав обгоревшие куски проводов, осколки медной обшивки корпуса, крошево металлических шпеньков. — И следы. Напротив, в подворотне дома купца Глебова. Кто-то наблюдал. Окурок… — Сомов чуть принюхался к другому, крошечному свертку в платке, — … английский, «Capstan Navy Cut». И отпечаток подбитого подковкой каблука. Хороший сапог, но подкова стерта неравномерно. Не наш фасон. Не наш пошив.

Я взял платок. Тяжесть обломков, запах гари и тонкий, чуть сладковатый аромат табака смешались в ноздрях. Да, любительщина. Но смертоносная. И след наблюдателя. Петля затягивалась, но не на моей шее. На их. Я скомкал платок с уликами и сунул в глубокий карман шинели. Собственный голос прозвучал хрипло от дыма, но твердо, как сталь, брошенная на наковальню:

— Начинаем «Возмездие». Немедленно. Без шума, без суеты. Как тени. Живых — ко мне, в «Каменный Мешок». Мертвых — в Неву. Пусть ищут. Пусть гадают. И… — я задержал взгляд на Петрове, — глянь, что там со Степаном. Если мертв — похоронить за мой счет. Жену и детей в Вологде обеспечить. Тайно. Пенсия от «Благотворительного фонда Купца Сидорова». Приказ ясен?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — кивнул Петров, в его холодных глазах мелькнуло что-то человеческое.

* * *

Утро ворвалось в мой кабинет в Зимнем не розовым рассветом над Невой, а грохотом типографских машин, отраженным в кричащих, словно раненые птицы, заголовках газет, аккуратно разложенных на полированном столе из карельской березы.

«ПОЗОР! ШАБАРИН ЧУДОМ СПАССЯ ОТ ГНЕВА НАРОДА!» — орала желтая «Пчела». «НАРОДНЫЙ ГНЕВ РАСТЕТ! РЕПРЕССИИ — ТОПЛИВО ДЛЯ ТЕРРОРА!» — вторила ей, прикрываясь либеральным флером, «Столичная мысль».

Карикатура на первой полосе «Пчелы» была особенно ядовита: я, невероятно толстый, с орденами величиной с блюдца, прячусь под столом в истерике, а крошечная бомбочка с фитильком пляшет передо мной; вокруг — плачущие вдовы в черном, сироты с пустыми мисками и жирный кот, доедающий икру. Мастерски злобно. Деньги оппозиции, врагов внутри и снаружи, лились рекой, отравляя умы.

Через час я был уже на Совете попечителей Особого комитета, собравшемся в Малиновом зале. От дыхания двух десятков мужчин и жара каминов в зале было душно. Питерское лето в этом году теплом не радовало, так что окон не открывали. Царь сидел во главе стола, бледный, как мраморная статуя, пальцы нервно перебирали край скатерти.

Его глаза, обычно ясные, сегодня были мутными, избегали встречных взглядов, смотрели куда-то в пространство над головами министров. Попечители — галерея лиц. Одни, как старый князь Оболенский, прятали глаза в ворохе никому не нужных бумаг.

Другие, как саркастичный князь Воронцов, смотрели на меня с немым, но легко читаемым укором: «Довели!». Третьи, как лукавый барон Фитингоф, наблюдали со скрытым, едва уловимым злорадством.

Генерал-адъютант Карпов, начальник сыска Третьего отделения Собственной Его императорского величества канцелярии, наше «всевидящее око», разводил пухлыми руками, его лицо лоснилось от испарины.

— Ваше императорское величество, господа советники… — заговорил он. — Трудные, ох, какие трудные времена! Бомбисты — змеи подколодные, мастера маскировки! Прячутся в самой гуще народа, как тараканы в щелях! Выявить, обезвредить… задача тонкая, требующая времени, осторожности…

— В гуще народа? — спросил я и мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной резкостью, что все вздрогнули, будто получили удар током. Даже царь поднял глаза. Я медленно встал, опираясь ладонями о почти горячую поверхность стола, чувствуя, как каждое звено орденской цепи давит на ключицы. — Они ползают по главной улице столицы, генерал! Взрывают кареты на Невском проспекте средь бела дня! А где ваше «всевидящее око» Где ваша сеть осведомителей? Спят сладким сном в теплых постелях? Или ждут, пока змея ужалит самого Помазанника Божьего⁈ — Я обвел взглядом стол, останавливаясь на тех, кто вчера в кулуарах шептался о «необходимости диалога», о «смягчении курса», о «политической целесообразности». Воронцов отвел глаза. — Мягкотелость, господа, — продолжил я, понизив голос до опасного шепота, который заставил всех наклониться вперед, — это не добродетель! Это лучший корм для террора! Это их воздух! Каждая наша слабина, каждое колебание, каждый вздох сомнения — это кровь на мостовой завтра! Кровь невинных женщин и детей! Вы этого хотите⁈ Вы готовы нести этот крест⁈

Тишина в зале стала гробовой, звенящей. Слышно было, как потрескивают дрова в камине и как тяжело дышит Карпов. Генерал покраснел, как рак, потом побледнел до серого оттенка. Капелька пота скатилась по его виску. Царь смотрел на меня теперь пристально, почти с надеждой, как на последнюю соломинку.

— Сила, — продолжил я, чуть громче, отчеканивая каждое слово, чтобы оно врезалось в сознание, как гвоздь, — Только сила. Точная, безжалостная и мгновенная, как удар карающей десницы Господней. Только она остановит этот хаос, эту чуму, разъедающую тело Империи! Россия не будет трепетать перед крысами, наводнившими ее столицу! Она их раздавит!

Едва я умолк, как заговорил император. Он даже поднялся. Так что пришлось встать всем присутствующим. Заложив руку за борт своего офицерского мундира, Александр в эту минуту стал похож на человека, который будет править Россией почти сто лет спустя. Если, конечно, история ее не изменится радикально, на что я рассчитывал.

Не хватало только трубки и грузинского акцента. Да и глаза были выпуклые романовские и смотрели не с хитроватым прищуром мудрого горца, а с византийской уверенностью в своем праве «царствовать и всем владети…» Старцы в зале притихли, словно уже умерли. Понимали, что слово самодержца будет решающим.

— Власть карать и миловать только в деснице Господней, — заговорил он. — И… в моей, как Помазанника Божьего, но коли Он вручил мне карающий меч, я вправе его вложить в руку того, кто не поднимет ее на невинного, но отнимет жизнь у того, кто стремится отнять ее у других. Человек, в руки которого я вверяю сейчас этот меч, находится среди вас, господа. Он уже доказал своей службой интересам Империи, своей верностью Престолу, любовью к Богу и Отечеству, что не посрамит честного имени русского дворянина, сколь жестокими бы его деяния ни казались тем, кто излишне мягкосердечен к нашим врагам. Посему всем министерствам и департаментам империи, всем ее служащим, надлежит повиноваться ему, как мне самому. Любое противодействие этому человеку — по злому ли умыслу, по недоумию ли — будет расцениваться мною, как государственная измена, со всеми вытекающими из оного последствиями. Доведите сие до своих подчиненных, господа, советники. Разумеется — негласно.

* * *

«Щит Империи». Так я назвал их. Не «Черные Вепри», как предлагал кто-то из моих помощников. Слишком зверино и примитивно. Щит. Защита. Сталь, закаленная в горниле. Команда отборных, верных только мне, прошедших через ад Крымской войны, Константинополя, Варшавы, Марселя и уже познавшие мрак питерского подполья.

Эскадроны смерти? Возможно. Но это был мой скальпель, острый и беспощадный, вскрывающий гниющую плоть столицы. Я чувствовал их присутствие даже здесь, за толстыми стенами Зимнего — тени, готовые к действию.

И посему, получив полное одобрение самого венценосца, той же ночью я выпустил «Щит» на охоту. Петербург погрузился во влажный, холодный сумрак, пронизанный редкими огнями фонарей, отражавшимися в лужах, как слепые глаза.

Как призраки, выныривая из колодцев дворов и черных пастей подворотен, мои щитоносцы пресекали готовящиеся преступления. Не только — террор. Грабеж, убийство, изнасилование — любой криминал.

Не лязг сабель, не горделивые выкрики — тихий скрип дверей, взломанных ломами, обмотанными тряпьем, приглушенные хрипы в темноте, короткие, как выдох, команды. Так осуществлялись облавы на явочных квартирах в районе Сенной площади, где вонь дешевой харчевни смешивалась с запахом нищеты и гнили.

На конспиративных мастерских в мрачных доходных домах Коломны, где под видом часовщиков или аптекарей бомбисты варили свои адские смеси. Щитоносцы находили банки с едкой кислотой, склянки с ртутью, обрезки медных проводов, литографские шрифты, которыми печатались проклятия «тирану Шабарину» и корявые чертежи новых бомб, придуманных «народными мстителями». Каждая находка была красноречивее любых газетных пасквилей. Улики упаковывались в мешки, как урожай смерти.

Бывали и перестрелки. Короткие, яростные вспышки во тьме трущоб у Обводного канала. Оранжевые сполохи выстрелов, режущие ночь, крики боли, больше похожие на стон, глухие удары прикладов о кость и плоть.

Мои люди не брали пленных в горячке боя. Никакой пощады, никаких сантиментов. Я требовал результатов, а не зверства ради зверств. Но эффективность в этой грязной войне часто выглядела как немотивированная жестокость для тех, кто не видел, как выглядит человек после взрыва гремучей ртути, в банке, начиненной гвоздями. Кто не слышал предсмертного хрипа невинного кучера или ребенка, пробегавшего мимо.

И город просыпался другим. Да, страх витал в сыром утреннем воздухе, густой, липкий, осязаемый. Его можно было вдохнуть, как туман. Но это был уже не только страх перед невидимым, вездесущим террором. Это был и страх перед безжалостной, неумолимой мощью «Щита». Передо мной. Петля затягивалась туже, сжимая глотку столицы. Город замер, прислушиваясь к шагам в ночи, к скрипу ступеней. Даже звон колоколов с колокольни Петропавловской крепости звучал как погребальный набат.

Я тоже не отсиживался в сторонке в то мокрое питерское лето, прочувствовав на себе всю ее сырость, которая была не просто влажностью, а живой, пронизывающей до костей субстанцией. Она же сочилась по серым, покрытым мерзлой слизью и чем-то бурым, похожим на запекшуюся кровь, стенам подвала.

Сырость впитывалась в толстое сукно моей шинели, пробиралась под воротник мундира, смешивалась с едким запахом человеческого пота, страха, рвоты и старой крови, въевшейся в каменный пол. Это место — сырой, низкий, как склеп, подвал под казармами моих «щитоносцев» на Галерной улице — существовало вне официальных протоколов, вне законов, написанных для солнечного света. Здесь царили законы тени, войны и возмездия. Воздух был тяжелым, словно его можно было резать ножом.

Я приезжал сюда для того, чтобы вести допросы. И вот передо мною, на грубом стуле, привязанный веревками к спинке, сидел очередной подследственный. Молодой. Лет двадцати, не больше. Лицо бледное, восковое, с огромным сине-багровым фонарем под левым глазом. Губа распухла, запекшаяся кровь бороздкой тянулась от уголка рта к подбородку. А вот глаза… Глаза светились фанатичным, неистовым внутренним огнем.

Кто он? Студент Практического технологического института? Рабочий с Чугунолитейного? Неважно. Его взяли вчера на полуподвальной конспиративной квартире в Песках, с двумя фунтами гремучей ртути в банке и пачкой листовок. Не рядовой боевик. Связной. Координатор мелкой ячейки. Звали его, по документам, Егор Семенов.

Я стоял перед ним, сняв волглую шинель и оставшись в темно-зеленом мундире без знаков различия и регалий. Незачем сбивать допрашиваемого с панталыку золотом шитья и орденскими звездами. При виде высокопоставленного чиновника, он сразу почувствует себя героем, борцом с самодержавием. А должен почувствовать себя вошью, гнидой, которую раздавить не жалко.

Понятно, что я не собирался кричать на него. Тем более — мордовать. Щитоносцы не жандармы и не палачи. Мы — карающий меч контрреволюции. Телесные истязания — удел слабых, глупых и отчаявшихся. А я смотрел Семенову в глаза. Холодно. Пристально. Без ненависти, но и без жалости. Как ученый на интересный, но опасный экземпляр.

Мой заместитель, Седов, настоящая каменная глыба с лицом, изъеденным оспой, как после дроби, стоял у железной двери, неподвижный, слившись с тенью. Его дыхания не было слышно. Он его затаил, чтобы не пропустить ни одного слова, которое будет произнесено здесь — ни моего, ни подследственного.

* * *

— Егор, — начал я тихо, почти ласково, как разговаривают с запуганным зверьком. Голос звучал странно гулко в каменном мешке. — Ты не убийца. Не чудовище. Ты… заблудший. Одураченный. Использованный. Твои друзья, те, кто дал тебе эту банку со смертью, однажды пытались меня убить. Знаешь? — Я сделал паузу, давая словам впитаться, как яду, и увидел, как его зрачки чуть расширились. — В карете был не я. Арестант. Бывший солдат. Звали его Степаном. У него остались жена, Марья, и двое детей в Вологде. Девчонка Аленка, лет восьми, и мальчишка Ванька, пяти лет. Сироты теперь, Егор. Благодаря тебе. И твоим друзьям. Благодаря этой гремучке в банке.

Фанатичный блеск в глазах Егора дрогнул. В глубине, за огнем ненависти, мелькнуло что-то другое — растерянность? Крайне слабая, но все же жалость? Я продолжил, методично, как хирург, вскрывающий нарыв:

— Ты веришь, что твои банки, твои бомбы принесут свет? Свободу? Всеобщее счастье? Взгляни сюда. — Я кивнул Седову. Тот молча шагнул вперед, его сапоги глухо стукнули по камню. Он бросил на пол у ног Егора пачку тех самых листовок, изъятых в Песках. А сверху — аккуратно положил фотографию в деревянной рамке. Старая, выцветшая. Пожилая женщина с усталым, но добрым лицом, мужчина в мещанском сюртуке с бакенбардами, двое детей — девочка с косичками и мальчик в гимназической форме. Обычная разночинская семья. — Твои хозяева, Егор. Знакомы? «Пламенник» и его ближний круг. Живут в хорошей, теплой квартире на Английском проспекте. Пьют дорогой цейлонский чай из фарфоровых чашек. Пишут воззвания о страданиях народа, о его гневе. А посылают на смерть таких, как ты. И таких, как Степан. Ты — расходный материал в их большой игре. В чужой игре, Егор. Чьей?

Егор напрягся всем телом, губы задрожали, обнажая сцепленные зубы. Он попытался отвернуться, резко дернув головой. Седов, не меняя выражения лица, грубо, одним движением огромной лапы, вернул его голову лицом ко мне. Костлявые пальцы моего зама впились в щеку парня.

— Кто платит, Егор? — Мой голос стал жестче. — Кто дает деньги на квартиру на Английском проспекте? На кислоту? На хорошую бумагу для листовок? На тот самый дорогой чай? Чьи интересы ты обслуживаешь, разнося по городу банки со смертью? Чьи⁈

Последнее слово прозвучало как удар хлыста. Я не ожидал прорыва. Но он случился. Не от страха перед болью, которую Седов мог причинить легко. От внезапной, дикой ярости преданного дурака. От острого, как нож, осознания, что его «святое дело», его жертвенность — всего лишь грязная ложь, прикрытие для чужих целей. Его лицо исказилось гримасой бессильной злобы.

— Не знаю! — выкрикнул он хрипло, срываясь, слюна брызнула из распухшего рта. — Не знаю имен! Клянусь! Деньги… приходят через Ригу! Контора… «Балтийская торговая компания»… Ящики с «оборудованием»… с пометкой «Лондон»! Консульство… их курьеры, в бархатных ливреях… всегда… всегда курят! Этот… этот английский табак! Пахнет… как в аду! Вы — тиран! Палач! Но… они… они используют нас! Как скот! Как пушечное мясо!

Он затих, задыхаясь, судорожно глотая воздух, плевая на пол кровавой слюной.

«Балтийская торговая компания». Рига. Ящики «оборудования» из Лондона. Курьеры консульства. Английский табак. Все совпало с уликами, которые мы собирали на месте терактов или изымали на конспиративных квартирах. Не прямое указание на Форин-офис, конечно, но нить прослеживается достаточно ясно, как лед на Неве. Очень, и очень ясно.

Я отступил на шаг. Сырость подвала вдруг показалась не просто влажностью, а ледяным дыханием далекого, туманного острова, донесшимся через тысячи верст. Не «Народное действие» было истинным врагом. Оно было лишь оружием. Топором в руках кузнеца. И кузница эта стояла не где-нибудь, а на берегах Темзы. Истинный враг дышал ненавистью к возрождающейся России, к ее будущему. Ветер дул с запада. Несло холодом, запахом пороха и сладковатым дымком «Capstan Navy Cut». Внезапно, с невероятной ясностью, я вспомнил запах табака, который распространял вокруг себя британский военный атташе Монтгомери во время нашей встречи у австрийского министра иностранных дел.

— Перевести в камеру, — приказал я Седову. — Отдельную. Сухую. Накормить. Перевязать раны. И пусть доктор осмотрит его.

Сказав это, я больше не смотрел на Семенова, а направился к выходу, к узкой, скрипучей лестнице, ведущей наверх, в мир света и условностей. Данных накапливалось все больше, затягивая петлю доказательств причастности британских властей к «внезапному» взрыву в России революционной активности.

Теперь я знал, куда направить не только «Щит», но и тонкие щупальца дипломатии, финансового давления. Война вышла на новый, куда более опасный уровень. Ветер с Темзы грозил стать ураганом, способным смести все на своем пути. И я обязан был встретить его во всеоружии, не дрогнув.

Правда, одного давления и дипломатической игры мало. Лондон должен почувствовать на себе всю тяжесть русского возмездия. Веками англичанка гадила безнаказанно, встречая любой отпор недоуменным: «And what about us? — А нас-то за что?». А — за все! За кровь невинных! За то, что вы всюду суете свой сопливый нос и гадите, гадите, гадите…

Глава 4

Холодное утро билось в высокие окна кабинета в Зимнем, отражаясь в полированной поверхности стола, как в замерзшем озере. Запах свежей газетной бумаги, все еще кричащей о «позоре» и «бессилии», смешивался с терпким ароматом кофе и запахом горячего воска от только что вскрытых конвертов с донесениями.

Я стоял у окна, глядя, как первые лучи осеннего солнца, бледные и робкие, цепляются за позолоту шпиля Адмиралтейства, пытаясь растопить ранний иней на его игле. Мысль о Егоре из подвала, о его фанатичных глазах и кровавой слюне, о сладковатом запахе «Capstan» и нити, ведущей к Темзе, была как заноза. И для того, чтобы ее вытащить требовалась иголка особого рода. Здесь скальпеля «Щита» не достаточно, здесь требовался инструмент мощнее.

— Ваше высокопревосходительство, — тихий голос прервал мои размышления.

Я все-таки обзавелся молодым расторопным секретарем, Фомку оставил для домашних хлопот. Молодой чиновник, поблескивая стеклышками очков, стоял передо мною, держа в руках папку с гербом.

— Проект Устава Императорского института прикладных наук и технологий одобрен его величеством. И… господа ученые ждут в Синем зале.

Я кивнул, не отрывая взгляда от шпиля. «Одобрен». Одно слово, но какая борьба стояла за ним! Колебания царя, ворчание казначея Фитингофа о «непомерных расходах», язвительные намеки моего старого союзника Воронцова, что «России нужны не ракеты, а грамотные земские учителя». Но я продавил. Сила не только в страхе, но и в видении. Видении грядущей мощи Империи.

Синюю залу заполняло необычное для дворца оживление. Запах дорогого сукна и пудры смешивался здесь с едва уловимыми химическими нотами — скипидаром, кислотой, металлом. Не придворные львы, а люди иного склада.

Профессор Якоби, седой, с птичьим профилем и живыми, мерцающими от нетерпения глазами, что-то горячо обсуждал с бароном Шиллингом-младшим, сыном умершего изобретателя телеграфа, размахивая листком с формулами.

Химик Зинин, плотный, с окладистой бородой и спокойным, как глубокое озеро, взглядом, внимательно слушал молодого, пылкого Обухова-младшего, металлурга, чьи руки, покрытые мелкими ожогами и следами металлической пыли, жестикулировали, описывая свойства новой стали.

Полковник Константинов, грузноватый, круглолицый, больше похожий на доброго дядюшку, чем на талантливого инженера-ракетчика, стоял чуть в стороне, стискивая свернутый в трубку чертеж, который принес по моей просьбе. В воздухе витала энергия открытий, смелая мысль, вырвавшаяся из пыльных аудиторий на волю.

— Господа, — мой голос мягко, но властно прервал гул. Все обернулись, смолкли. Я почувствовал их взгляды — смесь надежды, любопытства и осторожного недоверия ученого к чиновнику высокого ранга. — Его императорское величество соизволили утвердить Устав. Императорский институт прикладных наук и технологий рождается сегодня. — Я позволил себе легкую улыбку. — Не в парадных речах, а в делах. Вот ваши назначения и… ключи.

Я подошел к столу, где лежали тяжелые связки ключей и папки с печатями. Каждому — здание под лаборатории на Васильевском острове, средства из моего личного фонда и самого императора — в обход Фитингофа. Право набирать лучших выпускников университетов и организуемых попутно технических училищ, независимо от их сословного статуса.

По глазам ученых мужей было видно, как воодушевлены они открывающимися возможностями. Я знал, что Якоби уже завершает разработку новых гальванических батарей. Обухов колдует на легированными сплавами, а Константинов мечтает о куда более мощных боевых ракетах.

— Профессор Якоби, — я обратился к старому электротехнику, — помните, нам нужны генераторы переменного тока, электрические двигатели, ну и батареи, разумеется. Это будущее наших заводов, машин на суше и на море, средств связи. Доведите все это до ума. Барон Шиллинг, ваш телеграф должен опутать Империю проводами быстрее, чем осенняя паутина — лес. Господин Зинин, без ваших новых соединений — ни пороха надежного, ни красок стойких, ни лекарств. Господин Обухов… — Я взял со стола небольшой образец — обломок английской корабельной брони, привезенный нашим агентом. Он был тяжел, прочен, отливал холодным, мертвенным блеском. — Наша сталь должна быть крепче. Легче. Дешевле. Это — щит флота и меч армии. Полковник Константинов… — Я повернулся к ракетчику. — Ваши «игрушки» должны научиться лететь дальше, бить точнее. Голос России должен быть услышан даже… за океаном. Готовьте испытания. Тайно, разумеется. В случае успеха — подумаем о серийном производстве.

Ученые один за другим брали ключи и папки и спешно откланивались. Им не терпелось приступить к работе. Остался, как мы заранее условились, лишь Константин Иванович Константинов. Я провожал ученых взглядом, думая о том, что многие годы эти лучшие умы Империи сталкивались с непониманием чиновников и жадностью финансистов. Да и общество относилось к разработкам отечественных гениев с недоверием и пренебрежением. Куда, дескать, нам с нашим кувшинным рылом да в калашный ряд.

Я кивнул ракетчику и он принялся раскатывать свой чертеж на большом круглом столе.

— Алексей Петрович, — начал полковник, когда я подошел к столу. — Вот разные вариант конструкции и компоновки пускового станка.

Она начал показывать свои чертежи. Я перебрал листы, нашел схему знакомую до боли. Несколько направляющих, идущих параллельно друг другу. «Катюша», только без автомобиля.

Если на суше использовать, то придется таскать лошадями, потом их распрягать и уводить подальше. А вот на пароходе такую можно сделать стационарной. А именно применение на флоте меня сейчас интересовало больше всего. Я невольно просвистел «Катюшу».

— Что это за мелодия, ваше сиятельство? — заинтересовался Константинов.

— «И бойцу на дальнем пограничьи от Катюши передай привет…» — напел я и добавил: — Продолжайте разрабатывать вот эту схему, Константин Иванович. Подумайте над вариантом корабельной установки.

* * *

— Войдите! — сказал Иволгин.

Дверь открылась. На пороге каюты появился Орлов.

— Добрый день, Григорий Васильевич, — сказал он. — Я не один.

— Здравствуйте, Викентий Ильич. Пусть ваш товарищ тоже войдет.

Вслед за гидрографом в каюту буквально протиснулся охотник-промысловик Кожин. Капитан «Святой Марии» пригласил их садится. Гости кое-как разместились в тесной каюте.

— Разговор у нас будет секретный, Григорий Васильевич, — предупредил Орлов.

Иволгин кивнул и налил пришедшим своего любимого рому. Гидрограф пригубил. А аляскинский охотник опрокинул бокал надо ртом, крякнул, поморщился, отер усы.

— Эта бесконечная погоня начинает заметно влиять на умонастроения команды, — без обиняков начал Орлов. — Уйти от «Ворона» мы не сможем. Действия его экипажа предсказать невозможно. Выход один — превратиться из загоняемой дичи — в хищника.

Кожин согласно покивал.

— Что вы имеете в виду? — спросил капитан «Святой Марии». — У нас всего одна шабаринка на борту и четыре пулемета. Если мы откроем о британцам огонь, они нас в щепки разнесут.

— Верно! — кивнул гидрограф. — Об открытом нападении не может быть и речи. Нужно обездвижить корабль противника и захватить его капитана в заложники. При этом, «Святая Мария» должна оставаться недосягаемой для артиллерии британцев.

— И как вы намерены обездвижить бронированный паровой фрегат?

— А вот — как! — произнес Орлов и развернул карту проливов Баффинова моря.

* * *

На учрежденный по высочайшему повелению День Русской Учености, когда должно было состояться торжественное открытие трех новых университетов — в Екатеринославе, Нижнем Новгороде и Томске — я отправился в родной Екатеринослав. Благо его теперь связывала железнодорожная ветка с Харьковым.

И вот в теплый сентябрьский денек я стоял на кафедре в переполненной, душной от дыхания сотен людей аудитории здания бывшей Екатеринославской гимназии, которая приютила студентов и преподавателей, покуда не будет воздвигнут комплекс зданий для самого Университета.

В гимназии провели ремонт, так что запах свежей краски, древесной пыли, юношеского пота и женских духов гулял по залу для проведения торжественных актов. Передо мной было море молодых лиц. Разночинские, поповские, дворянские, купеческие, крестьянские и сыновья рабочих, допущенных к высшему образованию по особому указу. На задних рядах — местные сановники, промышленники, их жены и дочери. Явно пришли, чтобы полюбоваться на парней.

— Господа студенты! — Мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал гулко. — Вы стоите не просто в стенах гимназии, ныне преобразованной в Университет. Вы стоите на пороге новой эпохи! Эпохи, где знание — не роскошь для избранных, а насущный хлеб Империи! — Я видел, как загораются глаза у парней, особенно у тех, чьи лица были обветрены и суровы. — Там, за этими стенами, куют сталь, тянут рельсы, строят машины. Это делают отцы многих из вас, но без ваших умов, без света науки, все это — лишь слепая сила! Ученый, инженер, исследователь — вот новые солдаты России! Солдаты на поле прогресса! Ваша битва — не за клочок земли, а за будущее! За то, чтобы русская мысль, русское слово, русское изобретение звучало громко и гордо на весь мир! Чтобы наша сталь была крепче, наши машины — умнее, наши корабли — быстрее! Знание — вот новая сталь России! И вы — ее кузнецы!

Аплодисменты были сначала робкими, потом перешли в громовые овации. Я видел слезы на глазах у старика-профессора, восторг на молодых лицах. Контраст с ночными акциями «Щита», с сырыми подвалами и ненавистью «народных освободителей» был разителен, почти болезнен. Две стороны одной медали. Молот и наковальня. Инвестиции в будущее против отчаянной борьбы с ползучей интервенцией в настоящем.

После моего выступления, начались речи профессоров и даже некоторых студентов. Потом был объявлен банкет. И не только для высокопоставленных лиц — для всех присутствующих в зале. Одного ресторана Морица не хватило, чтобы вместить всех гостей. Пришлось арендовать все приличные заведения в городе. За что местные рестораторы были мне безмерно благодарны. Простой народ тоже не остался в стороне от Дня Русской Учености.

К нему была приурочена специальная ярмарка, где можно было торговать чем угодно, но купцы, предлагавшие товары касающиеся народного просвещения — книги, тетради, карандаши, наглядные пособия — получали льготу по выплате податей. Здесь же устраивались представления, но необычные балаганы с кривляющимися скоморохами и тягающими пудовые гири силачами, а спектакли с научными сюжетами — путешествиями в дальние страны и таинственными изобретениями безумных ученых.

Огромной популярностью пользовались две постановки, созданными силами местного театра и, увы, на мои деньги. Это «Путешествие на Луну», по новой повести князя Одоевского, опубликованной с продолжением в журнале «Электрическая жизнь», и «Чудовище Франкенштейна» по роману британки Мэри Шелли. Правда, без балагана все же не обошлось.

Чего только стоили мало одетые танцовщицы, задирающие ноги на стартовой площадке эфиролета, отправляющегося на наш естественный спутник. Или пожирающий людей заживо безымянный монстр, который был создан — по сюжету пьесы — немецким ученым русского подданства по фамилии Франкенштейн в Олонецкой губернии.

Ничего. Лиха беда начало. Вон как пацаны у афиш крутятся, медяки считают. Билеты-то не дешевы! Я, оставив охрану у входа в шатер, где шли представления, вошел внутрь, направившись прямиком в закуток антрепренера, господина Вертопрахова. Увидев меня, он вскочил, принялся кланяться, предложил чаю.

— В другой раз, Серафим Ионыч, — сказал я. — У меня вот какое дело к вам. Пусть ваши зазывалы объявят, что детей обоего пола, в возрасте от двенадцати до шестнадцати проходят на представление «Путешествие на Луну» бесплатно. Вернее — за мой счет. Я распоряжусь.

— Всенепременно исполню, Алексей Петрович!

— Только, Серафим Ионыч, уберите в от греха подальше девиц из кордебалета. А то Синод ваше представление прикроет.

* * *

Кабинет в Зимнем казался уютным после екатеринославского ливня, который обрушился на город в день моего отъезда, но напряжение в нем висело гуще дыма от камина. Передо мной — не ученые мужи, а столпы земные: представитель Святейшего Синода, владыка Антоний, с лицом аскета, но умными, проницательными глазами; и трое «китов» русского капитала — Кокорев, плотный, краснолицый, с цепким взглядом хозяина жизни; Солдатенков, сухой, элегантный, с манерами аристократа; Демидов, потомок горных королей Урала, мощный, молчаливый, с тяжелым взглядом.

— Господа, — начал я без преамбул, раскладывая на столе свежие газеты с отчетом о об открытии университетов и… менее приятные экземпляры с карикатурами и криками о «провале». — Вы видите две России. Одна — строит университеты, рвется вперед. Другая — невежественна, темна, легковерна. И именно во тьме второй России плодятся мифы о «тиране Шабарине», растут корни террора, как поганки после дождя! Неграмотный мужик — легкая добыча для любого бунтовщика, для любой вражеской пропаганды! Он не прочтет статьи и рассказы в «Электрической жизни», не поймет выгоды ваших заводов! Он услышит лишь ересь, сулящую рай на земле ценой крови! — Я ударил кулаком по газете с карикатурой. — И эта кровь может быть вашей! Кровью ваших детей!

Кокорев нахмурился, постукивая толстыми пальцами по ручке кресла. Солдатенков приподнял бровь. Демидов не шелохнулся. Владыка Антоний сложил руки на животе, его лицо было непроницаемо.

— Потому, — продолжил я, смягчая тон, но не нажим, — я учреждаю Высочайшую комиссию по всенародному просвещению и ликвидации безграмотности. Но одной комиссии мало. Нужны школы. Тысячи школ! В каждом селе! В каждой слободе! Нужны книги, азбуки, учителя! Нужен «Школьный фонд». — Я посмотрел на купцов. — И я обращаюсь к вам, столпы русского предпринимательства, к вашей мудрости и патриотизму. Жертвуйте! Не только на храмы — на школы! Каждая построенная школа — не просто здание. Это — крепость! Крепость против тьмы, суеверий и бунта! Крепость, защищающая ваши капиталы, ваше дело, ваше будущее и будущее ваших детей в сильной России!

Повисла тишина. Тяжелая, как чугунная ограда Летнего сада. Кокорев первым нарушил молчание:

— Школа — дело богоугодное, Алексей Петрович. Но мужик, грамотный — он же хитрее! Требовательнее! Платить за обучение не будет, а жалование захочет побольше!

— Василий Александрович, — парировал я, — темный мужик сожжет ваш завод во время бунта, не понимая, что лишает себя работы. Грамотный мужик — ваш лучший работник, понимающий свою выгоду. Он купит ваши ситцы, ваши инструменты, вашу сталь. Он расширит ваш рынок! И он не поверит первому крикуну о «земле и воле»! Он прочтет законы и поймет, кто ему враг, а кто — защитник.

Солдатенков кивнул, почти незаметно:

— Логично. Просвещение — вложение. В покой государства и безопасность торговли. Я внесу.

— И я, — глухо проговорил Демидов. — На Урале школ не хватает. Людей толковых — тоже.

Кокорев вздохнул, но кивнул:

— Ладно уж… внесем. Но с отчетностью, Алексей Петрович! Чтоб не разворовали!

— Отчетность будет прозрачной, как слеза, — пообещал я. Потом повернулся к владыке Антонию. — Ваше высокопреосвященство. Церковь — опора народа. Священник в селе — самый уважаемый человек. Его слово — закон. Я предлагаю союз. Государство даст средства, учебники. Церковь — помещения приходов, кадры. Священники — учителя грамоты. Ведь грамота — ключ! Ключ к Слову Божьему, к пониманию Писания, к истинной вере и… к преданности Царю-Батюшке. — Я сделал ударение на последнем. — Тьма невежества — поле для ересей и бунта. Свет знания под сенью Церкви — залог благочестия и верности престолу.

Владыка Антоний медленно поднял глаза. В них читалась вековая мудрость и понимание тонкости моей игры.

— Дело благое, господин вице-канцлер, — произнес он веско. — Просвещение народа во славу Божию и на благо Отечества — долг пастырей. Синод рассмотрит ваше предложение. Благосклонно. Но… — он поднял палец, — учебники должны проходить церковную цензуру. Чтоб не затесалось вольнодумство под видом азбуки.

— Разумеется, ваше высокопреосвященство, — я склонил голову. — Слово Божие и верность Престолу — основа основ. В узор народного просвещения нужно вплести золотые нити купеческих капиталов и суровые нити церковного авторитета.

* * *

Теплый круг света от настольной керосинки лег на карту Северной Америки, где моей рукой был обведен красным карандашом район Клондайка. Новостей от Иволгина или Орлова по-прежнему не было. И это меня изрядно беспокоило.

Я понимал, что сейчас они движутся через ледовые поля в проливах между морями Баффина и Бофорта. Сам по себе этот путь для парового барка не легок, а если учитывать, что за ними гонится британский бронированный пароход «Ворон», под командованием Маккартура — опытного морского хищника — то выполнение задачи и вовсе становилось призрачным. А выполнить ее было необходимо.

Золото. Оно было! Тот самый Клондайк, легенда, которая должна стать явью, будущим Империи, но чтобы начать добывать это золото в экономически оправданных количествах, одной разведки мало — нужны люди, машины, политические решения и… деньги.

Огромные деньги. Те самые, которые с таким скрипом выделялись сейчас на институты и школы, за которые Фитингоф держался как скупой рыцарь за свои сундуки. Просить у царя? Он и так на грани недовольства мною после всех этих терактов и ультиматумов. Фитингоф завопит о разорении. Щербатов заноет о «ненужной авантюре на краю света».

Я встал, подошел к окну. Ночь. Петербург спал, или делал вид. Где-то там, в темноте, ползали «змеи» «Пламенника», шипели английские шпионы, копошились министры-предатели. Золото было реальным, но недосягаемым. Нужен был ход. Гениальный? Отчаянный? Рискованный до безумия.

Идея родилась внезапно, как вспышка магния в темной комнате. Виртуальное золото. Игра на жадности и страхе. Я сел за стол, схватил лист бумаги и начал писать быстро, почти неразборчиво, шифруя мысли в код для своего самого надежного лондонского агента — «Джеймса Бонда».

«Срочно. Максимально желтая пресса. „The Star“, „The Penny Dreadful“, все, кто любит сенсации. Вброс: „Русские нашли Эльдорадо на Аляске! Небывалые запасы золота в долине реки Маккензи (указание ложное)! Богатства хватит, чтобы скупить весь Лондон! Царь станет богаче Креза! Угроза британскому торговому превосходству!“ Подробности: экспедиция под руководством капитана Иволгина (имя подлинное), образцы невероятного качества, планы немедленной промышленной добычи. Источник — „высокопоставленный аноним в русском МИДе“. Цель: паника, жадность, истерия. Должны клюнуть. Ш.»

Я оторвал лист, сложил его вчетверо, запечатал сургучом с личной печатью без герба. Вызвал Петрова.

— Передать агенту ноль ноль семь в Лондон. Самым быстрым и надежным путем. Жизненно важно. Приказ — выполнить немедленно по получении.

Петров взял письмо, спрятал во внутренний карман, кивнул:

— Понял. Будет исполнено.

Он исчез в темноте коридора. Я остался один. Карта Аляски лежала передо мной, красный круг Клондайка горел, как раскаленный уголь. Я только что поджег фитиль информационной бомбы. Она взорвется в Лондоне, но осколки должны были прилететь в Петербург… и принести мне золото. Виртуальное. Пока. Остальное зависело от Иволгина, от Орлова, от «Святой Марии» и от того, сумею ли я сыграть на человеческой алчности лучше, чем англичане играли на человеческом отчаянии.

За окном завыл ветер. Он дул с запада. С Темзы. Я почувствовал его холодное дыхание на щеке. Игра началась. По-крупному. Да, я только что выпустил бумажного тигра. Даже — двух. Тигров по имени Жадность и Страх. Теперь они помчатся по коридорам Форин-офиса, по биржевым залам Сити, по редакциям желтых газет. Что они натворят? Панику? Истерию? Желание любой ценой перехватить этот призрак золота?

Риск был огромен. Это могло спровоцировать открытое столкновение. Но игра стоила свеч. Если британцы и американцы клюнут… если Лондон забьется в истерике… тогда деньги Консорциума потекут рекой. Я получу ресурсы для реальной добычи. И уже настоящий, а не бумажный тигр — Россия — получит свои клыки и когти.

Глава 5

В настоящем лондонском тумане нет никакой романтики. Это не туман даже, а — смог! Удушливый, желто-серый, пропитанный сажей тысяч каминов, угольной пылью и кислым душным дыханием Темзы, он обволакивает здания, превращая неоготический шпиль Вестминстера в призрачный обелиск, а купол Собора Святого Павла — в гигантское серое привидение, нависшее над городом. На улицах Фильден-Лейн, узкой, как щель между зубами, где ютились редакции самых крикливых бульварных листков, туман смешивался с едким запахом свежей типографской краски, серы и дешевого табака.

В душной, закопченной редакции газеты «The Star» царил привычный хаос. Грохот печатных машин, лязг линотипов, крики наборщиков, ругань редакторов. Но сегодня в воздухе висело нечто иное — электричество ажиотажа, жадного предвкушения. Главный редактор, мистер Бартоломью Снид, человек с лицом, напоминающим помятый пергамент, и вечно красным от виски носом, сидел за столом, заваленным гранками. Перед ним лежал листок, пришедший по дипломатической почте из Голландии. Без подписи, но Снид знал почерк этого человека. Это был «Shadow — Тень». Его самый ценный, самый дорогой источник в русских кругах. За информация которого газетные магнаты платили золотом.

— Боже всемогущий, — прошептал Снид, его глаза, маленькие и острые, как у крысы, бегали по строчкам. — «Эльдорадо… Маккензи… несметные богатства… золото, способное затмить Калифорнию… Царь — богатейший монарх мира… прямая угроза британскому превосходству…». Он схватил красный карандаш. — Дженкинс! — заорал он так, что заглушил грохот машин. — Сюда! Всю первую полосу — под это! Заголовок: «РАСКРЫТА ТАЙНА РУССКОЕ ЭЛЬДОРАДО!» Подзаголовок: «Царь нашел золото, чтобы купить весь мир! Угроза Британии!» Ищи карту Аляски! Любую! Обведи реку Маккензи жирным красным! Рисунок! Царя, роющего лопатой золото, а Британия — в виде плачущего льва! Живо!

Словно улей, потревоженный палкой, редакция взорвалась новой волной криков и беготни. Запах возбуждения смешивался с типографской гарью. Снид, дрожащими руками налил себе виски. Это был не просто сенсационный материал. Это была информационная бомба, и он держал в руках фитиль. И Снид не прогадал. Бомба взорвалась на следующий день. Тираж «The Star» мгновенно исчез с прилавков. Покупатели рвали номера из рук мальчишек разносчиков, вступали в потасовку друг с другом. Готовы были платить за вожделенный номер по шиллингу и более. Пришлось срочно допечатывать.

С рассветом Лондонская фондовая биржа, величественное здание которой обычно дышало степенностью и холодным расчетом, сегодня напоминала адский котел. В воздухе, пропитанном запахом дорогих сигар, пота, пыли и бумаги, словно повис гигантский рой разъяренных шершней. Толпа маклеров, банкиров, спекулянтов — все в черных сюртуках и цилиндрах — сбилась в кучки, крича, размахивая руками, газетами. Газетами с кричащими заголовками «The Star» и подхватившей эстафету «The Penny Dreadful»: «РУССКОЕ ЗОЛОТО ЗАТОПИТ МИР!», «АКЦИИ РОССИЙСКИХ ПРОМЫШЛЕННЫХ ОБЛИГАЦИЙ ВЗЛЕТЕЛИ!», «ПАНИКА НА РЫНКЕ ЗОЛОТА!».

— Продавай консоли! Все! — орал седой маклер с трясущимися руками, тыча пальцем в котировки. — Россия затопит рынок золотом! Цена рухнет!

— Купить акции Русско-Американской компании! Где они⁈ — вопил молодой спекулянт с безумными глазами. — Они там! Они контролируют Аляску! Они захватили реку Маккензи!

— Бред! — кричал другой, с лицом, пунцовым от ярости. — Это провокация! Русские ни черта не нашли! Продавай все русские бумаги! Война будет! Война!

Курс акций российских предприятий, представленных на бирже, скакал как бешеный. Почти забытые биржевиками акции Русско-Американской компании, взлетели на сотни процентов за минуты. Цена на золото на мировом рынке сначала рванула вверх от новостей о «невероятных запасах», потом резко пошла вниз на страхе «затопления рынка». Биржевой зал превратился в поле боя. Цилиндры слетали с голов, галстуки съезжали набок, слюна в пылу спора летела во все стороны. Запах страха и жадности был осязаем. Информационная бомба, заложенная Шабариным, сработала идеально.

Пароходные и другие судовладельческие компании захлебнулись от заявок на фрахт до берегов Аляски. Фирмы и частные лица готовы были арендовать все что угодно — пароход, угольный барк, шхуну, яхту — едва ли не баркас, лишь бы добраться до золотоносных песков далекой реки Маккензи. В лавчонках, которые торговали книгами и учебными принадлежностям, скупили все, что имеет хоть какое-то отношение к географии северных широт.

Не только британские, но и французские и американские издательства срочно напечатали книгу Александра Маккензи, которая на русском языке называлась так: «Путешествия по Северной Америке к Ледовитому морю и Тихому океану, совершённые господами Херном и Маккензием, с присовокуплением описания меховой торговли в Канаде производимой, всех зверей в Америке обретающихся, нравов и обыкновений внутренних диких», и тиражи ее мгновенно исчезли с прилавков.

Золото реки Маккензи было информационным призраком, мыльным пузырем, который рано или поздно лопнет, но оно приносило предприимчивым людям уже вполне реальные кружочки из желтого металла. Коротко говоря — не только Лондон, но и весь Запад «клюнул». И задохнулся в золотой лихорадке собственной алчности.

* * *

В Петербурге стоял ясный, морозный день. Солнце, холодное и яркое, искрилось на позолоте Зимнего дворца, играло в инее на деревьях Александровского сада, но моем кабинете царила атмосфера грозового напряжения. Воздух был густым от запаха дорогих гаванских сигар, выдержанного армянского коньяка и нетерпения, тщательно скрываемого за масками делового равнодушия.

Я сидел во главе длинного стола из красного дерева, за которым сидели самые могущественные люди Империи. После меня, разумеется. Это были «акулы отечественного капитала», как их величали газеты, Василий Кокорев, Павел Демидов, Иван Солдатенков, ну и новый в этих стенах человек, судостроитель Николай Путилов, во время войны организовавший здесь, в Питере, производство паровых котлов и прочих технологических узлов для двигателей пароходофрегатов и других военных судов. Рядом с ним притулился осторожный министр финансов барон Фитингоф и несколько других влиятельных сановников, чьи интересы были тесно связаны с промышленностью и торговлей.

На столе, вместо привычных бумаг, лежали свежие, еще пахнущие типографской краской лондонские газеты: «The Star», «The Penny Dreadful» и даже «The Times». Напечатаны они были, правда, не в Лондоне, а в Петербурге. Текст статей передан сюда по телеграфу, благодаря которому время получения новостей значительно сократилось. Судя по заголовкам, солидная «The Times», хоть и осторожнее, но тоже поддалась охватившему британский мир ажиотажу. Ее, кричащие о русском Эльдорадо заголовки, бросались в глаза.

Я не спешил. Дал гостям время прочесть, прочувствовать масштаб паники, бушевавшей за границей. Наблюдал. Видел, как Кокорев хитро прищурается, оценивая перспективу, как Демидов нервно постукивает костяшками пальцев по столу; как Фитингоф бледнеет, представляя гипотетические расходы; как Путилов мысленно уже строит ледоколы для проникновения в северные воды Аляски.

— Господа, — голос мой прозвучал тихо, но с такой силой, что все разговоры мгновенно стихли. Я поднял одну из газет. — Вы видите? Они знают. Англия знает о нашем золоте. Они в панике. Они видят, как их вековое финансовое превосходство тает, как весенний снег под лучами русского солнца. — Я произносил слова медленно и веско, всматриваясь в лицо каждого из присутствующих. — И что делает загнанный в угол зверь? Он становится опасен. Он не смирится. Он будет драться. Не по-джентльменски, а по-уличному грязно.

Я положил газету и сделал паузу, давая словам осесть в их умах, как снегу за окном.

— Драка уже идет, — продолжал я. — Взрывы на улицах Петербурга — их рук дело. Финансирование террористов, этих «борцов за свободу», которые убивают наших детей — их рук дело. Пиратский пароход «Ворон», который прямо сейчас гонится за нашим кораблем «Святая Мария» в арктических льдах, чтобы проследить путь к нашему золоту — их рук дело! — Я ударил кулаком по столу. Стаканы звякнули. — Дипломатическое давление, шпионаж, саботаж наших заводов, поддержка мятежников на окраинах Империи — вот их оружие! И если золото Аляски станет реальностью, они пойдут ва-банк. Война, господа. Полномасштабная война. Финансовая блокада. Морская блокада. Все, чтобы задушить Россию в колыбели ее возрождения!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Слышно было, как потрескивают дрова в камине. Даже Кокорев перестал улыбаться. Фитингоф вытер платком вспотевший лоб.

— Но… оно, золото-то есть? — осторожно спросил Солдатенков. — Это не просто… газетные утки?

— Есть, — отрезал я, доставая из кармана сюртука небольшой кожаный мешочек. Развязал его и высыпал на бархатный лоскут горсть желтого песка. Не просто песка. Крупные, неровные крупинки, тяжелые, с характерным тускло-желтым, но неоспоримым блеском. Настоящее золотоносное сырье. Привезенное с Аляски с огромным риском. — Первые пробы с Клондайка. Доставленные еще Лаврентием Загоскиным. Богатейшие россыпи. Но… — я ссыпал песок обратно в мешочек, — лежат они в дикой глуши, за тысячи верст, в вечной мерзлоте. Добыть его, защитить, доставить — задача не просто для казны. Задача для людей сильных. Сильных и объединенной общей целью.

Я обвел взглядом сидящих за столом.

— Предлагаю создать Консорциум по защите Русского Золота. Вы, господа промышленники, финансисты, патриоты России — вкладываете капитал сейчас. В усиление охраны сухопутных и речных путей на Аляске, в создание вооруженных отрядов из казаков и бывших солдат, в строительство форпостов, в развитие рудников по его добыче — пароходы, машины, инструменты. В защиту нашего достояния от английских хищников! — Я выдержал паузу, нагнетая напряжение. — Взамен… вы получаете гарантированную долю в будущих доходах от приисков Клондайка. Не бумажные обязательства. Долю в золоте. В том самом золоте, которое сделает Россию великой, а ее защитников — богатейшими людьми Империи. По сути, вы покупаете не просто акции нашего Консорциума — вы покупаете само будущее России. И свое собственное.

Реакцию их нельзя было назвать мгновенной и бурной, но она все же воспоследовала.

— И какова же будет моя доля? — осведомился Кокорев.

— Какие гарантии? — скептически хмыкнул Демидов. — Золото в земле, а враг в любой момент снова может оказаться у наших ворот.

— Это авантюра! — зашипел Фитингоф. — Казна не выдержит сопутствующих расходов! Риски колоссальные!

— Риски? — переспросил Путилов. — Риски — это сидеть сложа руки, пока англичане подбираются к нашему золоту! Я — за! Мои верфи построят корабли для плавания к северным берегам Аляски! Но и моя доля в доходах должна быть весомой!

— Патриотизм — это прекрасно, Павел Матвеевич, — мягко, но с укором сказал Солдатенков, — но дело есть дело. Нужны хорошо составленные договоры, гарантии возврата вложений, если… если золото не оправдает надежд.

Я слушал их — жадных, скептических, азартных, расчетливых и видел, как работает мой план. Паника Лондона, как в зеркале, отразилась здесь, в этом кабинете, трансформировав жадность в патриотический порыв. Я поднял руку, требуя тишины.

— Гарантии? — произнес я. — Гарантия — это я. Алексей Шабарин. Моя воля. Моя рука, которая сокрушает врагов Империи внутри и снаружи. Гарантия — это золото на столе и паника в Лондоне, которую я создал! Детали по долям, договорам — это к господин Фитингофу и его крючкотворам. Одно скажу, все будет по справедливости. Кто сколько вложит в дело, с того и получит. Однако решать нужно сейчас. Покуда англичане не опомнились. Кто со мной? Кто вложится в золотое будущее России и в свое собственное?

Я смотрел на них. На Кокорева, который уже мысленно считал проценты от недобытых тонн; на Демидова, представлявшего новые сталелитейные цеха, построенные на аляскинское золото, на Путилова, уже видящего русские крейсера, патрулирующие Тихий океан, на осторожного Солдатенкова, просчитывавшего выгоды и риски. Даже Фитингоф, бледный, но осознавший неизбежность, кивнул нехотя. Создание Консорциума стало делом решенным.

* * *

Полигон решили устроить в глухих лесах под Новгородом, подальше от любопытных глаз. Было раннее утро. Воздух был морозным, хрустально-чистым, пахнущим хвоей и снегом, но к нему примешивался запах свежей древесины, машинного масла и… чего-то химически острого — видимо, нового бездымного пороха Зинина. Глубокий, нетронутый снег искрился под косыми лучами солнца. Стояла тишина. Не безмятежная, а скорее — напряженная, звенящая, как натянутая струна.

Я поднялся на небольшой деревянный помост, закутавшись в тяжелую медвежью шубу. Рядом — полковник Константинов, его лицо было бледнее снега, глаза горели лихорадочным блеском. Позади — группа офицеров Генштаба и ученых ИИПНТ, их дыхание стелилось белым паром.

В сотне саженей, на заснеженной поляне, стояло странное сооружение. Направляющие рельсы уходили в небо под острым углом. И на них лежала стальная «сигара» в человеческий рост, с острым носом и короткими крылышками стабилизаторов. Ракета Константинова. «Гром-2». Усовершенствованная. Начиненная не фейерверочной смесью, а боевым зарядом на основе разработанных Зининым химических соединений.

— Готово, ваше высокопревосходительство, — доложил Константинов, голос слегка дрожал от волнения. — Расчеты перепроверены трижды.

Я сдержанно кивнул. Хотя трудно было сохранить хладнокровие в такую минуту. Ведь это был не просто эксперимент. Я надеялся, что это будет прорыв. Громовой голос России, который должен будет громко зазвучать в мире.

— Давайте, полковник.

Константинов махнул рукой. Наблюдатели замерли. Расчет у ракеты, одетый в тулупы, сделал последние приготовления и отбежал в укрытие, раскручивая катушку с проводом, который они потом подключат к динамо-машине. Константинов поднес к губам рупор:

— ПУСК!

Раздался не грохот, а резкий, сухой хлопок, как будто лопнула туго натянутая парусина. Из хвостовой части ракеты вырвалось не привычное облако дыма, а почти невидимая струя раскаленных газов — результат горения бездымного пороха. «Сигара» сорвалась с направляющих с невероятной скоростью, оставив лишь легкий шлейф перегретого воздуха.

Она рванула в синеву неба, с воющим звуком, похожим на свист гигантской пули. Все взгляды устремились вверх, затая дыхание. Ракета набрала высоту, стала маленькой точкой, потом начала плавно снижаться по дуге… к цели. К имитации оборонительных укреплений.

Взрыв мы услышали не сразу, сначала ослепительная вспышка, бело-оранжевая, как будто солнце в миниатюре. Затем — глухой, сокрушительный «бум» от которого задрожала земля под ногами. Я прижал бинокль к глазам. Деревянный бруствер окопа исчез. На его месте взметнулся столб снега, земли и черного дыма. Когда дым рассеялся, на снегу зияла воронка, а вокруг валялись обугленные обломки бревен.

Вернулась тишина, но теперь она была иной — потрясенной. Потом раздались сдержанные аплодисменты офицеров. Ученые перешептывались, записывая данные. Константинов вытер платком лоб. Он дрожал всем своим внушительным телом, то ли от восторга, то ли от пережитого волнения.

— Ваше высокопревосходительство, — наконец выдавил он. — Запуск экспериментальной ракеты «Гром-два» произведен. Цель поражена.

— Вижу, — произнес я. — Теперь нам нужно научиться запускать их пакетом, то есть — залпом. И знаете, господа, это не игрушки. Это новый голос России. Голос, который скоро услышат за океаном. Примите мои поздравления, полковник Константинов. Буду хлопотать о присвоении вам генеральского звания. Надеюсь, скоро мы увидим запуск нашей…

— «Катюши», — с улыбкой напомнил Константин Иванович наш сравнительно недавний разговор.

— Так тому и быть, — сказал я.

Мы спустились с помоста, расселись по саням. Кучеры хлопнули вожжами и лошадки повлекли санки по наезженному полозьями насту. Загремели колокольчики под дугами. Странный звук для места, где только что была запущена боевая ракета — первая ласточка грядущей ракетной мощи Империи.

У ворот, которые вели на территорию городка, где жили испытатели не только ракет, но и других опытных образцов артиллерии, мимо нашего небольшого кортежа прошагал взвод солдат. Судя по веникам, которые они держали под мышками, солдатики направлялись в баню, сотрясая морозный воздух лихой песней.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег катюша,

На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.

Мы переглянулись с Константиновым и рассмеялись. Остальные — офицеры и ученые — недоуменно поглядывали, не понимая, что именно нас так развеселило. Откуда им было знать, что «Катюшу» поют уже по всей России? А тем более то — что скоро «катюши» запоют с палубы русских кораблей и с установок полевых батарей, на страх нашим врагам.

Вечером, я позвал полковника в свой кабинет в домике, специально построенным для высокопоставленных гостей полигона. Трещали дрова в «голландке». Отсветы играли в гранях бокалов, наполненных крымским вином. Константинов сидел в кресле напротив меня. Несмотря на располагающую к отдыху обстановку, взгляд ракетчика был предельно внимателен. И не зря.

— А вы не задумывались, Константин Иванович, — обратился я к нему, — о возможности постройки ракеты на жидком топливе?

Глава 6

Секретное заседание Комитета по русским делам проходило не в Вестминстере и не в Уайтхолле, а в здании, которое официально числилось как «Контора по оптовой торговле колониальным каучуком и красителями». Здание было мрачным, квадратным, из темного кирпича, почти незаметным в перманентном лондонском смоге, пропитанном все той же сажей и удушливым дыханием Темзы. За его непроницаемыми окнами, забранными решетками, царила тишина, контрастирующая с грохотом города.

Внутри, в кабинете на верхнем этаже, воздух был другим — тяжелым, пропитанным запахом воска для мебели, старых книг, коньяка и легким, едва уловимым ароматом дорогих сигар. Стены были обиты темно-зеленым бархатом, заглушающим звуки. Массивный дубовый стол, похожий на саркофаг, занимал центр комнаты. Над камином, где тлели угли, висел портрет королевы Виктории, взирающей с холодной отстраненностью на собравшихся.

За столом сидели четверо. Лорд Чедли, председатель Комитета, человек лет шестидесяти, с лицом, высеченным из слоновой кости, и ледяными серыми глазами. Его длинные пальцы медленно барабанили по полированной поверхности стола. Рядом с ним ссутулился адмирал сэр Бэзил Ферфакс, грузный, с багровым лицом и жестким взглядом моряка, привыкшего повелевать стихией.

Напротив поблескивал пенсне сэр Эверард Монктон, главный аналитик разведывательной службы Комитета. Четвертым был мистер Эдгар Уолпол, невысокий, нервный, с вечно влажным лбом, куратор сети информаторов в России. Именно он отвечал за поступление секретных сведений оттуда.

Как недавно на столе у вице-канцлера Российской империи, на столе перед ними лежали несколько экземпляров «The Star», «The Penny Dreadful» и других газетенок разной степени желтизны, их кричащие заголовки казались пошлым кощунством в царившей в этом кабинете мрачной серьезности. Рядом — телеграммы с фондовой биржи, доклады о панике в портах, о скупке судов, карт, атласов и книг Маккензи.

— Ну что, Уолпол? — голос лорда Чедли был тихим, но каждый слог падал, как камень. — Ваш драгоценный агент «Тень». Ваш самый ценный, самый дорогой источник, которому мы платили не золотом даже, а сведениями о наших планах в Персии, который заверял нас в своей ненависти к режиму Александра, и который… подсунул нам это… — Он ткнул длинным пальцем в газету с карикатурой, изображающей плачущего британского льва. — Эльдорадо. Маккензи. Золото, способное купить мир. Великолепно. Просто великолепно…

Уолпол проглотил ком в горле.

— Милорд, я… я не мог и предположить… Мы неизменно проверяем, поставляемые «Тенью» сведения. Они всегда были безупречны…

— Видимо прежде он никогда не лгал столь масштабно? — перебил его сэр Эверард Монктон, поправляя пенсне. Его голос был сухим, как шелест пергамента. — Он даже не солгал, Уолпол. Он закинул нам наживку, где правда замешана на такой чудовищной лжи, что мы проглотили ее целиком. Да, Россия активно исследует свою часть Аляски. Да, там действительно обнаружены признаки золота. Река Маккензи тоже не выдумка. И да, царская казна достаточно богата, чтобы организовать экспедицию и не одну. Все это — правда, но сложенная вместе… — Он сделал паузу, глядя поверх очков. — Право слово — это гениально. Абсолютно русская по размаху провокация. Они не просто дестабилизировали наш финансовый рынок. Они посеяли хаос, алчность, панику. Они заставили Запад метаться, как стадо испуганных овец. И все это — с помощью одной газетной утки, запущенной через «вашего» агента'.

Адмирал Ферфакс хрипло прокашлялся.

— Паника на бирже — полбеды, — заговорил он. — В конце концов — биржа остынет. Но этот… этот золотой психоз! Каждый дурак, у которого есть прогулочная лодка, рвется сейчас на Аляску! А наши судовладельцы! Они не слишком охотно помогали нам в этой треклятой Восточной войне. И теперь, когда нам катастрофически не хватает боевых судов для сдерживания русских в Средиземноморье и на Балтике, они с радостью предоставляют фрахт этим сумасшедшим золотоискателям! Казна теряет деньги, ресурсы распыляются! И все из-за этого проклятого мифа!

— Они ответили, Чедли, — тихо сказал сэр Эверард. — Ответили на наше «революционное движение» в их городах. Не шпионским скандалом, не дипломатической нотой. Они ударили по нашему самомнению. По нашей вере в собственное превосходство и в алчность, как в движущую силу прогресса. Они показали, что могут манипулировать нами, как марионетками, используя нашу же систему — прессу, биржу, жажду наживы.

Лорд Чедли перевел ледяной взгляд на Уолпола.

— Где «Тень» сейчас?'

— Мы… мы потеряли связь, милорд, — прошептал Уолпол. — После передачи последнего сообщения… он исчез. Обычные каналы связи с ним молчат.

— Он не исчез, — сказал сэр Эверард с ледяной уверенностью. — Его ликвидировали. Аккуратно, без шума. Как только его миссия была выполнена. Русские использовали его втемную, а потом выбросили, как использованный платок. Как инструмент. Как… тень, в конце концов…

В кабинете повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине и тяжелым дыханием адмирала Ферфакса. Смог за окном сгущался, превращая Лондон в желто-серый призрак, отражающий хаос в умах собравшихся.

— Они переиграли нас, — наконец произнес лорд Чедли, его голос звучал устало. — В этой партии. Признать это — необходимо. Но игра еще не кончена. Англия не отступит. Не сдастся. — Он поднялся, его фигура в темном сюртуке казалась еще выше в полумраке комнаты. — Уолпол, вы отстранены от операций в России. Ваша карьера в Комитете закончена. Адмирал, вам поручаю срочно представить план по возвращению контроля над судоходными линиями. Любыми способами. Нам нужно вернуть эти корабли из их дурацкой золотой гонки. Сэр Эверард… — Аналитик поднял голову, его глаза за стеклами блеснули. — … вам — самое важное. Найдите слабое место. Не в их армии или флоте. В этой… — он с отвращением кивнул на газеты. — В их новой игре. В их уверенности. Разрушьте этот миф. Превратите их «Эльдорадо» в посмешище. В доказательство их же лживости. И найдите способ… нанести удар. Точный. Безжалостный. Чтобы они поняли, что сожженный Львиный Хвост — это не повод для радости, а предупреждение о том, что Лев проснулся.

Лорд Чедли подошел к окну, затянутому грязной пеленой смога. Где-то там, в этом удушливом мареве, бушевала вызванная русскими паника, звенели гинеи спекулянтов, рвались в мифическое Эльдорадо авантюристы.

— Они бросили нам вызов в информационной войне, — прошептал он. — Мы ответим тем же, но не газетной шумихой. Холодным, неоспоримым фактом. И действием. Пусть готовятся. Зима близка. И на этот раз, она будет британской.

За его спиной в кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятника старинных часов. План ответного удара начал формироваться в этих холодных и расчетливых умах. Туман за окном казался теперь не просто смогом, а дымом от только что начавшейся войны — войны теней и нервов, где золото было лишь приманкой, а истинной ставкой оставалось господство над миром.

* * *

Я неплохо представлял, что происходит, в заслякощенном и захарканном Лондоне. И радовался, что в моем кабинете пахло не этими ихними туманами, а морозной свежестью с Невы, крепким деревом полированных шкафов, дорогим табаком и сухими чернилами. Радовался, стоя у высокого окна, наблюдая, как первые снежинки кружат над застывшей рекой.

Откровенно говоря, я чувствовал почти хищное удовлетворение. На столе лежали последние шифровки из Лондона, Парижа, Нью-Йорка. Информационная «золотая лихорадка» бушевала вовсю. Операция под кодовым названием «Золото Маккензи» работала как часы, отвлекая врагов от успехов России, опустошая их карманы и сея хаос.

Одна депеша выделялась. Короткая, закодированная, из самого сердца лондонского смога. От него. От «Тени». «Чедли в ярости. Уолпол пал. Монктон точит кинжалы. „Персеверанс“ готов к выходу. Цель — Маккензи. Ищут доказательства лжи. Финч сеет смуту на Аляске. Готовят развенчание. Зима, говорят, будет британской. Жив. Скоро увидимся»

Я позволил себе короткую, беззвучную ухмылку. «Жив». Как я и планировал. Предположение Комитета о ликвидации агента «Shadow» тоже было частью плана — гениальной мистификацией, позволившей моему человеку уйти в еще более глубокое подполье и усилить доверие к его следующему «провалу».

Англичане, такие уверенные в своей проницательности, купились на подставную смерть агента, чье тело так и не нашли. Они думают, что переиграли меня, устранив источник утечки. Они не знают, что источник этот не иссякаем.

Дверь кабинета бесшумно открылась. И в него вошел человек, который не походил ни на призрачную «Тень» из лондонских донесений, ни на Джеймса Бонда — гладкого и опасного оперативника британской Интеллидженс сервис, каким его знали в коридорах Форин-офис.

Это был он, Денис Иванович Шахов, по внешнему виду и официальной должности, чиновник средней руки из Департамента внутренних сношений МИДа. Человеку с таким лицом, некрасивым, но и не отталкивающим, с глазами усталого клерка, ничего не стоило затеряться в толпе. Мой старый друг.

— Ваше сиятельство, документы по торговому соглашению с Пруссией, — произнес Шахов обыденным, слегка монотонным голосом. Ни тени акцента или диалекта, ни намека на происхождение — таков профессионализм невидимки.

— Брось дурачиться, Денис Иванович, — сказал я, обнимая его и жестом приглашая сесть в кресло.

Когда он утвердился на плюшевой обивке, маска спала. Плечи Шахова расправились, взгляд из усталого стал острым, как скальпель, впиваясь в меня. В комнате будто стало теснее.

— Они клюнули на мою «смерть», Алексей Петрович, — сказал мой лучший агент, его голос теперь был низким, насыщенным, с легкой хрипотцой. — Чедли проглотил наживку целиком. Уолпола вышвырнули, как щенка. Теперь вся их надежда — на Монктона и его аналитиков. Они рвутся разоблачить миф.

— Экспедиция «Персеверанс», — констатировал Шабарин, подходя к карте Северной Америки, висевшей на стене. — Капитан Клэйборн. Бывалый, жестокий. Они хотят привезти вещественные доказательства нашей «лжи». Камни, пробы воды, отчеты о бесплодности земель. И громко, на весь мир, объявить Россию обманщицей.

— Именно, — кивнул Шахов. — Его пальцы невольно сжались. Он знал Клэйборна. По слухам. По темным делам в Канаде. Это был не моряк, а мясник в форме капитана. — Они хотят превратить нашу победу в посмешище. Уронить престиж. Вернуть себе моральное превосходство.

Я кивнул.

— Поэтому мы дадим им то, что они ищут, Денис Иванович. И даже больше. Мы дадим им их собственную гибель, завернутую в триумф.

Шахов наклонил голову, слушая. Я изложил план. Он был дерзок, рискован, почти безумен. Почти идеален.

— «Персеверанс» должен вернуться, — говорил я, расхаживая по кабинету. — Вернуться с триумфом. С неопровержимыми доказательствами, что река Маккензи — не Эльдорадо. Что золото там — лишь жалкие крупинки, не стоящие затрат. Что Империя… преувеличила. Намеренно.

Шахов понимающе улыбнулся. Ему явно понравилась идея, изящная в своей коварности. И потому Джеймс Бонд продолжил:

— Чтобы дискредитировать нас, они должны сначала подтвердить правдивость части нашей информации — само существование экспедиции и ее выводы. А мы… мы подменим их выводы нашими.

— Совершенно верно, — сказал я, останавливаясь у карты и тыча пальцем в устье Маккензи. — Клэйборн найдет то, что мы позволим ему найти. Геологи из его команды… не все будут теми, за кого себя выдадут. Пробы грунта, образцы пород — все будет указывать на скудость. Его отчет будет кричать о нашем обмане. Лондон ликует! Мир потрясен! Престиж России падает! Биржи содрогаются вновь.

— Но это только первый акт, — проговорил Шахов, уже предвидя развязку.

— Именно, — сказал я. — Пока «Персеверанс» борется со льдами, пока Клэйборн пишет свой разгромный отчет, пока Лондон готовит триумф… мы действуем. Настоящее золото, Денис Иванович, найдено не на Маккензи. Оно найдено здесь. — Он ударил кулаком по карте чуть южнее, в районе хребтов Британской Колумбии, на спорных территориях, куда уже рвались тысячи авантюристов, подстрекаемые агентом Финчем. — Богатейшие россыпи. Подтвержденные. Тайно. Силами наших людей, под видом старателей-одиночек.

Шахов замер.

— И когда «Персеверанс» вернется с криком «Обман!», когда Комитет будет праздновать победу, когда акции Русско-Американской компании рухнут окончательно…

— … мы обнародуем настоящие находки, — закончил я. — Не из Петербурга. Из самого эпицентра золотой лихорадки. От «независимых» старателей. С золотым песком, с самородками, с неопровержимыми доказательствами. И скажем миру: 'Вот истинное богатство, которое Россия действительно контролирует! И которое Британия, в своей слепой ненависти, пыталась скрыть, объявив наше первое, скромное открытие на Маккензи — ложью! Они послали экспедицию не за правдой, а чтобы замять правду! Чтобы монополизировать золото для себя!

— Браво, Алексей Петрович! — улыбнулся Шахов. — Я даже не знаю, есть ли у твоей гениальности границы?

Я нахмурился. Достал из шкафчика бутылку коньяку, откупорил ее наполнил рюмочки, и сказал:

— Меня сейчас больше беспокоит судьба «Святой Марии».

* * *

Арктика. Море Баффина. Здесь не было лондонского смога, только бескрайняя, слепящая белизна льда под светом луны. Только это ночное светило, да полярное сияние изредка рассеивали тьму. Русский паровой барк «Святая Мария», корпус которого был усилен для плавания в таких условиях, с глухим скрежетом пробивал себе дорогу.

Полярная ночь превратила это движение в сущую муку. И если бы не придонные теплые течения, русский барк давно бы уже застрял в ледовом плену. За ним серой и неотступной тенью следовал британский паровой фрегат «Ворон», новейший броненосец с мощной машиной и грозными орудиями за башенной броней. Он держался на почтительной дистанции, чуть позади по курсу, как хищник, выжидающий момент для нападения.

Его капитан, Дуглас Маккартур, уже не скрывал флага, и символ морского владычества Британии вызывающе реял на флагштоке, подсвеченный дуговыми фонарями. Британцы не открывали огонь — открытая атака в нейтральных водах могла спровоцировать дипломатический скандал, которого Лондон сейчас особенно боялся после истории с «Эльдорадо».

Правда, сам капитан «Ворона» не знал об этом. Он уже давно не имел связи с Адмиралтейством. Маккартур просто следовал старой инструкции — не дать «Святой Марии» достичь цели, вынудить ее вернуться, заблокировать в какой-нибудь бухте под благовидным предлогом, или, в крайнем случае, «проводить» до места и сорвать высадку.

Капитан «Святой Марии», Григорий Васильевич Иволгин, чье лицо было даже не обветренно, а выдублено арктическими ветрами, тоже не знал о том, что происходит сейчас в мире, но не отрывал бинокля от бронированного призрака, по имени «Ворон», следующего по пятам.

— Надоедливая ворона, — процедил Григорий Васильевич сквозь зубы. — Виляет хвостом, каркает, но клюнуть боится. Держит дистанцию. Ждет, пока мы сами в ледяную ловушку зайдем.

Гидрограф Викентий Ильич Орлов, казалось, видел не только поверхность воды, но и то, что скрыто под ней на десятки футов под килем. Стоя на мостике рядом с капитаном, он изучал в свете керосиновой лампы карту, испещренную собственными пометками — мелкими, но точными, как булавочные уколы.

— Дистанция… — задумчиво проговорил Орлов, не поднимая головы. — Это их слабость, Григорий Васильевич. Они уверены в своем паре и броне. Считают нас тихоходной баржей. Но они не знают здешних вод так, как мы. И не уважают лед.

Третьим в квартердеке сейчас был Игнатий Кожин, охотник-промысловик, чье сухое поджарое тело, казалось, было вырублено из того же материала, что и айсберги. Он молчал, попыхивая индейской трубочкой, но его молчаливое присутствие было весомее многих слов. Он ждал своего часа.

— Что предлагаешь, Викентий Ильич? — спросил Иволгин, опуская бинокль. В его голосе не было сомнения, лишь готовность к риску.

Орлов ткнул тонким пальцем в узкую, извилистую протоку на карте, соединяющую акваторию, где они находились, с более широким проливом, проходящим чуть севернее.

— Пролив Святого Антония. Название — звучит, как ирония судьбы. Ширина в самом горле — не больше двух с половиной корпусов «Марии». Фарватер — коварный, петляет, как змея. Глубины… — он усмехнулся беззвучно, — достаточны для нас. Им тоже… может хватить. А может, и нет.

— Рифы? Подводные камни? — уточнил Иволгин.

— Лед, Григорий Васильевич. Вечный и коварный. — Орлов провел пальцем по краю протоки. — Здесь, на повороте, под самой поверхностью… лежит обломок старого айсберга. Откололся, видимо, лет десять назад, сел на мель и не растаял. Торчит, как подводный клык. Ни на каких картах его нет.

— Откуда же вам, Викентий Ильич, известно об этом клыке? — спросил капитан.

— Я это вижу по многим признакам — форма айсберга, то как он сидит в воде, игнорируя здешние течения… А в общем — профессиональный секрет… Сейчас важнее, что мы пройдем вплотную к нему, борт о борт, по северному галсу. У нас осадка меньше. У «Ворона»… — Орлов сделал паузу, глядя на капитана, — у него осадка больше, и винты огромные. Если он попытается срезать угол, если его капитан возжелает догнать нас в этой узкости… он напорется на этот клык. Броня выдержит, но винты…

— … будут смяты как консервные банки, — закончил мысль Иволгин. В его глазах вспыхнул азарт. — Они последуют за нами?

— Обязательно, — уверенно сказал Орлов. — Они видят, что мы идем в узость. Они уверены в своем превосходстве. Они решат, что мы отчаялись и лезем в мышеловку. Они захотят заблокировать выход или прижать нас у выхода. Гордыня, Григорий Васильевич. Их главный камень преткновения.

Кожин хрипло пробурчал:

— Воронье чутье может подвести. Лед дышит. Но попробовать стоит. Лучше смерть во льдах, чем позор полона.

Решение было принято без лишних слов. Иволгин отдал приказы. «Святая Мария» резко изменила курс, ее нос устремился к зловещей щели в ледяном барьере — ко входу в пролив Святого Антония. На мостике «Ворона» этот маневр заметили мгновенно. Капитан сэр Маккартур, самодовольно ухмыльнулся.

— Русские запаниковали! — крикнул его первый помощник. — Лезут в щель!

— Или хитрят, — заметил Макартур. — Но куда им деться? Впереди тупик или выход в море Бофорта, который нам известен. Машину на полную мощность! Догнать их на входе в протоку! Не дать им развернуться или укрыться!

«Ворон» взревел, черный дым густыми клубами повалил из его труб. Мощные винты взбили ледяную воду в бешеную пену. Броненосец рванулся вперед, сокращая дистанцию с устрашающей быстротой. Его электрические прожекторы полосовали мрак полярной ночи, как нож масло.

«Святая Мария» вползла в узкий пролив. Стены льда, местами голубоватого, местами грязно-белого, нависали над мачтами. Скорость упала. Лоцман Санаев и сам Иволгин неотрывно смотрели вперед, считывая извивы фарватера по указаниям Орлова, стоявшего у карты с хронометром в руке. Гидрограф шептал:

— Левее… еще левее… теперь право руля, плавно… вот он, поворот. Готовьтесь… северный галс. Борт к борту с ледышкой. Теперь — тише. Только пар на маневр.

Барк замедлился еще больше, почти скользя вдоль правой ледяной стены. Гидрограф, не отрываясь, смотрел за борт, в непроглядно-черную воду, подсвеченную лишь факелами. Он ждал едва заметного изменения оттенка, легкой ряби — признак присутствия подводного исполина.

Сзади, заполняя собой весь вход в пролив, показался серый форштевень «Ворона». Маккартур, видя, что русский корабль замедлился у поворота, решил действовать нагло.

— Полный вперед! — скомандовал он. — Проходим между ними и льдом! Блокируем выход!

«Ворон» рванулся вперед, пытаясь втиснуться в узкий проход между кормой «Святой Марии» и ледяным берегом, чтобы отрезать ее от выхода в открытое море. Он шел на скорости, слишком большой для такой узости, слишком самоуверенной во мраке.

В этот момент Орлов резко вскинул руку:

— Есть!

Раздался звук, от которого кровь стыла в жилах. Не взрыв, а чудовищный, низкочастотный скрежет, крик рвущегося металла. «Ворон» вдруг вздрогнул, как подстреленный заяц. Его могучий корпус содрогнулся, на мгновение замер, а потом начал медленно, но неумолимо заваливаться на левый борт.

Из-под кормы взметнулся не просто выплеск, а фонтан из холодной, как смерть, воды и осколков льда. Гул могучей машины сменился пронзительным воем искореженных винтов и лязгом поврежденных внутри бронированного чрева корабля механизмов. Дым из труб стал черным и густым, как смоль.

На мостике «Святой Марии» повисла тишина, нарушаемая только шипением пара и треском льда вдоль бортов. Все смотрели в сторону кормы. «Ворон» беспомощно развернулся поперек узкого фарватера, его нос уперся в ледяную стену, корма — в другую. Дым валил клубами. Никаких признаков движения. Только тревожные гудки и крики людей мечущихся на палубе. Ослепительные дуговые фонари замигали беспорядочно и померкли.

Иволгин медленно выдохнул, на его лице появилось жесткое удовлетворение.

— Вот и причалила ворона, — сказал он хрипло. — Надолго… Викентий Ильич, твои подводные клыки — острее британской стали.

Орлов, бледный от напряжения, но с блеском в глазах, лишь кивнул, сверяясь с картой.

— Теперь нам надо пройти этот поворот, Григорий Васильевич, пока они не опомнились и не начали палить по нам из тех орудий, которые у них по правому борту. В море Бофорта вода чище. И ближе к нашей цели.

— Полный вперед, от греха подальше! — скомандовал Иволгин. «Святая Мария», осторожно обогнув злополучный подводный выступ, который только что покалечил «Ворона», ускорилась, выходя на простор моря Бофорта. Черная, беспомощная громадина британского фрегата осталась позади, зажатая льдами, окутанная дымом и отчаянием.

Игнатий Кожин, стоявший у борта, плюнул в сторону «Ворона»:

— Гони, Маша, гони. Теперь твой путь свободен. А им… — он усмехнулся, — им теперь с айсбергами разговаривать да медведей пугать. Зимовать будут, небось… Не по-аглицки это. Перемерзнут, как сукины дети.

От автора:

✅ Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом.

✅ На 1 и 2 том СКИДКА https://author.today/reader/459611/4276150

Глава 7

Даже арктический холод не мог охладить страстей, что царили на борту «Ворона». Если бы жар человеческого отчаяния и ярости мог растопить льды, броненосец бы уже освободился из плена айсбергов. Весть о том, что винты превратились в бесполезный металлолом, а могучие машины — в груду исковерканного железа, обрекавшая команду на ледяную могилу в этом забытом Богом проливе, подожгла фитиль бунта.

Сначала ропот, потом открытые угрозы, и вот уже толпа озлобленных матросов и младших офицеров, ведомая боцманом Гаррисоном — здоровенным детиной, лицо которого было изуродовано оспой и обезображено пьяной яростью, — штурмовала надстройку. Оружием бунтовщиков были обломки стали, ножи, гаечные ключи и примитивные зажигательные смеси, которые через лет через семьдесят назовут «коктейлем Молотова».

Капитан «Ворона» Дуглас Маккартур, его первый помощник лейтенант Эдмундс и горстка верных мичманов и старшин заперлись в относительной безопасности — кают-компании. Дубовые двери, запертые на массивные засовы, дрожали под ударами снаружи. Воздух внутри был густ от порохового дыма — осажденные отстреливались через прорубленные в дверях бойницы. Стреляли редко, экономя патроны, но метко. Несколько тел уже усеяли узкий коридор перед дверью, но толпа, обезумев от страха и спирта, не отступала.

— Сдавайтесь, сэр! — орал Гаррисон, прижимаясь к стене рядом с дверью, опаляемой пламенем очередной самодельной бомбы. — Открывайте! Отдайте нам жратву, винтовки, патроны! Мы уйдем по льдинам к материку! Шанс есть! А здесь — смерть! Мы не хотим гнить в этой ледяной тюрьме!

— Молчать, мятежная сволочь! — рявкнул Маккартур, его лицо, обычно холодное и надменное, в свете керосинки казалось бледным от гнева и напряжения. Он перезаряжал револьвер. — Уйти по льдам? В эти пустоши? Это самоубийство! Мы будем держаться до последнего патрона! Адмиралтейство знает наш курс! Помощь придет!

— Помощь⁈ — захохотал кто-то из толпы. — Через полгода? Когда мы уже будем ледяными мумиями? Открывай, Маккартур, или сожжем тебя в твоем дубовом гробу!

Лейтенант Эдмундс, молодой, но хладнокровный, метнул взгляд на капитана. В его глазах читалось то же, что и у Маккартура: понимание обреченности. Они продержатся еще минут десять, не больше. Толпа возьмет их измором или подожжет. Шансов нет. Внезапный грохот выстрела из коридора заставил всех внутри вздрогнуть, но выстрел был не по ним. Послышались дикие крики, уже не ярости, а чего-то другого — изумления? Страха?

— Russians! — пронзительный, истеричный крик одного из матросов, бившегося в толпе у дверей, разрезал гул. — The Russians are coming to us! Look at this!

На мгновение воцарилась мертвая тишина, даже стук в двери прекратился. Потом — грохот бегущих ног по палубе, панические возгласы. Маккартур и Эдмундс переглянулись. Русские? Русские идут к попавшему в беду британскому кораблю? Не веря своим ушам, они подбежали к забитому досками иллюминатору, сняли щит.

В узком проходе, который еще не успел окончательно затянуться льдом, маячил знакомый силуэт. «Святая Мария». Русский барк. Их преследуемая жертва. Она покачивалась на волнах, хотя ее борта почти касались ледяных стен. На палубе виднелись огни факелов в руках людей, видимо, смотревших на беспомощного «Ворона», как на диковинного зверя в ловушке. От корабля шла шлюпка, над которой гордо реял Андреевский флаг.

— Они не ушли… — прошептал Эдмундс, не в силах оторвать глаз. — Зачем они отправили к нам шлюпку? Чтобы добить нас? Насладиться нашим позором?

Маккартур стиснул зубы. Гордость и отчаяние боролись в нем. Умереть от рук мятежников — позор. Погибнуть под русскими ядрами — хоть какая-то воинская смерть. Но… зачем они послали шлюпку? Почему не стреляют? Может, им что-то нужно о потерпевших кораблекрушение?

Он усмехнулся собственной наивности. Что-то? Да все! Уголь, провиант, оружие, до которого, к счастью, не добрались мятежники, ибо оно надежно спрятано. А ведь это шанс подавить бунт! Сыграть на исконной ненависти рядового британца ко всему чужому, тем более — русскому. Тот же Гаррисон… Он ходил под его командованием в Азовское море во время Восточной компании. Был приказ провести несколько канонерок через «Girlo» — узкий пролив, соединяющий море с Ахтанизовским озером, а оттуда — через реку, с названием Казачий Ерик, попасть в Кубань, которая, судя по картам, впадает в Черное море. Таким образом, британские корабли могли оказаться в тылу русского флота. Не вышло. Казаки и местные жители из местечка Пересыпь не дали войти в узкое «Girlo». Так что незачем боцману Гаррисону любить русских.

— Эй, Джордж! — крикнул капитан, обращаясь к боцману. — Мы же старые товарищи с тобой! Помнишь, пальбу казачьих ружей на Азовском море?.. Так сейчас эти казаки плывут, чтобы отнять у тебя последнее — жратву и виски, до которого ты дорвался.

— Врешь, Маккартур! — откликнулся Гаррисон. — Никогда мы с тобой товарищами не были… А русские, что ж… Не они к нам пришли, а мы к ним… Теперь, считай, квиты… Тем более, если они возьмут нас на свой барк и доставят домой! Верно, парни!.. А с тобой и твоими прихвостнями мы еще поквитаемся… Айда, братва, на палубу, встречать казаков!

— Похоже, сэр, — проворчал Эдмундс, прислушиваясь к приветственным крикам, которые доносились с палубы, — вы сделали неверную ставку.

* * *

Петя ерзал у меня на плечах, маленькие сапожки стучали по моей груди в такт его нетерпению. Его восторженный шепот обжигал ухо:

— Папа, папа! Скоро? А они будут стрелять? Настоящими пушками? А саблями махать? Правда⁈

Я крепче придерживал его за ноги, чувствуя, как напряжено все его легкое тельце, устремленное вперед, к серой глади Невы. Холодный ветерок со взморья щипал щеки, принося запах дегтя, пеньки и морской соли. Петербург вставал за нашими спинами величественным и мрачным, но сейчас нас интересовало только водное пространство перед Адмиралтейством.

Посреди зимы вдруг наступила оттепель. Дабы преждевременно начавшийся ледоход не снес мосты, комендант Петропавловки приказал его взрывать. А командир флотского экипажа контр-адмирал Корнеев решил воспользоваться изменением ледовой обстановки и провести учения по захвату вражеского судна в арктических водах. О чем любезно предупредил меня. И спасибо ему, ведь я давно обещал показать своему наследнику абордаж.

— Скоро, Петенька, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе звучало спокойствие, а не то же самое мальчишеское нетерпение, что клокотало во мне самом. — Заряды в пушках будут холостыми. А сабли настоящие. И драться будут по-настоящему. Учебный бой, но честный.

Я должен был наблюдать учебный бой не только как отец шестилетнего сорванца, но и как человек, который предвидит, что скоро сфера интересов мировых держав распространится и на высокие широты и потому обязанного знать состояние флотской выучки, поэтому лично хотел оценить сноровку экипажей, которым придется принять участие в будущих баталиях.

И вот они показались. Сначала мачты, как иглы, пронзающие низкое небо. Потом корпуса, выкрашенные в суровый черный цвет с белой полосой по ватерлинии. Два небольших корабля — старый добрый бриг «Смелый» и шхуна «Ловкая». Они шли навстречу друг другу с противоположных берегов широкой в устье Невы, их паруса ловили капризный ветер, дымки от паровых машин — ведь век-то уже не парусный — стелились по воде. На палубах — пока полный покой.

— Видишь, Петя? — я приподнял его чуть выше. — Вот наш «Смелый». А вон — «Ловкая». Они сейчас сойдутся, как два медведя на узкой тропе.

— А кто победит? Наш? Наш «Смелый»? — нетерпеливо спросил Петя, теребя меня за уши.

— Наш, — твердо сказал я. — Наши всегда побеждают. Но и «Ловкая» будет драться до конца. Так надо.

На обоих кораблях заиграли боевую тревогу. Раздался первый выстрел. Потом такой же — с другого корабля. Это была еще не артиллерийская дуэль, а обоюдное предупреждение. Выстрелы прозвучали резко, но негромко, как удары весла по воде. Паруса дружно потянулись вверх, подтягиваемые матросами на реях. Бриг резко сбавил ход. Шхуна сделала то же самое чуть позже, чуть менее слаженно — ее экипаж состоял из гардемарин. Оба судна маневрировали, сближаясь. Расстояние стремительно сокращалось. Слышны были уже свистки боцманов, отдающих приказы. А потом все заглушила канонада.

К стрельбе из легких шабаринок добавилось стрекотание пашек. Петька перестал хватать меня за уши, видимо, зажав свои. Не удивительно. Даже я, бывалый вояка, слегка оглох. Впрочем, пальба вскоре прекратилась и сквозь «вату» в ушах до меня донесся голос старшего сына.

— Борт о борт! — воскликнул Петя, повторяя услышанную где-то фразу.

И он был прав. С глухим скрежетом и стуком, «Смелый» и «Ловкая» сошлись. Матросы на барке вскинули абордажные крючья, намертво сцепив суда. Корабли содрогнулись. Петя взвизгнул от восторга и страха, крепче вцепившись в меня.

— Отдать концы! Сходни — на абордаж! — прогремела новая команда.

И началось. С громовым «Ура-а-а!» толпа матросов в белых робах хлынула со сходней с «Смелого» на палубу «Ловкой». Навстречу им, с не менее громогласным «За Родину!», бросился экипаж атакуемой шхуны, одетый в темно-синюю форму. Засверкали настоящие, хоть и притупленные сабли и абордажные палаши. Загремели, не умолкая, барабаны, задавая бешеный ритм схватке. Гул ударов по дереву, звон клинков, крики, смешанные с командными окриками офицеров, — все слилось в оглушительную симфонию боя.

Я видел знакомые лица среди атакующих — ветераны, прошедшие огонь настоящих сражений, их движения были точны и беспощадны даже с учебным оружием. Видел и молодых парней на «Ловкой», отчаянно отбивающихся, пытающихся удержать строй. Шхуна вздрагивала от топота десятков бойцов. Кто-то «падал убитым», отползая в сторону. Кто-то дрался с ожесточением, забыв, что это лишь учение, под одобрительные кивки офицеров, наблюдавших за схваткой в качестве судей.

Петя затих на моих плечах, впитывая каждое движение, каждый звук. Его дыхание стало частым, прерывистым. Ну что ж, растет будущий военный моряк, который будет служить на совершенно другом флоте.

— Видишь, сынок? — заговорил я, не отрывая взгляда от схватки и не заботясь о том, понимает ли малыш мои слова. — Видишь, как они бьются? Плечом к плечу! Не по одиночке, а — стенка на стенку! Один упал — другой занял его место! Дисциплина! Ярость! И холодный расчет! Вот так и дерутся русские моряки!

Экипаж «Ловкой» дрогнул. Его строй был прорван у грот-мачты. Старший офицер шхуны, молодой лейтенант отчаянно пытался восстановить порядок, но волна абордажников с «Смелого» уже захлестнула корму. Судя по тому, как один из судей надувал щеки, он пытался свистком прекратить схватку. Его никто не услышал. Тогда офицер кивнул сигнальщику — играть отбой. Запела серебряная труба. Бой стих так же внезапно, как и начался. Матросы, еще секунду назад казавшиеся смертельными врагами, тяжело дыша, опускали оружие, улыбаясь друг другу, вытирая пот. «Ловкая» была взята.

Над «Смелым» взвился победный вымпел. Раздалось троекратное «Ура!», уже не боевое, а ликующее. Офицеры пожимали руки. Ветераны одержали верх, но зато гардемарины получили урок.

Я опустил Петю на землю. Он стоял, пошатываясь, все еще в плену увиденного. Лицо пылало, глаза сияли, как два солнца. Он схватил меня за руку.

— Папа! Это было… это было самое лучшее! Лучше всего на свете! Я тоже так хочу! Хочу на корабль! Хочу с саблей! За Родину! — Он выкрикнул последние слова, подражая матросам, его тоненький голосок звенел на весь променад.

Я присел на корточки перед ним, смотря прямо в эти горящие, полные безмерного доверия и восхищения глаза. В его восторге было что-то чистое, первозданное, что заставило сжаться мое, видавшее виды, сердце. Я обнял его, прижал к себе, чувствуя его бешеный пульс. В этот момент все интриги, все «большие игры» с англичанами, все тонкие расчеты Консорциума и «Тени» — все это отступило куда-то далеко, стало призрачным и неважным.

— Подрастешь, Петенька, — прошептал я ему в макушку, пахнущую детским мылом и ветром с Невы. — Вырастешь большим и сильным. И будешь моряком. Обязательно будешь. На своем корабле. Под Андреевским флагом. — Я поправил его теплую шапочку, сбившуюся набок в пылу боя. — А пока… запомни этот крик. Запомни эту ярость и эту слаженность. Запомни, как они шли плечом к плечо. Это и есть сила, сынок. Наша сила.

Петя кивнул, серьезно, по-взрослому. Потом его лицо снова расплылось в восторженной улыбке. Он оглянулся на «Смелый», где матросы уже убирали сходни, готовясь к отходу.

— Папа, а можно еще раз? Ну хоть чуть-чуть посмотреть?

Я выпрямился, снова взял его за руку. Мои глаза, кажется, были чуть влажны от ветра. Или от чего-то другого. Вид победы, пусть и учебной, и детский восторг моего сына — это была та самая Россия, за которую стоило бороться самыми изощренными и опасными способами.

— Пойдем, сынок. Посмотрим, как победители возвращаются к причалу. Это тоже важно видеть. — И мы пошли вдоль набережной, рука в руке, а в ушах еще долго звенело победное «Ура!», смешанное с веселыми криками матросов и плеском волн о гранитные берега Невы. Урок был усвоен. И Петей. И мной.

* * *

На баркасе, что шел от «Святой Марии» к «Ворону» царило напряжение. Иволгин, Орлов и Кожин наблюдали за суетой на борту поврежденного корабля противника.

— Ну и зрелище, — хмыкнул Кожин. — Ворона сама себя клюет. Доигрались. Может, оставим их, Григорий Васильевич? И пусть сами разбираются. Нам путь держать.

Иволгин молчал, его ледяные глаза были прикованы к корпусу «Ворона», к мельканию факелов, к фигуркам людей, мечущимся по палубе. Он видел вспышки стрельбы, дым, поднимавшийся не над трубами.

— Они бы нас не оставили, Игнатий Сидорович, — тихо сказал Орлов. Его ученый ум уже анализировал ситуацию. — Правда, не из милосердия. Взяли бы в плен, использовали бы как козырь, но… — он посмотрел на промысловика, — но мы не они, братец.

— Бунт на корабле — страшная штука, — пробормотал Иволгин. — Хуже шторма. Капитана… жалко. Он дрался до конца. Видно по тому, как бунтовщики штурмуют сейчас надстройку.

Кожин фыркнул:

— Жалко? Да они только что потопить нас могли!

— Не они, — поправил Иволгин. — Приказы… Вы, Игнатий Сидорович, вот что, на всякий случай держите свой штуцер наготове.

— Не сумлевайся, господин капитан. Понадобиться, любого срежу… Чай люди, не медведи.

Шлюпка со «Святой Марии», с дюжиной самый крепких хорошо вооруженных матросов, подошла к борту беспомощного «Ворона». Над баркасом нависали обломки винтов, торчащие из воды. На палубе британца собралась толпа — бунтовщики и те, кто просто не знал, что делать. Гаррисон, увидев вооруженных русских, попытался взять инициативу:

— Эй, русские! Мы сдаемся! Берите нас! Уводите с этого проклятого льда!

— Где ваш капитан? — крикнул ему по-английски Иволгин.

— Заперся! Не сдается! — заорал Гаррисон. — Мы вам его выдадим! Только заберите нас!

— Я буду говорить лишь с капитаном корабля ее величества! — холодно ответил русский морской офицер, беря жестяной рупор. — Капитан Маккартур! Вы слышите меня? Это говорит капитан русского барка «Святая Мария»! Предлагаю вам и вашим людям сдаться! Гарантируем жизнь и доставку на твердую землю!

В кают-компании повисла тишина. Маккартур услышал голос русского капитана и смотрел в щель между досками, закрывавшим иллюминатор, на русскую шлюпку, освещенную факелами, на фигуру офицера, на направленные на палубу «Ворона» стволы русских карабинов. Гордость в душе старого морского волка требовала — умри, но не сдавайся русским! Разум напоминал, что это единственный шанс спасти оставшихся верными присяге людей и корабль от полного разграбления и гибели. А за дверью слышались уже не угрозы, а испуганный шепот мятежников, понявших, что их «спасение» может оказаться хуже поражения.

Маккартур опустил револьвер. Его плечи, всегда державшиеся прямо, слегка ссутулились.

— Открывайте, мистер Эдмундс, — сказал он тихо, но четко. — И… поднимите белый флаг.

— Сэр?..

— Это приказ. Мы сдаемся русскому капитану. Не мятежникам. — Он поправил разорванный мундир, стараясь вернуть себе каплю достоинства. — Пусть это будет… капитуляция перед достойным противником. Хотя, — он горько усмехнулся, глядя на русский флаг над шлюпкой, — в этой проклятой войне, кажется, давно нет ничего рыцарского.

Когда дубовые двери кают-компании открылись, и капитан сэр Дуглас Маккартур, бледный, но подтянутый, в сопровождении своих офицеров, вышел на залитую кровью и заваленную обломками и трупами палубу, притихшие мятежники отступили. Кожин, первым поднявшись по трапу, бросил на них презрительный взгляд. За ним поднялись Иволгин и Орлов, а с ними — вооруженные матросы.

— Капитан Маккартур, прошу вас и ваших офицеров подняться на борт «Святой Марии», — сказал Григорий Васильевич. — С зачинщиками мятежа вы вольны поступить по своему усмотрению. Что касается рядовых членов команды, доведите до их сведения, что на борту русского корабля дармоедов не держат. И да, все, что есть на борту ценного и полезного мы забираем, как трофеи. Исключение — личные вещи и бумаги команды. Вам ясны условия сдачи?

Маккартур кивнул, глотая ком в горле. Спорить не приходилось. Ни французы, ни турки, ни американцы столь льготных условий капитуляции бы уж точно не предложили. Он указал Эдмундсу на Гаррисона и его ближайших подручных. Их тут же скрутили и заковали в цепи. Несколько мгновений капитан «Ворона» размышлял — не оставить ли бунтовщиков подыхать на поврежденном корабле, но решил, что этим лишь уронит честь британского флота.

— Благодарю вас господин капитан, — произнес он хрипло, глядя не на Иволгина, а куда-то за его спину, на сине-зеленые сколы льда, сверкающего в лунных лучах. — Мы… принимаем ваши условия.

Переход на русский барк был немым и тягостным. Британские офицеры молча смотрели, как их могучий броненосец, символ имперской мощи, оставался позади, беспомощный и оскверненный мятежом, зажатый во льдах под мрачным небом Арктики. На палубе к капитану «Ворона» обратился старший помощник русского капитана Никитин:

— Капитан Маккартур, и вы, господа офицеры. Помещение вам приготовлено. Придется потесниться, уж не обессудьте. Врач осмотрит раненых.

Маккартур лишь кивнул. Что он мог сказать? «Благодарю вас, сэр»? Слова застревали в горле.

После того, как с погибшего броненосца в трюмы русского корабля усилиями обеих экипажей был перегружен уголь, перевезены запасы провианта, пресной воды, оружие и боеприпасы, «Святая Мария» дала ход, осторожно выбираясь из пролива Святого Антония, оставляя «Ворона» во власти льдов и судьбы. На борту русского барка теперь были пленные британские офицеры — неожиданный трофей. Игнатий Кожин, куривший трубочку у борта, провожал взглядом темнеющую громадину вражеского корабля.

— Ну вот, Григорий Васильевич, — пробурчал он. — Тащим теперь на себе ворога…

Иволгин промолчал. Он смотрел вперед, на чистые воды моря Бофорта. Операция продолжалась. Но вкус этой маленькой победы был странным — смесь удовлетворения, жалости и ледяного предчувствия, что война, которую они вели, только начиналась, и правила в ней были еще более жестокими и непредсказуемыми, чем арктические льды. А пленные офицеры в тесных каютах внизу были напоминанием — в этой игре не бывает абсолютных победителей.

Глава 8

Я стоял у огромной карты мира, раскинутой на столе из черного дерева в моем кабинете в здании, выделенном под Особый комитет. Под пальцами — холодная, глянцевая поверхность бумаги. Мой палец ногтем скользнул от Петербурга — сгустка имперской воли — через Атлантику к Лондону, к гнезду спеси и интриг, а затем на северо-запад, вдоль изрезанной линии Аляскинского берега, к точке, помеченной маленьким, но зловещим алым крестиком: Устье реки Маккензи. Ложный Клондайк. Сердце ловушки.

Тишина кабинета была звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине да тиканьем маятника старинных напольных часов. За этой тишиной стоял гул войны теней, нервов, обмана и предательств. Я ощущал его кожей — как напряжение перед грозой. Влажный петербургский снег за окном валил хлопьями, застилая мрачные фасады, но внутри меня горел холодный, расчетливый огонь.

— Он клюнул, ваше превосходительство. — Голос прозвучал тихо, почти бестелесно, из глубины кабинета, где в кресле у камина вольготно раскинулась гостья. Мое самое острое, самое безжалостное тайное орудие. Ее фигура в строгом темно-синем платье казалась невесомой, словно эта женщина уже была не здесь, хотя я чувствовал на себе пристальный взгляд ее глаз — острых, как иглы, и холодных, как арктический лед.

— «Феникс» подтверждает. Статья вышла в «The Star» первым утренним тиражом. Заголовки: «Сенсация! Русская карта золота Аляски похищена!», «Тайный путь к Эльдорадо — устье реки Маккензи!», «Капитан Маккартур напал на след!». Биржа взорвалась. Акции всех, кто имеет хоть малейшее отношение к Русской Америке или гипотетическому золоту, скачут вверх, как угорелые. Ажиотаж.

Я не улыбнулся. Удовлетворение было глубже, острее — как вкус редкого, выдержанного коньяка или секс после долгого воздержания. Я лишь слегка кивнул, ощущая, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак на холодной поверхности карты, прямо над ненавистным Лондоном.

— Адмиралтейство? Их реакция?

— Встревожены, но пока осторожничают, как старые лисы. Рассчитывают на миссию «Персеверанса». Однако давление на них чудовищное. Со стороны задних скамеек парламента, «ястребов» в правительстве, биржевиков Сити. Тех самых финансовых воронов, что почуяли легкую поживу. Им нужны гарантии. Подтверждение. Они отчаянно хотят верить в этот мираж золота. И мы им этот мираж… преподнесли.

Она скользнула по ковру бесшумно, как тень от облака, и положила передо мной на стол тонкую папку из темной кожи. Я открыл ее. Внутри — дагеротип страницы из вахтенного журнала «Святой Марии». Подделка, но шедевр. Искусно состаренная бумага, точная копия почерка Иволгина, его нервный, угловатый росчерк. Датировка. Координаты. Запись: «…обследовали район. Признаки крупной россыпи в устье восточного рукава дельты Маккензи. Перспективы исключительные. Настоящий Клондайк? Требуется проверка…». И главное — отпечаток пальца. Настоящий. Снятый когда-то с документов самого Иволгина и перенесенный сюда. Этот «документ» уже лежал на столе у ключевых фигур в британском Адмиралтействе и Комитета по русским делам, «утекший» через идеальную щель — барона Фитингофа.

— Фитингоф сыграл? — уточнил я, и мой голос прозвучал ровно, но я чувствовал, как холодная ярость к этому предателю шевелится где-то глубоко внутри. Он смел есть русский хлеб и продавать Россию.

— Блестяще, — в голосе моей гостьи прозвучала редкая нота одобрения, холодного, как сталь. — Он «в панике» от неэффективности трат Консорциума. Он «считает долгом чести» предупредить «друзей» в Лондоне о «возможном предательстве или некомпетентности Шабарина». Эта карта — его «неопровержимое доказательство» истинных намерений вице-канцлера, то есть — вас. Англичане проглотили наживку. Для них Фитингоф — алмаз чистой воды в короне их агентуры. Надежный. Ценный. Смертоносный.

Я подошел к окну. Петербург тонул в белой мгле. Где-то там, в этом заснеженном городе, за стенами какого-нибудь особняка, была Лиза. Моя Лиза. С ее глазами — пустыми, как замерзшие озера. С ее молчанием, которое кричало громче любых упреков. Я резко отогнал образ. Сейчас не время. Сейчас — война.

— Клэйборн получил «подсказку»? — спросил я, поворачиваясь спиной к метели.

— Безусловно, — ее кивок был едва уловим. — Подтверждающая депеша, отправленная из Лох-Эйла, перехвачена и дешифрована час назад. Клэйборн докладывает, что судьба «Святой Марии» и преследующего ее «Ворона» неизвестна, но… — в голосе этой женщины появилась тонкая, как лезвие, нотка торжества, — … он ссылается на «абсолютно надежные источники в Петербурге», читай — Фитингофа, полученные по телеграфу из Стокгольма, о том, что «Святая Мария» миновала Исландию и углубилась в Баффиново море. Клэйборн запрашивает санкцию на немедленное преследование. И… дополнительные ресурсы. Он уверен, что гонится за главным призом. Пишет о «неслыханных богатствах» и «триумфе Короны».

На моем лице, наверное, впервые за долгие недели напряжения, появилось что-то отдаленно напоминающее улыбку. Холодную. Безрадостную. Удовлетворение хищника, видящего, как жертва входит в капкан.

— Отлично. Теперь — второй акт. «Сюрприз» для «Персеверанса» в устье Маккензи должен быть… незабываемым. Готовы ли «Молнии»?

— «Полярный Волк» должен быть уже на месте, — ответила моя собеседница без колебаний. — Стоит в одном из рукавов дельты. Мины — новейшие, ударно-замыкательного действия, разработка лаборатории Зинина по вашим чертежам — выставлены на фарватере. Два горных орудия с фугасными снарядами, начинка — опять же по рецепту Зинина, на позициях. Боеприпасов достаточно. Они ждут только сигнала.

— Сигнал будет, — сказал я. — Клэйборну дали наживку, от которой он не сможет отказаться. Шанс на сокрушительную победу и на то, что ему простят его прошлое. Как всякий английский пират, он хочет кончить дни пэром и джентльменом. И потому — пойдет на все.

— А «Святая Мария»? — спросила она.

— А «Святая Мария», — я взглянул на карту, на тонкую, едва заметную ниточку пролива Принца Уэльского, — … у Иволгина есть Орлов. Если кто и вытянет их из этой ледяной трясины, так это он. Наша задача — дать им этот шанс. Мы не знаем, где сейчас «Ворон», возможно развязка уже близка, но, как это ни цинично звучит — Иволгин свою миссию уже выполнил…

— Что вы хотите этим сказать, ваше сиятельство?

— Не важно. Усильте наблюдение за Фитингофом. Он нам еще пригодится. Чтобы вывести на чистую воду всех его пауков в банках Лондона. И… — я подошел к столу, взял перо, — … передайте в ИИПНТ Константинову: «Гром» подтвержден. Пусть готовит «Особые Посылки» для адресатов в ключевых портах. На случай, если лондонские господа решат, что дипломатического скандала им мало. Пусть знают, что ответ будет… не дипломатичным.

* * *

Пароход «Персеверанс», выкрашенный в практичный, сливающийся со льдами серо-белый цвет, врезался в паковый лед к западу от Баффиновой Земли. Его паровые лебедки с глухим скрежетом ворочали льдины, прокладывая путь на север, к заветному устью реки Маккензи. На борту царила атмосфера, которую сложно было назвать здоровой. Напряжение висело густым туманом, смешиваясь с запахом угольной гари, пота и дешевого рома.

Капитан Артур Клэйборн, лицо которого, изборожденное морщинами и шрамами от обморожений, напоминало старую карту опасных земель, стоял на мостике. Его взгляд был прикован не к ледяному панцирю, а к фигуре человека у левого борта. Человека, которого он знал, как Джеймса Макферсона.

— Старый пес, — пробормотал Клэйборн, обращаясь к своему первому помощнику, мрачному шотландцу Морроу. — Макферсон… Мы с ним ловили китов у Шпицбергена лет пять назад. Хитрый, как лиса. Выжил там, где другие сложили косточки. Но этот… — капитан кивнул в сторону бородатого мужчины в потертой меховой парке, оживленно беседовавшего с группой матросов у пароходной трубы, — этот Макферсон слишком… скользкий. Слишком много знает о русских порядках на Аляске. И слишком вовремя объявился в Галифаксе, когда мы искали толмача и знатока Русской Америки.

Морроу хмыкнул:

— Подозрительно, сэр, но бумаги в порядке. И рекомендация от старины Дункана… хоть он и помер прошлой зимой, проверить не у кого. А нам без человека, говорящего по-русски и знающего здешние воды, как без рук. Особенно если придется… взаимодействовать с местным русским начальством или старателями.

— Взаимодействовать, — усмехнулся Клэйборн. Он ни с кем не собирался взаимодействовать. Его задание было четким: дойти до устья реки Маккензи, взять пробы, доказать скудость золотоносных песков, дискредитировать Россию и вернуться с триумфом. Любое «взаимодействие» могло быть только враждебным. — Следи за ним, Морроу. Особенно когда он точит лясы с командой. Что-то уж слишком по свойски этот Макферсон балакает с матросиками и пассажирами, как будто масло льет в воду.

Морроу не ошибался. «Джеймс Макферсон», он же Денис Иванович Шахов, он же «Тень», мастерски вжился в роль. Его легенда была безупречна. Старый китобой, однажды потерпевший кораблекрушение и несколько лет проживший среди русских промысловиков на Аляске, знающий их нравы и язык.

Он был грубоват, пах табаком и тюленьим жиром, смеялся громко и пил ром, как все. И никому не следовало знать, что под этой маской работает острый, холодный ум. Именно сейчас «Макферсон» вел свою тонкую игру. Он стоял в кругу матросов и специалистов — геолога доктора Элсворта и минералога мистера Фока, размахивая потрепанной книгой.

— Вот, глядите, парни! — его голос, с легким шотландским акцентом, поставленным годами тренировок, звучал убедительно. — Сам Александр Маккензи писал! «Земли по берегам реки изобилуют признаками минерального богатства… Мне показывали желтый металл, похожий на золото, найденный в песке…» — он шлепнул ладонью по странице. — И что эти штукари из Лондона? Гонят нас, как дураков, на самый север, в гиблое место! Говорят, мол, золото там, в устье Маккензи, нет! А сами? — он понизил голос до конспиративного шепота, и люди невольно наклонились. — Ведь они скрывают, что русские завезли лучших старателей и геологов, но не на север, а сюда! — он ткнул пальцем в, напечатанную в книге, карту, чуть южнее места предполагаемой высадки, в район русско-британских спорных территорий. — В долины у этих самых гор! Я сам слышал, как один пьяный приказчик в Ново-Архангельске хвастался — доставили три шхуны народу со оружием, порохом и инструментами для промывки золотоносного песка! И нашли! Ох, и нашли, ребята! Самородки с кулак! А нам подсовывают сказки про холодную, бесплодную пустыню!

Доктор Элсворт, человек науки, поерзал.

— Но… но мы же должны проверить устье реки Маккензи! Наш долг перед Королевским обществом и Комитетом…

— Долг? — фыркнул «Макферсон». — А кто вам заплатит, доктор, если вы привезете ведро мерзлого ила и скажете: «Золота нет»? Вы рассчитываете на жалованье? Смешно! А вот если мы… — он обвел взглядом слушателей, — если мы, пока капитан спит или льды считает, махнем на денек— другой вот сюда? — Он шлепнул ладонью по карте. — Песочек промоем, отыщем то, что русские скрывают. Да если даже горсть настоящего золота привезем — и то мы уже герои. Тот же Комитет нам за наши старания золотыми гинеями щедро отвалит! Всем хватит! Всем!

Слова падали на благодатную почву. Никто и не замечал, что «китобой» сам себе противоречит. Месяцы тяжелого плавания во льдах, страх, холод, скука — все это разъедало дисциплину. А тут — близкий мираж богатства, подкрепленный «авторитетом» бывалого человека и цитатами из книги. И главное — ненависть к русским, которые «обманывают» и «присваивают все самое лучшее». Алчность и обида — гремучая смесь.

— Капитан не пустит, — мрачно пробормотал старший рулевой.

— А ему знать не обязательно! — тут же парировал «Тень». — Скажем, льды отрезали, шлюпку понесло… ну, что там бывает! Главное — результат! Кто потом попрекнет, когда гинеи в кармане зазвенят?

Клэйборн, наблюдавший с мостика за этой сценой, чувствовал, как под ногами «Персеверанса» начинает шевелиться не только лед, но и что-то более опасное — глухое брожение. Он видел, как его люди, еще вчера покорные, теперь смотрят на юг с лихорадочным блеском в глазах, перешептываются, бросают украдкой взгляды на капитана. И в центре этого нарастающего недовольства — гладкий, как моржовый клык, Макферсон.

— Морроу, — голос Клэйборна был тихим, но ледяным. — Прикажи Макферсону явиться ко мне. Сейчас же. В каюту.

— Есть, сэр.

* * *

Карета остановилась у неприметного, но внушительного здания на Васильевском острове, за которым угадывались крыши десятков строений. Вывеска гласила: «Императорский Институт Прикладных Наук и Технологий». Здесь, вдали от парадных фасадов и светских салонов, ковалось оружие иного рода — оружие будущего. Оружие, основанное на научной и технической мысли.

Меня встретил сам директор, статский советник Озеров. Его энтузиазм был заразителен, но сегодня я чувствовал особую ответственность этого своего визита. После успешного раздувания «золотого призрака» и вступления в невидимую схватку с Комитетом по русским делам, я понимал, что англичане не сдадутся. И будут готовы на любую пакость. Так что нужно уметь дать им ответ не просто сильный, а сокрушительный, невиданный. Лишь разработки ИИПНТ могли дать мне нужные козыри.

— Алексей Петрович, несказанно рады! — Озеров засеменил рядом. — Сегодня у нас поистине знаменательный день! Идемте, идемте, я вам все покажу!

Первая лаборатория встретила нас гудением, похожим на жужжание гигантского шмеля, и резким запахом озона. В центре стоял агрегат, похожий на неуклюжий железный шкаф с массой медных катушек и искрящих контактов. Молодой инженер что-то подкручивал в нем блестящими от масла пальцами.

— Новый электрический двигатель господина Якоби! — торжественно объявил директор. — Видите? Ни угля, ни пара! Только гальванические батареи и сила магнетизма!

Он махнул рукой. Инженер замкнул контакты. Агрегат ожил. Сначала раздалось тихое гудение, потом уверенный, ровный гул. Массивный маховик на валу начал вращаться, набирая скорость, плавно, без рывков и клубов дыма. Я подошел ближе, почувствовал легкую вибрацию пола. Вращение было гипнотизирующим, удивительно ровным.

— Мощность пока невелика, — пояснил Озеров, перекрывая гул, — батареи… их емкость… увы, оставляют желать лучшего. Необходима непрерывная генерация. Мы строим сейчас опытную машину по извлечению электрического тока. Вы только представьте, Алексей Петрович, корабли без дымящих труб! Заводские станки, работающие от единого мощного источника! Повозки без лошадей! Чистота, тишина, эффективность! Пока это лишь общая картина, но основа — здесь!

Я кивнул, прекрасно представляя тот мир, о котором говорил Озеров, мысленно примеряя эту тихую мощь к кораблям, локомотивам и к станкам оружейных заводов. Невидимая сила, укрощенная человеком. Англичане со своими паровыми монстрами даже не подозревают, какой сюрприз им готовится здесь, где еще год назад они пытались высадить десант.

Следующий зал оглушил нас треском, похожим на пушечные выстрелы, и едким запахом гари. Здесь стоял другой агрегат — меньший, но более свирепый на вид. Металлический цилиндр, поршень, ходивший как бешеный, и система рычагов.

— Двигатель внутреннего сгорания, Алексей Петрович! — кричал Озеров. — Работает не на паре, а на светильном газе или даже… на керосине! Смотрите!

Инженер дернул за маховик. Раздался оглушительный хлопок, цилиндр дернулся, поршень рванулся вниз, раскручивая вал. Потом еще хлопок, еще рывок. Агрегат затрясся, как в лихорадке, извергая клубы сизого дыма с резким химическим запахом. Шум стоял невообразимый.

— Неустойчив! Капризен! — признал директор Института. — Однако мощность на единицу веса… представьте! Легкие катера! Самоходные экипажи! Возможно, даже летательные аппараты тяжелее воздуха! Не нужны рельсы, как паровозу! Свобода перемещения! Мы экспериментируем с разными смесями…

Самодвижущаяся повозка без лошадей? Наверное, большинству людей на планете сейчас эта мысль покажется безумной, но этот треск, эта необузданная энергия… В них была пока еще дикая, первобытная сила, которую только предстояло обуздать. Сила, способная изменить не только ситуацию поле боя, но и сам уклад жизни. Я представил флотилию таких моторных катеров, атакующую неповоротливые британские линкоры в узких проливах.

Третий зал был тише, но атмосфера в нем была самой напряженной. На длинных столах громоздились приборы со стеклянными колбами, катушками, проводами. В центре внимания — два аппарата, похожие на деревянные ящики с торчащими стержнями. Возле них хлопотал молодой человек — Терентий Ефимов или, как здесь его называли «гений эфира».

— Беспроволочный телеграф, Алексей Петрович! — шепот Озерова звучал благоговейно. — Мечта Майкла Фарадея, воплощенная нами! Эфирные волны… Мы научились их генерировать, улавливать и… кодировать!

Ефимов что-то щелкнул на передающем аппарате. Искра проскочила между шариками разрядника с характерным треском. На приемном аппарате, стоявшем в другом конце зала, маленький звоночек… звякнул! Чисто, отчетливо.

— Морзе, Алексей Петрович! — воскликнул Ефимов. — Мы передаем точки и тире! Пока на десятки саженей, но принцип! Представьте: корабли в море, говорящие друг с другом через мировой эфир! Армейские части, управляемые из штаба мгновенно! Разведчики за линией фронта, передающие донесения по воздуху! Никаких перехватов, никаких перерезанных проводов!

Меня пробрал холодок, не от сырости лаборатории. Мгновенная связь… Это то, чего мне так не хватало в этой версии исторической реальности и если они сделают мне радиосвязь — изменится все. Война, разведка, управление Империей. Английский флот, такой мощный, но слепой, по сравнению с нашим. Я подошел к аппарату, коснулся деревянного корпуса. Казалось, почувствовал пульсацию невидимых волн, несущих будущее.

— Это… перевернет мир, Терентий Степанович, — сказал я Ефимову, глядя ему прямо в глаза. — Ваш мир. То есть — наш. Ускорьте работы. Деньги, ресурсы — будут.

Наконец, меня провели в особый, удаленный павильон, больше похожий на артиллерийский полигон, чем он и был. Кроме, знакомого запаха пороха здесь пованивало кое-чем гораздо более едким. Молодец, Константинов, занялся, значит, жидкими топливными смесями.

На массивном лафете покоился длинный, узкий стальной цилиндр, сужающийся к соплу. Куда скромнее «Грома-2» размерами, но конструктивно это была совершенно иная ракета. Константин Иванович Константинов, которому присвоили, благодаря мне, звание генерал-полковника, ученый, наш главный ракетчик, встретил нас с Озеровым сдержанно, но в его взгляде читалась гордость ученого, представляющего новое изобретение.

— Реактивный снаряд дальнего действия, ваше сиятельство, — его голос был спокоен, но каждое слово отчеканивалось. — Основа — не порох, а жидкая топливная смесь. Горит стабильнее, мощнее, дольше, но главное — это. — Он указал на хвостовую часть, где вместо обычной выхлопной трубки торчала отлично выточенная дюза. — Здесь головная часть, где будет помещен заряд, — принялся объяснять изобретатель, — здесь — запас окислителя, здесь — топлива. В камере сгорания они смешиваются и дают выхлоп огромной силы. В итоге получается ракетный двигатель, создающий непрерывную тягу. Теоретически, в зависимости от запаса топлива, мы можем доставить заряд на какое угодно расстояние. Десятки, сотни, тысячи верст. Самое ценное — полетом этой ракеты можно управлять! Если установить гироскопы в головке и поместить тугоплавкие рули в струе газов…

— Показывайте, Константин Иванович, — сказал я, чувствуя нетерпение.

Мы вышли на открытую площадку, защищенную земляным валом. Ракету навели куда-то в серую даль Финского залива.

Посыпались команды. Сотрудник Константинова доложил, что все готово. Я лично крутанул динамку, ток пробежал по проводу и дал искру, воспламенившую топливо реактивного движка. Раздалось злобное шипение, из сопла вырвался сноп яркого пламени. Затем последовал нарастающий гул и свист. Двигатель ожил!

Ракета ушла с лафета не толчком, а мощным, непрерывным ускорением. Она не просто полетела — она устремилась вперед, оставляя за собой длинный, огненно-белый хвост. Набирала скорость с радующий глаз плавностью и быстротой, не по дуге, а по почти прямой траектории, пока не превратилась в яркую точку, а затем и вовсе исчезла из виду, где-то над заливом.

Я долго смотрел туда, куда она скрылась. И мне мерещился силуэт британского дредноута где-нибудь у берегов Скапа-Флоу. Грозный, но неповоротливый гигант. И вдруг на его палубу обрушивается такой вот огненный кинжал, пришедший с небес.

— Дальность? — спросил я, не отрывая взгляда от горизонта.

— Пока лишь пятьсот саженей, — ответил Константинов. — Работаем над тысячью. И над боевой частью. Фугасной, зажигательной… возможно, даже с отравляющими веществами, если химики нас не подведут.

— Не подведут, — сказал я. — Вот только это пока игрушка, Константин Иванович.

— Я понимаю, Алексей Петрович, но увеличение размера требует новых материалов. Да и корпус большой ракеты на токарном станке не выточишь. И потом — как ею управлять, такой громадой. На этой, как вы изволили выразиться, игрушке, я установил автомат управления собственной конструкции, да и то точность оставляет желать лучшего.

— А вот насчет того, как ею управлять, господин генерал-полковник, потолкуйте с господином Ефимовым. И вообще — смотрите на задачу шире. Боевая ракета — это прекрасно, но ведь не одной же войной жив человек.

Глава 9

Когда «Макферсон» вошел в тесную, заваленную картами и приборами каюту капитана, Клэйборн не предложил ему сесть. Он стоял у небольшого иллюминатора, за которым плыли бесконечные белые поля.

— У тебя язык хорошо подвешен, Джеймс, — начал капитан, не оборачиваясь. — Слишком хорошо. Мои люди хоть сейчас готовы штурмовать не те берега.

— Капитан? — голос «Макферсона» выражал искреннее недоумение. — Я просто делюсь тем, что знаю. Люди нервничают. Хотят верить, что не зря мы маемся во льдах. А русские, сами знаете, народ хитрый…

— Знаю, — резко обернулся Клэйборн. Его глаза впились в глаза «Макферсона». — Знаю их хитрость. И знаю, как легко разжечь золотую лихорадку в головах дураков. Твои байки про русские шхуны и самородки с кулак, Макферсон… откуда они? Конкретно. Имя приказчика. Дата. Название шхуны. Хотя бы одной!

«Тень» не дрогнул. Его лицо оставалось открытым, чуть обиженным.

— Капитан, в кабаке, когда ром льется рекой, не до записей. А имена… русские имена все одинаковые, как и они сами. Иван да Степан… Шхуна «Святой кто-то»… Да у них там десятки всяких посудин! Разве упомнишь?.. Я же не шпион, чтобы все записывать. Я делюсь слухами, которые витают в воздухе на Аляске. Люди верят, потому что видят — русские что-то скрывают. Зачем им иначе всю эту шумиху вокруг реки Маккензи поднимать?

Клэйборн подошел к нему вплотную. От него пахло холодом, табаком и опасностью.

— Вот в чем вопрос, Джеймс. Зачем тебе это? Может, русские как раз хотят, чтобы такие, как ты, отвлекли нас от устья Маккензи? Направили на дикий берег, где нас либо льды раздавят, либо русский патруль возьмет тепленькими? Ты не находишь это… удобным?

«Макферсон» засмеялся, коротко и грубо.

— Не туда смотрите, капитан! Русским до нас тут, как до луны! А золото… золото пахнет, его не скроешь. Я просто предлагаю проверить. Для блага экспедиции. И для кошелька команды. Разве это плохо?

— Это подстрекательство к бунту, — холодно произнес Клэйборн. — Я предупреждаю тебя в последний раз, Макферсон. Заткни свой золотой фонтан. Держись подальше от команды с этими сказками. И сосредоточься на своем деле — быть переводчиком и проводником. Проводником к устью реки Маккензи! Понятно?

Глаза «Тени» на мгновение сузились, в них мелькнуло острое, хищное выражение, совершенно не вязавшееся с обликом добродушного старого китобоя. Миг — и оно исчезло, сменившись обычной ухмылкой.

— Как прикажете, сэр. Ваш корабль. Ваши правила. Но люди… люди сами решат, что для них выгоднее. — Он кивнул и вышел, оставив Клэйборна в каюте с гнетущим чувством. Капитан знал — он не убедил Макферсона. Он только загнал змею глубже в нору. И змея эта была ядовита.

Выйдя на палубу, «Макферсон» тут же был окружен группой матросов.

— Ну что, Джеймс? Что капитан?

«Тень» вздохнул театрально, разводя руками.

— Боится, ребята. Боится льдов, боится русских, боится Комитета. Говорит, идти нужно только до Маккензи. Никаких «самоволок», но… — Он понизил голос. — Разве мы рабы? Разве мы не вольные моряки? Разве у нас нет права на золото, которое валяется под ногами? Он думает, что привезет свой ил, получит свой орден, а мы? Мы что, тут гнить должны за гроши? — Он видел, как загораются глаза у слушателей. Семена дали всходы. — Подумайте об этом, парни. Когда будет шанс… настоящий шанс… — он многозначительно посмотрел на юг, где за горизонтом лежали вожделенные долины, — надо быть готовыми его взять. Тихо. Без лишнего шума. Как настоящие джентльмены удачи.

Он отошел, оставляя за собой ропот предвкушения. Его работа была сделана. Золотая лихорадка, тлеющая под палубой «Персеверанса», была раздута до опасного жара. Теперь нужно было только ждать удобного момента — льдины, которая отрежет шлюпку от корабля, тумана, который скроет уход, или просто отчаяния команды, готовой на бунт. А когда они ринутся на юг, к «настоящему» русскому золоту, они невольно станут живым доказательством «правды», которую позже обнародует Шабарин. И капитану Клэйборну, со всей его подозрительностью, уже не удержать свой корабль на курсе к устью Маккензи. «Персеверанс» уплывал прямо в расставленную русскими ловушку, а его капитан, стиснув зубы, чувствовал это, но был бессилен остановить. Ледяной змей заполз на борт, и его яд уже действовал.

«Макферсон» хоть и держался крайне нагло, на самом деле прекрасно понимал, что танцует на лезвии ножа. Стоит Клэйборну приказать и его люди схватят смутьяна, а дальше может произойти, что угодно. Капитан на корабле первый после Бога. Он представляет на борту органы правосудия. Имеет право казнить и миловать. Так что путь у «старого китобоя» был только один — мутить воду на борту «Персеверанса» до конца.

Чем он и продолжил заниматься, но уже более тонко, стараясь не попадаться лишний раз Клэйборну на глаза. Шахову стало немного легче, когда однажды его пригласил в свою каюту мистер Фок — минералог. Он сделал это молча, щелкнув по горлу и кивнув на дверь, ведущую в тесный закуток, больше похожий на канатный ящик, нежели на полноценное обиталище.

«Макферсон» кивнул и скользнул внутрь. Фок плотно притворил дверь. Показал гостю на койку, а сам остался стоять. Шахов украдкой осмотрелся. Каюта минералога не примыкала к борту и потому не имела иллюминатора. Кроме койки, узкого шкафа для одежды и намертво привинченного к переборке столика, здесь не было ничего.

Обитатель каюты открыл походный саквояж, вынул фляжку и два складных металлических стаканчика. Раскрыл их, наполнил шотландским скотчем, и когда «Тень» поднял свой стаканчик, спросил шепотом:

— Вы ведь русский, верно?

* * *

Невозможность получать из Арктики донесения в сколько-нибудь реальные сроки стала для меня сущим кошмаром. Сначала «Святая Мария» пропала без вести. Теперь я не знал, что происходит на борту «Персеверанс», правда, там меня интересовал только один человек — Шахов. Жаль, что никакие деньги не могут ускорить процесс создания беспроволочного телеграфа, отнимая славу у не родившегося еще Попова, а заодно и у Маркони. Впрочем, какая разница. Все равно — это совершенно другой мир с иной историей.

Подошел к окну. За Невой, на Стрелке, белели колонны Биржи. Снег, выпавший ночью, уже превращался под колесами экипажей и ногами прохожих в серую кашу. Зима в Петербурге завершалась с привычной, почти бюрократической неспешностью. Совсем иное дело там, за Полярным кругом.

В отступающей тьме, под бледным, едва поднимающимся над горизонтом солнцем, разыгрывался финальный акт нашего рискованного предприятия. Клэйборн с его геологами копался в мерзлоте, ища подтверждение пустоты. А Шахов, под личиной старого китобоя Макферсона, методично подливает масло в костер разочарования, направляя взгляды матросов туда, где мы уже раздули пламя «золотой лихорадки».

В этом я был уверен, как и в том, что «Тень» сумеет вывернуться из самого отчаянного положения. И покуда он или Иволгин или оба не выйдут к ближайшему нашему форпосту в Русской Америке, нечего было и мечтать о том, чтобы узнать об их судьбе. Да и после этого пройдет как минимум несколько недель, прежде чем курьер с депешей доберется до Казани, куда мы с огромными усилиями протянули телеграфную линию и прокладывали теперь железнодорожную ветку.

Впрочем, сожалеть о том, что все равно нельзя пока изменить, пустое дело. Поэтому я отмахнулся от мысли об Аляске, золоте и той буре, что бушевала сейчас не только на Британских островах, но и на континенте. Даже двух, если считать Северную Америку. Шанс, что англичане попытаются не пустить нас на свою территорию был не велик. Правда, у нас там было не больше войск, чем у них, а если джентльмены из Лондона начнут усиливать свое вооруженное присутствие в Канаде, это может не понравиться джентльменам из Вашингтона. И, думаю, в Форин-офисе это превосходно понимают.

Ладно, хватит пока об этом. Сосредоточимся на том, что под боком. «Игла», моя агентесса в высших кругах петербургской знати и чиновничьей элиты, выявила Фитингофа, завербованного Андерсоном. От министра финансов ниточка тянулась к Чернышёву и Нессельроде. Эти двое притихли после того, как сумасшедшая Шварц убила Лавасьера-Левашова, а особенно — после того, как «Щит» выявил и ликвидировал главарей «Народного действия», этих псевдореволюционеров на британские деньги.

Поняли господа, что мои эскадроны смерти однажды могут придти и за ними. И придут, дайте срок. Они все еще на свободе лишь потому, что столь высокопоставленным сановникам я не могу вынести приговор и привести его в исполнение самолично. Здесь требуется решение императора. А следовательно необходимо собрать весьма весомые доказательства их вины. И вот теперь, когда выяснилось, что оба сановника связаны с подкупленным наглосаксами Фитингофом, осталось лишь затянуть петельку на шее обоих. Пожалуй, пора нанести один, давно откладываемый визит.

Я побрякал колокольчиком. Дверь отворилась и в кабинет вошел мой секретарь.

— Миша, вызови-ка ко мне Степана.

— Сию минуту, ваше высокопревосходительство.

Степан и впрямь вломился через минуту. Он был сегодня дежурным «Щита» в нашем департаменте и потому изнывал со скуки. По глазам было видно, как ему хочется рыскать сейчас по темнеющим улицам с двумя револьверами в подмышечных кобурах, со значком агента Особого комитета на отворот лацкана. Там он чувствовал себя нужным и незаменимым. Что ж, сегодня он разочарован не будет.

— Вот что, Степан Варахасьевич, — сказал ему я. — Пора нам навестить «Пламенника».

Он потер ладони в предвкушении.

— Неужто брать будем, Алексей Петрович?

— Нет, — разочаровал его я. — Пусть пока гуляет… Пьет чай со своей Машей у самовара…

— Да, но…

— Но обозначим наше знакомство.

— Я готов, ваше высокопревосходительство!

Поправив кобуры под мышками и застегнув реглан и взяв трость, я сказал:

— Пошли!

Мы вышли через черный ход, спустились в подворотню, где на этот случай стояла дежурная коляска, ничем не отличающаяся от других наемных экипажей, если не считать резиновых колес, железных рессор и орловского рысака, запряженного в эту облегченную по сравнению с другими повозками конструкцию.

Кучер — а по мере надобности — великолепный стрелок, щелкнул вожжами и застоявшийся рысак прянул, с места набирая приличную скорость. Ехать было по питерским меркам сравнительно недалеко. На Английский проспект. И вскоре мы уже остановились у доходного дома, где наш «друг» арендовал приличную квартиру на британские фунты.

— Присматривай за парадным входом, — велел я кучеру.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — пробормотал он.

Мы со Степаном не стали тревожить швейцара у парадного, а тут же прошли во двор. Дворник в этом доме тоже был моим человеком. Он вынул из кармана ключи, отворяя вход на черную лестницу. И через несколько минут мы уже входили в теплую, уютную петербуржскую квартиру, застигнув ответственного съемщика, как станут называть таких в следующем веке, в весьма пикантной ситуации.

— Ну здравствуй, «Пламенник», — сказал я с улыбкой, когда сей благообразный господин стремительно отшатнулся от горничной, под юбку которой он только что запустил холеные лапы.

* * *

Дельта реки Маккензи. Время — растянутые, серые сумерки, которыми обозначался переход от полярной ночи к полярному дню. Капитан Артур Клэйборн стоял почти неподвижно, как один из ледяных торосов, громоздившихся вдоль берега, лишь чуть-чуть покачивался с ноская на пятку, прислушиваясь к хрусту снега, смешанного с галькой, выброшенной наледью.

Перед ним расстилалась река — не широкая голубая лента, а бескрайнее, хаотичное поле серого льда, разбитое темными трещинами и засыпанное свежим снегом. Воздух, насыщенный влагой с незамерзающего моря, обжигал лицо не столько холодом — минус двадцать — не рекорд для этих широт, сколько пронизывающей сыростью, которая пробиралась сквозь самую теплую одежду.

Клэйборн наблюдал за доктором Элсвортом и мистером Фоком. Они работали футах в пятидесяти, у края промоины, где черная вода лениво текла под нависающим панцирем льда. Элсворт, закутанный как мумия, методично колол киркой мерзлую почву у кромки воды. Фок, менее терпеливый, уже промывал набранное в тяжелом железном лотке, яростно раскачивая его в ледяной воде. Их движения были резкими, экономичными — каждый жест на счету в этом пожирающем силы месте.

Капитан подошел ближе. Фок выплеснул воду из лотка, оставив на дне тонкий слой темного ила и гравия. Ткнул в него закоченевшим пальцем.

— Вот, сэр, — его голос был хриплым от холода и раздражения. — Смотрите. Песчинки. Да, желтые. Пара десятков, не больше. В лучшем случае. — Он перевернул лоток, высыпая жалкие крошки на кусок брезента. — Как и вчера. И позавчера. Россыпь — скудная. Даже прииском это место назвать язык не поворачивается. Кто здесь будет ковыряться? На таком расстоянии от цивилизованных мест, в этом проклятом климате? Никакие расходы здесь не окупятся, а убытки будут астрономические. Это что угодно, только не Эльдорадо, капитан. Скорее — насмешка.

Элсворт, отложив кирку, присоединился. Он снял рукавицу, достал из внутреннего кармана увесистую лупу и склонился над брезентом. Его движения были точны, как хронометр. Он разворошил гравий, извлек несколько песчинок, поднес их к мутному свету.

— Мистер Фок, к сожалению, прав, — заключил он после минуты молчаливого изучения. Голос был ровным, профессиональным, но в глазах читалось разочарование, граничащее с усталостью. — Присутствие золота установлено. Аллювиального происхождения. Однако концентрация… На порядок ниже промышленно значимых количеств. Экономически нецелесообразно. Это… географический курьез, капитан. Холодная пустошь, притворяющаяся сокровищницей.

Клэйборн не ответил сразу. Он нагнулся, сгреб пригоршню мерзлого песка и мелкого гравия с того места, где стоял. Растер комок в рукавицах. Несколько тусклых желтых точек мелькнули на темном фоне. Не сияющее богатство. Прах. Обман. Тот самый, о котором твердили в Комитете, ради которого затеяли эту проклятую экспедицию.

Капитан «Персеверанса» должен был почувствовать торжество, удовлетворение от почти выполненной миссии, но вместо этого — он ощущал лишь пустоту, тяжелую и холодную, как свинец в желудке. Он поднял взгляд от жалких крупиц. На берегу, метрах в трехстах, темнел силуэт его корабля, намертво вмерзшего в припай.

У его борта копошились фигурки матросов, занятых бессмысленной в этой пустыне работой. А на корме, отчетливо видимый даже на таком расстоянии, стоял Макферсон. Опираясь на леер, он что-то оживленно рассказывал собравшейся вокруг него кучке людей. Жестикулировал. Указывал куда-то на юг. Клэйборн почувствовал, как знакомый холодный комок злобы сжался у него под сердцем.

Этот «старый друг», был сейчас опаснее любой ледяной трещины или внезапного шторма. Он подпитывал в команде то самое разочарование, которое вот-вот должно было перерасти в нечто неконтролируемое. Будь его воля, капитан давно бы приказал выбросить этого смутьяна за борт. Да вот только кто этот приказ выполнит? Клэйборн, который когда-то сам поднял бунт против своего командира, прекрасно знал, чем может закончиться попытка арестовать популярного на борту человека.

— Тщательно задокументируйте все, — его собственный голос прозвучал чужим, резким в тишине ледяной пустыни. — Пробы — с точными координатами и глубиной залегания. Условия отбора — температуру, состояние льда, все. Фотографии этой… бесплодной красоты во всех ракурсах. Нам нужны неопровержимые доказательства. Железные. Чтобы в Лондоне, в их теплых кабинетах, не возникло ни малейшего сомнения в масштабах русского надувательства. — Он бросил последний взгляд на группу у борта «Персеверанса». Фигура Макферсона казалась центром притяжения самых ложных и темных надежд. — Соберите образцы. И возвращайтесь на судно. Стемнеет скоро.

И Клэйборн направился к сходням, как вдруг его привлек крик вахтенного матроса, который мерз на марсе.

— Ship, on the left side! — Корабль, слева по борту!

* * *

Эффект был велик. Верстовский вздрогнул всем телом, как от удара тока. Его глаза, широкие от вожделения секунду назад, стали огромными от животного ужаса. Он буквально отскочил от девушки, потеряв равновесие и шлепнувшись на ковер задом. Горничная, увидев двух незнакомых мужчин в дверях, а особенно внушительную фигуру Степана, вскрикнула и юркнула за спинку дивана, стараясь прикрыть вываленную из лифа грудь.

— Ваше высокопревосходительство⁈ — выдохнул Верстовский, пытаясь встать, но его ноги, казалось, отказали, лицо его стало землистым, а рука с массивным перстнем тряслась, указывая на меня. — Вы… вы как?.. Что?..

Степан поднял его за шиворот, как мешок с дерьмом и поставил на ноги. Пинком отворил дверь в другую комнату.

— Проходим, проходим, Аристарх Орестович, не стесняемся, — сказал я, оценивая обстановку. Степан остался в дверях, совершенно расслабленным с виду, но взгляд, скользнувший по Верстовскому, был как удар хлыста. — Уютно у тебя. Тепло. И… гостеприимно, как вижу. Прервали, кажется, нечто душевное? Прости, старик, не знал, что ты такой шалун.

Я подошел к креслу у камина, где тлели угли, и непринужденно опустился в него, положив трость поперек колен. Степан, не дожидаясь приказа, шагнул к горничной, та съежилась.

— Ты Маша? — спросил он грубовато, но без злобы. — Иди-ка отсюда. В кухню. Или в свою каморку. Сиди тихо. Никуда не выходи. Поняла? И он том, что мы приходили, молчок. Иначе… Сама понимаешь…

Девушка, вся дрожа, кивнула и, прижимая к обнаженной груди кружевной передник, пулей выскочила из гостиной. Степан проследил за ней взглядом, затем вернулся к дверям, приняв прежнюю стойку.

Верстовский, между тем лихорадочно застегивал рубашку, поправлял жилет, его пальцы путались в пуговицах.

— Граф… Ваше сиятельство… Алексей Петрович… Каким ветром?.. Я не ожидал… такой чести… — он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Чем обязан?.. Прикажете чаю? Маша! Ма-а-аша!

— Не тревожь девушку, Аристарх Орестович, — остановил я его мягко, но так, что он тут же осекся. — Чай подождет. Да и визит наш недолог. Просто проезжали мимо, вспомнили о тебе. Решили заглянуть. Посмотреть, как поживает наш… пламенный патриот…

Он побледнел еще больше.

— Я… я не понимаю, ваше высокопревосходительство… Патриот… конечно, всей душой за Отечество…

— Да, да, — кивнул я, делая вид, что рассматриваю безделушку на каминной полке. — Всей душой. Особенно когда передаешь через горничных записочки с благодарностями за «чай» и «сахар» своему куратору Андерсону. Очень трогательно. И… неосторожно, Аристарх Орестович. Крайне неосторожно.

Верстовский замер. Казалось, он перестал дышать. Веки задрожали.

— Это… это недоразумение… Клевета! — вырвалось у него хрипло.

— Клевета? — я приподнял бровь. — Милый мой, у меня в столе лежит пачка твоих записочек к этой самой Маше. Ну, знаешь, таких: «Милая Машенька, передай, что чай был отменный», «Дорогая, сахару не жалей для господина». Очень поэтично. И очень прозрачно для профессионала. Андерсон, конечно, оценил твою изобретательность. И твою… скажем так, снисходительность к слугам.

Я кивнул в ту сторону, куда скрылась горничная. «Пламенник» молчал. Похоже, слова у него кончились. Он стоял, понурив голову, как школьник, пойманный на шалости. Только шалость эта пахла виселицей.

— Не пугайся так, Аристарх Орестович, — сказал я, вставая. Степан мгновенно выпрямился. — Я сегодня не за тобой. Просто… напомнить хотел. Что ты не забыт. Что твои шалости — известны. Что даже твои… теплые отношения с господами Чернышёвым и Нессельроде — не остались без нашего внимания. — Я подошел к нему вплотную, глядя сверху вниз. Он съежился. — Живи пока. Пей свой чай. Ублажай Машеньку. Однако помни: мы рядом. Всегда рядом. И когда придет время… мы припомним все. Каждую записочку. Каждую монетку. Каждую встречу. Понял?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Глаза его были полны ужаса.

— Отлично, — я похлопал его по плечу. Он вздрогнул, как от удара. — И не вздумай убегать. Поймаем, сразу — концы в воду. Я не угрожаю, но ты наши методы знаешь.

— Я все понял, ваше сиятельство! Я отслужу. Вы только прикажите.

— Пожалуй… прикажу, — все тем же приторно-ласковым тоном произнес я. — Мне нужны доказательства измены Чернышёва и Нессельроде. Неоспоримые. Достанешь — я тебя может и отпущу… Кстати, где твое семейство? В Ницце? На вилле Пейон, кажется?.. Передать им привет?

Предатель был близок к обмороку.

— Ну-ну. Жду от тебя доказательств. Дабы не вызвать у своих хозяев подозрений, явишься на службу, как обычно.

— Я все сделаю, ваше высокопревосходительство.

Я кивнул благосклонно и поднялся.

— Не провожай. Дорогу знаем…

Развернулся и пошел к выходу. Степан, бросив на Верстовского последний, многообещающий взгляд, последовал за мной. Мы спустились по черной лестнице, вышли во двор. Игнат уже развернул коляску. Мы уехали так же быстро и незаметно, как и появились.

Верстовский, «Пламенник», был теперь не просто разоблаченным шпионом. Он стал двойным агентом. Глупостей не наделает, но после разоблачения господ Нессельроде и Чернышёва пользы от него больше не будет.

— Ты вот что, Степан Варахасьевич, — обратился я к подчиненному. — Как только надобность в «Пламеннике» отпадет, выпусти ненадолго нашего бомбиста… Егорушку и адресок ему подскажи.

Глава 10

Я стоял у окна, глядя на засыпанную снегом, покрытую льдом Неву. В руках у меня была депеша от резидента в Лондоне, доставленная с опозданием на две недели обычной почтой. Плотный, казенный конверт лежал на столе, рядом с глобусом.

«…сообщают, отчет Клэйборна о том, что на Маккензи ничего нет, был получен Комитетом по русским делам и произвел фурор. „The Times“ вышла с заголовком „Русская афера раскрыта!“. Лорд Чедли и Монктон торжествуют. Положение „Тени“ неизвестно. Последнее сообщение от него датировано серединой ноября: он на „Персеверансе“, готовится к активной фазе. Вестей о бунте или иных событиях нет. Риск провала операции „Золото Маккензи“ высок из-за отсутствия подтверждения действий „Тени“ и реальной добычи на юге…»

Я усмехнулся. Торжество Чедли и впрямь зиждется на правде, но на правде устаревшей и неполной. Я уверен, что Клэйборн выполнил свою роль, но ценой, вероятно, плена. А Шахов… Где он? Успел ли поднять бунт, как было нами решено почти год назад? Довел ли мятежников до нужной точки? Без этого — «разоблачение» Маккензи работало против России, делая их следующее заявление о богатстве юга похожим на отчаянную ложь.

Весы качались, а я мог лишь ждать, связанный по рукам и ногам медленной связью. Ощущение было как в шахматах, когда противник делает ход, а ты понимаешь, что твой ответный ход уже сделан неделю назад, и неизвестно — попал ли он в цель.

Конверт с ответом лежал на столе, запечатанный сургучной печатью. Внутри, помимо письма самому резиденту, лежал конверт меньшего размера, с надписью: «Капитану Г. В. Иволгину. Шхуна „Св. Мария“. Устье реки Маккензи. Вскрыть лично». Внутри — всего несколько строк:

'Григорий Васильевич!

Письмо Ваше получил. Понимаю всю тяжесть положения «Святой Марии». И все же — упорствуйте в достижении нашей цели. Ищите решения на месте, используя свои внутренние возможности. Резерв угля использовать только в крайнем случае. Рассматривайте вариант с «Вороном», как единственным источником угля, продовольствия и боеприпасов. Риск оправдан пользой Империи. Действуйте по обстановке. Ш.'

Это была, разумеется, фальшивка. Никакой возможности передать послание на борт «Святой Марии», как не было, так и нет, но в Лондоне-то этого не знают. И резидент сделает все, чтобы письмо оказалось в руках Комитета.

А если бы это послание не было бы дезой?.. Легко составлять такие депеши, сидя в кабинете с видом на Неву. Вдруг Иволгин и впрямь решит брать «Ворон» на абордаж. Что значил этот ход для него и всего экипажа «Святой Марии»? Штурм, даже запертого во льдах броненосца с отчаявшимися людьми на борту? Это не просто кровопролитие, это риск, в случае поражения, потерять больше, чем удастся приобрести.

В разговоре с «Иглой», я сказал, что Иволгин свою задачу уже выполнил. И это правда. Даже если «Святая Мария» не доберется до цели, само знание о том, что русские способны приникнуть на Аляску не только с востока, но и с запада, будет для англичан уроком. Я знал, что посылаю команду парового барка почти в никуда, но на тот момент альтернативы не видел. План должен был сработать. Мы вложили в него слишком много — престиж, ресурсы, жизни таких личностей, как Иволгин, Орлов и других отважных русских людей. И если «Святая Мария» не вернется, семьи моряков не будут оставлены один на один со своей бедой.

Провал на Аляске означал бы для Империи не просто потерю золота. Он означал бы крах тщательно выстроенной многоходовки, дискредитацию России перед лицом мира, уже поверившего в «Эльдорадо», и триумф англичан, жаждущих реванша. Весы истории качались на острие ножа, а я мог лишь бросить гирю на свою чашу, не зная, о том, что происходит на другом конце земли.

Я подошел к окну. Город был погружен в предрассветную мглу, лишь редкие фонари мерцали, как звезды. Где-то на Васильевском острове, в лабораториях ИИПНТ, Озеров и его команда колдовали над двигателями, связью, материалами будущего. Золото — не Аляскинское пока, а — русское, из карманов наших толстосумов в соединении с золотыми умами творило чудеса. Однако сегодняшняя битва решалась здесь и сейчас, во льдах и в умах людей, с помощью золота, лжи, стальных нервов и старых паровых машин. И ставка в ней — могущество России.

В дверь постучали. Вошел секретарь с толстой папкой.

— Донесения из Лондона. Курьерским пароходом через Гамбург, ваше высокопревосходительство.

Я открыл папку. Среди бумаг — перевод статьи из «The Times»: «Экспедиция капитана Клэйборна подтвердила: река Маккензи — золотой мираж. Русская афера раскрыта!». И отдельная записка от нашего резидента: «Комитет в эйфории. Монктон торжествует. Готовят громкую публикацию и запрос в Парламент. О „Тени“ — ни слуху ни духу. Опасаемся худшего».

Хорошо, что англичане верят, будто Клэйборн выполнил свою часть МОЕГО замысла. Пусть думают, что это его отчет в Лондоне. Хорошо, если Монктон сейчас потирает руки. Хуже, что я не знаю, где Шахов? Жив ли он? Ведет ли мятежников к «Горелому Яру»? Или они уже там? А может, его тело лежит на дне реки Маккензи? Как бы там ни было, Монктон тоже ведь кое-что не знает. Например, то, что мы уже тайком подводим мину под его триумф. И она обязательно сработает, если только цепь не порвется там, в ледяной пустыне, между отчаянием Иволгина и смертельной авантюрой Шахова.

* * *

Холодный туман стелился по воде, перемешиваясь с дымом из труб. Льды не были сплошными, но крупные поля и торосы заставляли корабли петлять. «Святая Мария» шла на малом ходу, ее усиленный форштевень с глухим скрежетом раскалывал не слишком толстые еще льдины. На мостике капитан Иволгин, гидрограф Орлов и охотник Кожин напряженно всматривались в белесую пелену. Они спешили на запад, хотя ничего не знали о возможном движении британской экспедиции к устью реки Маккензи.

— Левый борт! Прямо по носу! — внезапно крикнул впередсмотрящий, голос сорвался от напряжения.

Из тумана, словно призрак, выплыл высокий серо-белый силуэт. Если бы не дымок, поднимающийся над одной из труб, на фоне льдов судно было бы не так просто рассмотреть. К тому же — над ним не реяло никакого флага.

— «Персеверанс», — прочитал Орлов, хватая бинокль. — Англичане или американцы. Судя по тому, что на флагштоке нет вымпела, не слишком афишируют свою принадлежность.

Иволгин не проронил ни слова. Его мозг обрабатывал имеющиеся факты. Незапланированная встреча. Английский или американский корабль «Персеверанс» здесь, в проливе. Это могла быть какая-нибудь научная экспедиция. А могли быть — шпионы. Во всяком случае, присутствие этого корабля никак не должно повлиять на их планы. Если англосаксы увидят «Святую Марию», которая тоже выглядит, как научное судно, они вряд ли что-нибудь заподозрят. Только как быть, с пленными англичанами на борту?

По зову широкой русской души англичане на «Святой Марии» не знали ограничений. Не считая Гаррисона и нескольких главных смутьянов, остальные свободно передвигались по судну. Участвовали в общих работах, питались тем же, что и русский экипаж. Как себя поведут английские моряки, завидев, судно с соотечественниками на борту или по крайней мере, с людьми говорящими с ними на одном языке, сказать было трудно.

На «Персеверансе», похоже, тоже заметили русский барк. Во всяком случае, на его мостике возникла суета, направляемая капитаном. А то, что этот человек капитан, Иволгин понял по властным жестам. Пароход, который стоял впритык к кромке пакового льда, вдруг задымил трубами еще сильнее и попытался было дать задний ход, но льдина, подхваченная течением, толкнула его корму, развернув бортом к «Святой Марии». Расстояние между кораблями стремительно сократилось до двухсот, затем до ста саженей.

— Капитан! — окликнул Кожин Иволгину. — Что-то они заерзали, как бы не пальнули по нам!

Иволгин молчал пару секунд, его взгляд скользнул по льдам, оценивая взаимное положение кораблей и метание капитана на мостике «Персеверанса». Не похоже, чтобы это была научная экспедиция, уж больно тот суетится.

— Самый малый вперед! — скомандовал капитан «Святой Марии» — Идем на сближение с иностранным судном!.. Викентий Ильич, как ты думаешь, пройдем мы вон в той полынье?

— Пройдем, Григорий Васильевич! — кивнул тот.

— Хорошо… — проговорил Иволгин и продолжил командовать. — Игнатий Сидорович, держи ихнего капитана на мушке, но без команды не стреляй… Бучма! — Боцман взбежал на мостик, встал на вытяжку. — Подготовь абордажную команду. И тихо, чтобы с палубы иноземного корабля ничего увидеть не могли… И чтобы наши гости с «Ворона» не всполошились. Сигнальщик, передать на борт приближающего судна: «Требуем переговоров»!

«Святая Мария» взревела гудком, черный дым из труб повалил гуще. Мощные винты взбили воду, барк двинулся вперед, направляясь не прямо к «Персеверанс», а в узкий проход между двумя огромными ледяными полями, к одному из которых британский пароход оказалась прижат течением и неловким маневром. Орлов методично рассчитывал курс, сообщая рулевому поправки.

— Русский запрашивает переговоры! — крикнул первый помощник Клэйборна Морроу. — Что передать в ответ?

Клэйборн тайком выдохнул, скомандовал:

— Передайте, что мы готовы выслать к ним на борт парламентеров, если им будет гарантирована безопасность.

Старший помощник отдал команду сигнальщику. Тот замахал флажками. В ответ с русского корабля был получено ответное сообщение.

— Они запрашивают нашу государственную принадлежность, — «перевел» Марроу.

Капитан «Персеверанса» усмехнулся. Русские хотят знать, под чьим флагом ходит его судно. Ну что ж, пусть знают.

— Передайте им, Марроу, что мы подданные ее величества королевы Великобритании.

Сигнальщик вновь замельтешил флажками. «Прочитал» ответ. Шепотом передал его старпому. Тот побледнел.

— Что это с вами, Марроу? — нетерпеливо осведомился Клэйборн.

— Я не знаю, сэр, — пробормотал старший помощник. — Возможно, это ошибка…

— Да говорите же, черт вас побери! — взревел его начальник.

— Сигнальщик принял… «Я ДУГЛАС МАККАРТУР, КАПИТАН ПОТЕРПЕВШЕГО КРУШЕНИЕ БРОНЕНОСЦА „ВОРОН“. НАХОЖУСЬ НА БОРТУ РУССКОГО КОРАБЛЯ!»

— Что⁈ Вы изволите шутки шутить, Марроу⁈

— Никак нет, сэр!

— Запросите уточнение, — пробурчал Клэйборн. — Верно ли, что сэр Маккартур находится на борту русского корабля?

— Получен ответ, сэр, — спустя несколько минут сообщил старпом.

— Ну⁈

— «КАПИТАН „ПЕРСЕВЕРАНС“ НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА! МЫ С КАПИТАНОМ „СВЯТОЙ МАРИИ“ ЖДЕМ ТЕБЯ НА БОРТУ. ПОДПИСЬ: ДУГЛАС ЭДМУНД ХЬЮ МАККАРТУР, ПЭР АНГЛИИ».

* * *

Несмотря на апрель, ушедшая зима еще крепко держала часть Финского залива в ледяных объятиях, но у кромки тяжелого серого льда, недалеко от Кронштадта, кипела деятельность, казавшаяся странной для этого сурового пейзажа. Это был секретный полигон Императорского Института Прикладных Научных Технологий — мозгового центра моих реформ и мой главный стратегический козырь.

Я стоял в продуваемом всеми ветрами смотровом павильоне на возвышении. Рядом со мною — Озеров, директор и главный инженер ИИПНТ, с горящими энтузиазмом глазами, и Константинов, изобретатель, чье лицо было сосредоточено и непроницаемо. Внизу, на специально расчищенной ото льда акватории и на прилегающем берегу, готовились к демонстрации машины, которые должны были перевернуть представление о возможностях российской науки и техники.

— Все готово, ваше сиятельство, — доложил Озеров, едва сдерживая волнение. — «Посейдон» и «Нептун» выведены на позиции. Самоходы заправлены, телеграфная станция проверена. Ракета… — он кивнул в сторону Константинова, — … заряжена и наведена. Мишень на дистанции.

Я кивнул и взглядом скользнул по фигурам, что находились в нескольких шагах от меня — группе высокопоставленных британских гостей, возглавляемых самим первым лордом Адмиралтейства, сэром Морисом Паллизером. Британцев привезли сюда по моему приказу, под строжайшим секретом, после унизительных для них, закулисных переговоров о возможности стабилизации отношений, после ряда поражений, которые были понесены политиканами с Туманного Альбиона.

Паллизер, внушительный мужчина с багровым лицом и надменным взглядом, несмотря на сокрушительный удар по престижу Британии, держался с подчеркнутой холодностью. Его сопровождали адмиралы и эксперты — их глаза жадно, но скептически выхватывали детали.

Они все еще верили в несокрушимую мощь королевского флота, в то, что русский успех — временная финансовая аномалия, исправимая парой хорошо снаряженных эскадр. Я с удовольствием взирал на этот высокомерный скепсис. Сегодня я собирался его похоронить.

— Пора, Николай Илларионович, — тихо сказал я Озерову. — Начнем с малого. Пусть узрят… тишину.

Озеров улыбнулся и отдал приказ. В специально прорубленном во льду канале замерли два небольших, но добротно сделанных катера — «Посейдон» и «Нептун». Обычные паровые суда такого размера дымили бы, как фабричные трубы, а их паровые машины ревели бы, оглашая залив лязгом и грохотом. Эти же покачивались на мелкой воде, словно прогулочные лодчонки.

— Вы решили удивить лордов Адмиралтейства двумя катерками? — пробурчал один из британских адмиралов, адмирал Сомерсет, пряча озябшие пальцы в бобровую муфту. — Они пойдут на веслах или — под парусом? Спрашиваю, потому что паровой машины ни на одной из них явно нет.

Я махнул платочком, на котором Лиза заботливо вышила мои инициалы: «АПШ». В этот момент «Посейдон» плавно, без единого клуба дыма, без привычного кашля паровой машины, тронулся с места. А за ним — и «Нептун». Они набрали скорость поразительно быстро и бесшумно, оставляя лишь белый кильватерный след. Маневрировали оба с невероятной точностью и резвостью, разворачиваясь почти на месте, чего паровая катера никогда бы не смогли.

— Электромоторы, джентльмены, — спокойно произнес я, не считая нужным делать из этого тайны. — Никакого пара, никакого угля. Никакого шума. Чистота. И эффективность выше паровой машины в разы на малых и средних ходах. Представьте это на миноносце. Или на подводном аппарате.

Британцы переглянулись. Скепсис на их лицах сменился настороженным интересом. Бесшумный катер! Миноносец на электромоторе? Подводный аппарат⁈ Это меняло правила ближнего морского боя и разведки. Как минимум. Паллизер хмуро промолчал.

И это было только начало. Следующим номером программы стали испытания на берегу. Там высились две неуклюжие на вид, но прочные стальные повозки. Лошади в них запряжены не были, а на колеса были натянуты составные металлические полосы — гусеницы. По моему знаку, с характерным, непривычным треском, выбросив клубы сизого дыма их двигатели взревели. Это был резкий, сухой звук, не похожий на пыхтение паровиков.

— Двигатели внутреннего сгорания, — пояснил Озеров, не дожидаясь вопроса. — Работают на очищенной нефти. Независимость от угольных шахт. Высокая удельная мощность. Скорость и проходимость.

Повозки тронулись с места. Они легко преодолели глубокий нерастаявший снег, взобрались на ледяной вал, который специально соорудили, и помчались по укатанной дороге с такой скоростью, что у англичан невольно вырвалось удивленное восклицание. Одна из повозок даже буксировала шабаринку.

Адмирал Сомерсет забыл о муфте и что-то быстро записывал в блокнот. Судя по его ошарашенному взгляду, мысль о таких машинах, перевозящих десант или орудия по бездорожью, без привязки к рельсам или паровозным депо и железным дорогам, была пугающей. Пусть записывает. Россию его блокнотик все равно не покинет. Лорды не увезут домой ничего, кроме вытаращенных глаз и рассказов, преувеличивающих наши достижения втрое. Катера превратятся — в фрегаты, скромные механические повозки — в исполинские машины. И… так далее.

— Как вы назвали это стальные колесницы? — обратился Сомерсет ко мне. — Наверное «troyka»?

— Нет, — с усмешкой произнес я. — Из уважения к вашему языку, языку Шекспира и Мэлори, мы решили назвать это механизм танком.

— Танком? — еще больше изумился англичанин. — Бочкой?

— Есть некоторое сходство, не правда ли, сэр?

— Пожалуй, но… как-то несолидно.

— Не могли бы вы помочь мне, адмирал? — спросил его я.

— С удовольствием, сэр! — тут же надулся этот индюк.

— Видите ли вы вон то судно?

— Трехмачтовую шхуну, что лежит в дрейфе за кромкой льда?

— У вас превосходное зрение, господин Сомерсет. Передайте ее капитану любую команду. Разумеется, выполнимую.

— Вы пригласите сигнальщика?

— Нет. Вы сообщите вашу команду вот этому молодому офицеру.

Я указал на лейтенанта Ефремова, что сидел на ключе небольшого телеграфного аппарата. Адмирал усмехнулся в седые усы, наклонился к уху русского телеграфиста и что-то прошептал. Что именно — я спрашивать не стал. Я ждал когда у заносчивого бритта вытянется его и без того длинная физия, когда он убедится, что экипаж русского судна, расположенного в двадцати кабельтовых от берега, точно выполнит его команду.

* * *

Лондон окутала привычная, густая, желтоватая декабрьская мгла. В кабинете председателя Комитета по русским делам, лорда Чедли, однако, царила атмосфера, близкая к эйфории. Тяжелые портьеры были раздвинуты, но вид на Темзу лишь подчеркивал тепло и роскошь интерьера. Камин пылал, отражаясь в полированных поверхностях массивного дубового стола и в бокалах с хересом, которые Чедли и Монктон подняли в немом, торжествующем тосте.

— Наконец-то, Персиваль! — голос Чедли, обычно сухой и надменный, вибрировал от сдержанного восторга. Он поправил монокль, лежавший на стопке документов — том самом, долгожданном отчете. — Капля терпения, и она переполнила чашу. Русские перехитрили сами себя!

Монктон, чье лицо обычно носило выражение вечной озабоченности, сейчас сиял. Он нервно потер руки.

— Да, милорд. Отчет капитана Клэйборна. Доставлен на прошлой неделе курьерским пароходом из Галифакса. Путь занял… Господи, почти шесть недель! Но оно того стоило. — Он ткнул пальцем в развернутый документ. — Маккензи — пустыня! Несколько крупинок, следы давних попыток его добыть, возможно, оставленные индейцами. Никаких пластов, никаких жил. И это после месяцев наглого бахвальства этих русских! Клэйборн все зафиксировал: пробы грунта, расчеты ученых, карты. Доказательства железные. Русский обман доказан!

Чедли отхлебнул херес, чувствуя, как сладковатая жидкость согревает горло и душу.

— Обман века, Персиваль. Они пытались подорвать нашу экономику, посеять панику, выманить капиталы. И все это — это в буквальном смысле построено на песке!

— Клэйборн молодец. Выбрался из этой ледяной ловушки, добыл истину. Его ждет награда. А нас — триумф. Мы опубликуем этот отчет так, что весь мир ахнет. «The Times» уже заждались сенсации. Завтра утром…

— Минуточку, милорд, — Монктон понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Доставка отчета… Она сопровождалась странными обстоятельствами. Его принес не моряк и не наш курьер. Некий мелкий клерк из судоходной конторы, утверждал, что получил пакет от некого «уцелевшего члена экспедиции», который спешил и не мог зайти лично. Сам пакет… выглядел потрепанным, будто побывал в переделке.

Чедли махнул рукой, отбрасывая сомнения.

— Это Арктика, Персиваль! Чего вы хотите? Главное — содержание. Подлинность подписи Клэйборна сомнений не вызывает. И факты — они говорят сами за себя. Русские посрамлены. Их афера раскрыта. Мы… — он снова поднял бокал, — мы спасли честь Англии и ее биржу.

Они не знали, что пока они праздновали победу над бумагами, датированными началом ноября, в ледяных просторах на другом конце света судьба экспедиции Клэйборна сложилась совершенно иначе. И что человек, доставивший отчет, был лишь мелким винтиком в чужой, куда более грандиозной игре. И, кстати, он никогда не бывал севернее Эдинбурга.

Слухи появились тихо, как всегда. В клубах для джентльменов, где курили сигары и обсуждали политику за столами для виста. В редакциях оппозиционных газет, вечно ищущих сенсацию, чтобы уязвить правительство. В салонах влиятельных светских дам, где сплетни легко перетекали в политические интриги. Болтали разное.

Например, о том, что в Лондоне появился некий человек. Оборванный, изможденный, чье лицо было изуродовано обморожениями и глубокими шрамами, один из них совсем свежий, будто от удара казачьей сабли, но с невероятно живыми, пронзительными глазами. По-английски он говорил отлично, с легким, неуловимым, похоже, славянским акцентом, который объяснял временем, проведенным в русском плену. Себя он называл Тимом Паттерсоном.

Его история была леденящей душу и безупречной в деталях. Он описывал ледяной ад, безнадежность поисков в устье реки Маккензи. Самое главное, — упоминал о том, что могло быть известно лишь капитану Клэйборну и, следовательно, Комитету по русским делам. Паттерсон клялся, что еще до отправки экспедиции на север, в руки Комитета попали неопровержимые данные о фантастически богатых россыпях золота на юге, в Британской Колумбии!

Данные он якобы получил от надежных агентов, от индейских вождей и русских перебежчиков. И намекал на то, что Комитет по русским делам, алчный и бесчестный, решил скрыть эти факты! Зачем делиться богатством с независимыми старателями, с народом Англии? Зачем укреплять экономику канадских колоний?

Члены Комитета, утверждал Паттерсон, послали экспедицию Клэйборна к заведомо пустым землям на севере, в устье Маккензи — с единственной целью: дискредитировать русские заявления, чтобы потом, тайно, под прикрытием своей лжи, монополизировать разработку южных россыпей для узкой кучки лондонских воротил! Дескать, Клэйборн был пешкой, искренне верившей в свою миссию, но его отчет об отсутствии золота на севере Аляски был нужен Комитету, как ширма.

Чедли был взбешен. Он велел Скотланд-Ярду изловить распространителя крайне вредных слухов. Опытные сыщики и сотни рядовых бобби рыскали по всей британской столице, тщетно пытаясь отыскать смутьяна, но это было все равно, что попытаться задержать туман. Опрашиваемые и даже допрашиваемые очевидцы уверяли, что Паттерсон был «здесь только что, но уже вышел». А слухи, между тем, разрастались, как чума, и пароходные компании опять были завалены заказами на билеты до канадских берегов.

Глава 11

— Как вы смогли передать мою команду без сигнальщика и телеграфного кабеля? — недоумевал адмирал Сомерсет. — Ведь нельзя протянуть к кораблю проволоку, чтобы тот в ней не запутался, совершая такие эволюции?

— Все просто, сэр, — улыбнулся Озеров. — Проволоки нет. Есть лишь вибрации мирового эфира. Таким образом можно будет осуществлять мгновенную связь на сотни верст. Независимо от погоды. Корабли никогда не будут отрезаны от базы. Эскадры станут действовать, как единое целое. Представьте это в масштабах флота! А — Империи!

Я улыбнулся. Озеров недаром был одним из умнейших людей России. Говоря о флоте — он имел ввиду русский флот, упоминая Империю, он имел в виду Российскую империю, однако звучало так, что как будто речь шла о Британии и ее флоте.

Британские адмиралы побледнели. Мгновенная связь в море! Это перечеркивало все их тактические наработки, основанные на задержках связи, на независимости действий командиров эскадр. Это давало русским невероятное преимущество в управлении флотом, войсками, государством. Паллизер сглотнул. Его надменность начала давать трещины.

— Впечатляюще, — процедил он сквозь зубы, — но это лишь… лабораторные игрушки. Где мощь? Где сила, способная остановить линейный корабль? Ваши электрические катера? Допустим, вы начините их взрывчаткой, сделаете эдакими брандерами второй половины девятнадцатого столетия. Чем они лучше наших торпед?

— Силу, сэр Морис, вы увидите сейчас, — сказал я. — Начинается главный акт нашего представления.

Все взгляды устремились в указанном мною направлении. На берегу, на специальных направляющих, лежала стальная стрела длиной с церковный шпиль. Ее острие было нацелено далеко в залив, где на чистой воде, в нескольких милях от берега, стоял на якоре старый, выведенный из состава флота фрегат «Варяг», превращенный в мишень. Рядом с ракетой суетились русские инженеры.

— Наша новая боевая ракета 'Игла-три, — сказал я. — Уже не фейерверк. Оружие.

— Ракеты всегда будут уступать в точности современной артиллерии, — проявил осведомленность в вопросе Сомерсет.

— Давайте дождемся конца испытания, — не стал спорить я, и снова махнул платочком.

Раздалась команда. Последние приготовления. Затем — оглушительный, рвущий барабанные перепонки, адский рев. Он был таким мощным, что стекла в окнах павильона задрожали, а англичане инстинктивно пригнулись. Из хвостовой части ракеты вырвался сноп ослепительно белого пламени и клубы едкого дыма.

Стрела рванула с места с невероятной, пугающей скоростью, оставляя за собой толстый шлейф выхлопа. Она не летела — она пронзала воздух, набирая высоту с угрожающей стремительностью. За несколько секунд «Игла-3» превратилась в стремительную черную точку, несущуюся к мишени.

Британцы, забыв о сдержанности, впились глазами в бинокли. Адмирал Сомерсет что-то бормотал, следя за траекторией. Лорд Паллизер стоял неподвижно, его лицо было каменным, но пальцы судорожно сжимали рукоять трости.

Ослепительная вспышка, не уступавшая по яркости солнцу, озарила серое небо. Через мгновение донесся глухой, тяжелый удар, словно гигантская кувалда ударила по льду. Столб огня, дыма и обломков взметнулся над фрегатом. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что корпус «Варяга» разорван пополам. Носовая часть исчезла, а корма быстро погружалась в воду. Вскоре от большого корабля остались лишь обломки и огромное масляное пятно.

На полигоне воцарилась гробовая тишина. Даже привычные к ракетным испытаниям русские инженеры смотрели на дело рук своих с благоговейным ужасом. Рев мотора самоходки, который запустили в этот момент, казался жалким писком.

Британцы застыли, как статуи. Бинокли бессильно опустились. Лицо Паллизера стало пепельно-серым. Адмирал Сомерсет снял фуражку и бессознательно мял ее в руках. Они видели не будущее. Они видели настоящее. Настоящее, в котором стальные громады королевского флота могли быть уничтожены одной такой стрелой, запущенной с берега или с юркого, бесшумного катера. Настоящее, в котором русские корабли не нуждались в угле и могли мгновенно получать приказы. Настоящее, где сухопутные войска обладали невиданной подвижностью. Их мир, мир паруса, пара и брони, утонул в одно мгновение вместе с фрегатом «Варяг».

— Это не просто демонстрация наших возможностей, милорды. Это демонстрация реальности, — сказал я. — Реальности, которую создал Императорский институт прикладных наук и технологий. Реальности, с которой придется считаться. — Я выдержал паузу, давая каждому слову упасть, словно камень. — Государствам, которые не желают мира на основе взаимного уважения и признания новых реалий, будет противостоять именно эта реальность. Сегодня — одна ракета. Завтра — десятки. Сегодня — катера и повозки. Завтра — корабли и армады танков. Выбор за вами, но помните, следующая демонстрация может быть произведена не на старом фрегате, а на новехонькой эскадре. И расстояние будет не три мили, а тридцать.

Я не стал ждать ответа. Повернулся и пошел прочь, к смотровому павильону, оставив британцев в ледяном молчании, среди воя балтийского ветра, который разносил запахи горелого металла и пороха, развеивая их над руинами их прежней самоуверенности. Гром грянул над Балтикой. И отголоски его должны были докатиться до самого Уайтхолла, сметая последние остатки высокомерия. Надеюсь, Паллизер с присными понял главное, говорить с позиции силы теперь может только Россия. Им остается лишь договариваться с нами на наших условиях.

* * *

Увиденное в кают-компании «Святой Марии» потрясло капитана «Персеверанса» больше всего, что он видел в жизни. Старый моряк, человек сложной, изрядно запутанной биографии, Артур Клэйборн старался сохранить достоинство — ведь он все-таки британец, черт побери — но пэр Англии, прославленный моряк Дуглас Маккартур за одним столом с русским капитаном да еще явно на дружеской ноге — это немыслимо!

Может, это какая-то азиатская хитрость казаков? Живого Маккартура капитан «Персеверанса» никогда не видел, но его портрет висел на почетном месте в Адмиралтействе, в череде других славных сынов страны, самим Богом назначенной править морями! Впрочем, от разглядывания пэра, Клэйборна отвлек русский. Он поднялся, вежливо протянул руку.

— Капитан Иволгин, командир барка «Святая Мария», — представился он сухо. — Объясните ваше присутствие в зоне российских экономических интересов, капитан Клэйборн?

Капитан «Персеверанса» сразу почувствовал себя в своей тарелке — тарелке английского превосходства.

— Зона российских экономических интересов? — фыркнул он. — Устье реки Маккензи — это зона британского влияния! — Он покосился на Маккартура, ища у него поддержки, но тот оставался бесстрастным. — Мы — научная экспедиция Королевского географического общества! Занимаемся здесь гидрографическими изысканиями.

— Гидрографическими изысканиями? — Русский капитан поднял бровь. — На пароходе, явно способном нести вооружение? С командой, готовой к бою? В непосредственной близости от района, где, по нашим сведениям, готовятся провокации против российских промыслов? Очень странная наука, капитан. — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза англичанину. — Мы обязаны защищать интересы Российской империи всюду, куда простираются ее интересы. Ваш корабль задержан до выяснения обстоятельств. Вы и ваш старший помощник — почтенные заложники. Ваша команда не пострадает, если не окажет сопротивления. Попытка уйти будет расценена как враждебный акт и подавлена силой.

Клэйборн снова посмотрел на Маккартура, который почему-то не поставил на место этого зарвавшегося казака, но тот по-прежнему молчал. Неужто пэр Англии подкуплен? Капитан «Персеверанса» понял, что его загнали в угол. Похоже, любой протест здесь бесполезен. Сопротивление — самоубийственно. Он кивнул, с трудом выдавив:

— Я протестую! Это произвол! Но… я не могу подвергать риску своих людей. Мы подчиняемся силе.

Здоровенный мужик — вот уж кто точно казак, которого почему-то пустили в кают-компанию — нагло усмехнулся.

— Да не извольте беспокоиться, господа хорошие, — произнес он. — У нас для вас каморка сыщется. Для проформы — посидите под арестом. Пока начальство не разберется. Пройдемте-с?

Такого позора Клэйборн перенести не мог.

— Капитан Маккартур, сэр! Почему вы молчите? — заорал он. — На ваших глазах британских офицеров подвергают бесчестью!

— Мы с вами оба пленники, сэр, — отозвался капитан «Ворона». — Полагаю, если вы дадите мистеру Иволгину правдивый отчет о своей деятельности, он вас отпустит и вы возьмете на борт своего судна меня и моих подчиненных. И доставите всех нас в старую добрую Англию.

— Где вы, в свою очередь, дадите отчет о потере вверенного вам судна, капитан Маккартур, и предательстве интересов ее величества! — язвительно отозвался капитан «Персеверанса».

— Но прежде, чем это произойдет, сэр, я застрелю вас на дуэли! — вспылил капитан «Ворона».

— Господа! — вмешался русский капитан. — Сообщаю вам, что дуэли на территории российской империи категорически запрещены законом. Господин Кожин, — обратился он к к казаку, — покажите нашим новым гостям место, где они проведут времени не больше, чем им потребуется, чтобы составить полный отчет о своей деятельности.

Клэйборн и сопровождавший его Марроу, понурившись, покинули кают-компанию, сопровождаемые усмехающимся охотником. Следом поднялся и Маккартур, холодно поклонился русским офицерам, он вышел. Ему сопровождения не требовалась. Он мог свободно передвигаться в пределах своей тюрьмы, стенами которой служили бескрайние ледяные пространства Арктики.

— Теперь ваш выход, господин Орлов! — обратился Иволгин к гидрографу. — Ваш английский превосходен. Сыграйте роль капитана Маккартура, нанесите на «Персеверанс» ответный визит вежливости, ну и осмотритесь там…

— Вас понял, господин капитан, — сказал тот. — Взять и отпустить «Персеверанс» мы не можем, вступать в драку с его командой — хлопотно, но и оставлять их просто так за кормой — тоже рискованно.

— Верно. Поэтому смотрите внимательно, Викентий Ильич! Думаю, никто лучше вас не сможет оценить, чем на самом деле занимается в Арктике этот «гидрограф»?

Через полчаса Орлов, переодетый в форму британского морского офицера — благо они с Маккартуром были одного роста и телосложения, спустился в шлюпку, на которой к борту «Святой Марии» были доставлены Клэйборн и Марроу. Отдал приказ английским матросам и те повезли его к «Персеверанс».

Еще через пятнадцать минут гидрограф и личный агент Шабарина поднялся на британский пароход. И нос к носу столкнулся… с Дениской Шаховым, которого знал с детства. «Тень» тоже узнал этого «английского капитана», но ни один из них и бровью не повел, ведь выучка у них была одна — шабаринская.

* * *

Наконец-то я получил его. Такое скромное и простое. И такое долгожданное. Листки на столе были не просто очередной депешей, а важнейшим донесением, доставленным в толстом конверте, впитавшем запахи морской соли, смолы и человеческого пота. Ясно, что его везли тайно, часто — пряча на себе, за пазухой. Место отправки — Русская Америка, город Ново-Архангельск. Дата — 15 ноября 1856 года.Сначала письмо переправили на Камчатку, а оттуда — на перекладных, по замерзшим сибирским рекам, по тракту, по которому шли каторжане да ехали в санях фельдъегеря. Месяцами письмо добиралось до Канска, оттуда — в Шилку и Нерчинск. Нарым. Новониколаевск. Санями, телегами, верхом даже — пешком. Путь был извилистым. А я вскрыл его ножом для бумаг, как уведомление из очередного департамента, обнаружив внутри несколько листов, исписанных знакомым угловатым, словно нарубленным топором, почерком Григория Иволгина. Донесение было составлено полгода назад. Некоторые строчки расплылись.

'Ваше сиятельство, граф Алексей Петрович!

Докладываю обстановку. В Рейкьявике взял на борт гидрографа Орлова В. И., с его помощью нам удалось заманить британский броненосец «Ворон» в узкую часть пролива Святого Антония, в результате британцы напоролись на подводную часть айсберга и сломали винты своего корабля. Принял решение взять экипаж «Ворона» на борт, как потерпевших кораблекрушение. В устье реки Маккензи обнаружил британский пароход «Персеверанс». Там нами был встречен Ваш агент «Тень». Он велел доложить Вам, что его миссия выполняется успешно и попросил оставить его на борту «Персеверанса». На него же сошли британцы с «Ворона». Все, кроме — капитана Маккартура. Продолжил путь. В настоящее время нахожусь на прииске на реке Клондайк. Подтверждено богатейшее содержание золота в здешних почвах. Пробы песка — исключительные, самородки встречаются. Однако…'

Дальше хорошие новости полугодовой давности закончились, начались менее хорошие.

«…Главный враг — мерзлота. Глубина залегания пласта — от пяти до семи аршин крепчайшего льда и промерзшего грунта. Добыча ведется каторжным трудом: колем лед кирками, оттаиваем куски у костров, промываем в ледяной воде ручья. Воды для промывки катастрофически не хватает — ручей слабый, замерзает. Производительность ничтожна: за день усилиями двадцати человек — менее полфунта песка, самородок с ноготь. Люди выматываются быстрее, чем успевают намыть песок. Множество случаев обморожения, нехватка свежих продуктов, доктор опасается начала цинги… Воду подаем помпами, но все это кустарщина. Требуются специальное паровое оборудование, опытные старатели, постоянная база и надежная связь с Большой землей. Без всего этого „Эльдорадо“ останется ледяной ловушкой, а не источником богатства. Жду Ваших указаний. С глубоким уважением, Капитан Гр. Иволгин, писано в сентябре, 1-го дня…»

Я откинулся в кресле. Голландская печка в углу гудела, но холод, ледяного Эльдорадо словно проник в кабинет. Горькая ирония судьбы. Мы создали фантом «Золота Маккензи», чтобы отвлечь врага, а теперь подлинное сокровище — богатейший золотоносный слой — оказалось запертым в ледяном сейфе, ключ от которого — тонны железа, угля, мазута и человеческого пота.

Техника… Все упиралось в нее. В те самые машины, которые мы продемонстрировали англичанам, чтобы сбить с них спесь, показав реальность будущего могущества России. Сейчас же требовались не прототипы, а серийные машины — сотни пудов металла и топлива, доставленные на край света. Как их построить и доставить? Казна и без того трещала по швам от расходов по восстановлению хозяйства империи и наших субсидий в молодые балканские государства.

Можно было не сомневаться, что такой человек, как капитан Иволгин, не отступит от выполнения задания, пока не получит соответствующий приказ. Я должен был решить — дать ему такой приказ, который на «Святой Марии» в лучшем случае получат еще через полгода или отправить к нему превосходно организованную экспедицию, оборудованную так, как не может быть оборудовано ни одно другое предприятие в этом веке. Нигде, кроме России. И я выбрал второе.

— Миша, — сказал я секретарю. — Вызови-ка ко мне следующих господ — Путилова, Солдатенкова, Кокорева и Озерова. Дело срочное, секретное. Речь идет о безопасности и процветании государства.

Названные господа, которые за время сотрудничества с Особым комитетом уже привыкли к срочным совещаниям, собрались у меня в течение часа. Промышленники смотрели на меня настороженно, подозревая, что я потребую от них новых расходов, представитель науки с ожиданием и надеждой. Озеров знал, что от меня в любой момент можно ожидать новых неожиданных идей. И ни купцов, ни ученого я не разочаровал.

— Господин Путилов, — начал я без предварительных объяснений. — Как идут работы по вашему «Ермаку»?

— Даст Бог, к лету на воду спустим, — сказал он. — Сами знаете, Алексей Петрович, пришлось вносить изменения в проект на ходу — в дополнение к паровым силовым агрегатам поставили усовершенствованные двигатели внутреннего сгорания, для чего пришлось установить цистерны для горючего, провели электрическое освещение, а также — электрические помпы, лебедки и многое другое. Станцию беспроволочного телеграфа и так далее…

— Превосходно, но в середине мая ледокол должен будет спущен на воду, — распорядился я.

— Да, но…

— Никаких — но! — Я поднял донесение капитана Иволгина. — Наличие золотосных жил на Аляске подтверждено, господа! Месторождение богатейшее. Осталось только пойти и взять его.

* * *

Капитан Артур Клэйборн пришел в себя от резкой боли в виске и ощущения ледяной сырости, просочившейся сквозь одежду. Он лежал на голых досках трюма в луже соленой воды. Руки были грубо стянуты за спиной пеньковым концом, ноги — ремнем. В полумраке, освещаемом единственным коптящим фонарем «летучая мышь», он различил силуэты других узников.

Морроу, его первый помощник, сидел прислонившись к бочке из-под солонины. Лицо шотландца было мертвенно-бледным, на груди темнело большое кровавое пятно, пропитавшее толстую шерстяную робу. Дыхание было хриплым, прерывистым. Рядом, скорчившись на ящиках, сидели доктор Элсворт и мистер Фок, тоже связанные. На их лицах застыли непонимание и растерянность.

— Морроу? — хрипло позвал Клэйборн, пытаясь пошевелиться. Боль пронзила череп. — Ты… жив?

— Пуля… — прошипел Морроу, с трудом открывая глаза. Голос был слабым, булькающим. — Зацепила ребро… но прошла навылет… Не… не смертельно… пока. Подонки… — Он скривился от приступа кашля, выплюнув кровавую слюну на грязный пол.

Случившееся вспомнилось с обжигающей ясностью. Вскоре после того, как русские отпустили их и пленников с «Ворона» со своего барка, Макферсон, этот проклятый змей, собрал вокруг себя самых отчаянных головорезов и неудачников — Барнса, здоровенного боцмана с лицом, изъеденным оспой, Кертиса — угрюмого артиллериста, молодого, амбициозного рулевого Мэтьюза. Мало того, они освободили боцмана Гаррисона и других зачинщиков мятежа на броненосце.

Макферсон говорил со всеми ними, тыча пальцем в раскинутую на ящике карту. Видать, живописал, как русские тайно вывозят золото из Британской Колумбии, пока их держат здесь, на севере, в ледяной пустыне. До слуха капитана «Персеверанса» долетели слова: «Одна шлюпка, быстрый рейд, разведка, добыча образцов, слава, гинеи от благодарного Комитета…», и он попытался пресечь это безумие, приказав разойтись по местам. Тогда Барнс, дыша перегаром, шагнул вперед, перекрывая своему капитану дорогу.

— Мы не твои щенки, Клэйборн! — зарычал он, и запах дешевого рома ударил Клэйборну в нос. — Мы не намерены тут подыхать за жалкие гроши, пока русские сундуки золотом набивают! Макферсон прав! Мы идем за настоящим сокровищем!

Клэйборн молниеносно выхватил револьвер из кобуры.

— Назад, Барнс! Это мятеж! На каторгу всех отправлю!

Его голос гремел, но в глазах Барнса и стоящих за ним бунтовщиков капитан увидел не страх, а остервенение отчаяния. И первым выстрелил не он. Резкий хлопок — и Морроу, бросившийся прикрыть своего начальника, вскрикнул и рухнул на палубу, хватаясь за грудь. И все завертелось. Крики: «Изменник!», «Бей их!», лязг металла, глухие удары. Кто-то из верных капитану матросов пытался дать отпор, но новые выстрелы быстро сломили сопротивление.

Бой шел не только на палубе, но и в надстройке. И когда оттуда показался ухмыляющийся Гаррисон с окровавленным ножом, Клэйборн понял, что и с офицерами, оставшегося у русских Дугласа Маккартура, сохранивших верность присяге, покончено. Капитан «Персеверанса» рванулся к Макферсону, чтобы расправиться с подстрекателем бунта, но тут страшный удар обрушился ему на затылок.

И вот он пришел в себя, а через минуту дверь трюма с громким скрипом отворилась. На комингсе, очерченный тусклым светом льющимся с палубы, стоял Макферсон, но это был не прежний говорливый «старый китобой». Это был другой человек — жесткий, сосредоточенный, с револьвером «Кольта» в руке. За его спиной маячили угрюмые силуэты Барнса и еще двух мятежников, их лица были возбуждены, глаза блестели лихорадочно в полутьме.

— Очнулись, капитан? — голос Макферсона был ровным, холодным, без тени прежнего панибратства и шотландского акцента. — Неловко вышло. Но ваши люди… они выбрали шанс на жизнь и богатство. Вместо позора и нищеты.

— Ты… подстрекатель! — выдохнул Клэйборн, тщетно пытаясь высвободить руки. Петли впивались в запястья. — Шпион! Русская гадина!

Макферсон лишь брезгливо усмехнулся.

— Гадина? Возможно. Но я даю им то, чего вы и ваш проклятый Комитет дать не смогли — надежду. И реальное золото. Так, что тех, кто одумался, господа, прошу присоединиться к нашей команде. Остальные останутся в трюме. Вот только запасы продовольствия у нас ограничены. — Он повернулся к мятежникам, его тон стал командным: — Барнс, Кертис, Мэтьюз — со мной на шлюпку. Уокер, Дженкинс — остаетесь здесь. Следить за пленными и судном. Пистолеты заряжены? Если кто из них — он кивнул в сторону связанных — или их прихвостней попробует дернутся — стрелять без разговоров. — Его взгляд скользнул по окровавленной груди Морроу, который стонал, полуприкрыв глаза. — Сейчас пришлю корабельного врача, чтобы он осмотрел вас, мистер Морроу. Вы толковый моряк, жаль — не ту сторону избрали.

— Куда вы⁈ — сорвался испуганный крик у Фока. — Я с вами!

— Туда, где золото не мираж, мистер Фок, — отрезал Макферсон, повернувшийся было к выходу. — На юг. К холмам Горелого Яра. Вы сделали правильный выбор, мистер Фок. Нам нужен хороший минералог. Освободите его, парни… Остальные, ждите вестей. И… не искушайте судьбу…

Глава 12

Я прочитывал документы, что лежали передо мною, один за другим. Это были не отчеты сотрудников ИИПНТ об очередных испытаниях, не депеши моих агентов со всех концов света, не донесения бойцов «Щита Империи», не векселя, не долговые расписки, не запросы из министерств и департаментов — это были письма, чужие письма которые свидетельствовали как против их отправителей так и против получателей.

«Пламенник» выполнил мой приказ. Он добыл документы, изобличающие графа Чернышёва и канцлера Российской империи Нессельроде, как завербованных британской и французской разведками врагов России. Доказательств было более, чем достаточно. Оба осознанно вредили Империи — один на ниве государственного управления, другой — на дипломатическом поприще.

Из сих писем явствовало, что все началось с личной неприязни ко мне. Сначала меня в этих задушевных посланиях величали «провинциальным выскочкой», «этим екатеринославским Прометеем», «уездным анфан терибль». Затем, неприязнь эта перешла на мои нововведения. В письмах стали мелькать эпитеты «губернии России пропахли бездымным порохом», «от треска шабаринок у кобыл случаются выкидыши», «из-за этих его револьверов скоро опустеет Русь-Матушка…».

Как это уже не раз было в истории и не раз еще будет, на Западе заметили эти «остроумные замечания» в мой адрес, и когда во многом благодаря моим стараниям события Крымской войны стали развиваться не так как планировали наши враги, Босфор и Дарданеллы перешли под контроль Черноморского флота, освободительное движение на Балканах и Пиренеях получило новый импульс, польский мятеж был подавлен, а враг — отброшен от Петербурга, мои личные враги получили предложение, от которого не смогли отказаться.

Причем, вербанули Чернышёва и Нессельроде без особых выкрутасов — грубо и примитивно. Одного застукали за утехами, в православной стране мягко говоря, не принятыми. Второго запугали проблемами со здоровьем, предлагая чудесное исцеление в швейцарской клинике. И пошло, поехало. Сии сановники сливали государственные и военные секреты Империи целыми папками. Попутно пытаясь от меня избавиться.

Сначала тщились раскрутить историю с прижитым на стороне младенцем, для чего подключили с одной стороны Лавасьера-Левашова, с другой — Лопухина. Замысел втянуть меня в отдающую мистическим душком историю был, следует признать, неплохим.

Будь это все романом, пожалуй, иные чувствительные барышни в ужасе отбросили бы такую книжку, опасаясь читать ее дальше, но обезумевшая Шварц, чиркнув по глотке жандарма и проделав дырку в голове парижского содомита, не дала завершиться этому приключению, задуманным иностранными разведками финалом.

Тогда от более тонких методов, враги по обе стороны пролива Ла Манш, перешли к тактике террора. Теперь они не только хотели устранить меня физически, но и посеять в сердце императора страх перед моими проектами, напрямую связав убийства, совершаемые «Народным действием», с якобы недовольством подданных моими реформами.

«Щит» отбил эту атаку. Подзуживаемые британским резидентом Улиссом Андерсоном, Чернышёв и Нессельроде поняли, что отрабатывать английские фунты все равно придется, и принялись искать иные мои «уязвимые» места. В помощь им был завербованы старый князь Щербатов и действующий министр финансов Фитингоф.

Щербатов отвалился довольно быстро. Все эти шпионские игры оказались ему не по зубам. А Фитингофа заманила в «медовую ловушку» моя «Игла» и теперь он плясал под мою дудку. К тому же мои опережающие действия в операции «Золото Маккензи» спутали врагам все карты. Я намеренно вносил в эту историю с ледяным аляскинским Эльдорадо нотки истерической путаницы.

В итоге, посланный за «Святой Марией» броненосец «Ворон» потерпел крушение, а пароход «Персеверанс», экипаж которого должен был разоблачить «русскую аферу», а в итоге — я в это верил — сам оказался в ловушке. Иволгин ведет изыскания на Клондайке — где, признаться, я и не рассчитывал ничего найти — а «Тень» ведет взбунтовавшихся британских моряков на юг Аляски, где скорее всего, ни черта нет.

На выручку моим парням скоро должен выйти первый в мире ледокол океанского класса «Ермак», оснащенный по последнему слову российской техники. Золото Аляски у России будет. В этом я не сомневался. И тогда царь уж точно не поддаться на уговоры янки из Вашингтона продать эти «бросовые» земли. А ведь там есть не только золото.

Осознав, что уязвить им меня не удается, Чернышёв и Нессельроде попытались было разыграть последнюю карту. Обличить меня в том, что я продал секреты передовой российской науки и технологий иностранной державе, пригласив высокопоставленных британских военных и сановников на демонстрацию новейших образцов оружия и техники.

Я знал, что соответствующие статейки уже были разосланы по либеральным газетенкам. Да вот только завтра они выйдут с иными заголовками, нежели запланировали эти господа. Вместо «ГРАФ ШАБАРИН СНОВА ПРОДАЛ РОССИЮ!», будет напечатано аршинными буквами: «ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЕ САНОВНИКИ ПРОДАЮТ РОССИЮ!», «ДВА ГРАФА-АКРОБАТА. КАК ЧЕРНЫШЁВ И НЕССЕЛЬРОДЕ ЖОНГЛИРУЮТ РУССКИМИ СЕКРЕТАМИ ЗА АНГЛИЙСКИЕ ФУНТЫ!».

Агенты «Щита» уже присматривают за наборщиками в типографиях, чтобы они не допустили опечаток. А после того, как эти газеты разойдутся по рукам, я представлю его императорскому величеству неопровержимые доказательства вины упомянутых высокопоставленных лиц.

* * *

Лондонская биржа гудела, как гигантский улей. Брокеры кричали, размахивая акциями. Курс русских ценных бумаг, после публикации «отчета Клэйборна», упал до минимума. Английские же, особенно акции компаний, связанных с колониальной экспансией и Комитетом по русским делам, росли. Оптимизм витал в воздухе, который пах потом, пылью и деньгами.

И в этот момент, как гром среди ясного неба, по Лондону ударили… мальчишки — разносчики газет. Их пронзительные выкрики вскрыли биржевой гул, как банку русской тушенки:

— «The Northern Star»! Сенсация! ВЕЛИЧАЙШАЯ АФЕРА ВЕКА! КОМИТЕТ ПО РУССКИМ ДЕЛАМ СКРЫВАЛ ЗОЛОТО! ЧИТАЙТЕ ИСТОРИЮ ОБМАНА!

— «The Globe»! РУССКИЕ ПРАВЫ! АНГЛИЯ ОБМАНУЛА МИР! ТАЙНЫЙ ЗОЛОТОЙ ПРИИСК НА ЮГЕ! КОМИТЕТ ПОГРЯЗ В ОБМАНЕ!

— «The Clarion»! ДОКАЗАТЕЛЬСТВА! ЛЖИВЫЙ ОТЧЕТ! КЛЭЙБОРН — МАРИОНЕТКА! ЗОЛОТО БРИТАНСКОЙ КОЛУМБИИ! ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ВЕРХАХ!

На бирже на секунду воцарилась мертвая тишина. Тысячи глаз уставились в газеты, которые как чумные пятна расползались по залу. Потом рванул шквал. Брокеры ринулись к посыльным. Крики стали истеричными:

— Продаю «Hudson Bay»! Все! Срочно!

— Куплю «Russian Mining Consolidated»! Любой объем! ДАЮ НА ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ВЫШЕ!

— Где подтверждение⁈ Это ложь!

— Там золото! Настоящее! Комитет нас предал!

— Продавай все колониальное! Все, что связано с Чедли!

Паника была мгновенной и всесокрушающей. Курс акций компаний, афелированных с Комитетом по русским делам и колониальных предприятий рухнул в пропасть за минуты. Фондовый индекс покатился вниз, как подстреленная птица. Напротив, русские бумаги, еще недавно считавшиеся бросовыми, взлетели до небес. Спекулянты, игравшие на понижение России и повышение Англии, оказались разорены в мгновение ока. Зал биржи превратился в ад: вопли, драки, рвущиеся в клочья контракты, бледные лица разоренных людей.

Второй акт драмы разыгрывался в Комитете по русским делам.

Лорд Чедли читал свежий номер «The Northern Star». Рука, державшая газету, дрожала. Монокль выпал и закатился под стол. Его лицо из багрового стало землисто-серым.

— Не… не может быть… — хрипло прошептал он. — Это… это чудовищная ложь! Клевета! Кто он… этот Паттерсон⁈

— Невидимка, призрак! — выкрикнул Монктон, который метался по кабинету, ловя обрывки новостей от вбегавших перепуганных клерков. — Какое теперь это имеет значение, сэр?.. Биржа… милорд… все рухнуло! Акции… падают катастрофически! Телеграммы от губернаторов… Запросы из парламента… Народ у здания… Они кричат о предательстве!

— Но это же ложь! — закричал Чедли, вскакивая. — Мы ничего не знали о южных россыпях! Клэйборн… его отчет…

— Отчет⁈ Именно отчет этого вашего любимчика сделал нас лжецами в глазах самых уважаемых людей Англии! — в отчаянии воскликнул Монктон. — Теперь любое наше слово против этого… этого мифа о южном золоте будут считать попыткой скрыть правду! Этот Паттерсон… он знал детали! Откуда⁈

Глава контрразведки Комитета осекся. В голове его мелькнула мысль о странном клерке, доставившем отчет Клэйборна. Ловушка. Все было ловушкой.

Внезапно дверь распахнулась. Секретарь, бледный как полотно, протянул депешу, переданную из Шотландии, куда она была доставлена покетботом из штата Виктория в Британской Колумбии.

— От губернатора, — пробормотал Монктон, схватил ее пробежал глазами, а затем прочел вслух, голос его срывался:

— Срочно… Лондон… Комитет… Независимые старатели группы Барнса обнаружили богатейшие россыпи золота. Участок — заброшенная русская фактория Gorely Yar. Подпись — губернатор…

Телеграмма выпала из рук Монктона. Это был приговор. Настоящее золото нашли. Нашли независимые старатели, в том самом месте, о котором судачат кумушки всего Лондона, да что там — Лондона! Всей Англии! Судачат с подачи неуловимого Паттерсона. После публикации разоблачающего отчета Клэйборна об отсутствии золота на севера Аляски. После обвинений, выдвинутых против Комитета, в сокрытии истины. Все сошлось в одну оглушительную, сокрушительную какофонию позора.

— Предатели… — прошипел Чедли, глядя в пустоту.

Его лицо исказила гримаса ярости и бессилия. Он схватился за грудь, со стороны сердца. Из горла вырвался хрип. Лицо лорда снова побагровело. Он пошатнулся и рухнул на ковер, как подкошенный дуб, опрокидывая стул. Слюна вытекала из уголка рта. Апоплексический удар убил одного из самых влиятельных политиков Британской империи.

Монктон застыл в оцепенении, глядя на поверженного патрона и на депешу — материальное доказательство их краха. Крик секретаря, зовущего врача, казался доносящимся из другого измерения. Комитет по русским делам, созданный для того, чтобы разоблачить русскую аферу, был разгромлен. Не силой оружия, а силой лжи, подкрепленной вовремя подброшенной правдой.

Его карьере конец. Его ждало не награждение, а позорное расследование, обвинения если не в измене, то в чудовищной, катастрофической некомпетентности.

— Паттерсон… Барнс… Клэйборн… — бормотал он бессвязно.

Где была правда? Кто кого вел? Не зная о том, что всю его деятельность направлял русский вице-канцлер Шабарин, сэр Эверард Монктон, главный аналитик разведывательной службы Комитета по русским делам чувствовал лишь ледяное дуновение чужого, безжалостного расчета.

* * *

— Это не может быть подлогом, Шабарин? — спросил император, с отвращением швыряя бумаги на стол.

— К сожалению, нет, ваше императорское величество, — сказал я, солгав лишь в первом слове. Я вовсе не сожалел о том, что приближенные царя оказались подонками.

— А ведь они на тебя все время мне доносили, Шабарин, — продолжал самодержец. — У меня полный ящик таких доносов. В чем только тебя не обвиняли эти господа. Даже в том, что ты осчастливил когда-то супругу управляющего Варшавской биржей… Скажу откровенно — меня это не интересует. Ты укрепляешь трон, а следовательно — всю империю. Ты защитил меня и мою семью от этих «революционеров». А что касается твоих грехов — действительных и мнимых… Сказано — кто сам без греха, пусть бросит камень… Об этих, можешь больше не беспокоится… Суд разберет их грехи и вынесет справедливый вердикт… Что касается тебя… Жалую титулом канцлера Российском империи!

Я лишь поклонился. Покидая Зимний дворец, я вдруг почувствовал, что пройден важнейший этап всей моей жизни. Причем, не только той ее части, которую я провел в XIX веке. И ощущение это завершенности, было хоть и хрупким, но, черт побери, приятным.

Вернувшись в свой кабинет в здании Особого комитета, я с удовольствием поставил подпись в многостраничном документе. Это был проект «Договора о пересмотре условий торговли и мореплавания в Балтийском и Черном морях, а также о признании зон российских экономических интересов». Текст был сухим, юридически безупречным, но за каждым пунктом стояли недели напряженной работы, начавшихся сразу после демонстрации на полигоне ИИПНТ и окончательно завершенной сейчас, в конце весны.

Договор был весьма выгоден России, ибо означал отказ от признания унизительных статей, предлагаемых державами антирусской коалиции, в рамках так называемого «Парижского трактата о нейтрализации Черного моря».

Россия окончательно закрепляла свое право иметь на всей акватории этого водоема Военно-морской флот и базы, значительные таможенные льготы для русских товаров на ключевых рынках двух империй, признание преобладающего влияния России на Балканах — фактически, зеленая улица для поддержки славянских восстаний против Османской империи, уступки в Средней Азии, укреплявшие русские позиции на Востоке, секретные протоколы о делимитации сфер интересов на Тихом океане.

Понятно, что это пока проект, но Британия и Франция никуда не денутся, подпишут. Добровольно? Как бы не так. Наполеону III сейчас не до бодания с Россией. Ему бы не потерять корону, а заодно и голову, после резни, которую его солдаты устроили в Марселе. Этот город до последнего отбивали моряки русской эскадры, вместе с алжирскими пиратами.

И вынуждены были оставить город «под давлением мировой общественности», увозя раненых и семьи марсельцев, оказавших сопротивление правительственным войскам. Луи Бонапарту пришлось оправдываться перед французским народом, объясняя зверства солдатни «необходимостью освободить Марсель от русской оккупации».

Объяснения не помогли, в империи галлов назревала очередная революция. Французский поэт Теофиль Готье перевел стихотворение Константина Симонова, которое я вынужден был присвоить. Только он заменил в нем слово «француз» на слово «солдат».

Если ты солдату с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Помолчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть солдата убил твой брат,

Пусть солдата убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

В Британии дела не лучше. Мало того, что гордые сыны Туманного Альбиона вынуждены были бросить свои корабли в устье Дуная, убегая из Крыма. Мало того, что они получили болезненный отлуп под Питером, на Балканах и Пиренеях. Мало того, что Джованни Корси запутал их в политико-дипломатических играх с «банкирскими домами» Италии.

Так теперь моя информационно-психологическая операция, под названием «Золото Маккензи», и вовсе поставила их на колени финансовым крахом на бирже, который я «заполировал» технологическим шоком, пережитым Паллизером с присными во время демонстрационных испытаний на Балтике.

Теперь все они приедут в Санкт-Петербург на международную конференцию, как миленькие. Приедут, чтобы поклонится нашему императору, признать свое поражение и положение Российской империи как подлинной сверхдержавы.

Разумеется, к конференции этой следовало подготовиться. Имперская столица должна ослепить иностранцев не только роскошью своих дворцов и пышностью царских церемоний, но прежде всего — технологическим превосходством.

Электрическое освещение на Невском и Дворцовой площади, новехонькие трехэтажные архимагазы с эскалаторами. Показ коллекций одежды и аксессуаров фирмы «Две Лизы», которые навсегда закрепят за Питером славу мировой столицы мод.

Катание на электрокатерах по каналам и рекам. Открытие Эфирной башни Ефимова — первого в мире радиотранслятора — через которую из Финляндии примут даже не сообщение, а… целую арию из оперы «Русские на Луне», написанную Чайковским по повести князя Одоевского. Причем, арию исполнит певица, находящаяся в Гельсингфорсе.

И это далеко не все сюрпризы, которые я задумал.

* * *

Лондон встретил «Молнию» не туманом, а промозглым, мелким дождем, превращающим копоть и грязь города в липкую, серо-черную пасту. Вест-Энд сиял огнями клубов и театров, но «Молния» свернул к Уайтхоллу, где мрачные громады правительственных зданий в стиле неоклассицизма должны были подавлять своим величием.

Его цель была здесь. Адмиралтейство. Сердце морской мощи Британии. Не само здание — слишком охраняемое, но то, что рядом. Флигель. Там, по данным источника, располагался секретариат сэра Чарльза Уитмора, одного из самых ярых «ястребов» в правительстве, главного лоббиста против российских интересов, куратора операций вроде той, в которой был задействован броненосец «Ворон».

«Молния» выглядел респектабельно: добротное пальмо, котелок, трость с серебряным набалдашником. Лицо — спокойное, даже скучающее. Только глаза, скользящие по фасадам, отмечали детали: патруль бобби, освещенные окна на втором этаже пристройки, служебный подъезд, возле которого рабочие выгружали из фургона ящики.

В кармане пальто рука «Молнии» сжимала холодный металл «посылки» — компактной, но мощной бомбы замедленного действия, разработанной на основе чертежей, которые «Народному действию» поставляла британская разведка. В этом заключалась злая ирония судьбы. Джинн, выпущенный джентльменами Форин-офис из бутылки, возвращался на родину.

«Молния» вошел в узкий переулок, ведущий к служебному входу, где в воздухе висел запах прокисшего под дождем мусора, мокрого камня и конского навоза. Никого. Быстро и профессионально, он прикрепил «посылку» к массивной чугунной водосточной трубе, пряча ее в тени карниза. Магниты сработали бесшумно. «Молния» установил часовой механизм на десять минут. Достаточно, чтобы успеть раствориться в толпе.

Вскоре, бомбист вышел на Стрэнд, слился с потоком пешеходов под зонтами. Дождь хлестал по лицу. «Молния» не оборачивался. Даже тогда, когда позади раздался негромкий в городском шуме хлопок, а за ним — нарастающий грохот.

Сэр Чарльз Уитмор как раз диктовал секретарю очередной язвительный меморандум о необходимости «пресечь русскую экспансию на Аляске любыми средствами», когда привычная ему картина мира взорвалась. В буквальном смысле.

Сначала прозвучал оглушительный БА-БАХ!, казалось раздавшийся прямо под окнами. Здание содрогнулось, как корабль, налетевший на риф. Стекла окон кабинета влетели внутрь с леденящим душу звоном, осыпая лорда и его секретаря осколками.

Потом послышался грохот осыпающихся камней, скрежет металла, звон колоколов пожарных экипажей, вскорости заполнивших улицу. Сэр Чарльз, изрезанный осколками стекла, оглушенный, встал, шатаясь. И увидел в сером небе над Уайтхоллом облако из дыма и пыли, поднимавшееся над рухнувшим фасадом пристройки. Послышались крики, людей. Замелькали красные мундиры пожарных.

Дождь смешивался с пылью и копотью, превращаясь в грязь. Повсюду валялись осколки стекла, камни, обломки штукатурки. И… тела. Не все они были мертвыми. Кто-то еще стонал, и звал на помощь. Клубы густого, едкого дыма валили из руин пристройки. Пожарные пытались пробиться к очагу, поливая пламя из брандспойтов. Констебли оцепляли место, их лица были бледны от шока. Толпа зевак, несмотря на дождь и опасность, росла как на дрожжах, вопя и тыча пальцами.

— Русские! — выкрикнул кто-то в толпе, взбудораженной ненавистью и страхом. — Это русские!

— Убийцы! — подхватил другой.

— Это месть за Сиверса! За великого князя! — выкрикнул третий.

«Молния» ничего этого не слышал, ибо был уже на другом берегу Темзы, наблюдая за царившем на месте взрыва хаосом из окна дешевой закусочной. Он видел, как по мосту мчатся медицинские кареты. Видел разбегающихся в панике людей. Чувствовал волну страха, растерянности и ненависти, источаемой толпой зевак на этом берегу.

«Молния» пил горячий, безвкусный чай. У него осталось только одно дело. Он должен был передать одному из британских репортеров манифест, озаглавленный «ВОЗМЕЗДИЕ РУССКОГО НАРОДА», который завтра же напечатают все ведущие газеты Лондона.

Вечером того же дня в палате общин напряжение висело гуще лондонского смога. Бледный премьер-министр пытался говорить о трагическом инциденте, о расследовании, о недопустимости поспешных выводов, но его перебивали.

— Инцидент⁈ — кричал краснорожий депутат от оппозиции, тряся кулаком. — Вы называете это инцидентом⁈ Это акт войны! Подлый, трусливый удар в самое сердце нашей империи! Русские свиньи ответят за это!

— Они нашли золото и возомнили себя хозяевами мира! — вторил ему другой. — Этот Шабарин — новый Атилла! Его нужно остановить! Силой!

— Где наш флот⁈ — гремел третий. — Почему «Ворон» до сих пор не раздавил это русское корыто на Аляске⁈ Почему мы позволяем им диктовать нам условия⁈

Зал гудел, как растревоженный улей. Требовали крови. Требовали немедленного ответа. Требовали блокады, разрыва отношений, военной демонстрации силы. Дипломатический скандал достиг точки кипения.

Угроза войны из призрака стала осязаемой реальностью, витающей под сводами старинного здания. Петля, затянутая Шабариным, сжимала теперь глотку самой Британской Империи. И глотка эта ответила рыком ярости.

Глава 13

— Кто это сделал? — холодно спросил я, хотя внутри все клокотало от ярости.

Щитоносцы молчали. Понятно, знали не больше моего. Лондонские газеты, переданные по телеграфу и напечатанные в Санкт-Петербурге, вопили о русских убийцах, которые нанесли удар по Уайтхоллу, взорвав едва ли не полквартала.

На самом деле результаты теракта были довольно скромными. Разрушена часть флигеля, примыкавшего к зданию Британского адмиралтейства, пострадали тринадцать человек, из них пятеро были убиты, но «правдивая» английская пресса раздула событие до масштаба вселенской катастрофы.

О взрывах в Питере они, помнится, писали куда более сдержанно. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны — так им и надо, а с другой — как не вовремя. Настолько не вовремя, что вся моя тщательно выстраиваемая стратегия вот-вот могла пойти прахом.

— Ну, чего молчите, господа щитоносцы?

— Думаю, это сами англичане, ваше сиятельство, — подал голос мой зам по «Щиту Империи» Степан Варахасьевич Седов. — Им надо как-то оправдаться за свои проигрыши… Во всем виноваты русские — самое оно…

— Это понятно, — сказал я. — Метода Интеллидженс сервис, но кто исполнитель?

— Разрешите мне? — робко спросил наш новый сотрудник.

— Говори, Егор!

Егор Дмитриевич Семенов, бывший студент Практического технологического института, бывший бомбист из «Народного действия», который сам сам решил вступить в ряды щитоносцев, после того, как выследил и ликвидировал Аристарха Орестовича Верстовского, британского агента, действовавшего под псевдонимом «Пламенник», поднялся.

— Я догадываюсь, кто совершил эту акцию, — сказал он.

— Говори!

— Это почерк «Молнии». Он не любит бросать ручные бомбы в кареты или окна домов, он предпочитает закладывать их под мостовые, мосты или здания.

— Давай подробнее, — потребовал я. — Кто таков? Откуда?

— Тарас Григорьевич Мисько, тридцать пять лет, помещик из Полтавской губернии, окончил химико-физический факультет Киевского университета, служил поручиком в саперном батальоне, люто ненавидит самодержавие и все русское, грезит о независимости Малороссии, холост, физически силен, слаб до женского полу, превосходно знает английский.

— Превосходно, Егор, — похвалил его я. — Этого «Молнию» следует изловить и доставить в Россию для открытого процесса с участием иностранных журналистов.

— Это должен сделать я, — сказал бывший бомбист.

— Обоснование?

— Во-первых, я знаю английский. Во-вторых, я знаю Мисько. Его привычки, слабости, приемы ухода от слежки так далее.

— Аргументы достаточно весомые, — согласился я. — Есть возражения?

Щитоносцы молчали, лишь Седов хмыкнул и покачал головой.

— Что не так, Степан Варахасьевич? — спросил я. — Говори вслух!

— Ты, Егорша, не обессудь, но не переметнешься ли ты обратно к своим?

— Эти детоубийцы мне давно не «свои», — проворчал Семенов. — А такие, как Мисько — тем более. Он хочет расчленить Россию на множество мелких, якобы независимых государств, а это означает гибель всего, ради чего стоит жить.

— Ну смотри, Егорша, — пожал плечами Седов. — Если что, я и в Англии достану, ты меня знаешь…

— Решено! — сказал я. — В Лондон отправится Егор Дмитриевич Семенов. Он и Седов остаются для разработки плана операции. Остальных прошу вернуться к решению насущных задач. Напоминаю, что осиное гнездо либеральных журналистов, засевших в Москве, начинает действовать мне на нервы. Разберитесь!

Щитоносцы поднялись и покинули кабинет. Остались Седов и Семенов.

— Говоришь, «Молния» слаб до женского полу, — задумчиво проговорил я. — Пожалуй, этим мы и воспользуемся…

Глаза Егора, который, как я подозревал, все еще оставался девственником, заметно округлились. Я усмехнулся.

— Есть у меня одна кандидатура. Женщина чрезвычайно красивая и опасная. Так что рекомендую быть с ней чрезвычайно осторожным. В Англию вы с ней поедете, разумеется, с паспортами подданных Британской империи. Туда прибудете легальным путем. Вероятнее всего — через Францию. Обратно — на борту «Скромного». Его команда получит соответствующие инструкции. Прикажу спецбюро ИИПНТ сделать для вас несколько особых устройств, которые должны будут облегчить выполнении миссии. Если попадете в лапы британской Фемиды, то вплоть до виселицы вы должны оставаться чистокровными англичанами. Задача — вычислить, выкрасть и доставить к нам на Галерную Тараса Григорьевича Мисько — должна быть выполнена в любом случае и любой ценой.

— Все будет сделано, Алексей Петрович, — кивнул Семенов.

— Степан Варахасьевич, вам поручается организация и руководство операцией. О ходе подготовки и проведении, докладывать мне ежедневно! Удачи, господа!

Я поднялся, взял трость и вышел, оставив двух, недолюбливающих друг друга, щитоносцев готовится к операции. Я не сомневался, что они справятся. Теракт в Лондоне, в котором обвиняют власти России и меня лично, должен быть расследован объективно.

Понятно, что британской верхушке нужно как-то замазать крах своей политики и снизить накал страстей, которые все еще кипят вокруг аляскинского золота. Вот они и прибегли к этой грязной провокации. Что ж, она им, как и предыдущие, выйдет боком.

Вернувшись в кабинет в здании Особого комитета, я снял с рычажка трубку телефонного аппарата, конструкции русского гения Ефимова. Линия была пока короткая — Особый комитет — Зимний. И на коммутаторе сидели мои люди. Одну из них я сейчас и услышал в наушнике:

— Дежурная по коммутатору!

— «Иглу» ко мне. Срочно!

* * *

Супруги Симмонс сошли с борта покебота «Мавритания», доставившего их из Бреста, в Дувре. Таможенный чиновник бегло, для проформы осмотрел багаж, не найдя ничего, что было запрещено к ввозу на Британские острова.

Этот рыжий ирландец и не подозревал, что некоторые из этих чемоданов и саквояжей и даже ридикюль миссис Симмонс начинены скрытыми механизмами. Багаж был изготовлен в специальном цеху Екатеринославской фабрики, о чем свидетельствовали фирменные логотипы, в эту эпоху именуемые «фабричными клеймами».

Таможенника не смущало, что у британских подданных багаж русского производства, продукция фирмы «Dve Lizy» пользовалась у подданных ее величества колоссальным спросом. Даже дешевые немецкие подделки раскупались охотно. А у этой четы, сразу видно, есть вкус к подлинно качественным вещам.

Миновав таможню, Симмонсы сразу направились на железнодорожный вокзал. У них были забронированы по телеграфу билеты на поезд «Дувр — Лондон». Через час паровозик, пыхтя и посвистывая, потащил состав вглубь страны.

Супруги чинно попивали херес, любуясь открывающимися видами. Они были немногословны. Мистер Симмонс в основном читал газеты, купленные на вокзале. Заголовки их все еще кричали о Русском Эльдорадо.

Теперь главной новостью была не паника на Бирже, не крах Комитета по русским делам, не таинственное сверхоружие, продемонстрированное британским адмиралам графом и канцлером Российской империи, «этим Новым Атиллой», Шабариным, нет, теперь газеты кричали о том, что русские предлагают английским и американским фирмам купить у них часть концессий на разработку месторождений золота при условии, что янки и бритты будут строить порты и дороги, ведущие к этим месторождениям.

«Ястребы» в парламенте пытались запретить иметь британцам дело с русскими, все еще раскручивая истерику вокруг взрыва флигеля во дворе Адмиралтейства, но драгоценный мираж ослеплял вернее газетных заголовков, а шорох золотого песка заглушал вопли членов палаты общин.

В портах Англии, Шотландии и Ирландии уже вовсю шла погрузка стройматериалов и рабочих, а в офисах представительств Русско-Американских компаний скрипели перья, которыми подписывались контракты.

Кстати, при заключении оных, английские концессионеры получали в подарок автоматические перья русской фирмы «Гусев и Сын», а сами договоры заполнялись не вручную, а на специальных пишущих машинах русской же компании «Донметалл».

Пока мистер Симмонс читал «The Clarion», его супруга мило болтала с соседкой по купе. Пожилая леди делилась с миссис Симмонс своими переживаниями. Ее сын, Томми, собрался в Британскую Колумбию за этим «проклятым русским золотом».

— А все из-за этой смазливой Элис Уилккинс, его невесты. Она, видите ли, желает жить в своем доме за городом. И из-за этой блажи, мой мальчик должен мерзнуть в этой ужасной Аляске с ее белыми медведями, индейцами и бородатыми казаками!

— А почему — казаками? — удивилась супруга мистера Симмонса.

— Как! Разве вы не слышали, милочка⁈ Царь отправил на Аляску целое полчище казаков!

— Вероятно, речь идет о создании Аляскинского казачьего войска, — педантично заметил супруг миссис Симмонс. — В него принимают не только русских, но и алеутов, эскимосов и индейцев. Вполне разумная мера, в связи с расширяющейся золотодобычей.

— Вот я и говорю! — подхватила пожилая англичанка. — Как представлю, что на моего мальчика замахивается бородатый казак своей ужасной монгольской саблей, сердце кровью обливается.

— Успокойтесь, мадам, — сказал мистер Симмонс. — Казаку незачем замахиваться на вашего сына саблей. Царь Александр создает Аляскинское войско для охраны приисков от грабителей и диких индейцев.

— Я вижу, вы — русофил, мистер, — неприязненно поджала губы старуха. — Как можно быть поклонником это дикой варварской страны, которая бесчинствует в наших колониях, имеет наглость торговать золотоносными участками на нашей же земле, совершила этот ужасный взрыв в Уайтхолле!

— Что-то я не слыхал, чтобы русские продавали золотоносные участки в Эссексе или Суррее, — усмехнулся ее собеседник. — А земли на Аляске принадлежат племенам, ее населяющим.

— Почему полиция допускает такие высказывания! — вспылила пожилая леди, схватила свой саквояж и выскочила из купе.

Супруги рассмеялись, а потом миссис Симмонс шепнула мистеру Симмонсу:

— Попридержи язык, Джордж, если эта старая дура позовет бобби, мы можем нарваться на неприятности, а нам лучше лишний раз не привлекать внимания властей.

— Да, это моя ошибка, Энн, но уж больно хотелось сбить спесь с этой старой кочерыжки.

И они молчали весь оставшийся путь. Сойдя на перрон вокзала Чарринг-кросс, Симмонсы направились не в отель, а на конспиративную квартиру, которая принадлежала русской резидентуре. Здесь они могли бы побыть собой, но не стали выходить из образов, оставшись возвращающимся из деловой поездки коммерсантом и молодой супругой.

Оставшись наедине Симмонсы тут же разошлись по разным комнатам. Им нужно было отдохнуть, в том числе — и друг от друга. Ведь на самом деле у этой пары было мало общего. Он — бывший студент из разночинцев, она — аристократка, вдова генерала, наследница его, увы, растраченного состояния. Однако — цель у них была одна.

* * *

— Ваше сиятельство, — голос агента звучал на удивление ровно, без эмоций. — Моя миссия в Лондоне завершена. Комитет как структура уничтожен. Лорд Чедли скончался от апоплексического удара через три дня после скандала. Монктон смещен со всех постов, ему грозит парламентское расследование. Биржа понесла колоссальные убытки, доверие к правительству подорвано. Форин-офис — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрение, — … погряз в мешанине взаимных обвинений и поисков виноватых. Насколько можно судить по сообщениям газет, «Золотая лихорадка» на Аляске в самом разгаре, участки, выделенные Русско-Американской компанией, уже распроданы.Лояльность британских колониальных властей умело подогревается нашими торговыми агентами.

Я позволил себе улыбнуться.

— Вы сделали больше, чем можно было ожидать от одного человека, Евгений, — сказал я, впервые с момента нашего знакомства назвав его по имени, а не по оперативному псевдониму. — Роль бывалого моряка и золотоискателя Паттерсона в вашем исполнении, пожалуй, украсила бы репертуар любого театра мира. Империя перед вами в долгу.

Евгений Гранович, который и впрямь был актером из разъездного театра, погрязшим в карточных долгах, пристрастившийся к бутылке и завербованный Степаном Седовым, слегка наклонил голову.

— Служу России, ваше сиятельство. Какие еще будут приказания?

— Пока отдыхайте, — сказал я, видя глубокую усталость в глазах агента, все-таки не так-то легко полгода водить за нос сотрудников Скотланд-ярда, всякий раз уходя от слежки. — Хотите провести месяц в теплых краях? Крым, Кавказ — на ваш выбор. Забудьте о делах. Затем… — Я взял со стола небольшой, ничем не примечательный конверт, — … новое дело. Не спешите. Содержимое его прочтете здесь, в моем кабинете, когда почувствуете себя достаточно отдохнувшим. Это… несколько иная антреприза. Требует свежего взгляда.

Гранович взял конверт, повертел в пальцах и снова положил на стол.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — откликнулся агент, — пожалуй, я бы прокатился куда-нибудь на марциальные воды.

— В таком случае, пройдите к секретарю. Он выдаст вам необходимую сумму и документы, а также — определит место вашего отдыха. Жду вас ровно через месяц.

Гранович встал, поклонился и вышел. Почти сразу после его ухода вошел дежурный чиновник Особого комитета с пачкой свежих донесений. Я начал вскрывать их одно за другим. Та-ак… Из Ново-Архангельска, датировано концом мая — шло пять недель!

«…отряд казаков, под командованием хорунжего Михайлова, обнаружил затонувшее на мелком месте иноземное судно, с названием „Perseverans“. Судя по развороченному правому борту, судно подорвалось на загодя установленной мине. Людей не обнаружено. На берегу — небольшое кладбище в десять крестов. „Святой Марии“ на стоянке не оказалось, но в оговоренном месте найдена в железной коробке записка. Прилагается…»

Я развернул приложенную к донесению записку в пятнах ржавчины и подсохшей влаги. Почерк Иволгина:

«Ваше высокопревосходительство, имею честь доложить, что благодаря героическим усилиям команды, нам удалось добыть золота достаточно, чтобы оно могло послужить необходимым Вам доказательством. Вернулся в устье Маккензи, где в одном из рукавов оставлял „Святую Марию“ под присмотром части экипажа. Обнаружил погибший „Персеверанс“ и двух членов его команды — капитана Клэйборна и старпома Морроу. По их словам, большая часть команды ушла с Макферсоном „Тенью“ в Британскую Колумбию, остальные погибли во время подрыва на мине. Взял выживших на борт. Иду в Ново-Архангельск, но запасы топлива невелики, а ледовая обстановка крайне неблагоприятна. Капитан Гр. Иволгин, писано в октября, 17 дня».

Что ж, Григорий Васильевич Иволгин с лихвой оправдал доверие. Буду хлопотать о награде и повышении чина. Вот только дойдут ли они своим ходом до Ново-Архангельска? Вернее — дошли ли? Надо поторопить Путилова с «Ермаком».

Ладно, что у нас дальше… Из ИИПНТ, датировано вчерашним числом… Ну хоть здесь не приходится ожидать вестей целыми неделями. «…испытания судовых электромоторов на канонерской лодке „Гроза“ превзошли ожидания! Готовим чертежи для постройки таковых для установки на более крупные суда. ДВС для самоходных повозок (танков) прошел весь цикл ходовых испытаний. Начинаем проектирование бронированного варианта („самоходная крепость“). Ракетная установка Константинова (катюша) дает отличные характеристики! Работаем над увеличением дальности и точности. Планируем серийное производство двигателей и опытной партии ракет к лету. Требуем расширения финансирования и новых мастерских…»

Я кивнул и чиновник, с преданным полупоклоном все еще стоявший у стола, удалился. Я остался один на один с своими мыслями. Ну что, Алексей Петрович, полный триумф? На всех фронтах — политическом, финансовом, технологическом? Англия отброшена? Россия поднялась на новую высоту? Если бы было все так просто…

Подойдя к массивному дубовому шкафу, я открыл потайной ящик и достал оттуда не государственные бумаги, а… игрушечный деревянный кораблик. Грубо раскрашенный, с бумажным парусом. Кораблик, сделанный моим сыномПетькой. Уселся в кресло у холодного камина, поворачивая кораблик в руках.

Тяжесть власти. Она была ощутимее, чем любая государственная печать. Я мысленно видел лица людей, которые действовали по моей воле — Иволгина, Орлова, других мужиков из команды «Святой Марии», борющихся со льдами, Шахова, который балансирует сейчас на грани жизни и смерти, ведя людей Клэйборна к призрачному золоту.

Почему-то вспомнилось лицо лорда Паллизера, явно сломленного видом гибнущего фрегата. Русского списанного фрегата, разорванного взрывом русской же ракеты. И одновременно увидел Петю, с восторгом наблюдающего за учебным абордажем. Его восторженные крики странным образом откликнулись ревом ракеты над Балтикой и воплями паники на лондонской бирже.

Я не чувствовал ликования. Чувствовал лишь огромную, ледяную тяжесть ответственности и вечную, изматывающую бдительность. По сути, я выиграл лишь один раунд в нескончаемой игре.

Англия лишь отступила, перегруппировалась, зализывая раны. Она не сдалась. Ее флот все еще был сильнейшим в мире. Ее финансовая мощь, хоть и подорвана, но несокрушена. Ее спецслужбы будут мстить.

Битва не закончилась. Она лишь сменила форму: из открытой все глубже уходила в тень, от атак кавалерии, эволюций флотов и артиллерийской дуэли — в схватку умов и технологий. По сути, я вызвал к жизни холодную войну, какую эта ветвь истории еще не знала.

Я подошел к окну. Сумерки сгущались над Невой, но по темной воде, споро шел небольшой паровой буксир. И не просто шел — он тащил парусный барк, словно символ уходящей эпохи. А за ними, пока еще проектируемые, идут в незримом кильватерном строю корабли нового времени. Да разве только корабли!

К сожалению, мир высокотехнологического будущего, которое еще предстоит построить и о котором грезят гимназисты, читающие романы Одоевского, Гордеева, Руднева, Толстого, не будет добрым. Скорее — наоборот. Он будет еще более жестоким, нежели сейчас. А еще — сложным. Однако это будет мир, где Россия диктует правила. Мир силы, основанной на уме и воле.

«Зима, говорили они, будет британской», — пронеслось у меня голове. — Они ошиблись. И зима и весна и лето и осеньбудут русскими. Если я не устану и не остановлюсь… А я ведь — не остановлюсь…'

От автора:

Новинка от Гурова!

Я — хирург, попавший в мир боевых стилей. Здесь всё прогнило. Я поставлю диагноз — и вылечу этот мир. Или сломаю его окончательно.

https://author.today/reader/474618

Глава 14

«Молния» пребывал в прекраснейшем настроении. Он только что получил гонорар за взрыв на территории британского Адмиралтейства, хотя ни он сам, ни его хозяева из Интеллидженс сервис никогда бы в этом не признались.

Как не признались бы и в том, что цели эта акция не достигла, пусть они и метили не только в Россию, но и лично в ее канцлера Шабарина. Продажа концессий в Аляске затмила все остальные новости, ибо золото куда весомее газетных воплей о «милитаризме русских».

Любая компания, которая перевозила через Атлантику пассажиров, предоставляла фрахт и другие услуги, связанные с морскими перевозками, могла праздновать увеличение прибыли. Не говоря уже о тех, что торговали снаряжением и оборудованием для старателей.

И конечно же в Уайтхолле скромно умалчивали о том, что на Золотой лихорадке больше всего зарабатывают русские промышленники, опутавшие сетью своих компаний всю Европу и даже — обе Америки.

Впрочем, Тарасу Григорьевичу Мисько была на это глубоко наплевать. Помахивая тросточкой, насвистывая песенку популярного шансонье, он углублялся в кварталы лондонского Сити, предвкушая приятный вечерок.

Он знал одно заведение, именуемое «Bear end Beer» — «Медведь и Пиво», которое содержал выходец из Киева Мойша Гершкович. Заведение славилось международной кухней и… девочками, говорившими на разных языках, но желания клиента понимавшими без слов.

«Молнии» было невдомек, что «Медведь» содержался на средства русской резидентуры, а Гершкович служил в Третьем отделении. И когда бомбист пересек порог заведения, то первым делом увидел у барной стойки женщину необыкновенной красоты.

С презрением проигнорировав поклон хозяина, одетого в традиционный костюм обитателя еврейского местечка, Тарас Мисько сразу же подсел на табурет у стойки и велел бармену подать ему кружечку стаута. Покосился на прекрасную незнакомку.

— Тебя как зовут, милочка? — обратился он к ней по-английски.

Девушка окатила его презрением.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать?

— Пардон! — Мисько сорвал котелок. — Позвольте представиться, леди. Джон Перкинс, бизнесмен.

Незнакомка окинула его оценивающим взглядом, усмехнулась.

— Энн, — назвалась она.

— Разрешите вас угостить, мисс Энн?

— Ну угости, если такой богатый.

— Шерри, бренди, виски?

— Шампанское.

«Молния» кивнул бармену, хотя знал, что заграничные вина в «Медведе и Пиве» стоили бессовестно дорого. Бармен наполнил бокал шампанским. Она его слегка пригубила, продолжая изучать щедрого завсегдатая.

А тот прихлебывал свое темное, предвкушая продолжение. В заведении, между тем, становилось все больше посетителей. Сюда нищеброды не заглядывали. Цены кусались, а девочки были «чистые», за этим следил известный венеролог, доктор Эпштэйн.

Так что в «Медведе и Пиве» собирались люди состоятельные и исключительно мужского пола. Кроме бизнесменов, сюда захаживали военные и государственные чиновники. Кроме известного рода утех, они испытывали потребность выговориться.

Жаловались на жен, начальство, сами того не замечая, выбалтывали военные и политические секреты, наивно полагая, что все эти негритянки, славянки, арабки, латиноамериканки ни слова не знают из языка жителей Туманного Альбиона.

На самом деле, девицы только делали вид, что не понимают, о чем болтают эти высокопоставленные похотливые козлы. После каждого «сеанса» девушки регулярно докладывали о своих разговорах с клиентами хозяину.

Энн ничего и никому докладывать не собиралась. Допив шампанское, она еще некоторое время поломалась и, наконец, уступила настойчивому желанию «Джона Перкинса» продолжить вечер наедине.

Гершкович, разумеется, был в курсе проводимой в его заведении операции. Для чего и выделил комнату с потайным выходом в узкий, темный проулок, стиснутый между брандмауэрами двух четырехэтажных зданий.

Тарас Мисько окончательно утратил способность рассуждать здраво, когда оказался в этой комнате. За узким, тщательно зашторенным окном сгущался туман. А в узком пространстве, где помещалась лишь широкая кровать, вешалка для одежды и закуток с кувшином и тазом, слабо тлел огонек керосинки.

И в ее тусклом свете, «Молния» увидел, как Энн, нарочито медленно сбрасывает одну юбку за другой, расшнуровывает корсет, освобождая полные, но крепкие груди. Ее «клиент» тоже принялся поспешно раздеваться, опасаясь, что облажается, как мальчишка.

Через несколько томительно долгих минут, девушка обнажилась полностью, а Мисько все еще путался в завязках кальсон. Облизнув губы, Энн подошла к нему, и опустилась на колени, высвободив напряженное мужское естество бомбиста.

Тот и так был уже на грани взрыва. Сознание его туманилось от вожделения и глаза видели только алые губы девицы, которые тянулись к его возбужденному органу. Бомбист не заметил шприца в левой руке «проститутки».

Тарас Мисько даже не почувствовал укола, свалившись бесчувственной куклой на битый молью ковер. Энн выпрямилась. Подошла к окну, подняла раму, выбросила опустевший шприц в воду, протекавшего под стеной канала.

Потом неторопливо оделась. Не в соблазнительный наряд проститутки, а — в добротный дорожный мужской костюм. После чего постучала в замаскированную обоями потайную дверь. Та отворилась, пропустив в комнату «мистера Симмонса».

— Все, можешь забирать этого козла, — сказала ему агент по кличке «Игла».

Через десять часов, тело беспробудно спящего «Молнии» в специально для этого изготовленном ящике было доставлено в прибрежную рыбацкую деревушку на юге Англии, а там погружено на борт «Скромного», скоростного парового судна замаскированного под прогулочную яхту. Через неделю Тарас Григорьевич Мисько был уже в камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

* * *

«Святая Мария» скрипела, стонала и плакала ледяными слезами. Она была похожа на израненного зверя, попавшего в капкан. Корпус, помятый льдинами в прошлые стычки, протекал. Паруса, изорванные штормами и ветром, висели жалкими лохмотьями. Дым из трубы паровой машины был жидким, едва заметным на фоне бескрайней белизны.

Машина работала на пределе, глотая последние пуды угля, выжимая из изношенных цилиндров каждую лошадиную силу. Скорость — не больше трех узлов. А вокруг — белое безмолвие, прерываемое лишь скрежетом льда о борта и зловещими трещинами, расходящимися по ледяному полю.

Иволгин стоял на мостике, втиснутый в меховую доху, поверх шинели. Его лицо, обветренное дочерна, покрытое ледяной щетиной, было похоже на маску из старого дерева. Только глаза горели — лихорадочно, устало, но с неукротимой решимостью.

В руках — подзорная труба. Он вглядывался в серую мглу на горизонте, где море сливалось с низким, свинцовым небом.

— Машина дышит? — спросил он хрипло, не отрывая глаза от окуляра трубы.

Механик Белов, в самоедской малице, мрачно кивнул:

— Еле-еле, господин капитан. Угля на донышке. Через час— другой машина встанет. А лед… — Он махнул рукой на белое царство вокруг. — Сжимается. Как тиски. Если не выберемся на чистую воду к ночи…

— Господин Орлов! — окликнул Иволгин.

Гидрограф Викентий Ильич Орлов, тоже закутанный в меха с головы до ног, стоял чуть поодаль с картой в руках, свернутой в трубку. На его не менее обветренном лице тускло поблескивали серые глаза. Он подошел.

— Ну, Викентий Ильич, каковы наши шансы? — спросил капитан «Святой Марии». — Тот проход, о котором вы говорили, он еще существует?

Орлов взглянул на карту, потом на ледяное месиво вокруг, на небо, словно читая по нему, как по книге.

— Должен, Григорий Васильевич, — сказал он и его голос был почти академически спокоен. — По моим расчетам, приливная волна и этот северо-западный ветер должны были разбить и разогнать лед в протоке у мыса Барроу. Это наш единственный шанс вырваться в Чукотское море. До устья Юкона — рукой подать, но… Проход весьма узок. Весьма. И если он забит льдом…

— Если он забит льдом, мы застрянем, — резко сказал Иволгин. — Назад нам ходу нет. Арктическое лето оказалось не лучше зимы. Так что, курс на мыс Барроу! Полный вперед, пока уголь есть!

Последние слова прозвучали неестественно громко в ледяной тишине, но они сработали. Усталые, обмороженные, измученные лица матросов оживились. Мелькнула искра надежды, или просто — азарта обреченных.

Машинный телеграф звякнул, стрелка застыла на словах «Полный вперед». «Святая Мария» дрогнула и, скрипя всеми шпангоутами, поползла вперед, впиваясь окованным железом форштевнем в нагромождения льда, расталкивая небольшие льдины бортами.

Час. Два. Три. Машина взревела в последнем усилии. Угольная пыль висела в воздухе машинного отделения. Лед становился реже. Появились разводы зловеще-черной воды. Мыс Барроу — темный, угрюмый утес — показался впереди по правому борту. И рядом с ним — узкая, как горловина бутылки, протока, ведущая на свободу.

Надежда вспыхнула и… тут же погасла. В угольных бункерах не осталось и пыли. Правда, был запас дров, который они доставили с берега, когда возвращались с Клондайка. Дровишки предназначались не для обеспечения хода, а для того, чтобы не замерзнуть в случае вынужденного дрейфа.

Израсходовать их сейчас, значит, рисковать жизнями экипажа. И все-таки капитан барка не отдал приказа стопорить машину и в топки полетели чурбачки, напиленные из еловых стволов. «Святая Мария» прибавила ходу, кренясь и едва не царапая клотиком выступ скалы.

Жертва оказалась не напрасной. Барк вырвался в относительно чистые воды, но в топке его паровой машины сгорели не просто дрова — сам шанс на горячую пищу и теплый кубрик. Матросы, под командованием боцмана Бучмы латали паруса, без них «Святая Мария» лишенная топлива, останется игрушкой ветра и морских течений.

Иволгин, однако, держал еще один вариант про запас. Барк был сделан в основном из дерева, так что в случае крайней нужды в топку пойдет все, что может гореть, но душа капитана не лежала к тому, чтобы ободрать свой корабль.

— Рискованный маневр, сэр! — сказал капитан Маккартур, поднимаясь на мостик.

— Не жалеете, что не перешли на «Персеверанс» вместе со своими людьми? — спросил Иволгин.

— Нет, — ответил британец. — В противном случае, мне бы пришлось вызвать Клэйборна на дуэль. Вот только мне бы она не принесла чести.

— Почему?

— Потому, что этот человек не знает чести. Когда-то он поднял мятеж против своего командира и избежал виселицы только потому, что имеет покровителей в верхах. Как только я узнал, что Клэйборн командует этим пароходом, сразу понял, дело здесь нечисто.

Русский капитан улыбнулся в покрытые инеем усы. Он не стал напоминать собеседнику, что почти два года назад тот сам преследовал «Святую Марию» как пират. Дуглас Маккартур, в качестве военнопленного, вел себя весьма прилично.

Не чванился, не избегал работы, подменил заболевшего штурмана Горского. Вместе со всеми мыл золото, обнаруженное на Клондайке, до которого экспедиция Иволгина смогла добраться с огромным трудом. И при этом — не рассовывал песчинки желтого металла по карманам, как некоторые.

Мысли Иволгин прервал крик впередсмотрящего:

— Вижу дымы на горизонте!

* * *

Лиза постепенно оттаяла. Она видела, что я каждую свободную минуту уделяю семье. Хотя свободных минут у меня почти не было. Дети росли здоровыми, во многом благодаря тем усилиям, которые я прилагал для развития медицины.

Люди этой эпохи привыкли к высокому уровню детской смертности, но я не собирался терять ни одного своего ребенка. Спасибо Пирогову, он проявлял недюжинный ум и энергию, внедряя передовые для этой эпохи методы профилактики детских заболеваний. Делались и прививки.

Супруга моя стала в петербургском обществе законодательницей мод не только в одежде и аксессуарах. Куда важнее, на нее стали равняться в уходе за детьми. В отличие от большинства дам высшего света, Елизавета Дмитриевна не сбросила детишек на попечение нянек и гувернеров, она сама занималась с ними.

Да и дом наш стал примером высоких технологий в быту. Пока небольшая электростанция, работавшая на торфе, снабжала его электричеством. В жару у нас работали вентиляторы, а в холод — специальные тепловые пушки, нагнетавшие печной жар в помещениях, где печей не было.

В комнатах были установлены телефоны, по которым можно было вызвать слуг, заказать на кухне обед и так далее. Внешняя линия связывала дом с Особым комитетом. Вообще телефон произвел фурор. Пришлось создавать специальную компанию, которая вовсю ставила по городу столбы, строила телефонную станцию, уже для коммерческой сети.

Купцы смекнули, что вкладывать средства в развитие технологий и техническое образование выгодно. Не только в столице, но и во всех крупных городах Империи стали открываться училища для подготовки заводских и фабричных кадров. Я настоял, чтобы принимали талантливых пацанят всех сословий. Особенно — из крестьян.

Нужно было готовить отмену крепостного права. И следовало позаботиться о том, чтобы те крестьяне, которые не сумеют выкупить свою землю у бывших помещиков, не остались без доходов. Поэтому, параллельно с широкомасштабной кампанией по ликвидации безграмотности, открывались курсы для взрослых по освоению рабочих специальностей.

Понятно, что не все шло гладко. Многие помещики боялись, что грамотные мужики затаскают их по судам. Да и сами мужики не понимали, зачем им в мастеровые идти? Пришлось создавать структуру земских агитаторов из разночинцев, радеющих за народные судьбы. Агитаторы эти неплохо оплачивались из Фонда, финансируемого предпринимателями, заинтересованными в увеличении числа работников на своих предприятиях.

Шатко, валко — дело двигалось. Россия менялась. Промышленники ждали золото с Аляски. Русско-Американская компания уже вложилась в строительство железной дороги, которая свяжет центральные губернии Империи с Сибирью и Дальним Востоком. А дорога — это города, рудники, фабрики.

Все ждали известий от «Ермака», который в плавание провожал весь Петербург. Мы с Петькой были почетными гостями на его борту и прошли до самого Гельсингфорса. Наш будущий моряк, вместе со старпомом Никифоровым, облазил весь ледокол от машинного отделения, до рубки. Капитан третьего ранга Егоров даже позволил ему постоять за штурвалом и отдать команду «самый малый» через машинный телеграф.

Петру Алексеевичу хотелось, конечно, доплыть до Аляски, поохотиться на моржей и белых медведей. Мне, честно говоря, тоже. Будь наследнику хотя бы пятнадцать, ей богу бы отпустил, но пока маловат. Ничего, Арктику еще осваивать и осваивать. Нужно прокладывать Северный морской путь, создавать военные базы, научные станции и промысловые фактории на островах Ледовитого океана. Так что Петру Алексеевичу хватит работенки.

Правда, не факт, что он не увлечется новым типом судоходства — подводным. На стапелях Путиловского завода уже строилась первая русская субмарина «Нырок». Дизель-электрическая с экипажем в пять человек. Максимальная глубина погружения тридцать саженей. Скорость надводного хода — десять узлов. Подводного — семь. По крайней мере — так заложено в проекте, посмотрим, что покажут испытания.

В одном я уверен точно, от желающих служить в будущем Российском подводном флоте отбоя не будет. Роман Михаила Гордеева «Ныряющий корабль или Россия в 2000 году» выдержал уже несколько изданий. Его инсценировка с огромным успехом шла в Питерских, Московских, Нижегородских театрах.

Приключения отважного русского капитана Немова заворожили не только мальчишек, но и девчонок. Томики с романом не залеживались в книжных лавках, а те, что имелись в общедоступных библиотеках, были зачитаны до дыр. Соперничать с этим романом мог только другой фантастический роман «Путешествие на Луну» Владимира Одоевского.

Не знаю, будет ли в этой версии истории французский литератор Жюль Габриэль Верн писать фантастику, но в любом случае ему придется плестись в хвосте у русских коллег, романы которых в переводе, понятно, весьма популярны и во Франции, и в Англии и в США.

Та же «Электрическая жизнь», тираж которой в Российской империи приближался к миллиону экземпляров, печаталась сразу на трех языках. Петька, пользуясь моим хорошим знакомством с главным редактором журнала, получает свежие экземпляры раньше, чем они приходят подписчикам и появляются на лотках.

Истинные строители будущего могущества России, которые пока что учатся в гимназиях и реальных училищах, получают нужную «пищу для маленьких своих мозгов». И в отличие от своих консервативных родителей, с жадным любопытством бросаются изучать каждую техническую новинку. Вот на них-то я и уповаю.

* * *

— Боевая тревога! — отдал приказ капитан «Святой Марии» и боцман принялся высвистывать его команду дудкой, потому что горнист валялся с воспалением легких.

За год плавания, матросы, старшины и мичмана отработали движения до автоматизма. Даже холод не помешал им в считанные секунды занять места по боевому расписанию, а артиллеристам расчехлить орудия и доложить о готовности. Иволгин продолжал всматриваться в горизонт.

Дымы становились все отчетливее. И вот стали видны трубы парового судна, а за ними и корпус странной формы. Капитан передал подзорную трубу своему британскому коллеге и пленнику.

— Что скажете, мистер Маккартур? Не ваши ли соотечественники к нам поспешают?

Бывший капитан «Ворона» долго всматривался вдаль.

— Не узнаю силуэт, — признался он. — Возможно — новое судно.

В этот момент с приближающегося корабля донесся гудок. Приветствует или предупреждает? Иволгин кивнул вахтенному и тот просигналил в ответ. Пока все было мирно, но капитан «Святой Марии» тоже не узнавал силуэт парохода.

В России таких не строили. Так что скорее всего — иностранец. А от иностранцев Иволгин ничего хорошего не ждал. Тем более — от такого гиганта, который как-то подозрительно быстро сокращал расстояние, отделявшее его от барка.

Поневоле вспомнилась погоня, которая, правда, привела преследователя к гибели, ну так второй раз вряд ли так повезет. Тем более — здесь. На открытой воде. «Святая Мария» уже не имеет прежней прыти, а неизвестному судну, похоже, лед нипочем.

Вон как крушит льдины, в которых потрепанный паровой барк уже бы еле пыхтел. В его приближении было что-то зловещее. Впечатление усилилось, когда на необыкновенно высокой надстройке замигал прожектор. Его блеск был куда ярче памятных дуговых фонарей «Ворона».

«Капитану 'Святой Марии», предлагаю застопорить машину и лечь в дрейф, — принялся расшифровывать эти мигания старший помощник.

— Ишь ты какой прыткий, — хмыкнул капитан. — Ответь след…

— Простите, Григорий Васильевич! — перебил его Никитин. — Он продолжает передачу… «Подготовьте экипаж и материальную часть к переносу на борт ледокола 'Ермак». Командир ледокола капитан третьего ранга Егоров.

Иволгин остолбенел.

— «Ермак»… Егоров… Так это… Наши!

Последнее слово он выкрикнул во весь голос. И артиллерийские расчеты, стоящие на вытяжку возле морской модификации шабаринок, повернули головы сначала к мостику, а затем — к стремительно приближающемуся кораблю.

Он как раз повернулся бортом и уже невооруженным глазом стало видно название корабля славянской вязью: «ЕРМАК». Охрипшие от холода глотки выкрикнули: «Ура!». Вахтенный, не дожидаясь приказа, рванул за петлю клапана, высвобождающего пар.

Капитан глянул на него и вахтенный отпустил петлю. На палубе была уже вся команда. Размахивали шапками и рукавицами. Орали хриплое «Ура!». Громадный железный борт навис над барком, который казался таким крохотным по сравнению с этим кораблем.

Матросы «Ермака» спустили шторм-трап и Иволгин вместе с Никитиным поднялись на палубу ледокола. Их встретил старший помощник командира корабля Никифоров.

От автора:

Я попал в 1734-й год, на русский корабль. Капитан здесь француз, офицеры — немцы. Они решили сдаться. Я напомнил им, в чьей стране они служат: русские не сдаются.

СКИДКА НА СЕРИЮ:

https://author.today/reader/455024

Глава 15

Ладожское озеро встретило нас промозглой сыростью. Рассвет едва брезжил над бескрайней, серой гладью, подернутой у берега первыми хрупким припаем прибрежного льда. Заморозки в этом году начались необычно рано.

Ветер, пробирающий до костей, свистел в ушах, рвал полы шинели, гнал по подмерзшей земле поземку колючего снега. Мы стояли на обрывистом, голом мысу, превращенном в секретный полигон ИИПНТ — «Объект 'Перун».

Позади чернели корпуса ангаров и мастерских, похожие на спины спящих китов. Впереди, на специально выстроенной стартовой площадке, покоилась новая ракета Константинова.

Дальняя родственница фейерверочных «шутих», «Иглы-2», уже принятой на вооружение, и «катюш», обкатываемых в малых конфликтах на Балканах и Туркестане. Настоящий реактивный монстр длиной в десять саженей, толщиной с колонну Александрийского столпа.

Ее корпус, склепанный из специального сплава, тускло поблескивал в предрассветных сумерках. Заостренный носовой обтекатель, напоминающий пулю гигантского калибра, смотрел в свинцовое небо. От чудовища тянулись жгуты толстенных, изолированных кабелей к бетонному блиндажу управления.

Я стоял рядом с Константиновым. Главный конструктор, обычно замкнутый и скуповатый на эмоции, сейчас преобразился. Его глаза горели фанатичным восторгом апостола, узревшего чудо. Он нервно теребил воротник генеральского сюртука, не отрывая взгляда от своего творения.

— Видите, Алексей Петрович? — его голос дрожал от волнения, смешанного с гордостью. — Корпус, боеголовка, двигатель — все принципиально новое! Первая ступень работает на бездымном порохе Зинина, с регулируемым горением. Вторая — на жидком топливе. Система впрыска нашей конструкции. Тяга… о, тяга будет достаточной! Расчетная дальность — двести верст. Точность… — он стиснул кулаки. — Ну мы над ней пока работаем, но разрушительная мощь… Там, в боеголовке, не просто чугунная болванка. Снаряд Шиллинга! Шрапнель и зажигательный состав на основе фосфора.

С нами был и химик Зинин. Его лицо, обычно выражавшее скептицизм в отношении всего, кроме формул, было напряженно. Он молча наблюдал за солдатами-техниками, закачивающими в топливный отсек густую, темную вонючую жижу — жидкое топливо, сделанное на основе его же разработок.

— Стабильность, Константинов, — пробурчал он. — Помните про стабильность. Один перепад давления, перекос в форсунках… и это чудовище взорвется на старте, разнеся площадку всех к чертям. — Он бросил взгляд на меня. — Теория — теорией, Алексей Петрович, но критерий истины — практика. А истина — она капризна. Особенно, когда речь идет о таких… игрушках.

— Это не игрушка, Николай Николаевич, — отрезал я, не отрывая глаз от ракеты. Холод ветра казался ничем по сравнению с холодком в груди — холодком предвкушения и ответственности. — Это голос. Голос России, который должны услышать за океаном. Голос, который скажет: «Трогать нас — нельзя».

— Готово, господин генерал-майор! — доложил Константинову молодой инженер-артиллерист, вытирая замасленные руки.

Константинов взглянул на меня, ожидая моего разрешения, но я медлил. Посмотрел в небо. Двести верст. Это уже граница космоса. Черт с ним, с зарядом. Обойдемся сегодня без подрыва. Эх, жаль, что занятый своим бесчисленными делами, я не подумал об этом раньше. Надо было установить не боеголовку, а… скажем, болванку, но с автоматическим передатчиком.

— Константин Иванович, — обратился я к главному конструктору. — Возможно сейчас ввести коррективы в систему наведения?

— Вы хотите поразить другую мишень? — удивился тот. — Какую?

— Нет. Я хочу, чтобы ракета поднялась вертикально. Без подрыва боезаряда.

Оба ученых уставились на меня.

— Вы хотите вывести боеголовку в мировое пространство! — догадался Зинин.

— Да, насколько это возможно. И сообщить об этом запуске в газеты, опустив, разумеется, технические подробности.

Константинов подозвал одного из своих инженеров. Передал ему мой приказ. Он бросился к ферме, удерживающей ракету на стартовом столе. Я наблюдал за ним в морской бинокль. Видел, как парень вскрыл головной обтекатель, влез в него по пояс.

Когда он вернулся и доложил о коррекции траектории, я дал разрешение на запуск. Главный конструктор кивнул командиру расчета. Техники бросились вращать штурвальчики и щелкать переключателями.

Послышалось шипение сжатого воздуха, открывающего клапаны. Потом раздался глухой, нарастающий рев, словно неподалеку пробудился вулкан. Из сопла в хвостовой части ракеты повалил густой белый дым, смешиваясь с испарениями жидких компонентов.

Пламени пока не было видно — только клубы пара и дыма, клубящихся с неистовой силой. Рев перешел в оглушительный, рвущий барабанные перепонки вой. Земля под ногами затряслась, мелкие камешки запрыгали.

— Зажигание! Пуск! — крикнул Константинов, перекрывая рев.

Раздался оглушительный гул. Ракета медленно поползла вверх. Огненный хвост ослепительно-желтого пламени, вырвался из сопла, осветив серый рассвет, лед, наши напряженные лица.

«Перун», оставляя за собой толстый шлейф дыма с гулом, переходящим в высокий, воющий свист, устремился сквозь низкое облачное питерское небо к безоблачной чистоте высокого космоса.

Металлическая сигара набирала скорость с немыслимой для этого века скоростью, пронзая низкие облака, становясь черной точкой, потом исчезая из виду. Мы следили за ней, задирая головы, щурясь от ветра и напряжения.

Тишина, после ракетного рева, казалась оглушительной. Только ветер выл да шипел пар, выходящий из отсоединенных патрубков топливной системы.

— Боже правый! — прошептал кто-то из инженеров. — Что же мы сейчас сотворили, господа?

Константинов молчал, задрав голову к небу, где исчезла его самая мощная ракета. На лице у него застыло выражение почти мистического экстаза. Зинин записывал что-то в блокнот, его брови были нахмурены, но на губах играла едва заметная улыбка удовлетворения.

— Сущие пустяки, — усмехнулся я. — Если ракета не взорвется на полпути, она достигнет, как минимум, верхней границы атмосферы.

А про себя добавил — на сто лет раньше, чем в мой версии истории.

* * *

Иволгин отказался бросить свое судно погибать во льдах. И командир «Ермака», капитан третьего ранга Михаил Валерьянович Егоров согласился взять «Святую Марию» на буксир. Разумеется, части команды пришлось остаться на борту старого барка.

Добровольцы, во главе с капитаном, продолжали вести потрепанный почти трехлетним плаванием корабль. Котлы его паровой машины работали лишь на обогрев кубрика и кают. Вахты стояли только у топок и руля.

Могучий ледокол, со странным яйцеобразным корпусом, не только тащил за собой «Святую Марию», но и прокладывал путь во льдах. Решено было довести барк до Ново-Архангельска, а там желающие могли продолжить службу в Русской Америке.

Остальные получат возможность вернуться в Россию. Меньше всего этого хотели ученые. Не потому, что их не тянуло на родину, к семьям, а потому, что «Ермак» был прежде невиданным инструментом для изучения Арктики.

Иволгин входил в число тех, кто собирался посетить дом родной и вернуться на Север. Он не просто привык к этой дикой красоте, которую видел за бортом день за днем, на протяжении более двух лет, не считая похода к Клондайку, но и полюбил ее.

Его уже не тянуло в суету столичных балов и толкотню в великосветских салонов. Хотя, по словам Егорова, Санкт-Петербург да и вся Империя за эти годы значительно изменились. В моде были уже не романтические, а фантастические романы, не парижские туалеты, а технические новшества.

За время своего недолгого пребывания на борту ледокола, капитан «Святой Марии» и сам мог убедиться в тех невероятных переменах, которые происходили в России. Отсеки «Ермака» были связаны телефонными аппаратами.

Каюты, кубрик, ходовая рубка, машинное отделение — все освещалось электрическими лампами. На камбузе была электрическая плита и вода для приготовления пищи и мытья посуды. Горячей и холодной водой снабжались офицерские каюты и баня для низших чинов.

Кают-компания на ледоколе была просторнее матросского кубрика на «Святой Марии». Здесь можно было послушать музыку — живую, если кто-нибудь из офицеров садился за фисгармонию — или механическую, извлекаемую специальным устройством из металлических в пупырышках и впадинках дисков.

Ходовые машины на ледоколе представляли собой смешение парового, электрического и двигателя внутреннего сгорания. Последний служил главным образом для того, чтобы вращать генератор, вырабатывающий электрическую энергию.

Поразила Иволгина установка беспроволочного телеграфа, которая могла передавать и принимать депеши через мировой эфир. Егоров рассказал, что с помощью азбуки Морзе или кода Якоби можно, при удачно сложившихся погодных условиях, связаться с Главным Морским штабом в Санкт-Петербурге.

Как любой русский морской офицер, капитан «Святой Марии» был человеком широко образованным и понимал, чтобы создать такой чудо-корабль, как ледокольный пароход «Ермак», нужно произвести подлинный переворот в промышленности.

Новые металлические сплавы требовали кардинально перестроить литейное производство. Создание таких сложных машин, какими были ДВС конструкции Озерова или электродвигатели Якоби невозможно было без точнейшей обработки металлов.

А это означало изменения в станковой промышленности. Каким образом за считанные годы удалось этого добиться, Иволгин не понимал, но в кают-компании висели два портрета — государя императора Александра II и канцлера Российской империи Алексея Шабарина.

С императором Григорий Васильевич был знаком. Они нередко встречались на великосветских вечеринках. А вот с канцлером капитан Иволгин был не просто знаком — именно воля этого человека вела его и команду «Святой Марии» через льды и непроходимые дебри.

— Знаете, Григорий Васильевич, — сказал командир «Ермака», — в столице ходит такой анекдот. Разговаривают как-то британский посланник и наш Алексей Петрович. Англичанин выдвигает некий ультиматум, который по мнению Форин-офиса должен вынудить Россию пойти на уступки, но граф Шабарин с легкостью отвергает сей ультиматум. Посол ее величества королевы Виктории, с возмущением восклицает: «Вы что же, граф, второй человек в Российской империи, коль можете отклонять такие демарши?» Алексей Петрович, скромно парирует: «Ну почему же — второй?»

Капитан сдержано улыбнулся. Анекдотец-то был сомнительного свойства, на грани государственной измены. И все же суть происходящего в России он отражал верно. До Шабарина должность канцлера была скорее синекурой, почетным отстранением государственных старцев от действительно важных дел.

Алексей Петрович, которому до старости было еще очень далеко, превратил эту «синекуру» в орудие истинной власти. Именно он заставил врагов Русского царства отступить и готовиться теперь, по словам капитана третьего ранга Егорова, к подписанию капитуляции.

Да и переворот в промышленности, который не только выдвинул Россию в ряд передовых стран мира, но и заставил их считаться с нею — целиком и полностью заслуга графа Шабарина.

И теперь, стоя на мостике вверенного ему корабля, капитан «Святой Марии» думал о том, что партия противников канцлера, которую, увы, до сих пор возглавляет Иволгин-старший, сенатор и влиятельный человек, должна бы сейчас самораспуститься.

* * *

Санкт-Петербургская мирная конференция началась на исходе сентября 1858 года. Часть ее участников и гостей прибывала морем — на пароходах и личных яхтах, часть — по Варшавско-Петербуржской железной дороге.

Помимо дипломатов, в столицу Российской империи хлынули богатейшие и знатнейшие семьи Европы. И простые обыватели, наслышанные о чудесах главного города «варварской России».

Выбравшие железнодорожное сообщение выгадали больше, нежели те, что предпочли путешествовать морем. Осенняя Балтика явила свой капризный нрав. От Варшавы же шли на удивление быстроходные составы, собранные из комфортабельных вагонов.

Даже пассажиры третьего класса не должны были ютится в продуваемых всеми ветрами деревянных клетях. Во-первых, вагоны были утеплены и снабжены системой обогрева, а во-вторых — полки были обиты мягкой тканью, а для снавыдавали матрасы и постельное белье. Что уж говорить о вагонах для состоятельных путешественников.

Остекленные своды вокзального дебаркадера, электрические фонари на улицах, железная дорога посреди Невского проспекта, по которой скользили механические вагончики, которые не были впряжены лошади. Все это было только началом.

Самых ожидаемых гостей конференции Санкт-Петербургвстретил холодным, но ясным утром. Небо, будто вымытое ночным дождем, сияло бледной голубизной, а золотые шпили и купола сверкали так, словно их только вчера покрыли свежей позолотой. Я стоял у окна своего кабинета в Особом комитете, наблюдая, как по набережной Мойки тянутся экипажи с гербами самых влиятельных домов Европы.

— Ваше сиятельство, — тихо произнес секретарь, — поезд, в котором следует герцог Веллингтон и сопровождающий его лорд Пальмерстон скоро пребудет на вокзал. Вы по-прежнему намерены их встретить?

Я кивнул. Мне хотелось доставить себе удовольствие видеть вытаращенные глазки чванливых наглосаксов.

Герцог действительно выглядел ошеломленным. Его обычно невозмутимое лицо, привыкшее скрывать любые эмоции за маской британского высокомерия, теперь выдавало смесь изумления и досадливого любопытства. Он медленно вышел из вагона первого класса, подтянул перчатки и окинул взглядом вокзал.

— Электрическое освещение… — пробормотал он, глядя на матовые шары ламп, мягко светившихся под сводами дебаркадера. — И без угольных нитей?

— Да, ваше высочество, — невозмутимо ответил я. — Наши инженеры нашли иной материал, который выдерживает длительное накаливание.

Пальмерстон, по слухам, всегда острый на язык, на этот раз промолчал. Его взгляд скользил по платформе, где слуги в ливреях помогали гостям с багажом. Они тащили чемоданы и саквояжи фирмы «Две Лизы» к дверям вокзала, где прибывших ждали не кареты, а экипажи без лошадей — самодвижущиеся, поблескивающие медными деталями. Для столь высокопоставленных гостей был выделен отдельный… трамвай.

— Ими, надеюсь, движет пар? — спросил, наконец, лорд.

— Нет, — улыбнулся я. — Электричество.

По дороге в гостиницу «Европейская» герцог так и не смог скрыть своего потрясения. Трамвай, плавно скользивший по рельсам Невского, заставил егонепроизвольно схватиться за поручень, словно знатный британец испугался, что его выбросит на мостовую, но вагон шел ровно, почти бесшумно, лишь легкий гул под ногами выдавал работу скрытых механизмов.

— Вы серьезно пускаете публику в эти… машины? — спросил Веллингтон, глядя на заполненные салоны встречных вагонов.

— Конечно, — ответил я. — Рабочие, купцы, чиновники — все пользуются. Дешево, быстро, удобно.

Пальмерстон хмыкнул:

— В Лондоне такое еще лет десять не появится.

Я промолчал. Десять? Вряд ли! Пусть еще накинут с десяток.

Гостиница поразила британцы еще больше. Лифт, поднявший нас на пятый этаж без единого усилия со стороны лакеев, вызвал у герцога нервный смешок.

— Вы что, совсем перестали пользоваться лестницами?

— Зачем, если есть более удобный способ? — подыграл я ему.

Номера, предназначенные для высоких гостей, былиоснащены всеми мыслимыми удобствами: телефонами для связи с консьержем, ванными с горячей водой, подававшейся по трубам, и даже устройством для создания прохлады — предтечей кондиционера.

— Боже правый, — прошептал Веллингтон, опускаясь в кресло. — Это…

— Прогресс, — закончил я за него.

— Теперь я начинаю думать, что сообщения в газетах о запуске ракеты в мировой эфир — не утка.

Когда гости разошлись по своим апартаментам, а я вернулся домой, то не смог отказать себе еще в одном удовольствии, полюбоваться вечерним городом с балкона.Город озарялся тысячами огней — не тусклых масляных фонарей, а ярких, чистых, электрических. Где-то вдалеке мерно гудел трамвай, с Невы доносился гудок парохода. Завтра начнутся переговоры. И теперь, глядя на этот новый Петербург, я знал — у них даже нет шанса диктовать нам условия.

Они приехали в страну будущего. И будущее это было русским.

* * *

Ледяное крошево хрустело под форштевнем «Ермака», как раздавленные стеклянные бусы. Громадный яйцеобразный корпус ледокола не столько ломал лед, сколько выталкивал его на поверхность, заставляя трескаться под собственной тяжестью. За кормой, на туго натянутом тросе, «Святая Мария» покорно следовала за своим спасителем, ее изглоданные льдом борта поскрипывали, будто вздыхали с облегчением.

Иволгин стоял на мостике барка, кутаясь в меха, и смотрел вперед — туда, где черный силуэт «Ермака» рассекал белую пустыню. Оттуда, сквозь вой ветра, доносилось ровное, уверенное гудение машин — не хриплое пыхтение старой паровой «Марии», а мощный, почти живой гул новой эпохи.

— Вашбродь!

К нему подошел боцман Бучма, лицо которого, обветренное до черноты, теперь светилось странной смесью изумления и почти суеверного страха.

— Матросы бают… ляктричество это само воду греет. Без дров и угля!

— Примерно так, — коротко кивнул Иволгин.

Он понимал старого боцмана, ибо и сам еще не до конца верил в то, что происходило вокруг. Всего неделю назад они, замерзшие, изможденные, готовые к гибели, увидели на горизонте дымок. Подумали — мираж или враг, но это оказался «Ермак», посланный искать их всесильным канцлером Шабариным.

Теперь же, когда первое потрясение прошло, Григорий Васильевич ловил себя на мысли, что испытывает не только благодарность, но и… досаду. Как так? Всего несколько лет — и мир перевернулся. А он, Иволгин, вынуждено оставался в стороне.

Он вспомнил первый вечер, проведенный в кают-компании «Ермака», где пахло кофе и свежим хлебом. Не сухарями из гнилой муки — настоящим, мягким, теплым хлебом, который пекли тут же, на камбузе. И не только — хлеб. Пироги, блины, пирожные.

Егоров разливал по чашкам ароматную жидкость из медного самоподогревающегося сосуда с крантиком.

— Ваш отец, Григорий Васильевич, до сих пор в Сенате пытается доказать, что Шабарин ведет Россию к пропасти. Что все эти машины — от лукавого.

— Отец всегда был консерватором, — сухо ответил Иволгин.

— Консерватором? — Егоров усмехнулся. — Он называет канцлера «Антихристом в мундире». Говорит, что электричество — это «адское пламя», а паровые турбины — «пыхтящие бесы».

Иволгин сжал пальцы вокруг чашки. Он помнил последнее письмо от отца, полное ярости. Среди уютных домашних новостей, прорвались такие слова:

«Ты там, во льдах, еще не видишь, что творят в Петербурге! Страну отдали на откуп инженерам и выскочкам из мелкопоместных! Исконное наше право владеть мужиками отнимают!»

И сидя в теплой, освещенной мягким электрическим светом каюте, слушая тихий гул машин под ногами, Григорий Васильевич понимал: отец и ему подобные проиграли.

— А что… государь? — спросил он тогда.

Егоров задумался.

— Государь… мудр. Он понял, что времена меняются. И выбрал того, кто эти перемены возглавит.

Ночью Иволгин вышел на палубу «Святой Марии».Ледяной ветер бил в лицо, но теперь он знал — внизу, в кубрике, тепло. Не от чадящей печурки, а от ровного, невидимого жара электрических нагревателей, которые «Ермак» передал на борт барка.

Капитан старого корабля посмотрел на небо. Северное сияние колыхалось, как занавес перед сценой нового мира. Онвдруг осознал, что больше не хочет возвращаться в старый Петербург — в тот, где его отец и его соратники все еще спорили о «прелестях старины». Он хотел увидеть новую Россию, ту, что уже родилась, ту, что вела их сейчас сквозь льды.

На следующий день Иволгин снова поднялся на борт «Ермака». В ходовой рубке не было привычного штурвала — вместо него стояли странные рычаги и медные циферблаты, а в углу мерцала стеклянная трубка с голубоватым свечением.

— Это навигационный телеграф, — пояснил Егоров. — Принимает сигналы с береговых станций. Даже сквозь шторм.

— И это… работает?

— Как часы.

Иволгин молча осматривал прибор. Еще вчера это казалось бы ему колдовством.

— Что с вашими учеными? — спросил Егоров. — Говорят, они не хотят возвращаться.

— Не хотят, — кивнул Иволгин. — Они уже называют «Ермак» «плавучей лабораторией». Хотят изучать Арктику с его помощью.

Егоров ухмыльнулся.

— Значит, у Алексея Петровича будет еще одна научная экспедиция на счету.

В кают-компании, где висели два портрета: государя императора Александра II и канцлера Шабарина, Иволгин долго смотрел на лицо последнего. Холодные глаза, твердый подбородок, легкая усмешка в уголках губ.

— Вы с ним знакомы? — спросил Егоров.

— Да, но тогда он был немного другим.

— Все тогда были другими.

Иволгин задумался. Если даже ледоколы теперь могут ломать льды, что уж говорить о людях?

Когда «Ермак» вывел «Святую Марию» на открытую воду, Иволгин собрал команду.

— Кто хочет в Русскую Америку — останется. Кто хочет домой — получит билет на пароход.

Матросы переглядывались. Даже те, кто мечтал о возвращении, теперь сомневались.

— А вы, капитан?

Иволгин посмотрел на горизонт. Туда, где уже виднелись огни Ново-Архангельска.

— Я еще не решил, — сказал он, в душе уже зная ответ.

Глава 16

Зал Дворца Конгрессов замер, когда я поднялся на трибуну. Передо мной — лица, отражающие изменившийся мир. Британские дипломаты, еще не смирившиеся с потерей своего влияния в Средиземноморье.

Французы, вынужденные признать, что их ставка на Османскую империю оказалась проигрышной. Турецкие делегаты, чья страна, лишившись Балкан, Греции и Кипра и теперь едва удерживает Анатолию.

А напротив них — русские промышленники в строгих сюртуках, военные в мундирах нового образца, ученые в вицмундирах со значками ИИПНТа на лацканах. Мы пришли сюда не просить мира. Мы диктуем его условия.

— Милостивые государи! — мой голос звучал четко, без тени сомнения. — Когда три года назад начиналась эта война, Лондон и Париж полагали, что Россия — отсталая держава, обреченная на поражение, но сегодня вы сидите в зале, освещенном русскими электрическими лампами. Вы приехали сюда по железным дорогам, построенным нашими рабочими и инженерами. Вы получили известия о наших победах по беспроволочному телеграфу Якоби. Вы проиграли, но это не должно быть поводом для унижения. Это — шанс для всех нас.

В первом ряду лорд Пальмерстон сжал кулаки, но промолчал. Французский посол побледнел.

— Я предлагаю не просто мир. Я предлагаю новый порядок — порядок, в котором война уступит место созиданию. И вот как мы этого добьемся. Во-первых, создадим Международный научный консорциум — с центром в Санкт-Петербурге. Английские механики будут учиться у русских инженеров — потому, что именно мы создали первые электрические и двигатели внутреннего сгорания. Французские химики смогут работать в лабораториях Зинина. Немецкие физики получат доступ к исследованиям Якоби и Ефимова. Во-вторых, создадим единую транспортную систему Европы и Азии. Железные дороги — от Лиссабона до Владивостока — будут строиться по русским стандартам. Паровозы, а также — нефте— и электровозы будут строиться на заводах Урала, Луганска и Петербурга. Вместо того чтобы тратить золото на пушки, будем вкладывать его в сталь и электричество. В третьих, совместное освоение морей и колоний. Британия сохранит свои владения в Индии — но торговые пути будут охраняться русскими и английскими пароходами на равных. Франция получит доступ к русским технологиям судостроения — но и мы будем использовать их африканские порты. В-четвертых, гарантии новым государствам. Греция, освобожденная при помощи русских штыков, останется независимой. Италия, сбросившая австрийское иго, получит наши патенты на металлургию. Кипр станет свободной торговой гаванью под совместным протекторатом. Вы скажете — это утопия, фантастика? Но разве утопия — электрический свет в ваших отелях? Разве фантастика — телеграф, передающий мысли через океаны?

Русская делегация взорвалась аплодисментами. Купец Демидов, владелец уральских заводов, выкрикнул:

— Правильно, Алексей Петрович! Так и надо!

Молодой князь Волконский, только что вернувшийся с Балкан, где командовал артиллерийским дивизионом, вскочил со слезами на глазах. Однако иностранцы сдаваться не собирались.

— Вы предлагаете нам капитуляцию под видом сотрудничества, — процедил лорд Кларендон сквозь зубы.

Французский посол саркастически заметил:

— Очень удобно — отдавать технологии тем, кто их и так украдет.

— А что же нам? Вы уже отобрали у нас половину империи! — выкрикнул турецкий делегат в ярости:

Я спокойно подождал, пока шум утих.

— Господа, вы все еще мыслите категориями вчерашнего дня, но мир уже изменился. Вы можете цепляться за старые амбиции — или войти в новую эпоху вместе с нами. Россия протягивает вам руку, но помните: эта рука может так же легко сжаться в кулак.

Я сошел с трибуны под гром оваций русских и ледяное молчание иностранцев. Император Александр II встретил мой взгляд и едва заметно кивнул. Аплодисменты русской делегации еще гремели под сводами зала, когда я сошел с трибуны, но в воздухе уже висело напряжение — густое, осязаемое, как запах грозы перед бурей.

Лорд Пальмерстон встал, поправляя белоснежные манжеты, и направился ко мне сквозь шеренгу мундиров. Его холодные глаза мерцали, как лезвие ножа при свете электрических люстр.

— Очень… эффектное выступление, ваше сиятельство, — проговорил он, растягивая слова. — Особенно учитывая, что три года назад ваши заводы не могли производить и половины того, о чем вы сегодня вещаете.

Я позволил себе улыбнуться.

— Три года назад, милорд, ваши корабли блокировали Кронштадт. А сегодня вы сидите в Петербурге и слушаете, как русский канцлер диктует условия мира. Вот что делает прогресс.

Его пальцы судорожно сжали трость, но ответить он не успел — к нам стремительно подошел граф де Морни, французский посол, чувства которого были прикрыты маской вежливого раздражения.

— Вы предлагаете нам капитулировать под соусом сотрудничества, монсеньор, но Париж не настолько наивен, чтобы поверить в бескорыстие Петербурга.

— Бескорыстие? — я рассмеялся. — Разумеется, нет, но разве Лондон или Париж когда-либо действовали иначе? Разница лишь в том, что мы предлагаем не грабить друг друга, а зарабатывать совместными усилиями.

В этот момент к нам присоединился молодой греческий делегат — высокий, смуглый, с горящими глазами.

— А Греция поддерживает предложения России! — воскликнул он. — Без вас мы бы до сих пор стонали под турецким игом!

Пальмерстон и де Морни обменялись взглядами. Старая ставка на принцип: разделяй и властвуй, больше не работала. По крайней мере — не в России.

* * *

Шлюпка с шестью мятежниками с «Персеверанса» боролась с течением уже двенадцатые сутки. От устья Маккензи до этих скалистых берегов Британской Колумбии они преодолели более пятисот миль, изо дня в день сменяясь на веслах, прячась в бухтах от осенних штормов. Теперь их лица обветрились до черноты, а в глазах стояло тупое отчаяние.

Барнс, сидевший на корме, сжимал в руках помятый секстант.

— Черт бы побрал эти льды, — хрипел он, вытирая заиндевевшие стекла. — Макферсон, ты уверен, что это та самая бухта?

Шахов, он же агент «Тень», склонившийся над самодельной картой, сделал вид, что сверяется с показаниями.

— По моим расчетам, еще день пути на юг. Там должно быть устье реки Стикин. Русские казаки называют эти места «Горелым Яром».

Кертис, молодой матрос с перебинтованной рукой, закашлял.

— Если там нет золота…

— Там есть золото, — резко оборвал его Шахов.

Он не врал. Русские разведчики действительно обнаружили россыпи в этих местах. Просто Шахов не собирался делиться этим знанием с мятежниками.

На рассвете третьего дня они увидели дымок над скалами. Когда шлюпка причалила к берегу, из-за валунов вышли три фигуры в меховых малицах.

— Добро пожаловать, друзья, — произнес самый рослый из них. Шахов узнал в нем хорунжего Михайлова, хотя тот тщательно скрывал акцент.

Барнс насторожился:

— Вы кто такие?

— Охотники. Русские, но давно здесь, — ответил Михайлов. — А вы, видно, с того английского корабля, что застрял во льдах?

Мятежники переглянулись. Шахов видел, как в их глазах загорается надежда.

На следующий день Михайлов повел их вверх по реке.

— Вот здесь мы иногда находим крупинки, — сказал он, останавливаясь у небольшого ручья.

Барнс первым опустился на колени. Его пальцы впились в промерзший грунт. Через минуту он выпрямился, сжимая в кулаке несколько желтых крупинок.

— Золото… — прошептал он.

Шахов видел, как дрожат его руки. Это было настоящее золото, и его здесь действительно было много. Просто русские разведчики намеренно не разрабатывали это место, чтобы не привлекать внимания.

— Нам нужны инструменты, — сказал Барнс, обводя взглядом своих людей. — И люди. Много людей.

Шахов молча кивнул. План Шабарина сработал лучше, чем он ожидал. Мятежники сами нашли то, что искали. Теперь оставалось только ждать, пока новость достигнет Виктории.

В тумане над рекой сгущались сумерки. Шахов стоял в стороне, наблюдая, как Барнс и другие лихорадочно копают мерзлую землю голыми руками. Он знал — русские казаки Михайлова уже окружили лагерь, но пока не время было действовать. Пусть англичане еще немного поверят в свою удачу.

Ледяной дождь начался ближе к ночи, заставив мятежников прекратить работу и укрыться в шалаше из еловых ветвей. Барнс сидел у жалкого огня, перебирая в ладони золотые крупинки. Его пальцы, покрытые кровоточащими трещинами от мерзлой земли, дрожали не от холода.

— Нам нужны лотки, — пробормотал он, не отрывая взгляда от золота. — И кирки. И люди…

Шахов молча наблюдал из угла. Он видел, как в глазах каждого мятежника поселилась золотая лихорадка — та самая, что сводит с ума сильнее любого виски. Даже Кертис, еще утром едва державшийся на ногах, теперь горел неестественным блеском в глазах.

Снаружи послышался шорох. Шахов первым поднял голову. В дверном проеме стоял Михайлов, его лицо было напряжено.

— Тлинкиты идут, — тихо сказал он. — Видели их дозорных на другом берегу.

Барнс резко поднялся, хватаясь за винтовку.

— Сколько их?

Михайлов пожал плечами.

— Десять. Может, двадцать. Они не любят, когда белые копаются в их земле.

Шахов видел, как по спине Барнса пробежала дрожь. Это была не игра — настоящие индейцы действительно могли напасть на лагерь. Русские разведчики лишь использовали эту угрозу.

— Мы должны уходить, — сказал Шахов, делая вид, что проверяет заряд в револьвере. — На рассвете.

Барнс яростно тряс головой.

— Ни за что! Это наше золото! Мы…

Громкий крик совы раздался снаружи. Не настоящей — это был сигнал казачьего дозора. Шахов встретился взглядом с Михайловым. План Шабарина вступал в завершающую фазу.

— Тогда копайте быстрее, — сказал Шахов, выходя во тьму.

Ледяной дождь бил ему в лицо, но он знал — к утру русские войска будут здесь. А мятежники… мятежники уже сделали свое дело. Зараза золотой лихорадки уже захватила умы.

* * *

Поздним вечером, в кабинете Зимнего дворца, Александр II стоял у окна, глядя на огни Невы. Он принял меня без церемоний, как это уже случалось. Я даже принес бутылку коньяку — не французского, а крымского, нового урожая.

— Ну что, Алексей Петрович? Как ты думаешь, подпишут они? — спросил самодержец

Я разлил коньяк по бокалам.

— Подпишут, ваше императорское величество. Потому что выбора у них нет.

— А если Англия решит продолжить войну?

— Они не смогут. — Мы чокнулись пузатыми сосудами. — Промышленность Соединенного королевства отстает года на три. Флот Британии еще силен, но уже завтра мы спустим на воду первую эскадру броненосцев с комбинированными двигателями и новым вооружением. И британцы это знают.

Император задумчиво кивнул.

— А что с Австрией? Они ведь не прислали даже наблюдателей.

— Потому что Франц Иосиф еще не осознал, что его империя — следующий труп на обочине истории, но осознает. И очень скоро.

— Трудно привыкнуть к твоей манере выражаться, — улыбнулся самодержец, — еще труднее — к манере мыслить и действовать. Некоторые так и не смогли. Сенатор Иволгин сотоварищи едва ли не еженедельно досаждают мне своими петициями, требуя остановить тебя, Шабарин.

— Все мы в вашей власти, государь, — с поклоном ответил я.

— На все воля Божья, — откликнулся царь, — но покуда твои деяния идут на пользу Империи и моему народу, препятствовать тебе я не намерен… Кстати, чем порадуешь цесаревича на этот раз? Александр Александрович души не чает в твоих новинках.

— Самобеглая коляска, ваше императорское величество.

— Вроде той, которой мастер Кулибин развлекал двор моей прабабки?

— Не совсем, государь. Самобеглая коляска Кулибина двигалась за счет мускулов человека. Наша же конструкция будет использовать либо электрический, либо двигатель внутреннего сгорания. Вообразите себе экипаж, который без лошадей влечет по городским улицам и шоссейным дорогам своего возницу и его пассажиров.

— Звучит заманчиво, но к твоим трамваям и танкам мы уже начали привыкать. Сушу и воду русские научились преодолевать с помощью незримых механических лошадей. Остается — воздух, Шабарин!

Если он думал застать меня врасплох, то напрасно.

— Не только воздух, ваше императорское величество.

— Что же еще? Чрево земное? Когда рудокопы будут взрезать недра с помощью вращающихся резцов… Слыхал о сём твоем прожекте.

— Мировое пространство, государь.

— Ты — о том бессмысленном запуске ракеты Константинова в белый свет, как в копеечку? Наш придворный астроном Граве докладывал мне, что в ясные ночи можно узреть в телескоп сверкающую точку, быстро перемещающуюся по небосводу. Занятно, конечно, но какой от этого прок?

— Вообразите, ваше императорское величество, что вместо взрывчатого вещества, такой снаряд начинен телескопами с присоединенными к ним фотографическими камерами, управляемыми часовыми механизмами.

— Вообразил и что из этого следует?

— Шар земной вращается и снаряд наш на каждом обороте оного будет пролетать над другим участком его поверхности, облетая за сутки его весь. Лесные пожары, наводнения, движение льдов в Ледовитом океане — все как на ладони. А равно — передвижения вражеских армий и флотов.

— Допустим, но все эти замечательные изображения там, в мировом пространстве и останутся!

— Почему же! Мы сможем научиться возвращать их на землю.

— Заманчиво, но это дело отдаленного будущего, а вот получить господство в воздухе нам желательно, как можно скорее.

— Если вашему императорскому величеству будет угодно вместе с августейшим семейством посетить в ближайший воскресный день Лодейное поле, то мне предоставится возможность представить вам некоторые новинки в этой области.

— Да, Шабарин, тебя невозможно застать врасплох, — вздохнул Александр. — С удовольствием посещу с детьми Лодейное поле. А что касается твоего прожекта с летающими вкруг земли фотографическими аппаратами, составь докладную записку с подробным изложением оного, я рассмотрю.

— Будет исполнено, государь!

На следующий вечер в лучшей гостинице Петербурга по моему приказу был устроен званый ужин. Приглашенные англичане сидели мрачные. Французы, хоть и сохраняли надменность, но уже без прежней уверенности. Турки молчали, словно приговоренные.

Гораздо лучше себя чувствовали сербские, болгарские, греческие и итальянские делегаты. Насмешливо поглядывая на своих коллег, представителей трех империй, они оживленно беседовали с русскими гостями.

— Вы действительно готовы передать нам технологии сталелитейного производства? — спросил граф Кавур, представитель Сардинского королевства.

— Не просто готовы — мы построим у вас завод, — отвечал Николай Путилов, мой лучший промышленник. — При условии, что австрийские советники не станут совать нос в наши дела.

Кавур улыбнулся, как кот, увидевший сливки:

— О, с этим проблем не будет. После того как наши с вами объединенные силы разгромили австрийцев при Мадженте…

В этот момент французский военный атташе резко встал и вышел, хлопнув дверью. Прежняя коалиция, так называемых «цивилизованных держав», трещала по швам. Нервы у этих господ ни к черту. Впрочем их можно понять.

Еще утром, перед очередным заседанием конференции, ко мне в кабинет вошел секретарь.

— Ваше сиятельство, только что передано с Дальнего Востока!

Я пробежал глазами депешу и не смог сдержать улыбки. Через час, когда заседание уже началось, я поднялся и, не спрашивая слова, объявил:

— Господа, только что русская эскадра под командованием адмирала Путятина вошла в Сингапур. Без единого выстрела, ибо английский гарнизон предпочел не испытывать судьбу и не открывать огня по нашим новым броненосцам.

В зале повисла мертвая тишина.

— Это не угроза, — мягко добавил я. — Это демонстрация возможностей. Сингапур останется британским, но отныне — открытым для русских кораблей.

Пальмерстон побледнел. И в этот момент турецкий делегат неожиданно вскочил:

— Мы принимаем ваши условия!

Первая костяшка мирового домино упала.

* * *

Ледяной ветер выл в темноте, когда Шахов осторожно пробирался вдоль берега. Его сапоги скрипели по промерзшему гравию, каждый звук казался невыносимо громким. Впереди, среди черных силуэтов елей, мелькнул слабый огонек — условный сигнал.

— Ты опоздал на два часа, — раздался из темноты низкий голос. Из-за ствола показалась фигура в меховой малице. Хорунжий Михайлов курил трубку, прикрывая огонек ладонью. — Что случилось?

— Барнс не хочет уходить, — Шахов прислонился к холодному стволу кедра. — Нашел три унции золота за день. Теперь ему мерещатся залежи под каждым камнем.

Михайлов хрипло рассмеялся, выпуская струю дыма:

— Значит, наш «мешок» сработал? Я же говорил — достаточно бросить пару крупинок в ручей, и они поведутся как щуки на блесну.

Шахов молча кивнул. План был прост: позволить англичанам найти настоящее золото, но слишком мало, чтобы оно того стоило. Достаточно, чтобы разжечь жадность, но не удовлетворить ее.

— А индейцы? — спросил он, прислушиваясь к ночным звукам.

— Тлинкиты в долине. Человек двадцать. Не наши — дикие. — Михайлов сплюнул в снег. — Если узнают про золото, будет кровавая баня.

В этот момент с холма донесся приглушенный крик. Оба замерли. Шахов медленно вытащил револьвер.

— Это не тлинкиты, — прошептал Михайлов. — Это Барнс.

Они бросились обратно к лагерю. Среди деревьев уже виднелось зарево — кто-то развел огромный костер. Подойдя ближе, Шахов увидел, что Барнс стоит на коленях у ручья, яростно копая промерзлую землю ножом. Его пальцы были в крови, но он не останавливался.

— Здесь! — Барнс задыхался. — Целая жила! Видишь?

Он протянул горсть земли, в которой действительно блестели золотые песчинки. Но Шахов знал правду — это была та самая приманка, которую казаки закопали неделю назад. Не больше щепотки на ведро грунта.

— Нам нужны люди, — Барнс схватил Шахова за рукав. — Десятки людей! Кирки, лотки…

В его глазах горело то самое безумие, ради которого все затевалось. Золотая лихорадка — страшнее чумы, сильнее страха смерти. Шахов встретился взглядом с Михайловым. Казак едва заметно кивнул.

— Завтра, — сказал Шахов, осторожно высвобождая руку. — На рассвете пойдем в форт за подкреплением.

Барнс не ответил. Он уже снова копал, бормоча что-то себе под нос. В свете костра его тень, огромная и изломанная, металась по скалам, как призрак. Шахов отошел в сторону. План Шабарина сработал — теперь эти люди сами повезут на Большую землю весть о золоте Горелого Яра. А русские… русские будут ждать.

Ледяной рассвет застал лагерь в странном оцепенении. Барнс сидел у потухшего костра, сжимая в окровавленных пальцах кожаный мешочек с золотым песком. Его глаза, воспаленные от бессонницы, неотрывно следили за каждым движением Шахова.

— В форт, говоришь? — хрипло спросил он, когда Шахов начал собирать вещи. — А если кто-то останется здесь и найдет основную жилу?

Михайлов, чистивший у ручья винтовку, едва заметно напрягся. Шахов продолжал спокойно затягивать ремни на своем вещмешке.

— Ты сам видел следы тлинкитов. Останешься один — к полудню твой скальп будет висеть в их вигваме.

Кертис, бледный как смерть, кашлянул в кулак. На снегу остались кровавые пятна.

— Я с тобой, — прошептал он Шахову. — Только бы выбраться отсюда…

Барнс внезапно вскочил, сбивая в костер деревянную кружку. Его тень заметалась по скалам, как пойманный в ловушку зверь.

— Это мое! — он потряс мешочком перед лицом Шахова. — Я нашел это! Я…

Громкий щелчок курка раздался сзади. Михайлов не спеша целился Барнсу прямо между глаз.

— Успокойся, англичанин. Или хочешь, чтобы твое золото досталось воронью?

Напряжение висело в воздухе, густое, как предгрозовая туча. Шахов медленно поднял руки, делая шаг между ними.

— Хватит. Мы идем в форт за помощью. Все. Барнс, если хочешь остаться — твой выбор.

Внезапно с реки донесся протяжный вой. Человеческий, не волчий. Михайлов резко развернулся, лицо его стало каменным.

— Тлинкиты. Ближе, чем я думал.

Барнс замер, впервые за сутки в его глазах появился проблеск разума. Вернее — страха. Шахов воспользовался моментом:

— Решай сейчас. С нами или с ними.

Дальние скалы отразили эхо второго крика, теперь явно ближе. Барнс судорожно сунул мешочек за пазуху.

— Идемте, черт возьми!

Когда они спускались к шлюпке, Шахов заметил на противоположном берегу движение. Несколько высоких фигур в меховых накидках наблюдали за ними из-под нависших сосен. Дикие тлинкиты. Михайлов шепотом выругался:

— Они шли по нашим следам всю ночь. Повезло, что не напали.

Шахов кивнул, помогая Кертису забраться в лодку. План менялся. Теперь им нужно было не просто доставить англичан в форт — нужно было уйти живыми. Лодка отчалила, когда первые стрелы с глухим стуком вонзились в сосну над их бывшим лагерем. Барнс, бледный, сжимал весло так, что его пальцы белели.

— Они… они знают про золото? — прошептал он.

Шахов встретился взглядом с Михайловым. Казак едва заметно улыбнулся.

— Теперь знают, — сказал Шахов, налегая на весло. — И поверь мне, для тебя это лучшее, что могло случиться.

От автора:

✅ Новинка от Дамирова!

✅ Жанр ОБРАТНЫЙ ПОПАДАНЕЦ

✅ Глава древнего магического рода попал в современный мир. И что ему тут делать? Раньше у него была верная гвардия, теперь — школьники с района. Вместо роскошного дворца — гараж на окраине. А вместо государственных интриг — бандитские разборки. Но неважно, где оказался настоящий князь — он всегда вернёт себе власть и своё место под солнцем!

✅ ЧИТАТЬ ТУТ: https://author.today/reader/475806

Глава 17

Санкт-Петербург гудел в предвкушении очередного «шабаринского» чуда.

Над Васильевским островом, там, где еще год назад стояли лишь деревянные строительные леса, теперь вздымалась в небо Эфирная башня Ефимова — стальное кружево переплетенных балок, увенчанное массивной медной сферой.

Ее острый шпиль, казалось, царапал само небо, а по ночам, когда включали электрические прожекторы, она светилась, как маяк нового века. Так что для петербуржцев сама башня уже не была секретом, другое дело, что мало кто знал, для чего она предназначена.

Несмотря на окружающие «Ефимовку» леса, она уже работала, принимая и передавая по цепочке радиорелейных станций сообщения по стране и даже — за ее пределами. Однако это были простые сообщения морзянкой и кодом Якоби. Сегодня же башня должна была послужить иным целям. Пропагандистским.

Я стоял у подножия этого колосса, окруженный делегатами конференции, петербургской знатью и толпами простых горожан, собравшихся посмотреть на диковинку. Ветер трепал полы моего сюртука, но я не обращал на это внимания — сегодняшний день должен был стать еще одним гвоздем в крышку гроба старого мира.

— Дамы и господа! Ваше императорское величество и ваши императорские высочества! — раздался звонкий голос инженера Ефимова, поднявшегося на временную трибуну. — Сегодня мы сделаем то, что еще вчера считалось невозможным!

В толпе зашептали. Английские делегаты переглядывались скептически, французские ученые что-то быстро записывали в блокноты, а русские купцы и мастеровые смотрели на башню с гордостью — ведь они строили ее.

— Сейчас на ваших глазах мы передадим через пространство не писк электрических разрядов, а человеческий голос! — Ефимов поднял руку, и по его сигналу где-то внутри башни что-то загудело. — Сейчас, в Гельсингфорсе, великая русская певица Анна Андреевна Светлова исполнит арию из оперы «Русские на Луне». И через мгновение вы услышите ее здесь, в Петербурге, без проводов, без задержки — так, словно она стоит перед вами!

Опера «Русские на Луне» была не просто музыкальным произведением — это был манифест эпохи. Написанная по личному указанию императора, в подарок цесаревичу, увлеченному романом Владимира Одоевского «Путешествие на Луну», она рассказывала о том, как русские эфиронавты на ракетном корабле первыми достигают естественного спутника Земли и водружают там имперский штандарт. В ней смешались классические арии и футуристические электронные звуки, созданные при помощи новых резонансных генераторов Якоби. И вот теперь ее должны были передать по воздуху.

— Готовы?

Ефимов обернулся к нам, и в его глазах горел тот самый огонь, который я так часто видел во взгляде лучших русских людей. Я кивнул. Он резко опустил руку. Сначала был треск. Потом — тишина. А затем…

Из огромных медных рупоров, установленных вокруг башни, полился чистейший, кристальный голос, выводивший на музыку совсем еще юного Чайковского:

Над бездной звездной, в вышине,

Корабль крылатый мчит к Луне…

Толпа взорвалась. Люди кричали, крестились, хватали друг друга за руки. Старушка в платке упала на колени, рыдая. Молодой студент застыл с открытым ртом, не веря своим ушам. Даже английские лорды забыли о своем высокомерии — один из них, седой адмирал, снял треуголку и стоял, потрясенный, глядя на башню.

А голос Светловой летел над Невой, мощный и неземной:

Под ним простерся круг земной,

Где ты расстался, друг, со мной…

Я закрыл глаза. В этот момент для меня не стало ни войн, ни интриг, ни заговоров. Только — чудо, рожденное русским гением. Когда последние ноты смолкли, наступила мертвая тишина. А потом грянули аплодисменты.

— Я понимаю физическую сторону процесса, но это… все равно похоже колдовство! — прошептал французский физик Араго, бледный от волнения, как мел.

— Нет, мсье, — я повернулся к нему. — Это все-таки наука. Русская наука.

Лорд Кельвин, до этого момента хранивший гордое молчание, не выдержал:

— Вы понимаете, что это перечеркивает все наши представления о связи? Что ваши «эфирные волны» сделают ненужными телеграфы, почту…

— Почта и телеграф никуда не денутся, милорд, — мягко прервал я его. — Как и война, к сожалению. Когда голос может лететь через границы, когда мысли передаются куда быстрее полета пушечного ядра — что остается от прежних способов управления флотами и армиями?

Он не нашелся что ответить. Позже, когда толпа начала расходиться, а иностранные гости все еще толпились у башни, пытаясь понять принцип ее работы, Александр II, присутствующий на демонстрации, обратился ко мне:

— Ну что, Алексей Петрович? Доволен?

— Не скрою, ваше императорское величество. Однако, наши противники хоть и в проигрыше сегодня, пусть еще не осознали этого, но они опомнятся.

Он кивнул, глядя на башню, над которой уже зажигались первые звезды.

— А что дальше?

— Дальше? — Я улыбнулся. — Пока они будут просить нас о сотрудничестве. И мы продиктуем условия.

Где-то вдалеке, над Финским заливом, вспыхнула молния, и это было лишь предвестие грядущей грозы. Мне очень хотелось верить в то, что гроза эта будет только природной, но надежды на то, что после всего увиденного и услышанного здесь, в Санкт-Петербурге, наши противники — внешние и внутренние — смирятся с поражением, у меня не было.

* * *

Дым сигар застилал низкий потолок кабинета, превращая воздух в тягучую, едкую мглу. Иволгин-старший сидел за массивным дубовым столом, медленно вращая в пальцах хрустальный бокал с темно-рубиновым вином. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало старую пергаментную карту — каждая складка хранила следы многочисленных интриг.

— Он зашел слишком далеко.

Голос сенатора звучал спокойно, почти бесстрастно, но пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели.

В комнате было еще четверо. Генерал-адъютант Гурко — грузный, с багровым лицом, отставной командующий гвардейской артиллерией. Князь Мещерский — изящный старик с холодными глазами, представитель одной из самых древних фамилий. Директор департамента полиции Левшин — сухой, как щепка, с бегающим взглядом. И архиепископ Никодим, чьи жирные пальцы перебирали янтарные четки.

— Шабарин превратил Россию в мастерскую дьявола, — прошипел архиепископ. — Электричество вместо лампад, железные чудовища вместо лошадей, а теперь еще и эта башня… Как это все богопротивно!

— Он подрывает устои, — кивнул Мещерский. — Дворянство теряет влияние. Кто теперь нужен государю? Инженеры. Механики. Какие-то выскочки из вчерашних семинаристов!

Иволгин-старший отхлебнул вина.

— Государь ослеплен, — сказал он.

— Тогда ему нужно раскрыть глаза, — предложил Гурко.

Заговорщики только усмехнулись. Левшин достал из портфеля лист бумаги.

— У нас есть три рычага, — заговорил он. — Первый — армия. Старые офицеры ненавидят все эти новомодныеброненосцы и эфирные передатчики, которые влекут изменения в тактике и управлении войсками. Они не хотят переучиваться. Гвардия недовольна. Второй — церковь. Его преосвященство архиепископ уже подготовил отеческое поучение о «дьявольских машинах». Третий — народ. Крестьяне боятся использовать все эти самоходные плуги и бороны. Говорят, что они «высасывают из земли соки».

— Ну есть у нас эти рычаги, и что мы с их помощью сделаем? — фыркнул Гурко. — Бунт поднимем?

— Нет, — Иволгин-старший поставил бокал. — Мы уберем Шабарина.

— Как?

— Он ездит без охраны. Любит гулять по набережным. У него есть привычки… и слабости.

Левшин достал вторую бумагу — отчет наружного наблюдения.

— Каждую среду он посещает лабораторию на Васильевском острове. Возвращается поздно. Один.

Гурко хмыкнул:

— Утопить?

— Нет. Это должно выглядеть… достоверно.

Архиепископ перекрестился.

— Смерть от руки безумца, — сказал глава Полицейского департамента.

В углу кабинета, затянутого сигарным дымом, появилась странная тень.

— Вот он, — Левшин кивнул на вошедшего. — Этот безумец.

Мужчина средних лет, в поношенном сюртуке, с пустыми глазами и нервно подрагивающей щекой. Бывший штабс-капитан Раевский, уволенный со службы после контузии.

— Вы понимаете, что от вас требуется? — спросил его Иволгин-старший.

Раевский кивнул. Его пальцы беспокойно теребили рукоять старого кавалерийского револьвера.

— Он… он погубил Россию… — прошептал бывший офицер.

— Именно, — улыбнулся архиепископ, перекрестив его. — Ты будешь орудием Господним.

На следующее утро у Аничкова моста замерзший нищий получил золотой империал.

— Запомни вводные, — прошипел Левшин, закутанный в простонародный армяк. — Среда. Васильевский остров. Обратно он пойдет этой набережной.

Нищий — агент «Щита» — кивнул и тут же растворился в толпе.

«Игла» наблюдала за всем с чердака соседнего дома. Ее дальновидец, конструкции инженера Огарева, четко фиксировал на пленку Левшина, меняющего обличье у моста, Раевского, бредущего к лаборатории, двух «монахов» с неестественно прямыми спинами — гвардейцев в рясах.

Она уже нажала кнопку карманного радиотелеграфа, когда увидела третьего наблюдателя — мальчишку-разносчика газетс неестественно взрослыми глазами.

Раевский шатался у выхода из лаборатории, сжимая в кармане револьвер.

— Господи, благослови…

В этот момент «разносчик» резко толкнул его, прошептав на ухо:

— За вами следят. Бегите.

Бывший офицер очумело оглянулся — и увидел двух крепких мужчин, слишком медленно «случайно» приближающихся к нему.

Инстинкт уцелевшего на войне сработал мгновенно. Когда агенты «Щита» бросились за ним, Раевский уже мчался вдольФонтанки, а его револьвер лежал на дне реки.

— Провал, — Левшин швырнул фуражку об стену кабинета.

— Не совсем, — раздался новый, странно механическийголос. Из потайной двери показался человек в форме жандармского полковника. — Раевский — пешка… Но теперь мы знаем, что «Щит» следит за нами.

Главный полицейский улыбнулся:

— Значит, будем играть в их игру.

* * *

Воскресное утро выдалось ясным и прохладным. На окраине Лодейного Поля, где когда-то строили корабли для Балтийского флота, теперь стояли странные, на посторонний взгляд, сооружения, покрытые брезентом. Ветер шевелил полотнища, словно пытаясь угадать, что скрывается под ними.

Я прибыл раньше императорской семьи, чтобы лично проверить готовность аппаратов. Инженер Можайский, еще совсем молодой пионер российского воздухоплавания, встретил меня у главного ангара.

— Все готово, ваше сиятельство! — доложил он. — «Орел» прошел последние испытания вчера вечером.

— А «Сокол»?

— Тоже, но… — он понизил голос, — летчики еще не до конца уверены в его устойчивости при боковом ветре.

Я хмыкнул.

— Сегодня ветер умеренный, без порывов. И если онизменится… Перейдем к запасному варианту.

Можайский кивнул, но в его взгляде читалось недоверие. Не к моим словам — к погоде. Я и сам волновался. Испытания показали, что наши механические птицы вполне надежны, но в присутствии высокого начальства всегда может что-то пойти не так.

К полудню прибыл императорский кортеж. Когда охрана окружила трибуну, из кареты вышел Александр II, за ним — цесаревич и его братья — великие князья. Императрица с маленькой великой княжной Марией, которая покоилась на руках няньки, покинули экипаж чуть позже. Младшие дети государя с любопытством озирались по сторонам, а наследник престола сразу направился ко мне.

— Ну, Алексей Петрович, показывай свои диковинки! Обещал же — «господство в воздухе».

— Сейчас увидите, ваше императорское высочество, — улыбнулся я и махнул рукой.

По этому сигналу солдаты сорвали брезент с первого аппарата.

Толпа, которая с раннего утра стала накапливаться на окраине летного испытательного поля, загомонила. Перед зрителями на дутых шинах шасси оказался «Орел» — скромный по размерам аппарат с двумя парами, обтянутых тканью крыльев, похожих на крылья летучей мыши. ДВС Озерова, в просторечии «озеровка», располагался позади кресла летчика. Из органов управления — рукоять, позволяющая управлять аппаратом.

— Это и есть твой летающий корабль? — недоверчиво спросил император, обращаясь не ко мне, а — к конструктору.

— Летательный аппарат, который мы называем самолетом, ваше императорского величество, — пояснил Можайский. — Приводится в движение двигателем внутреннего сгорания, конструкции господина Озерова, директора Императорского института. Подъемная сила достигается за счет формы крыльев и скорости.

— И этот ваш самолет взлетит?

— На испытаниях он успешно летал, государь, — вмешался я.

Александр кивнул. Я дал отмашку команде, которая готовила самолет к полету. Летчик, лейтенант Голубев, уже занял свое место. Механики завели двигатель, и винты начали медленно вращаться, поднимая вихри пыли.

— Ваше императорское величество, прошу вас подняться вот на этот помост!

Мы отступили, и «Орел» рванул вперед. Сначала неуверенно, подпрыгивая на неровностях поля. А потом оторвался от земли. В толпе поднялся крик, хотя местные жители уже не раз видели летные испытания этого и других наших аппаратов.

Аппарат набрал высоту, пролетел над нашими головами, развернулся и сделал круг над полем, а потом повернул в сторону городка. Можно было представить, как лодейцы задирают голову к небу, указывая пальцами на странную механическую птицу.

— Летает! Летает! — в восторге закричал цесаревич — еще мальчик, который не был рожден наследником престола, но из-за прогрессирующей болезни старшего брата, оказался назначен таковым.

— Это же… — император не мог подобрать слов.

— Будущее, ваше величество, — тихо подсказал я.

«Орел» плавно приземлился под аплодисменты августейшей семьи, военных и досужей публики. Голубев, бледный от напряжения, но сияющий, спрыгнул на жухлую траву и отдал честь.

— Ваше императорское величество, демонстрационный полет самолета «Орел» закончен!

— Как тебя зовут, братец? — осведомился монарх.

— Лейтенант Голубев, ваше императорское величество!

— Голубь, оседлавший орла, — соизволил пошутить Александр. — Лихо парил. Жалую имением в Екатеринославской губернии и — чином капитана.

— Рад стараться, ваше императорское величество!

Пока они так беседовали, я кивнул Можайскому, дескать, готовь следующий аппарат, ибо на этом сюрпризы не закончились.

— А теперь, ваше императорское величество, позвольте представить нашего «Сокола», — сказал я.

Следующий аппарат был больше первого и мог нести на борту не только летчика, но и механика. И это не считая — вооружения. Громоздкий с виду биплан выглядел весьма внушительно. Однако сюрприз заключался вовсе не в этом.

— Что это у тебя, Шабарин — сокол больше орла? — с усмешкой спросил император.

— Видите ли, государь, «Орел» наш первенец. Когда-то он казался нам самым большим и красивым, но теперь это скорее учебная машина, тогда как «Сокол» самолет, который мы намереваемся поставлять в армию, в качестве разведчика и перехватчика.

— Перехватчика — чего? — уточнил самодержец, сведущий в военном деле.

— Рано или поздно у наших соперников тоже появятся летательные аппараты.

Александр кивнул. В этот момент два мотора «Сокола» завелись, выбрасывая струи выхлопа. Пробежав по полю совсем немного, самолет воспарил и начал кругами набирать высоту. Я протянул императору свой бинокль, сказав:

— А теперь, ваше императорское величество, следите за вторым летчиком.

Монарх взял оптику, приложил к глазам. Я с улыбкой ждал его реакции. Вдруг по толпе прокатился крик. Потому что механик, выбравшийся на нижнюю плоскость, вдруг сиганул вниз. Александр обернулся ко мне.

— Он же сорвался!

— Прошу прощения, государь, но вы торопитесь с выводами.

Император снова прильнул к биноклю и увидел, как через несколько мгновений свободного полета, над механиком раскрылся белый купол парашюта. Это увидели и другие зритель, ликованию которых не было предела.

Когда он благополучно достиг земли, к нему, прорвав оцепление, бросились восторженные зеваки. Едва избавившись от строп, механик опять вернулся в воздух, на этот раз — на руках восхищенных поклонников.

По завершению демонстрации и награждения участников, Александр сказал мне:

— Шабарин, ты понимаешь, что все это значит?

— Понимаю, ваше императорское величество. Тот, кто владеет небом — владеет миром.

— Англия… Франция… У них такого точно нет?

— Нет. И не будет еще несколько лет. Если мы им не продадим.

Он задумался.

— А мы продадим?

Я улыбнулся.

— Конечно, но не самые передовые технологии. А пока — пусть попробуют догнать.

— Так, Алексей Петрович. Давай по порядку. Сегодня ты показал мне летающие машины. Днями — эфирную башню. Месяц назад — броненосцы. Что дальше?

— Дальше, ваше императорское величество еще очень многое, если мы сами не захотим остановиться.

— В том числе и мировые пространства?

— В том числе — и мировые пространства.

Он рассмеялся.

— Ты неисправим.

— И не предсказуем, государь, — ответил я.

* * *

Дым дешевого табака застилал комнату, пропитанную запахом чернил и машинного масла. Степан Варахасьевич Седов разложил на столе досье — три папки с кроваво-красными переплетами.

— Иволгин-старший главарь, но его мы трогать не могём, — пробормотал он.

Его пальцы, покрытые чернильными пятнами и шрамами от ожогов, пролистали первую папку.

— Гурко исчез. Мещерский — внезапно уехал в свое имение. Архиепископ Никодим отправился на «богомолье».

— Слишком чисто, — хрипло бросил Егор Семенов, его заместитель.

Седов кивнул.

— Значит, заговор жив.

Дверь скрипнула. В кабинет вошла «Игла» — высокая, в мужском костюме, лицо ее было скрыто тенью от полей шляпы. Ее голос звучал холодно, как сталь.

— Они собираются вновь.

— Где? — спросил Седов.

— В старом арсенале за Обводным каналом. Через три дня.

Степан Варахасьич ухмыльнулся.

— Значит, у нас есть время подготовить им… теплый прием.

Здание бывшего арсенала давно заброшено. Кирпичные стены, поросшие мхом, разбитые окна, заколоченные двери, но сегодня здесь горел свет. Гурко сидел за столом, покрытым картами Петербурга. Рядом — двое незнакомцев в штатском, но с выправкой военных.

— Шабарина нужно убрать до дня тезоименитства, — прошипел генерал.

— Как? После провала с наемником они усилили охрану.

— Не совсем.

Из тени вышел человек в форме инженерного ведомства.

— Я знаю его расписание. И знаю слабое место.

Он разложил чертеж.

— Эфирная башня. Завтра там будут проводить испытания новой аппаратуры. Шабарин приедет лично.

Гурко ухмыльнулся.

— Значит, башня должна… рухнуть.

«Игла» наблюдала за ними с чердака соседнего здания, прижав к глазам — дальновидец, который одновременно фиксировал наблюдаемое. Каждое слово долетало до нее четко, будто они стояли рядом.

— Идиоты, — прошептала «Игла».

Ее пальцы сжали миниатюрный радиотелеграфный аппарат. Пальцы быстро отстукивали код на миниатюрном аппарате. Каждый щелчок передатчика резал тишину чердака, словно зубы хищника, впивающиеся в плоть.

— Принято, — пробормотал Седов, глядя на зашифрованную ленту, выползающую из ответного аппарата.

Егор Семенов сжал кулаки:

— Значит, завтра на башне?

— Нет, — Седов разорвал ленту, бросив обрывки в печь. — Сегодня ночью. Они перенесли встречу.

В углу комнаты заскрипела старая доска. Мальчишка-разносчик — тот самый, что предупредил Ржевского — бесшумно выскользнул в темноту.

Старый арсенал теперь кишел людьми. Не теми, кого ждали заговорщики.

— Заряды установлены? — спросил Седов, осматривая ящики с надписью «Инструменты».

— Под каждую колонну, — ответил инженер в замасленном фартуке. — Достаточно, чтобы обрушить крышу, но не тронуть стены.

— А где…

— Здесь, — раздался голос из темноты.

«Иглы» вела человека в форме инженерного ведомства с кляпом во рту.

— Оказался болтливым, — она толкнула пленника вперед.

Седов приподнял бровь:

— Где нашли?

— Возле телеграфа. Передавал координаты.

Гурко вошел первым, топот его сапог гулко разносился по пустому зданию.

— Где инженер? — прошипел он.

Из темноты вышел человек в плаще:

— Здесь. Все готово.

Правда, это был не тот человек. Когда Гурко понял это, уже было поздно. Щелчок выключателя — и арсенал озарился ярким светом электрических ламп.

— Добрый вечер, господа, — раздался голос Седоаа из рупоров, скрытых в стенах. — Прошу сохранять спокойствие.

Двери захлопнулись.

— Предатель! — взревел Гурко, хватая за горло переодетого агента.

Тот не сопротивлялся, только улыбнулся — и резко дернул чеку на своем поясе. Дым заполнил помещение. Когда он рассеялся, заговорщики лежали на полу, связанные, а вокруг стояли люди «Щита» с резиновыми дубинками новейшего образца.

— В Каменный мешок, — приказал Седов, поправляя очки. — Всех.

На следующее утро в газетах написали о задержании группы воришек, пытавшихся ограбить склад. Только двое знали правду:

— Эти лишь подставные пешки, — сказала «Игла», разглядывая через окно карету Иволгина-старшего, выезжающую из города.

— Знаю, — кивнул Седов, — но теперь они у нас на крючке.

Он достал из кармана письмо, перехваченное у курьера:

«Все готово. Жду у моря. ВИЛ»

Теперь Седов уже знал все и готов был по первому приказу канцлера Российской империи, графа Алексея Петровича Шабарина обезглавить заговор, еще не зная, что ждать этого приказа придется много лет.

Глава 18

Зимой в Петербурге смеркается рано. Вытягиваются вдоль улиц и набережных золотые цепочки фонарей Яблочкова. Снежинки сверкают в их лучах и тают вблизи горячих стеклянных шаров. По сравнению с Имперской столицей, Лондон, Париж, Нью-Йорк, которые все еще освещаются газовыми фонарями, непроглядные трущобы. Да ведь и впрямь — трущобы. Заваленные конским навозом улицы, темные личности, обирающие прохожих, уличные девки, бесстыдно выставляющие свои траченные прелести напоказ. Я знаю, приходилось бывать.

Ничего общего с Санкт-Петербургом. Конные экипажи еще допускаются на его магистрали, но извозчики их обязаны убирать навоз самостоятельно, иначе владельцам экипажей придется уплатить серьезный штраф. Что касается воров и проституток, то они, разумеется, еще имеются в нашей столице, но Департамент полиции довольно эффективно их подчищает. А если учесть, что уровень жизни в государстве растет, то и желающих заниматься постыдным промыслом становится все меньше.

Пробежал по Невскому трамвай, сыпля искрами из-под токосъемников. Я машинально сделал пометку в бюваре — обратить внимание Транспортного комитета на качество проводов электрической трамвайной сети. В обе стороны проспекта тарахтели «моторы» Товарищества «Руссо-Балт». С каждым годом их становится все больше и недалеко то время, когда придется озаботиться проблемой дорожных пробок. Впрочем, они уже кое-где возникают, особенно — после того, как в Питере стали прокладывать первую очередь метрополитена.

Построим, разгрузим улицы. Петербуржцы и гости столицы смогут беспрепятственно проезжать от Николаевского до Царскосельского вокзала, выходя на поверхность лишь на нескольких промежуточных станциях. И будут в нашем питерском метро вагоны тягать не паровозы, как в Лондоне, а электрические локомотивы. Правда, для этого придется построить электростанцию более мощную, нежели воздвигнутые «Обществом электрического освещения» ЦЭС-1 и ЦЭС-2.

Навести Дмитрия Ивановича на мысль на проведение изысканий в области использования в практическом плане радиоактивных элементов? Он же сам утверждает, что топить печи углем и нефтью все равно, что — ассигнациями. И пусть возьмет в свой Химический институт студента по фамилии Вернадский, ибо почвоведение, которым тот увлекся под влиянием Докучаева, конечно, наука важная, но энергетика будущего важнее. Хотя я не прав — все важно.

Мысли мои привычно, я бы даже сказал — с удовольствием сползли с иных государственных забот на научно-технические проблемы. На сегодня у меня намечена встреча с Циолковским. Я вызвал этого молодого учителя из Боровска не любопытства ради. Империи весьма пригодятся цельнометаллические дирижабли. Я уже договорился с Воздухоплавательным комитетом о предоставлении ему квартиры в столице. Пока будет работать в их мастерских. А там создадим отдельное конструкторское бюро.

Посмотрел на часы. Через тридцать минут, Константин Эдуардович должен войти в мой кабинет. Вот так запросто — лакей бесшумно отворит двери и войдет будущее. Причем — весьма отдаленное. И не просто — будущее. Грядущая военная мощь Империи. Дирижабли — это только начало. У Менделеева уже работают над опытными образцами топливных смесей. Генерал Константинов дорабатывает конструкцию своих боевых ракет, но мне стоило труда убедить его, что они могут быть гораздо более крупными, летать намного дальше и нести заряд, куда мощнее нынешнего.

Странно, вот уже почти тридцать лет я у власти, а люди — чиновники, предприниматели, ученые, инженеры — все никак не могут перестать удивляться «внезапности» возникновения моих новаций. Разумеется, им невдомек, что я черпаю свои идеи уже даже не из будущего, а из параллельного исторического процесса. Заимствуя их, как и песни, я никому не причиняю вреда, ибо этот мир уже пошел по иному пути. Увы, далеко не все рады переменам в России и в мире.

Западная пресса, в присущей ей беспардонной манере, именует меня Диктатором или даже — Тираном. Я не возражаю, хотя официально именуюсь Канцлером Российской Империи. Правит по-прежнему император Александр II, которого, созданная мною Тайная служба, уже уберегла от нескольких покушений. И нити всех из них ведут в Лондон. Это установлено точно. Случается, что покушаются и на меня. Поэтому я полагаюсь не только на свою охрану, но и на собственную физическую подготовку. Так что — пусть клевещут.

Раздался телефонный звонок. Я взял трубку.

— Ваше высокопревосходительство, — пролепетал секретарь, — звонок от Елизаветы Дмитриевны.

— Соединяй!

— Добрый вечер, милый! — послышался в трубке голос супруги. — Работаешь?

— Здравствуй, милая. Как всегда.

— К ужину тебя ждать?

— Нет. Увы. Пообедаю в ресторации Шустова.

— Надеюсь, не в обществе очаровательной блондинки?

Вопрос был задан в шутливом тоне, но я-то знал как болезненно реагирует Лиза на разные, распускаемые клеветниками грязные слухи. Не то что бы они были совершенно беспочвенны, но это не их, болтунов, собачье дело.

— Даже — в обществе двух, — в том же тоне отозвался я. — Одну зовут Дмитрий Иванович, а другого — Константин Эдуардович, если он, конечно, соизволит принять мое приглашение.

— Господина Менделеева знаю, — сказала жена. — А вторая «блондинка» кто?

— Учитель из Боровского городского училища.

— Ты удивительный либерал.

— А лондонская «Times» пишет, что — деспот.

— И я с нею совершенно согласна, — вздохнула Лиза. — Только деспот может лишить меня своего общества в такой дивный вечер.

— Но — не в ночь.

— Безобразник! — воскликнула супруга. — Нас, наверняка, слушают все барышни Телефонной станции!

— Я им уши откручу, — пообещал я и мне послышалось, как в трубке кто-то хихикнул.

И это была точно не Елизавета Дмитриевна Шабарина.

* * *

Раскольников весьма гордился своей деланной фамилией, считая себя похожим на героя популярного романа Достоевского. И хотя по пашпорту он был Епифаний, именовал себя исключительно Родионом. Начитанные курсистки, выпучив глазенки, неизменно интересовались: «Тот самый!» и самозванец многозначительно кивал. После этого, каждая третья из них добровольно выскальзывала из панталон. Извергаясь в лоно очередной поклонницы творчества Федора Михайловича, Раскольников удовлетворенно рычал:

— Тварь ли я дрожащая или право имею?

На самом деле, Епифаний не был ни студентом, ни петербуржским жителем. В блистательную имперскую столицу он приехал впервые. И выйдя из вагона третьего класса на платформу Николаевского вокзала, был потрясен шумом, толчеей, исполинскими закопченными остекленными сводами, под которые паровоз втащил пассажирский состав. По платформе бродили здоровенные извозчики, надеясь приманить седоков предложениями типа: «Кому на беговой!», «Барышня, у меня коляска на резиновом ходу!», «Эй, молодец, мигом домчу!»

Спросом их услуги, похоже, не пользовались. Горожане, возвращавшиеся из деловых или увеселительных поездок, предпочитали взять наемный «мотор», а люд попроще — садился в трамвай. Раскольников тоже ускользнул от назойливых предложений представителей отмирающей профессии. Все равно в кармане у него оставалась всего лишь пара медяков. В дороге он питался милостью сердобольных попутчиков — угощать незнакомых людей в поезде стало излюбленным занятием подданных Российской Империи.

Сунув руки в карманы драной студенческой шинелки, купленной на одесском привозе лет пять назад, и спрятав нос в шерсть погрызенного молью шарфа, Епифаний проскользнул мимо городового, пристально рассматривающего прибывших пассажиров. Лютый северный ветер мгновенно проник к тщедушному тельцу приезжего, у которого, кроме шинели с чужого плеча, шарфа и шляпы, нахлобученной на уши, были только растоптанные сапоги, штаны со штрипками и рубаха. Не считая тонкого, отнюдь не зимнего исподнего.

И хотя мелочи, что брякала в карманах, было жалко, Раскольников все-таки вскочил на подножку отъезжающего трамвая. В вагоне было заметно теплее. Протиснувшись на середину площадки, чтобы его окружало как можно больше народу, и вцепившись в свисающую с потолка петлю, Епифаний воровато огляделся. Вообще-то он не считал себя карманником. Некогда в мечтах ему рисовалась какая-нибудь знатная дама, которая увидев его однажды, всплеснет белыми руками, унизанными драгоценными перстнями, и воскликнет:

«Боже мой! Ведь это он! Мой похищенный во младенчестве сын!..».

Такую сцену Раскольников видел как-то в электротеатре. Сироте, подброшенному неизвестной блудницей на крыльцо Воспитательного дома, такие мечты были простительны. Будучи мальчонкой, он с надеждой провожал взглядом каждую хорошо одетую даму, надеясь, что она узнает в нем своего сына, но те, видя тощего, некрасивого пацаненка в приютских обносках, обычно отворачивались. А самые добрые — совали пятак или леденец. Когда Раскольников подрос, его мечты изменились. В своем воображении он овладевал всеми встречными женщинами из хорошего общества, а потом с насмешкой сообщал им, что они совокуплялись с родным своим сыном.

— Господа, оплачиваем проезд! — послышался хриплый простуженный голос.

Раскольников вздрогнул. Рука его, совсем было нырнувшая в карман пассажира в бобриковом пальто, спряталась за спину. Раздвигая проезжающих, к нему двигался кондуктор в черной шинели с надраенными пуговицами, на которых были оттиснуты скрещенные молнии. Деваться было некуда. Придется отдать последние пятаки. А иначе сграбастает за шиворот, держиморда, и сдаст городовому. Питер — это не Ростов-папа и не Одесса-мама, здесь порядки строгие, подзатыльником и пинком под зад не отделаешься.

Епифаний съежился. И вместо того, чтобы выудить деньги из чужого кармана, потянул их из своего. Кондуктор приблизился, дохнув смесью чеснока и сала. Ощупал угрюмым взглядом пассажира, что явно походил на тех типов, о появлении коих каждому государственному либо коммерческому служащему, велено циркуляром Департамента полиции извещать городовых. Безденежный, беспашпортный, безработный. Вытащит в вагоне кошелек у пассажира, а спрос будет с кого?

Трамвай как раз тормознул возле модного архимагаза «Две Лизы». Ни слова не говоря, кондуктор ухватил Раскольникова за воротник и поволок прочь из вагона. Тот и не думал сопротивляться, радуясь, что последние медяки останутся при нем. Под вывеской с изображением торгового знака — две дамочки, одна — в неглиже, а другая одетая с головы до ног во все модное — держиморда остановился, не выпуская взятого в полон приезжего. Потянул из кармана свисток.

Свистнуть не успел. Из соседней подворотни выскочил парень, с размаху воткнул в грудь кондуктора нож, рванул за руку ошеломленного Епифания и потащил за собой. Приезжий снова не стал сопротивляться. Наоборот — мчался со всех ног. Сообразил, что останься он на месте происшествия — точно не миновать ему кутузки. И хорошо еще если убийца оставил на рукояти ножа отпечатки пальцев и государственный присяжный поверенный его, Епифания Федоровича Раскольникова, оправдает. А если — нет?

* * *

Когда я представил сотрапезников друг другу, они не стали делать вид, что совсем незнакомы. Тому, что губернский секретарь, двадцативосьмилетний учитель из Боровского городского училища наслышан о знаменитом химике, я не удивился, но вот чтобы — наоборот. Все оказалось просто. Некоторые статьи Циолковского были уже опубликованы Русским физико-химическим обществом и Менделеев их читал. И пока двое ученых обсуждали свои узкоспециальные темы — глуховатый учитель пользовался специальным электрическим слуховым аппаратом — я вполголоса диктовал официанту заказ.

У этих двух ученых мужей я не спрашивал, что они предпочитают на ужин? Вкусы Дмитрия Михайловича я просто знал, а Константин Эдуардович привык к простой пище. Так что никто из них на меня в обиде не будет. Когда накрыли на стол, я все-таки постучал серебряной вилкой по краю тарелки, привлекая их внимания. Оба глянули на меня с некоторым недоумением, словно, только что заметили, что с ними за одним столом сидит канцлер Российской империи. Всего лишь.

— Прошу прощения, господа! Я вам не мешаю?

Провинциал смутился, а столичный ученый развел руками.

— Извините, Алексей Петрович, но вы же знаете нас, ученых. Нам всегда найдется, что обсудить.

— Вот и обсудите. У вас для этого масса времени будет! Ведь господин Циолковский принял мое приглашение возглавить работы по конструированию и строительству цельнометаллического дирижабля.

— В самом деле? — обрадовался директор Химического института. — Ну слава Богу! Давно пора осваивать воздушное пространство не только самолетами.

— Простите, Алексей Петрович, — проговорил будущий пионер русского космоплавания. — Вы сейчас произнесли очень интересную фразу…

— Какую же?

— Вы сказали — «масса времени».

— Ну это лишь речевой оборот.

— А я думаю, что не только оборот, — задумчиво проговорил Циолковский. — Я много думаю об этом в последние месяцы… Эквивалент массы, энергии и времени…

Так. Он мне тут, неровен час, формулу Эйнштейна выдаст — Е равно МС квадрат, за двадцать лет до немецкого физика. Взять что ли салфеточку и набросать ее? Пусть эти светила науки вытаращатся. Нет. Не стану. Зачем у этого стеснительного парня отнимать открытие. Надо только, чтобы и Менделеев заинтересовался. Если эти двое сделают мне к баллистической атомную боеголовку, лет за шестьдесят до Хиросимы, размеры моей благодарности не будут знать границ.

— Так, уважаемые господа ученые, обещайте мне, что вы обязательно обсудите эту идею, а пока давайте уже вкушать эти великолепные блюда, покуда они не остыли и не заветрились.

Судя по тому нетерпению, с каким двое ученых накинулись на фирменные блюда от Шустова, они не столько были голодны, сколько хотели поскорее избавиться от своего высокопоставленного сотрапезника — меня — то есть — и вернуться к своим высокоученым материям. Ладно. Я и не собираюсь долго отнимать у них драгоценное время. Будет неплохо добраться пораньше домой. Чтобы Лизонька не забивала себе голову разными там блондинками.

— А теперь я хотел бы сообщить вам о том, ради чего вас собственно сюда пригласил, господа, — сказал я, разливая по фужерам знаменитый Шустовский коньяк. — Сами понимаете, я человек государственный и блюду прежде всего интересы Империи. Цельнометаллические дирижабли, Константин Эдуардович, и ваши искусственные полимеры, Дмитрий Иванович, мы обязательно сделаем. Однако сейчас речь пойдет о… безопасности нашего государства.

* * *

Убийца почтового кондуктора тащил Епифания за собой через проходные дворы, в темную путаницу переулков, пока, наконец, не толкнул дверь, ведущую на черную лестницу. Здесь было темно, хоть глаз выколи, но парень вынул из кармана электрический фонарик.

Раскольников впервые увидел лицо лихоимца. Оно было плоское, рябое, нос пимпочкой. Ухмыльнувшись, рябой указал ему на лестницу. Епифаний принялся покорно подниматься, покуда не уперся в дверь в глухой стене.

— Стукни два раза, опосля еще три, — велел убийца.

Раскольников сделал, как он сказал. Через несколько мгновений дверь отворилась. На черную лестницу дохнуло жилым теплом. Мягкий свет электрических ламп озарял большую прихожую и Епифаний увидел хорошенькую, легкомысленно одетую девушку.

— Входите, — сказал она ему и обратилась к рябому, протянув ассигнацию. — Спасибо, Шмыга. Хозяин тобой доволен.

Тот схватил бумажку, ощерился редкими зубами и исчез. Раскольников переступил порог, чувствуя себя неимоверно грязным в этой роскошной квартире. Девушка смотрела на него с холодным любопытством, как на бродячего кота.

— Меня зовут Ксения Павловна, — сказала она. — С этой минуты вы должны делать все, что я вам скажу.

Епифаний приосанился. Ему нравилось, что им командует такая красавица, хотя он и не понимал, зачем этот Шмыга притащил его в эту квартиру.

— Родион, — соврал он.

— Хорошо, пусть будет — Родион, — кивнула Ксения. — Пройдите вот сюда. — Она показала на одну из дверей, которые выходили в прихожую. — Вымыйтесь, вычистите зубы, побрейтесь. Свою одежду, вплоть до носков и нижнего белья бросьте в ящик, который вы увидите в ванной комнате. Ефим принесет вам все новое и чистое. Хозяин не любит, когда человек неопрятно одет и грязен.

— Слышь, Ксюша, а он кто, это твой хозяин? — совсем осмелев, спросил Раскольников.

— Во-первых, никакой фамилярности. Для вас я только Ксения Павловна. А во-вторых, вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.

— А в-третьих, я не просил меня сюда затаскивать, — окрысился гость.

— Ефим! — негромко позвала девушка.

Одна из дверей распахнулась и в прихожую протиснулся здоровенный мужик.

— Проводи гостя в ванную, а когда будет готов — приведи его в Фиолетовую гостиную, — распорядилась Ксения Павловна и удалилась.

Ефим с хрустом стиснул кулаки.

— Ну?

Через полчаса Епифаний, вымытый, выбритый и переодетый во все чистое, был уже в комнате, где все было фиолетовым — обои, портьеры, обивка мягкой мебели. Здесь не было электрического освещения. Свечи в канделябрах источали запах нагретого воска.

Ефим втолкнул Раскольникова в гостиную, закрыл за ним дверь. Гость остался стоять, не зная, куда приткнуться. И тут другая дверь распахнулась и вошла Ксения Павловна, толкая кресло на колесах, в котором сидел старик.

С виду обыкновенный старикан — лысый, как бильярдный шар, укутанный в халат и шлафрок. Вот только на спинке кресла торчало что-то вроде граммофонной трубы, от которой к горлу сидящего тянулась трубка.

— Вот, Владимир Ильич, — заговорила девушка, перед вами тот самый молодой человек, который вам нужен.

Старик кивнул и заговорил. Голос его раздавался не изо рта, а из «граммофонной» трубы, отчего казался механически мертвым:

— Раскольников Епифаний Федорович?

Именовавший себя Родионом, кивнул.

— Воспитанник Нижегородского Воспитательного дома, — продолжал хозяин. — Родители неизвестны. Фамилию взяли из популярного романа, а имя и отчество позаимствовали у надзирателя. — Он покосился на девушку. — Как ты думаешь, Ксюша, похож?

Та вытащила из кармана фартука карточку, внимательно посмотрела на нее, потом — на Епифания, снова на карточку.

— Определенное сходство есть, Владимир Ильич.

— Вот и я так думаю, — откликнулся старик. — Я-то хорошо знал его в молодости. — Он помолчал и опять обратился к Раскольникову: — Как ты думаешь, зачем тебя сюда привели?

Тот шмыгнул носом, проговорил с робкой надеждой:

— Вы нашли моих родителей?

— Стал бы я возиться, — усмехнулся хозяин. — Родители твои какой-нибудь извозчик да уличная девка… Однако по злой насмешке природы, ты оказался наделен сходством с одним весьма значительным лицом. И это мне на руку…

— С каким лицом? — живо заинтересовался Епифаний. — Надеюсь — с князем или графом? А может — с известным ученым или писателем?

— Учись молчать и слушать. — оборвал его калека. — И все узнаешь в свое время.

Раскольников только кивнул.

— Накорми его, Ксюша, покажи комнату, где он будет жить. И с завтрашнего утра приступай к подготовке.

— Подождите меня здесь, — сказала девушка гостю, ошеломленному непонятной переменой в судьбе.

Она выкатила кресло-коляску из Фиолетовой гостиной и вскоре вернулась.

— Идите за мною!

Ксения Павловна пошла вперед. Епифаний поплелся за нею, исподтишка разглядывая ладные ножки, выглядывающие из-под подола слишком короткого платья. Мелкий воришка, выкормыш Воспитательного дома чувствовал себя как нельзя лучше.

Еще бы! Что бы там ни задумал этот безголосый калека, а уже сама возможность проводить время рядом с такой девахой — большая удача. Надо будет улучить минуту и прижать ее в укромном уголке.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

Глава 19

Тяжелые бархатные шторы в ресторане Шустова поглощали уличный шум, создавая атмосферу камерности. Электрические лампы в бронзовых канделябрах отбрасывали теплый свет на скатерти из дамасского полотна.

Коньяк «Шустова» золотился в хрустальных бокалах, играя янтарными бликами на полированной поверхности стола. Я медленно вращал бокал, наблюдая, как густая жидкость оставляет потеки на стенках.

— Господа, — начал я, отставляя бокал, — вы оба прекрасно понимаете, что мощь современной России зиждется не только на штыках и пушках. Наши броненосцы с комбинированными двигателями, ракеты Константинова, самолеты Можайского, заводы, где собирают механизмы, о которых Европа пока только мечтает…

Менделеев отложил вилку, его проницательные глаза заинтересованно блеснули. Циолковский, человек явно застенчивый, неожиданно выпрямился в кресле, его слуховой аппарат издал тихое жужжание, будто реагируя на изменение атмосферы.

— Но есть вещи, — продолжал я, понижая голос, — которые беспокоят меня куда больше, чем весь британский флот, вместе взятый.

Из внутреннего кармана сюртука я извлек небольшой металлический цилиндр, положил его на белую скатерть между блюдами с паштетом из рябчиков и фуа-гра.

— Обратите внимание, — провел я пальцем по гладкой поверхности. — Новый сплав. Легче алюминия почти на треть, но по прочности превосходит лучшие марки стали.

Циолковский потянулся к образцу дрожащей рукой, но я легким движением прикрыл его ладонью.

— Подождите, Константин Эдуардович. Сначала нужно понять, для чего он предназначен.

Менделеев, привыкший к моим театральным паузам, лишь усмехнулся в густые усы:

— Алексей Петрович, вы как всегда загадочны. Не томите!

Я отхлебнул коньяку, давая себе время собраться с мыслями.

— Представьте снаряд, — начал я, чертя пальцем в воздухе. — Длиной около пяти метров. Диаметром… ну, скажем, восемьдесят сантиметров. Внутри — не порох, не динамит, не пироксилин. Нечто принципиально иное.

Менделеев вдруг выпрямился, его глаза расширились:

— Вы говорите о расщеплении материи? О тех самых теоретических выкладках, что обсуждались на закрытом заседании Физического общества?

Я лишь многозначительно улыбнулся:

— Я говорю о том, что один такой снаряд, упав, скажем, на Лондон, оставит от него лишь выжженную пустыню.

Тишина повисла настолько плотная, что стало слышно, как за окном скрипят полозья проезжающих саней. Даже официанты у стойки замерли, словно инстинктивно почуяв, что за шабаринским столиком происходит нечто важное.

Циолковский побледнел так, что стал похож на привидение. Его губы беззвучно шевелились, будто он производил какие-то расчеты в уме. Менделеев первым нарушил молчание. Он снял пенсне и принялся нервно протирать стекла шелковым платком:

— Теоретически… да, это возможно, но практическая реализация… Для этого нужны колоссальные вычислительные мощности, новые методы очистки материалов…

— Вот предварительные расчеты, — перебил я, доставая из портфеля папку с документами. — Энергетический выход… Схема цепной реакции. Вот наброски центрифуг для обогащения…

Дмитрий Иванович схватил бумаги с жадностью, которая меня несколько удивила. Его глаза бегали по формулам, пальцы дрожали, перелистывая страницы.

— Боже правый… Это… Это же переворот в физике!

Циолковский наконец нашел голос:

— Неужели кто-то уже ставил опыты в лаборатории?

Я медленно покачал головой:

— Пока человечество не доросло до этого, но это не повод не начать работу.

Менделеев отложил бумаги и уставился на меня:

— Алексей Петрович, вы понимаете, что хотите создать? Это оружие, которое может уничтожить саму планету!

— Именно поэтому оно должно быть сначала у нас, — холодно ответил я. — Потому что если его создадут другие…

Я не стал договаривать. По лицам ученых было видно, что они все поняли. Хотя — не все, конечно. Откуда им было знать, что изменив ход истории, я невольно вызвал к жизни то, что казалось невозможным в XIX веке. Скачкообразный рост науки.

Циолковский вдруг оживился:

— А если… если использовать эту энергию в мирных целях? Представьте электростанции, корабли…

— Время для этого придет, — кивнул я, — но сначала нужно обеспечить безопасность.

Я снова наполнил бокалы. Золотистая жидкость искрилась в свете ламп.

— За Россию, господа. И за науку, которая сделает ее неуязвимой.

Менделеев тяжело вздохнул, но бокал поднял. Циолковский все еще выглядел потрясенным, но его рука с бокалом была тверда.

— Мы… обсудим ваше предложение, — осторожно сказал Дмитрий Иванович.

— У вас есть три месяца на принятие решения, — вставая, ответил я. — Обед, кстати, действительно превосходный. Особенно рекомендую трюфели — их только вчера доставили из Перигора.

В дверях я обернулся:

— Одно забыл сказать. Все, что вы здесь услышали, составляет государственную тайну высшей категории. Вы понимаете, что это значит.

Не дожидаясь ответа, я вышел в холодный декабрьский вечер. Мотор уже ждал меня у подъезда. Лизонька, конечно, будет ворчать, что я задержался, но этот ужин мог изменить будущее России. И, возможно, всего мира.

* * *

Ксения Павловна провела Епифания в небольшую столовую, где накрытый стол ломился от яств. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфор с тончайшей росписью — все это заставило вора-неудачника почувствовать себя еще более грязным и неуместным, несмотря на свежую одежду.

— Садитесь, — девушка указала на стул. — Вам нужно набраться сил.

Раскольников, не дожидаясь повторного приглашения, набросился на еду. Жирный кусок ростбифа исчез за его плохими зубами за несколько секунд.

— Ты… ты не будешь со мной? — пробормотал он, поглядывая на декольте Ксении.

Девушка холодно улыбнулась:

— Моя обязанность — следить, чтобы вы поели. Не более.

Она налила ему в бокал красного вина. Епифаний выпил залпом, даже не почувствовав вкуса.

После ужина Ксения повела его по длинному коридору.

— Здесь вы будете жить.

Она открыла дверь в небольшую, но уютную комнату. Кровать с шелковым бельем, письменный стол, даже книжный шкаф. Но что больше всего поразило Раскольникова — на стене висел портрет.

Молодой мужчина в мундире. Его лицо…

— Это… это же я! — прошептал он.

— Не вы, — поправила Ксения. — Канцлер Российской империи Алексей Петрович Шабарин. Тридцать лет назад.

Епифаний подошел ближе. Сходство было поразительным — те же острые скулы, тот же разрез глаз, даже родинка на левой щеке.

— Так вот что задумал старик… — пробормотал он.

— С завтрашнего дня начинаются ваши уроки, — сказала Ксения, поворачиваясь к двери. — Спите. Утро будет ранним.

Его разбудили на рассвете. В комнату вошел незнакомец в строгом костюме — сухой, подтянутый, с холодными глазами.

— Вставать.

Раскольников протер глаза:

— А ты кто такой?

— Ваш учитель. Зовите меня просто — Сергей Иванович.

Он бросил на кровать пачку бумаг.

— Это биография Шабарина. Учи. Наизусть.

Епифаний застонал:

— Да я в жизни столько не читал!

Сергей Иванович хладнокровно достал револьвер:

— Или читаете. Или пуля в лоб. Выбор за вами.

К вечеру, когда Раскольников уже не путал даты и места службы Шабарина, его снова привели в Фиолетовую гостиную.

Старик сидел в своем кресле, наблюдая за ним.

— Ну что, сынок, как успехи? — прохрипела его труба.

Епифаний зло сверкнул глазами:

— Да зачем вам все это? Что вы задумали?

Лопухин медленно улыбнулся. Его механический голос прозвучал особенно зловеще:

— Через месяц бал в Особом комитете. Там обязательно будет Шабарин. И там он встретит своего «внебрачного сына», о существовании которого даже не подозревает.

— А потом?

— А потом… — старик сделал паузу, — ты убьешь его. За хорошие деньги и возможность уехать за границу.

Ночью Раскольников ворочался на белых простынях. Мысли путались. С одной стороны — деньги, свобода, возможно, даже эта красавица Ксения в награду. С другой… Епифаний встал и подошел к портрету.

— Что ты им сделал плохого? — прошептал он изображению Шабарина.

И вдруг заметил то, чего не видел днем — в углу портрета была надпись:

«Спасибо за сына. А. П. Ш.»

Раскольников отшатнулся. Что за чертовщина? Утром, когда Сергей Иванович снова пришел с очередной порцией уроков, Епифаний рискнул спросить:

— А что… что будет со мною, если я откажусь?

Учитель замер. Затем неожиданно улыбнулся:

— Умный вопрос.

Он огляделся и тихо сказал:

— Если хочешь выжить — играй по их правилам. Но запомни — у каждого свои планы.

И выйдя, оставил Раскольникова в полном смятении.

* * *

Мотор мягко покачивался на неровностях петербургской мостовой, скрипя рессорами рассекая фарами струи декабрьского снега. Я прикрыл глаза, пытаясь упорядочить впечатления от встречи.

Коньяк «Шустова» оставил во рту терпкое послевкусие, смешавшееся с металлическим привкусом тревоги. В ушах еще звучали голоса ученых — взволнованный бас Менделеева и тихий, но твердый голос Циолковского. Справятся ли они?

Мой палец нервно выстукивал ритм на кожаном подлокотнике. Менделеев — человек государственного ума, он понимает необходимость, но Циолковский… Мальчишка еще… В его глазах, когда я говорил о разрушительной силе, читался настоящий ужас. Не просто страх, а тот самый первобытный ужас человека, неожиданно заглянувшего в бездну и осознавшего, какие демоны могут оттуда вырваться.

Резкий поворот на Мойке заставил меня открыть глаза. Фонари мелькали за запотевшим стеклом, отбрасывая полосатые тени на кожаную обивку салона. В окне мелькнуло здание Главного штаба — его колонны казались сейчас особенно мрачными под тяжелыми снежными шапками.

Когда карета наконец остановилась у подъезда особняка, я сразу понял — что-то не так. Обычно в этот час дом погружался в тишину, но сейчас в окнах первого этажа горел свет, а у парадного стояла знакомая фигура.

На ступенях, кутаясь в шинель, топтался Седов. Теперь уже полностью оправдывая свою фамилию. Его обычно бесстрастное лицо было напряжено, а пальцы нервно перебирали рукоять карманного револьвера.

— Ваше сиятельство, — он сделал шаг вперед, снег хрустнул под сапогами, — произошло непредвиденное.

Я молча кивнул, чувствуя, как холодный декабрьский воздух заползает под воротник. Внутри все сжалось — Седов не стал бы ждать меня под дверью из-за пустяков.

— В кабинете, — коротко бросил я, снимая перчатки.

Кабинет был освещен лишь настольной лампой с зеленым абажуром, отбрасывающей тревожные тени на стены. На полированном столе лежала телеграфная лента — я сразу заметил, что бумага смята в нескольких местах, будто ее сжимали в кулаке.

— Полчаса назад, — Седов положил передо мной листок, его голос звучал неестественно ровно, — от нашего берлинского резидента.

Я пробежал глазами текст. Пальцы сами собой сжали бумагу, превращая аккуратные строчки в неразборчивый хаос.

— Черт возьми…

Прусские физики Шумахер и Вейль опубликовали в «Анналах физики» работу «О выделении энергии при ядерных превращениях». Пока только теоретические выкладки, но…

Седов кивнул, его глаза в полумраке казались совсем черными:

— «Щит» перехватил письмо Вейля к Круксу в Лондон. В нем они просили денег на эксперименты. И что хуже всего — британское Адмиралтейство уже выделило средства.

Я резко встал, подойдя к окну. За снежной пеленой угадывались огни города — где-то там, за этой мирной картиной, уже начиналась новая гонка, о которой пока знали лишь единицы.

— Сколько у нас времени?

Седов тяжело вздохнул:

— По словам экспертов — месяц до того, как все исследования на эту тему ТАМ полностью засекретят. Максимум два. Если пруссаки получат достаточное финансирование…

Я повернулся к Седову, резким движением распахнув шторы. Прижался лбом к холодному стеклу — нужно было остудить пылающую голову. А я ходил вокруг да около. Все думал, не рано ли?.. А европейцы так не думали…

— Два распоряжения. Первое — прикомандировать нового сотрудника по фамилии Циолковский к Особой группе ИИПНТа. Обеспечить допуск к проекту «Прометей».

— А Менделеев?

— Он присоединится позже. Сначала нужно…

В дверь постучали. Вошел камердинер с серебряным подносом — на нем лежала телеграмма в казенном конверте с императорским вензелем.

— Из Царского Села, ваше сиятельство. Курьер ждет ответа.

Я вскрыл конверт. Всего три слова:

«Завтра в девять. Александр»

Бумага упала в камин, мгновенно вспыхнув синим пламенем.

— Второе распоряжение, — сказал я, наблюдая, как пепел кружится в тяге, — к утру подготовьте все документы по проекту «Прометей». Полный комплект. Государь пожелал, чтобы я доложил лично.

Кабинет опустел. Я остался один с графином армянского коньяка и тяжелыми, как свинец, мыслями. На столе передо мной лежали два документа, освещенные дрожащим светом камина.

Последние расчеты Константинова по многоступенчатым ракетам — эти листы были испещрены пометками, некоторые формулы подчеркнуты красным — и запечатанный лаковым сургучом отчет о последнем опыте в лаборатории Особой группы — я знал его содержание наизусть: «При насыщении опытного образца веществом „Икс“ наблюдается интенсивное свечение. Возможно, это эффекты, предшествующие цепной реакции…»

Я налил коньяку, наблюдая, как янтарная жидкость играет в бокале. За окном начался настоящий снегопад — крупные хлопья кружились в свете фонарей, словно пытались замести все следы.

Где-то там, в ночи, ученые делали свой выбор. Шпионы передавали секреты. История переворачивала новую страницу. Завтра мне предстоит убедить самого могущественного человека империи, что мы должны сделать первый шаг в эту бездну. Что только так можно опередить других. Что иногда, чтобы спасти мир, нужно создать оружие, способное его уничтожить.

Я допил коньяк и потушил лампу. В темноте отчетливо проступили цифры на циферблате каминных часов — три ночи. Ночь действительно обещала быть долгой.

За окном где-то завыла метель, словно предвещая бурю, которая грядет не только над Петербургом, но и над всем миром. А я сидел в темноте, размышляя о том, станет ли завтрашний день началом новой эры — или началом конца этой версии истории.

* * *

Костяшки пальцев Епифания побелели, сжимая фарфоровую чашку. Чай расплескался по блюдцу, оставляя коричневые пятна на скатерти.

— Не хватайте, а бережно поднимайте! — резко одернула его Ксения Павловна, хлопнув линейкой по запястью. — Вы должны двигаться как аристократ, а не как голодный шакал!

Ефим, стоявший у двери, фыркнул. Его массивные плечи дрожали от сдерживаемого смеха.

— Опять! — девушка раздраженно тряхнула каштановыми локонами.

Раскольников стиснул зубы. Три недели в этом золотом плену превратились в ад. Утро начиналось с уроков французского — гортанные звуки резали слух. Затем танцы — его ноги в дорогих туфлях натерли мозоли от бесконечных поклонов и па. После обеда — фехтование. Сергей Иванович нещадно колол его рапирой, оставляя на теле багровые метки.

— Вы должны быть безупречны, — каждый день бубнил учитель. — Одна ошибка — и вас разоблачат.

Ночью Епифаний снова встал перед злополучным портретом. Надпись «Спасибо за сына» не давала покоя. Вчера, пока Ксения отлучилась, он рискнул осмотреть раму. За холстом оказался конверт. Дрожащими пальцами он достал пожелтевший лист:

«Алексей, прости старика. Твой мальчик жив. Когда придет время — верну его тебе. В. И. Л.» Дата — 1865 год.

— Ничего не понимаю… — прошептал Раскольников, пряча письмо обратно.

На четвертой неделе подготовки Епифания ввели прежде в запретную зону — библиотеку и архив Лопухина.

— Здесь собраны все речи Шабарина, — провела рукой по корешкам Ксения. — Вы должны знать их наизусть.

Она достала томик в кожаном переплете:

— Особенно это. «О будущем России». Ваша любимая книга.

Раскольников машинально открыл ее. На титульном листе — дарственная надпись:

«Дорогому Владимиру Ильичу в знак старой дружбы. А. П. Ш.»

— Они были друзьями? — не удержался он.

Ксения резко захлопнула книгу:

— Не ваше дело!

Однако в ее глазах мелькнуло что-то странное — почти… сочувствие? Ровно в полночь Епифания разбудил Ефим.

— Хозяин зовет.

Фиолетовая гостиная была освещена теперь электрическими лампами. Лопухин сидел в центре, обставленный медицинскими приборами.

— Подойди ближе, — проскрипел механический голос.

Старик протянул ему фотографию:

— Узнаешь?

Епифаний едва сдержал возглас. На снимке — он сам в роскошном костюме, обнимающий Ксению.

— Это…

— Фотомонтаж, — усмехнулся Лопухин. — Новейшая технология. Так мы создадим твою биографию.

Он нажал кнопку на подлокотнике. Из тени вышел человек в белом халате.

— Доктор внесет небольшие коррективы в твою внешность. Для полного сходства.

Раскольников очнулся в поту. Лицо горело, будто его опалили огнем. В зеркале отразился незнакомец — с чуть более высокими скулами, идеально ровным носом…

— Родинку добавим позже, — раздался голос доктора.

Ксения молча подавала ему инструменты. Ее пальцы дрожали.

— Зачем вам все это? — хрипло спросил Епифаний. — Вы же были друзьями!

Лопухин внезапно оживился. Его настоящий голос, хриплый и сломанный, прорвался наружу:

— Он отнял у меня ВСЕ! Карьеру! Семью! Даже…

Старик схватился за горло, где торчала дыхательная трубка.

— Ты не понимаешь, каково это — тридцать лет ждать мести!

Когда все вышли, Ксения неожиданно осталась.

— Слушай внимательно, — прошептала она. — Завтра тебя повезут на генеральную репетицию. Там будет шанс сбежать.

Раскольников остолбенел:

— Ты… предаешь хозяина?

— Я спасаю Россию, — в ее глазах горела странная решимость. — Шабарин нужен стране. А ты…

Она провела пальцем по его изуродованному лицу:

— Ты просто пешка в этой игре.

Утро встретило Епифания неожиданной тишиной. Вместо обычной суеты — в доме царило странное затишье. Из окна своей комнаты он увидел, как во двор въезжает закрытый экипаж.

— Готовься, — вошла Ксения. — Сегодня твой выход.

Она протянула ему маленький кинжал, искусно спрятанный в трости.

— Лопухин хочет, чтобы ты убил его этим. Не сегодня — потом.

Раскольников взял оружие. В голове стучало: «Бежать? Убить? Или…» Он посмотрел на портрет Шабарина. Своего возможного отца. Экипаж тронулся. Ксения сидела напротив, нервно теребя складки платья.

— Кто ты на самом деле? — спросил Епифаний.

Девушка устало улыбнулась:

— Не важно. Тебе важнее знать, что никогда наш хозяин и граф Шабарин друзьями не были. — Она наклонилась ближе: — Однако главная тайна в другом… Ты действительно можешь быть его сыном.

Экипаж резко качнулся, выезжая на Невский проспект. Голова Раскольникова шла кругом, а где-то впереди уже виднелись огни комитетского дворца. Игра входила в решающую фазу.

Глава 20

Карета подпрыгивала на неровностях мостовой, и каждый толчок отдавался в висках Епифания резкой болью. Он сжал подлокотники до побеления костяшек, чувствуя, как электрических фонарей казалось вырезанным из мрамора — красивым, но безжизненным.

— Ты должен запомнить каждое слово, — шептала она, поправляя перчатку. Ее муаровый ридикюль лежал на коленях, прикрывая маленький револьвер. — Ты — внебрачный сын Шабарина, рожденный в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году от балерины Мариинского театра Натальи Аркадьевны Воронцовой. После рождения тебя отправили в Швейцарию, в пансион доктора Мюллера. Теперь ты вернулся, чтобы найти отца.

Раскольников сглотнул ком в горле. Его руки дрожали, хотя он изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— А если он не поверит? Если спросит о деталях? Я ведь ничего не знаю про этот пансион…

Ксения резко открыла ридикюль. Внутри, среди кружевных платочков и флакончиков с духами, лежал миниатюрный портрет в золотой оправе.

— Это твоя мать. Умерла от чахотки через год после твоего рождения. Все документы есть — метрики, письма, даже расписка кормилицы. — Она щелкнула замком. — Лопухин тридцать лет готовил эту операцию. Каждая деталь продумана.

За окном замелькали огни комитетского дворца. Епифаний почувствовал, как сердце бешено колотится в груди.

— Ты же сама сказала, что это все ложь. Что никакой балерины не было…

— Не твое дело, что было, а чего не было, — резко оборвала его Ксения. Ее голос стал жестким. — Твоя задача — сыграть свою роль. Или ты думаешь, Лопухин оставит тебе выбор? — Она наклонилась ближе, и он почувствовал запах ее духов — дорогих, с горьковатым оттенком. — После дела ты либо будешь богат и свободен, либо тебя найдут в канаве с перерезанным горлом. Понял?

Зал сиял, как драгоценная шкатулка. Хрустальные люстры, подвешенные к золоченым потолкам, отражались в высоких зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Гости в расшитых золотом мундирах и платьях с турнюрами плавно двигались под звуки вальса, их смех и шепот сливались в равномерный гул.

Раскольников замер у входа, чувствуя, как поджилки дрожат. Он никогда не видел такой роскоши — даже в театре, куда однажды пробрался, чтобы стащить кошелек у какого-то купца.

— Не пялься, как деревенщина, — прошипела Ксения, незаметно толкая его под локоть. Ее пальцы впились в его руку с силой, неожиданной для такой хрупкой на вид девушки. — Вон он, у третьего окна. Серый фрак, орденская лента через плечо.

Епифаний перевел взгляд. У высокого окна, слегка отгородившись от толпы, стоял… Шабарин. Он был выше, чем выглядел на портретах — почти двухсаженный, с прямой, как шпага, спиной. Седые виски и глубокие морщины у рта придавали его лицу строгость, но в глазах светился живой, острый ум.

— Иди, — прошептала Ксения. — Помни — два поклона, затем — фраза о матери. Никаких лишних слов.

Епифаний сделал шаг вперед и вдруг замер. Ноги будто приросли к паркету.

— Я… я не могу, — прошептал он. — Он же сразу поймет…

Ксения резко сжала его локоть так, что он чуть не вскрикнул от боли.

— Слушай, мразь, — ее шепот стал ядовитым, — либо ты сейчас идешь и делаешь, что сказано, либо я лично закапываю тебя в подвале Лопухина. Ты ведь видел, что он делает с теми, кто его подводит?

Вспомнив окровавленный мешок, который на прошлой неделе вынесли из дома на Мойке, Епифаний заставил себя двинуться вперед.

Шабарин обернулся, когда Раскольников, запинаясь, произнес заученную фразу:

— Ваше сиятельство… Простите за беспокойство, но я должен поговорить с вами наедине. Это касается… Натальи Воронцовой.

Глаза канцлера сузились. Он молча оглядел юношу с головы до ног, задержав взгляд на искусно подправленных чертах — чуть приподнятых скулах, аккуратно сформированном подбородке, даже на той самой родинке на левой щеке, которую добавили всего три дня назад. Непонятно только — зачем.

— Интересно, — наконец произнес граф. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная нотка. — Пойдемте в кабинет. Там будет… приватнее.

Они шли по длинному коридору, и Епифаний чувствовал, как колени подкашиваются. Шабарин двигался легко и бесшумно, словно хищник. Его тень, падающая на стены от электрических ламп, казалась огромной и угрожающей.

Кабинет оказался небольшим, но роскошным. Красное дерево, кожа, золотые канделябры. Шабарин закрыл дверь и повернулся к Раскольникову.

— Ну что ж, молодой человек. О чем вы хотели поговорить?

Епифаний вдруг рухнул на колени.

— Ваше сиятельство… меня подослали убить вас! — Он судорожно вытащил кинжал, спрятанный в складках фрака, и швырнул его на ковер. — Это все Лопухин! Он сказал, что я ваш сын, что вы бросили мою мать… но я нашел документы… Он лжет!

Шабарин не дрогнул. Его лицо оставалось невозмутимым, только глаза стали холоднее.

— Лопухин? Интересно. Я думал, он давно умер.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Ксения с маленьким револьвером в руке.

— Глупец, — прошипела она. — Разве не видишь, что это не Шабарин!

Выстрел грянул неожиданно — но не в «Шабарина», а в Епифания.

* * *

Я вошел, когда юнец уже хрипел на полу, хватаясь за живот — кровь быстро растекалась по дорогому персидскому ковру, образуя темное, блестящее пятно. Отпустил своего двойника, как всегда, превосходно исполнившего свою нелегкую работу.

— Ваш сын умирает, Алексей Петрович, — усмехнулась Ксения. — А вы смотрите на него, как на собаку, угодившую под трамвай.

Ее голос звучал почти игриво. Я проигнорировал ее слова, нажав кнопку на столе и только тогда сказал:

— У меня никогда не было такого сына. И не могло быть… Мои сыновья, слава Богу, люди значительные, уважаемые в обществе… Облапошили этого дурачка, думаете и меня облапошить?

Ксения выронила револьвер, который все еще держала в руке. Ее лицо вдруг стало белым, как мел.

— Как… Вы все знали с самого начала?

Я посмотрел на часы, что стояли на каминной полке.

— Ваш хозяин мертв. Уже целый час. Сердечный приступ. Очень своевременный, надо сказать.

В потайную дверь прошли два человека в штатском.

— Возьмите ее. И вызовите врача с медбратьями. Ковер убрать.

Когда щитоносцы увели девчонку, я наклонился к умирающему парню.

— Лопухин ненавидел меня по многим причинам, но более всего за то, что я разгромил его коррупционную сеть в шестьдесят втором… И он лгал тебе. — Я достал из сейфа папку. — Твои настоящие родители бывшие крепостные, завербовавшиеся в старательскую артель на Аляске. Надо отдать Лопухину должное, он проделал громадную работу, отыскивая среди сирот того, кто на меня похож.

Раскольников захрипел.

— Поч… почему…

— Чтобы я, узнав «внебрачного сына», ослабил бдительность. — Я закрыл папку. — Он снова просчитался.

Вошел доктор и два здоровенных медбрата с носилками. Врач наклонился к умирающему. Прощупал пульс. Покачал головой. Потом — кивнул санитарам: забирайте. Еще одну подстреленную пешку погрузили на носилки и унесли.

Как странно. Тридцать лет Лопухин вынашивал месть. Тридцать лет он копил ненависть, как скряга золото, тратя состояние на подкуп чиновников, подделку документов, поиски моего — «сына». И все ради чего? Чтобы подослать ко мне жалкого воришку с подправленной мордахой?

Я взял со стола фотографию. Тот самый портрет «матери» Епифания. Хорошая работа. Отличная, даже. Но я-то знаю, что Наталья Воронцова, балерина Мариинки, умерла девственницей. От тифа. В 1867-м. Я присутствовал на ее похоронах — красивая девушка, талантливая танцовщица. Никакого ребенка у нее не было и быть не могло.

В 1858 году Иволгин-старший, ныне покойный, и его дружки пытались меня убрать. Понятно — не вышло. «Щит» сработал безупречно. Я знал, что и непримиримый старик — отец капитана Иволгина — не кукловод, а лишь одна из марионеток и потому приказал Степану прекратить расследование.

Какой смысл выдергивать побеги, оставляя корни? Я знал, что одна из фигур осталась в тени и предоставил ей возможность действовать, дабы вывести оную из тьмы. И фигура эта вскоре проявилась. Ею, вернее, им оказался недобитый обезумевшей Анной Шварц бывший жандармский полковник Лопухин.

В 1862 году, когда «Щит» разоблачил коррупционную схему с казенными подрядами — миллионы были украдены у армии — он оказался замешан в ней и потеряв состояние, поклялся отомстить. Тогда я «пожалел» его — не стал предавать суду. Потому что верил — он не успокоится, даже отправившись на каторгу — мыть золото на Аляске.

Дверь тихо скрипнула. Вошел Седов, его лицо было усталым, но довольным.

— Лопухин действительно умер своей смертью. Сердце.

Я кивнул. Конечно, своей. Как и все в этом деле. Да и каждый умирает своей смертью, не чужой, а живут только дела.

— Что — девица?

— В «Крестах». Дает показания. — Седов усмехнулся. — Уверяет, что она действительно думала, что вы поверите в эту историю с «сыном».

Я промолчал. Огромная власть — это не только большая ответственность, но и непрерывный риск. Наверное, кому-то кажется, что я слишком беспощаден. Не делаю скидок на обыкновенные человеческие слабости, не прощаю ошибок, не верю в раскаяние.

Удивляться здесь нечему. Приходилось видеть, что случается с теми, кто может позволить себе такую роскошь, как вера в добрые намерения и светлые чувства. Когда враги хотят тебя уничтожить, именно на чувствах они и играют. Или — пытаются играть.

Россия, а тем более — мир, не место для проявления слабости. Особенно сейчас, когда мы стоим на пороге нового века. Электричество, радиосвязь, самолеты, атомная энергия… Все это слишком важно, чтобы рисковать из-за сантиментов.

Я сказал Седову:

— Похороните этого дурачка под его настоящим именем. И найдите его родных. Если живы.

— Будет сделано, Алексей Петрович. Хочу напомнить, что в банде Лопухина были не только эти двое… Как бы не разбежались, крысы.

— Никто уйти не должен, Степан Варахасьевич, — сказал я. — Однако, сам понимаешь, нити не должны быть отсечены. Выявляйте связи, как бы высоко или далеко они не вели.

На столе зазвонил телефон. Вертушка с Двуглавым Орлом на корпусе. Я поднял трубку. Голос государя:

— Алексей Петрович, видел сегодняшнюю газету? Пруссаки объявили о новых опытах с ураном…

— Да, ваше императорское величество. Пусть пишут. Хуже будет, когда перестанут.

* * *

Я стоял у окна в своем кабинете, наблюдая, как тучи сгущаются над Невой. В руках у меня была только что доставленная депеша из Берлина. Прусские физики научились обогащать уран. Прусские газеты скромно об этом умолчали.

— Ваше сиятельство, Менделеев и Циолковский ждут в лаборатории, — доложил секретарь.

— Позвони в гараж, пусть подадут «Руссо-Балт» во двор. И чтобы Седов был на месте через час.

Дождь уже вовсю лупил в окна, когда я вошел в помещение Особой группы при ИИПНТ. В лаборатория царил творческий хаос из книг, журналов, чертежей и разнообразной аппаратуры.

Менделеев, сгорбившись над столом, что-то яростно исправлял в расчетах. Циолковский, со своим вечным слуховым аппаратом, возился с какими-то проводами. Они даже не заметили моего появления, пока я не постучал тростью по металлическому штативу.

— Ваше сиятельство! — Менделеев вскочил, смахивая со лба седые пряди. — Мы как раз…

— Я знаю, Дмитрий Иванович. — Я снял перчатки, подойдя к столу. — Показывайте, что у вас есть.

Циолковский разложил передо мной чертежи. Его руки дрожали — не от страха, а от возбуждения.

— Вот схема цепной реакции. Если мы сможем контролировать процесс деления ядер…

— Сколько? — прервал его я.

— Пять килограммов урана двести тридцать пять дадут энергию, равную… — Менделеев начал что-то вычислять.

— Я спрашиваю не о формулах, господа. Когда будет готова бомба?

В комнате повисла тишина. Даже дождь за окном будто притих.

— Год, — наконец сказал Циолковский. — Может, полтора, но, ваше сиятельство, вы понимаете…

Я покачал головой.

— Может статься, что у нас не будет полутора лет! Пруссаки уже на пороге открытия. Об этом свидетельствует то, что их пресса перестала писать об этом. — Я развернул перед учеными свежий номер «The Times». — «Перспективы применения атомной энергии»… Англичане вкладывают миллионы в свои исследования, но раз уж появляются такие статьи, до практического результата им еще далеко… Так что, работайте, господа! Россия на вас надеется. Царь на вас рассчитывает. Я в вас верю. Любые ресурсы. Любые люди. Одно условие, самое позднее — к марту должны быть все расчеты по критической массе. При этом я буду вынужден разделить вас, господа. Дмитрий Иванович останется здесь, в Петербурге, а вам, Константин Эдуардович, придется отправиться на Урал. Там сейчас создается закрытый институт по ядерным исследованиям. Строится завод по обогащению урана и испытательный полигон.

— Я готов! — откликнулся Циолковский.

— Простите, что приходится отрывать вас от семьи, от работ по конструированию цельнометаллического дирижабля, но нам необходимо опередить западноевропейские державы в области атомной энергии. Ведь если пруссаки или, хуже того, англичане первыми создадут атомную бомбу, можно не сомневаться — против кого они ее применят в первую очередь. Собирайтесь, Константин Эдуардович, отправиться нужно будет уже завтра. У вас, Дмитрий Иванович, помимо работы над нашим «Прометеем», будет еще одна роль, но о ней мы поговорим позже.

Наши геополитические соперники не могли не понимать, что в Российской империи ведутся аналогичные исследования, а глухое молчание в отечественной прессе лишь подтверждало эту догадку.

Поэтому мы с Менделеевым разыграли целый спектакль. Пресс-конференции о — новых источниках энергии. Публикации в научных журналах и популярных журналах. Всюду писалось, что мы работаем над некими «атомными машинами».

Дмитрий Иванович по моему заказу разработал даже вполне убедительные схемы таких машин, а иллюстратор «Электрической жизни», художник Фитингоф, сын давно умершего министра финансов, которые так и не узнал, что был разоблачен, как предатель, нарисовал их для прессы — танки, самолеты, корабли.

Во время визитов ко мне, Менделеев показывал настоящие расчеты и схемы.

— Вот схема бомбы, — говорил он, разворачивая чертежи. — Вот примерные последствия взрыва… Ударная волна, световое излучение… Радиус поражения — пять верст.

Это было то, что нужно. Можно было дать команду на изготовление «Факела», так мы решили назвать нашего атомного первенца. И наконец, 15 мая я получил депешу. Всего три слова: «Факел» готов к испытанию'.

Я выехал на Урал немедленно. Литерный мчался без остановок. Хотя состав ничем не выделялся среди обычных пассажирских. Если не считать того, что ему всюду давали зеленый свет, пропуская в первую очередь. Тверь, Москва, Владимир, Казань — поезд шел на Восток.

Полигон встретил меня грязью и холодным ветром. Вокруг на десятки верст ни одного поселения. Только — тайга и каменистые осыпи. Циолковский, похудевший, с лихорадочным блеском в глазах, указал на вышку в полутора верстах от места, где мы с ним остановились.

— Изделие уже смонтировано, — сказал он, — но кабели пока что не подключены. Завтра все еще раз перепроверим. И будем ждать вашего приказа, Алексей Петрович.

— Прежде всего — безопасность участников испытаний, — сказал я. — Я привез новейшие костюмы химической и радиационной защиты и счетчики Вернадского. Каждый из сотрудников на полигоне должен быть снабжен ими. Без исключения. Кроме того, еще раз проверьте пункты дезактивации. И пусть госпиталь в Полыни находится в состоянии полной готовности.

Полынью был назван город, который находился в трехстах верстах от полигона. Разумеется — в честь Звезды Полынь из «Откровения Иоанна Богослова», а не горькой травы, известной также под названием чернобыль.

Эпилог

Холодное утро встретило нас серым туманом. На полигоне спешно завершали строительство городка — два десятка домов, в том числе — и каменных. В сараях — скот, зараженный сибирской язвой. Вокруг — два ряда колючей проволоки, а по дальнему периметру — блокпосты. И никаких случайных свидетелей.

Циолковский вышел мне навстречу. За сутки он словно постарел на десять лет — глаза красные от бессонницы, пальцы в ожогах от работы с ураном.

— Все готово, — его голос звучал хрипло. — Кабели подключены.

Я посмотрел в сторону бетонного бункера, который находился в семи верстах от эпицентра.

— Вы уверены, что изделие сработает?

Константин Эдуардович усмехнулся:

— Нет. Никто не может быть в этом уверен, пока это… не произойдет.

— С полигона всех убрать. Я буду наблюдать из бункера. Вместе с вами.

С этими словами я направился к вездеходу на танковом шасси. Корпус его был обшит свинцовыми пластинами. Тяжело переваливаясь на неровностях уже изрядно разбитой дороги, вездеход доставил нас к глубокой бетонированной траншее, что вела к дверям.

По ней, мы спустились в бункер. Толстенные бетонные стены, крошечные смотровые амбразуры с затемненными стеклами. На столе — пульт управления. На стенах — шкалы приборов, которые должны будут зарегистрировать перепад давления, сейсмическую активность и уровень радиации.

Заквакал полевой телефон. Циолковский взял трубку. Выслушал. Повернулся ко мне.

— Персонал полигона эвакуирован, ваше сиятельство.

Я кивнул.

— Начинайте.

Он кивнул. Включил микрофон. Его голос, усиленный громкоговорителями, полетел над полигоном:

— Внимание, начинается проведение испытания. Напоминаю, находится в зоне смертельно опасно. Если вы остались в ней, немедленно воспользуйтесь защитными траншеями. Даю отсчет с девяти до ноля… Девять, восемь, семь…

Даже сквозь стены снаружи донесся душераздирающий вой сирены. Палец человека, который приехал в столицу Империи, чтобы строить дирижабли, а теперь возглавляет испытание атомной бомбы, чуть подрагивал над кнопкой.

— Шесть, пять, четыре…

Я надел поверх защитного шлема с забралом из освинцованного стекла, беспросветно черные очки. Подошел к одной из амбразур.

— Три, два, один, ноль! Пуск!

Вспышка в полной тишине. Даже через темные стекла он резал глаза, как будто кто-то поджег само солнце. Я инстинктивно зажмурился, но ослепительная белизна прожгла веки. А потом пришла ударная волна, грохот которой поглотил все иные звуки.

Бункер содрогнулся, будто по нему ударил гигантский молот. Стекла амбразур треснули, с потолка посыпалась пыль. Где-то далеко, за толщей бетона, ревел ветер, вырывающий деревья с корнями.

Я открыл глаза. На горизонте, там, где секунду назад была вышка с бомбой, теперь поднимался столб огня. Он рос с каждой секундой, превращаясь в гигантский гриб, черный, маслянистый, уродливо-прекрасный. Его верхушка уже касалась пылающих облаков.

Я снял очки. Циолковский — тоже. Его трясло.

— Боже, Алексей Петрович, что мы с вами сотворили⁈

Я не ответил. В мозгу у меня все еще пылало новое солнце, огненным столбом пожирающее небо. Я думал только об одном — не сделай мы этого, такое «солнце» могло бы взойти над Санкт-Петербургом, Москвой, Екатеринославом. Теперь мы будем диктовать условия.

Мы молча ехали обратно. Циолковский не мог говорить — потерял голос от потрясения. Я смотрел в узкое оконце вездехода, где закатное солнце пробивалось сквозь пепельное небо.

В Петербурге меня ждал Седов.

— Ну что, ваше сиятельство? — спросил он.

Я достал из портфеля пачку фотографий, сделанных сразу после взрыва. На ней — выжженная земля, черное небо и этот гриб, нависший над миром, как тень будущего.

— Разошлите это всем посольствам. Без комментариев.

Он взял фото, побледнел, но кивнул.

— А что дальше?

Я подошел к окну. Где-то там, за тысячу верст, Берлин, Париж, Лондон еще не знали, что недавно родилось на Урале, но скоро узнают.

— Дальше, Степан Варахасьевич, они будут говорить с нами иначе.

Через неделю кайзер Вильгельм отменил военные маневры у нашей границы. Через месяц английский флот ушел из Балтики. Меня же тревожили иные мысли. Я думал о своих детях и внуках.

Петр Алексеевич Шабарин водил на ледоколе «Святогор» полярные конвои и очень ждал появления ходового атомного реактора. Ведь «атомные машины» не просто придумка для отвода глаз.

Алексей Алексеевич Шабарин в Ракетном институте, под началом старика Константинова, работает над новыми сверхмощными ракетами, мечтая достичь мировых пространств. Ведь та первая «бегущая звездочка» была лишь случайностью и мелькала в небе недолго.

Елизавета Алексеевна Шабарина занимается медицинскими исследованиями, мечтая спасти человечество от всех тяжелых заболеваний разом. Пирогов был ее первым наставником.

Елизавета Дмитриевна нянчит трех внуков — Мишеньку, Алешеньку и Сашеньку. Она у меня все такая же красавица. А я для нее — надеюсь — хороший муж, несмотря на вечную свою занятость. И вообще — я счастлив. Достиг больше, чем ожидал. И век XIX в этой версии истории стал для меня родным.

Друзья, цикл о Барине Шабарине завершен! Если вам понравился цикл — напишите в комментариях к первой книги свои впечатления!

Ну а мы готовы предложить вам нашу новинку:

1682 г. Вокруг произвол и беззаконие. Стрелецкий бунт? Не можешь предотвратить — возглавь! Но на своих условиях. Лично воспитаю Петра — или погибну снова

https://author.today/reader/475541/4451330

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин-Шабарин 9

Content

Барин-Шабарин 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene