Костадин Кюлюмов

БЕССОННЫЕ НОЧИ

Рассказы и роман

БЕССОННЫЕ НОЧИ

Рассказы

УРОК ВЕРНОСТИ

Начало было действительно трудным.

Прошло уже два месяца, как мы взяли власть в свои руки, но все еще не было мира, не было спокойствия. То в одном, то в другом месте появлялись защитники старой власти — бежавшие было головорезы или поначалу напуганные бывшие господа. Наши люди падали от усталости, но не унывали: они знали, что защищают себя, свой народ, свое будущее.

Это было 20 ноября 1944 года. Мы только что возвратились в казарму после многодневного похода по Пиринским горам, где, по сообщению из Софии, немецкое командование выбросило с воздуха разведывательно-диверсионную группу.

И вновь тревога.

— Калин, направляйтесь в монастырь! — передали из околийского совета.

Мы быстро разобрали оружие и выскочили во двор. Усталость как рукой сняло.

В те тревожные после 9 Сентября дни только что сформированная народная милиция была малочисленной и совершенно не имела опыта борьбы с контрреволюцией. Поэтому наше подразделение, хотя и называлось гвардейским батальоном, усиленным добровольцами, продолжало действовать как партизанский отряд, выполняя задания по оказанию помощи милиции в защите народной власти.

Вот и сейчас мы по команде бросились к монастырю на окраине города. Наконец последний квартал остался позади, и мы, едва переводя дух и обливаясь потом, уже поднимались на крутую гору, за которой находился монастырь. Только теперь я начал понимать причину тревоги.

Как стало известно позже, рано утром к помощнику старосты села Делгево пришел крестьянин и рассказал, что в ночь на 15 ноября в монастырь «Святая богородица», расположенный в живописной долине в двух-трех километрах от города, нагрянули шестеро неизвестных. Крестьянин утверждал, что он разговаривал с незнакомцами и те якобы объяснили ему, что они — демобилизованные солдаты 57‑го пехотного полка 16‑й пехотной дивизии, прибывшей в Неврокоп, и что поп Кордев разрешил им пожить несколько дней в одной из келий монастыря. Эти объяснения вызвали у крестьянина сомнение, и он поспешил в совет общины. Помощник старосты немедленно доложил об этом в околийское управление и начальнику милиции, а тот, молодой и неопытный, как и все мы в те годы, не долго думая направил в монастырь милицейскую группу, чтобы проверить факт и выяснить личности неизвестных. Потом, вспомнив о сообщении из Софии, он решил, что это и есть немецкие парашютисты, и, осознав свою поспешность, сразу попросил помощи. Но было уже поздно…

Мы бежали по склону горы Хамам, ноги у нас подкашивались, но мы очень спешили, и каждый из нас стремился быть впереди. Преодолев крутой подъем, мы едва перевели дух. В долине мы уже видели монастырь. Прислушались — тишина. И вдруг — оглушительный взрыв гранаты. Послышались автоматные очереди. Наша цепочка заколыхалась, как от взрывной волны. Мы начали быстро спускаться в долину. Теперь уже было не до выяснения обстановки. Нас уже ничто не могло остановить. Мы бежали, перепрыгивая через канавы и валуны, продираясь сквозь кустарник. Нами владела одна мысль: без нашей помощи может случиться непоправимая беда. Мы не знали, как будем действовать, достигнув обвалившихся стен полуразрушенного старого монастыря. Где укрылись бандиты, а где залегли наши, тоже никто не знал. Все бежали с одной мыслью: выручить своих.

Мы остановились на опушке леса и залегли. В первое мгновение ничего нельзя было понять. Стрельба слышалась отовсюду: из-за монастырской ограды и из лесу. Строчили из автоматов, гремели винтовочные и пистолетные выстрелы, рвались гранаты — все сливалось в общий гвалт.

Однако людей не было видно. Неожиданно в стороне от меня появился мужчина в полувоенной одежде. Он оглянулся, словно искал кого-то, и разом выскочил на поляну. На рукаве у него я заметил зеленую ленту с отчетливо обозначенными белыми буквами «ОФ-НМ» (Отечественный фронт — Народная милиция). Я узнал его. Это был рабочий лесного хозяйства, а теперь — милиционер. Мурашки побежали у меня по спине. Около него свистели пули, срезая траву и вспахивая землю. А он, презирая смерть, бежал все дальше, направляясь к монастырской стене, откуда все яростнее вели огонь. Добежав до середины поляны, он вдруг подпрыгнул — и тут же упал. Я попытался приблизиться к нему, но увидел, что он начал быстро ползти. Укрывшись за большим валуном примерно в двадцати метрах от ворот монастыря, он открыл огонь из винтовки. В этот момент разорвалось несколько гранат. Неожиданно ворота монастыря открылись, и двое гражданских, стреляя из автоматов, направились через поляну в нашу сторону, решив вырваться из окружения и скрыться в лесу.

Спрятавшийся за валуном милиционер не мог отойти назад. Бандиты бежали прямо на него, не переставая стрелять. Он стрелял из винтовки. Открыли огонь и мы, но они, будто бронированные, продолжали бежать. Расстояние быстро сокращалось. Оставалось несколько шагов до нашего милиционера. Казалось, они вот-вот его растопчут. Вдруг он вскочил, словно подброшенный пружиной, и ринулся в нашу сторону. Он бежал, виляя из стороны в сторону, делая неимоверные зигзаги. Они стреляли ему вдогонку, но он, казалось, и не собирался падать. Последний прыжок — и он укрылся за деревом. Мгновенно обернувшись, он тут же выстрелил. Один из бандитов рухнул на землю. Его напарник рванулся в направлении милиционера Андона из околийского управления. И тут кто-то крикнул:

— Смотри… под сосной он!

Андон быстро переполз на другое место (он всегда был очень подвижным), вскинул карабин. Бандит готов был уже скрыться в лесу, но вдруг запнулся и, неловко раскинув руки, упал навзничь. Однако его автомат, как ни странно, продолжал стрелять до тех пор, пока не кончились патроны в магазине.

Затем все вдруг стихло, не было слышно ни звука. Над поляной стоял неприятный запах пороха. На траве лежали два убитых бандита.

Но где остальные? Ведь их было шестеро? Может, они укрылись в монастыре и теперь наблюдают из окна? А ведь туда ушли три наших милиционера и помощник старосты! Почему они не возвращаются? Почему их не слышно?

Мы ждали, прислушиваясь к каждому шороху, и страшное предчувствие охватывало нас. Наконец, не выдержав, мы поднялись и молча направились к воротам монастыря.

Высокие монастырские ворота в нескольких местах зловеще зияли пустотой. Клочьями висело разорванное гранатами железо. На наш зов никто не откликнулся. Мы решили войти внутрь и в этот момент увидели помощника старосты. Его правая рука была изуродована, вся в крови.

— Другие убиты, — с трудом произнес он и опустился на землю возле осыпавшейся от времени стены с отметинами пуль. Немного успокоившись, он сбивчиво рассказал, как все это произошло.

Восемь милиционеров из группы расположились вокруг монастыря. Трое других и сам помощник старосты решили проверить внутренние помещения. Они знали, что неизвестные находятся в пятой келье, и пошли туда.

Поднялись на верхний этаж, нашли нужную дверь и без стука отворили ее. Прямо на полу, на подстилке, лежали четверо.

— Руки вверх! — крикнул один из милиционеров.

Застигнутые врасплох, неизвестные покорно подняли руки. Оружия при них не было видно, рядом находились лишь вещевые мешки. Помощник старосты оставил двух милиционеров охранять задержанных, а сам с третьим милиционером отправился проверять другие кельи и чердачные помещения. Не успели они выйти за дверь, как раздалась автоматная очередь и сраженные милиционеры рухнули на пол. Затем, распахнув дверь, бандиты открыли пальбу по коридору. Раненный в правую руку помощник старосты и сопровождавший его милиционер заскочили в ближайшую комнату. К ним на помощь поспешил милиционер Волканов, но сразу же был ранен в грудь. Вражеской пулей был сражен и милиционер Чолев.

Бандиты попытались выйти из кельи, но огонь преграждал им путь. Тогда они пошли на хитрость. Один из них поднял руки и, уверяя, что он монах, попросил разрешения уйти. В этот момент другой бандит попытался выстрелить, но наш милиционер опередил его. А тем временем и «монах» выхватил пистолет. Однако точным выстрелом милиционер уложил и этого бандита.

Двум другим бандитам удалось вырваться за монастырскую ограду. Они и лежали теперь на краю поляны. В результате стычки четыре бандита были уничтожены. Мы потеряли троих товарищей, двое были ранены.

Как окаменевший, я стоял и смотрел на погибших товарищей. Я знал их всех троих. Они лежали неподвижно: двое — на спине, а третий — ничком, раскинув руки. Я смотрел на них и не мог поверить, что их уже нет в живых. Защищая народную власть, они погибли совсем молодыми.

Они стали жертвой нашей поспешности и неопытности. Тогда у нас был только энтузиазм и желание биться с врагами, а умения грамотно выполнить поставленную задачу не хватало. А ее можно было подчас решить даже без единого выстрела. Но мы спешили, не проявляли терпения и выдержки. Для меня, как и для всех нас, важно было бить врага, а как — этого никто еще не знал и никто не мог подсказать. Тогда не было детально разработанных инструкций и наставлений. Все решалось и выполнялось по собственной инициативе, как подсказывала нам совесть.

При осмотре установили, что оба милиционера погибли в келье из-за своей беспечности, так как охраняли задержанных бандитов, держа винтовки на ремне за спиной. Среди многочисленных вещей диверсантов нашли две радиостанции, шифры, несколько тысяч левов, гранаты, патроны и большое количество золотых монет.

Кроме четырех автоматов, подобранных возле убитых бандитов, в келье были обнаружены еще два автомата английского производства. Диверсионная группа, вероятно, состояла из шести человек. Но куда девались еще двое? Кто они? На эти вопросы сразу ответить нам не удалось.

Из опроса крестьян, живших в монастыре, выяснилось, что один из бандитов был знаком с наместником архиерея попом Кордевым. Святой отец и сам несколько раз навещал незнакомцев.

Скорбя по погибшим товарищам и горя желанием отомстить за них, мы возвращались в Неврокоп. Там мы нашли попа и обыскали его. Золотые монеты, найденные у него, были точно такими же, какие находились у диверсантов. От Кордева мы узнали имя одного из скрывшихся бандитов. Это был барон Черкасов. Сын белогвардейца, он учился в русской гимназии в Софии, но из-за плохой успеваемости оставил учебу и поступил на работу. Потом ушел в Люлинский монастырь, позже работал смотрителем на оросительной системе в Неврокопе и служил агентом полиции. Затем он вновь становится монахом, обосновавшись в монастыре на окраине города Серес, одновременно являясь платным агентом немецкой разведки. В последующем бежал на Запад и вскоре оказался в Вене на улице Терезианумштрассе, 18, где тогда размещалась резиденция немецкой разведки во главе с Болманом и Клаусом. После небольшой подготовки была сформирована разведывательно-диверсионная группа, и ее руководителем назначили барона Черкасова. В состав этой группы вошли Ненов (студент Венского архитектурного института, он же заместитель барона), Иванов, Стамов и радисты Халилов и Захиров.

13 октября, получив две радиостанции, автоматы, пистолеты, гранаты, деньги, золото, а также все необходимое снаряжение и запас продуктов питания, разведывательно-диверсионная группа в сопровождении двух офицеров немецкой разведки — Добека и Гёбела — вылетела из Вены.

— Ваша основная задача, — давал последние указания капитан Гёбел барону, — установить связь с антикоммунистическими группами в горах Южного Пирина; подготовить площадки для посадки самолетов и приема парашютистов, активизировать деятельность агентуры в Софии и других городах…

— …Господа, события на фронтах носят временный характер! — убеждал в это время остальных агентов Добек. — Война скоро кончится, и каждый из вас будет иметь возможность жить в Великой Германии…

Поздним вечером самолет сделал посадку на одном из аэродромов. Утомленные полетом агенты были размещены в отеле, а на следующий день в сопровождении уже других немецких разведчиков они отправились на грузовике дальше, в сторону Пирина…

В Ограждене диверсанты встретили крестьянина в рваной одежде. На плече он нес топор и сумку, следом за ним шел осел. Крестьянин поздоровался с незнакомцами и поделился с ними куском хлеба.

После этой встречи диверсанты решили передвигаться днем, выдавая себя за югославских партизан прибывших в Болгарию на поиски работы. Так, от села к селу, и шли диверсанты. Крестьяне делились с ними продуктами. Диверсанты спешили к Южному Пирину. В деревне Палат подошедшие к ним крестьяне потребовали у них документы. Разгневанные бандиты схватились за пистолеты и начали кричать:

— Вот как вы встречаете югославских партизан!..

Черкасов, подняв руку, остановил своих людей и сказал:

— Не трогайте их! Они ведь не знали. Но пусть теперь покажут, какие они патриоты! Сейчас им представляется такой случай!

Крестьяне начали извиняться, накормили их, а потом, чтобы гости не шли пешком, дали им двух ослов и лошадь и направили с ними двух мальчуганов — Петра и Гошо, чтобы те, проводив «гостей», пригнали в село скотину.

Итак, диверсанты продолжали свой путь. Пирин уже блестел снежными вершинами перед их глазами. Мальчики сопровождали бандитов до заброшенной избушки Велибит. Постепенно дети поняли, что эти люди не те, за кого они себя выдавали, не югославские партизаны. Диверсанты развернули радиостанцию и попытались установить связь со своим центром, но тот почему-то не отвечал. Петр и Гошо стали плакать и умолять, чтобы их отпустили домой, но бандиты решили расправиться с мальчиками и, намазав на хлеб отравленное свиное сало, дали его детям. Мальчики начали есть, но, почувствовав горечь, выплюнули хлеб и бросились к реке, чтобы прополоскать рот. Тогда бандиты решили пристрелить их. Барон и еще один диверсант из его банды повели детей к лесу. Петр и Гошо поняли, что их ожидает. Переглянувшись, они договорились бежать, и по сигналу, поданному кем-то из них, мальчишки бросились в разные стороны. Эхо выстрелов заглушило топот их быстрых ног, но лес укрыл детей. Это случилось под вечер 11 ноября.

К этому времени нам стало известно, что в горах Пирин скрываются фашистские парашютисты. Наши группы прочесали все старые партизанские тропы, обшарили все ямы, пропасти и обрывы, высоты и заросли, но безрезультатно. Одна из наших групп обнаружила возле хижины еще не потухший, тлеющий костер, оставленный бандитами, и сковороду, на которой они готовили пищу, но самих диверсантов и след простыл.

13 ноября завыл ветер, пронизывающий пиринский ветер. Стало холодно. Облака затянули вершины гор. Между ветвями заиграла снежная карусель. Уставшие и подавленные неудачей, мы спустились в долину и возвратились в город.

В это время бандиты, застигнутые метелью, сбились с дороги и вышли к деревне Корнице. На следующий день к вечеру они миновали окраину Неврокопа и остановились у ворот монастыря. Постучались. Спустя немного изнутри отозвался женский голос.

Люди удивительно доверчивы! Честный человек редко думает о том, что в дверь его дома могут постучаться злодеи, которые используют радушие и гостеприимство хозяев в своих целях — чтобы вершить темные дела.

Крестьяне радовались «гостям», не зная, чем угодить.

Утром Черкасов и Ненов отправились в город, чтобы наладить связи и закупить продукты. Днем они спокойно бродили по многолюдным улицам, а вечером исчезли.

Заходили они и в ресторан «Болгария».

Наместник архиерея встретил Черкасова как своего. Зная, откуда и зачем прибыл барон, поп охотно предложил ему свои услуги. Золотые монеты, полученные от Черкасова, окончательно ослепили попа.

20 ноября, когда в монастыре разыгралась трагедия, Черкасов и Ненов находились у попа Кордева. Услышав стрельбу, они все поняли и быстро скрылись, найдя грузовик. Они уехали в Софию, где развили бурную деятельность: встречались со старыми знакомыми, с бывшими агентами немецкой разведки, инструктировали их, ставили им новые задачи. Через своих дружков Черкасову удалось получить назначение на должность технического руководителя но строительству лесных дорог. Никто не знал, где господин «технический» руководитель находился последние два-три месяца.

Барон решил, что «работа» уже налаживалась. Но он ошибся. Сообщение из Неврокопа было доведено до сведения всех отделений государственной безопасности и милиции. Товарищи в Софии вскоре напали на след барона и его дружка. 28 ноября обоих шпионов арестовали. Были также арестованы наместник архиерея и другие помощники и соучастники бандитов.

Случилось так, что через несколько лет я вновь оказался на поляне возле монастыря.

Прошли годы после той кровавой схватки с фашистской бандой. Сейчас на поляне горели костры, играли аккордеоны, звенел девичий смех, молодые люди играли в футбол. Неожиданно футбольный мяч отскочил и ударился в монастырские ворота. И в памяти вдруг отозвался тот грозный, раскатистый взрыв гранат, брошенных бандитами. Будто наяву, я услышал автоматные очереди…

А во дворе монастыря играли солнечные блики, весело звенели голоса людей.

ОПРАВДАННЫЙ РИСК

Спустя некоторое время я вновь прибыл в Неврокоп. Ездил по селам, встречался со многими людьми, с которыми познакомился еще раньше, будучи секретарем околии[1]. Среди них были разные люди — и по профессии, и по возрасту, но один отличался от всех. Звали его Кара Мустафа. Мы встречались с ним обычно по пятницам после одиннадцати. Я пил кофейный напиток из ржи или поджаренного гороха с сахарином. Иногда содержатель кафе бай Манол ухитрялся доставать рахат-лукум. Причем это случалось в те дни, когда Кара Мустафа не спеша привязывал своего коня в тени чинары у моста и степенно входил в накуренную кофейню. Хозяин кофейни сразу же извлекал свой рахат-лукум, и я уже знал, что эти два события определенным образом связаны между собой. Я еще не мог объяснить всего этого, но уже достаточно наслушался о силе и авторитете Кара Мустафы и видел, с каким уважением относились к нему все в Слаштенском районе. Кара Мустафа садился рядом со мной и, улыбаясь, уважительно здоровался, причем делал это без напыщенности и не заискивая.

— Как поживаешь, начальник? Доброго вам здоровья! Сто лет жизни!

Мы пожимали друг другу руки. Я чувствовал себя перед ним как-то неловко, будто меня сразу одевали в пижаму. Его взгляд пронизывал насквозь. Какие у него были глаза, голубые или серые, не помню, но такого мужественного, спокойного и в то же время кроткого лица, такого умения владеть собой я больше не встречал.

— Начальник, — говорил он, — по Темной долине со стороны Греции прошли кабанчики. Нам, мусульманам, они не нужны. А ты не хочешь поохотиться на них?

Мы разговаривали с ним обычно не больше десяти минут. Когда я уходил, Кара Мустафа сразу же оказывался в центре внимания всех присутствующих. Оперативный работник Сотир Атанасов, отвечающий за Слаштенский район, встречался с Мустафой чаще, чем я, и, как мне казалось, на то имелись свои причины. Атанасов еще до 9 Сентября по указанию околийского комитета партии (это мало кому известно) служил в 39‑м полку царской армии и получил офицерский чин; ему рекомендовали тогда тщательно скрывать свою связь с Рабочим молодежным союзом и партией. После победы революции он был на фронте, и его грудь украсили четыре ордена за храбрость. Я любил этого человека, и, видимо, больше всего за то, что он, как никто, умел сближаться с людьми и располагать к себе. С ним часто в задушевных беседах делились самым сокровенным. При своем громадном росте он был удивительно подвижным и ловким. Однажды Кара Мустафа позвал Сотира Атанасова на охоту. Ходили, поднимали зайцев, но никого не подстрелили. Вечером, по возвращении Кара Мустафа пригласил Атанасова к себе и угощал как самого дорогого гостя. Мустафа никогда не говорил о делах в пьяном виде, и поэтому, когда они крепко выпили, он поднял глаза и строго сказал:

— Ты, Атанасов, очень добр ко мне, но ты из органов государственной безопасности. Ты — доверенный человек, в твоих руках власть, ты можешь ходить повсюду, а я простой человек, не обижай меня…

Сотир сделал вид, будто не обратил внимания на его слова. Не понимая, куда он клонит, Атанасов предложил выпить еще, но Кара Мустафа не сказал об этом больше ни слова. Весь вечер он пел песни и рассказывал охотничьи истории.

Как-то Кара Мустафа пришел в сельскую общину и стал ждать Сотира Атанасова. Никто, кроме меня и шофера газика, не знал о прибытии Атанасова в этот день в Слаштен. Как ему стало известно об этом, я до сегодняшнего дня не могу понять. В другой раз он приготовил ужин для Атанасова, когда тот совершенно неожиданно, без всяких предупреждений, выехал в поездку по своему району. В большинстве деревень в то время и телефонов-то не было. Просто невероятно, каким образом становилось известно о выездах наших работников. Оставалось предположить, что вся усиленная деятельность врага в приграничном районе и дальше на север, до Чепино и Разлога, — дело рук людей, о которых что-то знает Кара Мустафа. Мы не имели никаких улик, даже косвенных, и постоянно пытались ухватиться за ниточку, которая вывела бы нас к бандам. А они продолжали появляться словно из-под земли и так же внезапно исчезали. Сначала бандиты расклеивали листовки с угрозой старостам, их помощникам или секретарям партийных организаций. Вскоре в одном из сел хоронили двух стариков, ставших жертвами подрывной деятельности. Вместе с повозкой они взлетели на воздух от взрыва мины. На шоссе в Садово подорвался грузовик, который вез муку крестьянам; погибли два человека. Через некоторое время после этого случая недалеко от границы подорвался на мине газик, погибли трое: два офицера и старшина. За пять-шесть дней шоссе разминировали, но в околии создалась тяжелая, напряженная обстановка; люди были напуганы, как никогда. Учителя перебрались в околийский центр. Молодой врач уехал в Софию. Перед отъездом он заявил мне, что возвратится только тогда, когда в околии исчезнут бандитские шайки. По селам ходили инструкторы околийского партийного комитета, убеждая крестьян в преимуществах кооперативного хозяйства, но все их усилия оставались безрезультатными. Помню, как-то я присутствовал на одном собрании в Огняново. Докладчик из околийского комитета бай Митью горячо объяснял:

— Кооперативный строй, товарищи, это социализм. А знаете ли вы, что такое социализм? Это — наука, товарищи! Пришло время заставить науку служить трудовому человеку… Агрономия, физика, химия… А известно ли вам, что такое химия? Представьте себе, товарищи, вот сейчас жара, земля высохла и потрескалась, скорбит и плачет земля. А если применить химию — с неба польет дождь как из ведра…

Выступая на другом собрании, бай Кольо Шуманов разъяснял:

— Когда построим социализм, мы будем иметь громадные участки и сады и на каждом участке будем выращивать одну культуру, а не так, как сейчас: ряд помидоров, ряд перца, ряд еще чего-нибудь. Нельзя так, товарищи…

Люди смеялись, качали головами, но вступать в коллективное хозяйство отказывались. И не потому, что они не понимали и не верили в новое. Нет, они просто боялись нового, их еще будоражили ветры старых времен, а они пахли порохом…

В городах и селах у нас были сотни и тысячи друзей-единомышленников, готовых помогать нам. В некоторых селах все жители от мала до велика вместе с нами вели наблюдение за лесами, борами и оврагами, заброшенными загонами для скота и хижинами в горах, но пока не удавалось напасть на след оголтелых бандитов. Мы держали под неослабным контролем наиболее подозрительных лиц в приграничной зоне, но и это еще не дало никаких результатов. К сожалению, те, кто убивал, терроризировал и наводил страх на население более двадцати деревень и сел, оставались пока за пределами нашего наблюдения. Иногда банды в двести — триста человек блокировали целые села и вступали в бой с пограничниками, стремясь увести с собой за границу целые семьи с детьми и скотом. Мы узнавали об этом в лучшем случае на следующий день.

И вот именно в тот момент, когда мы сделали первый шаг к неожиданному успеху, Сотир Атанасов совсем случайно натолкнулся на бандитов.

В этот день, как обычно, Атанасов ходил во селам. К вечеру он остановил пыливший по дороге грузовик, чтобы возвратиться в город. Однако в кабине рядом с шофером оказалась стонущая роженица, а в кузове блеяли овцы. Атанасов не захотел ехать вместе с овцами и, махнув рукой, пешком зашагал по пыльной дороге. За день он очень устал, ему страшно хотелось спать. Добравшись до опушки леса, он лег и уснул. Проснулся от холода. Была уже ночь, на небе светила луна, блестели яркие звезды. Атанасов закурил, забросил за плечи двустволку и быстрым шагом направился в ближайшую деревню. Он ужасно проголодался и спешил добраться до деревни, пока его друзья не легли спать. Неожиданно ему показалось, что в темноте прячутся люди. Он остановился, посмотрел по сторонам, прислушался. Он был уверен, что не ошибся. Сколько там пряталось людей, он не знал, но всем своим нутром чувствовал, что в лесу кто-то есть. Ему почудился даже запах мужского пота, сливовицы и жареной баранины.

Сотир Атанасов был храбрым, смелым человеком, об этом знали все, но тут он сильно испугался. У него даже мелькнула мысль, что ему пришел конец. Он живо представил себе, как, безжизненный, летит в пропасть. В такие моменты даже самый храбрый может совершить что-то нелепое, нелогичное. Атанасов обернулся в ту сторону, где почувствовал спрятавшихся бандитов, и вдруг закурил новую сигарету, осветив зажженной спичкой свое побледневшее лицо.

Когда спустя два часа он пришел ко мне и обо всем рассказал, в лице его не было ни кровинки. Я представил себе его состояние, когда он находился там, рядом со смертью, и не стал бранить его, ибо понимал, что он вернулся чуть ли не с того света. Ведь Атанасов был прекрасной мишенью, и, как выяснилось позже, его спасло лишь то, что бандиты, увидев его одного, сначала не поверили своим глазам, а потом расценили его действия как хитрый маневр…

Первое время мы имели сведения о том, где останавливаются бандиты на дневку и куда совершают переходы по ночам. Однако выходить в том направлении в ту же ночь не было смысла: бандиты имели возможность быстро уйти за границу.

Теперь мы ничего не знали о банде и не могли составить плана, как обезвредить ее. Обстановка же требовала, чтобы мы поскорее уничтожили бандитов; больше нельзя было терпеть их наглых набегов на наши села, поскольку это подрывало народную власть и наш авторитет. Было яснее ясного, что бандиты имеют убежища, что у них есть сеть помощников, но установить, кто и где они, было дьявольски трудно. Мы пробовали наладить контакт с пастухами, но получали один и тот же ответ: «Ничего не знаю, ничего не видел». И продолжали ловить ветер в поле.

Может, Атанасов был совершенно прав, когда просил разрешить ему довериться Кара Мустафе? Видимо, это было разумно. Мы два или три раза собирались у околийского начальника службы государственной безопасности Бакото, чтобы обсудить просьбу Атанасова, и каждый раз не могли решить, искренне ли поддерживает Кара Мустафа новую власть или он все-таки полностью на стороне бандитов и держит нас под наблюдением. В какой-то степени сделать определенное заключение мешали нам замкнутость его характера и исключительная сдержанность в разговорах со мною и Атанасовым. Да, мы не имели прямых улик, чтобы обвинить Мустафу во враждебной деятельности. К тому же приходилось считаться и с тем, что весь район видел в нем удалого красавца, обладателя трех жен, хозяина восьмидесяти декаров[2] табачных плантаций. Он пользовался славой превосходного наездника и прекрасного охотника. Однако наблюдения за Мустафой мы не прекращали. Особенно внимательно следил за ним Атанасов. Правда, пока не было никаких результатов. И тем не менее нам казалось, что Кара Мустафа оставался той единственной ниточкой, ухватившись за которую мы смогли бы раскрыть бандитов. Но пока все строилось лишь на догадках, на предположениях, предчувствиях. В мечети Кара Мустафу принимали первым; в селах его встречали как господина; все ему кланялись, словно были его подданными, и это еще больше усиливало наши подозрения в причастности Мустафы к дерзким бандитским налетам.

Кто знает, может, правильно Атанасов хотел действовать через Мустафу? Однажды Атанасов по собственной инициативе решил даже навестить Кара Мустафу и сказать ему: «Извини, дорогой Мустафа, что отнимаю у тебя драгоценное время. Да пошлет аллах тебе и твоим чадам всякого благополучия! Убей меня бог, но ты все знаешь о бандитах. Скажи мне, я умею держать язык за зубами. Если ты спутался с ними, твое признание будет иметь большое значение. Верь мне, тебя не тронут, и ты по-прежнему будешь спокойно охотиться на волков на своем коне…» Но, к добру или не к добру, Атанасов ни в тот, ни в другой раз не застал его дома: Кара Мустафа направился в гости к своим родственникам в Сатовче, откуда поехал в Сырницу и вернулся в село только вечером. К его седлу были привязаны две черно-бурые лисицы, четыре зайца и пустая сумка с коробком спичек.

Узнав, что Атанасов находится в их селе, Кара Мустафа в тот же вечер встретил его и, поздоровавшись как с близким человеком, сообщил ему:

— Виделся с твоим однополчанином капитаном Петковым. Жив-здоров, просил кланяться. Обещал приехать повидаться с тобой.

Капитан Петков раньше служил в полку начальником штаба, был замешан во многих темных историях, однако сумел избежать суда. Правда, из армии его уволили. Затем он бежал за границу и, по некоторым сведениям, стал работать на американцев. Атанасов почувствовал себя как в лихорадке. Теперь он окончательно убедился, что Кара Мустафа — человек Стивенса, того самого полковника Стивенса, который создал неспокойную обстановку на границе и терроризировал население четырех приграничных околий.

Кара Мустафа пригласил Атанасова в гости. В доме Мустафы ярко горели три керосиновые лампы с фарфоровыми абажурами. Среди гостей был слепой дервиш из Кырджали в изумительно чистой чалме, мастерски намотанной вокруг красной фески. Он читал изречения из корана, переводил их Кара Мустафе на болгарский язык и благословлял его по-турецки. Здесь находился и красавец священник из Доспата, известный больше умением соблазнять женщин и продавать коней, нежели усердием в духовных делах. На столе было все: запеченные серна и зайцы, цыплята, запрещенное кораном вино, брынза и баклава[3], пироги и многое другое. Гости вели себя спокойно, и казалось, все они собрались лишь для того, чтобы лучше рассмотреть и ближе познакомиться с Атанасовым. Ну а если бы они решили расправиться с ним, то для них это не составило бы никакого труда. С самого начала Сотира ни на минуту не покидало ощущение, будто безжизненные, неподвижные глаза дервиша смотрели только на него. Атанасов понял, что Кара Мустафа вводил его в круг своих знакомых, и контрразведчику было очень интересно, чем это все закончится. Про себя он уже отметил тесную близость присутствовавших, которые ни словом не обмолвились ни о происходящих в стране событиях, ни о народной власти.

Три керосиновые лампы продолжали ярко гореть. Мужчины пили вино, женщины из-за двери подавали новые яства, а Кара Мустафа с безразличным видом ставил их на стол, как бы подчеркивая, что у него собрались обычные гости. На стене висели охотничьи принадлежности и пять ружей, одному из которых, как утверждал Кара Мустафа, было более двухсот лет. Это старинное ружье принадлежало еще родоначальнику их рода — прадеду Мустафы Димо Кара. Рядом с этим ружьем висели две бельгийские двустволки, обычное одноствольное ружье и греческий охотничий карабин.

К полуночи гости поднялись из-за стола и, попрощавшись, стали расходиться. Вышел и Атанасов.

На следующий день Атанасов, словно упрекая себя в чем-то, рассказывал:

— Я ждал, что он сообщит мне что-нибудь новое. Но Мустафа молчал. Он лишь сверкал глазами, которые в темноте казались фосфорно-синими, и время от времени обнажал белые как сахар зубы. В ту ночь, примерно в половине одиннадцатого, бандиты напали на Теплен и забрали с собой одиннадцать семей вместе со всеми пожитками… Зачем же все-таки Мустафа оказывал мне такое гостеприимство, товарищ инспектор?..

Мы сидели расстроенные. Атанасов много курил и о чем-то сосредоточенно думал. А думать было о чем: ведь за этот район отвечал он, и безопасность людей во многом зависела от его умелой работы. Жителей сел все больше охватывал страх. Бандиты никак не унимались и теперь распространяли письма со страшными угрозами…

— И все же на что они надеются? — проговорил с возмущением Атанасов. — Уверен, что у них в околии нет и сотни своих людей… А все же они есть… И в этом — моя вина.

Однако никто — ни я, ни околийский начальник — тогда еще не предполагал, что развязка близка. Мы просто продолжали с утроенной энергией работать, чтобы как можно быстрее покончить с бандитами. Все мы, работники как околийского и областного управлений, так и министерства, верили, что с бандитизмом в Родопах будет обязательно покончено.

Прошло уже больше месяца напряженной работы, а результатов фактически не было никаких. Но вот однажды, когда, как мне казалось, мы исчерпали весь свой небогатый опыт и знания и собирались обратиться за помощью в областное управление, ко мне в комнату, где я спал, чуть свет ворвался Сотир Атанасов. У него был расстроенный вид.

— Товарищ инспектор, товарищ инспектор!.. — с трудом переводя дыхание, произнес он.

Атанасов был очень взволнован. Сбиваясь и путая слова, он рассказал о том, что ровно в полночь в дверь его кабинета в общинном управлении, где он спал, кто-то постучался.

— К то там? — спросил Атанасов.

— Я, Кара Мустафа! — прошептал тот хриплым голосом.

Атанасов открыл дверь.

— Убери пистолет, Сотир, — быстро проговорил Кара Мустафа, — и извини, что я так не вовремя пришел к тебе, но так надо, иначе не мог…

Атанасов теперь окончательно понял, кто такой Кара Мустафа, и очень порадовался своему открытию. А гость, приняв перемену в выражении его лица за добрый знак, сел, не торопясь развернул свой кисет и вместе с книжечкой папиросной бумаги протянул его Атанасову:

— Кури, пробуй, бумага высшего качества!

— Должно быть, американская? — не раздумывая, спросил Атанасов, вглядываясь в лицо подвыпившего полуночного посетителя.

Кара Мустафа спокойно выдержал пристальный взгляд Атанасова и сделал вид, будто ничего не слышал. Потом, пошарив за пазухой, извлек пачку книжечек папиросной бумаги и сказал:

— И для тебя есть, господин Сотир, бери и кури на здоровье. Когда я получал эти пакеты, то сказал им: половину — моему другу. Ведь мы друзья? Так или не так?

— Большие, самые близкие друзья, — поспешил подтвердить Атанасов, пытаясь понять, что означает этот внезапный ночной визит. Конечно, Мустафа пришел неспроста.

— Я тоже так говорю, господин Сотир. Говорю, но мне не верят! Вот сидели мы сегодня часа три назад, одни только друзья, я им и говорю: «Я — мусульманин, а мой лучший друг — христианин!» Не верят! Захотели увидеть тебя, господин Сотир. Я приходил сюда, а тебя не было. Потом проводил своих друзей и думаю: «Эх, если б у меня был его портрет!» Ведь вам, христианам, не запрещается фотографироваться? Вот я и подумал: «Завтра вечером они опять будут у меня, дай-ка я схожу и попрошу у него фотокарточку, а вечером покажу им, какой у меня самый лучший друг-приятель…»

— Погоди, я сейчас поищу, но, по-моему, здесь у меня нет фотокарточки! С удостоверения личности срывать не могу…

Атанасов порылся в вещах и бумагах и действительно ничего не нашел. Он сел, закурил, затянулся табачным дымом и сказал:

— Не расстраивайся. Утром схожу в город, и завтра к вечеру у тебя будет моя фотокарточка. Ты прав, Кара Мустафа. Фотокарточка — хороший подарок на память. Ты мне вовремя напомнил, — ударив себя по лбу, сказал Атанасов. — Фотокарточки всегда надо иметь, могут понадобиться. Я ведь неженатый. Вот встретится девушка, а мне ей и подарить нечего на память!..

Мы сидели с Атанасовым в недоумении. Мы просто были поражены, что Кара Мустафа так смело доверился оперативному работнику и обращался с ним даже как со своим будущим коллегой.

На кого работает Кара Мустафа? Связан ли он с иностранной разведкой? Все это предстояло выяснить.

— Товарищ инспектор, меня наверняка хватит кондрашка от всего этого. Раз меня хвалит враг, значит, я где-то ошибаюсь! А где? В чем? — размышлял вслух Атанасов.

Я успокаивал его, говоря, что если и была допущена ошибка, то это ошибка не его и не моя, и что Кара Мустафа пошел на такой шаг не без основания. Он, видимо, рассуждал так: «Операции против нас проводит Атанасов. Я всегда в поле его зрения, а он делает вид, будто ничего не замечает за мной. Он встречается в лесу с группой моих людей, закуривает у них на виду и уходит, а затем ничего не предпринимает, чтобы обезвредить их. Все мы — люди, и нам свойственно ошибаться. Работники государственной безопасности не могут не замечать наших промахов. А вот в околию приехал инспектор и не мешает нам. Значит, Атанасов охраняет нас, укрывает от своих начальников…»

Атанасов с горечью произнес:

— Я его так укрою, этого Кара Мустафу, что он…

— Ты дашь ему свою карточку, — прервал я его, — и она откроет нам больше, чем то, что ты «скрываешь» от меня и от других начальников, — пошутил я.

Но Атанасову было не до шуток. От гнева он даже покраснел и, вставая из-за стола, со злостью проговорил:

— Да я перебью их всех до одного! Это оскорбляет меня!.. Я покажу этому прохвосту, чтобы он и думать не смел о том, что он всесилен и ему удастся запугать всех в Чече!

— И все-таки, Атанасов, ты дашь ему свою карточку! Разве ты не видишь всей выгоды, которую мы извлечем из этой игры? Об этом можно только мечтать, когда враги принимают тебя за своего и полностью тебе доверяют!

Он на какое-то мгновение замолчал, а потом, иронически улыбнувшись, заметил:

— Так-то оно так, товарищ инспектор, но мне кажется, вряд ли что из этого получится…

Вечером Атанасов принес фотокарточку Мустафе и хотел расписаться на ней на память, но тот остановил его:

— Не нужно, Сотир, без автографа будет лучше! Твоя фотография отправится в дальний путь…

— В добрый час, Кара Мустафа, ты теперь ее хозяин. Поступай как знаешь, — ответил Атанасов.

— Мне приходится далеко ходить, Сотир! Я взялся за большую игру и не знаю как, но придет день… — Тут он умолк, и Атанасов только пожал плечами.

После этой встречи мы дали указание на все посты в районе, чтобы там прекратили открытое наблюдение за Кара Мустафой. А бандиты вновь установили мины на дороге. Правда, на этот раз пострадал только слепой конь, которого мы пустили по дороге, чтобы проверить, не появились ли новые мины. Атанасов то и дело задумывался над тем, куда приведет его эта игра; к нему тайком, обычно ночами, приходили жители окрестных сел — и пожилые, и молодые — и сообщали все, что знали о Кара Мустафе, о бандитских группах, которые свободно переходили границу, и о людях Кара Мустафы из различных деревень.

Постепенно, по мере того как прояснялись печальные события в Юго-Западных Родопах, мы все отчетливее представляли себе наши будущие действия…

Прошло лето. Стало чувствоваться приближение осени. Грабы и буки оделись в ярко-красный наряд, искрясь в долинах среди темно-зеленых боров. По утрам трава покрывалась инеем. Светило мягкое, нежаркое осеннее солнце. Над полями плыли бриллиантовые нити паутины. На изгороди дворов и сараев красовались гроздья перца, бобов и других растений, заготовляемых на зиму.

Атанасов не запирался на ключ в своем кабинете. Однажды поздно вечером дверь тихо приоткрылась, и из темноты кто-то прошептал:

— Атанасов, не бойся, убери свой пистолет, это я, Кара Мустафа! Ты не узнал меня?

Властной рукой Атанасов чиркнул спичкой, поднес ее к фитилю лампы, и мрак исчез. Кара Мустафа сел напротив. Словно очнувшись от страшного сна, Атанасов, готовый ко всяким неожиданностям, спокойно проговорил:

— Добро пожаловать, Кара Мустафа! Ты знаешь, рука у меня быстрая — если б не узнал тебя, могло все кончиться плохо. В другой раз не делай так. Я официальный представитель власти, и ты, не скрываясь, можешь приходить ко мне в любое время.

— Верно, Атанасов, могу! И утром и вечером, всегда могу, но хочу вот так, чтобы никто не видел. Не люблю я людских глаз. Не приносят они добра, а творят только зло…

Закурили. Гость вынул лист плотной хорошей бумаги, неумело открыл авторучку с золотым пером и сказал:

— Напиши все о себе! Кто ты, где и когда работал. Просили. Особенно просили подробнее написать о том, как ты попал в органы государственной безопасности, кто тебя поддерживает и опекает, доверяют ли тебе коммунисты.

Атанасов едва сдержался, преодолевая вспыхнувший гнев. Он с трудом подавил желание скомандовать «Руки вверх!» и выстрелить в упор. Однако заставил себя улыбнуться и спросил:

— А что, если эта твоя бумага попадет не туда, куда следует? Ведь тогда ни тебя, ни меня уже никто не спасет и не защитит!

— Об этом не беспокойся! Кара Мустафа знает свое дело!..

Атанасов понимал, что ему необходимо как можно лучше сочинить свою автобиографию и особенно искусно описать жизненный путь до 9 Сентября. От того, насколько правдоподобно он нарисует картину своего «проникновения» в органы государственной безопасности, будет зависеть его дальнейшая работа во вражеском стане.

Колыхалось пламя керосиновой лампы, образуя на потолке бледное пятно в облаках табачного дыма. Где-то за нетопленой печкой трещал сверчок. Низкие свинцовые облака затянули небо. В комнате было мрачно.

«…В Рабочем союзе молодежи состоял с мая 1939 года, — писал Атанасов, — дважды арестовывался полицией, но ввиду отсутствия улик был освобожден. Вместе со мной в первый раз были схвачены девять, а во второй — двадцать семь человек…»

И он вспомнил тот счастливый случай: в околийском полицейском управлении на кухне работал его дядя — брат мачехи, которому удалось взять племянника на поруки. Уводя его из полицейского управления, дядя говорил назидательно:

— А ты будь осторожен! Прежде чем что-нибудь сделать, семь раз отмерь — один раз отрежь…

Лоб Атанасова покрылся крупными каплями пота.

«…В армии служил офицером. В органы госбезопасности попал случайно. Нынешний околийский начальник служил вместе со мной фельдшером: он коммунист, но придерживается более либеральных взглядов. Ему приходилось работать с незнакомыми и неопытными молодыми ребятами, и он пригласил меня к себе. Судя по всему, его кто-то поддерживает наверху, а кто — не знаю…»

Атанасов уже в который раз вспоминал о тех трудностях и невзгодах, которые ему пришлось пережить, будучи партизанским разведчиком. Он ясно представил себе тайные встречи и явки рядом со сторожевыми постами, которые он объезжал как дежурный офицер…

— Вот, готово, Кара Мустафа! Так много не писал, кажется, никогда. Но ты будь осторожен! Если продашь — несдобровать тебе. Под землей достану и застрелю как собаку!

— Ты золотой человек, Атанасов, и попомни мое слово: господь вознаградит тебя!

Кара Мустафа ушел. Атанасов с восхищением отметил, как ловко, совсем неслышно прошмыгнул его ночной гость мимо дома. Такого на мякине не проведешь!

Фотокарточка Атанасова была наклеена на его собственноручно написанную автобиографию. Это означало, что на него завели досье. Что конкретно замышляли господа за границей, мы еще не знали и могли только предполагать, но мы верили в свой успех. Однако никто из нас еще не представлял себе, как будет проходить начатая нами игра.

Однажды, через пять дней после того ночного визита, Атанасов зашел в кофейню на улице Солдатской. К нему неожиданно подсел Кара Мустафа, и опять вместо сахарина к кофе подали рахат-лукум. Мустафа начал разговор как-то доверчиво и дружелюбно:

— Поедем со мной на охоту, начальник. Серну я слышу далеко и не упущу ее.

— Спасибо, Кара Мустафа, ты скажи только когда, а я с удовольствием! Охотник я плохой, но стрелок отменный. Держу пари, что со ста шагов попаду из пистолета в куриное яйцо.

Кара Мустафа улыбнулся:

— Твоя профессия обязывает тебя быть хорошим стрелком, начальник. Ты можешь выиграть у меня пари!

— Не прибедняйся, ты тоже неплохой стрелок!

— Ну так что? Сообщить тебе особо или сам приедешь?

— Я часто бываю в ваших краях, но как мне узнать, что у тебя все готово? Ладно, передай с кем-нибудь — и я приеду.

В этот же день вечером Кара Мустафа вновь встретил своего «друга» Атанасова и сказал:

— Господин Стивенс, наш покровитель, хочет встретиться с тобой, Атанасов! Он просил передать, что ему о тебе все известно. Он благодарит тебя за то, что ты укрываешь отряд в своем районе около границы!

После этой встречи Атанасов рассказывал:

— В этот момент мне хотелось выстрелить в него и стрелять, стрелять… Меня словно палкой ударили по голове. Ноги сделались ватными, в глазах потемнело. Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. Не так просто выдержать, когда враг принимает тебя за своего… Но как разведчик я испытывал удовлетворение при мысли, что у меня что-то получилось, что враг клюнул на приманку и мне удалось направить его по ложному пути. Ведь врага не так легко обмануть…

Полковник американской разведки Стивенс руководил всей подрывной деятельностью против Болгарии. Мы знали его, и у нас была даже его фотография. Он доставлял много хлопот нашим товарищам, и они хорошо изучили его возможности и методы работы. Лично мне всегда казалось, что свою грубую работу он компенсирует толстой мошной, а его методы — это результат недооценки нашей контрразведки. Решение Стивенса зачислить Атанасова в число своих агентов только потому, что тот был царским офицером, свидетельствовало о том, что этот полковник не имел никакого представления о наших сотрудниках, об их понимании долга, об их безграничной любви к родине и партии, об их самоотверженности и бескорыстии.

Спустя двое суток Кара Мустафа позвал к себе «своего» Атанасова. Провожая товарища на встречу, я сказал ему:

— Ничего не поделаешь, ты должен хорошо играть роль врага. — При этих моих словах Атанасов нахмурился, пытаясь принять грозный вид. — Иди к своему новому «другу», — старался шутить я. — А когда вернешься, мы погуляем с тобой… Я получил продовольственные карточки.

Мысль о том, как Атанасов должен вести игру с врагом дальше, не давала мне покоя. «Пусть он будет человеком на распутье, — думал я, — и пусть говорит: «Я не враг нынешней власти, просто я не терплю коммунистов, они не по душе мне. Главное, чтобы меня не схватили! Ведь я сделал не так уж мало для вас. Ну а если провалюсь, тогда конец всему!..»

Было очень странно и любопытно: они сидели друг против друга за пустым столом (кроме них, больше никого не было) и вот уже больше четверти часа болтали о разных мелочах, о погоде, делились впечатлениями об охоте прошлой зимой, а затем завели разговор о будущей.

Вошла, не закрывая лица, вдова брата Кара Мустафы — двадцатитрехлетняя красавица с пышной копной русых волос. Она внесла поднос с рюмками водки. Атанасов, хорошо знавший турецкие обычаи, опустил голову и отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Хозяин, заметив это, ласково коснулся рукой его подбородка и сказал:

— Спасибо, ты настоящий, достойный друг! Правда, я предупредил женщин, что ко мне придет мужчина, для которого все открыто. Он — это все равно что я!

Вдова старательно прислуживала им и подолгу задерживалась в комнате. Было видно, что красавец Атанасов, загорелый, стройный и сильный, с длинными, точно грива у льва, волосами и живыми, горящими глазами, понравился ей.

— Атанасов, полковник Стивенс просил, чтобы ты через два дня прибыл к нему! — сказал вдруг Кара Мустафа, потягивая из рюмки.

Атанасов остолбенел:

— Я? За границу? Какая глупость! А если узнает начальство?.. Что тогда?

Готовый к такому обороту дела, Кара Мустафа ответил:

— Атанасов, Кара Мустафа знает все. Ты не беспокойся! Скажешь, что на двое суток уходишь со мной на охоту, и все шито-крыто. Я и его, того инспектора, да ты знаешь, о ком я говорю, тоже пригласил на охоту, но только в другой раз…

— Нет, пусть Стивенс сам приезжает! — возразил Атанасов, а сам прикинул: «Если они и вправду хотят выкрасть и уничтожить меня, то они могли бы без труда сделать это и здесь, на болгарской территории…»

— Атанасов, полковник — большой начальник. Он дал слово, что ты той же ночью возвратишься. Я тоже даю тебе слово. Значит, ты не должен бояться!

Атанасов остался ночевать в доме Кара Мустафы, Проснулся он рано, но хозяина уже не застал. На столе был приготовлен для него завтрак. «Эх, брат Атанасов! — подумал он про себя. — Ты теперь собой не распоряжаешься. Ты теперь человек Кара Мустафы и живешь под его покровительством…»

Около девяти часов утра Атанасов вихрем ворвался ко мне и на одном дыхании выпалил:

— Товарищ инспектор, я должен, просто обязан идти к Стивенсу, даже если с меня спустят там шкуру!.. Раз уж я взялся за это дело, надо его довести до конца…

Мы уже имели все основания арестовать Кара Мустафу. Нам удалось установить его явки, мы знали, что через него со Стивенсом связаны тринадцать человек, занятые сбором различной информации для полковника. Мы знали также и места дневок бандитов. За две недели наши сотрудники проделали такую работу, которой раньше хватило бы на целый год. Теперь всем стало ясно, почему нам не удавалось быстро ликвидировать эту банду: ведь ее члены хорошо законспирировались и умело действовали в условиях горной местности. Никто из нас тогда не предполагал, что бандиты могли так близко держаться возле наших товарищей. В Вылкоселе, например, они скрывались в доме красавицы вдовы брата Кара Мустафы, в двух шагах от общины.

В областном управлении госбезопасности радовались нашему успеху. А когда я слово в слово пересказал начальнику все, что доложил мне Атанасов, он строго заметил: «Не теряйте голову, будьте осторожны и внимательны. Не наделайте глупостей! Обязательно приеду к вам!»

Атанасов попытался улыбнуться и проговорил:

— Боюсь только их инквизиторских пыток, товарищ инспектор. Но если начнут пытать, я выдержу. Раньше, в полиции, я все вынес, а пытал меня тогда мой родственник. Зверь, а не человек. Да стоит ли об этом говорить!..

— Не думаю, чтобы Стивенс приглашал тебя для этого. Если б он этого хотел, тебя давно бы ухлопали!.. Сначала они видели в тебе своего врага, а потом, когда рассказал им о тебе твой знакомый капитан, они решили завербовать тебя! Вот и все!

Мы разрешили Атанасову идти на встречу со Стивенсом, ибо игра стоила свеч. Начальник областного управления позвонил в министерство и доложил наш план операции. В основном он был полностью одобрен. Однако в последний момент в областное управление позвонил какой-то высокий начальник и, стремясь перестраховать себя, заявил:

— Запомните, я запрещаю вам всякие авантюры! Если Стивенс не желает прибыть на нашу территорию, то и нашему товарищу я не позволяю идти за границу. Пусть это будет в метре от границы, но на нашей стороне. Это мой приказ…

Когда начальник областного управления передал мне этот приказ, у меня опустились руки. Выходило, что нам безразлична судьба товарища и мы приносим его в жертву. Однако отказаться от этой встречи теперь значило бы вызвать подозрения у врага, а приступить к преждевременному аресту тех тринадцати агентов было бы равносильно тому, что мы добровольно отказываемся от успеха, обещающего гораздо больше, чем то, чего мы добились. Я высказал начальнику областного управления свои соображения по телефону. Внимательно выслушав меня, он сказал:

— Виноват во всем я. Видно, плохо доложил в министерство, и там не все разобрались в нашей обстановке. Но ты знаешь — приказ есть приказ.

— Но в любом приказе не исключается риск!

— А никто и не отрицает риска. Разве каждую деталь предусмотришь?

— Значит, берем все на свою ответственность!..

В трубке было слышно, как начальник опустил трубку своего телефона на рычаг. Атанасов медленно сел на стул напротив меня.

Так или иначе, выходило, что, если с Атанасовым что-либо случится, вся вина ложилась на меня.

— Об этом не может быть и речи! Всю ответственность беру на себя! — затряс головой Атанасов. — Мы не имеем права проваливать такую операцию.

Теперь все зависело от того, соглашусь я или нет. Но я верил в успех операции и, не колеблясь, сказал своему сотруднику:

— Ты пойдешь к полковнику Стивенсу! Мы с тобой обо всем договорились. Как только вернешься, звони мне из любого места. Я буду ждать твоего звонка у начальника околийского управления!

Отправив Атанасова на встречу, я расположился в кабинете начальника околийского управления. Первую ночь я спал, можно сказать, спокойно. Вторая прошла тоже нормально, но на третью, когда стал подходить срок возвращения Атанасова, и особенно на четвертую я никак не мог найти себе места. Мне казалось, будто там, за пределами нашей страны, Атанасов попал в ловушку. И виноваты во всем этом только мы! Сидя у телефона и днем, я с тоской смотрел на этот облупившийся квадратный ящик с царским гербом и двумя торчавшими никелированными рычажками и спрашивал себя: «Неужели я ничему не научился? Неужели прав был тот незнакомый начальник, предостерегая нас от авантюризма?.. Наши коллеги после нас, — думал я, — уже не будут такими зелеными, как мы. В училище они наверняка будут изучать этот случай и, может быть, назовут его «Человек на распутье» или просто «Провал»…»

— Нехорошо, товарищ инспектор, надо поесть хоть немного! — прервал мои размышления вошедший с едой милиционер.

Я поблагодарил его, но он знал, что и этот картофельный суп тоже останется нетронутым.

«Имел ли я право рисковать Атанасовым? — снова спрашивал я себя. — А разве не подвергали опасности свои семьи те крестьяне, которые пробирались тайком к Атанасову и другим оперативным работникам, чтобы сообщить о бандитах? Ведь им никто не приказывал, они делали это добровольно. Но разве это оправдывает меня?»

Шел уже пятый день, а от Атанасова, как говорится, ни слуху ни духу. Я, как все эти дни, дежурил у телефона. Неожиданно в коридоре послышались тяжелые шаги, и через некоторое время в кабинет вошел представитель министерства бай Андрей. Сквозь распоротую штанину на его ноге виднелась свежезабинтованная рана. За плечом на ремне болталось двуствольное охотничье ружье.

— А, это ты! Ну, здравствуй! Чего тут дремлешь? Собирайся, пойдем на охоту!.. Подожди, подожди… Что это с тобой? Ты на себя не похож. Ты чего так осунулся? — осторожно присаживаясь на стул, спросил он.

Он был гораздо старше меня: ему давно перевалило за сорок. Я уважал его за все пережитое им, о чем страшно было даже вспоминать. В прошлом его приговорили к смертной казни, но он бежал, а потом, тяжело раненный, в бессознательном состоянии, снова был схвачен полицией. Спастись удалось только благодаря тому, что его приняли за мертвого и бросили рядом с пятью убитыми нашими товарищами. Очнувшись ночью, он пополз к реке и так ушел…

Я все ему честно рассказал. Его морщинистое лицо помрачнело. Но он недолго хмурился. Улыбнувшись, бай Андрей сказал:

— Стивенс хорошо попался на удочку! Он решил использовать нашего разведчика, во-первых, потому, что тот — бывший царский офицер; во-вторых, он видит, что его банда в течение года действует на нашей территории, и не где-нибудь, а в районе, за который отвечает все тот же человек… Ну ладно, хватит об этом! Дай мне коробок спичек и сейчас же собирайся на охоту!

Я стал отказываться, говоря, что мне не до охоты, что ружье забыл в Софии…

— Нет, — отрезал он, — ты поедешь со мной, и ружье для тебя приготовлено в газике. А за Атанасова не опасайся! Все будет в порядке! Тебе из Софии никто не звонил? Это говорит тебе о чем-то? Не бойся, не ошибается тот, кто ничего не делает! Поехали, Калин, а то зайцы над нами смеются…

Он взял меня под руку, и мы направились к выходу. На улице нас ждал газик. Про свою ногу бай Андрей сказал, что это ушиб. На самом же деле он получил ранение в ногу во время недавней стычки с пятью бандитами в Рилских горах. Пуля угодила ему в икру. Его пытались уложить в госпиталь, но он отказался и поехал к нам, чтобы помочь провести эту операцию и тем самым взять на себя долю ответственности за нее. Никто не знал, ждал ли нас успех или провал. При мысли о пытках, применяемых у Стивенса, у меня мороз побежал по спине. «Эх, дорогой Атанасов, верный друг…»

Бай Андрей шел вдоль опушки и бросал в кусты камни, стараясь поднять с лежки зайца. Я же то и дело останавливался: у меня подкашивались ноги. Я лег под грушу. у дороги. По ночам здесь холодно, а сейчас припекало солнышко. Я чувствовал боль во всем теле. Мне и невдомек было, что все это от переживаний за Атанасова. Я уже не думал об угрозе, нависшей надо мной. Здесь все было ясно: раз ты виноват, то и отвечай сам, никакой начальник не сможет помочь тебе, поскольку и он бессилен перед законом. А бай Андрей стрелял себе по зайцам и, казалось, ни о чем не думал.

Вдруг послышался треск мотоцикла. Ехали двое. Впереди сидел пограничник. Мотоцикл остановился в двадцати шагах от меня. Я глазам своим не поверил: на заднем сиденье, за пограничником, сидел Атанасов. Выглядел он усталым, но спокойным и серьезным. Я обнял и расцеловал его. От всего пережитого у меня закружилась голова, и я вновь сел на землю. Атанасов что-то говорил, что-то объяснял, а я от радости будто потерял дар речи; вижу его перед собой, а голос его слышится откуда-то издалека, словно из-под земли. Атанасов рассказал следующее:

— Кара Мустафа привел меня к одному из вязов, и там мы ждали до полуночи, но напрасно: никто не пришел. На вторую ночь — опять никого. Днем прятались в доме вдовы. Третью, четвертую ночь ждали — и вновь безрезультатно. И только сегодня на рассвете пришел посланец Стивенса и передал через человека Кара Мустафы, что полковник не придет, поскольку в пути он сломал себе ногу. Я, конечно, разозлился, что встреча переносится на другое время, но ничего не мог поделать. Однако меня утешала мысль о том, что теперь нам стал известен еще один их агент…

— Слушай, неужели Стивенс чего-то испугался? — спросил я, приходя в себя.

— Не может быть, товарищ инспектор! Кара Мустафа говорил, что полковник собирался предложить мне сотрудничать с ним! «Знаешь, Сотир-баши, — говорил мне Мустафа, когда мы сидели с ним в темноте в ожидании Стивенса, — ты теперь будешь начальником, будешь богатым человеком, будешь иметь много золота, будешь давать его другим. Но запомни мой совет: давай поменьше и как можно реже — глаза людей жадны, их не насытишь. Теперь не нужно будет посылать курьеров. Полковник решил прислать тебе рацию и много золота. Ты будешь всем здесь заправлять. Ты ученый, ты знаешь, как это делать…»

Мы поспешили к баю Андрею. Рассказали ему обо всем. Похлопывая дружески по плечу Атанасова, бай Андрей с улыбкой сказал:

— Знаешь, как мы все здесь переживали за тебя! Думали — провал, неудача! Да что теперь говорить? Жив-здоров — и слава богу! А что касается Стивенса, то мне кажется, он и в самом деле сломал ногу. Сейчас мы «облегчим» ему страдания и сделаем так, чтобы он не мог больше лазить к нам через границу. Где у вас список его тринадцати агентов?..

Через час мы были в кабинете околийского начальника, где после долгого обсуждения и мучительных раздумий приняли решение приступить к аресту всей резидентуры. Последнего, четырнадцатого, который приходил сообщить об отсрочке встречи, решили пока не брать.

Итак, самое трудное теперь состояло в том, как осуществить аресты вражеских агентов. Мы хорошо знали, что люди Мустафы внимательно следили за передвижением наших сотрудников и в случае возникавшей опасности бандиты тут же незаметно исчезали. Возвращались они домой лишь после того, как последний представитель власти покидал район их пребывания. Они не боялись только Сотира Атанасова. Но ведь он один не мог арестовать всех одновременно, да еще в разных селах!

По плану операции Атанасов оставался в Вылкоселе и вел наблюдение за четырьмя агентами, проживавшими в этом селе. Он должен был ежедневно в одиннадцать часов докладывать обо всем на пограничную заставу в Слаштен. Я выезжал в инспекторскую поездку по пограничным заставам и через два дня прибывал в Слаштен, куда уже было заранее сообщено, что капитан Гелемеров направлялся для инспекции. Это делалось не столько для встречи с Кара Мустафой, сколько для выяснения личности завербованного врагом фельдфебеля. В других селах вопрос решался несколько проще: двое из людей Кара Мустафы поехали в Пазарджик на базар, а один — к адвокату, и их взяли там под контроль; вдову и ее больного свекра можно было пока не арестовывать.

В назначенный день и час я приближался к Слаштену. В качестве ординарца я взял с собой милиционера Андона Ангелова, который переоделся в форму пограничника. Впрочем, я не случайно выбрал именно его. Это был смышленый, крепкого телосложения человек, быстрый, находчивый, смелый и общительный, Для него не существовало невыполнимых заданий.

Начальник пограничного участка поручик Илиев встретил нас у главного входа и, как этого требует устав, отдал рапорт. Ангелов повел коней на конюшню, а мы с поручиком направились в его канцелярию. Это был симпатичный молодой офицер с открытым, умным, загорелым и обветренным лицом.

По пути, знакомя меня с обстановкой, он сообщил, что сегодня ночью неизвестные, явно с большим опытом люди, незаметно прошли мимо двух пограничных секретов и пересекли государственную границу. Его пограничники, говорил поручик, идя в наряд, всегда злятся и нервничают, так как никак не могут понять, почему на их участке бандиты проходят незамеченными, а у соседей нарываются на засады. Я слушал Илиева и думал о том фельдфебеле, о преступной деятельности которого не знали ни поручик, ни его подчиненные. А почему бы бандитам и не переходить беспрепятственно границу, если им известно расположение секретов и постов на этом участке? Мне хотелось взглянуть на этого замаскировавшегося подонка, вникнуть в его душу, чтобы понять причины предательства.

После обеда Ангелов прибыл ко мне доложить о выполнении своего задания. Он познакомился с фельдфебелем и установил за ним наблюдение. Тот в свою очередь интересовался, что мы будем проверять и на сколько суток зачислить нас на довольствие. Ясно было, что проявляемый им интерес не случаен. Поручик Илиев не был посвящен в наши дела, но при необходимости являлся единственной силой, на которую мы могли рассчитывать. По этим же соображениям план проведения операции мы строили с таким расчетом, чтобы для ареста использовать пограничников, особенно в районе, за который отвечал Сотир Атанасов. Однако, прежде чем приступить к его исполнению, необходимо было еще раз все проверить и уточнить на месте.

Погода стояла прекрасная, солнечная. Осень уже наступила, но дождей пока не было. Внизу, у границы, от земли поднималось марево. Было жарко и душно. Поручик проводил занятия с солдатами, и мы старались не мешать ему. Каждый занимался своим делом. В первый день приезда мне не хотелось сразу проводить каких-либо проверок. Поручик зашел ко мне и вежливо спросил, люблю ли я рыбу и не хочу ли пройтись с фельдфебелем на рыбалку на пограничную реку Места. Фельдфебель был заядлый рыбак и любил показать свое мастерство.

Это предложение было так неожиданно, что я растерялся: и сразу принять его не мог, и отказываться не хотелось. Приглашение было заманчивым еще и потому, что мы получали возможность ближе познакомиться с человеком, которого завтра нам предстояло арестовать. В то же время что-то сдерживало меня, и я чувствовал себя как на острие ножа. Если фельдфебель что-то заподозрил или ему стало известно о цели нашего приезда, то эта приятная вылазка на реку Места, где проходила граница, может оказаться роковой, непоправимой ошибкой не только для нас, но и для всей нашей операции. Я немного помедлил с ответом, наверное даже выглядел смущенным, и посмотрел на ординарца. Тот незаметно мне подмигнул. Ах, как этот молодой милиционер умел говорить глазами! Я все понял: «Соглашайтесь. Чего боитесь? Ведь я тоже иду с вами!» И я согласился, поскольку до вечера осталось ничем не занятое время, а тут мы убивали сразу двух зайцев: приятно отдыхали и наблюдали за нужным человеком.

Фельдфебель зашел за нами, имея при себе оружие и полное боевое снаряжение. Сначала я даже опешил, но изменить что-либо было уже поздно: у меня был только пистолет, а у Ангелова — немецкая винтовка. Фельдфебель взял с собой невод. Я внимательно вглядывался в его очень подвижное лицо, которое на все быстро реагировало. На лбу и щеках залегли морщинки. А его несколько приплюснутый, с сильно расширенными ноздрями, нос то и дело морщился. Подозревает ли он что-нибудь?

Из своего дома на краю села вышел Кара Мустафа и приветствовал меня словами:

— Доброго здоровья, начальник! Сто лет тебе жизни!

— Здравствуй, Кара Мустафа! А тебе вдвое больше! — ответил я и остановился.

— А ты, начальник, все знаешь! — с улыбкой проговорил Кара Мустафа. — Мне аллах действительно всего двойную норму посылает. Может, и впрямь проживу вдвое дольше!

— Может быть, Кара Мустафа. Раз он послал тебе три жены, попроси у него и три жизни. Двух жизней наверняка маловато!

— Так-то оно так, господин начальник, а вы что, на рыбалку? — спросил он, хотя имел на этот счет полную и своевременную информацию.

— На рыбалку, Кара Мустафа. Посмотрим, может, кто и клюнет? — ответил я. — Люди говорят: за хвалеными ягодами с большой корзиной не ходят. Но мы постараемся!

— Хорошего вам улова, начальник! Поймаете или не поймаете, а на ужин прошу ко мне! Ты не был у меня в гостях и не можешь мне отказать!

— Благодарю, Кара Мустафа, но сегодня не могу, вечером я буду в гостях у поручика!

— В таком случае — завтра на обед, — не отступал Кара Мустафа. — Пусть и поручик приходит, мы с ним старые друзья!

— Хорошо, Кара Мустафа, придем!

Река змейкой извивалась между скалами, то поблескивая, то скрываясь за холмами. Мы спускались все ниже и ниже к реке. Казалось, тишина становилась все более осязаемой, и только легкий шелест еще не опавших с деревьев листьев разносился как эхо. Я слышал свои шаги, стук железных подков на сапогах о камни на тропе, а из головы не выходил Кара Мустафа. Меня мучила мысль, случайно ли он вышел к нам или его предупредил фельдфебель, чтобы осуществить какой-то предварительно намеченный ими план. Возможно ли, чтобы Кара Мустафа знал о цели нашего прибытия? А если знал, то почему не скрылся, а полез ко мне на глаза? Может, хочет заманить нас в ловушку, связать и доставить такой гостинец своему полковнику за границу?..

Эта неожиданная встреча с Мустафой заставила меня еще раз тщательно проанализировать весь наш план операции. Я пытался вспомнить все: и первые полученные сведения о банде, и Атанасова, и свою поездку в Слаштен, и напутственные слова бая Андрея: «У нас нет легкой работы и неопасных операций! Действуйте очень осмотрительно. Желаю успеха!» Мне даже пришел на память случай, когда однажды молодой и неопытный контрразведчик Георгий Стоянов при попытке проверить документы и задержать неизвестных лиц неожиданно споткнулся и упал. Сразу же грянули выстрелы. Однако все обошлось благополучно. Георгий быстро скатился в ложбину и залег. А когда он осмотрелся вокруг — вооруженных бандитов и след простыл…

Остановились мы на берегу реки, у самой воды. В десяти метрах от берега проходила невидимая линия границы. На другом берегу никого не было видно, но Ангелов на всякий случай остался на посту, чтобы наблюдать за чужой территорией и за находившимся в реке фельдфебелем. Я опасался, что фельдфебель может нас обмануть и удрать за границу, но он спокойно положил оружие на землю, разделся и, войдя в воду, забросил сеть. Поймав немного мелких рыбешек, он вылез на берег и сказал:

— Почему-то плохо ловится, товарищ капитан! Вот если бросить две-три гранаты, вода станет белой от рыбы.

Я не возразил против этого. Фельдфебель отошел в сторону и, подготовив к броску три гранаты, швырнул их одну за другой в реку.

На заставу мы вернулись только к вечеру, довольные хорошим уловом. Однако тревога за завтрашний день не покидала меня. Не знаю почему, но мне постоянно казалось, будто вокруг нас плетется паутина заговора. Перед глазами у меня то и дело вставал Кара Мустафа, ловкий, хитрый, никогда не высказывавший своих мыслей вслух. Утром я проснулся с головной болью. Меня и во сне мучили кошмары. И первой мыслью было: позвонит ли в условленное время Атанасов и какова у него обстановка. Как и договорились, в одиннадцать часов позвонил Атанасов. По его голосу чувствовалось, что у него все в порядке. В заключение нашего разговора, в котором трудно было бы разобраться непосвященному человеку, я сказал:

— Если ты нуждаешься в продуктах, то могу прислать. Тут нам подвезли консервы, сыр…

— Можно, если это не затруднит вас, — ответил он мне, — и как можно быстрее!

Стоявший рядом поручик насторожился и посмотрел на меня с явным недоумением, особенно после того, как я упомянул о консервах и сыре. Не было больше необходимости скрывать нашу тайну от этого молодого, но преданного офицера. Настало время включить в операцию и его.

— Мне нужно восемь опытных и проворных солдат, — обратился я к нему, повесив трубку. — Немедленно!

Поручик не стал спрашивать, для какой цели, поскольку служба на границе научила этого исполнительного офицера понимать многие вещи с полуслова. Он вышел и через несколько минут возвратился с солдатами. Я приказал им как можно быстрее прибыть в Вылкосел, найти Атанасова в общинном правлении и помочь ему арестовать четырех бандитов.

— Может, мне тоже отправиться вместе с солдатами? — спросил поручик, когда солдаты выскочили из кабинета и напрямик направились в Вылкосел.

— Вы с Андоном Ангеловым, не поднимая шума, арестуйте фельдфебеля и немедленно доставьте его ко мне, — ответил я. — Буду ждать вас здесь. Не забудьте, что мы еще приглашены сегодня на обед и нам не подобает опаздывать!

Фельдфебеля взяли тихо. И как ни странно, он даже не пытался выяснить у своего командира причину ареста. Он, видимо, уже смирился с мыслью, что когда-то это должно случиться.

Теперь мне предстояло арестовать самого опасного, самого хитрого и всегда ускользающего Кара Мустафу.

В это время Атанасов, не дожидаясь прибытия пограничников, решил еще раз проверить обстановку в селе. Войдя в дом Мехмеда Караджева и увидев, как тот разгружает привезенный на муле хворост, Сотир подумал: «Солдаты запаздывают, и если не взять Мехмеда сейчас, он снова поедет в горы, и тогда ищи его там…»

Увидев перед собой дуло пистолета, Караджев быстро поднял руки. Внезапность ошеломила его, и он застыл на месте. Атанасов связал его и отвел в общинное правление.

Теперь уже медлить было нельзя: деревня маленькая, и об аресте Мехмеда сразу станет известно всем.

Второй бандит, Алиш Делирадев, колол у себя во дворе дрова. Атанасов спокойно приблизился к нему и, присев, неожиданно ударил его сзади под колени. Алиш рухнул на землю. Его топор отлетел в сторону, а лежавший в кармане пистолет в одно мгновение оказался в руках Атанасова. В схватке Сотир не заметил направленного на него из окна верхнего этажа дула винтовки. Бандит не спешил стрелять и выжидал момент, когда Атанасов поведет Делирадева в общинное правление. Но неожиданно целившийся бандит отпрянул от окна и куда-то исчез…

С третьим бандитом вышло несколько проще: Атанасов арестовал его прямо на улице и быстро отвел в общинное правление. Узнав об аресте своих дружков, четвертый, с рюкзаком за плечами и одеялом под мышкой, уже собирался бежать, но наш контрразведчик все-таки сумел опередить его и арестовать у ворот дома.

Через несколько дней нам стало известно, почему не грянул тот выстрел, который мог стать роковым для нашего товарища. Оказалось, что в доме Делирадева прятались еще восемь бандитов. Увидев во дворе Атанасова, борющегося с Алишем, один из них вскинул винтовку и прицелился, но в этот момент кто-то крикнул: «Мы окружены!» Все они юркнули в укрытие, чтобы затем спуститься по лестнице и уйти. Они, конечно, не могли представить себе, чтобы наш контрразведчик решился один арестовать четверых вооруженных бандитов. Они подумали, что в деревню прибыл, по меньшей мере, взвод милиционеров. Немного успокоившись, бандиты послали жену Делирадева выяснить обстановку, и когда та вернулась к ним и сообщила, что в деревне, кроме Атанасова, никого нет, они сразу направились отбивать своих приятелей. Однако только они вышли из укрытия, как увидели бежавших на помощь Атанасову пограничников. Бандиты снова спрятались и не решались показаться на улице до наступления темноты.

Что же касается Атанасова, то он, довольный своими удачными действиями, спокойно сидел в общественном правлении около связанных четырех бандитов и ничего не подозревал о грозившей ему смертельной опасности.

К вечеру в Слаштен впервые за всю историю его существования прибыл грузовик. Шофер, знаменитый Окман из околийского управления, был настоящим виртуозом своего дела и мастерски водил машину по бездорожью. Арестованных посадили в грузовик и в сопровождении пяти пограничников и трех милиционеров сразу отправили в Неврокоп. Охрана границы на этом участке была усилена также за счет местного населения.

Мы с Атанасовым и Ангеловым на конях направились в Сатовоч, где нас ожидал газик из околийского управления. Довольные успешно проведенной операцией, мы и не подозревали, что ехали по дороге, на которой бандиты устроили засаду. Но они, как потом выяснилось, приняли нас за кавалерийский дозор следовавшего сзади большого отряда и испугались открывать огонь.

На высоте Атанасов остановил коня. Было уже совсем темно. Горы окутывала серо-синяя мгла. В долине слышалось журчание ручейка. Мой товарищ посмотрел на меня и неожиданно сказал:

— Знаете, а мне кажется, что в доме Делирадева кто-то еще скрывается… Когда я связывал Алиша, кто-то в доме хлопнул дверью. А ведь жены его в тот момент дома не было. Что, если там скрываются бандиты?

Поразмыслив, мы решили вернуться, но уже другим путем. На пограничной заставе поручика Илиева не было, он ушел на границу. Мы собрали свободных от службы солдат и вдесятером отправились в Вылкосел. Жена Делирадева, встретив нас около дома, побледнела как полотно, а затем начала плакать и клясться, что у нее никого не было. В этот момент в доме раздался выстрел.

Атанасов первым ворвался в дом и крикнул:

— Вы окружены! Сдавайтесь!

Вооруженные бандиты моментально подняли руки, скорчившись от страха. На полу в крови лежал раненый бандит, который случайным выстрелом пробил себе ягодицу. Когда всех бандитов арестовали, Атанасов, Бакота и я присели. Напротив нас сидел Кара Мустафа. Перед ним были кофе и сигареты, но он ни к чему не притрагивался. Его всего трясло. От его удали не осталось и следа. По лицу текли слезы.

— Помилуйте, господа товарищи! — проговорил он. — Я очень виноват перед вами. Они меня заманили и обманули!..

Бакота, этот сильный, очень добрый, но суровый на вид человек, бросил на него сердитый взгляд и, махнув рукой, вышел. Атанасов тоже последовал за ним, проворчав на ходу:

— Противно смотреть! Заврался совсем! Я думал о нем как о достойном противнике, а он раскис…

«БЕГЛЕЦ»

Банда, как всегда, появилась совсем неожиданно. Жестокое убийство в Родопах (изрубленный на куски лесник и угроза: «Так будет с каждым красным!») взбудоражило всю округу. Работники лесного хозяйства потеряли покой. Ближайшие деревни казались вымершими.

Их было шестеро, вооруженных до зубов и никому не известных в этом краю. Они, видно, хорошо знали горы, так как сумели быстро скрыться в них. Может быть, эти люди были связаны с преступниками из окрестных деревень, бежавшими от возмездия? Но те, как правило, скрывались по одному и старались подальше уйти из этих мест, где их все знали. А не принадлежали ли они к числу тех десяти дезертиров из разгромленного при Струмце немцами 39‑го Солунского полка? Ведь большинство оставшихся в живых солдат и офицеров этого полка вернулись домой к концу 1944 года, а эти десять так и не отмечались на сборных пунктах. Не исключалось, что эту банду или специального агента, который должен был использовать скрывавшихся дезертиров для борьбы против народной власти, заслали к нам из-за границы. Все это предстояло тщательно проверить.

Мы долго искали следы бандитов, проверяя самые незначительные зацепки. Все жители окрестных деревень от мала до велика пытались помочь нам. Однако нашим сотрудникам не удалось обнаружить ни вражеских агентов, ни скрывавшихся в этих местах дезертиров. Одно время я даже считал, что бандиты совершают вылазки из-за границы и, сделав свое грязное дело, в ту же ночь или на следующую возвращаются обратно. По крайней мере, так бывало довольно часто. Однако пограничники полностью исключали вероятность подобных действий, поскольку в течение последних месяцев они, по их заявлению, сумели обеспечить надежную охрану границы. И действительно, они не раз заблаговременно предупреждали нас о готовившихся нарушениях границы, и мы вместе с их нарядами отправлялись поджидать в определенном месте непрошеных гостей. В таких случаях поднимались сотни людей, блокировались целые районы. Правда, не всегда эти операции заканчивались успешно. Вот что произошло несколько месяцев назад, когда мы получили данные о том, что группа предателей родины будет переправлять через границу опытного, прошедшего специальную подготовку агента американской разведки для подрывной работы в нашей стране. Мы знали точное время и место, где враг предполагал перейти границу. Все наши товарищи отдавали себе отчет в том, что за птица вышеупомянутый агент, если его переход через границу обеспечивался целой группой прикрытия.

Операция была разработана до мельчайших деталей. В ней принимали участие до батальона пограничников и тридцать опытных оперативных работников, которым предстояло блокировать родник Синие камни. Поскольку местность, непосредственно прилегавшая здесь к границе, была открытой и хорошо просматривалась с противоположной стороны, наши люди получили задачу — за сутки до операции тщательно замаскироваться, чтобы враг не смог обнаружить устроенной ему ловушки. Пограничники получили приказ пропустить нарушителей на нашу территорию, а затем перекрыть им все пути отхода. Мы считали, что все пройдет успешно, даже без единого выстрела, но — увы! — этого не случилось.

Бандиты шли группой в составе около двенадцати человек, выслав двоих на пятьдесят метров вперед в качестве дозора. В десяти шагах от тропы, по которой они пробирались, залегли трое пограничников, вооруженных ручным пулеметом, автоматом и винтовкой. При виде вооруженных бандитов сердца молодых бойцов затрепетали. Пропустив дозорных, пограничники переглянулись, а затем то ли от перенапряжения, то ли по другим непонятным причинам открыли огонь. И вся операция рухнула. Враг был не дурак, чтобы теперь лезть в приготовленную для него ловушку. А когда все стихло, картина оказалась малоутешительной. Один боец был убит, один ранен, а от противника — только ранцы и кучки стреляных гильз. Под покровом ночи бандитам удалось уйти и унести с собой раненых. Таков был печальный итог хорошо задуманной, но очень плохо осуществленной операции.

И вот теперь, ведя поиск очередной банды, мы постоянно помнили об этом случае. Работа проходила напряженно и не прекращалась ни на минуту. Оперативные работники околийского управления буквально валились с ног от усталости; они уже забыли, когда ночевали дома. Наши сотрудники проверили все деревни, облазили все лачуги и зимовья в горах, устроили десятки засад, но результатов практически не получили никаких. Все это очень огорчало нас.

А между тем бандиты, обозленные принимаемыми нами мерами, вновь зашевелились. На этот раз они ограбили и убили крестьянина, а затем подожгли лесопункт. Только благодаря счастливой случайности пожар не распространился на весь лесной массив в округе. Начальство сверху звонило каждый день и ругало нас за то, что мы медлим и не предпринимаем решительных действий против банды, которая продолжает запугивать и терроризировать население. А что мы могли сделать? Я проанализировал всю нашу работу и пришел к выводу, что нам пока не удалось напасть на истинный след банды. Мне было также ясно, что во главе бандитов стоит опытный человек и борьба с ним будет нелегкой.

В то время я почти не выходил из околийского управления государственной безопасности. По ночам мне иногда удавалось поспать часок-другой, если это можно было назвать сном, на старом рваном кресле, доставшемся нам в наследство от бывшего полицейского начальника. Сведений поступало много, и самых разнообразных. В одном месте было замечено движение вооруженных людей к границе; в другом — задержали неизвестного с оружием и без документов; в третьем — пастух купил в государственном магазине десять пачек сигарет, хотя сам никогда не курил; в лесу около Ковачевицы нашли только что заколотого вола; в винограднике у одного крестьянина обнаружено спрятанное оружие… В общем, мы располагали массой данных, которые необходимо было проверять. В эти трудные минуты я всегда вспоминал своего начальника, возглавлявшего до меня местное околийское управление госбезопасности. Этот человек обладал аналитическим умом и был неутомим в поисках необходимых улик, без которых немыслим успех в нашей работе. От его внимания никогда не ускользали даже, казалось бы, на первый взгляд незначительные детали, но он умел ухватиться за них и правильно организовать нашу работу.

Дом, в котором размещалось наше управление, стоял на окраине города, напротив городского парка, где по вечерам собиралось много молодых парней и девчат и откуда до нас доносились их звонкие голоса. Бывший хозяин этого дома сотрудничал с югославскими четниками, и его, как потенциального врага народной власти, выселили из приграничного района. Комнаты в доме для кабинетов не подходили, однако по тем временам лучшего мы не могли и желать. Правда, оперативный состав постоянно находился в разъездах. Не знаю, по каким соображениям для нас выбрали именно этот дом, может, потому, что он находился на окраине города, однако работать в нем мне было неприятно. Все в нем — от скрипучих полов, дверей и окон до мрачного подвала — напоминало о прошлом, когда здесь свирепствовали четники Михайловича. Они приводили сюда невинных людей, измывались над ними, пытали, а уж если кому и удавалось выйти отсюда живым, то это было для него равноценно тому, что он родился заново.

Всякий раз во время непродолжительного ночного отдыха здесь мне снилось, будто я вижу замученных людей и слышу их крики о помощи. Я просыпался с ужасной головной болью от этих кошмаров, которые уже безвозвратно ушли в прошлое. Ну а если сквозь сон мне слышались чьи-то шаги или знакомый скрип старого дивана, я машинально хватался за пистолет…

В один из таких тревожных дней в мой кабинет вошел Борика[4], один из самых способных и рассудительных сотрудников нашего управления. Так его прозвали за высокую стройную фигуру и атлетическое телосложение. Он очень волновался, говорил быстро, иногда заикаясь, и сначала было трудно понять у него что-либо. Но потом, несколько успокоившись, он подробно рассказал о том, что случилось.

В тот вечер Борика отправил своих людей на очередное задание, а сам решил проверить, с кем тайно встречается жена одного дезертира. Это была молодая красивая женщина, и мужчины смотрели на нее с нескрываемым восхищением, но никто из них не смел открыто ухаживать за нею. В деревне ходили слухи, будто она — избранница бога, поскольку в отсутствие мужа родила мальчика, а теперь снова забеременела. И все это, как объясняли верующие, якобы от каких-то целебных трав. Местный священник не разуверял свою паству в этом и, приглаживая свою козлиную бородку, глубокомысленно говорил: «По религии все на белом свете — божье, а зачатие от божьего духа — знамение…»

Старенький дом жены дезертира стоял на краю деревни, возле пересохшей и заросшей бурьяном речки. Борика выбрал удобное для наблюдения местечко и начал ждать. Не прошло и часа, как послышался шорох. Со стороны леса по лощинке уверенным шагом шел какой-то мужчина. Подойдя ближе, незнакомец остановился, быстро осмотрелся и поспешил к курятнику, расположенному на самом берегу. «Ах, негодник, вор, значит, — подумал Борика. — Сейчас заберет кур у бедной женщины, а потом ищи ветра в поле!» Однако кудахтанья кур не послышалось. Это озадачило нашего сотрудника. Сгорая от любопытства, он осторожно приблизился к курятнику и, к своему удивлению, обнаружил темный вход в туннель, который вел к дому жены дезертира. «Да, но кто же это? — подумал Борика. — Не муж ли это нашей «избранницы бога», дезертировавший из армии около четырех лет назад?..»

Примерно через полчаса из туннеля послышался шум. Затаив дыхание, Борика прижался к земле и, когда незнакомец, словно ящерица, выполз из норы, приставил к его груди автомат.

— Стой, не шевелись! — тихо, но повелительно скомандовал Борика.

Когда дезертира привели ко мне, он дрожал как осиновый лист. Зубы у него стучали, но не от холода, а от застарелого страха.

— Налейте ему в таз воды, — сказал я. — Пусть согреется и смоет с себя грязь.

Он смотрел на воду и, потирая руки, бормотал:

— Правильно говорите. Так оно и есть, браток… Хочется почувствовать себя человеком. Надоело жить медведем… А что теперь, посадят меня, браток?..

Борика вышел, чтобы поискать ему какую-нибудь чистую одежду, а я не без любопытства наблюдал за арестованным. Он с удовольствием мылся, кряхтя и отдуваясь от мыльной пены…

Через час дезертир был в полном порядке: вымыт, выбрит, причесан. Взглянув в зеркало, он сам себе удивился. Видно было, что он испытывал приятное ощущение во всем теле. На его щеках появился румянец. Он несколько успокоился и перестал дрожать. Дезертир не узнавал сам себя. Ему еще не верилось, что он вновь может стать человеком. Скрываясь, он жестоко наказывал себя: рыл землю, как крот, и четыре года убегал от людских глаз. Только теперь он понял полную бессмысленность всего пережитого. Боясь наказания за дезертирство, он скитался по горам, избегая людей и боясь даже собственной жены. Когда ему становилось невмоготу, он приходил на поле и тайком, как воришка, наблюдал за нею с утра и до вечера. Его одолевали воспоминания о первых месяцах после их свадьбы, и каждый день, спускаясь с гор, он прятался где-нибудь и часами наблюдал за супругой. Наконец однажды ночью он не выдержал и, как храбрый солдат, рискуя и преодолевая страх, пришел в свой дом и открылся жене…

Когда, переодевшись, он вновь появился в канцелярии, его нельзя было узнать. Не будь с ним Борики, я принял бы его за иностранца, попавшего сюда неизвестно откуда. На нем были полосатые брюки, белоснежная рубашка с накрахмаленными воротничком и манжетами, черный фрак и цилиндр. Всем своим видом он напоминал препарированную ласточку необычных размеров. Такая одежда поступала к нам из подвалов бывших богачей, а теперь ее раздавали неимущим. Мне приходилось видеть людей в различных нарядах, но крестьянина во фраке — никогда. Дезертир стоял молча, с серьезным лицом, точно застыв в позе именитого английского лорда. У него был настолько смешной вид, что я невольно расхохотался до слез. Он сначала оглянулся недоуменно, а когда понял, в чем дело, с мольбой в голосе обратился ко мне:

— Зачем, браток, так меня вырядили? Пройду я по деревне в таком виде — пиши пропал!..

Решение использовать дезертира для раскрытия банды созрело у Борики еще там, на месте задержания. И это было очень верное решение. Почему бы не поверить человеку, который уже и так жестоко наказал себя?..

— Смотри, если боишься, скажи сразу! Мы не просим тебя сделать невозможное, — сказал ему Борика в конце их разговора.

Дезертир встрепенулся, взглянул на него исподлобья и обиженно спросил:

— Ты что, браток, не веришь мне? — А потом продолжал: — Я знаю, куда иду. Я сказал, что найду этих людей, значит, найду… Только вот одежду, которую ты мне раздобыл, отнеси моей жене, прошу тебя. Пусть немного ушьет.

Впоследствии, когда было покончено с бандитами, этот крестьянин каждый воскресный день направлялся в город и неизменно надевал свой черный фрак и цилиндр. Он ездил по городу на ослике, которого купил ему Борика. Любопытные оборачивались, смотрели на него как на диковинку, а он ехал себе невозмутимый, гордый, недосягаемый. Проезжая мимо нашего учреждения, он всегда заходил к нам, чтобы увидеть Борику и справиться о его здоровье.

Однако не будем торопить события.

Наш новый помощник не знал покоя ни днем ни ночью. Он проверил все лесные лачужки, загоны для скота, облазил все трущобы, овраги и буераки, но никак не мог напасть на след бандитов. В это время они совершили очередное убийство и опять бесследно исчезли в горах. Мы просто выходили из себя от своей беспомощности.

Раздумывая, как действовать дальше, я вспомнил об одном бывшем полицейском, которого осудили на длительное тюремное заключение за то, что он отдал главарю одной банды свой пистолет и патроны, оставшиеся у него со времени службы в полиции. Правда, вступить в банду он отказался, заявив, что бродячая жизнь ему не по душе. Вскоре банду эту мы обезвредили.

Я как-то беседовал с этим полицейским. У него была нелегкая судьба. С малых лет он рос без отца, потом служил в полиции — и вот оказался за тюремной решеткой. Конечно, он получил справедливое наказание за пособничество вооруженным бандитам, поднявшим оружие против народной власти. Однако я знал и о его человеческом отношении к арестованным во время его службы в полиции, знал, что он трижды спасал от ареста гимназистов и крестьян из одного села.

Через два дня я встретился с этим человеком в кабинете начальника тюрьмы. Когда мы остались втроем, я пристально вглядывался в его испуганные глаза, полные муки и страдания. Мне очень хотелось знать, о чем думал этот бывший полицейский. Может быть, он ненавидел нас и при первой же возможности расправился бы с нами? Или он уже разобрался во всем, когда увидел, что мы относимся к нему по-человечески, несмотря на совершенное им тяжкое преступление? Подумав, я решил говорить с ним откровенно и не как со злостным преступником.

— В Родопах объявилась новая банда из шести человек. Они совершили третье убийство и бесследно исчезли, — сказал я, предлагая ему сигарету.

— Ненадолго, — заметил он без капли смущения. — Вы, господин Калин, руководили целыми околиями, и там у вас много работников! Никуда бандиты от вас не уйдут, все равно они попадутся…

— Да, но до этого они убьют еще человек двадцать! — многозначительно возразил я.

Он поднял голову, посмотрел на меня, явно мучаясь над тем, на что я ему намекаю, и сказал, как отрезал:

— Я заключенный и ничего не знаю здесь, за решеткой!

— А что, если бы ты убежал, нашел бы их? — в тон ему спросил я.

— Нашел бы! — бросил он и уставился на меня, словно спрашивая: «И что из этого?»

Мне показалось, будто он даже старался намекнуть мне, чтобы я обратился к нему за помощью. Я кивнул начальнику тюрьмы, и тот вышел. Оставшись вдвоем, я решил говорить без обиняков.

— Вот, бери, шесть патронов в магазине и один в стволе! Спрячь, чтоб никто из заключенных не видел, — сказал я и вложил ему в руки пистолет.

Он насторожился и замолчал, потом посмотрел на оружие, словно прикидывая, исправно оно или нет.

— Если решили использовать меня, валяйте прямо, не крутите! — произнес он, прищурившись.

— Давай сюда пистолет. Побежишь без него. Так будет лучше! — заметил я, принимая от него оружие.

— Никуда я не побегу! — резко сказал он, и в голосе его послышались недоверчивые нотки. — Пусть другие решаются на это, скатертью им дорожка, а мне и в тюрьме неплохо.

— Конечно, — ответил я. — Ты имеешь приличный срок. Будешь полеживать себе тихонько, государство тебя будет кормить, а те бандиты будут убивать и терроризировать народ, который кормит хлебом и тебя, и всех нас…

— Я попал в тюрьму не по собственному желанию, господин Калин. Вы меня упрятали сюда… — промямлил он и замолчал.

— Ты знаешь свою вину, давай не будем о ней говорить. Это дело прошлое, лучше поговорим о других вещах, от которых зависит не только твое будущее, но и будущее детей твоих! — произнес я, глядя прямо ему в глаза.

Он не выдержал моего взгляда, опустил голову и немного погодя сказал:

— Я слышал от заключенных, что людей, которых вы ищете, возглавляет Генов-старший. Мы вместе служили с ним в околийском управлении…

— Знаю, но не только это хотел бы я услышать от тебя! — сказал я, хотя названное имя мне было неизвестно.

Чтобы как-то скрыть смущение, я вновь закурил. Он ведь сообщил мне нечто важное, благодаря чему мы могли выйти на верный след. По вспотевшему лицу этого человека, по его отсутствующему взгляду было видно, как мучительно трудно размышлял он, стремясь понять, на что его толкают, предлагая бежать. Не будет ли это для него концом?..

Он внимательно выслушал мое предложение, но принимать его не торопился. Наконец он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я понимаю, что если мы ликвидируем убийц, то спасем жизнь многим людям. За это вся околия будет благодарна нам. Но меня удивляет, господин Калин, как это вы приходите к такому человеку, как я, и предлагаете совершить побег, словно я уже ваш работник?

— Потому что я верю вам как человеку. Что, разве не так? — просто ответил я.

Он снова замолчал, уставившись в пол, будто пытался найти ответ на мучивший его вопрос: «А не провокация ли это?» По его щекам медленно покатились две крупные слезы. Наверное, у него еще не хватало сил отбросить накопившееся за многие годы недоверие и забыть прошлое. Или, может, его ошеломило мое слишком прямое предложение? На лбу у него выступили капли пота. Он глубоко вздохнул, откинул назад голову, и все его крупное тело вздрогнуло. И странно! Глаза его были уже сухими, они теперь лихорадочно блестели. Я пытался понять, что его мучит, что удерживает от того, чтобы сказать «да» или «нет». Ведь он должен был понимать, что ничего не потеряет, если отвергнет мое предложение. В конце концов мы могли бы справиться с этой бандой и без его помощи. А он продолжал молчать и с недоумением смотрел на меня. Мне хотелось сказать ему что-то подбадривающее, чтобы поднять его настроение, но вместо этого я бросил ему упрек:

— Так что же получается? Хочешь уберечь свою голову, а то, что ты убиваешь в себе человека, тебя это не беспокоит?

— Вы меня не поняли, господин Калин! — ответил он, вздохнув, и добавил: — Я очень разволновался и могу все перепутать. Дайте мне подумать…

Наконец он принял мое предложение. О деталях предстоявшей операции мы договорились быстро: ведь у него был большой опыт работы в полиции.

На следующий день его вместе с другими заключенными повели работать на огород на берегу Месты. Он знал, что охрана не предупреждена о его предстоящем побеге: тайна остается тайной до тех пор, пока о ней знают только двое. Два дня заключенный тщательно осматривался вокруг, а на третий за десять минут до сбора на проверку перед возвращением в тюрьму, как мы и договорились, он незаметно исчез в ивняке, затем прополз с сотню метров и побежал. Сразу же раздалась стрельба. Но густой кустарник надежно укрыл беглеца. Он долго шел по реке, скрывая следы, потом сделал «заячий круг» в четыре километра, чтобы, по его словам, сбить с толку преследователей, а затем, прыгая с камня на камень, вновь спустился к реке, переправился на другой берег и двинулся к Родопам…

Под видом охоты я пошел к назначенному месту встречи с ним. К вечеру, когда крестьяне возвращались с полей домой, я уже подобрал удобное укрытие и присел у раскаленной за день скалы, под которой проходила тропинка. По ней в ближайшую деревню двигались уставшие за день крестьяне. Они шли, отмахиваясь ветками от назойливых насекомых. Одни брели молча, другие бранились на животных, волочивших нагруженные повозки, или на детей, едва переставлявших ноги. Я слышал их голоса издалека, стараясь уловить каждое слово. Эта напряженная предвечерняя суета после утомительного летнего дня была хорошо мне знакома…

Вскоре взошла луна. Внизу, по берегам Месты, сгущался темно-синий сумрак. Все вокруг было видно как днем. Скалы и деревья отбрасывали длинные тени и казались еще выше и массивнее. Стояла такая тишина, что стрекотание кузнечиков и все ночные звуки, которыми был переполнен лес, разносились далеко окрест. Мне пока ничего не оставалось, как созерцать лунный полумрак и напряженно вслушиваться, стараясь различить ночные шорохи и звуки. А их было множество: и порхание птиц, и шуршание листьев, и топот животных. Время от времени откуда-то снизу доносилось хрюканье диких поросят, вышедших на промысел. Я невольно подумал: «Эх, какая здесь благодать для охоты!» Далекий лай собак свидетельствовал о наличии там человеческого жилья.

Вдруг у меня за спиной что-то хрустнуло. Сердце замерло. В одно мгновение палец оказался на спусковом крючке, в готовности нажать на него. Повернувшись, я увидел громадного балканского зайца. Он поднялся на задние лапы в пяти-шести шагах от меня и смотрел в мою сторону. Я едва удержался, чтобы не выстрелить, вовремя вспомнив, что стрелять мне нельзя. А заяц постоял как столбик еще несколько секунд и поскакал вниз. Я вздохнул с облегчением. Ночная тишина в Родопах, нарушаемая лишь звуками животных, захватывала дух. Я лежал и слушал как завороженный. Если б я не ждал встречи с бежавшим заключенным, то не остался бы на месте ни секунды.

Взглянул на часы. Основное время, назначенное для встречи, уже прошло, но я мог, как это было условлено, ждать еще один час. Я выполз на плоский камень и огляделся. Вдали темнели скалы Пирина, а над ними мерцали яркие звезды. Неподалеку от моего укрытия возвышалась отвесная скала. Она будто плавала в лунном свете, заливавшем горы. Родопы в этом месте круто спускались к Месте. Повсюду торчали голые вершины, и только отдельные участки склонов поросли лесом и кустарником. Вместе с Пиринскими горами Родопы образовывали здесь известное местинское дефиле. Отсюда, кроме горной цепи да темного неба, обычно ничего не было видно, особенно если в ущелье поднимался ветер или начиналась гроза. Но сейчас стояла теплая тихая августовская ночь. Внизу спокойно текла река. Временами меня охватывало чувство одиночества и полной оторванности от людей. И тогда я старался как можно быстрее отвлечься, гадая, с какой стороны мог появиться «беглец». Так я стал называть этого человека.

Лежа в тишине, я вдруг особенно сильно ощутил острый запах травы и хвои. Взглянул на часы: светящиеся стрелки показывали ровно двадцать три часа. В тот же миг в долине раздались удары колокола. Я машинально сосчитал — одиннадцать. Меня вдруг охватило беспокойство: то ли от звона колокола, разнесшегося далеко вокруг, то ли от неизвестности. По всему телу побежали мурашки. Я решил больше не ждать: ведь время уже полностью истекло. «Неужели я ошибся?» — сверлило в мозгу.

Но в следующий момент, когда я прятал пистолет за пояс, кто-то в ста шагах от меня засвистел. Я прислушался. Да, насвистывали мелодию песенки «Кольо Кольо, мамин Кольо!». Это был наш условный сигнал. Значит, он все-таки пришел. Но почему он так отрывисто и осторожно насвистывал мелодию?..

Я молчал, решив подать ответный сигнал, как только мой «беглец» подойдет поближе ко мне. Через некоторое время он вышел из кустов, остановился, огляделся и снова стал насвистывать. Теперь у меня уже не оставалось никаких сомнений, что это был он.

Я вышел из укрытия и остановился у скалы. Он молча подошел ко мне, медленно снял фуражку и, шумно вздохнув, хриплым голосом доложил:

— Прибыл по вашему приказу, господин… — И замолчал.

Мы сели. Собираясь с мыслями, он сначала молчал время от времени глубоко вздыхая. В его глазах я читал надежду и мольбу. Глядя на него, я почувствовал себя увереннее. Может, оттого, что сознавал себя представителем народной власти в этом отдаленном родопском краю? Или, может, оттого, что почувствовал рядом человека в этой пустыне? Не знаю. Но настроение у меня быстро поднималось, а это в свою очередь придавало смелости и «беглецу»…

Говорили мы долго, детально обсуждая план наших дальнейших действий. Определили порядок связи, место и время будущей встречи. Наконец мы обо всем договорились и, расставаясь, пожелали друг другу успехов.

Несмотря на ранний час, в околийском управлении царила напряженная деловая обстановка. Тревога, объявленная в связи с побегом заключенного, не отменялась, и крестьяне все уши прожужжали, спрашивая, не пора ли снимать засады, потому что пришло время идти на работу, не поймали ли бандита и до каких пор они будут сидеть голодные в горах. Мой заместитель кому-то что-то объяснял, давал указания и никак не мог оторваться от телефона, чтобы доложить о случившемся этой ночью. Он и не подозревал, что вся эта суматоха вызвана мной. Закончив телефонные переговоры, он, весь мокрый от пота, сел на диван и, чертыхнувшись, сказал:

— Ну и работа!.. Всю ночь не удалось сомкнуть глаз из-за какого-то паршивого полицая!

— Плохо работаем, — заметил я.

Он посмотрел на меня, словно хотел сказать: «Легко тебе говорить!» — а вслух пробормотал:

— Послушай, Калин, ведь я запретил выводить их на работу. Я теперь буду выяснять у начальника тюрьмы, почему не выполнили мое требование…

— Откуда он сбежал? — спросил я, продолжая делать вид, будто ничего не знаю.

— Они работали на огороде. Вот сейчас дождусь, когда приведут его…

— Так вы что, уже поймали его? — вскочил я словно ошпаренный.

— А ты как думаешь? Мы что, бездельничали здесь? — с подчеркнутой гордостью ответил он. — Правда, его ранили в ногу. Находившиеся у моста в засаде наши люди приказали ему остановиться, но он стал убегать, намереваясь уйти за границу. Пришлось стрелять…

— Когда это произошло? — с волнением спросил я.

— Часов около трех ночи. Я уже послал машину, и его должны вот-вот привезти…

На душе у меня сразу стало легче, словно свалилась гора с плеч. Я понял, что это был не мой «беглец», поскольку в три часа ночи он находился со мной, а после того, как мы расстались, ему предстояло еще преодолеть около сорока километров, чтобы выйти к месту этой засады.

— Этот заключенный не из нашей тюрьмы, — спокойно сказал я, но, заметив иронический взгляд своего заместителя, добавил: — И хорошо, что не наш.

Мой заместитель вскочил с места и убежденно заявил:

— Бьюсь об заклад, что заключенный из нашей тюрьмы!

— Не будем спорить. Для меня не имеет никакого значения, откуда бежал этот человек, — сказал я и тут же спросил: — А как идут дела у дезертира?.. Есть ли какие новости?

— Пока никаких. Придется еще подождать, — ответил он несколько скептически.

Помолчав немного, я стал подробно рассказывать ему о «беглеце». Теперь об этом должен был знать и мой заместитель, поскольку я один уже не мог осуществлять задуманную мною операцию.

— Но об этом, кроме нас с тобой, никто не должен знать! — предупредил я в заключение и добавил: — Прикажи сегодня же арестовать троих его приятелей. Пусть их допросят, а потом извинятся перед ними и отпустят. Семью «беглеца» надо выселить в ближайшие же дни!

— Если б я знал, не стал бы посылать в оцепление столько людей, — ответил он с нотками упрека в голосе.

— Ничего! — сказал я. — Зато все прошло естественно и убедительно. Теперь никто не заподозрит подлога…

В этот момент кто-то постучал в дверь. Один из оперативных работников доложил:

— Около здания вертится какой-то человек, пытается заглянуть в окна управления. Похоже, что это один из приятелей Бакоты.

Мой заместитель, выглянув в окно, воскликнул:

— Да это же Чилик!.. Иди приведи его! — сказал он оперативному работнику, а затем обратился ко мне: — Давайте поговорим с ним и посмотрим, что у него!

Вошел заросший, оборванный мужчина лет пятидесяти, сильный, мускулистый, с белой повязкой, затянутой узлом на затылке. В руках он держал пустую сумку. Его голубые как небо глаза бегали по сторонам.

— А, Чилик, здравствуй! Как поживаешь? — встретил его на пороге мой заместитель. — Заходи, поговорим…

— Мне нужен дядя Коце! — ответил смутившийся пришелец.

— Дяди Коце нет. Я буду вместо него. Садись, рассказывай, что там у тебя.

— А почему его нет? — испуганно спросил Чилик.

— Он здесь больше не работает. Его назначили в другое место. Если у тебя что-то важное, можешь сказать обо всем мне…

— Я пойду, раз нет дяди Коце. Я пойду… — твердил Чилик, отступая к двери.

Было яснее ясного, что Чилик пришел сообщить что-то важное, но не имел полномочий передать это кому-то другому, а мы никак не могли убедить его довериться нам. В тот момент когда Чилик собирался уже выйти из кабинета, мой заместитель вдруг вспомнил:

— А Данче, жена дяди Коце? Она ведь еще здесь! С ней ты не хочешь поговорить?

Голубые глаза Чилика заблестели. Он так обрадовался, будто ему сообщили о рождении сына, и, вздохнув с облегчением, сказал:

— Она здесь?.. Так я пойду к ней.

Продолжать разговор с Чиликом было бесполезно. Оставалось только отвести его к Данче. Она не раз сталкивалась с подобного рода секретами, наверняка знала Чилика, и, конечно, ей он скажет, что его привело сюда.

С ним пошел и мой заместитель. А когда возвратился, был так возбужден, что начал докладывать, не успев закрыть за собой дверь:

— Послушай, золотой человек этот Чилик… Ты даже не представляешь, какой он артист! Ох-хо‑о, загадал он мне загадку, я тебе скажу…

Затем, сев в кресло, мой заместитель закурил и, немного успокоившись, стал рассказывать. Я слушал его затаив дыхание, не перебивая.

Чилик был самым бедным в деревне. В его маленькой, старенькой избенке не нашлось бы ничего, что можно было спрятать под замок. У него было пятеро детей, мал мала меньше, исхудавшие от постоянного недоедания. С утра и до поздней ночи работал он в горах, чтобы заработать копейку и прокормить семью, но никак не мог свести концы с концами. Однажды зашел к нему Бакота — наш бывший заместитель начальника околийского управления госбезопасности. Он знал Чилика с давних пор. Бакота отвел его в кооператив, купил ему мешок муки, три бутылки оливкового масла, пять кусков мыла и проводил домой. Чилик от радости был на седьмом небе: за всю свою жизнь он не имел столько муки! С тех пор Бакота, высокий, сильный, на вид суровый, а в сущности мягкий и добросердечный человек, стал его самым большим другом. И все в управлении знали: если Чилик прибыл в город, то сначала зайдет к своему приятелю и скажет: «Рад видеть тебя, дядя Коце! Как здоровье? Все ли благополучно в семье? Дай вам бог здоровья!» Бакота каждый раз приглашал его к себе на обед, но Чилик всегда отказывался, ссылаясь на то, будто только что пообедал в гостинице. Соглашался он зайти лишь на чашку кофейного напитка из ржи, мастерски приготовленного Данче, женой Бакоты…

— О-о, Чилик, ты где пропадаешь? А я уже соскучилась по тебе! Думаю, уж не заболел ли? Ведь больше месяца не заходил, — с радостью встретила гостя Данче.

Чилик поздоровался, благословил ее и детей и, как всегда, уселся на свое обычное место — к столу на кухне. Данче засуетилась, выпроводила детей и начала извиняться, что не смогла достать натуральный кофе и по этой причине приготовила ржаной напиток. Затем, словно кто-то подсказал ей, обратилась к Чилику:

— Если ты пришел к дяде Коце, то его нет. Он в Горна-Джумае. Теперь он там работает, повысили его.

— Повысили, говоришь? — обрадовался Чилик, словно повышение получил не его приятель, а он сам.

— Если у тебя какое дело, скажи обо всем вот этому человеку. Ему все можно говорить. Теперь он — главный начальник и приятель дяди Коце.

Добрая и сообразительная Данче! Ее будто кто предварительно проинструктировал, как и что сказать. Она словно предчувствовала, что Чилик на этот раз принес важные известия.

Чилик повернулся к тому, кого представила ему Данче, смерил его оценивающим взглядом и тихо сказал:

— Я пришел к дяде Коце, но уж коли его нет, а ты — его приятель, расскажу тебе об одном деле, чтобы и ты знал… Как тебя зовут?

Данче упредила моего заместителя:

— Кольо, Кольо его зовут…

— Значит, дядя Кольо? Прости, что я так тебя называю. Я простой человек, мне так легче… А теперь слушай. Я все подстроил так, чтобы вы завтра вечером взяли его!

Кольо, ничего не понимая, только пожал плечами:

— Кого и за какие прегрешения нужно брать?

Чилик сделал удивленные глаза, словно хотел сказать: «Приятель моего друга не знает о таком деле?..»

— Как за что? Ты что, не слышал об этом бродяге? Ты не знаешь бандита, который убил вашего партизана Анешти, или как там вы его называли? Я все подготовил, вы только приезжайте и берите его тепленького!

Поняв наконец, что Чилик говорил об известном убийце, который наверняка входил в разыскиваемую банду, Кольо попытался выяснить кое-какие подробности, однако Чилик был лаконичен в объяснениях и вновь повторил то же самое:

— Больше ничего не знаю. Я обещал выдать этого убийцу. Вот и сделал все, что надо!

Убедившись, что Чилик и в самом деле больше ничего не знал о банде, мой заместитель решил предложить ему самому арестовать этого бандита.

— Послушай, если я дам тебе вот эту игрушку, — сказал он, показывая на пистолет, — ты сможешь с ним справиться один?

Чилик встрепенулся:

— Упаси меня бог, дядя Кольо! От этого уволь. Я такого не обещал. Я сделал все, что обещал. Грех — обещать и не выполнять. Я клялся перед богом, что вы его возьмете. Не заставляй брать грех на душу, дядя Кольо. Я бедный человек. У меня дети. Упаси их господи…

Данче подала свой знаменитый напиток и сказала:

— Вот, угощайтесь. Горячий, смотрите не обожгитесь.

Чилик медленно, маленькими глотками отпивал ароматный напиток, явно доставлявший ему большое удовольствие, и так же не спеша объяснял, как он выследил бандита:

— Я обещал найти бандита еще тогда, когда дядя Коце дал мне муку и спас от голодной смерти моих детей. Бедняжки ходили по гумнам, собирали кукурузные початки, а я их размалывал на камнях, чтобы сварить что-нибудь вроде мамалыги. Дети разболелись, особенно младшенькая. Тужим с женой, что нам делать. И вдруг — мешок муки. Детишки вдоволь наелись. Они ели с такой жадностью. А у меня на душе стало так хорошо и приятно. А мука-то не кукурузная, а пшеничная, из России, белая-белая. Я смотрел на детей и радовался. Совсем другие дела пошли. Спас моих детишек дядя Коце, и я поклялся перед богом отплатить за добро добром… Начав охотиться за бандитами, я первым делом стремился узнать, не наведываются ли в здешние места неизвестные люди, не принимает ли их кто-нибудь. И вот вскоре мне повезло. Как-то я пришел в гости к своему родственнику — работнику лесного хозяйства в Виштерице. Когда мы сели за стол, выпили и закусили, он стал жаловаться мне, что к ним повадился один бандит: «Целый год его кормлю, а теперь взялся носить еще и в горы, других кормит. Не знаю, что и делать, хоть застрелись…»

Поблагодарив за угощение, я направился домой. Пройдя немного, я заметил, как из леса вышел какой-то вооруженный мужчина. Борода у него была до пояса, а копна волос на голове напоминала гриву коня. «Эй, послушай, кто ты?» — приближаясь, обратился он ко мне и, не спрашивая разрешения, достал из моей сумки хлеб и начал с жадностью есть.

Я ответил ему, что приходил навестить своего двоюродного брата Медьо и попросить у него помощи для больных детей… Так произошла наша первая встреча. Через некоторое время я пригласил его к себе домой. Жена напекла пирогов. Надо было переманить бандита в мой дом. Он остался доволен этой встречей и потом зачастил к нам. С болью в сердце я отрывал от своих детей еду, чтобы кормить этого негодяя…

Завтра вечером его можно будет спокойно взять. Я встречаюсь с ним у большого бука. Я должен развести костер и ждать его. У бандита в руках будут две корзины, которые я дал ему, чтобы он наворовал для детей винограда на огняновском винограднике.

Для ареста бандита, которого выследил Чилик, мы отправили двух человек: Борика, хорошо знавшего тот район в Родопах, и опытного Андона. Они успешно справились с заданием, но, к сожалению, схваченный ими бандит сообщил немного данных. Оказалось, что он разругался со своим главарем и покинул банду, скрываясь в одиночку уже почти целый месяц…

Наступал день встречи с моим «беглецом». Я выехал к месту этой встречи заранее, чтобы хорошо осмотреться. Погода стояла жаркая. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Скалы, раскалившиеся на солнце в течение дня, излучали тепло и духоту. Воздух был горячий. Я прихватил с собой фляжку с водой, но вода нагрелась и совсем не утоляла жажды. Прохлада почувствовалась лишь на закате солнца.

Вскоре стемнело. Над Пирином зажглись яркие звезды. В долине, где несла свои воды Места, поднимался легкий туман. Где-то вдали промычала корова, залаяла собака, и опять все стихло.

Основное время истекло, а «беглец» все не появлялся. Я мог ждать еще до двадцати двух часов. Однако, если он не придет, очередная встреча должна состояться здесь же через два дня. Может быть, случилось что-то?..

Борясь со сном, я продолжал ждать. Наконец раздался знакомый сигнал. Я встрепенулся и, поднявшись из укрытия, увидел своего «беглеца». Под ногами у него трещали сучья, но это нисколько не смущало его. Убедившись, что он шел один, я отозвался.

— Я намного опоздал?.. — подбегая ко мне, тихо спросил он.

Было уже далеко за полночь.

— Пустяки, не беспокойся, — ответил я, протягивая ему сигареты.

Через несколько минут «беглец» отдышался и стал подробно рассказывать о своих приключениях.

Когда мы расстались после первой нашей встречи, он направился в район, где, по его предположениям, прятались бандиты. Из головы не выходила мысль: «Кому открыться, что я — беглый арестант, чтобы побыстрее попасть в банду?» Однако пока в голову ничего не приходило. Днем, осмотревшись, вышел к лесорубам и попросил у них хлеба. Однако те схватились за топоры. Еле ноги унес. Непрерывное бегство истощало его. На ночь спрятался на вырубках, поросших молодыми побегами. Здесь ему не знакомы были ни местность, ни люди. Вот если бы в Пирине — там совсем другое дело! А здесь… Пытался забраться в шалаш одного пастуха, когда тот ушел за водой, но собаки подняли такой сильный лай, что пастух начал кричать. И опять бегство — и все впустую. Ночь провел в полудремоте. Еле дождался утра. Попытался опять раздобыть что-нибудь поесть — и снова неудача. В горах без оружия никого не напугаешь, никого не заставишь отдать хлеб. К вечеру, когда пастухи собирали свои стада овец и кричали, чтобы придать себе смелости (с темнотой наступало время одиночных «охотников»), «беглец» выполз из зарослей молодого леса, чтобы раздобыть какой-нибудь еды…

Осторожно направился к овчарне. На опушке леса остановился, чтобы осмотреться, откуда можно приблизиться и куда уйти незамеченным. Его взгляд остановился на лесной сторожке. Из нее вышли трое мужчин, вооруженных винтовками. Вслед за ними показался еще один, по всем признакам — пастух. Он помахал им рукой и возвратился в сторожку. Сомнений не оставалось: это были бандиты, иначе зачем бы они держа ли оружие в руках, готовые в любую минуту к стрельбе. У «беглеца» мгновенно родилась идея. Вскочив, он пустился бежать прямо через лес, словно за ним гнались. По ногам хлестали кусты, трещали и ломались сучья. Он спотыкался, падал, быстро поднимался и вновь бежал, чтобы не упустить тех троих с винтовками, перерезать им дорогу и выскочить прямо на них.

Выбежав на дорогу, по которой, по его расчетам, должны были идти те трое, он остановился. Прислушался, но ничего, кроме биения собственного сердца, не услышал. Приближения людей не чувствовалось, хотя, по его расчетам, они должны были идти только в этом направлении. Еще раз осмотрелся вокруг. Может, они уже прошли, опередили его? Что же тогда предпринять? Оставалось единственное, а может, и самое верное — искать их на многочисленных горных тропах. Может, они свернули на одну из них и все его ожидания напрасны, пустая трата времени?..

Пока он, переводя дыхание, пытался объяснить себе охватившие его сомнения, слух вдруг уловил приближающийся шум шагов. «Беглец» насторожился и только теперь заметил, что у него не только взмокла спина, но и вся одежда стала мокрой от пота. Но думать об этом было некогда. Мягкие шаги слышались все ближе. Это подействовало на него как шок. «Беглец» поднял голову и жадно, широко раскрыв рот, начал хватать воздух, словно рыба, выброшенная на берег. От этого ему стало немного легче. Он сел прямо на тропу, разулся и начал вытряхивать набившийся в ботинки песок. Конечно, делал он все это, по сути дела, лишь для того, чтобы как-то отвлечься, успокоиться. Вот они уже вышли из-за поворота. «Беглецу» отступать было уже поздно.

— Стой, руки вверх! — Словно по команде, они все сразу вскинули винтовки.

«Беглец» уловил испуг в их голосах. Неожиданность встречи сковала их. Но он покорно поднял руки, держа в одной ботинок.

— Встань! — последовала другая команда, и «беглец» вздрогнул, услышав знакомый голос. Но чей — никак не мог вспомнить.

Он поднялся. Они стояли в трех шагах, направив на него оружие. У него мелькнула мысль: «Если вздумаешь бежать — все будет кончено».

— Кто ты? — спросил знакомый голос. Говоривший щелкнул затвором винтовки — явно, чтобы нагнать страху.

Сомнений не оставалось. Это был главарь банды, старший полицейский, его бывший коллега.

— Короткая же у тебя память, господин старший, — стараясь сохранить самообладание, сказал «беглец» и, помедлив, добавил: — А вот я тебя узнал!

Дальше все уладилось быстро и легко. Главарь его тоже узнал, обрадовался и бросился обнимать…

Через час с небольшим все сидели в землянке банды, находившейся в самой чаще леса. Внутри стоял полумрак. При свете сосновой лучины люди походили на тени, едва просматриваясь в едком смолистом дыму. На рассвете в землянке появилось еще пятеро. Они, как показалось «беглецу», не были в восторге от пополнения, хотя открыто не выражали свою неприязнь…

Я слушал «беглеца», время от времени протягивая ему новую сигарету, а он подробно рассказывал о банде, о том, как она действует и где скрывается, сообщил даже о том, что бандиты кого-то ждут из-за границы. Видимо, им будут даны указания активизировать действия. О Долгокосии им было уже все известно. Они знали, что он задержан, но особенно их это не волновало, потому что с ними он находился недолго, а когда попросился уйти, они страшно обрадовались, так как с трудом терпели его присутствие. Землянку им пришлось сменить…

Мой рассказчик замолчал и попросил еще одну сигарету. Закурив, затянулся несколько раз и продолжил:

— Должен сказать, товарищ начальник, что они там все друг на друга косо смотрят. Главарь носит золотые медали. Есть у него и французские наполеондоры. Некоторым своим приятелям он иногда дарит по одному, а они все грызутся, ругаются, спорят, кому досталось больше. А теперь по селам охотятся за теми, у кого есть золотишко. Убивают. Словом, много доставляют неприятностей народу. Однако они не дураки. Знают, что одними поджогами и убийствами новую власть не свалишь, поэтому они договорились награбить золотишка и другого добра — и айда за границу. Я долго приглядывался к ним, прикидывал, что к чему, и пришел к выводу: не взять нам их всех живыми. Нет таких возможностей, товарищ начальник, поэтому прошу позволить… разрешить мне… Ведь они… убийцы…

— Погоди, не спеши. Придет время — всех живьем возьмем! — прервал я его, поняв, куда он клонит. — А теперь расскажи, чего ты так перепугался, что пришел ни жив ни мертв? Что еще случилось?

Помолчав, он продолжал взволнованным, осипшим голосом:

— Что еще случилось, товарищ начальник? А вот что. С бандитами вроде все уладилось быстро. Когда настало время нашей встречи с вами, я подошел к главарю и сказал: «Уж очень я соскучился по семье, хочу сходить в деревню, навестить ее. Может, продуктов каких достану, а то ведь зима приближается!» Он не стал возражать. В деревню я сразу не пошел, решил прежде зайти к пастуху Георгию Мечке. А он, бедняга, испугался и давай орать: «Помилуй! Не убивай! Бери самого большого барана, только не трогай меня…» Я бросил пистолет в сторону и говорю ему: «Слушай, как тебе не стыдно? Да ты в своем ли уме? Я пришел просить тебя устроить мне свидание с женой…» Наконец Мечка согласился пойти в деревню, а я остался стеречь овец. Так вот, товарищ начальник, жена как узнала, так разревелась (уж очень у нее слезы близко!) и говорит: «Не надо мне мужа, который скрывается в горах!» А когда наплакалась, горемыка, все-таки послала старшего сына отнести мне хлеб…

Тут «беглец» вдруг отвернулся, бросился вниз лицом на землю и долго лежал так, не произнося ни слова, только плечи его вздрагивали. Потом он опять сел и медленно, с остановками рассказал, как сын бросил ему хлеб и стал прогонять с глаз.

— Значит, сын считает меня бандитом и мародером? Вот я тебя и спрашиваю, Калин, почему ты мне веришь, почему рискуешь? Я мог ведь и на самом деле стать бандитом…

— Нет, ты не бандит и не будешь им! Если уж ты раньше не запачкал своих рук в крови человеческой, то теперь и подавно не захочешь делать этого. Ясно тебе, товарищ?..

Не знаю, как для него прозвучало это слово «товарищ», но он вдруг закрыл лицо руками и горько заплакал, весь затрясся, а когда немножко успокоился, сказал:

— Извини, я у тебя все сигареты искурил, но, если можно, дай еще одну…

Он прикурил, минуты две-три помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжал:

— Так я расстался со своим сыном. Подошел я к лесу и чувствую, как во мне все дрожит. И так мне стало его жалко! А сын уже взрослый, пора в армию идти. Мне хотелось крикнуть ему, вернуть, рассказать, кем я стал, но… я дал слово молчать. Не знаю, как сдержал себя. Постоял и ушел. Начало смеркаться. Я шел долго. Уже восток загорелся. Оказался в Дряновской околии. Осмотрелся. На траве появилась роса. Значит, пора куда-то прятаться. Вышел к вспаханному полю, возле леса увидел шалаш. Кругом ни души. Решил здесь остаться на день, а когда смеркнется — отправиться на встречу. Забрался в шалаш и лег. Как уснул — не заметил: очень устал. Проснулся от сильной жажды. В горле пересохло, очень хотелось пить. Раскинув умом, решил: раз есть поле, значит, должен быть и родничок. Найдя воду, вволю напился — и опять в шалаш. У меня мелькнула мысль: «А если меня кто видел?» И действительно, когда солнце начало клониться к западу, я услышал сквозь сон: «Сдавайся! Сдавайся!»

Вскочил словно ужаленный. «Пришел конец, — решил я и молча стал ждать. — Но за что, добрые люди? — мысленно спрашивал я. — Все кончено!» Прислушался, стараясь выяснить, сколько их… Голосов слышалось много. «Значит, окружен, — решил я. — Эх, но почему сейчас?» Мне кричали: «Сдавайся, или бросим гранату!» — а я не знал, что предпринять. Ближе всех слышался очень знакомый голос. Прислушался внимательнее. Дак как же это я сразу не узнал! Ведь это Борика! Он меня допрашивал раньше. — Ты сдался им, не так ли? — вконец расстроенный, взволнованно спросил я и представил себе, как Борика собирал местных жителей для поимки «бандита».

— Кто, я, что ли? — удивился он.

— Да ты, конечно, кто же еще…

— Нет! Какое я имел право? Испугался, конечно, не буду душой кривить. Они кричали, но я молчал, стараясь не обнаружить себя, а сам думал: «Перехитрили меня твои люди, нет выхода… Сдаться? Борика ничего не знает обо мне. Могут убить или отвести в околийское управление — и тогда все кончено. Выходит, не выполнил я своего обещания…» А ты будешь ждать и думать: «Обманул он меня. Надул, подлец, чтоб ему…» Так я рассуждал, а сам смотрел, не показывается ли кто снизу. Там был обрыв, а еще ниже — свежая пашня. Мгновенно решил: «Сигану туда и в лес. Только надо момент выбрать…» Улучив момент и решив — была не была, я выскочил из шалаша и прыгнул вниз… Поднялась стрельба, засвистели пули. Я понял тут, что ты ничего не говорил Борике обо мне, иначе бы он прекратил стрельбу: ведь он наверняка узнал меня…

Но пронесло и на этот раз. А дальше было только бегство. Как только вскочил я в лес, ощупал себя, не ранен ли. А потом — вниз, потом — в горы, и не заметил, как заблудился. Это не Пирин, там другое дело… Потому и запоздал. Ты уж прости…

Я слушал, смотрел на него и думал о том, как мало иногда надо человеку: одно слово, один жест или взгляд — и он засияет с необычайной силой, согретый доверием. А может превратиться и в лед, высохнуть, сгореть ни за что, безо всякой надобности… Доверие! Не в нем ли суть счастья и несчастья? Может ли зло породить доверие, а недоверие — добро?..

— К сожалению, раньше я не задумывался над тем, что такое людская доброта. Я видел столько злобы, что потерял веру в человека, а ее нельзя терять… Жаль, что я так долго отравлял свою душу…

Я смотрел, как он углубляется в лес. Он шел, покачиваясь. Вот он обернулся, чтобы еще раз увидеть меня, а потом тихо запел:

Эх, подуй, подуй, ветерок,

Раскачай зеленые дубравы,

Растопи белые снега…

Он пел тихо, трогательно, несколько хрипловатым, прокуренным голосом. Пел всей душой, всем сердцем. И от его пения на душе у меня становилось как-то приятно и хорошо. Я лег на траву. По обе стороны от меня возвышались огромные скалы, а вверху, в небе, как в окне, ярко сверкали крупные звезды, так близко, что казалось — протяни руки и бери их. Вокруг трещали кузнечики и цикады, наполняя ночь завораживающими звуками. Я лежал в полузабытьи, и мне казалось, будто кто-то очень добрый убаюкивает меня. В ушах вдруг вновь зазвучал знакомый пароль: «Кольо, Кольо, мамин Кольо…» Я вскочил, огляделся по сторонам, но никого не увидел. Только лес и скалы. Я вновь забылся недолгим сном. Засыпая, я опять подумал о своем «беглеце». Теперь было уже не так важно, когда он покончит с бандитами. Главное — он родился заново. Все иное в нем осталось теперь в прошлом. Ростки нового дали обильные всходы. А рождение нового никто не может остановить. Оно, как солнце, обязательно взойдет, наберет полную силу и озарит землю, согревая людей.

ФАНТОМ

Встречался я с ним несколько раз: когда я был гимназистом, потом в студенческие годы и, наконец, когда он стал известным молодым адвокатом и брался в суде за самые сложные дела. Панарджийское стрельбище напротив церкви было его излюбленным местом времяпрепровождения. Две крашеные франтихи хорошо знали, что если сегодня он стрелял в тире худенькой мисс Доли, то завтра будет у полненькой, одевавшейся по последней моде мадам Заре. Они всегда радовались его визитам, потому что господин Павлов был отличным стрелком: держа оружие в одной или сразу в двух руках; с упора или стоя, он разбивал все качающиеся мишени. А уж после него валом валила молодежь, чтобы подражать ему. Каждый старался перекричать другого: «Он может, а мы почему не можем?»

Многие наши ремсисты[5] в то время думали про себя: «Скоро начнется революция, а мы не умеем владеть оружием. Где же нам учиться стрелять?» Я тогда состоял в гимназистской организации РМС и отвечал за стрелковую подготовку, и мы приняли решение через день посещать стрельбище.

Одевался этот человек изысканно. Он ходил то в прекрасной розовой рубашке, то в темно-вишневой, то в темно-лиловой и всегда при галстуке красно-кофейного цвета. Летом он носил светлый костюм и платок под цвет галстука в карманчике пиджака, а зимой — темно-серый костюм и такой же платок в карманчике. У него было три зимних пальто, все темно-серого цвета в крапинку. Всегда элегантный, спокойный, он производил впечатление волевого человека. Держался он всегда властно и самоуверенно. Однажды, когда я десятью выстрелами подряд разбил десять мишеней, он обратил на меня внимание. В его красивых глазах мелькнула усмешка.

— Эй, студент, ты что, в полицаи готовишься? — спросил он так громко, что я невольно смутился.

— Нет! А почему вы решили, что именно в полицаи?

— Ну тогда, значит, собираешься в шумкари[6], не так ли? — усмехнулся он, иронически смерив меня взглядом.

Я не сдержался от охватившего меня гнева и не помню, как это вышло, но выпалил ему:

— А что, если я уйду в лес, вы будете потом защищать меня? Правда, у нас нет денег нанимать адвоката, но мой отец может продать мула.

Он, похлопав меня по плечу, ответил:

— Геройский ты парень, как я посмотрю!..

Потом встретились мы с ним в зале суда, когда меня вместе с другими тридцатью шестью товарищами судил софийский военно-полевой суд. Среди подсудимых были двадцать пять ремсистов из гимназии, а остальные — учителя, рабочие, крестьяне из Неврокопа, Разлога, Чепино, Костенца…

Защитником главного обвиняемого суд назначил адвоката Павлова. Слушая его, я видел, как он лавировал, выискивая промахи в обвинительном акте, однако когда дело доходило до истины и он мог бы найти возможность действительно чем-то помочь своему подопечному, адвокат об этом умалчивал. Присудили мне три с половиной года тюрьмы строгого режима. Главный обвиняемый, кандидат в подофицеры, был приговорен к смертной казни и через несколько дней повешен.

Очень скоро я бежал из тюрьмы. Нас шестерых, осужденных по сравнению с другими менее строго, посадили вместе в одну камеру. Старый надзиратель, пьяница и взяточник, махнул на все рукой и стал посылать нас вместе с уголовниками на работу в тюремный сад. Осенним вечером, когда мы заканчивали выбирать картофель, а конвоир замешкался что-то возле Японца (так мы прозвали одного нашего парня за его маленькие узкие глаза), Японец вдруг ударил конвоира камнем по затылку. Полицай тут же рухнул, не пикнув. Я схватил его карабин, а мой товарищ — пистолет. Забрав патроны, мы пустились бежать и вскоре были за рекой у шоссе. Неожиданно из-за поворота нас ослепили фары. Автомобиль! Полиция? Оказалось, солдат вез доски в Чирпан… Мы забрались в машину и первые сто километров проехали с комфортом. Через месяц мы добрались до Пирина, а еще через месяц установили связь с отрядом, и так уж случилось, что партизанский путь в горах начался с внезапной встречи с тем же Павловым.

В горы Пирин мы направились через Предел. Стояла зима, и, чтобы не оставить за собой следов, мы терпеливо ждали снегопада, укрывшись в лесу, неподалеку от постоялого двора бывшего белогвардейца Павла. Нас было трое и конь, нагруженный продуктами. До этого места наш путь проходил по проторенной дороге, а дальше нам предстояло идти целиной. Один из наших сказал мне:

— Калин, сходи на постоялый двор. Ты там уже был. Купи сигарет, только покрепче, для Мануша и Страхила, а то я совсем забыл. Только смотри, будь осторожен!..

И вот, когда я пришел на постоялый двор, туда вдруг пожаловали четверо: подполковник с подпоручиком, очевидно адъютантом, и двое гражданских. Одним из них оказался адвокат Павлов. Я с ужасом понял, что надо мной нависла смертельная опасность. Все мое внимание сосредоточилось на одной мысли: «Когда и в кого первого стрелять?» Павлов, увидев меня, узнал, подошел и, протянув руку, сказал:

— Да, парень, если б не наша адвокатская милость, сидеть бы тебе в тюремной камере! — И он с гордостью начал рассказывать подполковнику о том, как защитил меня на судебном процессе, почему и как подвели меня шумкари и как глупо было составлено и оформлено обвинительное заключение в полиции. Все это, мол, послужило прекрасной зацепкой для того, чтобы ему, как адвокату, показать себя и добиться оправдания подсудимого по недоказанности вины.

Только спустя много месяцев после этого случая мы узнали истинную цену его благородства. Павлов настойчиво создавал себе репутацию честного адвоката и защитника бедноты. На самом же деле он преданно служил властям и в то же время заигрывал с нами, особенно после разгрома немцев под Москвой и краха армии фельдмаршала Паулюса под Сталинградом. А меня, как выяснилось потом, он перепутал с подсудимым другого судебного процесса. Так или иначе, но голова моя осталась на плечах. Однако после этого случая я никогда больше не ходил ни на постоялый двор, ни в корчму без охраны. Всегда помнил об этом случае.

А тогда, запыхавшийся, возвратился я к своим друзьям и сообщил им о своей встрече с Павловым. Выслушав меня, приятель из Градево сказал:

— Ну, парень, считай, что тебе крупно повезло!..

За что народный суд судил адвоката Павлова, мне неизвестно. Осталось тайной и то, почему ему был вынесен приговор «условно». Встреча с ним теперь предстояла мне в другом месте и при других обстоятельствах. Стало известно, что адвокат Павлов вместе с пятью своими сообщниками ушел в подполье и начал враждебную деятельность против народной власти. Эта группа очень быстро была разгромлена. Произошло это в тот момент, когда заговорщики готовились напасть на дом лесника на Парангалице, около Рилского монастыря.

А случилось это так. Одна знакомая нашего контрразведчика Янкова, очень красивая женщина лет тридцати, с прекрасным именем Орфета, в откровенной беседе пожаловалась как-то ему, что, если бы не дети, сбежала бы куда глаза глядят: осточертели ей незнакомые люди, приходившие к свекру. Ее не раз будили среди ночи, приказывали печь хлеб, заставляли жарить мясо и кур. Однажды она посоветовала мужу, который работал лесорубом в горах и раз в неделю приходил домой за хлебом, сообщить в милицию, но он ответил: «Не лезь на рожон!»

Эта женщина оказала нам большую помощь. Через нее нам удалось выяснить, что каждую неделю в определенные дни из Рилского монастыря приходили двое, забирали у нее два огромных ранца с продуктами и уходили в горы. Мы выследили их и установили точное место расположения банды. Мы тщательно готовились к ее уничтожению и, по-моему, справились с этим успешно: у нас не было даже раненых, только один милиционер сломал себе ногу при падении.

Оперативная группа в составе четырнадцати человек ударила внезапно ровно в одиннадцать часов дня. Трое бандитов подняли руки после первого же требования сдаться. Двое бросились бежать, но после нескольких предупредительных выстрелов остановились и тоже подняли руки. Бледные как полотно, дрожа от страха, они упали на колени, начали плакать и молить нас о пощаде. В землянке мы нашли все их имущество и оружие. Однако Павлова и след простыл.

Я начал расспрашивать о нем пленных, и в этот момент милиционер со сломанной ногой, лежавший на носилках, вдруг закричал:

— Вон он!

Повернувшись в сторону крутого откоса, я увидел, что Павлов, прошмыгнув меж камнями, скрылся в кустах и побежал к лесу. Янков тут же открыл стрельбу, но пули не задели Павлова, и он исчез. Наша оперативная группа быстро заняла высоты на противоположной опушке леса, чтобы отрезать ему путь, однако Павлова нигде не удалось обнаружить. Он словно сквозь землю провалился. Позже, когда мы начали анализировать, куда исчез главарь банды, все предположили, что он мог затаиться где-то поблизости, а с наступлением темноты незаметно уйти из этого района…

Не прошло и полугода, как Павлов появился снова как главарь новой банды. А когда мы разгромили и эту банду, но Павлову опять удалось скрыться, один из наших сотрудников в сердцах воскликнул:

— Он как привидение! Настоящий фантом! Я такого никогда не встречал!..

С тех пор на досье, разбухшем от многочисленных сведений о бывшем адвокате, вместо настоящей фамилии этого ловкого и изворотливого бандита появилась Фантом. Это случайно оброненное меткое определение как нельзя лучше характеризовало этого человека. Не прошло и суток после разгрома банды, как Павлов, почувствовав себя в безопасности, явился в одну из деревень на своем пути, зашел в общинное управление и обезоружил старосту и милиционера, засидевшихся там допоздна. Через два дня Фантом поджег сеновал в соседней деревне, а спустя неделю на шоссе возле Предела пытался захватить автобус. Один из пассажиров стрелял в бандита, но безуспешно. Когда мы обследовали место происшествия, ничего, кроме нескольких капель запекшейся на сухих листьях крови, не обнаружили. А Фантом опять будто вводу канул. После этого случая о нем не было слышно больше восьми месяцев.

Искали его повсюду. Раскрыли много уголовных дел, запутанных и перепутанных, смешных и печальных, а следов Фантома — никаких. Предполагали, что его ранили и он ушел за границу, но сведений, подтверждавших бы наши догадки, не поступало. Много случалось в то время разных неприятностей, и всю вину обычно валили на Фантома.

Во время поисков Павлова у нас бывали и такие казусы. Однажды мы получили сообщение, что к пастуху в Добриниште зашел вооруженный человек. Пастух с сыном накормили незнакомца, а потом, улучив момент, скрутили его. Мы решили — наверняка Фантом! А когда приехали, то увидели связанного по рукам и ногам нашего контрразведчика Банлиева. Пастух стоял над ним с топором, словно древний воин, изготовившийся к бою.

— А я уже хотел стукнуть его по башке, — начал объяснять пастух, когда понял, что задержал не бандита, — а потом подумал: «А что, если это важная птица?» — и дал знак моему Георгию…

— Ты сумасшедший! Говорил же тебе, что я представитель власти и здесь нахожусь по делам… — сердито ворчал Банлиев, растирая отекшие руки, освобожденные от веревки.

— Говорил, говорил, но я не очень-то всем верю, особенно людям с Пирина… Ну и что из того, если вышла ошибка? Вот я тебе покажу свою сторожку, будешь заходить прямо ко мне… — сказал раздосадованный пастух.

Так или иначе, но мы опять, в какой уже раз, возвращались домой, как говорится, несолоно хлебавши. Нас и огорчил и развеселил этот случай. Тогда мы еще не знали, что этой весной, когда наши люди сбились с ног в поисках Фантома, он спокойно и терпеливо готовил новую банду. Ему вновь удалось обработать пятнадцать человек, недовольных народной властью, и склонить их к вооруженной борьбе в горах. Это был хитрый и изворотливый враг. Свое логово он устроил в трехстах шагах от шоссе, по которому на своем газике мы проезжали каждый день по нескольку раз. Он наблюдал за нами и в душе смеялся над нашей беспомощностью. А когда нам стало известно, где он скрывается, и мы хотели взять его, он вновь скрылся. В каком направлении исчез Фантом, никто не знал.

Опять прошли месяцы. Наступила зима, в горах выпало много снегу. Мы были уверены, что зима заставит его спуститься в какую-нибудь деревню, но в какую именно, выяснить не удавалось. Наши сотрудники ходили из села в село, проверяли самые незначительные сигналы, поступавшие к нам. Было дьявольски трудно — все равно что искать иголку в стогу сена. Может быть, поэтому очередной сигнал тоже вызвал недоверие.

В деревне Озерец жил учитель. Ни у кого этот человек не вызывал симпатий. У него было одутловатое, безбровое, по-детски улыбающееся лицо; редкая, едва заметная бородка. Русые волосы торчали во все стороны. Его писклявый, почти женский голос невольно раздражал и вызывал желание поскорее уйти от этого человека. Он был высокого роста, крупный, неуклюжий. Носил широкие, мешковатые шаровары и, хотя ему едва исполнилось сорок лет, выглядел глубоким стариком. Вот этот учитель неожиданно для нас однажды вечером пришел в город, явился прямо в дом Янкова и под большим секретом, с недомолвками и намеками, сообщил, что ему известно местонахождение ближайшего помощника главаря одной банды. Янков тут же вызвал своего начальника — нашего неутомимого весельчака Кольо, и учитель повторил ему все снова: назвал имя помощника главаря, указал место, где он живет, и, подумав, добавил, что, по рассказам этого помощника Серафима, главарь банды весной при попытке остановить автобус был ранен в ухо.

Было ясно, что речь шла о самом Фантоме. Сообщив все это, учитель категорически отказался от дальнейшего участия в операции по поимке бандита.

— Господа, — заявил он, — хоть я и не имею жены и детей, но мне тоже хочется жить. Вы спросите, а как я решился прийти к вам? Не знаю! Может, чувство долга… Могу еще заявить только одно: этот Серафим является ближайшим помощником главаря банды, а больше ничего мне не известно!..

Добиваться еще чего-то от подобного человека значило бы завалить все дело. Кольо поблагодарил учителя, а потом почти целый месяц Кольо и Янков проверяли достоверность сообщенных учителем данных. Нам было еще не ясно, добровольно ли учитель пришел к нам или кто-то направил его. Тогда с какой целью? Не стоит ли за всем этим Фантом? Почему учитель отказался помогать нам и дальше?.. Вопросы возникали один за другим, но ответов не было…

Тем временем недалеко от Предела, между горами Рила и Пирин, под видом бандита-одиночки стал действовать наш сотрудник Каменов. Чтобы инсценировать пожар, он поджег старую солому около казарм. Солдат подняли по тревоге, прогремела ложная стрельба. А когда через двое суток на станции Мечкул товарный поезд столкнулся со старым вагоном, по селам поползли слухи о том, что и пожар возле казарм, и авария на станции — дело рук какого-то бандита, действующего в одиночку.

Вскоре мы уже знали, что учитель был не совсем случайный знакомый Серафима. Но почему он все-таки решил предать ближайшего помощника Фантома? Может быть, учитель решил порвать с бандитами и как-то искупить свою вину? Во всем этом нам предстояло еще разобраться.

Отправляя Каменова на задание, я держался несколько официально, стараясь как-то скрыть волнение, но он понял мое состояние и, легонько ткнув меня кулаком в грудь, с улыбкой сказал:

— Не беспокойся! Все будет хорошо, Калин!.. У меня есть еще неотоваренные талоны на продукты. Не посчитай за труд, отдай их моей семье.

— Слушай, дорогой, зря свою голову под пули не подставляй! Я верю, что все пройдет нормально. Прошу хорошо запомнить следующее. К тебе придет еще один наш человек и при удобном случае спросит: «Господин Каменов, что у вас с левой ногой?» Ты ответишь: «Мне не нравится, когда спрашивают об этом». Он громко засмеется и пошутит: «А может, укоротить и другую? Тогда будет легче ходить!» Дальше вы уже станете действовать вместе. У этого человека будет имя — Звезда…

При прощании Каменов — этот энергичный, стройный, смуглый, черноглазый молодой человек лет двадцати шести — крепко пожал мне руку и вскоре исчез в зарослях кустарника на окраине Предела.

Два дня Каменов выжидал, когда Серафим появится на своем поле. Разведчик специально ничего не ел, не пил, чтобы не вызвать никаких подозрений у сообщника Фантома. На третий день Серафим стал пахать. Когда он расположился под дубом отдохнуть и подкрепиться свиными шкварками, Каменов вышел к нему с пистолетом в руке:

— Стой, не шевелись! Стой, тебе говорю! Давай сюда сумку с продуктами!

Он взял протянутую ему сумку, прихватил заодно и горшок со шкварками и с жадностью начал есть, не обращая внимания на пахаря. Потом, воровато оглядываясь, встал, распихал по карманам бастурму[7] и хлеб и строго предупредил:

— Смотри, никому ни слова обо мне! Видел, как горел сенник?

Серафим, не спуская с него глаз, мрачно сказал:

— Я не видел, как горел сенник… Это что, твоя работа?

Каменов, широко улыбаясь, ответил:

— Да! Смотри, а то и твоя халупа сгорит. Если что, погрею в серую холодную ночь…

Потом он быстро скрылся в лесу. Случайная встреча и больше ничего. А через несколько часов в двух километрах от места, где наш сотрудник «натолкнулся» на Серафима, из-за неисправности в проводке загорелся бензовоз с керосином. Лучшего стечения обстоятельств нельзя было и придумать! Для видимости мы подняли по тревоге две оперативные группы, немного постреляли, объехали окрестные села, чтобы рассказать о новой диверсии и безуспешном поиске бандитов. Затем мы возвратились в Горна-Джумаю.

Через пять дней Каменов вновь предстал перед пахарем. Он незаметно подошел к нему, кашлянул и негромко сказал:

— Ты оказался настоящим мужчиной! Спасибо, что не побежал докладывать в милицию. Предупреждаю тебя еще раз. Не вздумай брать греха на душу! Бензовоз видел?

— Эй ты, послушай! Будь осторожен, не ходи так открыто, — сказал сообщник Фантома и с испугом посмотрел вокруг. — Ох и накличешь ты на меня беду, если увидят здесь тебя…

Они разговорились. Серафим стал спрашивать, кто он и откуда, что заставило его решиться на такую отчаянную жизнь. Мы с Кольо и Янковым долго и тщательно разрабатывали легенду для Каменова, прикидывая и придумывая ответы на подобные вопросы, чтобы облегчить Фантому проверку и убедить его сообщников в правдоподобности версии Каменова. Так, в соответствии с легендой наш разведчик родился в деревне Долен, остался сиротой, потом был мобилизован в карательный отряд, затем арестован, освобожден и отправлен на фронт. Возвратившись с фронта, поселился в Разлоге и начал скромную жизнь, но кто-то донес на него. Его арестовали, а по пути в Горна-Джумаю он оглушил милиционера и сбежал.

— Я не раз думал, правильно ли поступил. Может, и не стоило убегать, но я тогда испугался и вот уже год с лишним скитаюсь и питаюсь чем бог пошлет.

Серафим слышал о подобном случае, и, когда наш разведчик «под большим секретом» рассказывал ему свою «биографию», у него от удовольствия заблестели глаза.

Почти четыре месяца ближайший помощник Фантома поддерживал с нашим сотрудником связь, приносил ему еду и в разговорах обещал познакомить с самим главарем банды. Он же уговаривал Каменова не проводить самостоятельно никаких террористических акций. Однако главарь банды не спешил встретиться с бандитом-одиночкой. В это время к Павлову прибыли два переброшенных из-за границы агента, которые доставили двадцать пять автоматов с тремястами патронами к каждому, десять пистолетов и около сотни ручных гранат. К весне банда выросла до пятидесяти человек и готовилась начать активные действия.

Солнце искрилось на снежных шапках вершин. Зелень постепенно поднималась все выше из долин по каменистым склонам гор. Внизу стало тепло и приятно. Берега Месты, напоенные талыми водами, ожили. Вербы благоухали в цвету. Деревья покрывались маленькими, будто восковыми, листочками. В полях журчали ручьи. На опушке леса появлялись яркие цветы. В это прекрасное весеннее время я с Кольо ходил от деревни к деревне, организуя наблюдение за агентурой Фантома. Мои товарищи добились ощутимых результатов в своих поисках, и благодаря этому каждый шаг банды Павлова уже практически контролировался нами. Но мы не торопились и тщательно готовились к решительной схватке с бандитами. Чтобы оказать психологическое воздействие и дать понять им, что мы все-таки выходим на их след, группа милиционеров сделала налет на брошенную бандитами землянку. Этого было вполне достаточно, чтобы Фантом сделал вывод, что придет день, когда мы отрежем ему все пути отхода. И он откликнулся диверсией.

Однажды вечером Янков возвращался домой из горнаджумайских минеральных бань. В тот момент когда он огибал угол двора, его вдруг ослепили фонариком. Он мгновенно отскочил в сторону. Раздался выстрел. Позже выяснилось, что в нашего сотрудника стрелял один из сообщников Фантома. Этого бандита главарь хотел проверить на конкретном деле и тем самым еще теснее привязать к себе. О Янкове и его приметах Павлову через Серафима сообщил учитель.

Добравшись до управления, Янков по тревоге поднял всю милицию, но она, обыскав все вокруг, никого не нашла. Были арестованы лишь шестеро спекулянтов продуктами на черном рынке. После этой нашей неудачи Фантом заявил своим сообщникам, что в милиции в Горна-Джумае нет, мол, способных руководителей. Одновременно он потребовал завербовать в каждой деревне хотя бы по одному надежному человеку.

По-прежнему для нас оставалось неясно, какое место занимает учитель в планах Фантома. Мне хотелось верить, что учитель связался с бандитами случайно и найдет в себе силы порвать с ними. Было решено еще раз проверить учителя. Мы сообщили ему, что нами получены совершенно достоверные сведения от одного пастуха о местонахождении какого-то бандита, и попросили его быть проводником к Илчевой балке, где должна была быть устроена засада. Он согласился. Однако об этой засаде, которую мы готовили для Каменова, чтобы еще больше расположить к нему бандитов, стало известно их главарю, и дело, разумеется, провалилось.

Вскоре поступили сведения о том, что через два-три дня Серафим собирается отвести Каменова, учителя и еще трех бандитов к Фантому. Учитель должен был возвратиться, а наш контрразведчик — остаться в горах. Перед уходом Серафим и учитель должны были сделать кое-какие покупки, в том числе достать необходимые лекарства и перевязочные материалы. Я решил как бы невзначай встретиться с учителем, совсем не подозревая, что эта встреча окажется роковой для него.

Когда учитель направился в кафетерий, я поспешил к нему. Увидев меня, он сильно побледнел, потому что Серафим уже сидел здесь и ждал его. Я взял учителя, как давнишнего приятеля, под руку, подвел к свободному столику и заказал бузу[8]. Я спрашивал его о здоровье, о том о сем, а он весь дрожал, хотя и делал вид, что не замечает окаменевшего лица и ничего не выражающих глаз ближайшего помощника, который сидел как истукан.

Учитель не выдержал, самообладание покинуло его, и, не дождавшись заказанной бузы, он выскочил на улицу. Встал и я. Догнав учителя, я подхватил его под руку и пригласил зайти в управление:

— Заходите, господин учитель. У нас тут хорошее, чистенькое кафе. Заходите, не стесняйтесь, ведь мы же приятели…

Когда мы входили в управление, Янков не спускал глаз с ближайшего помощника Фантома, который вышел вслед за нами. Спустя полчаса учитель отправился домой. Вид у него был подавленный. Серафим, убедившись, что мой гость целым и невредимым покинул областное управление, тоже медленно удалился.

А дальше случилось то, чего мы и не предполагали. Вскоре ближайший помощник Фантома объявил Каменову, учителю и еще троим сообщникам, что поведет их в горы. Вышли еще до рассвета, и, когда взошло солнце, они были уже высоко в горах. Двигались молча, лесом. Серафим, Каменов и учитель шли сзади. Неожиданно ближайший помощник Фантома поднял руку и сказал:

— Господин учитель, тебе дальше не нужно! — И, выхватив пистолет, выстрелил учителю прямо в лицо. Закрыв лицо ладонями, тот рухнул на землю. — Об этом поговорим там, в горах, у главаря… — спокойно произнес Серафим и пошел дальше…

Каменов немало поразился, увидев, что лагерь бандитов располагался на совсем открытом месте, откуда отлично просматривались все подходы. Его удивило и то, что вечером в лагере спокойно горели костры, на которых жарились огромные куски мяса, а какой-то парень тихонечко наигрывал на пятиструнной гитаре.

Серафим приветствовал главаря поклоном. Тот ответил тем же. Каменов потом рассказывал, что в душе испытывал немалый страх, наслышавшись об этом свирепом и жестоком человеке. На главаре были зеленые брезентовые брюки, фланелевая, с глухим воротом, рубашка и пиджак спортивного покроя — по два кармана с каждой стороны. Брюки были заправлены в мягкие хромовые сапоги.

— Серафим, благодарю тебя за заботы! — произнес Фантом, окинув оценивающим взглядом вновь прибывших.

— Вел пятерых. Одного не довел, учителя! — ответил Серафим и, указав рукой на Каменова, продолжал: — Вот этот поджег сенник в воинской части, сжег бензовоз и сообщил мне о том, что учитель — предатель и ходит докладывать обо всем в управление государственной безопасности. В этом я убедился собственными глазами, увидев, как учитель выходил из областного управления… Он и предателя убил, одним выстрелом свалил наповал! Я ему искренне благодарен.

Услышав эти слова, Каменов остолбенел и не знал, что ответить. В голове даже мелькнула мысль выхватить парабеллум и разрядить его в стоявших вокруг людей. Но в следующий момент он увидел довольные глаза Фантома, который с распростертыми объятиями направлялся к нему.

— Вот такие люди мне и нужны! — С этими словами Фантом обнял нашего разведчика, расцеловал и, обернувшись, тихо распорядился: — Собрать всех! Выдать всем коньяк! Только митаксу[9]. Быстро! Потом отдых! До завтрашнего вечера!

Наш разведчик затаив дыхание смотрел на бандитов. Сколько преступлений было на совести Фантома! Две околии жили в страхе. Он живо представил себе, как много еще бед могут натворить эти люди. Да, наверное, было бы проще бросить в самую середину этого осиного гнезда две свои ручные гранаты и одним махом все решить. Но он понимал, что этого нельзя делать, тем более что среди этой своры головорезов должен был находиться свой человек. Он поискал его глазами. Но как его отличить от других? И все же Каменов не терял уверенности, что обязательно найдет его…

Было что-то зловещее, пугающее и в то же время комическое в наполеоновском чванстве главаря, в его позе царя царей и патетической речи, с которой он обратился к вновь прибывшим в банду.

— …Царь — в изгнании. Болгарский народ запуган большевиками Москвы. Только мы принесем демократию Болгарии, но не большевистскую, а истинную демократию. Мы также против полиции и фашизма. Господа, на нас обращены взоры всего болгарского народа, который рождает таких героев, как наш господин Каменов. Я внимательно следил за его деятельностью. И вот господин Каменов теперь перед вами. Теперь он будет моим заместителем. Господа, бог дарит нам жизнь и лишает ее. Я представляю здесь и святую церковь. Приказываю, господа, дать клятву во всем подчиняться подполковнику Каменову так же, как и мне!..

Бандиты медленно вставали по стойке «смирно», снимали кто берет, кто фуражку, кто ушанку и, усердно крестясь, произносили: «Клянусь!» И вновь наш контрразведчик увидел, как блестели от удовлетворения глаза Серафима, который, будто примериваясь к чему-то и обдумывая слова клятвы, твердо произнес:

— Я даю слово подполковнику быть его верным последователем…

Один из бандитов старательно разливал по алюминиевым кружкам великолепный коньяк и раздавал каждому по шоколадной конфете. Главарь с пафосом театрального актера времен первой мировой войны поднял тост:

— О-о, боже, ты, небесный владыка! Дай нам силы, сделай крепче наши мужские руки, помоги уничтожить врагов твоих! Ниспошли, боже, победу войску своему!.. — И вдруг выпрямился и заговорил резко, напыщенно-театрально и не сводя взгляда с Каменова: — Господа, а теперь давайте попросим моего заместителя сказать нам несколько слов!..

Хоть наш сотрудник и не обладал особым красноречием, но его выступление понравилось бандитам. Один из них даже спросил Каменова, чем еще угостить его.

— Люблю зеленую скатерть, кружку холодного пива и красных раков на закуску! — ответил Каменов, прекрасно воспользовавшись предоставленной ему возможностью, чтобы сообщить пароль для своего человека.

Эти слова вызвали всеобщий смех. Но, как ни вглядывался Каменов в лица смеявшихся, он не смог определить, кто же из присутствовавших был его помощником. В душе Каменов несколько расстроился: ведь вряд ли скоро мог представиться еще такой удобный случай, чтобы вот так, во всеуслышание, произнести слова пароля.

На следующий день кто-то прибыл в лагерь, но главарь банды не позвал Каменова, хотя только вчера наградил его подполковничьими погонами и так торжественно назначил своим заместителем. Цель этого посещения осталась для нашего контрразведчика неизвестной. В разговоре с бандитом, ведавшим у Фантома вопросами снабжения, Каменову удалось выяснить только то, что приходивший в лагерь человек получил от главаря сто тысяч левов. Ранец с деньгами, в котором хранилось около двух с половиной миллионов левов, Павлов носил всегда с собой и никому не доверял его. Говорили, будто один из бандитов пытался завладеть им, но получил пулю в затылок.

Однако вскоре Павлов все же пригласил к себе Каменова. Они расположились на вершине горы. В чистом, прозрачном воздухе висело белое легкое облачко; издалека, со станции Белица, донесся веселый свисток паровоза. В долине рельефно выделялись поросшие лесом склоны, четко прорезанные извилистыми, излучающими искрящуюся голубизну речками и ручьями, впадавшими в Месту.

— Господин Каменов, представляете ли вы, как будет развертываться наша борьба? — спросил главарь банды, протягивая ему пачку сигарет.

Каменов закурил и, закашлявшись от непривычного табака, ответил:

— Наверное, нет.

— Так я и предполагал, господин Каменов. А кто вам преподавал французский язык в Неврокопской гимназии?

— Госпожа Рачева.

Фантом, прищурившись, произнес:

— Эта госпожа одно время была моей приятельницей. Она и не подозревала тогда, что судьбой мне предназначено стать освободителем отечества. Слушайте, господин Каменов, и запомните раз и навсегда! Они тут не могут понять меня. Они не могут понять, что я один не в состоянии свергнуть власть, хотя бы и имел в своем распоряжении двести тысяч бойцов. Но-о…

Павлов замолчал, а Каменов с нетерпением ждал, что он скажет дальше. Подул легкий ветерок, разнося вокруг запахи луговых цветов, которые пестрым ковром укрыли окрестности. Высоко в небе, слепящем глаза яркой голубизной, описывали круги три молодых орла.

— У нас шесть боевых отрядов, разбросанных в горах. Кроме того, мы располагаем несколькими сотнями верных помощников и тысячами единомышленников… Мы переходим к массовому террору и будем действовать исключительно внезапно и молниеносно! — сказал Фантом и после небольшой паузы продолжал: — Разделимся на пятерки. Каждая такая пятерка ударит по своему объекту и быстро возвратится и укроется здесь или на запасном пункте сбора в Арнаутском ущелье. Создадим сумятицу, вызовем беспорядки, а мои друзья за границей сообщат о начале восстания в южном горном районе. В подходящий момент я направлю воззвание к болгарскому народу и депутатам Народного собрания и обращусь с просьбой к Западу вмешаться в наши дела… А в субботу всему отряду предстоит одно веселенькое дело. Оно послужит началом всей операции. Мой человек сообщил, что в Осеново прибыл отряд ремсистов, среди них тридцать девушек. Мы покажем этим молодым коммунистам! Будут висеть на каждом дереве от Осенова до Виштерицы! Девчат надо доставить в лагерь, с ними мы немножко развлечемся, а потом расстреляем. Пусть содрогнутся все коммунисты в Болгарии! А все, кто не согласен с новой властью, пусть поднимаются на борьбу!

Узнав о намерении Фантома расправиться с прибывшей на строительство молодежной бригадой, Каменов в душе содрогнулся, но не показал виду.

Он мучительно искал выход из создавшегося положения, стремясь отвести беду от молодых строителей. Трудность и сложность обстановки усугублялись еще и тем, что он потерял с нами связь. Правда, из других источников к нам уже поступили сведения о том, что Фантом собирался отравить пищу и источники воды, которыми пользовались строители. Больше уже нельзя было ждать, и мы решили нанести упреждающий удар, чтобы заставить Фантома отказаться от своего чудовищного плана. Было решено арестовать тридцать восемь сообщников бандитов в окрестных селах, а одного из них специально отпустить, чтобы он сообщил об этих арестах. Мы надеялись, что Фантом постарается скорее покинуть район действия наших оперативных групп или уйдет подальше в горы, а тем временем Каменов и его товарищ сумеют связаться с нами и сообщат точное местонахождение банды.

Операция по аресту сообщников Фантома в деревнях началась на рассвете. Кольо и Митко подготовили для этого двое группы опытных оперативных работников и милиционеров. При аресте бандита в доме одного железнодорожника Кольо был легко ранен: бандит схватил кузнечные клещи и бросил их в нашего товарища, но тот успел увернуться, и удар пришелся в плечо. В другой деревне разыскиваемый нами бандит выскочил из дома и хотел укрыться в церкви. Когда мы вошли туда, он лежал на полу недвижимый, притворившись мертвым. К обеду операция была успешно завершена. Арестованных посадили в грузовик и отправили в город. Один из сообщников Фантома, преднамеренно пропущенный нашей засадой, тут же понесся в горы…

А в это время Каменов прилагал все усилия, чтобы полностью войти в доверие к Фантому и быть всегда в курсе его планов. Вот что он потом рассказывал нам:

— Спал Фантом очень чутко. Его рука всегда находилась во внутреннем кармане куртки или пиджака, где лежала ручная граната; реакция у него была мгновенная. У его сообщников создалось впечатление, будто он видит все, даже когда спит. Бандиты уже хорошо знали, что застать его врасплох просто невозможно. Более того, Фантом никогда не отдыхал вместе со своими сообщниками. Он никому не верил и ни с кого не спускал глаз. Во время ночлега он обязательно исчезал куда-то и появлялся задолго до побудки. Присядет, бывало, над спящим и ждет: может, тот проговорится о чем-то во сне?.. Все в банде уже привыкли к странностям и больше не пытались убеждать Фантома в том, что он напрасно их боится. Сами же бандиты всегда держались вместе во время отдыха, а если кто отходил в сторону, остальные сразу же настораживались. Каждый из них носил при себе награбленные ценные вещи, золото и деньги…

И вот однажды, когда я расхаживал по поляне, обдумывая план своих дальнейших действий, я заметил, как пристально посмотрел на меня прибывший вместе со мной в банду молодой паренек.

— Посмотрите! А наш командир-то прихрамывает!.. Господин Каменов, что у вас с левой ногой? — неожиданно раздался голос этого человека.

От радости я готов был броситься к этому, еще не возмужавшему пареньку и обнять его, но сдержал свои чувства и сердито пробормотал:

— Мне не нравится, когда спрашивают об этом!

— А может быть, укоротить и другую? Тогда будет легче ходить! — продолжал юноша, улыбаясь.

Все вокруг сдержанно засмеялись, но быстро затихли и настороженно ждали, как прореагирует на эту шутку их новый «начальник». Я вытащил пистолет, демонстративно вогнал патрон в патронник и, указав дулом пистолета на опушку леса, в стороне от лежавших вповалку бандитов, сказал:

— Ты заслуживаешь строгого наказания, но я не намерен сегодня лишать отряд одного бойца! Располагайся отдельно от всех! Десять суток никому не разговаривать с ним! Тот, кто не выполнит приказа, получит пулю, которую я не всадил в тебя! Пошевеливайся!..

Звезда сразу понял мой маневр. Разглядывая смуглого худощавого двадцатилетнего паренька, я испытывал некоторое разочарование: почему Калин дал мне такого юного и неопытного помощника? Но как бы там ни было, теперь я был не один, и радости моей не было предела.

Отойдя в сторону, я быстро объяснил своему помощнику план наших дальнейших действий, а потом вернулся к бандитам и прилег, однако заснуть не смог. До утра я так и не сомкнул глаз.

На востоке уже занималась заря, с гор подул холодный ветерок, трава покрылась росой. Скоро из леса должен был появиться Фантом, чтобы сесть, как всегда, у изголовья своих сообщников и, вглядываясь в их лица, попытаться проникнуть в тайны их сновидений. До прихода Фантома, по моим расчетам, еще оставалось довольно много времени. Я встал и тихо направился к речке, ни на минуту не умолкавшей в долине. Неожиданно до меня донеслись чьи-то голоса. Я остановился, прислушиваясь. Голоса слышались откуда-то снизу. Я направился в ту сторону. Что я увидел! Много мне приходилось слышать об обычаях и традициях этого края, сохранившихся еще со времен древних славян, но то, что предстало перед моим взором, не шло ни в какое сравнение с легендами, и тут я вдруг вспомнил, что сегодня георгиев день.

На поляне, со всех сторон окруженной лесом, я увидел десять — двенадцать девчат. Они резвились как дети, то разбегаясь в разные стороны, то собираясь в кружок. Их звонкий смех, оглашавший горы, был словно предвестник рождавшегося дня. И вдруг, как по команде, они начали раздеваться. «Значит, народ не случайно слагал песни о венках и букетах сказочных женщин в белых прозрачных нарядах?» — подумал я. Вспомнилось детство, вспомнились песни и игры на георгиев день под столетним ореховым деревом и шумные хороводы девушек и парней возле старой церкви, на окраине села. Казалось, зазвеневшая сейчас песня шла из тех времен:

Ковер живых цветов…

Соберут ли их девушки-невесты?..

Соберут, соберут и венков наплетут,

Венков наплетут,

Головки увьют, на праздник пойдут…

Я смотрел, пораженный волшебством обычая, прошедшего сквозь века как символ девичьей непорочности и будущего материнства. Мне казалось, что я вижу призраки. Горы пробуждались. На востоке занималась заря. Небо стало синеть. Над лесом еще царила летняя мгла и, словно вуалью, окутывала лица завтрашних невест. Я смотрел как зачарованный, захваченный таинством необыкновенного ритуала. А девушки стояли будто изваяния из бело-синего мрамора. И вдруг, как по сигналу, словно вспугнутые кем-то куропатки, они бросились по поляне врассыпную и со звонким смехом и криками, напоминавшими неврокопские колокольчики, начали падать в мокрую от росы траву. Этим девушкам пришла пора выходить замуж, и, по обычаю, они должны были на георгиев день искупаться в росе, чтобы быть чистыми, как капли росы на траве, и чтобы их новая жизнь началась как ясное летнее утро. По преданию девушка, не выкупавшаяся на георгиев день в росе, не сможет стать матерью. Их тела вздрагивали от прохладной росы. Девушки визжали, вскакивали и вновь ныряли в траву, омывая росой лицо и упругие груди, чтобы было молоко, когда они станут матерями. Казалось, они обезумели от игры перед восходом солнца. Меня охватило такое чувство, будто я присутствую при рождении чего-то нового и прекрасного. В этой сцене на поляне передо мной предстала сама первозданная природа, царственная и могучая, прекрасная и величественная. Вот девушки поднялись, сплошь усеянные перламутровыми каплями, сверкающими в предутреннем мягком свете, быстро оделись и запели нежно и певуче:

Пробуждайтесь, Дифтено, Янинке,

Вставайте — на праздник пойдем!

Пока солнышко не встало,

Пока роса не опала,

Наберем цветов на георгиев день,

Наберем да венки заплетем…

Они пели, собирали цветы, складывая их в букеты, плели венки, чтобы украсить ими вход в свой дом, а я лежал в своем укрытии смущенный и взволнованный. И вдруг волна ненависти охватила меня, ненависти к тем, кто вынашивал планы уничтожить все это прекрасное. Мысленно я увидел разъяренного Фантома, с налившимися кровью глазами, замышлявшего расправу с молодыми строителями. И опять перед глазами поплыла только что виденная сцена на поляне. Казалось, сама природа восставала против Фантома и его сообщников…

Я вернулся в лагерь. Бандиты еще спали. Фантом пока не приходил. Странно: почему он сегодня нарушил свою привычку — появляться на рассвете? Я прилег. Небо стало совсем светлым. Вот-вот должно было взойти солнце. Я старался быть внешне как можно спокойнее, но как мне это удавалось, не знаю. Я был напряжен до предела, и ценою огромных усилий мне приходилось контролировать каждый свой шаг. Постепенно мне становилось ясно, почему Фантом держал своих людей подальше от их родных и близких. Ведь в городах и селах уже налаживалась новая жизнь, с которой люди Фантома так или иначе соприкасались во время своих налетов или вылазок за продуктами. Вполне возможно, что некоторые из них стали интересоваться этой новой жизнью, что, конечно, пугало Фантома. Поэтому он, выходя из тайного укрытия к своей банде, всегда держал палец на спусковом крючке пистолета, спрятанного в кармане, опасаясь, что кто-нибудь из его людей захочет выдать или убить его. Фантом, видимо, замечал, что у его сообщников настроение изменилось, что некоторые из них только и выжидают удобного случая, чтобы сбежать к своим семьям…

Обдумывая план действий, я учитывал настроения в банде и надеялся, что мне удастся использовать в борьбе против Фантома тех, кто еще способен порвать с прошлым и начать честную жизнь. Неожиданно мои размышления прервали приближавшиеся сзади шаги. Мне не составило труда определить знакомую походку Фантома. Я хорошо знал эти осторожные кошачьи шаги, запомнил его привычку наступать сначала на носок, а потом на всю ступню и мог безошибочно отличить эту походку от тысячи других даже на значительном расстоянии. Я обернулся. Это был он. Фантом стоял на опушке. На нем, как когда-то, был костюм, галстук красно-коричневого цвета, мягкая шляпа и туфли. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и внимательно вглядывался в лица своих подданных, продолжавших спокойно спать. В таком виде Фантом совсем не походил на человека, готовившего жестокую расправу над невинными юношами и девушками.

— Иди сюда! — позвал он меня жестом руки, увидев, что я уже поднялся.

— Ты что, в монастырь, что ли, нарядился или на собрание? — бросил я, отыскивая в карманах спички, чтобы закурить. — Или, пока мы нежились в постели, уже и власть переменилась и нам надо спешить взять ее в свои руки?

Он не ответил на мою шутку. Был мрачный и злой.

— Операция переносится на завтра! — сурово проговорил он и, тяжело вздохнув, продолжал: — Проведены аресты. Точно еще не известно, кого взяли. Удалось бежать лишь одному. Он говорит, что нам грозит окружение. Я пойду выясню подробности. Остальным — пока ни слова!

Эта внезапная новость буквально ошеломила меня. Я стоял и смотрел на главаря банды в недоумении. Сердце мое учащенно билось. Может быть, следовало как-то прореагировать, выругаться, но я молчал, усиленно размышляя: «Наши начали как раз вовремя… Значит, пора и мне…» Фантом весь дрожал от ярости. Увидев, что его сообщники проснулись и расходятся по поляне, он отвел меня в лес и начал объяснять, что и как делать в его отсутствие, особо отметив, чтобы никто не покидал лагеря.

— Ты знаешь, что я придумал? Сначала колебался, но теперь решил твердо. Для укрепления нервов моих людей… Я прикажу, чтобы у каждого из тех строителей отрубили пальцы на руках и ногах, а девушкам вырезали груди. Пусть помучаются. Смерть от пули — слишком легкая смерть, не так ли?..

Он говорил мягко, старательно подбирая слова. Может, он боялся напугать меня жестокостью расправы? Я много слышал о его садистских склонностях, допускал, что в рассказах все преувеличивали и сгущали краски, но то, что я услышал из его собственных уст, приводило в ужас. Я почувствовал, как волосы на моей голове зашевелились и встали дыбом, а руки напряглись. Я готов был схватить и вдавить его в черную липкую грязь.

— Я ухожу, вернусь только к вечеру, а ты спустись вниз! Знаешь сторожку Мечкаря? Он работает на меня, у него там человек шесть хотят встретиться с нами. Поговори с ними, но запомни: горячие головы мне не нужны! Молодые легко загораются, но быстро и остывают; от таких больше вреда, чем пользы. Если будут настаивать и проситься к нам, действуй по обстановке. Может, создадим из них новый отряд, а ты станешь их командиром? Однако, пока я не вернусь, окончательного решения не принимай…

— Будь спокоен! — ответил я, провожая его, и как бы между прочим добавил: — Взял бы с собой нескольких человек на всякий случай!

— У меня есть кого взять! — отмахнулся он, и я понял, что его будут сопровождать двое — тот, которому «удалось» бежать, и неизменный телохранитель Фантома Серафим.

Было яснее ясного, что со всем следовало покончить именно сегодня, пока не будет Фантома. Он больше ничего не сказал, был очень разъярен, хотя и старался сдерживаться, а раздражать его лишними расспросами не имело смысла. Известия об арестах было достаточно для того, чтобы принять окончательное решение. Фантом намеревался проверить, кого из его людей в селах арестовали, а кого оставили на свободе. Не исключено, что он направлялся в Горна-Джумаю. Об этом свидетельствовали его парадный костюм, галстук и туфли…

В сторожке Мечкаря было шестеро. Возбужденные, решительно настроенные вести борьбу против коммунистов, а с кем и за кого — их не беспокоило, они просто не задумывались над этим. Звезда и еще трое, которых я взял с собой, остались снаружи, а я вошел в сторожку. Присмотрелся к тому, кто был вожаком группы. Он был несколько старше других, отсидел год в тюрьме за умышленную порчу трактора и молотилки, а также за распространение антиправительственных прокламаций в родном селе.

— Вот мы и встретились! — прозвучал его басистый голос. — Будьте как дома!.. А охрану брать совсем и не следовало!

— Я тоже рад встрече с такими смелыми молодыми людьми! Ваш приход сюда свидетельствует о растущем недовольстве среди нашего народа и о политической зрелости его отдельных представителей, — ответил я.

— Народ — все равно что тесто, — с апломбом начал вожак. — За тысячелетия он привык к тому, чтобы на него всегда давили. Что можно сказать о наших простых людях? Спокойно верят коммунистам и не видят, куда их ведут. Не могут отличить омут от брода, ложь от правды. По этому поводу мой приятель говорил так: «Держи народ в темноте, чтобы он ничего не видел и не смог понять своего положения». Историю делают только смелые люди, и только они несут перед нею ответственность! А справедливость, за которую ратуют коммунисты, восторжествует лишь благодаря усилиям истинных сынов народа, настоящих патриотов своего времени…

Слушал я этого «патриота своего времени» и удивлялся, откуда у него такая мешанина в голове. Разоблачить нелепость его болтовни не составляло никакого труда, но я хотел сделать это так, чтобы сразу оттолкнуть от него его молодых сообщников, сбитых с толку безудержной демагогией их вожака.

— Вот что, друг, — обратился я к вожаку, — я вижу, у тебя своя, особая теория борьбы, которую понять не так-то просто. Да мы, собственно, встретились здесь не для теоретических дискуссий, верно? Если вы хотите обсудить план совместных действий, давайте обсудим!

— А почему вы решили, что я намерен бороться вместе с вами? — вспыхнул он.

— А тогда зачем тебе потребовалась встреча с представителем нашего отряда? Наверняка хочешь что-то предпринять и завоевать доверие у нас, не так ли?

Молодые люди удивленно переглянулись: им явно нравилась моя дерзость и бесцеремонность.

— Ваша логика подкупает меня, — раздраженно проговорил вожак, — Вы начинаете мне нравиться. Я должен признаться, что вначале мы не доверяли вам, думали, что вы скорее уголовники, чем политические борцы. Ведь вы действуете очень пассивно… — Он сделал паузу и важно посмотрел на свои наручные часы. — Вы, боевой отряд, по слухам, свыше батальона, а что делаете? Ничего! Провели всего две операции, убили нескольких человек, подожгли два склада — и все! Это просто обман… Это свидетельствует об отсутствии силы! Мы будем действовать иначе. Сегодня вечером, в двадцать часов тридцать минут, местные власти проводят собрание о бдительности. Советую вам посмотреть с гор, что произойдет в библиотеке!..

Услышав эти слова, я почувствовал страстное желание схватить его за горло и задушить…

— Ну а если нам придется погибнуть, то, по крайней мере, умрем с блеском!.. — не унимался вожак. Этот человек руководствовался лишь накопившейся злобой, и такой действительно способен был бросить связку гранат в библиотеку.

— Собрание о бдительности? — переспросил я.

— Да! Там будут два милицейских начальника, староста деревни, вся партийная организация и приглашенные люди…

— Да, но на этом собрании будут присутствовать и шестеро наших помощников. Имен их я назвать не могу. Там будут и сельские учителя, а среди них и старый учитель господин Марков. Значит, и их тоже в расход, так, что ли? Кто же вам дал такое право?.. — заявил я.

Вожак поперхнулся и несколько мгновений не мог прийти в себя, а потом, несколько оправившись, заикаясь, начал оправдываться:

— Ведь мы, то есть я… Я этого не знал… Я думал, что там только наши враги!..

— Ладно, теперь мы, кажется, разобрались! Вот что я вам скажу: никакой самодеятельности! А теперь — расходитесь, — подчеркнуто строго заметил я. — Народ считал бы, что эта диверсия — дело рук нашего отряда! В результате все, кто помогает нам, сразу же отвернулись бы от нас! Нет, ребята, надо быть прежде всего немного людьми, а уж потом — все остальное!

Я почувствовал, что мои слова произвели впечатление на молодых людей. Они стояли молча и с недоверием посматривали на своего нахмурившегося вожака.

Выбрав удобный момент, я подошел к нервно курившему гимназисту в фуражке и шепотом сказал ему:

— Все это чистейшая провокация! Скажи остальным, что ваш вожак — сомнительный человек. Не исключено, что он работает на милицию. Он выдаст вас по одному! Предупреди всех об этом! Для проверки напиши сегодня же в околийское управление анонимное письмо и пронаблюдай, как они там будут реагировать на это.

Паренек согласно кивнул:

— Ясно. Я тоже сомневался в нем! — И поспешил вслед за своими приятелями.

Удар пришелся точно в цель. Молодые люди отказались от нападения на библиотеку, и их группа вскоре совсем распалась. Что же касается гимназиста в фуражке, то он не стал писать анонимное письмо, а сам зашел в околийское управление и рассказал все о намерении своего вожака.

Когда все шестеро разошлись, я остался в сторожке один. Звезда и еще трое из банды находились на своих постах, где я их оставил, и ждали моего сигнала. Однако я не торопился: мне хотелось собраться с мыслями, еще раз все обдумать и взвесить, прежде чем приступить к выполнению принятого решения. Предстоял тяжелый день, может быть, самый тяжелый из всех. С этой шестеркой все прошло сравнительно легко, можно сказать, даже легче, чем я ожидал. А вот с бандой Фантома дело было совершенно иное: за: незначительную ошибку, малейший промах я мог поплатиться не только своей жизнью, но и жизнью этого юноши, носившего красивый псевдоним Звезда. Он еще не знал о моих намерениях.

Еще раз мысленно все взвесив, я вышел из сторожки и дал знак: три раза махнул рукой. Все четверо тут же бросились ко мне. Звезда был помоложе, попроворнее других и мигом предстал предо мной. «До чего же смекалистый парень! — с одобрением отметил я про себя. — Сразу сообразил, что предстоит что-то важное». Он оказался быстрее всех и опередил других шагов на двадцать. Этого было достаточно, чтобы я успел сказать ему:

— Начинаем. Следи за мной. Фантома необходимо взять живым. Любой ценой — живым!..

Присев после долгого, напряженного ожидания, мои сопровождающие сгорали от любопытства: им не терпелось узнать, почему эти шестеро уходили как побитые собаки.

— Они походили на щенят, получивших хорошую трепку от хозяина, — заметил здоровенный крестьянин. Он убежал в банду после скандала с секретарем парторганизации села, который предложил ему обобществить волов.

Я решил, что сейчас настал самый подходящий момент, чтобы нанести первый удар. Если он удастся, банда уменьшится на три человека, чем, естественно, нельзя было пренебрегать в предстоящей смертельной схватке с коварным врагом. От волнения во рту у меня пересохло, в глазах потемнело, сердце готово было выскочить. Звезда испуганно взглянул на меня, но я собрался с духом и как можно спокойнее сказал, обращаясь к здоровяку:

— Эти парни заслужили больше чем трепку! Знаешь, что они придумали? Бросить в библиотеку десяток гранат завтра вечером, когда там начнется общее собрание ваших односельчан, и еще хотели, чтобы мы им помогли…

— Да ну? Ах стервецы!.. И что, ты им разрешил?..

Эффект был неожиданным. Здоровяк вскочил разъяренный, готовый наброситься на меня. Звезда остановил его. Остальные двое заворчали, высказывая недовольство тем, что я не позвал их, а то бы они так высекли этих юнцов, что те на всю жизнь запомнили бы, как убивать мирных жителей.

Приманка была брошена. Теперь оставалось ждать, когда они совсем раскроют себя. Я хорошо знал этих троих и не случайно взял их с собой. Здоровяк не совершил никаких преступлений ни до прихода в банду, ни будучи в ней. В свое время он пытался создать в селе так называемую оппозиционную группу, но, кроме двоих-троих недовольных, не смог больше никого привлечь на свою сторону, и вся его деятельность ограничивалась перебранками в корчме. Он был крестьянин до мозга костей. Когда повеяло весной и он почувствовал влажный запах земли, то стал буквально сам не свой: каждый день выходил в поле, разгребал руками землю, брал ее и прижимал к разгоряченному лицу. Теплое дыхание земли будоражило его крестьянскую душу, он всем своим существом тосковал по земле, а его сильные руки изголодались по настоящей крестьянской работе… Вот уже больше шести месяцев прошло с тех пор, как он оставил молодую жену с двумя маленькими детишками и даже не знал, живы ли они. И вдруг у него вырвалось:

— Дурак я, дурак! Им бы денег послать, но где их взять? Главарь заботится только о себе — то даст, то заберет! А ведь у нее, кроме меня, никого не осталось. И что я натворил такого преступного? А теперь торчу здесь… Чего я жду? Пока она вместе с детьми помрет с голоду?

Денег у него действительно не было, и он не знал, как и где их добыть. Деньги, получаемые Фантомом из-за границы, исчезали неизвестно куда. Главарь всегда объяснял, что они израсходованы на «организационные» мероприятия, на неотложные дела. И никто никогда не ведал о том, сколько их было, сколько и на что они расходовались. Здоровяк знал, особенно после получения последней посылки, что там были и золотые турецкие лиры, и французские наполеондоры, и швейцарские марки. Однако Фантом не доверял никому, даже мне, своему заместителю, назначенному им лично. Однажды Фантом предложил этому крестьянину сто восемьдесят тысяч левов, изъятых при ограблении кассира, который вез зарплату сотрудникам общины из Елешницы. Однако здоровяк отказался, заявив: «Награбленных денег не беру. Они счастья не принесут».

Двое других были двоюродные братья. Они вместе учились, вместе служили в армии и вместе пришли в банду. Будто пара соколов, они не разлучались ни днем ни ночью, а когда шли на какую-нибудь операцию, то держались вместе и смотрели друг за другом. Сначала они были веселые и жизнерадостные, но постепенно начали терять веру и надежду на то, что когда-нибудь им удастся вернуться домой.

После победы революции прошло уже пять лет. Забывались, уходили из памяти многочисленные слухи о недолговечности народной власти, когда одни предсказывали ее падение осенью, другие — не позже весны, третьи, явно нетерпеливые, назначали срок не более двух-трех месяцев, четвертые ждали помощи из-за рубежа. Однако «назначенные» сроки проходили один за другим, а народная власть продолжала укрепляться. Попавшие в банду не могли не замечать этого. Каждый раз, когда им удавалось встретиться со своими односельчанами, они тосковали по матерям, вспоминали отцов, а в их разговорах все чаще проскальзывало мучительное разочарование. От прежних восторгов не осталось и следа. Все чаще они на чем свет стоит открыто ругали своих «вожаков», с легкостью утверждавших, будто «с востока идет красная большевистская опасность».

Эти двое пришли в банду бороться, но за что — четко не представляли, Они считали, что коммунисты долго не продержатся, но потом мало-помалу начали постигать истинное положение вещей, хотя и не высказывались об этом вслух. Наблюдая за ними, я чувствовал, что самообман, которым они обольщались, иссушает их сердца, и я знал, что однажды они окажутся на дне пропасти, как птицы с перебитыми крыльями. А ведь на самом деле им нечего было бояться народной власти: они не обагрили свои руки кровью невинных людей. Но как им объяснить все это? Я не имел права говорить им о том, что уже разоблачил две подобные банды, которых теперь и в помине нет. Не мог сказать и то, что завтра их банда тоже бесследно исчезнет с лица земли.

Я ждал, как будут вести себя братья Петр и Асен, ждал, что и они выскажут все, что у них наболело. Однако они лишь улыбались, услышав неожиданное заявление своего приятеля.

Петр заметил:

— Простой крестьянин… У него ведь ничего не отобрали?..

Здоровяк ничего не ответил. Он знал, что ушел в горы не как Фантом, который спасал свою шкуру, боясь возмездия за ужасные преступления. Не принадлежал он и к таким, как эти два брата, потерявшие всякую надежду вырваться из того кромешного ада, в который сами себя бросили. Крестьянина мучили свои думы и заботы. Они преследовали его повсюду. Братья недооценивали его стихийного бунта против насилия. Они даже не задумались над тем, что так задело его типично крестьянскую натуру. А он, расправив свою огромную, как лопата, бороду и положив на колени могучие, как паровозные рычаги, руки, ворчливо сказал, обращаясь к братьям:

— Вы вот грамотные. Кажется, и учителями были. Вы пойдете в свое родное село бросать гранаты и убивать невинных односельчан, собравшихся в библиотеке?

— Ты за кого нас принимаешь, за бандитов, что ли? — сорвался Асен, а Петр отвернулся и зло сплюнул, выразив этим свое явное неудовольствие по поводу затеянного разговора.

Здоровяк вскочил, посмотрел на меня и вдруг решительно заявил:

— Вот вам моя винтовка, Я не пойду в горы! Возвращаюсь домой, а вы как хотите, так и поступайте!.. Я не замарал своих рук кровью людской!

— Не замарал, так замараешь! — тихо сказал я и в тот же миг заметил, как все четверо мгновенно ощетинились, словно собаки, почуявшие опасного зверя.

Наступил момент для нанесения очередного удара. Необходимо было воспользоваться их реакцией, вызванной безумным замыслом озверевшего молодого вожака, и незамедлительно внушить отвращение и ненависть к Фантому.

— Замараешь! — повысив голос, подчеркнуто сурово повторил я. — И не только ты. Все замараете! И не только руки. Все с ног до головы будете в крови человеческой, которую никогда не сможете смыть! С той шестеркой все улажено. Они не будут бросать гранаты в собравшихся в библиотеке. А вот что будете делать вы?.. Вы ведь должны стать убийцами молодых строителей — девушек и юношей! Не прерывайте меня! Молчите и слушайте внимательно! Потом будете говорить. Наш главарь ушел. Возвратится он только к вечеру. А зачем он пошел? Он мне строго приказал не говорить вам, что по всей округе проведены аресты, что задержаны все наши сообщники и связные, а наш отряд со всех сторон блокирован. Кто уцелеет после всего этого — известно одному всевышнему! Фантом сказал: «Надо закалять нервы моим трусам. Я требую, чтобы каждый из них убил по десять коммунистов. Пусть каждый вырежет груди у двух-трех девушек. Пусть обагрят себя кровью, и тогда уж никому из них не захочется сдаваться!..» Молодые люди строят дорогу в Родопы, а вам приказано их убить. За что?..

— Сволочь!.. — не выдержав, вскочил разъяренный крестьянин, и мне потребовалось немало усилий, чтобы успокоить и усадить его на место.

Братья слушали меня понурив голову. Когда крестьянин высказал свое негодование, они вдруг будто очнулись, переменились в лице, явно встав на сторону здоровяка, но пока молчали, видимо боясь меня, заместителя Фантома.

— Эй ты, полегче, чего разошелся? — вмешался Звезда, пытаясь успокоить крестьянина.

Однако тот продолжал возмущаться и в запальчивости крикнул Звезде:

— А ты молчи, пока цел… щенок…

Звезда, задетый за живое, вскочил и, видимо, хотел сказать что-то обидное, но вдруг опомнился и уставился на меня горящим от возбуждения, вопросительным взглядом. Не знаю, что он думал, но по его глазам было видно, что он решался на что-то значительное и важное. Не зная толком, что задумал Звезда, я вдруг подбодрил его:

— Давай! Давай!

Как он понял это «давай», не знаю, но в следующее мгновение Звезда как из пулемета выпалил здоровяку:

— Это что, я щенок?.. Ты хочешь ударить меня, сотрудника государственной безопасности?.. — И направил винтовку на всех троих.

Я почувствовал вдруг, будто проваливаюсь куда-то. В первое мгновение мне показалось, что все обдуманное и передуманное сразу рухнуло. Мы и в самом деле могли погибнуть. Оправившись после шокового потрясения, здоровяк сказал сиплым голосом:

— Да ты что?.. Спятил?.. Да ты подумай, о чем говоришь!.. А ну, брось винтовку!

Все трое не на шутку испугались. Они просто окаменели от слов «государственная безопасность» и в первое мгновение потеряли дар речи. Сидели не шелохнувшись, с надеждой уставившись на меня. Однако дуло винтовки было направлено только на них, и теперь они уже не могли не понять, что Звезда меня не боится.

Словесная игра закончилась. Больше уже нельзя было продолжать игру в прятки. Необходимо было действовать в открытую.

Трое сидевших передо мной побледнели как полотно и смотрели на меня испуганными, широко раскрытыми глазами, которые молили о снисхождении и милости.

— Да, — сказал я, стараясь держаться как можно спокойнее, — мы действительно из органов государственной безопасности!..

Здоровяк схватился своими огромными ручищами за голову, словно хотел защититься от удара, и простонал в наступившей тишине:

— Мать моя родная…

— Значит, нас предали… — чуть слышно прошептал один из братьев и протянул руку к винтовке.

— Не шевелись! — закричал Звезда, заметивший это, и тот поднял руки вверх.

Нам необходимо было наступать, и я продолжал:

— Мы здесь для того, чтобы спасти тех, у кого еще не запачканы руки кровью. Таких, как вы, и вам подобных. Нам нужен только Фантом и его подхалим Серафим. Их руки обагрены кровью ни в чем не повинных людей! А кто вы? Обманутые и запутанные люди, которых они хотят сделать убийцами! Предположим, убьете вы сто, сто пятьдесят человек… А что дальше? Ведь на земле от этого не исчезнут настоящие люди. Придут другие девушки и юноши, а погибшие, даже мертвые, поднимут на борьбу тысячи живых!..

Все трое слушали, стараясь не пропустить ни единого слова. Их лица приобретали нормальный цвет, на щеках появился румянец. И все-таки трудно было вывести их из состояния оцепенения. Я волновался. И не только за себя и Звезду — за этого совсем юного паренька в куртке гимназиста, но и за судьбы этих троих, да и некоторых других из банды, которые погибнут, так и не узнав, ради чего. Волновался я и за молодых строителей, прокладывавших дорогу в новую жизнь, тех, кто воевал с горами, а мог погибнуть где-нибудь в овраге. Ведь Фантом замышлял повесить их на деревьях недалеко от села или вдоль недостроенной дороги. Я волновался за тех, кто мог погибнуть, так и не испытав радости своего труда.

Наблюдая за троими, я понял, что они готовы сдаться. Другого пути им не оставалось. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Они молчали, потрясенные, два брата и этот здоровенный крестьянин, сходивший с ума по работе на пашне. Я объявил им наше решение: их отпустят по домам, если они сами захотят начать новую жизнь, но при условии, что они помогут нам раскрыть глаза и другим. Этим они смоют свой позор и тогда смогут надеяться на прощение людей.

Они единодушно согласились. У них не было другого выхода, но на всякий случай мы сбили бойки ударников их пистолетов и винтовок. Следовало соблюдать осторожность: кто мог предвидеть все, что произойдет на обратном пути? Нам было бы достаточно того, чтобы они сдержали свое слово и не мешали нам действовать, а их переход на нашу сторону в любом случае должен был сослужить свою службу.

— Они нас уничтожат, если заметят, что в руках у нас не оружие, а кусок железа… — заметил здоровяк. — И тогда дело не доведем… до конца…

— Не беспокойся! — ответил Звезда, и в голосе его прозвучала уверенность.

Теперь нам предстояла совместная, очень сложная операция, которая требовала не только напряжения всех сил, но и точно рассчитанных и согласованных действий каждого в отдельности и всех вместе. Одна-единственная ошибка могла стать роковой…

Обо всем этом мы узнали от Каменова потом, а в те дни, мучимые неизвестностью, жили в тревожном ожидании…

В один из таких дней в кабинете начальника околийского управления нервно затрещал телефон. Я торопливо снял трубку и услышал взволнованный голос:

— Я — Звезда… Я — Звезда…

Я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. С тех пор как Звезда ушел на это опасное задание, я не находил себе места, волнуясь за его судьбу. И теперь, когда совсем неожиданно пришла от него весточка, я даже растерялся, не зная, что сказать. Солнце уже клонилось к закату. Стояла теплая, ясная погода. Я слушал, охваченный радостным волнением, звонкий, торжественный, такой родной голос и едва улавливал:

— Все в порядке. Задание выполнено полностью.

Я с гордостью подумал, что только непреклонная вера в наше дело могла вдохновить юношу, еще ученика, на такой подвиг — проникнуть в звериное логово и стать победителем.

— Добро, — сказал я. — Жди меня там… у командира части…

Газик наготове стоял во дворе. Я взял с собой троих разведчиков из околийского управления и выехал на встречу с юным героем, сгорая от нетерпения поскорее пожать ему руку. Я представлял себе его взволнованное, разгоряченное лицо. Вспоминал, что он мог быть и кротким, и застенчивым, и мягким как воск. Вспоминал, с какой любовью он рассказывал мне о своей невесте…

После разгрома герасимовской банды (это была предыдущая операция), в которой участвовал и Звезда, он изъявил желание служить в органах государственной безопасности, уверяя меня, что именно в этом видит свое призвание. Я старался отговорить его от этого. И не без оснований. Он рос сиротой, только что закончил учебу в гимназии и фактически был еще совсем мальчишка. Однажды я уже получил за него нагоняй. Как-то послал я его связным к оперативной группе, находившейся в горах в засаде, и юноша чуть было не погиб. Сам не знаю почему, но я не снабдил его оружием. Видимо, я полагал, что в тех местах он не может встретиться с бандитами, и уж никак не допускал, что он сам решится выйти им навстречу. А он вышел — один против троих, да еще с голыми руками. Спас его сторож. Бандиты готовились уже расстрелять паренька, но в это время сторож выстрелил из ружья. Бандиты испугались и убежали. Благодаря этому счастливому случаю паренек добрался до назначенного места, хотя и был ни жив ни мертв. После этого я вновь попытался убедить юношу, что его призвание не в нашей работе. Мне было известно, что он пишет стихи, и я советовал ему вступить в общество «Славянская филология». Кроме всего прочего, он не отличался здоровьем, из-за чего ему уже второй год подряд давали отсрочку от службы в армии. Не мог я, просто не имел морального права убеждать товарищей из областного комитета партии в целесообразности и полезности принимать в органы государственной безопасности этого юношу. Однако он страстно хотел стать только оперативным работником. Я объяснял ему, что время кровавых схваток с врагом уходит в область предания, что наступает эпоха созидания, когда стране понадобятся ученые, архитекторы, поэты, художники. Но он был непреклонен…

По пути к месту, где находилась схваченная банда, я не спрашивал Звезду ни о чем. Я не видел в этом необходимости; парень так переволновался, что сейчас ничего связно не мог бы рассказать. Пока достаточно было сообщения о том, что все сделано, что «все в порядке». Обо всем остальном я надеялся узнать там, в горах, от Каменова, который дожидался нашего приезда.

Солнце уже клонилось к закату. Деревья отбрасывали длинные размытые тени. На опушке леса стоял Каменов. Возле него сидела группа мужчин.

— Где Фантом? — спросил я, вглядываясь в лица сидящих мужчин, охваченных страхом, и не видя среди них опасного убийцы.

— Вон он, там! — ответил Каменов, показав рукой за спины сидящих. Там, на поляне, примыкавшей к лесу, ничком лежал мужчина, уткнувшись в старую, пожухлую листву. Он лежал, неловко подвернув под себя правую руку и как-то неестественно подогнув ноги. Я сразу узнал в нем адвоката Павлова и вспомнил, каким он предстал передо мной тогда, на панарджийском стрельбище, — стройный, надменный, самодовольный. Сейчас он лежал в своем темно-сером пальто в крапинку и темно-сером костюме. На нем были его неизменный красно-кофейного цвета галстук, мягкая шляпа и модные полуботинки.

Глядя на неподвижно лежавшего Фантома, я сердито спросил:

— Что это? Разве я не говорил? Разве не предупреждал о том, что его необходимо взять живым?..

— Не удалось взять его живым! — как-то неуверенно и в то же время со злостью проговорил Каменов и тут же добавил: — Он даже спал с гранатой в руках!

И тут где-то рядом со мной я услышал всхлипывание. Это плакал наш юный герой — Звезда. Наконец сквозь слезы он проговорил:

— Он меня вынудил… Я не хотел… Он собирался бросить гранату, но я его упредил. Он хотел всех нас уничтожить… Я виноват, я один виноват в этом…

Я не стал его успокаивать. Юноше надо было поплакать после всего пережитого. Говорят, слезы иногда помогают…

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ ПОДВИГ

Этот случай не отличается особым драматизмом, хотя в данной истории и замешан известный бандит Георгий Андреев, которого за его исключительное сходство с министром иностранных дел Японии прозвали Мацуокой. Он держал в страхе население почти половины округа, а его жестокость не знала предела. Бывшие полицейские в своих показаниях писали, что Андреев самолично отрубал топором головы у своих жертв, а потом насаживал их на палки и носил по селам. Этот головорез не мог ни есть, ни пить, ни спать, если промахивался при стрельбе и не видел человеческой крови. Известно было, что Мацуоку арестовали в Ихтимане еще в первые дни после 9 Сентября, но как ему удалось в тот же вечер бежать из-под стражи из околийского управления, никто не знал. И теперь всякий раз, где бы он ни появлялся вновь, людей охватывал панический ужас.

Я тщательно избегал встречи по пути в Елин-Пелин с одной женщиной, которая всегда останавливала меня возле околийского управления. Всякий раз, встречаясь с нею, я, как работник госбезопасности, испытывал угрызения совести. Эта женщина упорно, хотя и безуспешно, лечила свою дочь, восемнадцатилетнюю девушку редкой красоты, сошедшую с ума после того, как она летом тысяча девятьсот сорок четвертого года попала в руки жандармского сержанта Мацуоки. Мать не могла себе представить, что пережило ее дитя в помещении полицейского управления, но вновь и вновь вспоминала тот момент, когда сияющий и надменный Мацуока с важным видом привел ее дочь домой и небрежно сказал:

— Бери, привел тебе твою святую! Теперь она праведная. Можешь быть за нее спокойна!

И каждый раз эта мать дожидалась моего прихода и молча смотрела на меня. Взгляд ее говорил о многом. Она задавала один лишь вопрос: «Взяли Мацуоку?» И этот вопрос как бичом хлестал по моему сознанию. Никто не знал, когда можно будет ответить на него положительно.

Служил в околийском управлении товарищ по фамилии Милков. Он был несколько старше нас и, надо сказать, значительно опытнее. Вот ему-то и было поручено вести это дело — поиск и обезвреживание бандита. Несколько дней назад Мацуока по дороге в Чукурово остановил повозку, на которой ехали пять человек — двое мужчин, двое детей и женщина. Он жестоко расправился с мужчинами, размозжил головы детям, а женщину забрал с собой. Через три дня ее, чуть живую, подобрали на дороге в чукуровскую каменноугольную шахту.

Действиями Мацуоки руководили из-за границы. Ему предписывалось перемещаться по округе, терроризировать и убивать беззащитных людей, осуществлять поджоги, наводить страх на население деревень и вербовать себе сторонников среди недовольных новой властью. Для другой, более «чистой» работы предназначались другие отряды, но с ними Мацуоке запрещалось вступать в контакт. Таким образом, соблюдалось своего рода «разделение труда».

Наш Милков собрал исчерпывающие данные о банде Мацуоки, провел не одну засаду, чтобы поймать бывшего жандармского сержанта, но тот всякий раз уходил целым и невредимым. Сеть его осведомителей и сообщников уже была раскрыта, а Мацуока оставался на свободе и находил себе новых сообщников. Естественно, все это омрачало Милкова. Он, не жалея сил, работал почти круглосуточно и очень нервничал. Да и сверху нам не давали покоя, поскольку такая обстановка мешала партийным организациям на местах проводить кооперирование сельского хозяйства. И вот однажды утром Милков вошел ко мне в кабинет усталый и раздосадованный, швырнул на стол огромную папку и, тяжело вздохнув, сказал сквозь зубы:

— Хватит! Пусть кто-нибудь другой ловит Мацуоку! Я, товарищ инспектор, больше не могу заниматься этим делом.

— Как это не можешь? — удивленно спросил я. — Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?..

Милков разразился такой залихватской бранью по адресу Мацуоки, что мне стало как-то неудобно. Потом он сел и начал объяснять обстоятельства, которые довели его до такого состояния.

Почти двадцать дней Милков подготавливал встречу с бандитом и с большим трудом наладил контакт с его надежным сообщником, заброшенным из-за границы. Мацуока заинтересовался Милковым и захотел встретиться с ним.

Поздно вечером наш сотрудник прибыл к месту явки, и только он подал условный сигнал, как неожиданно из леса вышел сам главарь банды. Он был в широких шароварах, заправленных в сапоги, в меховой шапке, красиво вышитой рубахе и темной куртке нараспашку. На плече у него висел автомат, сбоку болтался охотничий нож, за поясом — два пистолета.

Они обменялись паролями, и Мацуока, указав рукой на поваленное дерево на опушке леса, предложил:

— Садись!

Милков осторожно оглянулся, но не заметил ничего подозрительного. Бандит смело и уверенно направился к дереву, Милков последовал за ним. Впоследствии он очень сожалел, что не пристрелил Мацуоку сразу, как только они сели. Как потом объяснил Милков, ему уж очень любопытно было поговорить с этим извергом, наводящим ужас на жителей окрестных деревень.

— Здесь не опасно? — спросил Милков.

— Раз здесь я, значит, не опасно! — небрежно ответил Мацуока, и в голосе его прозвучала такая самонадеянность, что наш сотрудник едва сдержался, чтобы не всадить ему пулю в лоб.

— Прежде всего в знак нашего знакомства я хочу сделать тебе подарок! — проговорил Милков, протягивая Мацуоке свой парабеллум, и добавил: — Доверие за доверие!

Мацуока принял подарок, внимательно осмотрел его при лунном свете, сдержанно поблагодарил и засунул парабеллум за пояс рядом с двумя своими пистолетами, а потом многозначительно пообещал:

— У меня нет оружия для подарка, но в другой раз постараюсь ответить тем же.

Разговор затягивался, но Милков не спешил, полагая, что бандит у него в руках и никуда не уйдет. Наш разведчик решил сначала выведать у бандита все, что возможно, а уж потом стукнуть бывшего жандармского сержанта, скрутить и доставить в город. Мацуока по своим физическим качествам не мог противостоять Милкову, который считался лучшим в околии самбистом. Милков достал портсигар, угостил собеседника сигаретой и… В этот момент кто-то совсем рядом кашлянул. Милков пришел в бешенство, догадавшись, что это товарищ из околийского управления, который, видимо, следил за ним, чтобы в нужный момент прийти на помощь. Оглянувшись, Милков стал всматриваться в темноту, но за деревьями никого не увидел, а когда обернулся, Мацуоки будто и не было. Милков бросился на землю, ожидая выстрела, но его не последовало…

Когда Милков рассказал мне все это, я подумал: «А почему Мацуока не стрелял, скрывшись в темноте леса? Наверное, посчитал, что попал в западню, и боялся, что его упредят? Или сначала тоже перепугался, а когда страх прошел, было уже поздно?..» Так или иначе, бандит скрылся, а наш Милков после всего случившегося долго не мог прийти в себя.

Я пытался внушить ему, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Я уговаривал Милкова, даже стыдил, но все безрезультатно. Милков был настолько расстроен, что никакие уговоры уже не могли заставить его снова взяться за это дело. Чтобы успокоиться и обрести прежнюю уверенность, ему нужно было время. Однако дальнейшая отсрочка означала новые и, возможно, еще более тяжкие преступления бандита. Милков ругал и Мацуоку и себя, а уходя, попросил направить его в другую околию, чтобы больше не слышать об этом отвратительном типе.

На следующее утро мы получили сообщение о том, что в одном селе Мацуока зверски избил священника только за то, что тот в своей проповеди призывал к миру. Убегая из села, бандит бросил гранату в здание общины. Следы Мацуоки и его сообщников опять затерялись. А тот агент, который помог нашему контрразведчику Милкову установить связь с Мацуокой, через два дня был обнаружен повешенным в собственном доме. Такой оборот дела задевал наше самолюбие и престиж: мы так и не выполнили приказ задержать или уничтожить Мацуоку. Наши неудачи подрывали влияние и авторитет народной власти.

На всякий случай мы установили наблюдение за женой Мацуоки, хотя мало верили, что он появится у нее. Нам было известно, что однажды Мацуока, внезапно ворвавшись в свое родное село, нагло бахвалился перед односельчанами в корчме: «Для меня нет больше ни власти, ни жены!..»

На моем столе лежало разбухшее досье на Мацуоку, вся ответственность за поимку которого теперь ложилась на меня, и чем больше я знакомился с этим делом, тем сильнее охватывало меня желание поскорее закончить его. Однако время шло, а я никак не мог найти надежный вариант плана наших дальнейших решительных действий. Тем временем Мацуока продолжал совершать свои злодеяния. Все это выбивало меня из колеи, и я не находил себе места.

Почти двое суток я просидел в кабинете, тщательно изучая все добытые сведения о Мацуоке; мне хотелось ухватиться за такую нить, которая помогла бы быстро распутать весь клубок. Я почти наизусть знал многие подробности о жизни этого изверга, потерявшего человеческий облик. Из всех пометок, сделанных мной в деле о Мацуоке, больше всего запомнились воспоминания его односельчанина: «Когда мы учились в седьмом классе, отправили нас в поле на прополку и Георгий (Мацуока) поймал маленького зайчонка. Зайчонок пищал, вырывался, а он драл его то за одно, то за другое ухо, а когда зайчонок перестал пищать, разорвал его на части. Тогда наш учитель, господин Марков, сказал, что такие люди хуже зверей, а если в руках у них окажется власть…»

«Да! — подумал я. — Этот тип — закоренелый, неисправимый преступник. Он не пощадит и родного отца».

Я был глубоко убежден, что наступит день, когда Мацуока, обольщенный своим всемогуществом, попадет в наши руки. Но когда это случится? Я подробно изучил всех его родственников. У него был сын, который сразу же после 9 Сентября начал работать в областном комитете партии, а затем перешел в областной суд. Он сменил фамилию, отрекся от отца и поселился в Пловдиве. На наш запрос поступили данные, которые свидетельствовали о том, что сын Мацуоки делает все, чтобы смыть с себя позор отцовских преступлений. Он твердо встал на сторону народной власти, и при необходимости можно было рассчитывать на его помощь.

Мацуока был старшим из пяти братьев, живших в одной деревне. Они поселились в пяти соседних домах, разделив десять лет назад наследство отца. Сестер у Мацуоки не было. Я детально познакомился с его братьями сначала по имевшимся материалам, а затем побывал в их деревне. Как обычный прохожий я зашел посидеть в корчме. Там собрались крестьяне. Пришли и трое его братьев. По документам их характеризовали как мягкосердечных и скромных людей, унаследовавших от отца трудолюбие и добропорядочность. Было известно, что ни один из них не одобрял бандитизма старшего брата. И все же я не решался прибегать к их помощи. Трое из четырех невесток Мацуоки были из местных, а четвертая — из Пазарджика, там у нее остался брат.

«Значит, брат невестки Мацуоки в Пазарджике?» — размышлял я. Когда мы навели справки, то оказалось, что в настоящее время он живет и работает в Рудоземе: купил дом, обзавелся пчелами и перевез тридцать ульев на высокогорное пастбище, к вершине Рожен. Сестры, по моему убеждению, в большинстве своем всегда бывают откровенны с братьями. «А нельзя ли, — подумал я, — через этого брата выйти на Мацуоку? Ведь никто до сих пор не воспользовался этой возможностью!..» И тут я вспомнил любимую поговорку нашего оперативного работника Симо: «Прямой путь короче, зато в обход — иногда вернее».

Я сразу же приступил к разработке этого варианта плана. А когда появились конкретные наметки, мы собрались в моем кабинете на совещание. Большинство товарищей согласились с моими предложениями.

В Рудозем я выехал вместе с Елином, которому предстояло вступить в контакт с братом невестки Мацуоки. Старая машина подпрыгивала на разбитом шоссе, пригодном скорее для езды на осле, чем на легковых машинах. Рядом со мной дремал Елин. На нем были грязные обмотки, обшарпанная телогрейка, форменная военная фуражка, а за плечами — старый солдатский вещевой мешок. Когда мы подъехали к уже погрузившемуся в глубокий сон Рудозему, я тронул за плечо Елина и тихо сказал:

— Пора! В добрый тебе час!

Он быстро вышел из машины и, глядя на меня из темноты, шутливо произнес:

— Потом дадите мне рекомендацию в Народный театр?

Елин крепко пожал мне руку и ушел на свое первое задание. Я волновался, хотя и понимал, что пока ему ничто но угрожало. Однако кто знает, что может случиться?

Прибыв в местное отделение милиции, я приказал дежурному пропускать ко мне посетителей в любое время, поскольку был уверен, что, кроме Елина, никто меня разыскивать не будет. Я лег на диванчик и мгновенно уснул.

Проснулся оттого, что дежурный потряс меня за плечо и спросил, можно ли пустить посетителей. Я вскочил, плеснул из графина воду в лицо, вытерся платком, сделал несколько приседаний и закурил. Сна как не бывало. Дежурный ввел молодую, лет двадцати — двадцати пяти женщину. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она не казалась такой строгой. Говорила она как-то по-мужски, отрывисто, и резко. За ней, с фуражкой в руке, опустив седую голову, вошел мужчина в дешевеньком костюме и грубой крестьянской обуви.

Я всегда старался держаться просто и естественно, когда принимал посетителей. Так поступил и сейчас. Молодая женщина пришла ко мне, видимо, сообщить что-то важное. Я пригласил ее сесть, однако она продолжала стоять, грозная и прямая, и смотрела на меня так, будто укоряла: что, мол, ты за начальник, если сразу не спросил, что привело меня в такой поздний час?..

— Садитесь! Садитесь! — повторил я приглашение как можно спокойнее.

— Я спрашиваю, вы начальник или нет? — еще более настойчиво и важно спросила женщина.

— Нет, я архиерейский наместник! — сердито ответил я и снова указал на стул: — Садитесь, прошу!

Наконец она, видимо, убедилась в том, что говорит не с помощником писаря в общине. Конечно, ее смущала моя молодость. Я тогда действительно был еще молодым.

— Хорошо, — решительно проговорила она, но сесть отказалась, а затем продолжала: — Вчера поздно вечером к нам постучался один сомнительный тип!..

— Совсем и не сомнительный! — виновато прервал ее присевший на стул пожилой мужчина. — Только он был сильно уставшим. Просто изнемогал от усталости!

— Мой отец, — указав на пожилого мужчину, продолжала женщина, — пригласил его в дом, накормил… не спросив ни имени, ни фамилии, не говоря уже о паспорте… Я приехала из Смоляна. Мы с мужем живем там. Мой муж — капитан пограничных войск… Я увидела незнакомца, когда он умывался. Он попытался не показывать мне свое лицо, и это вызвало у меня подозрение. Я молча прошла к себе. Дождалась, когда он ляжет и уснет. Петли дверей мы всегда смазываем салом, и они открываются без скрипа. Я осторожно вошла к нему. Это было в полночь. Постояла минуту-другую. Убедившись, что незнакомец спит, я ощупала его куртку. Смотрю — паспорт. Читаю: «Елин Георгий Узнов, родился в Бельово 13 июля 1929 года». Спрашиваю отца: «Кто этот парень?» Он отвечает: «Его, кажется, зовут Христо, он внук твоего дяди Кольо Пирнарева из Пазарджика». Это еще больше насторожило меня. Незнакомец продолжал спать. Я пошарила под подушкой, и — представляете себе, товарищ начальник, — пистолет! Хотела тут же пристрелить его, но потом решила: нет, надо сообщить!..

— Слава богу, что не натворила беды! — вновь вмешался старик.

Я вдруг совершенно отчетливо представил себе кандидата в актеры Народного театра с пробитой головой на чистых простынях, а у его изголовья — жену офицера с пистолетом в руках.

— Расскажи товарищу, о чем вы вели разговор… — обратилась она к отцу. — И не скрывай ничего! Срам! Зять — пограничник, офицер, дочь тоже живет на границе… Извините, товарищ начальник, как нам смыть это пятно?..

Пожилой мужчина рассказывал обо всем искренне и очень коротко, и я ему верил больше, чем его дочери, поскольку в ее объяснениях проскальзывали какие-то корыстные нотки. И я не ошибся. Позже она попросила письменно подтвердить все обстоятельства ее «подвига», и в этом проявилось ее неприкрытое желание подняться как можно выше. Я написал свой отзыв в весьма сдержанных тонах, несколько даже умалив ее патриотические заслуги. Однако и такой отзыв в руках этой дамы мог послужить неплохим основанием, чтобы ее поставили в пример за проявленную бдительность. Тем не менее впоследствии она написала на меня донос, будто я упустил опасного бандита.

Ее отец говорил дрожащим голосом, стараясь сгладить бурные обвинения своей дочери:

— Вошел паренек, голодный, уставший… Что с ним делать? Поест, насытится человек, товарищ начальник, и язык у него развяжется. Объяснил мне, будто он внук одного из моих родственников. Парень жаловался, что ему пришлось нелегко. Я наливаю ему винца. Он пьет и объясняет, как все случилось. Подрались, мол, из-за девушки. Он ударил вгорячах сотрудника милиции. Показалось, что убил его. Вот он подхватился и сбежал за границу…

— И после всего этого отец не прогнал его! Вы видите…

— Товарищ начальник… но этот парень не заслуживал, чтобы его прогоняли… Он не производил плохого впечатления…

Я видел искреннее возмущение дочери и неодобрение в глазах ее отца. Я слушал все подробности о том, как сыграл свою роль наш кандидат в актеры, и мне казалось, что где-то он даже переборщил. Однако пока он не сорвал выполнение поставленной ему задачи. Хуже было то, что в это дело вмешалась женщина. Теперь предстояло вывести ее из игры. Но как? Нужно было протянуть время хотя бы до рассвета, пока «актер» выспится.

— Я Григорию, нашему участковому, хотел рассказать, товарищ начальник, все от начала до конца, но как среди ночи? А парень разговорился. Смотрю я на него, слушаю. Посочувствовал ему, спросил об отце и матери. И так, за разговором, постепенно начал склонять его на свою сторону. В конце концов он заявил: «Вот явлюсь и сдамся тому милиционеру, которого тогда ударил, а если всыплет хорошенько, скажу спасибо».

Дочь вновь набросилась на отца с поучениями, как ему, мол, следовало поступить. Самодеятельность этой женщины могла спутать все наши планы. Свой долг она исполняла с необыкновенным рвением. Я старался протянуть время, чтобы все стало на свои места и пошло своим чередом.

Когда стрелки часов подошли к семи утра, я решил начинать. В соответствии с договоренностью наш сотрудник в половине седьмого должен был покинуть их дом и в семь десять быть у кондитерского магазина на площади.

— Прошу вас, прекратите пререкания! — распорядился я. — Разговор с вашим отцом мы продолжим потом. Он останется здесь! Давайте пойдем к вам, пока неизвестный не скрылся! Вы мне поможете его задержать.

Глаза ее победоносно засверкали: ведь она проявила высокую бдительность. На ее лице не отразилось никакого беспокойства за судьбу отца. Я вспомнил других сыновей и дочерей, которые приходили сообщить властям о враждебной деятельности своих родителей. Я хорошо помнил их страдания, переживания и колебания между гражданским долгом и любовью к родителям. Однако у этой женщины все, видимо, делалось по расчету: и замужество, и привод отца в отделение милиции, и все прочее.

— На вашем месте я не стала бы дожидаться рассвета! — сказала она с нескрываемым упреком, стараясь побыстрее выйти.

Не знаю, может, я и не прав, но в эту минуту в душе у меня поднималось возмущение этой самонадеянной молодой особой, которая, видимо, считала, что, кроме нее, во всей стране нет больше защитников государства и народной власти.

— А известно ли вам, что по закону любой дом считается неприкосновенным? — попытался я урезонить ее.

— Враги — вне закона, и нам нечего с ними церемониться! — дерзко ответила она. — А если он заметил, что никого в доме нет, то догадался обо всем и уже успел скрыться. Кто будет отвечать за это?..

В этот момент мог произойти полнейший провал: я шагал в сопровождении жены пограничника, и, когда мы начали переходить улицу, вдали появилась фигура «великого актера». Он покинул ночлег точно по инструкции. Женщина, к счастью, не заметила его.

Убедившись, что незнакомца в доме нет, женщина не долго думая предложила:

— Давайте поднимем на ноги милицию и перекроем все дороги! Будем проверять всех людей!

— Гражданочка, а кто нам дал право проверять каждого прохожего? — резко спросил я. Это могло показаться грубым и нетактичным с моей стороны, но у меня не было ни времени, ни желания заниматься этой дамой и дальше. Я оставил ее дома, а сам возвратился в отделение.

Бай Коста (так звали ее отца) ждал с нетерпением. Они умоляюще взглянул на меня. Ему хотелось, чтобы я разобрался во всем, что произошло. Я усадил его рядом с собой, угостил сигаретой и начал непринужденный разговор.

— Твое поведение, бай Коста, противоречит предписаниям закона! Не знаю точно, какую статью тебе дадут, но дело у тебя серьезное. За укрывательство шпиона, сам знаешь, по головке не погладят.

Он спокойно посмотрел на меня и тихо спросил:

— Его взяли?

— Очень жаль, но шпион смылся и следов не оставил! — сухо ответил я. Меня, конечно, так и подмывало откровенно рассказать ему все о нашем замысле, попросить у него совета. Я был уверен, что получил бы и совет, и бескорыстную помощь. Однако законы конспирации не позволяли пойти на такую вольность.

Понурив голову, аккуратно стряхивая указательным пальцем пепел с сигареты, мой собеседник с большой убежденностью в голосе проговорил:

— А ведь, товарищ начальник… паренек-то не из тех, за кого вы его принимаете!.. Уж от меня не скроешь… Я вижу человека насквозь… Я прощупал его со всех сторон… Добра в нем больше… Если он даже и из тех…

«Эх, «актер», «актер», — подумал я, — маловато у тебя таланта, ох маловато! Этот видавший виды человек превзошел тебя. Он безошибочно определил — может, и сам не знает, каким образом, — твою сущность, сущность чистого и честного парня…»

Мне хотелось вскочить и расцеловать этого мужественного пожилого человека и любящего, отца, который, несмотря ни на что, не подумал плохо о своей дочери. А ведь мог, имел на это полное право! Мне не хотелось ни раздражать, ни озлоблять его, так как я был уже почти уверен, что этот человек поможет нам выследить Мацуоку.

— Хорошо, не будем спорить, кто этот парень был на самом деле. Пускай власти во всем разберутся. Ты нарушил закон, и мы будем судить тебя! Однако мы можем и не привлекать тебя к ответственности, но только при одном условии: если ты поможешь поймать нам его! Да, кем интересовался этот молодой человек?..

Бай Коста выразительно взглянул на меня, словно хотел спросить: «А откуда ты знаешь, что интересовался?» Он опять попросил разрешения закурить. Не спеша взял сигарету, прикурил, глубоко затянулся, закашлялся и потом, тяжело вздохнув, начал рассказывать о своей сестре, которая была замужем за братом Мацуоки.

— Значит, парень стремился попасть в банду? — прервал его я.

— Да, ему приказали идти к Мацуоке, но он не хотел, решил сдаться милиции…

— Меня не интересует, что решил этот парень! — снова перебил я его, желая перевести разговор. — Чтобы теперь найти этого парня, уверяю тебя, нужно отыскать сначала Мацуоку. Так оборачивается сейчас дело, бай Коста. В эти слова о том, что он решил даться милиции, мы не верим! Ты давай мне факты, факты!..

— Откуда я их возьму? Вы — специалисты, вам и карты в руки! — вздыхая, проговорил он.

— Ты когда виделся со своей сестрой? — спросил я его как бы между прочим.

— Не помню точно. Наверное, лет пять-шесть прошло с тех пор, — подумав, ответил бай Коста.

— А что если мы предоставим тебе возможность погостить у нее денек-другой? — прямо спросил я его.

Старик подумал, тяжело вздохнул и сказал:

— Да оно, конечно, погостить бы неплохо, да как бы она не догадалась, что я пришел за Мацуокой…

Мы довольно быстро договорились с бай Костой и уточнили все до мельчайших подробностей. А потом мне целый день пришлось заниматься выяснением отношений между братьями и сестрами. Я старался успокоить дочь бай Косты, которая обвиняла отца в пособничестве шпионам. Потребовалось немало сил, чтобы убедить ее ради сохранения чести семьи молчать и не препятствовать отцу поехать в гости к ее родной тетке. Я был уверен, что она упорствовала только в интересах собственной персоны. По отношению к отцу она вела себя жестоко.

Затем Елин сыграл второе действие нашей «пьесы». В полдень, как было условлено, он появился у входа в рудоуправление. Бай Коста, заметив его, бросился туда, но «актер», сославшись на отсутствие времени, назначил ему встречу вечером на автостанции и исчез.

А вечером Елин на встречу не пришел.

— Значит, обманул меня? А ведь я ему поверил, товарищ начальник! — с трудом выговорил бай Коста.

— Ничего, бай Коста, — решил успокоить я его. — Очень прошу тебя, давай поедем со мной этой ночью, и ты попытаешься установить связь с Мацуокой. Сегодня, — объяснял я бай Косте, — парень, вероятно, следил за тобой. Он увидел, что ты был в милиции, заподозрил что-то нечистое и потому не явился на встречу. Оп, видимо, рассчитывал на тебя, но ты не оправдал его надежды, и он теперь поспешит к Мацуоке другими путями. Мы должны упредить его. Мы давно следим за этим человеком, разыскиваем его… Он обязательно постучится к Мацуоке, будь уверен. Вот тогда-то мы его и возьмем!..

— Парня, что ли? — недоверчиво переспросил бай Коста.

— Точно! — подтвердил я и почувствовал, что мне стало стыдно перед этим честным человеком.

Поздно вечером на старенькой легковой машине мы тронулись по пыльной дороге в путь через древние Родопы. «Актер» должен был следовать автобусом. И вот, когда мы уже подъезжали к Чепеларе, бай Коста вдруг вспомнил:

— Ой, товарищ начальник, совсем забыл оставить дома денег! У жены ломаного гроша нет… даже на хлеб не осталось…

Делать было нечего — мы возвратились. Но у кого среди ночи взять взаймы денег? Хорошо, что у меня в карманах нашлись две ассигнации по пять тысяч левов. Я достал деньги и подал ему:

— Извини, но больше ничем тебе помочь не могу!

Бай Коста вопросительно посмотрел на меня и, не скрывая смущения, проговорил:

— Я возьму, но при условии, что ты возьмешь в залог вот это. — И протянул мне старинные часы с крышкой. — Подарок от дяди.

Теперь я окончательно убедился в том, что имею дело с порядочным человеком. Мне стало даже как-то неловко, и я хотел настоять на своем:

— Я предлагаю тебе взаймы без залога! Неси жене, а потом разберемся!

— Нет! — ответил он. — Товарищ начальник, я не могу взять денег без залога!

Мне ничего не оставалось, как принять часы в залог, пока он не вернет долг. Часы были ценные, старинные — настоящая семейная реликвия.

Его не пришлось долго ждать. К машине он возвратился довольный и, как мне показалось, несколько повеселевший.

— Видишь ли, начальник, в чем дело. Дочка хотела купить шерсть на кофточку, договорилась с одним пастухом. Ну а если она не заплатит сейчас, он продаст другим, а шерсть очень хорошая. Но ты не беспокойся, через месяц я верну тебе все сполна…

«Странно! Говорил, что деньги нужны жене, а на деле оказалось — дочке. Другой отец на его месте обиделся бы, а он возвратился с полпути, потому что обещал дочери найти деньги…» — размышлял я.

Всю дорогу бай Коста был спокоен. Я не заметил на его лице ни малейшего волнения. А ведь нам обоим было известно, что завтра ему предстоял напряженный день. Выпадало ли ему такое испытание за всю его долгую нелегкую жизнь? Выдержит ли?.. Мне, как и всем другим, было ясно, что у Мацуоки и его людей не было никакой поддержки. Нигде, кроме леса, они не могли найти себе приюта. Мы знали, что в селах, куда он приходил, жители «принимали» и «угощали» его только под дулами автоматов…

К утру мы прибыли в Ихтиман. За время пути мне удалось вздремнуть. Поспал ли бай Коста, не знаю. В околийском управлении мне сообщили, что Мацуока объявился в южных районах этой околии. Он напал на крестьянина, работавшего в поле, и легко ранил его в плечо.

Чтобы не вызывать подозрений, бай Коста отправился в гости к своей сестре лишь к вечеру, когда прошел рейсовый автобус. Проводив Косту, я организовал тщательное наблюдение за домом его сестры.

Я видел, как сестра, встретив брата, заплакала, потом, поцеловав его, повела через сад в дом. Мне пришлось сменить наблюдательный пункт, чтобы видеть комнату, в которую они вошли. Сначала они были вдвоем, а некоторое время спустя вошел мужчина. Это был хозяин дома, брат Мацуоки. При свете керосиновой лампы было хорошо видно, как мужчины обнялись, потом сели за стол друг против друга. Я до полуночи не покидал своего наблюдательного поста, размышляя, чем закончатся и эти наши усилия поймать бандита.

Когда в доме все легли спать, я решил поехать в Софию и немного побыть со своей семьей. Встречу с бай Костой я назначил на одиннадцать часов следующего дня. Шофер с машиной ждал меня за деревней. Мы быстро выбрались на главное шоссе, ехать по которому было одно удовольствие. Все шло хорошо, и я даже не заметил, как мы подъехали к Вакарельскому перевалу. И тут мы попали в сплошной, непроницаемый туман. Неожиданно шофер нажал на тормоза, машина заскрипела и покатилась вниз. Перед моими глазами мелькнул какой-то серый камень, потом раздался удар, треск, звон разбитого стекла… Я почувствовал кровь на лице. Когда нас вытащили с помощью троса из кювета, оказалось, что авария не такая уж серьезная: помяли одно крыло и разбили лобовое стекло. Мы отогнули крыло, чтобы оно не задевало за колесо, и тронулись дальше. Потихоньку добрались до Софии. В больнице мне промыли рану на голове и забинтовали. Но когда я собрался уходить, врачи в один голос запротестовали:

— Стойте, куда вы? Мы вас не выпустим, вам нужно полежать!

Пришлось дать подписку о том, что я самовольно покинул больницу. Я и в самом деле не мог остаться: встреча с бай Костой была назначена на одиннадцать, а о нем, кроме меня, никто не знал. Да он и не доверился бы никому, кроме меня.

Дома я оказался часам к трем ночи. Осторожно, чтобы не разбудить и не напугать своим видом жену, я открыл дверь и вошел, но не успел закрыть за собой дверь, как жена ужо вскочила с постели. Увидев повязку у меня на голове, она заохала, и мне с трудом удалось успокоить ее. Наш малыш крепко спал. У меня для сна времени уже не оставалось: нужно было искать другую машину для возвращения в Ихтиман. К утру прибыл газик, дежуривший в отделе. Жена воновалась, пыталась отговорить меня от поездки. Ей хорошо было известно, что моя работа каждую минуту сопряжена с риском. Но сейчас я не только не мог, а просто не имел права давать себе даже малейшее послабление. Мно было жаль жену, которая постоянно волновалась и тревожилась за меня. Я это каждый раз читал в ее глазах. Однако я знал, что в то же время всегда найду у жены сочувствие, поддержку и понимание.

Прощаясь, жена и на этот раз сказала только несколько слов:

— Береги себя, слышишь? — Этими словами она говорила, что целиком поддерживает дело, которому я отдал всего себя.

Шофер был уже другой, хорошо мне знакомый, шутник и балагур. С ним мы исколесили немало пыльных и ухабистых дорог Болгарии. Увидев меня, он с улыбкой спросил:

— Вы что, товарищ инспектор, в мечеть собрались?.. Новую веру приняли?

— Маску сменил, да и только! — в тон ему ответил я, стараясь держаться степенно.

Доехали до места мы очень быстро. Ровно в десять часов утра я уже наблюдал, как сестра Косты суетилась по дому, складывала в его сумку какие-то продукты. Потом хозяева проводили бай Косту до дороги и попрощались. Сестра тихо плакала, а ее муж, понурив голову, что-то говорил, а затем обнял шурина и долго не выпускал его из объятий.

Встретились мы согласно уговору на автобусной остановке. Бай Коста подошел ко мне с просьбой разменять деньги. Сели. Вокруг ни души, и он не спеша, как о самом обычном и естественном, сообщил:

— Здесь Мацуока! Вчера в полночь прибыл. Это наша вторая встреча. В первый раз я видел его в тридцать восьмом году, когда выдавал сестру. Я немножко выпил, товарищ начальник, ты уж извини… Никак не мог отказаться… сам знаешь… И не ищите его в другом месте. Он в доме своего брата, у него там тайник оборудован…

— Не может быть! — не выдержав, воскликнул я. — Мы каждую неделю проверяли этот дом!

— Да не спеши ты, товарищ начальник! Все расскажу по порядку, от начала до конца! — спокойно продолжал бай Коста. — Тот парень, что был у меня, — это, конечно, твой человек! Когда он пришел ко мне в дом и сел за стол, то покраснел оттого, что нечаянно уронил пепел на скатерть. Я сразу понял, что он — неплохой парень!.. Значит, ты хотел привлечь меня к своему делу, так, что ли? А можно ли доверить такому человеку, как я, родственнику бандита?.. Вот что я хочу понять!..

Он поставил меня в неловкое, даже в весьма деликатное положение: рассказать ему обо всем значило нарушить принцип конспирации, а промолчать или сказать неправду — нанести ему кровную обиду. И все же я решил сказать ему откровенно, что никто к нему не питает недоверия, а просто прибегнуть к таким мерам пришлось в силу необходимости скрыть операцию от врагов. В отношении Елина тоже пришлось сказать правду: теперь уже не было смысла скрывать ее.

— Ну что ж, хорошо, раз это нужно для дела, — вздохнув, с удовлетворением произнес бай Коста. — А паренька немножко пожуришь, ему пойдет на пользу: хорошо, что пришел ко мне, а встретился бы с Мацуокой, тот прикончил бы его в одно мгновение…

И бай Коста начал подробно рассказывать о своей встрече с сестрой, а потом и с Мацуокой.

— …Увидев меня, сестра расплакалась — ведь мы не виделись много лет! — И запричитала:

— Брат мой, а я уже не чаяла увидеть тебя живым!

— Да что ты, сестрица? Жив я, здоров, успокойся!

— Ничего, ничего, это я от радости, — ответила она и пригласила в дом. А когда мы проходили мимо двери, за которой прятался Мацуока, сестра шепнула мне на ухо: — Туда не смотри, родной ты мой, там он, грабитель, душегуб. Там он, внутри. Только жрет да спит, зверь ненасытный, и не поперхнется, не подавится…

Прошли в дом, сели, поговорили, потом она начала накрывать на стол: принесла мясо, домашнюю колбасу, поджарила яичницу, пирог поставила. Взглянул я на стол и сказал:

— Сестрица, ты как будто ждала меня?

А она тихонько ответила:

— Нет, родимый, не ждала. Просто сегодня моя очередь кормить этого кровопийцу. Мы там, за домом… он так велел… сложили дрова, чтобы с дороги не было видно, когда мы выходим на задний двор и ставим ему на окно тарелку с едой… И так вот тянем лямку, браток, а он еще сердится, все не так, все не по его, всяких деликатесов требует, боится, что отравим… Одним словом, плохи наши дела… братушка.

Я стал спрашивать сестру, почему они не выдадут бандита властям. А сестра заплакала и сквозь слезы рассказала:

— Вторая-то его невестка приходит к нему по ночам, стерва. Хитрая как лисица… А уж распутная… Она вытягивает из него денежки, наверное, уже миллиона полтора отвалил ей, не меньше. А муж ее, брат его, Пантелей, — тоже злодей. Повел он его как-то в Янчов, напали там на учительницу, такую хорошую девушку, изнасиловали, осквернили. А потом этот зверь и говорит Пантелею: «Ты ее подержи, а я заколю… — и добавил: — Ты, Пантелей, ненавидишь свою жену, я тоже свою ненавижу. Вот тебе миллион. Не будем драться из-за какой-то юбки. Я дам тебе много денег…» А невестка, жена Пантелея, влюблена в этого изверга с давних пор и сейчас только для него и держит дом… Мой муж по глупости взял у Мацуоки взаймы двести пятьдесят тысяч, чтобы отправить дочку в город на учебу. Теперь они и говорят нам: «Донесете на своего старшего брата Георгия — вместе пойдете на виселицу: ваша расписка у него в кармане!..»

В другой раз муж сестры, — продолжал бай Коста, — мучился в поисках куска хлеба и опять вынужден был обратиться к своему старшему брату, а тот велел дать ему расписку и написать, что он добровольно помогал ему. Мацуока щедро расплачивается за помощь! Попробуй докажи теперь, что ты не верблюд! Вся околия страдает от этого зверя. Его жена, поняв, что к чему, уехала куда-то в Пловдив. О сыне и совсем нет никаких вестей. Не знаю, что и сказать вам, товарищ начальник, но плохи их дела. Братьев своих он совсем запугал.

— Стены ваших домов, — грозит он, — не укроют вас от пуль моего автомата. Я спалю ваши дома! Не вздумайте донести! Прежде чем я уйду в могилу, уничтожу и вас, и ваши дома, и ваши семьи! Запомните это!..

И, скажу я вам, товарищ начальник, — вздохнул бай Коста, — этот зверь и глазом не моргнет — всех уничтожит!.. Родственники говорят, будто он к тайнику прокопал себе подземный ход. С тех пор как он занял это помещение, где они прятали зерно от властей, никого туда не впускал. А ход в тайник — с чердака, там между стойками в потолке сделан специальный лаз. Сразу его и не заметить. Оконце, в которое наблюдает Мацуока, заложено дровами. Тоже не сразу обнаружишь… Ну а если он действительно прокопал туннель — то совсем плохи дела… Тут надо действовать осторожно!.. А теперь попрошу тебя об одном: если я виноват перед законом, то и судите меня по закону, но, когда управитесь с Мацуокой, защитите невинных. Они и так долго страдали, а помогали ему только по принуждению. Больше мне нечего сказать, товарищ начальник… — И он умолк.

Я слушал его внимательно, не прерывая, а сам думал о том, с чего начинается подвиг. Откуда берется у человека та сила, которая побуждает его на героический поступок, несмотря на риск и опасность? Очевидно, в основе подвига лежит непоколебимая вера в правоту дела, которому служишь.

— Я хочу сказать еще вот о чем, товарищ начальник, — проговорил после небольшой паузы бай Коста. — Конечно, в душе Мацуоки тоже произошли перемены, но я уверен, что он все равно остается опасным человеком. Когда и как схватить его, чтобы больше не лились кровь и слезы людей, — это ваше дело.

— А что, может, он добровольно сдастся, если ему предложить? — внезапно спросил я.

Бай Коста замолчал. Он, видимо, не ожидал такого прямого вопроса. Потом, вздохнув, заговорил:

— Что ты меня спрашиваешь? Хочешь моего совета? Я не знаю, что тебе ответить! Конечно, не может быть, чтобы Мацуока не видел всего происходящего вокруг и не понимал, что приходит конец грабежу и насилиям. Теперь народ поверил в свое будущее… Не знаю, может, и сдастся! Но я тебе, товарищ начальник, вот что скажу: больное дерево надо вырывать с корнем!..

Я слушал бай Косту и думал о том, какое нужно принять решение. Было совершенно ясно, что действовать надо немедленно, иначе Мацуока уйдет отсюда и, появившись в другом месте, совершит новое преступление, новое насилие, новое убийство. Надо действовать! Но с кем? Бай Коста сделал свое дело, он выполнил свою миссию до конца. Теперь наступила моя очередь. Было бы безрассудно появиться одному перед домом, где скрывался этот потерявший человеческий облик бандит, и объявить: «Эй, Мацуока, нам известно, что ты здесь скрываешься! Выходи, сопротивление бесполезно!» Это означало бы верный провал. Надо как можно скорее связаться с начальником околийского управления государственной безопасности!..

Я посоветовал бай Косте возвратиться к сестре или поселиться в гостинице на денек-другой, так как он мог понадобиться. Спросил, не побоится ли он очной ставки с Мацуокой, чтобы подтвердить его личность. Бай Коста отрицательно покачал головой и, вдруг спохватившись, заговорил:

— Как же это я? Чуть было не забыл самого главного!

И рассказал следующее. Когда поздно ночью хозяйка и двое мужчин уже хотели идти спать, в комнату неожиданно вошел Мацуока. Он бесшумно отворил дверь и вошел так внезапно, что все сразу вскочили на ноги.

— Добрый вечер! — сказал Мацуока, но руки никому не подал: он держал ее на рукоятке пистолета. — Что, сестру решил навестить? Ты, кажется, препожаловал вовремя! Уж не хочешь ли ты услужить своему зятю-капитану? Может, он и майора получит за твою услугу?

Мацуока сел. Бай Коста, не спуская с него глаз, смело ответил:

— Да, конечно, вот сейчас прямо отсюда пойду в милицию! А то как же? Побегу, чтобы вместе с тобой погубить и свою сестру!

— Ну раз так — молодец! Но я пришел не для того, чтобы хвалить тебя! Мне показалось, будто ты не так просто прибыл, что-то ищешь. Вот я и подумал: выведает что-нибудь у сестры! Или ты что другое задумал? Если тебе дорога собственная жизнь и жизнь сестрицы, говори прямо, я могу и пощадить!

Бай Коста, оценив свое положение и заметив два золотых перстня на руке бандита и красивую золотую цепочку, свисавшую из его кармана, сразу смекнул, что нужно предпринять.

— Ты хочешь знать, что заставило меня прибыть сюда?

Мацуока пожал плечами:

— Мне нужна только правда, и больше ничего! Против лжи у меня есть хорошее средство!

— Я работаю завхозом в рудоуправлении Рудозема, — начал бай Коста, — Ты ведь знаешь, брат у нас умер, и мы теперь остались с сестрой вдвоем. Подвернулся тут недорогой домишко, решил я купить. Обратился к директору, тот обещал помочь. Ну я и взял из кассы в долг! Собрал кое-что у себя. Купил. А тут бац — ревизия! Выявили недостачу — сто восемьдесят две тысячи левов. Я туда-сюда, побегал по соседям — да где там! Позвонил зятю-офицеру, а он ответил по телефону, что в такие дела не вмешивается. Приехала дочь. И что вы думаете? Начала учить меня уму-разуму. И вот дали мне срок — неделю. Или внесу недостачу, а я дал письменное обязательство, или арест, тюрьма, откуда в моем возрасте уже не вернуться. Вот и прибыл. Думаю, может, выручит сестра. Обещает завтра поискать…

Мацуока внимательно ловил каждое его слово, в интонацию голоса. Бай Коста говорил спокойно, как в его рассказе и в самом деле была доля правды. Он действительно был должен в кассу, но только не сто восемьдесят две тысячи, а восемь. И те он взял не для себя, а чтобы купить мебель в кабинет директора. Получилось так, что директора внезапно перевели в другое место, а истраченные деньги стали требовать с бай Косты.

— Послушайте, люди, за что же вы работаете и в ведомостях расписываетесь, если не можете денег накопить? Я вот нахожусь в горах и ничего не получаю, а такую сумму могу пустить только на раскурку! Пиши расписку!..

Мацуока достал из кармана карандаш и протянул его бай Косте, затем положил перед ним лист бумаги и начал диктовать:

— Полковнику полиции, народному воеводе, верховному представителю власти Восточной Рилы и Среднегорья… — Дальше следовали текст расписки и клятвенное заверение Косты в преданности и верности.

Мацуока тут же отсчитал указанную сумму, потом жестом благодетеля добавил еще восемнадцать тысяч и повелительно сказал:

— Вот, смотри, двести тысяч. Бери и знай: только я способен на такую щедрость! Я помогаю своим братьям, делаю из них людей, а когда в Болгарии вновь запоют «Боже, царя храни», я не забуду вас. Все получите высокие посты!..

Слушая Косту, я лихорадочно размышлял: «Если сегодня же не возьмем Мацуоку и дадим ему уйти, а это не исключалось, он может устроить проверку в Рудоземе. В таком случае мы невольно доставим массу неприятностей многим невинным людям, которых он втянул в свое грязное дело. Конечно, заманчиво было бы посмотреть, поедет ли он в Рудозем, но этот район мог привлечь его внимание. Он, видимо, не случайно дал деньги Косте. Наверняка хочет заманить его в свои сети: ведь у Косты зять офицер-пограничник… Нет! Дальше медлить нельзя…»

Я сразу же отправился в Ихтиман. Начальник околийского управления не поверил мне и, как мне показалось, воспринял мое сообщение даже с усмешкой. Правда, он тут же посерьезнел, так как я стал звонить к себе в отдел в министерство и просить как можно быстрее прислать мне нескольких оперативных работников. Пока мы ждали их прибытия, я еще раз обдумал план действий. Решили ударить внезапно и, как говорится, средь бела дня, чтобы Мацуока ничего не заподозрил, чтобы не успел и ахнуть, а когда сообразит и надумает отстреливаться, дом будет уже взят в кольцо.

Не прошло и часа, как в канцелярию околийского управления вошли трое наших сотрудников.

— Товарищ инспектор, разрешите доложить! Группа в составе трех человек прибыла в ваше распоряжение! — коротко и четко отрапортовал Наско, один из самых опытных и находчивых работников.

Через несколько минут после прибытия оперативной группы в кабинет буквально влетел начальник окружного управления государственной безопасности, человек редкой энергии и решительности.

— Что нового? — проговорил он еще с порога и, не дождавшись ответа, задал следующий вопрос: — Верные ли у вас сведения?

Мне так и не удалось выяснить, каким образом и от кого стало известно начальнику окружного управления о подготовке операции по задержанию и обезвреживанию опасного преступника. Начальник окружного управления бросил все дела, но не для того, чтобы выяснить обстановку, а для того, чтобы лично участвовать в этой опаснейшей операции. Времени для обстоятельного доклада не оставалось. Он, как старший, утвердил доложенный ему план операции, и мы направились к деревне, где скрывался Мацуока. Чтобы не терять времени и не дать Мацуоке возможности уйти или открыть стрельбу, шофер резко повернул машину с улицы и направился прямо по лугу к дому, где прятался Мацуока.

Яркий солнечный свет, отражаясь от окон, мешал рассмотреть что-либо внутри дома. Мы ждали, что вот-вот раздастся выстрел, так как знали: если Мацуока заметит нас, непременно будет отстреливаться. Однако мы надеялись одним броском достичь дома, укрыться за его стенами, а уж затем проникнуть внутрь.

Газик как вкопанный остановился метрах в десяти от дома, все сразу выскочили из машины и заняли распределенные заранее места. Несколько быстрых скачков — и мы втроем — Наско, начальник окружного управления и я оказались у входа в логово. Наско сбил висячий замок и чертыхнулся:

— Здесь, кроме мусора и старого хлама, ничего нет.

Мы бросились к другой двери, но она была заперта изнутри. Мы понимали, что можем оказаться удобной мишенью. В этот момент сообразительный Наско открыл окно и, не теряя ни секунды, прыгнул внутрь, открыл дверь, и мы с начальником окружного управления вскочили в небольшую прихожую. Здесь увидели две двери — налево и направо. Одна дверь была открыта, через нее уже проскочил Наско. В глубине прихожей стояла лестница, там оказался открытый люк на чердак. Значит, Мацуока проникал в свой тайник через этот люк. Теперь нам предстояло попасть в комнату, дверь в которую была накрепко закрыта. Сначала следовало обезопасить себя, говоря военным языком, с тыла, если бандит скрывался именно там, а уж потом приступить к чердаку. Наско держал наготове дымовую гранату, чтобы бросить ее в тайник и выкурить оттуда Мацуоку.

Мы попытались открыть дверь. Налегли втроем что было силы — дверь чуть-чуть подалась, но, когда ее отпустили, мгновенно встала на свое место. Мы снова все втроем навалились на дверь. Раздался треск — и дверь с шумом распахнулась, прижав кого-то к стенке. Наско мигом подскочил к охнувшему за дверью человеку и приставил к его груди пистолет. Мы с начальником окружного управления в мгновение ока обезоружили «самодержца» двадцати шести деревень.

Мацуока дрожал от страха, хныкал и порывался встать на колени.

— Пощадите, господа, пощадите, господа!.. — умолял он.

При обыске у Мацуоки нашли пять пистолетов, среди них оказался и подаренный нашим разведчиком Милковым во время той злополучной встречи.

Доставив в город Мацуоку, мы часа через два возвратились в деревню, чтобы разобраться, кто по своей воле помогал этому бандиту, а кто по принуждению. Решили прежде всего зайти к жене второго брата Мацуоки, которая, по словам сестры бай Косты, была любовницей бандита. Подходя к их дому, мы заметили страшный переполох. В сенях на переброшенной через балку веревке раскачивалась, в своем праздничном платье, эта женщина. Около нее плакали трое детей и растерянный муж. Мы немедленно перерезали веревку и освободили ее из петли, а Наско вызвал фельдшера. Он внимательно осмотрел любовницу Мацуоки и сказал, что сонная артерия не повреждена и женщину можно еще спасти. Мы увели детей и мужа и, как могли, успокоили их. Брат Мацуоки знал причину случившегося. Он наверняка ненавидел свою жену, но сейчас рыдал и рвал на себе волосы.

Бай Коста ждал нас в канцелярии общины. Я сразу занялся составлением протоколов, изучением чековых книжек и подсчетом денег, изъятых у бандита. Бай Коста почему-то не уходил и, видимо, хотел еще о чем-то поговорить со мной. Я не выдержал:

— Послушай, прошу тебя, подожди немножко!

— Подождать-то я подожду, товарищ начальник, но тут вот у меня за пазухой тоже деньги Мацуоки. Жгут они мне душу… Вы уж возьмите их и не сердитесь!..

Я взял у бай Косты пачку крупных ассигнаций и машинально пересчитал. На одной из них заметил два темных пятна. Присмотревшись внимательнее, закрыл глаза. Это была засохшая кровь. Значит, деньги у Мацуоки были в крови не только в переносном смысле этого слова, но и в прямом.

Бай Коста тоже увидел это, однако ничего не сказал, а только слегка побледнел и отвернулся.

— Что с тобой? Плохо тебе? — спросил я его.

— Ничего, ничего! Дай мне сигарету!..

ПРОБУЖДЕНИЕ

3вонок в прихожей прозвенел еще раз. Магда нервно отбросила книгу (только взялась перечитывать стихи своего любимого поэта Яворова) и, не поднимаясь с постели, крикнула:

— Кто там?

Однако никто не отозвался. Она помолчала, подождала минутку и, разнервничавшись еще больше, встала. Настроение испортилось: она могла наслаждаться стихами, когда никто не мешал, а тут вдруг звонят. Магда чувствовала, что кто-то стоял за дверью и не уходил.

— Нахалы! Не дадут и минуты покоя, — пробормотала она нарочито громко, чтобы было слышно за дверью. Пусть знают, что она в своем доме! Быстро набросила халат, привела в порядок волосы, взглянула в зеркало — кто знает, кого там принесло? — и направилась к двери.

— Это я, откройте, — послышался незнакомый мужской голос.

Магда остановилась в нерешительности: ее всегда пугали незнакомые люди.

— Кто вы? — спросила она, стараясь рассмотреть мужчину через глазок, но увидела только часть его лица, мягкую серую шляпу и поднятый воротник мокрого габардинового макинтоша.

— Откройте, я вам все объясню! — Незнакомец явно нервничал.

Голос у него был настойчивый, и Магда еще больше заколебалась: она очень боялась жуликов. Немного отошла от двери. Он, видимо угадав ее состояние, с еще большей настойчивостью начал уверять:

— Не беспокойтесь! Я не вор и не злой человек. Откройте, и вы сами убедитесь в этом!

И она то ли поверила ему, то ли просто набралась храбрости, но, не раздумывая больше, открыла. Перед нею стоял высокий широкоплечий мужчина и улыбался.

— Добрый вечер, — проговорил незнакомец учтиво, даже изысканно.

— Вечер добрый, — ответила Магда, но от двери не отошла, держась от незнакомца на расстоянии. — Что вам угодно?

— Так я и предполагал! — улыбнувшись, сказал он. — Время медленно, но уверенно вычеркивает из памяти прошлое!..

Она вздрогнула, так как ей показалось, что в шуме ветра до ее слуха донесся очень знакомый голос, и сердце ее учащенно забилось. «Нет, нет… Не может этого быть… — подумала она и тут же отбросила свою догадку. — Не может этого быть…»

Незнакомец, заметив ее смущение, внезапно шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Это ее напугало, и она воскликнула:

— Что вы делаете? Прошу вас, ради бога! — И, отшатнувшись, прижалась к стене.

— Магда… ты что, не узнаешь меня? — с отчаянием тихо спросил он. И опять что-то далекое и очень знакомое уловила она в его голосе.

— Нет… — ответила она не задумываясь, а затем, помолчав, добавила: — Пожалуй, я где-то вас встречала, но… откуда вам известно мое имя?.. Ну что ж, проходите! Простите за негостеприимство! Ведь время уже позднее, а я одна…

В гостиной было не прибрано. Джогова задержалась на работе, устала, и ей не хотелось ни за что браться. Было одно желание: поскорее юркнуть под теплое одеяло и чтобы никто не беспокоил.

Гость устроился в кресле у стены. Магда подошла к камину, чтобы подбросить несколько поленьев в еще не погасший очаг. Не спеша подбрасывая поленья одно за другим, она пыталась воскресить в памяти забытый образ мужчины, которому принадлежал такой знакомый голос. На улице свистел ветер, а в гостиной было тепло и уютно. Незнакомец расстегнул воротник, снял макинтош, многозначительно улыбнулся и внимательно начал осматривать мебель, стены, на которых, кроме трех маленьких картин и гобелена над буфетом, ничего не висело.

— С давних пор отмечено, что у хорошеньких женщин короткая память, и это — не случайно! — иронически заметил он, но Магда не поняла намека. — Красавицы всегда стараются быть на виду у других, а сами ничего не замечают вокруг и даже не пытаются запомнить тех, с кем встречаются.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

Магда немного успокоилась и села напротив на диван, однако все же держалась настороженно.

— Хочу сказать, что хорошенькие женщины быстро забывают свое прошлое, потому что оно, как правило, весьма богато! — с иронией в голосе продолжал он, разглядывая свой мокрый макинтош, который не выпускал из рук. Затем, помолчав, спросил: — В этом доме есть вешалка?

Магда не ответила на вопрос и не встала, чтобы взять у него макинтош. Она явно растерялась.

— Я не могу ничего вспомнить… И вообще… — пролепетала она и замолчала, чувствуя, что у нее вдруг голова пошла кругом.

Несмотря на свои тридцать пять лет, Джогова больше походила на хрупкую, молоденькую девушку, чем на одинокую, много пережившую женщину, муж которой сидел в тюрьме. Ее волосы, рассыпавшиеся по округлым красивым плечам, отливали естественным блеском. Ее большие, цвета кофе, глаза излучали какую-то особенную теплоту, присущую лишь зрелым и умным женщинам.

Она задумчиво рассматривала своего гостя, стараясь вспомнить, где и когда встречалась с ним. И вдруг среди оживших в памяти людей и событий перед ее глазами всплыл образ молодого офицера в форме летчика военно-воздушных сил его величества. Он вошел в казино одного провинциального городка и пригласил на танец тогда еще совсем юную Джогову, которая сидела за столиком в глубине зала. Это было летом тысяча девятьсот сорок третьего года…

Магда Джогова, нахмурив брови, откинулась на спинку дивана. Перед глазами все закружилось, завертелось, как на карусели. Теперь она отчетливо вспомнила своего гостя.

Однако она снова внимательно посмотрела на него и остановила пристальный взгляд на его плечах, словно желая увидеть на них, как и тогда, серебряные офицерские погоны.

— Поручик Стаматов?! Господи, как ты изменился! — испуганно вскрикнула она каким-то не своим, писклявым голосом.

— Надеюсь, не выгонишь меня? Да и можно ли выгнать мужчину, который всегда был здесь желанным гостем, особенно для хозяйки дома, — развязно произнес Стаматов, с усмешкой глядя на огонь в камине.

— Ну и нахал же ты! — грубо ответила Джогова.

Стаматов встал и медленно приблизился к ней.

— Магда, я пришел не для того, чтобы ссориться с тобой!.. Ты считала меня убитым? Думала, что никогда больше не увидишь меня, но я здесь и пришел к тебе…

— Муж говорил мне, что ты погиб на фронте… — смущаясь, сказала Джогова.

— Да, все считали именно так, но, как видишь, иногда случается чудо! — сказал Стаматов уже мягким, спокойным голосом.

Джогова окончательно поняла, что все это происходит с нею не во сне, а наяву. На диване действительно сидел и нежно держал ее за руку поручик Стаматов, в которого она некогда так быстро влюбилась и которого потом так же быстро забыла.

— Ты беглец, что ли? — спросила Джогова.

— Вынужден быть им! Иначе и мне, и вашему дорогому супругу пришлось бы идти в услужение к этим дьяволам! — спокойно ответил Стаматов и протянул ей портсигар.

Она не спеша закурила, потом поиграла прядью волос, как когда-то в детстве, и грустно посмотрела на догоравшие в камине дрова, которые потрескивали, вспыхивали и тут же на глазах превращались в пепел.

— А сейчас что, решил вернуться? — внезапно спросила Джогова и тут же добавила: — В последнее время многие, ранее бежавшие из страны, возвращаются домой. В газетах об этом часто пишут.

Стаматов, явно не готовый к такому вопросу, не спешил с ответом. Он несколько раз стряхнул пепел с сигареты, видимо, хотел уяснить, что же осталось от бывшей Джоговой, а потом сказал:

— К сожалению, меня считают мертвецом, а мертвые, как тебе известно, не возвращаются. Они являются, когда… — Он сделал паузу и уставился на нее пристальным взглядом.

Джогова держалась спокойно. Улыбаясь, она спросила, словно дополняя его мысль:

— Когда на земле наступит второе пришествие?..

— Ты угадала! — согласился он, довольный ее сообразительностью.

— Но оно, как известно, еще не наступило! — с тонкой иронией продолжала Джогова.

— Идет, милая моя, неудержимо наступает и принесет свободу Болгарии и твоему мужу!

— А что это ты заботишься о моем муже? — задумчиво спросила Джогова, отодвигаясь от Стаматова.

— А что, я не могу? Ведь мы друзья!.. Кстати, как он? — с наигранной заботливостью спросил Стаматов.

— Как и все другие на его месте! — с подчеркнутым безразличием произнесла она.

— Очень жаль, но он сам виноват во всем! — сказал Стаматов и замолчал, словно оценивая, говорить дальше или прекратить разговор. Однако Джогова решила выяснить до конца причину загадочного появления нежданного гостя и потому продолжала:

— Да, мой муж тоже о чем-то мечтал, чего-то искал… И что же он приобрел в конце концов? Тюремную камеру, а для меня одиночество и позор.

— Не отчаивайся! — вдохновенно заговорил Стаматов. — Скоро и нам улыбнется счастье. Взойдет и наше солнце! Мы долго страдали, много терпели, но близится конец!

— Ты знаешь о том, что в твоей бывшей казарме на вечерней поверке до сих пор выкликают поручика Ангела Стаматова? — прервала его Джогова.

— Да, знаю!

— И как ты смотришь на это?

— Если б присутствовал при этом, то, наверное, откликнулся бы!

— Я тебя серьезно спрашиваю!

Стаматов нахмурился и сказал:

— Послушай, Магда, я пришел не затем, чтобы меня допрашивали!

— Да, конечно!.. А действительно, вот был бы курьез, если б ты погиб от немецкой пули… А что же случилось с тобой?

— Ничего! Попал к друзьям…

— Если судить по твоему внешнему виду, они оказались не очень гостеприимными, — с иронией заметила Джогова.

Стаматов недовольно взглянул на нее:

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня хорошая память, но тебя я узнала с трудом.

— Нет, Магда, они были ко мне великодушны.

Джогова с язвительной усмешкой спросила:

— Кто же эти благодетели?

— Какое это имеет значение?

— Тогда зачем пришел ко мне?

— Мой визит тебе неприятен?

— Почему? А я вот закончила институт, получила специальность врача. Если у тебя возникнет необходимость в хирурге…

— О, поздравляю тебя! А у меня вот не было времени получить диплом.

— Очень жаль. По-моему, тебе всегда не хватало образования! А чем же ты занимался там, у своих новых друзей?

— Многим!

— И прежде всего, наверное, очень знакомым тебе делом. Ведь ты всегда был не прочь поволочиться за женой приятеля, тайно проникнуть к ней через окно во время отсутствия мужа…

Стаматов рассмеялся:

— А ты, оказывается, злопамятная! Разве я оставил то злополучное окно открытым?

— Нет, конечно! Тебя привлекала только романтика и сладость тайной любви.

Стаматов вдруг принял серьезный вид и сказал:

— Теперь надо забыть обо всем этом, Магда! Сейчас надо думать о нашем отечестве!

Джогова с нескрываемым безразличием посмотрела на него:

— Ну ладно! Могу предложить рюмку коньяку.

— С удовольствием, если он к тому же и хороший! Полагаю, ты не забыла мой вкус?

— А ты мои привычки? — в тон ему ответила Джогова, направляясь к буфету. — В этом доме всегда есть все, чтобы встретить гостя.

— Знаю, знаю! — сказал Стаматов, внимательно рассматривая гостиную.

Когда Джогова наполнила рюмки и предложила тост за его «воскресение», Стаматов вновь завел разговор о ее муже. Она объяснила, что его приговорили к небольшому сроку за то, что он болтал разные глупости.

— Так можно весь народ упрятать в тюрьму! — возмутился Стаматов.

— Перестань, прошу тебя! Я лучше знаю, что здесь происходит! — прервала его Джогова.

— Знаешь и смирилась со всем?! — злобно посмотрел на нее Стаматов и снова взял ее за руку. Однако Джогова осторожно отдернула ее и продолжала:

— Ты ведь не знаешь, какие изменения произошли здесь за эти годы! Муж мой тоже не понял этого!

— Зато мне известно, что происходит там! — тихо сказал Стаматов, а потом доверительно прошептал: — Там готовятся и ждут лишь сигнала…

— А здесь? — спросила она ледяным тоном.

— Здесь тоже! — опять шепотом ответил Стаматов.

— Сомневаюсь! — сказала Джогова.

— А я это точно знаю, поверь мне. Разве ты не слышала, что происходит в Венгрии? Мы тоже не должны ждать. Необходимо действовать сейчас, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, или никогда… У нас имеются солидные организации в Пернике, Софии и других городах. Я направлен к ним для связи.

Стаматов разгорячился и с увлечением стал рисовать будущее Болгарии, рассказывать о своей жизни за границей. Он распинался о прелестях Мюнхена, Парижа, Вены, уверяя Магду в скорой победе начатого им дела. А она, откинув голову на спинку дивана, думала о бессмысленности их деятельности, о безрассудстве таких людей, как он.

— А зачем же ты пришел ко мне? Чтобы агитировать меня или для того, чтобы я спрятала тебя? — нарушила она стройность его мыслей и пристально взглянула на него.

— Нет, — ответил Стаматов, — я не хотел бы подвергать тебя опасности, ведь мы как-никак друзья. Однако я думаю, что каждый из нас должен внести свой вклад в борьбу за будущую свободу.

— Я не совсем понимаю тебя! — проговорила Джогова, заинтригованная его ответом.

— Я хотел бы, чтобы ты оказала мне совсем маленькую, безобидную услугу! — поспешил успокоить ее Стаматов. — Ты знаешь полковника Данова?

— А как же, ведь он наш кум! — оживилась Джогова.

— Именно об этом я и вспомнил, когда оказался под проливным дождем около твоего дома! Я хочу, чтобы ты связала меня с ним. Я его искал, однако он, оказывается, сменил место жительства. Но я не знаком с ним, и вряд ли он доверится мне. А ты мне поможешь и все объяснишь ему… — Стаматов замолчал, словно испугавшись своих слов.

— И что же я должна ему передать? — нарушила молчание Джогова.

— Было бы достаточно и того, если б ты сообщила ему, откуда я прибыл и что хотел бы с ним встретиться! — спокойно ответил Стаматов.

— Ты посмотри!.. — изумленно вскинула брови Джогова. — А я его считала совсем безобидным человеком!

— Так нужно, милая! — усмехнулся Стаматов.

В этот момент вдруг кто-то резко позвонил в квартиру. Гость тут же умолк и как ужаленный вскочил с дивана, машинально выхватив пистолет.

— Кто там?.. Не открывай!

Джогова удивленно посмотрела на него: перед нею был уже совсем незнакомый человек, испуганный, озверевший, жалкий. От его чванства и самоуверенности не осталось и следа. Она попыталась было что-то сказать, успокоить его, но он нервно приказал:

— Погаси свет!

Джогова с невозмутимым видом встала и свысока посмотрела на перепугавшегося Стаматова. Ей хотелось сказать, что это, наверное, позвонили соседи или кто-нибудь из больницы, как случалось не раз, а может быть, ее приятель Жора, но потом она раздумала, почувствовав отвращение к своему гостю, который всего несколько минут назад пытался внушить ей смелость и мужество. В этот момент она была на голову выше и Стаматова, и собственного мужа, и всех им подобных. Она не спеша повернулась и, не выключая света, направилась к двери.

— Слушай, если ты откроешь… — прошипел Стаматов, и в его глазах мелькнуло что-то звериное.

— Спрячь пистолет и сиди спокойно! — строго сказала она и тут же про себя отметила, что руки его как-то обмякли и опустились.

Джогова посмотрелась, как обычно, в зеркало, поправила волосы и, не обращая больше внимания на Стаматова, подошла к двери.

— Кто там? — спросила хозяйка. Однако никто не отозвался. Она отодвинула засов, открыла дверь, выглянула на лестничную клетку, посмотрела вниз, но никого не обнаружила. Это, видимо, позвонила соседка, а потом, передумав, ушла к себе в квартиру.

Вернувшись в гостиную, Джогова не обнаружила Стаматова. «Неужели он выскочил в окно?» — подумала она, потом заглянула на кухню и в спальню. Стаматова нигде не было.

— Ангел, Ангел! — позвала Магда и в следующий миг прыснула от смеха, увидев в спальне торчащие из-под кровати грязные ботинки. — Вылезай, никого нет! — сквозь смех сказала она.

Стаматов, смущенный, выполз из-под кровати, поднялся и, отряхивая пыль, пробормотал:

— Осторожность, милая моя, никогда не мешает!

— Все в порядке, не волнуйся, — спокойно проговорила она, хотя в душе испытывала нестерпимое злорадство.

Они опять сели на диван. Золотисто-красные языки пламени камина отбрасывали бледно-оранжевые тени. На лице Стаматова выступили пятна, выдавая его волнение.

— Выпьешь еще рюмочку коньяку? — спросила она вдруг замолчавшего гостя.

— Нет, нет! Достаточно. Мне пора уходить, — посмотрев на часы, быстро ответил он. Потом, немного помолчав, добавил: — Да, иногда судьба целой страны может зависеть только от одной красивой женщины…

— Неужели? — с усмешкой спросила Джогова.

Стаматов сделал вид, будто не заметил ее иронии, встал и, поцеловав руку своей прежней приятельницы, сказал:

— Я зайду к тебе завтра вечером!

Оставшись одна, Джогова выключила свет в гостиной и присела на диван. «Совсем маленькую… услугу!» — прозвучал в ее ушах голос Стаматова…

На улице продолжал лить дождь. Ветер буйствовал за окном. Лампы уличных фонарей раскачивались из стороны в сторону, бросая устрашающие тени на тротуар. Джогова легла в постель, стараясь отогнать от себя все мысли, связанные с этим человеком, но они так и лезли в голову. Она вспомнила школьный выпускной бал и свой праздничный наряд, который сшила себе из старого платья матери. Вспомнила о том, как она целых два часа напрасно ждала Асена, своего любимого парня, одноклассника, не сумевшего купить себе ботинки. Потом Асена арестовали, а она вышла замуж за майора Джогова по прихоти своей матери, категорично заявившей: «Желаю видеть своим зятем только офицера, и больше никого». Затем Магда вспомнила, как спрятала в своем доме от полиции подругу по гимназии Лиду, а майор Джогов выдал ее полицейским агентам. Образ белокурой Лиды с окровавленным лицом так отчетливо встал перед глазами Магды, что она содрогнулась. И с этим ужасным прошлым неотделимо был связан хищный образ поручика Стаматова. Он встретился ей в первый месяц ее замужества. Тогда Джогова увидела в нем своего спасителя, Стаматов чем-то напоминал ей Асена, которого ее муж, майор Джогов, даже не попытался спасти. Асена расстреляли в тюрьме…

Магда никак не могла объяснить себе, почему так легко согласилась помочь Стаматову. А ведь она могла с успехом и отказать ему, не испытывая при этом никаких угрызений совести! Джогова не питала неприязни к народной власти, против которой боролся Стаматов. У нее не было и обиды за то, что ее мужа посадили в тюрьму. Наоборот, в душе она была благодарна тем людям, которые помогли ей освободиться от такого мужа. Она давно, еще в первые дни своего замужества, намеревалась порвать с ним, но все как-то не решалась…

На улице прогремел запоздавший трамвай, проехавший в сторону Подуяна, в депо. Джогова открыла глаза. В комнате было по-прежнему темно. По стенам маячили светло-синие тени от раскачивавшихся на ветру уличных фонарей.

Калин и Джогова сидели в небольшом ресторане за бутылкой марочного вина «Димят» и тихо беседовали. То, что ему сообщила эта женщина, заставило его сильно задуматься. Он даже забыл про дымившуюся между пальцами сигарету, с которой уже давно было пора стряхнуть пепел. «Раньше, в первые годы после революции, — размышлял он, — все было ясно: повседневная защита революционных завоеваний являлась не чем иным, как продолжением, в буквальном смысле этого слова, вооруженной борьбы партии и народа против старой власти. Но если тогда борьба велась по принципу «кто — кого», то теперь условия изменились: новая власть доказала свою жизненность и отстояла право на существование. Враг понял, что он уже не может добиться своих целей путем контрреволюционных заговоров и политического бандитизма, а также с помощью шпионских и диверсионных групп, засылаемых из-за границы. В последнее время западные разведывательные службы начали создавать разветвленную сеть резидентур, подпольных организаций и групп, чтобы подготовить прочную почву для будущей широкой контрреволюционной деятельности…»

Калин иногда сравнивал работу разведчика с трудом писателя, потому что и тот и другой призваны постоянно изучать, исследовать, анализировать и даже прогнозировать события общественной жизни. Конечно, в отличие от писателя разведчику приходится часто действовать в суровой и опасной обстановке. Вот и сейчас Калин, обдумывая сказанное Джоговой, уже в который раз задавал себе вопрос: «Не означает ли это, что враг сменил тактику?..» Да, в неприятельском лагере уже раздавались призывы к изменению методов борьбы. Калин вспомнил, как один из главарей контрреволюционной организации «Легион» говорил своим единомышленникам на тайной встрече: «Коммунисты — как скала, их разбить нелегко… Возьмите, например, стальной шарик и ударьте им в скалу. Чем сильнее будет удар, тем дальше отскочит шарик. Вот мы в своих действиях и уподобляемся этому шарику. И чем сильнее мы будем бить, тем дальше будет отбрасывать нас от себя народ, потому что он верит коммунистам. У народа еще свежи в памяти разврат и коррупция старой власти. Если мы хотим завоевать доверие народа, приобрести авторитет и влияние, нам необходимо сменить тактику. Нам надо делать ставку на неустойчивых, на тех, кто нарушает свой партийный долг и нравственные нормы, на тех, кто нечист на руку. Этих людей нужно провоцировать на черные делишки и подталкивать к пропасти. Вот в таких нам и надо бросать свой «шарик», и он уж не отскочит, а увязнет в их среде. Вера народа будет ослабевать, и люди начнут отходить от коммунистов…»

«Да, враг меняет свою тактику, — отметил про себя Калин. — Отказывается от одних форм и методов борьбы и ищет другие, более утонченные, совершенные, но стратегическая цель у него остается прежней…»

— Вы уверены в том, что это Стаматов? — внезапно спросил Калин, бросая в пепельницу потухшую сигарету и закуривая новую.

— Совершенно уверена! Правда, я узнала его с трудом… — спокойно ответила Джогова.

Магда видела Калина впервые, и сначала он показался ей слишком задумчивым, вялым и медлительным. Этот седовласый мужчина, одетый в темный костюм, с темно-красным галстуком в белую крапинку, завязанным большим узлом, постоянно держал в руке дымящуюся сигарету. Задавая вопросы, он пристально смотрел на Джогову. В другой обстановке такой взгляд наверняка испугал бы ее, но сейчас она была совершенно спокойна, потому что этот человек своим хладнокровием вселял в нее уверенность.

— Вы что-нибудь говорили об этом своему приятелю Жоре, с которым пришли в ресторан? — тихо спросил Калин.

— Боже упаси! — ответила Джогова, улыбнувшись. — Вы плохо знаете женщин!

— Извините, ради бога, — учтиво наклонил голову Калин.

— Жора — очень хороший парень, но у нас с ним не такие отношения, чтобы я полностью доверяла ему, — смутилась Джогова.

Калин понимающе улыбнулся и, взяв бутылку с вином, наполнил бокалы.

— Впрочем, Жора не только ваш приятель, он и мой давнишний товарищ. Мы дружили с ним в студенческие годы: он учился в медицинском, а я — в университете.

— Я тоже кое-что слышала о вас, он мне рассказывал, — взяв бокал и отпив несколько глотков, заметила Джогова.

— Извините, — прервал ее Калин, — Стаматов не сказал, где вы можете найти его в случае необходимости?

— Нет, и я его не спросила. Он к вечеру придет, в этом я уверена! — ответила Джогова и, немного подумав, добавила: — Не может не прийти!

— У него есть оружие? — спросил Калин.

— Да, — проговорила Джогова и засмеялась, вспомнив неожиданный звонок в дверь. — У него есть оружие. — Калин вопросительно посмотрел на нее, и Джогова добавила: — Он с перепугу даже на меня направил пистолет, когда кто-то позвонил и я собралась открыть дверь.

— Мы организуем ему встречу с бай Петко завтра вечером! Вы представите его Стаматову сами. Предупредите вашего гостя, что руководитель подпольной организации в Софии — очень строгий и аккуратный до педантизма человек и не терпит слабохарактерных людей.

— Скажите, пожалуйста, а можно сделать так, чтобы я больше не встречалась с этим человеком? — неожиданно спросила Джогова.

— Да! — спокойно произнес Калин и, посмотрев по сторонам, предложил ей сигарету. — Я знаю ваше прошлое и думаю, именно оно явилось причиной того, что вы под влиянием момента согласились помочь Стаматову. Однако, поразмыслив, вы решили через Жору найти меня и сообщить обо всем. До сих пор вы были последовательны в своем поведении. Что же сейчас мешает вам довести дело до конца?

Джогова вздрогнула. Она не ожидала такого прямого вопроса и теперь задумалась, рассказывать ли обо всем начистоту впервые за многие годы. Однако из-за сильного волнения она никак не могла собраться с мыслями и, пробормотав что-то невнятное, умолкла. Калин понял состояние женщины и дружески пожал ей руку.

Джогова стояла около кинотеатра «Левский» и ежилась от холода. Вскоре к ней на маленькой легковой машине «рено» подъехал Калин.

— Где ждет нас бай Петко? — садясь в машину, спросила Джогова и тут же добавила: — Мы уже опаздываем!

— В роли Петко буду я! А это мой помощник, — ответил Калин, указывая на сидевшего на заднем сиденье мужчину.

Откинувшись назад, Джогова наблюдала за желтоватым светом фар и думала о предстоящей встрече с опасным преступником. Сосредоточенный и деловой вид сидевших рядом мужчин действовал на нее успокаивающе и придавал силы.

Вокруг было темно. Свет неоновых ламп, освещавших дорогу, почти не достигал прилегавших к ней домов и отделял лишь влажное небо от крыши и осенние тополя от черного силуэта горы Витоши.

Через некоторое время машина, подпрыгнув, резко затормозила и остановилась. Вокруг стояла темень, была тишина.

— Мост здесь, рядом, до него не будет и двухсот метров, — прошептал Калин.

Джогова вышла из машины и, покачиваясь на высоких каблуках, двинулась вперед. Глаза еще не привыкли к темноте. Рядом чернел лес. Магда чувствовала, что ноги ее начинают промокать. И странно: ее вдруг перестали волновать все серьезные проблемы, она уже не думала о своей судьбе; все ее внимание сейчас переключилось на туфли и чулки, которые привез ей Жора из Цюриха, где был в командировке. У нее не выходило из головы одно: «Как это я допустила такую оплошность? Почему не переобулась? Испортила такие туфли…»

Увидев силуэт человека на мосту, Джогова остановилась. Сердце забилось учащенно. Это ждал ее Стаматов.

Калин сидел поблизости на камне и молча наблюдал, как две тени, о чем-то пошептавшись, направились к нему.

— Здравствуйте! — сказал Стаматов, протягивая руку.

— Это — бай Петко, а это — Стаматов, — представила их друг другу Джогова.

— Здравствуйте! — сдержанно ответил Калин и тут же предложил: — Давайте отойдем в сторонку!

Джогова села возле машины, как ей было приказано, да ей и самой не хотелось присутствовать при деловом мужском разговоре. Вокруг стояла тишина. Никаких признаков жизни! Только сердце по-прежнему не могло успокоиться.

Вдруг до нее донесся хриплый, резкий голос Стаматова:

— Когда в Венгрии все кипит и бурлит, мы не имеем права ждать! Само собой ничего не приходит. Нам необходимо действовать… Согласно разработанному нами плану, организация города Перника придается в помощь Софии. Первый удар необходимо нанести по радиостанции, министерству внутренних дел, военному министерству и Центральному Комитету…

— Какие у вас имеются еще силы? — прервал его Калин.

— Какие же еще нужны силы? Ваши же руководители доложили, что их вполне достаточно! Плюс организация Перника!.. Необходимо также установить связь с нашими людьми в других городах…

— Прекрасный план, ничего не скажешь! — отчетливо выговаривая слова, заметил Калин.

— У вас есть какие-то другие предложения?

— Как вы себе представляете захват власти? Что это, детская игра? Легко вам там отдавать приказы на вооруженное выступление! Нет, я не могу рисковать своими людьми! Я готовил их не для бойни!

— Какая бойня?.. Вы только начните, двиньте свои силы к намеченным объектам, а наши специальные отряды немедленно пересекут границу, захватят плацдарм и объявят о сформировании временного правительства свободной Болгарии. Новое правительство обратится к западным державам и попросит их ввести свои вооруженные силы…

— Видите ли, господин Стаматов, — резко прервал его Калин, — вы прибыли в Болгарию как ангел на благовещение и болтаете разные глупости!

Джогова улыбнулась. В голосе Калина звучало такое удивительное спокойствие, что она отличила бы этот голос из тысячи других. Его голос вселял веру, придавал силы.

Стаматов вновь и вновь доказывал, уверяя своего собеседника в успехе задуманного ими плана переворота и называя имена людей из организации в Пернике, с которыми он встречался лично и от которых слышал о готовности к общему выступлению. Однако Калин не отступал. «Руководитель софийской нелегальной организации» имел по этому поводу собственное мнение. Он, конечно, не мог прямо сказать этому прислужнику западных толстосумов, что в Софии и Пернике не было, нет и не будет такой организации, о какой они мечтают там, за границей.

— Хорошо! Вы утверждаете, что наша авантюра обречена на провал. А сколько членов насчитывает ваша организация в своих рядах? Каков ее состав? — внезапно полюбопытствовал Стаматов.

— Ты что, прибыл меня инспектировать? Ты хочешь, чтобы я перед тобой отчитывался? Этого не будет! — вдруг перейдя на «ты», отпарировал Калин.

В этот момент в нескольких шагах от них словно из-под земли выросла фигура человека. Стаматов вздрогнул от неожиданности.

— Это мой помощник! — объяснил Калин.

Машина направилась в Софию. Стаматов, уже успокоившийся, сидел рядом с Калином и его помощником на заднем сиденье, Джогова сидела впереди, рядом с водителем.

Все молчали. Каждый думал о своем. Мимо проплывали улицы и переулки, освещаемые фарами и уличными фонарями.

На пересечении улиц Раковского и Гурко машина остановилась, и помощник Калина, открыв дверцу со стороны Джоговой, спокойно сказал ей:

— Вам удобнее всего выйти здесь!

Джогова удивленно посмотрела на него, хотела о чем-то спросить, но лишь утвердительно кивнула и вышла. Оставшись на мокром тротуаре одна, она с волнением посмотрела вслед уходящей машине, которая повернула сначала на улицу Гурко, а затем скрылась из виду.

Машина еще раз повернула налево и внезапно остановилась во дворе министерства внутренних дел.

Стаматов понял: сопротивляться бессмысленно. Выйдя из машины, он взглянул на небо, усыпанное крупными яркими звездами. Низко плыли редкие серые облака. Стаматов опустил голову и грустно проговорил:

— Значит, вот в чем дело!

— А ты что, решил, что уже захватил министерство? Ведь тебе очень хотелось войти в него победителем! — ответил Калин.

Вокруг стояла тишина, лишь где-то вдали прогромыхал первый трамвай. Столица уже пробуждалась.

ПАРЕНЬ И ГОРЫ

Роман

Глава первая

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

— Воды! Скорее дайте воды!

До Антона эти крики доносились издалека, словно из-под земли. В его ушах стоял шум падающей воды. Он видел перед собой водяное колесо Кременской мельницы, засыпанное снегом. Льды сдавливали реку, и она, изгибаясь, гулко стонала под их тяжестью. А где Мануш? Почему он не отозвался на пароль? Здесь ли он ждал его? Нет! Не здесь! Антон открыл глаза, по ресницам стекали капли воды. Веки отяжелели. Нет, ему не до сна сейчас. Отряд сейчас… Нет, ни в коем случае! Здесь нельзя даже вспоминать и думать о нем. Эти — здесь!..

— Мама!..

Ему хотелось крикнуть, но он едва смог прошептать это слово. И сразу почудилось, будто, ища спасения, он уткнулся в подол матери и почувствовал на голове ее мягкую подрагивающую ладонь, которую принял вначале за струйку воды…

— Ого-го! Притворился, партизанчик! — закричал самый молодой полицейский и, подскочив, опять замахнулся на Антона.

Бич, сделанный из автомобильной покрышки, со свистом разрезал воздух и обжег ступни Антона.

«Подметки у командира тоже из такой же резины, и они очень скользят. Он набил гвозди с большими шляпками, но это все равно не помогло», — подумал партизан. Юноша не отрывал глаз от молоденького полицейского, а тот все пыхтел возле него и продолжал замахиваться. Антон дышал с трудом. Глотки воздуха застревали в груди, давили и причиняли острую боль. «Только бы выдержать… выдержать, выдержать…» — думал он, охваченный жаром, погружаясь в забытье.

До него доносились обрывки слов, в памяти переплетались разные образы, впечатления и воспоминания. Вот он стоит в классе на экзамене по французскому языку, и вдруг госпожа Рачева прерывает его:

— Там, под аркой победы, которую назвали Триумфальной, сейчас маршируют саксонский, бранденбургский и какие-то еще полки СС…

Молоденький полицейский по-приятельски подмигнул Антону, а остальные бешено засуетились вокруг него. И вот он уже лежит привязанный руками и ногами к шесту.

— Притворялся, да? — услышал он над собой.

Неожиданно звякнули ведром — в лицо Антону плеснули водой. Он совсем ясно увидел одетого в гражданское молоденького полицейского, который занес над ним бич, и другого, постарше, схватившего за руку разъяренного коллегу. Антон был еще в сознании и силился разобраться в происходящем. Казалось, вокруг него царил хаос: бич, полицейские агенты, висевшая на потолке лампа, которая начинала раскачиваться, когда кто-нибудь двигался по прогнившему полу. И все же юноша сегодня чувствовал некоторое облегчение: это уже не были те первые минуты вчерашнего вечернего допроса.

Полицейский постарше сказал, что прибыл сюда прямо из Софии, что в молодости был ремсистом, но своевременно понял, в чем смысл жизни. «Смысл жизни? А знает ли он, что это такое?.. Тяжело раненный в живот, Богдан, умирая в полном сознании, шептал: «Не так страшно умирать, когда знаешь за что». Его глаза постепенно угасали, и в них отражалась не только боль от ран, но и гордость человека, постигшего истину…»

— Остерегайся, сынок, янычаров. Это самые злые люди, — сказала ему мать, когда узнала, что и младший сын пошел по стопам отца…

— Постой! Не видишь, что ли?.. Он уже дошел!

— Я закончу с ним…

Антон совсем близко увидел глаза полицейского агента. «Кончилось… Не увижу больше солнца…» И в то же время в нем росла уверенность, что все это он выдержит. Не это ли пугало полицейского агента? Не потому ли в его бешеных глазах мелькал страх? Почему боятся полицейские? Откуда в них такая остервенелость?

Ему виделись пожарища, обгоревшие, с сорванными крышами дома, за которыми скрипели виселицы. Вот он встал на колени у источника, чтобы утолить нестерпимую жажду. И вдруг вместо воды увидел кровь, а все вокруг заполнили душераздирающие крики замученных людей. И он поднялся, полный решимости бороться…

— Эй, парень, будешь говорить?!

Антон приоткрыл и снова закрыл глаза. «Пусть наконец поймут, что мне нечего сказать им. А если и решусь говорить, то не здесь. У меня есть где и с кем говорить…» Ему стало ясно, что они не могут причинить ему большей боли, даже и полицейские пытки имеют предел. «Вот этот полицейский, помоложе, ударил, а мне — ничего. Только отдалось тупой болью, и тело охватил какой-то непонятный озноб». Другой, постарше, вдруг с яростью схватил за руку своего напарника и не дал ему нанести новый удар.

— Слушай, не мешай мне! — взревел молоденький полицейский и свистнул.

В дверях появился пожилой стражник. Он посмотрел на свернувшегося в комок человека, привязанного к шесту между двумя скамейками, и, будто что-то соображая, с испуганным видом переступил порог. Приближалась уже полночь, а эти полицейские находились здесь с вечера…

— Плесни на него еще ведро воды! Да быстрее!

«И все из-за этого подлеца Велко. Не выдержал и предал. Почему? Думал, что эти — люди? Иначе он не выбрался бы из этой комнаты для допросов, с прогнившим полом, с испачканным кровью столом и качающейся лампой…» А он, Антон, оказался здесь второй раз. После первого допроса его завернули в рваное полотнище, вынесли на улицу и бросили на тротуар, чтобы его подобрали приятели. Но тогда с ним только начинали «говорить»…

Сквозь тяжелую струю воды Антон увидел тогда двух здоровенных бородатых мужчин с винтовками. Он встретил их в темноте возле источника Дылгий. Удивленные его видом, они сразу же подошли к нему и спросили:

— Эй, сынок, куда направляешься?

Он пришел в отряд босой, с посиневшими ногами, израненными во время многочисленных полицейских допросов и сплошь покрытыми ссадинами от ходьбы по осенней каменистой дороге. Ерма и Люба починили и выстирали его изношенную, испачканную кровью ученическую куртку, и теперь она пахла мылом и травой, но запах папоротника забивал все. В первый же день юношу назвали Антоном. Казалось, эти мужчины, с винтовками и перекинутыми крест-накрест пулеметными лентами, и эти женщины, среди которых были две гимназистки, пришли в горы просто подышать воздухом. Его поражали их спокойствие, мужество и та уверенность, с какой они говорили о приближающейся победе. А вечером, веселые или чем-то расстроенные, они пели, сидя у костра, и тогда ему чудилось, что тот боец-комсомолец, упавший с коня, вот-вот поднимется с земли и догонит в поле средь вихря боя свою «сотню юных бойцов». В такие минуты глаза его загорались и светились ярче пламени костра…

Он посмотрел на пистолет полицейского. Парабеллум. И у Бойко был парабеллум, но с небольшой неисправностью: не всегда выбрасывал стреляную гильзу. Поэтому Бойко постоянно носил с собой клещи. Сделает выстрел, вынет гильзу клещами и снова стреляет. Почему же полицейские так боялись этого неисправного пистолета?..

Лязгает и громыхает железо тягачей, а позади них ухают гаубицы. В грузовиках поблескивают штыки и каски. Пехота медленно тащится в пешем строю. Два часа проходят батальонные колонны 39‑го полка. У противника много винтовок, автоматов, пулеметов и минометов, а Бойко извлекает гильзы клещами…

Командир отряда Страхил за хорошо исполненную песню дарил по два патрона… Когда не проводились операции или не было занятий, разжигали костер. Все принимались за чистку оружия. Антон вертелся около «стариков» и помогал им. (И если бы полицейские в этот момент развязали его, он непременно посмотрел бы на свои руки, нет ли на них нагара.) Сверстников, пришедших в отряд раньше его, он сторонился: не очень-то приятно было учиться у них. Некоторые из них, как, например, Фокера, хвастались, что одним выстрелом укладывали по три фашиста, а то и больше…

Он мысленно видел испещренный военными пуговицами ремень Тимошкина, офицерскую фуражку Спиро, пробитую пулей гуглу[10] Чобана Бойчо и помятую походную фляжку Бойко с буковыми палочками, затыкавшими места, прошитые автоматной очередью…

— Ну ладно, убирайся!..

Стражник пошатнулся, будто едва выдержал все это, и с пустым ведром направился к выходу. Молодой полицейский посмотрел ему вслед и вновь вперил свой свирепый, ужасающий взгляд в Антона, а затем протянул руку к вертикально поставленной палке в углу комнаты и, прищурившись, будто целясь из пистолета, взревел:

— Эй ты, будешь говорить?..

— Антон, не спеши! — смеялась та чудесная девушка Люба с удлиненным, иконописным лицом, прямым носом и карими глазами. Она вернулась с пулей в бедре, но не стонала, как бай Манол… Антона не пустили и на эту операцию, хотя он долго упрашивал командира. На глаза юноши даже навернулись слезы, но Страхил оставался непреклонным:

— Мал ты еще, Антон! Операция боевая, притом рискованная. Нужны более опытные…

— Но я, товарищ командир…

— Ты будешь говорить!.. Ты запоешь у меня! — рычал полицейский, держа в руке палку. — Не думай… И покрепче тебя проходили через эти руки!

…Отряд готовился к новой операции. Планировалось захватить одновременно два села. Командир на этот раз был еще более категоричен:

— Ты лучше помогай бай Манолу, чтобы встретить нас горячей яхнией[11]. Да охраняйте лагерь! Эта задача не менее важна, чем проведение операции.

Юноша протестовал и даже угрожал, что он один нападет на полицейский пост в Обидиме и тогда, мол, все увидят, что может сделать Антон. Однако и это не помогло. Страхил посмотрел на него и нежно сказал:

— Ты еще ремсист!

Ремсист! Кто-то из учеников спросил, как давали рыцарский обет. Ах да, это Анжел. А господин Карев, питавший слабость к истории средних веков, объяснил: «Ученик, посвященный в рыцари, уже не располагал своей жизнью, она принадлежала даме сердца». Кому принадлежит жизнь Антона? Он ремсист, ремсист…

Партизаны вереницей медленно проходили мимо Антона. Его глаза застилали слезы. Силуэты товарищей в лучах красноватого заката казались огромными и внушительными. От обиды Антон закусил губы. «Не пришла еще пора? Для этого ли я прибыл сюда?» Последним уходил Бишето. Он остановился возле ели и с улыбкой сказал:

— Не сердись, батенька! На такое дело идут только опытные ребята!..

С боевого задания Бишето вернулся с раздробленной ключицей, но, несмотря на это, находил в себе силы улыбаться. Какой человек! Бледный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости, он с трудом присел около землянки. И вдруг, вскинув брови, сверкнул белозубой улыбкой:

— Потерпи, браток! Видишь, там внизу еще стреляют… По всей вероятности, их не скоро вразумят… Антон, дай мне немного водички…

«Мал еще? И там внизу еще стреляют? Ведь другие не старше меня! Ерма прибыл сюда только на шесть месяцев раньше меня, а участвует во всех операциях…»

Пошел снег. Антон видел, как по утоптанным полянам бежали, залегали и стреляли люди… Бишето подарил ему девять патронов. Из трех выстрелов он должен был обязательно хоть раз поразить мишень. Попадание засчитывалось, если пуля задевала и край мишени: ведь при стрельбе по живой цели такое попадание могло прийтись как раз в руку полицейского, державшего автомат.

Ему вспоминалось крупное круглое лицо Пецы, его улыбка и громкий возглас:

— Ого-го-о! Браво! Хорошо палишь, научишься!

Пеца всегда страдал от голода. Этому стокилограммовому гиганту нелегко было прожить на том скудном пайке, который им выдавался. Пеца всегда радовался Антону как родному сыну и никому не позволял обижать его.

Вспоминались подтрунивания балагура Ивайлы, без которого не обходилось ни одно веселье в землянке.

— Антон, не горюй, милый, о дырявой фанере! Погрей руки над костром, а утром, когда растает прошлогодний снег, я доставлю тебе живую мишень — двух полицейских. Только приготовь веревку, а то нечем будет подвязывать им кальсоны…

Но иногда он страдал от обиды. Ему казалось, что бай Манол незаметно накладывает в его котелок больше, чем другим, особенно когда готовилась баранина с картошкой. Как-то в ноябре на рассвете два ятака[12] принесли и сбросили перед костром две разделанные бараньи туши. Стали чистить картошку и ждать, ждать… И как бы там ни было, а в котелке Антона вновь оказалось больше двух порций. Наверняка повар сделал это за счет своей порции. Антон не выложил эту добавку обратно в котел, так как боялся, что над ним станут подсмеиваться и говорить, что он, мол, получает дополнительный паек, поскольку ему еще надо расти. А вообще он постоянно чувствовал, что к нему все относились как-то особенно участливо, хотя открыто никто этого не выражал. И это причиняло ему боль. Ведь в той операции погибли его братья Пырван и Димитр, и он отправился в отряд, чтобы заменить их!..

Люба посмотрела на Антона, подмигнула ему, и он заулыбался…

— А-а-а!.. Улыбаешься, мать твою!.. — взревел молодой полицейский.

В этот момент в комнату вошел полицейский постарше и, выбив из рук молодого палку, припер его к каменной стене и прошипел:

— Иди спать! Иначе…

Молодой полицейский будто протрезвел. Он сплюнул на прогнивший пол, обнажив ровные мелкие зубы, а затем тяжело двинулся к выходу. Шаги полицейского отдавались гулким эхом в такт раскачивающейся лампе и отбрасываемым ею подвижным теням.

В комнате вдруг стало невероятно тихо. Потом кто-то перерезал веревку, и Антон плюхнулся на пол. Какое блаженство! Потолок с облупленной штукатуркой поплыл перед глазами, по рукам и ногам разливалось тепло.

Антон облизывал пересохшие губы и смотрел на склонившегося над ним человека. Это был крепкий сорокалетний мужчина с поседевшими висками. Держался он спокойно, только кадык его судорожно двигался вниз и вверх. Антону показалось, будто его опустили в ванну с теплой водой. Он закрыл глаза. Ему захотелось вновь посмотреть на этого человека, но уже не было сил.

Когда же он приоткрыл глаза, то ему показалось, будто кто-то обнял его и раскачивает, как в колыбели. Чьи это руки? Ничего не понятно. Он только чувствовал, что у него горят ноги, и это как будто приносило ему облегчение. Он даже вообразил, что находится в бассейне старой римской бани в Огняново. Правда, там не было такого сильного пара и совсем не пахло серой…

— Антон, замеси немного теста! — попросила его Ивайла и, превозмогая боль, села у костра. Девушка была настолько бледной, что Антон испугался. Она только что вернулась с задания.

Ивайла пошевелила ногой, и из раны под коленом фонтаном брызнула кровь. Рану залепили мягким тестом, и кровь удалось остановить. Вот какая сила — хлеб!..

— Дурачье!.. Разве можно так?.. Кто вам разрешил?..

Антон вновь открыл глаза. Теперь он сидел на стуле, а перед ним выпрямился высокий, подтянутый офицер с аксельбантами. Из-под кителя у него торчал кортик. Лицо офицера покраснело от возбуждения. Взгляд его пронизывал насквозь. В нем не было ни капли жалости. Казалось, пройди перед ними хоть весь свет, они все так же будут смотреть в одну точку…

— Глаза, сынок, порой обманчивы. Не всегда по ним угадаешь мысли людей! — сказала ему как-то мать, знавшая о его излишней доверчивости. — Будь осторожен!..

— Не стыдно вам? — продолжал кричать человек в офицерской форме. — Вон отсюда! Кто позволил вам бить его? Дайте ему быстрее одежду! Сухую одежду!

Антон поднял голову. «Полицейский начальник», — подумал он и впился глазами в офицера. Нет, это не был страх перед сильным. Скорее, это шло от презрения, которое рождается в человеке, когда ему нечего терять. Их взгляды встретились.

— Почему такой мокрый и весь в синяках? — как будто с участием, тихо спросил начальник. Ни о каком извинении перед юношей речи быть не могло, полицейскому просто хотелось отделить себя от других.

— А, ничего! — пересохшим голосом ответил Антон. — Падал на ступеньках, когда выводили меня на улицу! Спотыкался!..

Голос юноши будто резанул по лицу начальника — он прозвучал грубо, хлестко, как наносившиеся парню во время допроса удары. И все же начальник остался доволен таким ответом.

— Я думал, били не наши… — дрогнувшим голосом произнес полицейский, затем подошел к столу и, налив стакан воды, продолжал: — Знает ли человек, кого ему надо опасаться и кому доверять? Дурачье!.. На, возьми, пей!

— Уже пил! — отказался Антон, хотя во рту у него все горело от жажды. — Три чашки кофе выпил! — При этих словах он понизил голос, боясь выдать свое удивление манерой допроса в этот вечер. В ответ полицейский начальник улыбнулся, так как его это даже немного забавляло. Он тут же подумал: «То ли это дерзость, то ли фанатичная ненависть еще неопытного, однако напичканного коммунистическими идеями молодого человека…»

Когда Антон переоделся в принесенную ему сухую грубую суконную одежду, начальник пристально посмотрел на него и внезапно спросил:

— А мы, пожалуй, знакомы, да?

— Так точно, господин начальник, знакомы! — Антон внезапно вскочил со стула, чтобы встать по стойке «смирно», но тут же свалился на него как подкошенный: ногу пронзила невыносимая боль.

— Еще немного — и мы станем приятелями!.. — сказал начальник и с нескрываемым любопытством посмотрел на юношу. — А где мы познакомились, не помнишь?

— Не могу вспомнить, господин начальник, но вас все знают, — ответил Антон.

— И обязательно говорят обо мне, да? А что все-таки говорят люди?

— Ничего не знаю, господин начальник, только слышал, что вас называют самым скверным полицейским, однако…

— Вот видишь, какие люди? Самый скверный полицейский!.. Почему меня так называют? — оживился начальник. — За то, что я оберегаю державу, охраняю порядок?! Как будто мне больше всех нужно! Вот и старайся! Ну ничего, мы с тобой станем друзьями, и ты убедишься… Только у меня одно условие: говорить правду!

— Так точно, господин начальник, только правду! — отрывисто, по-военному ответил Антон, и плечи его вздрогнули.

— Вот это хорошо! Я всегда любил откровенных людей! Хочешь сигарету? — Он протянул руку, взял оставленную на столе пачку и поднес ее Антону.

— Не надо, господин начальник, не курю! — отказался Антон.

— Очень хорошо! В молодежной организации учат вас этому… не курить, не пить?..

— Так точно, господин начальник, там!

— Браво! И теперь, как партизан, вас тоже учат? — небрежно бросил полицейский, закуривая сигарету и садясь напротив Антона.

— Так точно, господин начальник, учат. Выступаем с лекциями, делаем рефераты…

— Сколько человек в вашем партизанском отряде? — внезапно прервал его полицейский, протягивая руку к пепельнице.

— Совсем не знаю, господин начальник! — механически ответил Антон.

Полицейский начальник посмотрел на юношу с озабоченным видом. Казалось, все шло хорошо, и он уже ожидал совсем другого ответа. Пришлось замолчать. Казалось, он испугался, что слишком быстро далеко зашел, а ему никак не хотелось выдавать себя или переигрывать.

— Как?.. Разве мы не условились вести себя как друзья и говорить только правду?

— Так точно, господин начальник, только правду! — снова воскликнул Антон, не отрывая от него глаз.

— Вот и врешь! — не сдержался полицейский начальник.

— Никак нет, господин начальник, не вру!

— Тогда почему же не говоришь, где находится партизанский отряд? — более спокойно спросил полицейский.

— Ничего не знаю, господин начальник, поэтому и не говорю…

— Глупости! Теперь ты станешь уверять меня, будто все забыл?

— Так точно, господин начальник, если вас так же будут бить, то и вы тоже все забудете!

Полицейский начальник умолк, скривив губы. Он чувствовал, что игра закончилась, не успев начаться. Лицо его вытянулось, глаза сузились.

— Жаль! — со вздохом произнес он. — Такой молодой, а спешит, спешит… И куда спешит?

Антон промолчал.

— Будь спокоен! Раз не хочешь говорить, я не буду расспрашивать тебя. Советую тебе хорошенько подумать. Ты выбрал себе плохую дорогу. Смотри, как она у тебя кривит и петляет… А куда?

— Мой путь уже завершен, господин начальник! Вы лучше подумайте, куда ведет вас ваша дорога! — неожиданно для себя дерзко ответил Антон.

— Гм! — Полицейский снисходительно улыбнулся, окинув юношу взглядом, полным такого превосходства, какое ощущает человек, облеченный властью. — Ты понимаешь, какая разница между мной и тобой?

— Я хочу есть, господин начальник, — уклонился от ответа Антон.

Полицейский начальник взглянул на юношу, встал из-за стола, повернулся, подошел к окну, открыл его, а затем вновь закрыл. В кабинете было душно, чугунная печка накалилась докрасна.

— Послушай, почему ты считаешь, что мы непременно расстреляем тебя?

Это было неожиданно.

— У вас нет другого выхода, господин начальник! — тихо произнес Антон.

— По-твоему, мы, полицейские, только и способны убивать, сеять смерть, не так ли? Вы бегаете, а мы ловим и уничтожаем вас…

— Здесь вы ошибаетесь, господин начальник! — дерзко прервал его Антон. — Всех уничтожить вы не сможете, а мы не простим вам!..

— Смерть!.. — произнес приговор Димо.

Осужденный весь трясся. Он совсем обессилел и равнодушно взирал на балканские сосны и голубое небо с плывущими по нему белыми облаками. Казалось, этот человек уже давно отрешился от жизни. Но что стоила его смерть теперь, когда предательство совершилось и пять ремсистов заточены в тюрьму, когда Шопа мертв, а Лиляна брошена на берегу реки, чтобы ее нашли там замерзшей? Предателя поймали в его собственной бозаджийнице[13]. Он ничего не отрицал и только дрожал от страха всю дорогу до партизанского лагеря. Заикаясь, он рассказывал, как в бою его взяли в плен, как потом палачи привели к нему дочь и стали раздевать ее. Он не выдержал и предал. Однако почему он сразу не поделился всем со своими товарищами, почему никого не поставил в известность, а продолжал предавать одного за другим, пока наконец его не разоблачили и не поставили для расстрела к сосне, — этого осужденный и сам не мог понять. А человек только сам всевластен над своим собственным достоинством и совестью. Казнь не залечивает ран от преступлений, она просто карает предателя, и только…

Кто-то прошагал по коридору и вышел наружу. Электрическая лампочка едва заметно закачалась, и по облупленной стене пробежала тень. Мануш удивленно поднял брови и продолжал:

— Эй вы, люди, скажите, почему в сказках богатыри всегда побеждают, а все ламии[14] повержены? Ведь в жизни-то зло остается, и вот мы теперь ходим по Пирину, Риле и Родопам и боремся с ним. А дело это нелегкое. Если вы спросите меня начистоту, то я скажу: мне эти сказки не нравятся, они обманывают, уводят в сторону. Настоящие сказки должны кончаться иначе: одну ламию убивают, но остается другая, пострашнее, и мы ведем с ней битву.

В землянке мерцает пламя керосиновой коптилки, и при свете ее Ивайла пишет листовки для передачи подругам по гимназии, а тень, отбрасываемая ее рукой, причудливо движется по стене.

— Только не воображай, что ты вкусил плод древа жизни! Неужели ты не понимаешь, что твою молодость превратили в мишень, продырявленную пулями еще до того, как ее направили против нас!

— У нас разные понятия, господин начальник. Нет смысла говорить об этом. Стреляйте — и дело с концом!

Полицейский начальник стал молча расхаживать по кабинету, а затем снова сел напротив Антона.

— Слушай, ну а если я дам тебе возможность бежать от полиции?

— Мне все равно, будет ли это при попытке к бегству или в вашем кабинете! — Антон стиснул зубы. — Но мои друзья отомстят, отомстят!

— Да… Такие, как ты, или живут вечно, или умирают неизвестными! — произнес полицейский, пристально вглядываясь в юношу.

— Да здравствует Красная Армия! — неожиданно воскликнул Антон, словно стоял уже перед дулом пистолета.

— Хорошо, хорошо! — громко засмеялся полицейский. — Знаю, что ты напичкан большевистскими идеями. Хочешь быть героем, не так ли? Слушай меня внимательно! Я освобожу тебя вечером. Иди в отряд и расскажи, что ты ни в чем не признался и никаких обещаний в полиции не давал! Скажи там, что тебя освободили просто так, потому что ты был симпатичен мне своим дерзким мальчишеским поведением!

«Этот полицейский, наверное, решил, что уже припер меня к стене, заставил спуститься с небес на землю! Или это уловка? Новая игра с обреченным на смерть?» Полицейский начальник говорил, чеканя каждое слово, видимо желая придать большую убедительность сказанному. Антон напрягся.

— Неужели вы думаете, что я верю вам, господин начальник?

— Ничего! Достаточно будет, если тебя там «примут и поверят», чтобы ты потом испытал всю жестокость своих друзей!

Антон недоверчиво покачал головой:

— Лжете, господин начальник!

— Увидишь, что будет!.. А я-то хотел сделать из тебя человека! Но ты оказался глиной, не пригодной даже для строительного кирпича!.. Старший!.. Эй, старший!

Заскрипела дверь, и в кабинет вошел уже знакомый Антону полицейский агент, который теперь был одет в полушубок. Вероятно, он все время ждал на улице и изрядно замерз.

— Старший спит, господин начальник!

— Возьми этого и убирайтесь отсюда! Отведи его на окраину и брось!

— Так точно, господин начальник! Но… — И он тут же спрятал свою заговорщическую улыбку.

— Без всяких «но»! — отрезал начальник и, повернувшись к Антону, сказал: — Если умный — через некоторое время сам найдешь меня. Ясно?

Начальник направился к выходу. Прогнившие доски прогнулись и заскрипели, висевшая лампа закачалась, и на стенах затрепетали тени.

— Ну давай, парень! Тихо! Тихо! — услышал Антон чей-то шепот, но не узнал голоса.

Коридор был пуст и темен. Безлюдный двор потонул во мраке зимней ночи. Забор стоял невысокий, но Антона пришлось приподнять. С трудом перевалившись на другую сторону, он уткнулся головой в снег и от бессилия не мог пошевелиться. Юноша чувствовал, как у него горели ноги, и, вероятно, поэтому ему было приятно лежать на снегу.

Антону вновь почудилось, будто его качают в колыбели. Кто же это?

Придя в себя, он понял, что кто-то взвалил его себе на спину. Во всем теле Антон ощущал сильную слабость, на этот раз, очевидно, от радости и согревающей душу надежды на спасение.

Неужели он вырвется на свободу? Вероятно, все это — сон! Слева послышался разговор. Человек с Антоном на спине метнулся в темный проезд около перекрестка, и оба затаили дыхание. Что это?! У полы кожаной куртки в Антона упиралось и время от времени постукивало нечто такое, что ему в этот момент нужно было больше всего.

Рука потянулась к чужому карману и нащупала сталь пистолета. Она была холодной, леденящей, но — удивительно — Антон от прикосновения к ней вдруг почувствовал, как его приятно обдало теплом и прибавило бодрости.

— Пошли!

Антон молчал. Да, это был полицейский агент, постарше того, молодого.

…Двигались один за другим. Первым шел Мануш. Под ногами скрипел снег, и его предательский скрип сопровождал партизан всю дорогу. Привалов не было, и люди, стиснув зубы, продолжали идти вперед. Шли молча, поскольку говорить строго запрещалось. Когда они стали пересекать проселочную дорогу, послышался шум приближавшегося мотоцикла, а затем на повороте блеснули фары грузовика. Партизаны залегли в кустах и замерли. Мотоцикл пронесся мимо, потом свернул с дороги и остановился. Свет фары мотоцикла оставался включенным и, прорезая серые сумерки, указывал путь грузовику с плотно закрытым брезентовым верхом. Машина прорычала, очевидно буксуя, и тоже остановилась.

Из кабины и кузова выскочили четыре человека в военной форме. Цель была очень удобной. Мануш застрочил из автомата. Нажал на спусковой крючок и Антон. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны, а когда юноша стал перезаряжать свой пистолет и посмотрел в сторону мотоцикла, то увидел его уже исчезающим в сумерках.

В кузове лежали трое мужчин со связанными руками и ногами. Антон яростно развязывал веревки. Освободившись от оцепенения, люди заплакали: столь неожиданным было пришедшее спасение. Но радоваться не было времени: на выстрелы могли нагрянуть другие полицейские.

— Это наши! Конец мучениям!..

Среди освобожденных находился седой мужчина лет пятидесяти. Его лицо было все в синяках; видимо, его мучили больше всех. Освобожденных отправили к месту, куда за ними должны были прийти наши товарищи. Двое партизан отправились за продовольствием. Они осторожно обходили посты, скрытые засады, перебирались по скованным льдом речкам… А потом был чудесный привал у старика Косты. Запах домашнего хлеба… Хлеб и сало — за этим они приходили сюда. Продовольствие надо было обязательно доставить в отряд.

Старик Коста знал Кременскую мельницу. Он обещал пригнать двух нагруженных мулов. На всякий случай у старика было разрешение на передвижение по всей околии, но он хорошо знал и как скрытно пройти.

…А потом один направился к Тешово. Что может быть страшнее путешествия по заснеженным полям и темным лесам? Требовалось пройти через Папаз-Чаир и Млаки. А где противник? Вот-вот грянет выстрел… И он тоже ответит на него. А потом?.. К старухе Янинке он пришел сильно замерзшим и сразу же опустился на скамейку возле стены. Изумленная Янинка дала ему хлеба и, крестясь, посмотрела на его румяное, покрытое пушком лицо, которого еще не касалась бритва.

— Господи боже, пресвятая богородица! Поди, мать его плачет по нем! Сохрани его, господи!..

— Ну, ты жив?

Антон приоткрыл глаза и увидел над собой небо. Агент положил его голову к себе на колени и вглядывался в лицо юноши.

— Ну скажи хоть слово!

Антон молчал. Он ощущал только холодный воздух и видел лишь застывшее от мороза звездное небо.

— Ясно!

— Что?

— Ничего! Ты еще мал, чтобы все понимать!..

Под тяжестью тела Антона полицейский агент двигался медленно, с трудом переводя дыхание, шатался, проваливался по колено в снег.

— Остановись! — прошептал Антон.

— Пойдешь сам?

Зашагали друг за другом. Антону казалось, будто снег помогает ему идти: боли почти не чувствовалось. От слабости его шатало, но ему хотелось петь. Юноша думал, что все уже позади и он вновь на свободе, с пистолетом в руках! «И не какой-нибудь пистолет, а настоящий парабеллум, который, наверное, не нуждается в клещах для извлечения гильзы!.. Вот сколько требуется от человека — выдержать всего одну ночь. А может, сто ночей? Нет, сколько нужно!.. А после, после… Гора напротив, товарищи!..»

— Поднимемся вверх, а дальше пойдешь сам!

— А ты?

— У каждого своя дорога, парень! Куда ты пойдешь?

Приближался рассвет. Ятаки непременно ждут. Уговор был таков: разгрузят продовольствие на лесопилке и подождут Мануша. «Как там, наверху? Наверняка как легли, так и лежат не шевелясь, чтобы напрасно не тратить сил. Питание — ложка муки и немного снега. Это приказ! А может, мука уже кончилась? Нет, тогда ее оставалось еще на четыре дня…»

Как его пустили? Почему? Почему? Кроме Мануша он был единственным, кто мог еще ходить. Товарищи, особенно те, кто считал его маленьким, не знали, с кем имеют дело…

Будто сквозь сон, он услышал испуганный голос матери:

— Найди что-нибудь, принеси фасоли!.. Ребенок не держал во рту и крошки хлеба за эти дни!

Отец, улыбаясь, ответил:

— И все равно непоседа! Крепкого рода парень!.. Такие уж мы, Жостовы!..

На базе имелись овечий сыр, брынза, три банки меда, картофель, вяленое мясо и две кадки свиного сала. Но Велко выдал все. Он не знал, где пещера. Об этом было известно только Димо, Страхилу и Манушу, но подлец Велко заметил, как они возвращались от скал около озера, и ему оставалось лишь предположить…

А теперь они лежат и умирают с голоду. Ерме не хочется спать: ей снятся кошмары. Ивайла плачет. Лишние движения делать нельзя, и она не вытирает слез, медленно стекающих к уголкам ее бледных губ. Однако командир отряда Страхил каждый день чисто выбрит; ему досталась бритва от какого-то полицейского. Приведя себя в порядок, Страхил протяжно, делая длинные паузы, сказал:

— А теперь рассмотрим вопрос о роли личности в истории.

«Роль личности? Есть ли личности среди врагов? Бесспорно, имеются. А если это так, то почему они берут под свое знамя насилие и подлость?.. Нет! Для Велко смерти мало! Его надо заточить в пещеру, в ту пещеру, где были спрятаны продукты…»

…Антон пришел в Тешово. Старуха Янинка радостно встретила его.

— Господи боже, пресвятая богородица! Поди, мать его плачет по нем! Господи, сохрани его!

Она ходила в черном одеянии, согнутая, высохшая, и напоминала собой заросший пень вербы, ветки которого были побиты градом и торчали, словно растопыренные ладони. Она добросовестно поклонялась своему богу и верила в силу его.

Антону стало обидно, и он, улыбаясь, смело сказал ей:

— Перестань, бабушка Янинка! Молись лучше на нас, партизан!

Вошли в подвал. Старуха Янинка позаботилась: свиное сало, мука, сахар — все аккуратно хранилось… Однако продуктов оставалось немного: их уже успели подобрать ребята…

Ремсисты — настоящие комсомольцы! Как те, которые воюют там, на русских просторах. У тех и у других враг один. Важнее всего то, что он слушал радиопередачу из Москвы. Текст ее Димо уже отнес…

— Это же настоящее богатство! Береги его, бабушка Янинка, пока не придут наши. Всем хватит, чтобы перезимовать.

— Знаю, сынок! Ты получше смотри, когда пойдешь в город. Всюду жандармы…

Шли по бездорожью. Снег слепил глаза. В поле возле Ляски никто не встретился им. Антон двигался спокойно и уверенно. И вдруг как подкошенный упал на землю и головой зарылся в межу. «Веревка, колючая проволока?!» — пронеслось в голове. Двое полицейских сзади набросились на него.

— Ах ты, сопляк! — сквозь зубы прошипел один.

— Что, на царя пошел, а? — ударил Антона по лицу другой.

— Будь осторожен! — закричал Антон своему спутнику.

Где-то впереди блеснул выстрел, затем другой…

Агент замахнулся и бросил гранату. Взрыв огласил долину. Стрельба прекратилась. Антон немного прополз, затем попытался подняться, но правая нога его подогнулась. Боли не чувствовалось, не было ощущения ожога, но когда он вновь попытался встать, то не смог. Осторожно потрогал ногу — на руке осталась кровь. Икра ноги была прострелена. Ничего, рана неопасная, в сущности пустяковая. Только она все же мешает, сковывает движения. Неужели его вновь вернут в полицию?..

Агент подбежал к нему и, взвалив его себе на спину, пошел вверх по течению реки. Хрупкий лед трещал под ногами.

— Это, наверное, были ваши!.. Но почему они убежали? — с трудом переводя дыхание, сказал агент.

— Не может быть! Наши теперь…

И Антон замолчал. Ему очень хотелось продолжить, но какая-то сила остановила его. Язык стал заплетаться, и он закрыл глаза…

Ивайла плакала, Страхил успокаивал ее. Пеца пришивал пуговицу к брюкам.

— Спокойно, товарищи! Дисциплина — прежде всего! — говорил бай Манол, подходя то к одному, то к другому партизану. — Ой ты, матушка моя, надо продержаться еще два дня!.. Мануш и Антон непременно придут, и тогда у нас будет праздник с горячим супом. Бай Манол не обманывает вас! Разве я когда говорил неправду?..

Антона знобило. Он чувствовал, что силы покидают его. Вспомнились слова Димо: «Даже теряя сознание, коммунист не должен говорить то, чем может воспользоваться враг».

Рана Антона продолжала кровоточить. Они уже подошли к лесу, но им еще предстояло перевалить через гору и примерно через тридцать минут достичь крестообразной сосны, затем по склону спуститься влево и выйти к мосту, а от него сделать сто шагов вверх, к спасительной хижине старика Косты. А вдруг его нет? Хоть бы нашлось там чем подкрепиться!

Держись! Еще немного, совсем немного! Это твои горы, Антон! Единственные на свете. Здесь бродят всякие люди, но горы дают убежище только добрым. Горы и леса, то густые, то редкие, то темные, то солнечные… Здесь твои друзья. Они непременно придут и принесут спасение…

Полицейский агент остановился в изнеможении. Он не притворялся: ведь по крайней мере три часа он тащил на спине этого парня. Лицо заливал пот, дыхание останавливалось. Он посадил Антона на снег, сел рядом, достал сигарету, закурил и сказал:

— Дальше устраивайся сам! Можешь — не можешь…

— А ты действительно полицейский?

— Я же сказал тебе: у каждого свой путь в жизни! Только одни идут правильной дорогой, а другие приходят ни к чему — и конец…

Время летело. Примерно через два часа старик Коста уже будет разгружать мула, а Мануш спросит его:

— Почему опоздал Антон?

— Гм, заигрался где-нибудь, дело его ребячье! — бросит старик Коста. — Ну а вы не держите там, наверху, детей!

— Да, есть кому лепить нам снежных баб! — вяло ответит Мануш и мысленно будет ругать себя за то, что отпустил Антона…

— Ты не такой, как другие! Иначе ты бы не мучился со мной до сих пор!

— Давай вставай! — сказал, поднимаясь, агент. — Окоченеешь!

— Встану, если понесешь меня!

— Мой путь тут кончается, дальше не пойду!

— Откажешься — твой путь действительно тут и кончится! — выпалил Антон, нащупывая рукой пистолет, и тут же осекся. Ему стало стыдно и больно. За одну ночь этот человек дважды спас его, а он ведет себя как мальчишка! Ведь этот полицейский агент почти не трогал его, если не считать пощечины во время первого допроса, да и то она была несильной. А потом он нес его, как ребенка. «Наш он или из тех, кто почувствовал отвращение к своим?.. — размышлял Антон. — Привести его в отряд? Но что я скажу, когда спросят, кого я привел?..» Горы молча, терпеливо ждали, что Антон все разгадает и все обдумает… Пеца говорил: «Спрашивай не того, кто много знает, а того, кто много испытал!..»

— Не пугай!.. Не трать слов напрасно! — сразил его агент. Он действительно сильно отличался от других полицейских. Но кто знает — почему? И сердился он тоже как-то не так…

— Слушай, я не пожалею патронов! — В руках Антона блеснула сталь пистолета.

— Смотри, зубы показывает! — усмехнулся агент без тени испуга. — А я думал, ты выдохся в пути!.. Убьешь меня, сам погибнешь, неблагодарный мальчишка! Глупый ты, скажу я тебе!..

— Сам видишь, ноги не идут, меня тащить надо!

— А если откажусь?

— Откажешься — погибнешь.

— И ты ничего не выиграешь! С такой ногой по такому снегу…

— Решай! Или спасенье, или смерть для нас обоих! Другого выбора нет! — сказал Антон и вскинул пистолет.

Нет, это был не страх и не храбрость, а проявление необыкновенной воли, неудержимого стремления любой ценой вернуться к своим.

— Напрасно мучаешь меня!.. Понимаю — есть за что. Но ведь ты мертвец! Ты вышел им уже из кабинета околийского начальника!

— Молчи!

— Думаешь, там, наверху, тебе кто-нибудь поверит? Околийский начальник умеет обдумывать ходы! Знаешь, что он говорил? Посей среди коммунистов недоверие, а потом только иди и собирай головы!.. — Агент торопился закончить фразу, сдерживая тяжелое дыхание.

— Дурак ваш околийский начальник! Нет у него веры, потому он такой и злой! Он и тебе не верит, так как считает, что все люди — волки! Но это не так! — отрезал Антон.

Да, люди бывают разными — и плохими, и добрыми. Они могут смеяться и плакать, радоваться и горевать, сгорать от ненависти и злобы или радоваться друг другу, но каждый из них, полагал Антон, должен иметь святую веру и большую любовь, которые должны присутствовать во всем. Нельзя оправдывать все средства, но не следует только видеть эти средства — и больше ничего. Иначе к чему переносить муки, леденящий холод, боль ран, недоверие и неловкость перед тем, кто протягивает спасительную руку, если у тебя нет цели? Человек живет, мучается, страдает или торжествует, подчас не задумываясь над тем, что заставляет его делать это…

Очевидно, Антон не знал, что мужание совершается не всегда постепенно, изо дня в день, год от года, а может произойти сразу, за одну ночь, которая окажется равной веку. Вероятно, Антон и не находил слов для объяснения своего упорства, но чувствовал, что где-то в глубине души его поселился страх за судьбу полумертвых от голода и жажды товарищей, которых он вновь хотел видеть сильными и здоровыми. Им нужны эти горы и даже этот полицейский агент, если он не обагрил свои руки кровью и будет искренним в своем раскаянии…

— Хорошо! Докажи, что ты не волк, и отпусти меня! — проговорил задыхающийся агент.

— А знает ли твой начальник, что нас очень много и что наша победа близка?..

— Мне не известно, что знает мой начальник, но я должен бросить тебя, как только войдем в виноградник!

— Тогда и умрешь там! Твой пистолет уже у меня!

— Что я сделал тебе, скажи? Я тебя бил? Нет! Разве я тебя не несу?.. Тогда почему ты мучаешь меня?

— Если скажу, ты все равно не поймешь! Давай иди!

Антону вспомнились слова, которые говорил ему комиссар Димо: «Жизнь человека с рождения сопряжена с риском и опасностями…» И тут же подумал! «А не ошибаюсь ли я? А что, если этот агент вовсе и не агент и служит тому же делу, что и я? Зачем он несет партизана в горы, обходя столько засад? Ведь полицейский начальник сказал ему: «Отведи его на окраину и брось!» А он не выполнил приказа. Почему? Из сострадания ко мне? Или просто потому, что в душе полицейского агента заговорило что-то человеческое?..»

Антон решил действовать по-иному.

— Стой! — крикнул он.

Агент остановился.

— Именем революции я приговариваю тебя к смерти.

Антон приставил пистолет к его виску. Агент не сдвинулся с места и проговорил:

— Стреляй! Мне все равно как умирать — от пули пили от холода.

— Врешь! Тебе не все равно! — крикнул Антон, теряя веру в свое предположение: свой вряд ли мог быть таким безразличным.

— Дурак, я знаю, что ты не убьешь меня!

— Не слишком ли ты уверен? — сказал Антон, уже не веря, что этот человек в кожаном полушубке может оказаться своим.

— Тот, с кем ты ходил по селам, убит! Только я могу быть свидетелем того, что не ты предал его!

— Мерзавец! — простонал Антон от неожиданно пронзившей его грудь боли. — Мерзавец!.. Убит? Нет, это невозможно! Мануша нельзя убить! Это очередная уловка!

Агент вновь двинулся вперед, сгибаясь под тяжестью раненого юноши. Под ногами хрустел снег. Антон, покачиваясь на спине полицейского, весь горел от жара. Он представил себе, как они приблизятся к землянкам и окажутся среди его полумертвых товарищей… «Нет! Надо все осмыслить и оценить!.. А смогу ли я? Успею ли? Продовольствие, спасительное продовольствие! Если бы Мануш был жив, он пригнал бы груженых мулов. Но он погиб… Мануш, с закрученными большими усами и веселыми, задорно-ласковыми глазами… Никто из ятаков не знает, где находятся партизанские землянки. Хоть бы я мог двигаться… Оставил бы здесь полицейского агента и пошел бы сам дальше. А что теперь?.. Может, направить его к Кременской мельнице? Но это значило бы, что я поверил ему?..»

— Другого выхода нет! Ты прав!.. Пойдешь со мной в отряд! А там… — внезапно решил Антон.

— Нет, лучше убей меня! В отряд я не пойду!

Агент спотыкался и с трудом переводил дух. Вероятно, он не выдержал бы и трети этого страшного, нескончаемого пути, если бы у человека были только мускулы и отсутствовала бы воля. «Дойдет ли он до отряда? Что станет со мной тогда? Сделал услугу… кому? Но если Мануш лежит где-нибудь на снегу, с обращенными к холодному месяцу застывшими глазами, что тогда? Этой мучительно долгой ночи нет конца. Может, там, внизу, в полиции, было бы легче? Бьют — молчишь. Видишь, что приходит тебе конец, — молчишь. А здесь? Поверить? Кому? Рискнуть? В сущности, становится страшнее оттого, что не знаешь, почему не веришь и почему не хочешь верить… Кругом лес, покрытый снегом. Вон уже, на вершине той горы, виднеется крестообразная сосна. Да, уже совсем близко. Ждут ли еще ятаки?..»

Агент упал как подкошенный. Антон прижал его к земле и приставил к затылку пистолет.

— Все!.. Больше нет сил! — промолвил полицейский, зарываясь головой в снег.

Антон остолбенел. Он будто только сейчас почувствовал леденящее дыхание гор, и его бросило в холодный пот. Агент продолжал лежать на снегу и тяжело дышал. Было ясно, что он уже не может идти даже сам. «Сказать ему, что до Кременской мельницы осталось всего около трехсот шагов? Послать его одного туда? Там — ятаки. Не был бы ранен, сам добрался бы до них…»

— Теперь я понимаю, почему вся полиция ищет вас и не может найти!

— Почему?

— Потому что у нее такие работники, как я…

Антон не понял, было ли это сказано с сожалением или с гордостью.

— Через полчаса зайдет луна.

— Слыхал, как умирают от холода?

«Может, сказать ему, что до встречи с ятаками осталось пройти триста шагов? А если это все-таки полицейский агент, который хорошо сыграл роль спасителя?» Антон вспомнил, как оправдывался Чавдар после побега из полиции: «Надул меня, подлец, а я и поверил. Откуда я знал, что за мной следили, что они знали пароль…»

«Да, он был прав, но наполовину. Неважно, что он думал и считал, а главное — что получилось в результате. Вот что оправдывает поступки…»

— Слушай! — обратился Антон к агенту. — Я, конечно, очень рискую, но я скажу тебе условный сигнал. Пойдешь в отряд и расскажешь всю правду…

— Без тебя?

— Не перебивай меня! Найди два камня и трижды постучи ими. Повтори это три раза.

— Не надо! Я никуда не пойду! Я останусь здесь… Кругом все такое белое-белое… и так убаюкивает…

— Очнись, очнись! Не засыпай! — испугался Антон и стал тормошить его. — Слышишь? Замерзнешь! Вставай!

Агент поднял голову и огляделся: белизна казалась другой и отличалась от той, в которую он только что погружался. И она была не такой теплой, как та, что убаюкивала его.

— Подтащишь меня немного выше, чтобы я видел получше, а сам иди…

Агент опять застонал. Он падал и вставал, но продолжал тащить за собой Антона.

— Довольно, хватит, — произнес юноша, видя, что силы совсем покидают полицейского. — Теперь иди по гребню. Дойдешь до полуразрушенного каменного дома, принимай вправо, на восток, потом свернешь к речке и выйдешь к разбитому молнией буку. Там дашь условный сигнал. Тебя спросят: «Кто там?» Ответишь: «Здесь Орбел!»

Антон не показал прямого пути, те триста шагов. «Пусть идет в обход, по голому гребню, чтобы я видел, как он будет удаляться. Если замечу что-то подозрительное в его поведении, стану стрелять в него…»

— Это все?

— Другое скажут там. Недалеко находится брошенная лесопилка, около нее стоят восемь коней, груженных хлебом… И запомни: спасешь отряд — спасешь и себя!

— А если там нет никого?

— Четыре ятака должны ждать!

— Могут и не ждать! — ответил агент и закашлялся.

— Если Мануш убит, они находятся там! Им некуда идти! Никто не знает, где землянки! Ну, давай иди!

— Один не пойду! Мы с тобой связаны друг с другом, не понимаешь разве? Если мы расстанемся, то погибнем оба! Я — там, у твоих, а ты — здесь, от холода!

— Речь идет не обо мне!

— Глупости! Все это не имеет никакого смысла…

— О смысле поговорим потом, а сейчас иди!

«Поверил ли я ему?.. Имею ли я на это право? Ну хорошо, положим, имею, а если все же?..»

Антон закусил губу, что-то сдавило ему грудь. Он со страхом подумал: «Били — молчал, допрашивали — молчал. Имени своего так и не назвал. А сейчас? Зачем сказал обо всем? Не предал ли я своих товарищей?..» И тут же вспомнил, как торжественно произносил Страхил, командир отряда, слова партизанской клятвы и как все в один голос повторяли за ним:

— …Клянемся хранить в чистоте и высоко держать великое знамя коммунизма… И если случайно я попаду живым в руки врага и невольно стану предателем, пусть меня расстреляют из оружия, которое я сейчас целую…

— Иди сюда! — слабым голосом сказал Антон. — Целуй пистолет!.. И запомни: я заклинаю тебя именем революции!

Агент приблизился к юноше и наклонил голову. Холодная сталь пистолета, словно пламенем, обожгла губы полицейского.

— А теперь слушай! Может, мы погибнем оба, но надо обязательно найти продовольствие… В землянках должна продолжаться жизнь! Сейчас это зависит от тебя! Обманешь — я убью тебя!.. А если не я, то мои товарищи!

Антон посмотрел на восток. Над скрытыми во тьме Родопами уже розовело бледное небо. Антон задумался (в который уже раз за эту ночь!), затем резко повернул голову:

— С ятаками от лесопилки пойдешь вверх, вдоль реки. Здесь есть заметная на снегу дорога. Дойдешь до поляны и выйдешь к источнику Долгий чучур. Там стоят три тесаных деревянных корыта. Затем повернешь прямо на север и, пройдя шагов двести, увидишь около леса большую скалу, похожую на сидящего медведя. Пройдешь мимо нее и заметишь следы — мои и Мануша. Остановиться здесь и трижды постучишь, но не три, а четыре раза.

— А если никто не отзовется?

— Тогда поднимайся наверх, к землянкам!

Агент привстал и задумался: «Идти ли? Куда? А этот парень, которому нет еще и восемнадцати? Вроде бы и бессмысленно его…»

Он повернулся, оценивающе посмотрел на юношу, который улегся на снег, и уголки его сжатых губ стали расходиться в грустной улыбке.

— Хорошо, что до сих пор не верил!.. Благодарю за пароли!

Антон встрепенулся. По телу его побежали мурашки, а сердце пронзила острая боль. Рука машинально потянулась к рукоятке пистолета. «Мерзавец!.. Предатель!.. Убийца!» — чуть не крикнул он, но, сдержавшись, промолвил:

— Давай! Чего медлишь?

— Он считал тебя мужественным и твердым, а я вижу…

— Гад! — вскрикнул Антон, вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок. Агент засмеялся. И этот зловещий смех словно плетью обжег лицо юноши. Он закрыл глаза…

— Как ты мог поверить? — укорял Страхил только что прибывшего в отряд бойца.

— Виноват, товарищ командир! Я думал, что он наш, так сказал мне… Откуда я знал? — оправдывался партизан…

— Не переживай! Все ошибаются! — сказал агент. — А если поймешь, что в полиции не все звери, оставлю тебя живым!

Антон безнадежно посмотрел на холодный ствол своего оружия и с горечью подумал: «Как я раньше не заметил, что пистолет был без патронов?.. Тогда бы я…»

То, что будет дальше, уже не имело никакого значения, даже если бы и удалось разоблачить подлость врага. Уже потеряло всякую цену и то молчаливое упорство, проявленное там, внизу, в околийском полицейском управлении. Твердость иссякла в нем, а мужественное поведение закончилось обыкновенным предательством. Все по глупости! И теперь нельзя ничем поправить ее: ни оружием, ни преданностью делу, за которое отдал бы жизнь, ни временем, поскольку его путь уже завершался здесь…

— Еще раз увидишь восход… последний! И тебе не жаль своей молодости?!

Забыв про рану, Антон вскочил на ноги и из последних сил швырнул пистолет в своего мучителя. Агент схватился за голову — она оказалась в крови. Резким движением он извлек из кармана брюк другой пистолет и прицелился.

Антон упал ничком в снег и затрясся от плача. Плакал от тихо, совсем неслышно, слезы душили его. Нет, это был не плач, а скорее стон от стыда и ненависти к себе за то, что так легковерно он предал отряд и теперь был бессилен исправить ошибку.

— Хорошо! — Агент опустил пистолет. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь! Не буду тебя убивать! Ладно, хватит рыдать! Умрешь и без моей помощи!

— Трус! Ты боишься! Трус!.. — кричал вслед ему Антон.

Агент пошел по гребню горы. Он даже не нагнулся, чтобы поднять брошенный в него пистолет.

Побледневший Антон вдруг вскочил, словно его подбросила какая-то пружина, и, выпрямившись, громко, откуда только взялись у него силы, закричал:

— Ману-у-уш!.. Ману-у-уш!..

Юноша бежал, падал, затем полз, потом снова вставал, продолжая звать Мануша. Горы откликались на его крики грозно рокочущим эхом.

Агент остановился и обернулся. Увидев ползущего Антона, он, может быть, впервые за эту ночь испугался: ведь там, наверное, могут услышать, ведь люди совсем близко отсюда, того и гляди поспеют. Немного поразмыслив, он, однако, решил не стрелять: любой шум сейчас излишен. Однако Антон продолжал вставать, падать, ползти и звать товарищей. Его крики заставляли агента останавливаться. Наконец он не выдержал и бросился назад. Антон встал и выпрямился. Он хотел, чтобы как можно скорее раздался выстрел, поскольку знал, что на лесопилке его обязательно услышат, Агент же боялся этого, но был вынужден стрелять…

Полицейский наклонился, взял два камня около растрескавшейся гранитной скалы и оглянулся. Его лицо обливалось потом, но он испытывал удовлетворение: все же он сумел вырвать то, о чем бы юноша не сказал даже под дулом пистолета… От места этой явки до грозного партизанского отряда оставалось сделать один шаг.

Остановился. Сориентировался, какой путь пройден от расположения «засады», столь отлично инсценированной полицейским начальником, до места, куда его привел этот парень. Ага, вот этот бук, в который ударила молния… Перевел дыхание. Нет, он не питал ненависти ни к кому. Он хотел убивать не как полицейский, а как охотник, который хитрее хитрых, сильнее сильных. Хотелось убивать без глупой жестокости, но умно и точно.

А в это время Антон лежал на гребне высоты и застывшим взглядом своих голубых, как небо, глаз смотрел на остановившуюся над Пирином бледную, холодную луну.

Мануш ответил на долгожданный пароль. И хотя шедший человек был незнаком, партизан встал из укрытия и пошел навстречу, забыв о предосторожности. Мысль об Антоне не давала покоя. Почему идет другой вместо него? Сердце сильнее забилось в груди, рука до боли сжала автомат.

— Где он? — с тревогой спросил Мануш, словно предчувствуя страшную беду. И в холодном напряженном безмолвии раздался голос незнакомца:

— С ним ничего не произошло!.. Он жив!.. — Но, спохватившись, агент замолк. Он солгал, сам не зная почему. Может, оцепенел от вида Мануша? Или успех вскружил ему голову? — Только ранен… Пошлите меня. Здесь есть мул…

Мануш тяжело вздохнул и сел. На его лице выступил холодный пот. Он вытер его и с облегчением посмотрел наверх, где стояли три человека — ятаки. Подумал: «Почему он сказал: «здесь есть мул», а не мулы?..»

— Пойдем со мной! Я должен идти к Антону! — сказал Мануш и встал.

Агент молчал. Молчал и думал. А что сделает этот страшный партизан, если найдет парня? У него будет единственный факт — труп убитого, и ничего другого. Хорошо, что оставил около него парабеллум. Значит, произошло самоубийство. Путь в отряд открыт. Он должен был помнить все: и как парень нарвался на засаду и получил ранение в ногу, и как полицейский освободил его, чтобы продолжить игру до полного успеха. Но почему этот партизан вернул его? Надо было забросить свой пистолет…

Мануш шагал ловко и проворно, как серна. Он так сильно закусил губы, что вскоре почувствовал соленый вкус крови. «Кто из двоих все перепутал? Антон или этот? Антон хорошо знал, что надо сделать четыре раза по три постукивания. Почему этот человек сделал три раза по четыре постукивания? Ах, Антон, Антон… Может ли забыть партизан самое важное — пароль? Без него партизан остается вне жизни…»

Он стоял перед глазами Мануша, худой и совсем юный. Парню было обидно до слез, и он хотел объясниться. «Вы что, все ребенком меня считаете?..»

Мануш облизывал прикушенную губу, ему хотелось пить. «Хоть бы он был жив!.. Едва ли! Ранен, и такой мороз…»

Агент начал испуганно оглядываться. Он не заметил, как они пришли к месту, где должен был находиться труп. Вот гребень горы, вот кустарник, чьи ветки напоминали растопыренную ладонь…

Мануш наклонился и увидел кровь на снегу. Раненый, видимо, полз, переворачиваясь с боку на бок.

— Где Антон? — спросил Мануш, резко выпрямившись. Его голос прозвучал нервно и угрожающе.

Агент лихорадочно соображал: «А что, если он жив?..» И словно в ответ на эту внезапную мысль где-то сзади раздался стон.

— Он! Это он! — не оборачиваясь, воскликнул Мануш.

Агент сломя голову бросился вниз, но, услышав за спиной шаги, остановился и, повернувшись, увидел перед собой Мануша. Блеснуло пламя, и полицейский почувствовал, как его тело будто обдало жаром. У него закружилась голова, и все слилось воедино, потемнело…

Мануш взял на руки юношу, сдунул с лица его снег и нежно прикоснулся кровоточащими губами к голове.

— Жив!.. Жив!..

Он осторожно понес его. Парень был легкий, как снежинка, и тихий, как спящее дитя.

На востоке уже совсем посветлело. Горы пробуждались перед восходом солнца.

Глава вторая

МАТЬ

Она вздрогнула и оцепенела от страха. По телу пробежали мурашки. Звук исходил издалека, будто из-под земли. Прислушалась… Ничего! В сарае, где лежала солома, стояла звенящая тишина. И только ветер, январский ветер, свистел под стрехами крыши.

«Мне показалось… Чтоб ему пусто было, этому ветру! Говорит, как человек!» — подумала бабушка Илинка, но только наклонилась, чтобы своими высохшими руками взять ржаную солому, как вновь кто-то прошептал:

— Ваня! Ваня!..

Старуха бросила солому и выбежала наружу. На пороге она поскользнулась и упала, но быстро встала и снова побежала. Село было недалеко. Сейчас она добежит и соберет народ… Однако что-то ее удерживало.

«Стой! Подожди, бабушка Илинка!.. Перестань!.. Долго будешь болеть потом!» — мысленно приговаривала она себе.

Что это могло быть? Человеческий стон? Или это играет ветер, примчавшийся с гор? Есть ли в нем хоть капля жалости к старой матери, потерявшей трех сыновей в этих самых горах? Она остановилась и обернулась. Горы утопали в снегу. Только двери сарая зияли темным пятном, напоминая о тепле. Мать дышала тяжело и учащенно.

«Что же делать?.. В сарае — человек… Он наверняка раньше ходил с моими…»

Оглянулась. Вокруг — ни души. Ноги тонули в мокром снегу и скользили. Ветер дул в лицо, поднимая подол юбки, но Илинка не останавливалась. Ее звал тихий шепот: «Ваня! Ваня!..»

Человек не знает, когда его ждет добро и радость, а когда — зло; не знает, когда зло может обернуться радостью. Дни проходят вроде одинаково, и все же они отличаются друг от друга. Люди спешат куда-то, что-то делают, устраивают — и все же что-нибудь, но остается незавершенным. Почему? Может, оттого, что зло рушит то, что создает добро? Неужели добро и зло должны извечно идти рядом в человеке, связанные нерасторжимым узлом? Просыпаешься — и новое утро тебя тяжелыми воспоминаниями о прожитом дне, нелегкими сегодняшними заботами и страхом за завтрашний день. Голодная скотина стонет в хлеве — спеши накормить. Все так же, как вчера. Похожи дни и над Местой, с ее многочисленными белыми камнями, стремительными порогами, водоворотами, с ее дном, покрытым темно-рыжей тиной, и отраженным в ее водах небом. Текут себе воды и не кончаются, как кровь человеческая. «Кто-то вошел! Вот следы на снегу. Они идут от Балкана… И кровь на них. Здесь кто-то есть. Вошел в сарай и не вышел».

Она остановилась, еще раз огляделась. В селе было спокойно. Лучи восходящего солнца весело играли в маленьких сельских окошках, над печными трубами клубился дым, оставляя длинный след в тихом, прозрачно-синем небе. В этот ранний час люди находились или в постелях, или возле очага. И это к добру, поскольку времена сейчас были плохие.

Двери проскрипели и закрылись. На миг Илинку ослепили сумерки. В нос ударил запах соломы и плесени.

— Ах, мой мальчик!.. Сыночек!.. — произнесла она и осторожно стала ощупывать каждую кучу соломы, словно боясь напугать спрятавшегося человека.

И опять кто-то тихо простонал. Илинка почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Собравшись с силами, старушка выпрямилась и, дрожа от страха, стала прислушиваться. Но вокруг царила тишина.

— А, знаю, поняла… вчера вечером у ворот бегала собака и скулила, чтобы ей дали что-нибудь… Ах, сынок, сыночка, где ты…

Она с трудом собрала сухую солому, но тревожное состояние не прошло. А знает ли кто, когда мать бывает спокойной? И каким чутьем узнает она дыхание своего ребенка? Знает ли кто, когда гнев матери бывает страшнее всего на свете и когда она становится нежнее солнца?

Сначала она увидела мертвенно-бледную руку, потом лицо с большими, круглыми, как у отца, и голубыми, как у матери, глазами.

Илинка села, ее охватила сильная слабость.

— Господи боже, благодарю тебя…

Дрожащими руками она обхватила голову своего самого младшего сына, нежно прижала к себе и зарыдала тихо, почти беззвучно. Откуда только взялись слезы в этих высохших, выплаканных глазах? Слезы капали на его лицо и стекали ручейком к потрескавшимся губам.

Антон находился в забытьи. Казалось, он спал, уткнувшись в теплый материнский подол. Вскоре то ли от соленого вкуса слез, то ли от мучившей его жажды он тихо и внятно прошептал:

Зачем мой милый на чужбине?

Куда орел мой улетел?

Как горько мне, твоей Ирине,

Нести судьбы своей удел…

Мать слушала и тихо плакала. Ее младший сын бредил, а ей казалось, будто он поет, а старшие сыновья сидят на краю поля и играют на свирелях. Живая, веселая песня разносилась над лесом, сливаясь с пением птиц и шелестом сосен, раскачивавшихся на слабом ветру…

— Как ты вырос, сынок!.. Борода уже у тебя… мягкая и красивая, как у отца… Спи, спи! Мать споет тебе…

И она запела грустно и протяжно. Ее песня будто согрела сына, и на лице его выступил слабый румянец. Сознание медленно возвращалось к нему.

Проснись, сынок мой дорогой,

Враги пришли в наш край родной!

Угнали в плен всех молодых,

А стариков уж нет в живых…

Антон, услышав материнский голос, медленно открыл глаза. Нет, это ему не приснилось. Мать склонилась над ним и пела, как в те далекие ушедшие годы, когда он был совсем ребенком. Антону казалось, что вот сейчас братья и отец придут домой, где пахло хворостом и сосновой лучиной. Он почувствовал над собой теплое дыхание, и по телу разлилось блаженство. Юноша с трудом сдерживал слезы. Мужество и воля, которые поддерживали его до сих пор и помогали переносить обжигающую боль от двух ранений — в плечо и ногу, покидали его. Он смотрел на мать и знал, что она сделает для него все.

— Мама…

— Помолчи! Ни о чем не говори! Я все вижу… — произнесла она и трясущимися руками стала расстегивать его рубашку. Рана на спине у плеча была большая, а впереди — маленькая.

«Значит, ему стреляли в лицо! Но он не испугался… При этой мысли мать улыбнулась: ведь ее сын не струсил, и смерть отступила от него.

— Тихо, сыночек, тихо!.. Помолчи, сейчас для твоих ран разговоры все равно что примочка из соли. Знаю — больно! Прежде всего постараемся остановить кровь. И отец твой приходил с ранами, но ничего, все обошлось. Тогда, в тринадцатом году, бились с греками. Они стали палить дома. Подожгли село Либяхово и направились брать приступом наше село Лыки, но подоспел Паница с отрядом и стал поджидать их у Комарёвице. Твой отец после рассказывал, что было убито триста человек, а остальные разбежались. У болгар потерь не было, только отца ранили. Его принесли чуть живым, истекающим кровью…

Мать говорила и перевязывала раны. Это причиняло ей мучительную боль. А какой матери не больно видеть раны своего сына! Сердце ее обливалось кровью, но она улыбалась. Руки ее уже не дрожали, и слезы больше не капали из глаз.

— Сейчас я укрою тебя, мороз крепчает…

Она сняла шубу и постелила ее, затем размотала пояс и забинтовала им грудь сына. Рана не прекращала кровоточить! Что пояс? Надо будет, она сделает новый. А вот как спасти сына? Человек, когда уходит из жизни, остается лишь в памяти близких. Сандански ходил от Софии до Разлога, от Солуни до Родоплыка и до самого Стамбула вместе с младотурками, чтобы пленить султана. А кто его видел в глаза? Только воеводы и воины четы да турецкие паши младотурков, которые побратались с ним посреди села Мичите. А вот спроси о Яне, и каждый ответит:

— Да разве есть болгарин, который не знает Старика? Вчера вечером ушел отсюда к Пирину, а оттуда в Рожен, в монастырь, чтобы поспать хоть одну ночь в чистоте и тишине…

Илинка засуетилась. Ей хотелось поспеть в село, пока народ не высыпал на улицу. В ушах свистел ветер, сердце билось так сильно, словно готово было выскочить из груди. «Хорошо, что он был недолго один. Может, и обойдется все. А если нет? — При этой мысли ее охватил озноб. — Ведь пришел из Драмска семнадцатилетний парень с такой же раной ниже плеча и прожил всего лишь восемь дней. Стал было поправляться, а потом поднялась высокая температура, и он умер…»

Присев на пороге дома передохнуть, она посмотрела в сторону сарая, не зная, с чего начать. Неожиданно в голове промелькнула мысль, что необходимо замести кровь на снегу. А может, сначала заняться ранами? Но что нужно для этого? Трут или табак? Не спросить ли доктора? Он наверняка знает, чем лечить пулевые раны. Но к нему надо идти до самого города. А с чем? Он потребует денег… Илинка встала на колени перед старым сундуком, когда-то полным материнского приданого, и стала перебирать одежду. Она нашла серебряные пряжки и монисто с семью золотыми червонцами, достала клашник[15], совсем новехонький и ни разу не надеванный со дня свадьбы. «Для чего хранить их? Шестерых сыновей родила, а их словно ветром сдуло. Один лишь вернулся, и то чуть живой. Был бы сейчас дома отец, все было бы по-другому. А эти подлецы взяли и посадили его в тюрьму. Вся вина его состояла в том, что сыновья унаследовали его сердце и веру…»

— Господи боже, пресвятая богородица, вся душа в огне! Почему на меня, несчастную, ты не ниспошлешь хоть малую милость?!

Занятая хлопотами, Илинка вдруг проговорила:

— А горшок-то все кипит!..

Когда поставила его на огонь, она не помнила, но то ли по запаху, то ли еще как старушка почувствовала, что ее чорбица уже готова. Она взяла кувшин, наполнила его горячей похлебкой и вышла. За ней послушно засеменил осел, словно понимая, что надо поторапливаться. По дороге никто из соседей не встретился.

Сын, как она и оставила его, неподвижно лежал на соломе, закусив губу, чтобы не стонать от боли. Увидев мать, он попытался улыбнуться:

— Мама…

— Ну как, сынок? Сильно болят раны?

— Сон видел, мама, будто я у Буденного… Он отцепил свою саблю и протянул мне… Я взял ее в руки, а она блестит, сверкает… Не сабля — чудо! А он говорит мне: «Возьми этот луч и возвращайся с ним на родину. Запомни: он будет светить только в таких руках, как твои. Он будет и мечом, и солнечным лучом, дарящим жизнь. Береги его! Сила луча — огромная, волшебная». А потом я вдруг полетел… Увидел кремлевские часы, Ленина… Мама, он жив!

— Жив, сыночек, жив… — перекрестилась Илинка.

— Я нес этот луч и видел цветущую землю… На полях нет никаких быков, а только машины, машины… одна диковиннее другой! И люди поют…

— Да, да, сыночек! Все возможно, как сказал господь бог! — И она снова перекрестилась. Ей хотелось заставить его замолчать, поскольку разговаривать ему было нельзя. А может, ему лучше говорить? Если ему суждено уцелеть, то эти слова и мысли для него лучше лекарства. Господи, знает ли хоть одна мать, как спасти от смерти свое дитя?..

— И наше село такое красивое, совсем другое. Дома новые, в окнах горит свет… Вокруг играют дети, на улицах гудят машины… Только наш дом старый… Я вхожу, и ты встречаешь меня на дворе…

— Ну, хватит! Всякие бывают сны… Давай лучше посмотрим раны. В твоем положении надо молчать! Лежи и не двигайся. И молчи! Люди разные бывают! В Кременском кто-то увидел входившего в шалаш человека и сразу побежал в полицию сообщить об этом. Полицейские пришли и подожгли шалаш, а там оказалась племянница, дочь брата этого негодяя…

«Люба? Она была из этих мест. Убита… — Антон вспомнил, что она штопала ему куртку. — А может, это и не она?..»

Мать думала о своем: «Положить одеяла в угол? Там темно и ничего не видно. Вниз, на землю? Нельзя, от двери будет дуть. А следы? Надо замести их, на снегу они очень заметны… Ну ладно, потом, с этим потом…»

Илинка постелила одеяла и потихоньку стала укладывать сына. От соприкосновения с его щекой у нее защемило сердце, перехватило горло, в глазах потемнело. Ему стало хуже. Она быстро начала перебинтовывать раны, стараясь не смотреть, плачет ли сын от боли. «Задета у него лопатка, или, как в ноге, пуля прошла только через мышцы? Дай бог, чтобы только через мышцы. Иначе как его лечить?..»

После стягивающей перевязки Антон стал приходить в себя, но все еще находился между жизнью и смертью. А что возьмет верх, мать не знала. Она могла лишь верить и надеяться на лучшее.

Закончив перевязку, она выскочила на улицу, чтобы замести следы сына. Там уже появились люди: кто шел за дровами, кто — за соломой для скотины, кто — выгнать овец на прогулку.

Вскоре, мокрая от пота и запыхавшаяся, мать вернулась. Присев возле сына, принялась его кормить. Так она кормила его в детстве, но тогда он болел от простуды и лежал в постели дома.

— Полегче, не поднимайся!.. Вот так! Раненому требуется питание, хорошее питание. В другой раз знай: в глиняном глазированном кувшине еда сохраняется теплой до половины дня. Если в нем будет чорбица, можешь пить ее…

Антон улыбнулся, а мать встрепенулась: не рано ли прекратилась у него боль? Это не к добру! Она пристально посмотрела ему в глаза.

— У тебя прошли боли, сынок?

— Нет, мама, но я терплю, ведь ты рядом со мной…

— А ты не притворяйся богатырем. Поохай немного! Так легче переносится боль.

— Хорошо, мама!

Антон закрыл глаза. У него не было сил признаться, что он доволен и очень спокоен оттого, что рядом с ним мать. А раны болели сильно. Раньше он и не подозревал, и даже не верил, что в маленьких свинцовых пулях заключена такая сила. Полицейский стрелял метров с десяти. И вдруг сам упал. Его подстрелил Сашка из своего пистолета. Хороший стрелок Сашка!.. А что потом произошло? Кто тащил его до оврага? Мануш! Да, Мануш нес его до самого Матанского оврага и там погиб, прежде чем они вышли на гребень горы. Антон не мог ничем помочь ему. Мануша убили с первого выстрела…

Страхил сказал:

— Продовольствие не прибыло! Раненых нечем кормить! Разделим отряд на группы. Так будет легче ятакам, и мы будем ближе к людям.

«Как я дотащился сюда? Да, полз по снегу день, ночь…» Повезло, что наткнулся на хижину овчара. В ней никого не было. Очевидно, пастух вышел выгонять овец. В печке горел огонь, в медном котелке варилась фасоль. Она была еще сырая. Открыл сундук и там увидел буханку ржаного хлеба. Схватил ее и поспешил наружу, но что-то остановило его. Зима ведь, плохо оставлять человека в горах без хлеба! Вернулся, отрезал половину и положил в сундук. На этот раз увидел, что там кроме хлеба была соль и пшеничная мука. Взял торбу и поделил все поровну: пусть знает пастух, что здесь прошел человек, голодный, но — человек. И снова пополз через лес. Но теперь у него были хлеб и соль! Закончится хлеб, он возьмет щепотку муки с солью, смешает со снегом — и еда готова. Силы вернутся! Обрадовался очень! Значит, суждено ему еще раз увидеть свою мать. А то он уже представлял, как лежит неподвижно на белом холодном снегу и как к нему крадутся волки и лисы.

И он дошел, хотя на теле у него живого места не было. «Пусть мать теперь успокоится. Дома партизан в окрестных селах сожгли. Меня считают погибшим, но наш дом тоже могут сжечь. А пока пусть думают, что и самый младший сын лежит на снежных сугробах в горах…»

— Мама, пистолет мой!

— Где он, сынок?.. А, вот он! Пусть будет у тебя под рукой! Слушай, стреляй, только если обнаружат тебя! А так обещай мне молчать! Жди! Когда вернусь из города, сделаем подкоп под каменной стеной. И если подожгут сарай — по крайней мере, уйдешь в овраг.

Антон посмотрел на мать, и ему на миг почудилось, будто он совсем маленький и больной, а она хлопочет возле него и варит в глиняном горшке настой из трав. Своими мягкими, теплыми и сильными руками она то и дело поправляла одеяла, чтобы он не простыл. Ей казалось, что она еще не все принесла из теплых вещей, чтобы как следует укрыть его: ведь в доме где-то есть еще шерсть…

— И сильно не стони! У меня есть дело в городе. Вернусь — чтоб нашла тебя целым и невредимым. А теперь я пойду…

Она оставила его спящим. «Хорошо, что он спит. Значит, сердце борется, жизнь берет свое… Ему сейчас надо больше спать, но во сне он может вскрикнуть, и кто-нибудь услышит. Правда, сарай стоит далеко от улицы, и мимо него редко проходят люди. Это только летом вокруг бегает детвора. А сейчас лишь иногда пройдет мимо спускающийся с гор лесник, но он неплохой человек. А кроме того, он — наш дальний родственник, словом, человек одной крови с нами, и, вероятно, всегда сможет прикинуться, будто ничего не видел, ничего не слышал…»

Ослик резво семенил ногами, поскальзываясь на заледеневшей дороге. Уже виднелись крыши домов, но до города оставалось еще далеко. «Что сказать о сыновьях своих? Они сами решили, как поступить. Раньше все было ясно: ты — болгарин, а враг у тебя — турок. А сейчас болгарин воюет против болгарина. Один сжигает дома, другой уходит в горы. И даже дети присоединились к этой борьбе… За что их убивают? Они же ничего плохого не делают. Просто выступают против власти, которой они недовольны. А почему им быть довольными ею? Живущие в городах торговцы, приезжая зимой в деревню, бракуют у крестьян табак, а потом скупают его за бесценок. Бакалейщик не продает в кредит товары. Как прожить?..»

Илинка привязала ослика к воротам, кашлянула, а затем, постучав в дверь, стала смиренно ждать. Без приглашения войти она не посмела. «Одно дело — в деревне, а в городе — совсем другие правила», — думала она.

Хозяин, седой, чуть сгорбленный старик, пристально посмотрел на Илинку, узнал ее и, проведя в теплую комнату, спросил:

— Зачем пришла, Илинка? Скажи, каким ветром занесло тебя сюда в эту зимнюю стужу?

— Да благослови господь семью твою и дом твой, Стоян!

— Дай-то бог! — перекрестился Стоян. — Садись, поговорим!

— Плохой ветер, Стоян, очень плохой, занес меня к тебе! Только ты теперь моя надежда, только в тебе моя вера!

Старик Стоян встрепенулся. Какая вера? Что за плохой ветер? Из-за этой женщины ему могут спалить дом. Он знал, что ее сыновья ушли в горы, слышал об их гибели. Теперь Стоян боялся даже вспоминать о том, что он был знаком с ними когда-то. А если кто увидит их мать у него и сообщит в полицию? Может, сказать ей, чтоб ушла? Однако вместо этого он положил газету на колени и безразличным тоном спросил:

— Ну а Тодор пишет? Как он там?.. Конечно, тюрьма — это не отдых в роще!

Стоян вспомнил Шаркей, когда он под разрывами шрапнельных снарядов выносил с поля боя раненого подпоручика, не замечая, что его настигают три вражеских солдата. Услышав сзади выстрелы, Стоян обернулся и увидел, что один солдат сражен выстрелом, другой проткнут штыком, а третий бросился бежать, но в следующий миг споткнулся и упал замертво в кустах. Спас Стояна Тодор. Потом он подошел к Стояну и помог ему нести подпоручика. Такие моменты в жизни не забываются, и старик Стоян помнил это. Он не раз рассказывал своим детям, почему Тодор из рода Жостовых стал его побратимом.

— Оставим Тодора! Сейчас мою душу жжет другое горе!

— Говори, говори прямо! Что-то стряслось с детьми?

— Ты знаешь, где мои дети… Сейчас у меня в помощниках один чужой паренек. Работящий, но немного придурковатый. Решил в субботу пойти к девушке в Долен. Там повздорил с кем-то, его избили. Едва дотащился домой. Вот почему я и пришла к тебе, Стоян. Пришла тайком…

Старик вздохнул, отложил в сторону газету и налил две рюмки ракии[16].

— Давай выпьем на здоровье, Илинка!.. С открытым сердцем ты пришла ко мне в дом, с добром и уйдешь!

Они выпили, поставили рюмки и замолчали. Старик Стоян понимал, что она все выдумала, но у него не было ни сил, ни желания спросить правду. А может, это и к лучшему? Всякому ли человеку дано понять, когда и ложь во спасение? Пусть правда остается за ней. Если правда станет явной, она может обжечь и его. А ложь не горит и не гаснет…

— Вчера здесь производили новые аресты. Говорят, будто арестовали нашего ротного, капитана Делитопазова. Я с твоим мужем служил в его роте во время Балканской войны. Рассказывают, будто в шалаше на его винограднике спали партизаны. Поймать их не удалось, они убежали. Теперь Делитопазова привлекают к ответственности.

Илинка встала, поправила выкрашенный в черный цвет шарф (когда-то он был у нее пестрым) и собралась идти.

— Ты куда? — испуганно поднял голову старик Стоян.

— Дорога дальняя мне предстоит, Стоян. Спасибо за угощение…

— Хм! Будто не знаешь, что обманываешь. Не ври. Давай говори, куда точно он ранен и чем?

— Пулевая рана у него, Стоян!

— Гноится? Температура есть у парня?

Илинка молчала. Могла ли она вести этого человека к Балкану? Одноногого инвалида ведь каждый заметит, и любой прислужник может оказаться полицейским шпиком.

— Ты, Стоян, фельдшер, ты знаешь! Дай мне все что надо, а я сама пригляжу…

Старик Стоян взял щепотку табаку и стал медленно свертывать самокрутку. Затем несколько раз ударил огнивом о кремень, комната наполнилась запахом трута. Одноногий подофицер-медик, когда-то служивший фельдшером в ополчении, хорошо понимал страдания Илинки. Он догадывался, что раненый паренек — это ее младший сын, о котором говорили, будто он погиб в Родопах. Однако она боялась признаться ему и потому лгала. Стоян не сердился на нее, но страх не покидал его и заставлял быть осторожным.

— Ты садись и подожди здесь, а я скоро приду!

Илинка промолчала, продолжая стоять. Глядя, как весело играет огонь в печке, она вдруг подумала, что ее сын, оставленный на сене, вероятно, мечется в жару. Ее совсем не беспокоила мысль, что старый фельдшер может заявить в полицию. Почему? Этого она не могла объяснить. И когда старик Стоян скрипнул дверью, Илинка от испуга села и уставилась в печку. Ей было безразлично, предали ли ее, появится ли в дверях полицейский или нет.

— На, держи и слушай! Мазью будешь мазать утром и вечером! А пилюли давай по одной три раза в день!.. Да пусть лежит в тепле. Смотри не простуди его! Фасоль и сало не давай! Эта пища очень вредная для раненого человека. Повторяю, очень вредная!.. — Старик несколько раз объяснил, что и как надо делать.

— Спасибо тебе, Стоян! Я знала, что ты добрый человек! Бог отблагодарит тебя! — Беря лекарства, Илинка внезапно поцеловала руку Стояна. Он не рассердился, так как понимал, что сейчас она не могла отблагодарить его иначе, но проворчал:

— Ну вот еще, зачем это? С раной нельзя шутить! А ему скажи: пусть не падает духом и принимает лекарства!

— Скажу, Стоян!

Ему хотелось напомнить ей, что он, конечно, очень рискует, но он постыдился. А Илинка тем временем принялась разворачивать сотканную ею пеструю скатерть и вытаскивать тонкотканые передники.

— Ты прости меня, Стоян, но это… Я ткала их для свадьбы, а получилось, что все пойдет в сундук.

Старик нахмурил лохматые брови. Он вспомнил тот торжественный далекий день, когда закончил медицинское училище и стал дипломированным фельдшером. Вспомнил, как полковой врач полковник Шарков говорил: «Врачуй! К женщине и мужчине относись одинаково! Деньги не проси и не стремись к ним! Если дадут подарок, можешь взять, но не увлекайся этим! Тот, кто нарушает наш закон, уже не врач и золота своими руками он не добудет. Торговцы изгнаны из храма, а ведь плоть человека — это храм души человеческой!..»

— Илинка, возьми все это и собирайся в путь! А если не заберешь, не прощу тебе! Руку целуешь, срамишь меня этими дарами! Эх вы, женщины…

Илинка опустила голову и заплакала. Тихо и не зная почему. Она сложила материнские передники, а затем завернула их вместе с лекарством в скатерть. Старик Стоян молча проводил ее грустным взглядом.

А она двинулась вслед за осликом, мысленно повторяя: «Белые таблетки с красным кончиком — по две три раза в день; желтые — по одной три раза в день: утром, в обед и вечером. Налить в графин воды и промыть рану, а после намазать мазью… Белые таблетки с красным кончиком — по две… желтые — по одной…»

Она и не заметила, как пришла домой, как открыла дверь. Открыла и попятилась. Ей показалось, будто все вокруг — это всего лишь сон. Посреди двора, опустив голову, сидел Тодор — хозяин дома.

Ослабевший и состарившийся в тюрьме, он смотрел на горы и не заметил вошедшей Илинки. Он сам только что прибыл и присел, чтобы собраться с мыслями. Неужели полиция проявила великодушие к старому воину? Может, за то, что он раньше проливал свою кровь? Не все ему было ясно. Иди, сказали в полиции, возвращайся к опустевшему дому, горюй теперь у могил… Дома будет во сто раз тяжелее, чем в тюрьме, среди множества заключенных, крепко поддерживавших друг друга…

Оказавшись на свободе, он чувствовал себя беспомощным и, вспоминая о прошлом, старался ни о чем не думать. Да и о чем думать? Пройдет зима, настанет весна — ему все стало безразлично. Он видел перед собой только огромную снежную гору. Ему казалось, что эта громадина наползает на него и он уже чувствует ее леденящее дыхание. Еще миг — и она сметет его. Тодор не сопротивлялся, он ждал этого момента. Дети погибли. И о себе ли теперь думать с жалостью?

— Ты ли это, Тодор? — испуганно прошептала Илинка, но он даже не пошевелился.

Илинка положила скатерть и села.

— Что здесь делаешь?

— Жду!

— Чего ждать?

— Смерти жду, Илинка!

— Не говори так, Тодор! За этим ли пришел?..

— Пришел, чтоб попрощаться! Зовут меня к себе сыновья!

— Давай вставай потихоньку!

Он спокойно смотрел, как жена ходила по дому, затем услышал, как она рвет старые платья. Давно, когда она ухаживала за Тодором Паницей, женщины тоже рвали на бинты свои старые платья и тайком носили раненым хлеб. Тодор взглянул на сарай и понял: она понесет бинты туда.

— Илинка, не забудь взять и мазь!

Он тоже мазал мазью свою изрезанную руку… Вспомнилось ему, как сидел он один за столом в сельской корчме. Никто не осмеливался сесть рядом с ним, поскольку все знали, кто его сыновья. Корчмарь поставил на стол рюмку вина и тихо спросил:

— Новости должны передавать, Тодор! Включать радио?

— Включай! — ответил он. — Для этого люди и пришли сюда!

Корчмарь пошел в другой конец зала, где висел единственный в селе приемник. Щелкнул выключатель — и все сразу затихли, устремив взгляды на зеленый мигающий глазок. Вскоре тишину прорезали музыкальные позывные, а затем раздался голос диктора, сообщавший каждый вечер о победах немцев в Африке, о бомбежках Лондона, об успешном продвижении фашистских войск в России. Люди выходили из корчмы, ошеломленные той стремительностью, с какой развивались события на фронтах. Но если победы Роммеля в песках Сахары лишь вызывали удивление у посетителей корчмы, то успехи фашистской армии на Восточном фронте причиняли такую боль, будто на их головы выливали кипяток. Глядя друг на друга, люди лишь пожимали плечами, боясь комментировать такие новости, все переживали это как большое личное несчастье. Радовался лишь староста, присланный в это горное село для наведения порядка.

Тодор сидел и не хотел верить своим ушам. Его старший сын Пырван, уходя к партизанам в горы, говорил:

— Красная Армия, отец, — огромная сила! Посмотришь, что будет!

«Ну а что же получается? Неужели сын ошибался?» Тодор отпил глоток красного вина и нахмурил брови. Вино показалось кислым, хотя на самом деле оно было прекрасным, с легким терпким привкусом. На душе у Тодора стало горько: война несла кровь и страдание людям, а голос диктора не переставал трубить о новых победах гитлеровской армии в Советской России. Неожиданно диктор смолк, а затем передал экстренное сообщение: немецкие войска разбили Красную Армию под Москвой и со дня на день должны вступить в большевистскую столицу.

Тодор не выдержал. Взяв в руки еще полную бутылку, он быстро прошел между столами к приемнику, выплескивая вино на пол, и, глядя на светящуюся шкалу, неожиданно со всего размаха ударил бутылкой по приемнику:

— Врете, сволочи!

Приемник замолчал. В корчме воцарилась полная тишина. Находившийся здесь староста от испуга остолбенел и не проронил ни слова. А Тодор медленно повернулся и, будто ничего не случилось, продолжал:

— Брешут они! Москва падет?.. После дождичка в четверг!.. А за причиненный ущерб платить буду я!

И он так же медленно, спокойно вернулся к своему столу, взял рюмку с недопитым вином, поднял ее и, к изумлению селян, тихо, будто извиняясь, добавил:

— Это говорю вам я, Тодор, побратим Тодора Паницы! Пейте на здоровье, я угощаю! — И только сейчас все увидели, что рука Тодора была в крови.

Затем нагрянула полиция, и его забрали. С тех пор прошло долгих два года. Однажды в базарный день жители села увидели его среднего сына Димитра. В новенькой форме полицейского пристава он подошел на городской площади к полицейскому начальнику и, выхватив пистолет, выстрелил ему в грудь. И мгновенно исчез. Куда — никто не знал, даже его знакомые…

— Илинка, слышишь? Мазь!.. Посмотри там, в шкафу…

Она не ответила. Сложила все в корзину и пошла, согнутая и подавленная. Солнце клонилось к закату. На гумно потянулись за сеном и другие женщины, старые и молодые. Илинке не хотелось, чтобы ее останавливали, и она ограничивалась обычным «Да храни вас бог!». Подойдя к сараю, она замерла и стала прислушиваться. Внутри тихо стонал ее сын. Она уже готова была окликнуть его, но снизу поднимались соседи, оглядываясь по сторонам. А поди узнай, кто из них смотрел добрыми глазами, а кто — со злым умыслом. Илинка присела на порог, достала прялку и стала прясть. Что пряла, и сама не знала, но веретено крутила, будто коротала время, впрядая его в ровную нить…

Проходившие мимо гумна селяне с состраданием смотрели на нее, опуская глаза. Никто не осмеливался беспокоить несчастную мать, потерявшую сыновей…

Изнутри доносился сдавленный стон. Сына мучила боль, а она не могла помочь ему, даже взглянуть на него, пока вокруг находились другие женщины. Она не выдержала и заплакала. Плакала не от боли (страдать ей приходилось много) и не оттого, что боялась не пережить последнего несчастья, а от бессилия и страха, что сын лежит беспомощным и каждый момент его могут услышать. Слезы застилали глаза и, медленно скатываясь по щекам, падали на грудь, но она не переставала крутить веретено. Сквозь слезы Илинка начала причитать, и со стороны это походило на пение.

— Знаешь, лучше б ты здесь не пела! — крикнул лесник Марин. — Замышляешь что-то? — Ему стало не по себе при виде этой высохшей старухи.

Илинка не заметила, как ой вышел из леса.

— А разве я пою, Марин? — удивленно спросила она.

— Конечно, поешь! Давай замолчи! Знаем мы ваши песни-пароли.

Лесник оглянулся и, убедившись, что вокруг уже никого нет, зашагал прямо к ней. Илинка испуганно посмотрела на него, затем прислушалась, не раздается ли стон сына. Но кругом стояла тишина, и Илинка поспешила спросить:

— Марин, скажи мне, сынок, ты везде ходишь, случайно не слыхал что-нибудь о моем сыне?..

— Ничего я не знаю! Ничего не вижу! Могу лишь одно сказать тебе: убиты все! И твой сын был там! Плохо, бабушка Илинка! Не повезло тебе с детьми! И ты не пой, не пой, а то и тебе будет плохо!..

И лесник стал медленно спускаться к селу. Марин полагал, что поступил гуманно, сказав бедной женщине все, что знал. Так или иначе ей все равно станет известно о постигшем ее несчастье…

Илинка продолжала стоять на месте как окаменевшая, прижимая к груди прялку и мысленно повторяя: «Белые — по две три раза в день, желтые — утром, в обед и вечером… Красный порошок растворять, пока вода не станет розовой… Намазать мазью…»

Когда Марин исчез из виду, она со всех ног полетела в сарай. Сын лежал тихо. Она подошла к изголовью, поцеловала его в губы и, ощутив их тепло, вздохнула:

— Тебе суждено выжить, сынок! Мать залечит тебе раны! Ты только потерпи.

Он посмотрел в глаза матери:

— Мама, какая ты красивая!..

— Спасибо, милый!.. Больно тебе?

— Мама, почему ты плачешь?

— Да я не плачу, сынок! Тебе просто показалось! Я даже что-то пела! Разве ты не знаешь меня?.. Подожди, вот вода для промывания. Будет больно — не кричи!..

Антон внимательно наблюдал за матерью, пока она промывала ему раны. Боль была невыносимой, но он терпел, закусив губу. Он не стал расспрашивать ее, откуда она взяла лекарства, да в этом и не было необходимости. Она принесла все, что нужно было для раненого.

— Никто не знает, для кого ты доставала лекарства, мама?

— Никто, сынок! Даже твой отец, который сегодня вернулся домой. Только мы с тобой знаем!

— Как? Он здоров? Почему его отпустили?

— Потому что они считают и тебя погибшим, сынок! Вот и отпустили его!.. Староста говорил мне: Э, Илинка, потеряешь и самого младшего сына». А я ему ответила: «Так уж суждено мне, староста! Было б у меня и больше сыновей, все равно всех бы послала в лес!» Выгнал меня, кровопийца проклятый!..

Она приложила мазь, аккуратно перевязала раны, а затем присела отдохнуть. На душе у нее стало полегче. Она верила, что сын теперь поправится. Дала ему первые таблетки, а остальные положила рядом и объяснила, как их принимать. Дома ее ждал больной муж, и, кроме нее, ему никто не мог помочь.

— Ты только сильно не охай, понял? Люди бывают разные!.. А зло от близкого человека ранит больнее, сынок!

Антон, спрятанный в сено и укутанный тяжелым одеялом, остался лежать один. Пытаясь вникнуть в смысл сказанных матерью слов, он вспомнил о Велко. Если б не он, отряд не погиб бы и Антону не пришлось бы лежать здесь на соломе. Одно дело — пасть в открытом бою. Там видишь врага и знаешь, как вести себя. А предателя не узнаешь сразу. Он смотрит тебе в глаза, делает участливое выражение лица, но все это — маска… «Времена изменятся, а вместе с ними и люди!» Кто сказал это?.. А какое это имеет значение? Важно, что люди изменятся…

Антон вспомнил разговор с полицейским. Тот кричал:

— Ты видишь перед собой одни бессмысленные миражи!

— Различные у нас с вами понятия, господин начальник!

— А какая польза от твоей борьбы, если из-за вас сжигают дома и женщины ходят в черных платках?

— На этот вопрос ответите вы, господин начальник! Но не сейчас, а когда придет Красная Армия и вас будет судить народный суд!

— Наивный ты! Придет ли Красная Армия, не знаю, но вот твоя молодость уже загублена, прежде чем ты смог воспользоваться ею против нас!

— Не понимаю, чего вы боитесь, господин начальник?

— Бегаете по горам, подрываете общественный порядок, а потом обвиняете полицию, что она преследует вас!

— Какой порядок? Ваш, господин начальник? Мы ушли бороться в горы, чтобы создать в стране новый общественный порядок!..

— Глупости! Ваша борьба — это тоже борьба за власть! Знаешь, что произойдет, если настанет день, о котором ты мечтаешь? В борьбе за власть вы перебьете друг друга!

— Нет! Нет!..

Антон и на самом деле закричал так сильно, что испугался. Не во сне ли он? С кем это он говорил? Ах да, с полицейским начальником. С тем, кто изменил своей совести, своему народу. И почему вдруг ему захотелось рассказать этому господину о том жестоком и кровавом хаосе гражданской войны в России? Читая «Тихий Дон», Антон с удивлением спрашивал себя, какой силой нужно обладать, чтобы так крепко встать на ноги и поднять из руин огромную русскую землю. Хаос ли это? Нет! Это — как мощный толчок землетрясения, в результате которого из глубины веков поднимается океан человеческой смелости. И трудовой народ сбрасывает своих господ, чтобы построить новую, свободную жизнь…

Антону хотелось сказать этому полицейскому начальнику, что именно теперь настало время перемен, пришло время для угнетенных подняться на предопределенные им историей высоты. И разве это не самый справедливый, не самый гуманный и закономерный порядок?.. Полицейский начальник обрек себя обслуживать отмирающее, а он, Антон, не пощадит жизни во имя грядущего, и в этом различие между ними. Что же касается полицейских преследований, то, как любил говорить учитель физики Ненков: «Всякое действие имеет равное и прямо противоположное противодействие…»

— Наша власть будет самая гуманная, самая справедливая, которую когда-либо знала история, — увлеченно говорил Страхил перед жителями Корницы. — Наша власть будет такой же, как в Советской России, — властью человеческой правды…

«Не время ли принять белые таблетки? Или желтые?.. Ведь прошло уже четыре часа; а потом — белые… Может, боль уменьшится. Хоть бы поскорее. Хорошо, что меня считают погибшим. Остался ли еще кто-нибудь живой? Конечно, кто-то еще уцелел. Не может быть, чтобы все погибли. Я найду уцелевших товарищей, и мы снова будем вместе. Сейчас посмотрю на часы… Это у меня память об операции в Гайтаниново. Взяли их у прокурора, приехавшего в гости к своим родным. Он сопротивлялся:

— Не имеете права! Господа, вы совершаете беззаконие! Это наказуемо…

Страхил заплатил за карманные часы с цепочкой пять тысяч левов, поскольку они были марки. «Омега». Он написал и расписку для предъявления в полицию о том, что господин прокурор добровольно не отдал партизанам свои часы и что они были взяты у него насильно…» Страхил подарил часы Антону. Это были его первые в жизни часы. Как он радовался этому подарку!.. «А может, у часов небольшое повреждение? Отдам их матери, пусть снесет в город… Где она сейчас?..»

— Смилуйся, господин офицер, дай позволение! Поп Илия согласен, но говорит: спроси начальника! Ведь мы христиане, господин капитан…

Офицер в новенькой, сдвинутой набок, как у гимназиста, фуражке глядел на узелок в руках женщины, одетой во все черное, и молчал. Восковая свеча, букет сухих базилик, завернутых в хлопчатобумажный белый платок, глиняная чаша с тлеющими угольками и дымящимся ладаном напомнили ему о том, как в детстве мать хотела привести его на точно такое же погребение бесследно исчезнувшего отца. Но он испугался и убежал.

— О каком погребении, собственно, идет речь? — равнодушно спросил он.

— Конечно, и он был грешником, господин офицер!.. Но родила его я, и я предам богу… Пусть только одну одежду… В одну могилу с его отцом, чтоб они были вместе… — продолжала лепетать Илинка, склонившись перед офицером.

Капитан смутился. Впервые его просили похоронить не человека, а его одежду, и он не знал, как поступить. Повернувшись к ожидавшему его полицейскому начальнику, он спросил:

— Слыхали, господин Георгиев, о чем просит мать одного убитого партизана?

Полицейский снял фуражку, поправил волосы и, усмехнувшись, сказал:

— Капитан, я расстрелял бы эту ведьму, как и тех шестерых партизан, которых прикончил утром, но давай на этот раз будем милостивее…

— А может, разрешим? — пытался добиться у него согласия капитан.

— Ни в коем случае! — отрезал полицейский. — Кто поставил себя вне закона, тот и отлучил себя от церкви.

Капитан направился к Илинке, слегка поскрипывая сапогами. Он был явно недоволен ответом полицейского, но промолчал.

— Нельзя, бабушка! — сказал он и, немного помолчав, тихо добавил: — Завтра прекращаем блокировать этот район, и тогда делай что хочешь!

— Эх, сынок, сынок! — заплакала Илинка и поплелась за попом Илием.

Время от времени окрестности оглашал колокольный звон. Его протяжные, грустные звуки, будто волны, разносились теплым весенним ветром, от которого уже таял снег и кое-где лес покрывался зеленью.

Антон прислушивался к колокольному звону. Эхо перекатывалось от вершины к вершине, и Антону вдруг почему-то показалось, будто это не колокол звенел, а доносились раскаты грома над горами, укрытыми шарообразными черными тучами. Он встал и осторожно приблизился к дверям.

Снег кое-где растаял, обнажив мертвую желтую траву. По дороге к селу спешили на призывный тяжкий звон колокола двое мужчин. Когда они подошли к сараю, Антон отчетливо услышал их разговор.

— Когда его отпускали из тюрьмы, он спросил: «А если и я отправлюсь в лес вслед за детьми?..»

— Вот какой человек был! Не склонил головы ни перед кем!

— Старуха Илинка оставила его отдохнуть, а сама ушла по делам. А когда вернулась, застала его уже мертвым…

Мужчины говорили о чем-то еще, но Антон уже ничего не слышал и не понимал. Он продолжал смотреть в щель между досками и вскоре увидел мать. Он узнал ее по походке. Илинка, едва переставляя ноги, двигалась за гробом, а за ней тащились другие женщины. Двоих из них Антон узнал: это были родственницы. Впереди всех шел старец с крестом, за ним кто-то нес темную хоругвь, следом шагал отец Илия в старой рясе и с кадилом в руках. «Умер отец!» От этой мысли сердце пронзила острая боль, и Антон отпрянул назад, чтобы не выскочить наружу и не броситься догонять похоронную процессию. Ему очень хотелось утешить мать, но он все же сдержался и стоял как окаменевший. У ослабленного и истощенного Антона на лбу выступил холодный пот, закружилась голова, и он упал на солому. На глаза навернулись слезы. Антон впал в забытье. Ему уже казалось, будто он встает на ноги, ослепленный ярким светом, слышит многоголосый звон над просторами расцветающей земли, который трепещет в синеве неба и откликается далеко за горами. Антон поднимает руки к глазам — и вновь слышит звон. И вдруг, окруженная сиянием, появляется девушка. Ее лицо озаряется прекрасной кроткой улыбкой. Юноша испуганно трет глаза. Девушка протягивает к нему белые руки и пытается увести его в свой волшебный мир.

— Нет, нет!.. Не хочу!.. — вскрикивает Антон и чувствует, что голос его звучит как многоголосое эхо. Девушка плачет от обиды и исчезает. Яркий свет тускнеет, а на белой земле остается лишь темное влажное пятно…

Антон открыл глаза. В нос сразу же ударил запах сена и плесени. Сквозь прохудившуюся крышу проглядывали пятна весеннего неба. Антон подошел к двери и сквозь щели увидел уже не похоронное шествие, а детишек, игравших с бумажным змеем. Не отрываясь, он смотрел то на воздушного змея с роскошным хвостом, то на оборванных босоногих ребятишек. Неожиданно появилась Илинка. Сгибаясь под тяжестью большой ивовой корзины, она, как всегда, со спокойным видом семенила к сараю.

— Ждешь, сынок?

— Мама, я только что видел сон! Такой прекрасный!.. Мне снилась очень хорошая девушка…

— Значит, дело идет к выздоровлению, сынок!

— Мама, а отец? Я видел…

— Это был не он, сынок! Хоронили свекра Здравки… — обманывала Илинка, не решаясь взглянуть в глаза сыну.

— Не надо плакать!

— Я не плачу, сынок! Слезы сами как-то текут…

Когда умирает хозяин дома, жене ничего не остается, как коротать свои дни и ночи до тех пор, пока в ней еще теплится жизнь. Она живет теперь лишь волнующими душу воспоминаниями и уже знает, как страшно думать только о прошлом.

— Илинка, это конец!.. Только… — шепнул ей Тодор.

Она по движению его губ догадывалась, о чем он хотел спросить, но все боялась сказать, что сын жив. Думала, оправится муж, надоест ему слушать о том, что сын его погиб, вспылит, поднимет свой тяжелый, как молот, кулак, стукнет им по столу в корчме и крикнет: «Замолчите! Хватит врать! Жив мой сын, жив… Может, привести его сюда?..»

Она страдала, и не хотелось ей, чтоб он умер, не узнав ничего о сыне. Илинка молилась перед стоявшей в углу иконой, упрашивая бога не забирать у нее мужа. Вконец измученная и видя, что еще миг — и затихнет навсегда ее муж, она прошептала ему на ухо:

— Тодор, дорогой Тодор, слышишь? Жив наш младший сын… Ванчо жив…

Тодор глубоко вздохнул и навсегда простился с этим светом. Казалось, на лице его застыло выражение надежды, что род его не исчезнет.

Сын понимал мать. Он знал, что она скорбит, но не хочет показывать виду. А он сам? Антон решил, что не имеет права предаваться скорби, как бы тяжело ему ни было. Воля к жизни должна быть сильнее скорби.

— На войне, сынок, это тебе не на свадьбе! А все люди смертны! — сказал ему однажды отец.

— Бессмертно дело, отец, дело!..

Согнувшись над сохой, крестьянин медленно пахал на впряженных вместе корове и осле. Пахарь, заметив женщину, остановился, выпрямился и так же неторопливо направился к ней.

— Добрый день! — поприветствовала она.

— Дай бог и тебе доброго дня! Что привело тебя сюда?

— Путнику — дорога, Петер, а хозяину — урожай!

— А ты кто будешь?

Он присел на межу, повернувшись спиной к весеннему солнцу, и закурил, а она сняла с головы выцветший, весь в заплатках платок и неторопливо, словно священнодействуя, надпорола одну из заплат.

Бай Петер, глядя то на ее руки, то на лицо, размышлял: «Эта измученная женщина пришла сюда, прямо на поле, не просто так…» А она тем временем достала из-под заплаты маленький, свернутый в несколько раз листочек бумаги и молча подала его крестьянину. Тот взял листочек, посмотрел на него с удивлением, а про себя подумай: «Что принесла эта женщина?!»

— Погляди, там что-то написано! — сказала она и склонила голову.

Он развернул записку и, прочитав ее, почувствовал, как по спине побежали мурашки: «Бай Петер, зимой меня ранило. Принесшая записку женщина — моя мать. Скажи ей, как найти отряд. Антон».

— Ошибаешься, матушка! — произнес Петер, возвращая записку. — Это не мне, а кому-то другому. Я в таких делах не разбираюсь…

«Как так не разбирается? Сын же говорил мне, что Петер знает его лично. А я должна отдать записку, и только!» — подумала она, а вслух сказала:

— От сынишки моего! Он написал в записке все…

— Сказал тебе, что эта записка не для меня, а для кого-то другого. В ней пишется о вещах, в которых я не разбираюсь!

И Петер действительно ничего не понимал. Он слышал, что в Зеленом долу отец предал дочь, а ее взяли и расстреляли на его глазах. А здесь еще похуже. Кто не знает, что все из отряда, в котором был и Антон, погибли этой зимой. Не выдержала, видно, мать и решила услужить полиции, чтобы только выпустили из тюрьмы ее мужа. Не знал Петер, что Тодора уже нет на свете.

— Иди себе! Иди, а мне надо пахать. День короткий! — сказал он, вставая. — А таких записок мне не надо! Бедный я человек, зачем хочешь подпалить мой дом?

Петер взял соху и медленно двинулся вдоль борозды.

Не оборачиваясь, Илинка быстро пошла в обратный путь. И пока она шла, злясь на этого бессердечного крестьянина за его недоверие, в ее голове созревало новое решение. Она замедлила шаг и еще больше задумалась. Ведь два месяца скрывается у нее сын, и никто ничего не узнал об этом. Все считают его погибшим. Вот и весна уже, цветут сливы и груши. Говорят, будто война закончится до петрова дня. А до него осталось всего около четырех месяцев. Зачем отпускать сына в лес к партизанам? Хоть и выздоровел он, но еще очень слаб, может опять попасть в беду. Надо оберегать его, пока не кончится эта ужасная война. Ей рассказывали, будто во дворе дома матери, под деревом, когда-то вырыли убежище для гайдука. Турки сожгли всех, а гайдук остался, целым и невредимым. Может, сохранилось это убежище? Незачем больше ходить к людям, пусть сын будет с ней…

Она уже ясно представляла себе, как станет оберегать сына — единственного и последнего продолжателя их рода.

Илинка застала Антона отдыхающим в кустах. Ему уже не сиделось взаперти, хотелось дышать свежим воздухом, быть на просторе.

— Мама, не встретила по дороге лесника?

— Нет, сынок! Никого не встречала!

— Как стемнеет, Марин придет в сарай!

— Нехорошо это! Придет, говоришь?

— Ну а как бай Петер, нашла его?

— Не верит! Ну а я много не умоляла его.

Антон вскочил на ноги:

— Где записка?

Мать сунула руку за пазуху и вытащила смятый, уже бесполезный клочок бумаги.

— Слушай, сынок, если придет Марин, это не к добру! Хоть он и родня нам, зла вроде не должен сделать, но все же он — представитель власти!

— Завтра опять пойдешь.

Она ничего не ответила, но только еще больше расстроилась оттого, что не знала, как сохранить при себе сына, и совсем забыла про старое убежище гайдука. Да и что ему, мужчине, выжившему после двух пулевых ранений, делать возле матери?..

И вновь она поспешила в соседнее село, избегая встречи со знакомыми и незнакомыми людьми. Ее угнетала мысль, что она сама подвергает сына новым опасностям, навлекает на него новые беды. Но говорить ему о том, что она не спит по ночам от страха за него и не знает, какие еще силы держат ее на ногах, она не хотела. Когда навеки сомкнутся глаза матери, пусть сын помнит ее такой, какой запомнил с детских лет. Это значило для нее больше, чем оставшиеся дни ее жизни.

Илинка увидела, как бай Петер приближался к селу со стороны леса. У нее замерло сердце, заложило уши. Она подошла к нему, вытерла выступивший на лбу холодный пот и проговорила:

— Добрая встреча!

— Дай бог, чтоб была доброй. Идешь в наше село?

— К тебе иду с поклоном!

— Ничего я не знаю, матушка! Ведь я уже тебе сказал! Бедный я человек, не губи ты меня!

Илинка возвращалась убитая. Поднявшись на гору, она присела отдохнуть. Высоко в небе мерцали звезды. Какая из них поможет человеку найти спасение? А в селе опять полиция. Говорят, в лесу появился партизанский отряд, недавно сожгли водяную мельницу…

И Илинка вдруг поняла, что другого пути нет. Возьмет она за руки сына и благословит его. Пусть он будет живым и здоровым. Пусть все будет так, как записано в сыновней правде. Ведь несправедливости на свете еще очень много…

Она пошла дальше. В небе поднялась луна, и стало светло. Подошла к Жинкову-брясту, где должен был ждать ее сын, но там его не оказалось. Оглянулась, покашляла, но никто не ответил. От страха сильно забилось сердце. Она побежала в сарай, бросилась в темный угол, но сына не было и здесь. Только на двери висел топор, который раньше лежал в соломе.

Илинка присела на порог и тихонько заплакала, но плакала она не от горя, а от радости. Как было условлено, топор на дверь повесил Антон: тем самым он давал ей знать, что у него все в порядке.

Кто-то близко закашлял. Илинка подняла голову и увидела лесника.

— Что, опять поешь?

— Маринчо, это ты?

— Я, бабушка Илинка! Давай вставай, становится прохладно!.. Видела топор?

— Ох, Маринчо, ты знаешь, как я боялась?!

— Да, но ты — железный человек!..

Илинка сидела неподвижно, не чувствуя, как прижатые к зардевшимся щекам ладони стали влажными.

Глава третья

ТОВАРИЩИ

Привала можно было бы и не делать, поскольку прошли немного, да и выспались неплохо накануне. Однако в черных как маслины глазах Мишела все еще прятался страх, испытанный вчера вечером среди зеленых грядок табачной рассады. Выходило, что смелость надо воспитывать и закалять, чтобы она стала такой же привычной, как багряный заход солнца, окаймленного белыми нежными облаками, или как восход его, когда над лесистым берегом реки поднимается туман и веет теплым ветерком с пробужденных полей между Пирином и Родопами. Останавливаться здесь было необязательно, но Петко то и дело беспокойно осматривал голые холмы предгорья. По внешнему виду его можно было принять за отца Антона и Мишела. Родопы здесь напоминали застывшее море, а холмы их — вздыбленные волны. Внизу, у подножия последней гряды холмов, искрились вымытые утренним дождем окна еще запертых домов, кирпичные крыши которых отливали зеленовато-синим цветом. В село уже наверняка пришли полицейские.

Антон вел двух новых партизан, по словам Страхила, «на боевое крещение» и с каждым шагом все сильнее чувствовал ответственность за них. Антон думал о том, как бы обойтись без потерь при выполнении поставленной им задачи. Эти двое не знали, зачем надо идти через город. Они молча и послушно шли за Антоном, охваченные жаждой подвига. Они не спрашивали, куда и зачем ведет их Антон. Партизанский закон гласил: ты не должен знать то, что положено знать другому.

Старуха, которая приняла и накормила их, долго плакала, рассказывая им о сыне, который остался где-то в Среднегории. Ей ничего не было известно о нем. Приходило сообщение о том, что его уволили в запас в Пазарджике, а потом из полка в общину[17] поступило письмо с запросом, не вернулся ли он домой. Не раз к ней наведывались полицейские, и она вновь голосила: «Верните мне сына! Верните моего сына!» Кто-то из них пообещал: «Принесем тебе его голову, не плачь!..» И на этот раз она все плакала, приговаривая: «Ну а если сейчас они придут с проверкой, то опять начнут искать моего сына?..»

Антон понимал, что полицейские в любую минуту могли осуществить проверку в городе, но надеялся, что они не начнут ее с дома старой женщины.

Он огляделся, вспоминая, как они ночью вошли во двор: там росло дерево, дальше тянулись заборы вокруг окрашенных домов, мост на улице вел к центру и городскому саду. Сколько воспоминаний навевали скамейки под каштанами и на аллеях! Но все это уже в прошлом. Сейчас здесь должны развернуться другие события; они начнутся в кабинете полицейского начальника, а закончатся на улице. И пусть потом товарищи из штаба наказывают его, упрекают за самовольные, рискованные и безрассудные действия! Поручая ему этих двух парней, Страхил сказал: «Береги их. Они еще неопытные. И забудь про ребячество, ясно?» Антон не посмел признаться, что хотел на одну ночь завернуть в город, чтобы свести там кое с кем счеты.

— Ты сильно напугана, бабушка! — сказал он старушке. — Эти псы могли убить твоего сына, как убили они моих двух братьев. Настало время решать: или они нас, или мы их. Другого выхода нет. Не плачь! Когда мы уйдем, ты пойдешь в полицию и отнесешь туда записку! Я сейчас напишу им письмецо…

Необходимо было не только выразить угрозу и известить о том, что он вырвался на свободу, но и показать, какие политические убеждения делают его стойким в борьбе.

«Господин полицейский начальник! — начал Антон. — С некоторых пор перед полицией встали две задачи: первая — крепить власть и вторая — избивать честной народ. Сейчас уже возникла другая сила, в которую вхожу и я. Впрочем, это вам хорошо известно. Эта сила со временем объединит весь болгарский народ, и у нее будут также две задачи: первая — разрушить вашу власть; вторая — истребить полицейских и их агентов. Кто будет хозяином будущей державы, решит тайное и равноправное голосование. Примером нам служит великий Советский Союз. Пощады вам не будет. Слишком многое нас разделяет, и нам вдвоем не жить на земле. Мне поручили, когда я сочту необходимым, известить вас о том, что произойдет сегодня вечером. Приглашаю вас на встречу в беседке у фонтана в городском саду. Остерегайтесь, господин начальник! Жду вас в 21.00!

Смерть фашизму! Свобода народу!

Антон.

6.5 1943 года

Пирин».

Старуха долго вертела записку перед своими слабыми глазами, а потом испуганно произнесла:

— Не могу, дети, боюсь жандармов! Отдам я это письмо, а тебя схватят, сынок.

Антон поцеловал ей руку. Пора было уходить, а записку следовало доставить вовремя. Произойдет задержка — и все пойдет насмарку. Объясняй потом, что ты замышлял, да еще без разрешения, и что вышло из этого в конце концов…

— Бабушка, отдай письмо полицейскому и скажи, что тебя встретили на улице партизаны и, угрожая пистолетом, заставили взять записку. Хлеба и солонины не просили!

Старуха кивнула в знак согласия. Антон видел, что она и его так же боялась, как и жандармов. Он представил себе, как старуха пойдет по селу на ватных ногах, как выпрямится перед стоящим у околийского полицейского управления часовым и как проведут ее, трясущуюся от страха, к начальнику. Старуху станут обо всем подробно расспрашивать, а затем будут долго и внимательно читать письмо.

И вот когда они будут предупреждены, перед ними встанет простая задача: или поймать его, или убить. Но его задача еще проще: не дать себя поймать и уничтожить их начальника. Больше ничего. И так действовать до тех пор, пока те, кто считает себя всесильным и всевластным, не захлебнутся в своей собственной крови. Ничего, что здесь не ведут бои полки и дивизии. Но это тоже фронт, и его передний край проходит под крышами домов, через городские улицы и скверы. Сейчас ни в коем случае нельзя идти в городской сад и рисковать собой и своими друзьями. Достаточно впечатления, которое создается от его присутствия здесь. Если полицейские поверят, пусть окружают городской сад. И когда они будут убеждены, что поймают его, он ударит прямо в сердце.

Антон направился к центру города. Смеркалось, но еще можно было разглядеть, где удобнее всего сделать перебежку, где самый свободный путь к Пирину. Свободная дорога всегда привлекает, но никто не знает, какой иногда обманчивой она бывает…

— …Возьмите, к примеру, Червения. Он светлый и чистый как солнце… — сказал комиссар Димо, говоря о моральном облике партизана.

— Да, ничего не скажешь! — заметил Ивайло. — Как взглянешь на него, так сразу и зажмуришься!..

— Вы не будете стрелять! — сказал Антон своим товарищам. — Мишел пойдет за мной, а ты, Петко, останешься на противоположной стороне тротуара! Действовать буду я! Ясно?

Приближались к тому самому часовому, к которому недавно подходила старушка. Часовой медленно и размеренно расхаживал перед входом в полицейское управление, не подозревая, кто проходил мимо него в этот момент.

Антон остановился за углом и огляделся. Подозрительного ничего не было. Мишел и Петко прошли чуть подальше и тоже встали. Антон посмотрел на гору Хамам. Она была темной и неприветливой, как и в его ученические годы… Ангелина! Она призналась тихо и робко, как серна. Вся она трепетала. И вдруг схватила его за руки и быстро поцеловала. От неожиданности он оттолкнул ее от себя и получил по вспыхнувшему лицу пощечину. Ее звон вновь послышался в его ушах. Нет! Это полицейские свистки, короткие, отрывистые и встревоженные. Антон обернулся, и лицо его запылало. По слабо освещенной улице мимо фонарей бежали полицейские в темно-синей форме, и, неизвестно почему, они неожиданно показались ему свернувшимися, тронутыми ржавчиной листьями, принесенными с гор внезапно налетевшей бурей, которая сметала их, разбрасывала и вновь собирала, чтобы унести из города.

При мысли о буре Антон ощутил запах озона. Значит, бабушка выполнила поручение. Сейчас надо следить за начальником и не упустить его. Антон лихорадочно соображал, где выбрать место для стрельбы на уже опустевшей улице, чтобы хорошо защититься от первых выстрелов часового, вооруженного автоматом. В этот момент он увидел, как из полицейского управления вышел полицейский офицер с аксельбантами, в накинутой на плечи пелерине. Присмотревшись, Антон узнал полицейского начальника. «Добрая встреча, господин! Ты у меня на мушке моего парабеллума!» Антон отошел немного в сторону, к распряженной тележке, выждал, когда уменьшится расстояние, и спокойно, не дрогнув, двинулся навстречу. Рука сжимала в кармане пистолет. «Буду стрелять только один раз. Не надо расходовать патроны…» Вспомнил, как кричал Пеца: «Противно стрелять во врага дважды! Одна пуля — и точка…»

— Папа!.. Папа!.. — зазвенел вдруг детский голосок. Девочка лет семи неожиданно пересекла улицу, пробежала мимо Антона и радостно бросилась к полицейскому. Тот наклонился, нежно погладил ее по волосикам, в которые была вплетена белая лента, и поцеловал девочку. Антон уже не мог ни остановиться, ни бежать назад, ибо от полицейского его отделяли всего несколько шагов. Юноше оставалось только нажать на спусковой крючок — и пуля устремилась бы в цель. А эта девочка?

— Во имя революции…

Полицейский поднял голову и выпрямился. Антон направил в его грудь пистолет. От неожиданности или от пронзающего насквозь взгляда этих дерзких голубых глаз полицейский будто окаменел.

Антон тоже смолк, так и не договорив до конца, какой приговор вынесен полицейскому от имени народа и революции. Антона остановил ужас в глазах маленькой девочки. Она лишь всхлипнула, но пальцы рук разжались, и кукла глухо ударилась о тротуар. Не отдавая себе отчета, Антон наклонился, поднял куклу и протянул девочке:

— Возьми!.. А ты, господин начальник, всю свою жизнь ставь свечи в благодарность этому ребенку! Не хотел бы я еще раз встретиться с тобой!

Антон спрятал пистолет и быстро зашагал прочь. Шаги юноши гулко, как выстрелы, раздавались по пустынной улице. А когда они стихли, кто-то крикнул:

— Господин начальник, к телефону!.. Господин начальник!..

Антон видел, как полицейский пошатнулся, прежде чем повернуть назад, а затем, освободившись от оцепенения, подал руку дочке, но она как-то испуганно отпрянула и прикрыла обеими ручонками свою куклу…

Антон и его друзья молча шагали по темной улице. Они не хотели, чтобы рассвет застиг их в поле. Спешили добраться до Меты, а там до Родоп рукой подать.

— Ну и что теперь? Сраму не оберешься! — проворчал в тишине Петко.

— Я отвечаю и за вас, и за все! Это мое дело! — сердито ответил Антон.

— Посмотрим! — не хотел отступать Петко. — Это борьба… Месть, понимаешь? Месть и смерть жандармам, полицейским и их агентам!..

— Случается, бай Петко! — вмешался Мишел. — Не так-то легко убить человека! — В его голосе слышалось радостное облегчение после пережитого страха и напряжения. — А ведь он нас не помилует, если встретит где-нибудь! — стоял на своем Петко.

— Не в этом суть!

— А в чем же? Нет, Антон, не дело делаешь!

— Ну а по-моему, сегодня мы как раз совершили одно прекрасное дело.

Раньше Антон не соглашался с мнением комиссара Димо. Учитель по профессии, скромный, душевный человек, Димо был больше воспитателем, чем командиром. «Мы, товарищи, не должны думать, — говорил он, — что главная наша задача — уничтожить всех полицейских, их агентов и доносчиков. А вот если мы сумеем довершить моральный крах стоящего на грани катастрофы фашизма и лишить его все еще оказываемой ему поддержки со стороны определенной части населения, мы выполним огромную долю своей работы. Они сами уже теряют свой престиж и доверие к себе и все дальше отдаляются от народа…»

— Не согласен! — продолжал упорствовать Петко.

— Ничего, бай Петко, потом все поймешь! Новое время рождает новые идеи, которые надо правильно оценивать! — стоял на своем Антон, в душе упрекая себя за неудачу.

— Тогда зачем мы шли, если отказались от мести врагу? — прохрипел голос Петко, который едва сдерживал гнев.

— Знаешь, Димо однажды сказал: «Справедливый человек сильнее нечестного: он не будет мстить тем, кто понял вину!» — ответил Антон, будто ища оправдания своему поступку.

Он вспомнил, как однажды ночью его брат Димитр поджег сарай старосты за то, что тот избил его просто так, по подозрению, и как тогда мать с укором сказала ему: «Димитр, Димитр, какая польза от этой пакости? Зло не поправишь злом, и добро не приходит со злом!..»

— Что-то уж очень тихо сегодня утром! — послышался голос Мишела. — Не нравится мне такая тишина!.. Слышите? Даже птицы не поют…

Антон промолчал. Он думал о том, не спуститься ли им пониже, однако ему показалось, что их заметил на просеке один из ранних дровосеков. Правда, этот человек не подал виду, будто заметил их, но не исключалось, что он побежал в полицию, и, хотя предательство часто случается не там, где его ждешь, все же требовалось принять меры предосторожности. Пока не было никаких признаков того, что село уже проснулось, и на главном шоссе к городу еще не началось движение. А ведь стоял май, и в поле было много дел. Почему же не видно ни одной подводы и ни одного человека, спешившего в поле?

Антон выбрал для дневки темно-зеленую сосновую рощу на плоской горе, возвышавшейся над селом. На ее склоне внизу искрилась в лучах солнца молодая поросль вырубленных дубов. Слева от них, за поляной, спускаясь к обрыву, тянулся девственный лес, а справа размытые ливнями склоны заросли хвойным кустарником. На горе было спокойно. Высоко над головой, в длинной острой хвое сосен, играл приятный теплый ветерок. Земля уже успела немного прогреться. Партизаны выбрали удобное солнечное место для наблюдения за селом.

До встречи оставалось еще целых пять часов. Глаза жмурились от теплых солнечных лучей. Пчелы беспрестанно жужжали в воздухе. Поляна слева просматривалась наполовину. Роса на траве высохла, и воздух наполнился запахом мяты и цветущего шиповника. Антон пристально наблюдал за поляной, так как на нее выходили две тайные тропы со стороны пастушьего зимовья Гондовы. На одной из них им предстояло встретить курьера областного комитета партии и проводить его в отряд.

В селе было спокойно, однако, прежде чем выйти к поляне, Антон решил оценить обстановку. В лесу можно чувствовать себя безопаснее ночью, а днем, особенно когда приходится вести наблюдение, много неудобств. И вое же лес оставался лесом: в случае необходимости в нем можно было укрыться. Однако до настоящего леса путь пролегал через поляну. Да, там, в густом лесу, они будут чувствовать себя в безопасности даже средь бела дня.

Антон, обеспокоенный необычной тишиной вокруг, огляделся по сторонам. Разморенный теплым утренним солнцем, он как-то по-детски потянулся. Петко то и дело прислушивался к шуму вспугнутых птиц. Мишел с нарастающей тревогой осматривал все вокруг. Чувствовалось, что он горит нетерпением поскорее встретиться с врагом. Он не раз уже представлял себе, как после первых же выстрелов выскочит на засаду, как побегут от него полицейские и как он, торжествуя, станет преследовать их.

Антон выпрямился, перебросил через плечо потрепанное пальто, взял в левую руку фляжку и тихо скомандовал:

— Идите строго за мной, и без разговоров!..

Тронулись как-то нехотя. Мишел то и дело вертел головой, видимо стараясь подавить страх. Неожиданно со стороны села до них донесся далекий, едва уловимый сигнал машины.

— Быстрее! Быстрее! — зашептал Антон.

Он вышел из леса и высоко поднял голову. В чистом голубом небе носились возбужденные птицы. Мягкий пух разбросанных редких облаков светился в лучах яркого солнца. Под ногами шелестела молодая трава, от нее исходил аромат свежести, цветения и весны. Шли молча, настороженно, понимая, насколько обманчивой может быть иногда тишина. Антон обернулся. Петко нес свой карабин, как пастуший посох, а Мишел сжимал в руке маленький ненадежный дамский пистолет.

Стали спускаться по поляне ниже. Антон шел первым и первым увидел на тропе сапоги и сбоку от них сидящего на траве полицейского. На его широко расставленных коленях лежала винтовка.

Полицейский, до которого оставалось всего несколько шагов, смотрел на идущих со стороны леса партизан широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Только за мной!.. Ни влево, ни вправо! — крикнул Антон, но не остановился. Глядя в помутневшие от страха глаза полицейского, юноша понимал, что одно неосторожное движение — и пальцы полицейского автоматически нажмут на спусковой крючок винтовки.

Антон шел вперед, не отрывая пристального взгляда от полицейского. А тот, как загипнотизированный, поднял свои сапоги и поставил их в сторону, чтобы не мешать идущим. Пропуская вперед себя Петко и Мишела, Антон старался не сводить глаз с полицейского.

На шее Петко вздулись жилы, лицо Мишела побледнело. Антон знал, что человек перестает бояться, когда переживет настоящий страх. Сейчас один неверный шаг мог стоить жизни этому черноглазому кудрявому парню с длинной, как у ребенка, шеей. Мишел впервые встречался лицом к лицу со смертью!

Не сводя глаз с перепуганного неожиданной встречей полицейского, Антон лихорадочно соображал: «Раз этот дозорный спокойно и открыто сидел у тропы, значит, он выслан далеко вперед и поблизости нет противника. Сейчас нужно как можно быстрее миновать овраг и выйти к опушке…»

Пятясь, Антон едва сдерживался, чтобы не крикнуть этому полицейскому: «Ведь ты тоже бедняк! Вон из-под куртки-то виднеется рваная рубашка!» Антон понимал, что это вряд ли подействовало бы на полицейского: ведь в полиции этих людей превращают в зверей, в безрассудных убийц.

Поляна кончилась. Мишел соскочил в овраг и быстро двинулся в нужном направлении. Петко тяжело бежал следом, то и дело оглядываясь.

— К лесу!

Антон, стоя на краю обрыва, продолжал держать под наблюдением полицейского, чтобы прикрывать своих товарищей до тех пор, пока они не достигнут опушки леса. Вот Петко и Мишел добрались до первых деревьев. Они поступили правильно, что ползком преодолели метров двадцать открытого участка. Наконец они оказались возле дуба с раздвоенным стволом… Пора! Антон спрыгнул вниз, и в тот же миг над его головой просвистела пуля и послышался запоздалый крик полицейского:

— Держи их! Держи!..

Чтобы отвлечь внимание от своих товарищей, Антон пополз в противоположном направлении. Там, где уже находились Петко и Мишел, стрельба становилась редкой: огонь вели из винтовок человек шесть. Здесь же строчил пулемет, не давая поднять головы. «Ребята непременно должны вырваться из западни», — подумал Антон. В этот момент над лесом разнесся крик:

— Убит!..

Однако после трех-четырех винтовочных выстрелов вновь послышался тот же голос:

— Куда-то делись они, господин начальник!..

Антон присел на корточки, положил рядом пальто и, открыв фляжку, выпил несколько глотков воды. Через некоторое время раздался все тот же крикливый голос:

— Так точно, господин начальник! Как только увидел их, сразу же выстрелил. Они залегли и стали вести ответный огонь!..

Антон выглянул из укрытия. Наверху стоял офицер в голубой пелерине и с серебряным кортиком. Он спокойно выслушал полицейского и направил в сторону леса, куда ушли Петко и Мишел, группу людей. У Антона застыла кровь: ведь его товарищи были еще неопытны. Он уже представлял себе, как Мишел, этот добрый парень с блестящими большими черными глазами, поднимется во весь рост и пойдет на противника со своим игрушечным пистолетом. А враг умеет и знает, как убивать.

Антон выстрелил туда, откуда доносились голоса. Кто-то глухо застонал. Попал. Значит, много там их скопилось. Послышался топот сапог, раздались команды. Сейчас они сначала расправятся с ним и только потом кинутся преследовать Петко и Мишела, но товарищи уже успеют удалиться от этого огненного котла.

Три полицейских появились перед Антоном, и настолько внезапно, что тот не успел даже направить на них пистолет. Не совсем еще уверенные в успехе, они беспорядочно закричали:

— Сдавайся!

— Брось гранату в сторону!

— Руки вверх!

— Брось пистолет на землю!

Антон понимал, что неожиданность встречи тоже вывела их из равновесия и напугала не меньше, чем его. В то же время ему было ясно и другое: если он попытается скинуть пистолет, его моментально уничтожат. Преимущество было на стороне полицейских: они уже держали указательные пальцы на спусковых крючках своих винтовок, направленных на Антона. Не поднимая пистолета, юноша выстрелил в землю. От испуга полицейские повалились на землю, а партизан, воспользовавшись их замешательством, покатился вниз, на дно оврага, не выпуская из рук пальто и фляжку. В то же мгновение на том месте, где только что находился Антон, глухо разорвалась ручная граната, поднялись фонтаны земли от пуль.

Антон притаился в кустарнике. Немного успокоившись, стал решать, куда отходить. Противник перекрыл путь к большому лесу. Со стороны поляны и вырубки никого не было видно. Но это была ловушка, Антон хорошо понимал это.

— Господин начальник! Нашел убитого… в кепке…

От горя Антон уткнулся лицом в землю. Он не знал настоящего имени своего товарища. В отряде его назвали Петко. Наверное, у него есть дети. Антон вспомнил: на безымянном пальце правой руки Петко носил позеленевшее медное обручальное кольцо. Антон не успел узнать ни его характера, ни того, о чем он мечтал и что ненавидел. В глазах Петко всегда светилась доброта и неистовая жажда жизни. «Убит! Наверное, его настиг выстрел снайпера или задела шальная пуля. Какое это имеет значение? Почему я допустил это? Может, вчера вечером я не все предусмотрел на сегодняшний день? Или нужно было принять другие меры при встрече с дровосеком?..»

Антон оторвал голову от земли и испугался собственных мыслей. «От ветра… Нет, я не плачу… — подумал он.

Сквозь слезы юноша увидел перебегавшие к лесу фигуры в синих мундирах.

«Мишел жив! Этот парень должен уйти. Он быстрее, энергичнее… — Антон внимательно пересчитал патроны: двадцать восемь. — Хорошо, хватит. Пусть больше стреляют они…» Полицейские поливали огнем по всему оврагу. Юноша прислушался, и неожиданно до его слуха донеслось чье-то распоряжение:

— Гранаты! Давайте сюда гранаты!

Антон спустился еще ниже, на самое дно оврага, и в следующий миг увидел, что его прежнее укрытие оказалось в дыму и огне. Оставаться здесь было бы бессмысленно. Кольцо вокруг его укрытия сжималось. И Антон, будто его прикрывали огнем, быстро вылез из оврага в двадцати метрах от вырубки и побежал через поле.

Враги заметили юношу, когда тот пересекал островок дубовой вырубки. Это был опасный участок. Антон знал это, но он знал и другое: если полицейские быстро расправятся с ним, то Мишел наверняка не успеет запутать следы и вся эта вражья свора бросится за ним в погоню.

Дубовая вырубка занимала около тридцати декаров. Из пней поднималась молодая поросль высотой почти до груди, а кое-где и выше. Полицейские могли спокойно прочесать этот участок, и Антон уже слышал, как подавались команды развернуться в цепь и начать окружение. Полицейского начальника, очевидно, все это раздражало, и он со злостью кричал:

— Действуйте внимательно!.. Приказываю взять этого дурака живым!..

Это был тот самый полицейский начальник, которого Антон не застрелил благодаря неожиданно появившейся девочке. Сейчас они вновь оказались друг против друга, но между ними теперь не было того ребенка, а только подкрадывающиеся полицейские да безучастные пахучие заросли. А может, и не безучастные? Ведь лес может укрыть, спасти…

— Всей роте оцепить лес!.. Все сюда, сюда!.. — командовал полицейский.

Антон прикидывал: значит, за Мишелом никто не пошел. Полицейские, очевидно, рассуждали очень просто: лучше схватить этого партизана, попавшего в ловушку, чем гнаться за другим, который уже полчаса как двинулся в неизвестном направлении. Антон присел. Пока полицейские не начали прочесывать лес, Антон проверил пистолет, осмотрел и протер каждый патрон, чтобы не произошло осечки, приготовил ручную гранату. Вспомнил о кусочке сахара в кармане пальто, нашел его и съел, чтобы хоть немного восстановить силы.

Антон привстал на колени. Сзади прикрывал его высокий огромный пень с множеством торчавших из него упругих веток, покрытых мягкими темно-зелеными листьями. Преследователи находились метрах в пятидесяти, и Антон хорошо слышал раздававшиеся команды и распоряжения полицейских.

Антону казалось, будто его окружает свора псов. В голове у него все перепуталось. Перед глазами вставали изможденные лица товарищей, обессилевших от истощения. Вспомнился вдруг старик Коста, который вел груженного хлебом мула, обходя все засады и посты…

Антон понимал, что он и его товарищи со своим оружием не могли противостоять этим продажным, беспринципным типам, но он знал и верил, что ярость полицейских обязательно разобьется о преграду, воздвигаемую на их пути силами добра.

В памяти воскресали обрывки пережитого. «Иди, мать, иди, причащайся!.. Отец молчит, значит, согласен. Вот тебе два гроша, купишь свечи… Ах ты, осел, зачем испортил бритву?.. Пана, пойдешь на базар, купи мне булочку!.. Иван, иди сюда! Это ты разбил стекло у дяди Ангела? Ступай проси у него прощения!..»

«…Здесь о прощении не может быть и речи. Здесь вина искупается кровью. Поверят ли те, кто будет жить после нас, как тяжело приходилось сознавать свое бессилие, хотя справедливость и была на твоей стороне?..»

Антон прикидывал: выстроенные в цепь полицейские вот-вот тронутся прочесывать кустарники; ему предстоит кого-то из них убить, затем бросить гранату и через образовавшуюся брешь вырваться из кольца своих преследователей…

Раздавались последние команды, Антон поднял голову. В небе ярко светило солнце. В воздухе разливался пьянящий терпкий запах дуба. Слабо затрещали ветки: это черепаха тащила свой дом. Когда весь мир раскрывается в весеннем кипении и неудержимо обновляется, будущее кажется неясным, как пожелание. Антон оставался спокойным, хотя внутренне был напряжен как пружина.

Полицейские двинулись вперед. В этот момент юноше почему-то припомнилась старая детская песенка про Ивана, которому все кричали, что пора вставать. Эта незатейливая песенка так и вертелась на языке, хотя Антон внимательно следил за приближавшимся противником.

Перекликаясь, полицейские шли медленно, с интервалом примерно в десять шагов. Под сапогами трещали сучья, шуршала листва.

И вдруг Антон увидел перед собой не полицейского, а обыкновенного крестьянина в поношенной военной фуражке. Это был полевой сторож. От досады юноша закрыл глаза. Весь его продуманный до мелочей план действий летел к черту. Нажать на спусковой крючок? Но кого убьешь? Бедняка! И зачем он только направился сюда с этой винтовкой? Почему не остался в селе?.. Моментально созрело новое решение. Сельского сторожа придется, конечно, убить, но только если он сам накличет на себя беду. Если полицейская машина настолько перемолола этого скромного бедняка и превратила его в бездушное существо, способное лишь убивать, не мучась угрызениями совести, то такой никому не нужен…

Антон решил: если сторож увидит его, он даст ему знак молчать, и пусть этот человек сам выбирает, на каком свете ему оставаться. Юноше страшно хотелось пить, но вода во фляжке уже кончилась.

Сторож был небритый, бледный, с ввалившимися щеками. Он не обшаривал вокруг себя и двигался так, будто шагал по раскаленному углю: он боялся как тех, кто шумел справа и слева от него, так и того, кого они искали. «Хоть бы у тебя выдержали нервы! Хоть бы ты со страху не совершил предательства…» — думал Антон.

Когда сторож очутился в двух шагах от Антона, юноша дал ему знак молчать. Увидев направленный на него пистолет, сторож повернул голову в сторону и крикнул:

— Господин старший полицейский, может, будем обедать?! Уже пора, есть хочется…

И двинулся дальше. От него пахнуло кислым потом, мелькнули заплаты на коленях шаровар. Блюститель царского закона шагал босиком: его единственные царвули[18] висели за поясом.

Теперь цепь полицейских шумела за спиной Антона. Обернувшись, он увидел, что полицейский начальник, спасаясь от жарких солнечных лучей, спустился на самое дно оврага. В небо поднялись потревоженные птицы.

Прочесав дубовую вырубку, полицейские ни с чем вышли на поляну, немало удивляясь тому, что двигались плотной цепью, а никого не обнаружили. Офицер молча лег за пулемет и длинными очередями прошелся по кустам. Примеру начальника последовали и остальные полицейские. Поднялся невообразимый грохот. Все куда-то бежали, стреляли, бросали гранаты. Град пуль вздымал фонтанчики земли около дубовых пней, на голову Антона сыпались сбитые ветки. Юноша лежал, широко распластавшись, зарыв руки в теплые листья. Сейчас требовалось одно — плотно прижаться к земле и не двигаться.

Антон слышал, как противник расставлял посты, как повар разливал чорбу, как звякали солдатские кружки. Солнце вскоре зашло. Потом Антон услышал команду окружать лес, чтобы с прибытием подкрепления вновь прочесать его.

Когда совсем стемнело, Антон решил попытаться выйти из западни. Тишина леса настораживала. Часовые щелкали затворами автоматов и громко кашляли, чтобы слышать друг друга. Антон медленно полз, тщательно ощупывая каждую пядь земли. Когда выполз на поляну, подождал, пока не убедился, что его никто не заметил в складках местности. Надо было спешить: утром обязательно придут полицейские с собаками — и тогда все будет кончено.

Часовые не стояли на месте. Они время от времени подходили друг к другу и вновь расходились. Антон, подождав, когда ближайший к нему часовой удалился, пополз по открытому участку. Ему пришлось выжидать так несколько раз. Наконец он достиг ближайшего холма. Здесь присел, немного передохнул и стал надевать ботинки. Окружающий лес Антон знал как свои пять пальцев.

На условленном месте сбора никого не оказалось. А ведь Мишел должен был ждать его здесь! Неужели и его убили? Антон задумался. Терять друзей страшно! Юноша рывком поднялся и направился к дубовой вырубке, где совсем недавно его поджидала смерть. Увидев полицейского на опушке леса, он остановился.

Если Мишел ранен, утром собаки сразу же нападут на его след. Нет! Он должен обязательно найти своего товарища еще ночью! Он поищет его там, где они шли с Петко по оврагу, а потом возле леса…

Идти становилось все тяжелее: ноги не хотели слушаться. Но этот путь нужно было обязательно пройти, поскольку завтра начнется погоня за черноглазым парнем, который так по-детски спрашивал:

— Товарищ Антон, а в праздник трудящимся преподносят цветы?..

Цветы! Огромная ночная поляна, озаренная лунным светом. До нее он добрался быстро, хотя дорога показалась ему такой же тяжелой, как и от низины до Елтепе.

Антон остановился. На опушке леса кто-то лежал. Человек! Антон залег, вытащил пистолет и тихо подал условный знак. Никто не ответил. Юноша пополз, готовый встретиться с любой неожиданностью. Вскоре он увидел, что на траве лежит Петко с неестественно откинутой головой.

Антон приподнялся, посмотрел на мертвенно-бледное лицо Петко, расстегнул ему рубашку и приложил ухо к груди. Может, сердце еще потихоньку бьется? Антон вспомнил, что Алешу ранило пятью пулями, но он продолжал ползти и вышел из окружения. Потом его подобрал Благо, но Алеша скончался у него на руках. Однако Петко был мертв. Антон понял это, ощутив холодную грудь товарища. Антон встал и быстро направился в лес. «Как нелепо умирать! А эти полицейские, избивающие людей до полусмерти, еще кичатся своей храбростью! Не понимают, что насилие лишь еще больше ожесточает народ!.. А Мишел? Где он может быть? Раз не прибыл на место сбора, значит, что-то его задержало, помешало ему…»

Антон остановился и осмотрелся по сторонам. Нет, Мишел не мог уйти в другом направлении: он хорошо знал эту заросшую тропу возле леса. Антон вновь зашагал вперед, думая лишь о товарище. «Не может быть, чтобы он погиб. Это невозможно!» В кустах пробежала лисица, вспорхнула испуганная птица. Можно ли не почувствовать присутствия человека? Комиссар Димо говорил: «Кто ищет, тот найдет…»

Антон опять остановился и прислушался. За черным стволом старой поваленной сосны кто-то учащенно дышал. Да, это был человек. Антон подал условный сигнал и, не дожидаясь отзыва, поспешил вперед.

— Товарищ Антон! — простонал Мишел, увидев своего командира.

Антон поднял на руки раненного в ногу Мишела и долго глядел во влажное от слез и сияющее от радости лицо юного партизана.

— Ведь не так уж и страшно было, правда?..

Глава четвертая

ВОЛК

Антон остановился и прислушался. Дул легкий ветерок, который казался юноше холодным дыханием снежных вершин, величественно возвышавшихся вдали. Дорога шла вверх среди балканских сосен, тихо шумевших на ветру. Вдали, над Родопами, горизонт медленно отодвигался и расширялся, а здесь над головой Антона плыли низкие облака, и юноша с нетерпением ждал, когда они рассеются, чтобы лучше были видны окрестности. Ему все время хотелось присесть и передохнуть, но он опасался погони.

В душе Антона уже улегся страх от столкновения с внезапной засадой, — в какой уж раз за минувшую зиму ему пришлось пережить это! — но сердце еще учащенно билось.

«Ясно, что в селе есть предатель. Иначе откуда полиции стали известны место явки и пароль? И как это мне удалось спастись?» Он отчетливо припомнил все: и мокрое глинистое поле, и кустарник, и темный овраг, куда должен был прийти ятак. Шли они втроем друг за другом — Гецата, Чавдар и он. Ночь стояла светлая, как день. Предательски светила луна, и от фигур партизан по полю тянулись длинные тени. Они шли по меже, не подозревая никакой опасности. Антон шагал уверенно, держа в руках карабин: одно лишь легкое нажатие на спусковой крючок — и враг будет сражен огненным свинцом. Оставалось пройти около тридцати шагов до кривой вербы, названной людьми Божьей. Возле нее должна была состояться встреча. Будто что-то почувствовав, Гецата остановился, подождал немного и тихо подал условный сигнал. Со стороны вербы ответили точно, как было условлено. Все трое бодро тронулись вперед, и в это мгновение со всех сторон блеснули языки пламени из стволов автоматов. Гецата упал как подкошенный. Чавдар успел сделать два выстрела, а затем медленно опустился на землю. Антон залег в неглубокую ямку.

— Конец нам! — прошептал он и огляделся по сторонам. Его взгляд остановился на Чавдаре. Тот лежал неподвижно, широко раскинув руки и поджав под себя ногу. Гецата не стрелял.

«Ну и что теперь?» — подумал Антон. В этот момент напротив кто-то поднялся, за ним — второй. Юноша прижался ко дну спасительной ямки и стал напряженно вглядываться в лица противников. Один из них оказался уже знакомым Антону полицейским начальником, а рядом с ним дрожал, наверное, предатель. А предатель ли он? Антон знал искусство полицейского «говорить» с арестованными: он прошел через его руки.

Удивительно! Откуда только у человека берутся силы подавить в себе страх, чтобы с невероятной энергией бороться за жизнь? Карабин как-то сам собой подался вперед, и Антон, не отрывая взгляда от полицейского в темной шинели, прицелился. Тот в этот момент остановился возле Чавдара и сапогом пнул его руку.

Антон даже не услышал собственного выстрела, но ясно увидел, как полицейский отпрянул назад, инстинктивно поднес руки к лицу и рухнул навзничь. А юноша тем временем, вскочив на ноги, быстро побежал вниз. Он не помнил, как очутился в овраге. Слышал только доносившиеся выстрелы, крики и топот сапог… Преследуемый полицейскими, Антон не останавливался и вовремя успел выйти на единственную и еще свободную тропу в горы.

Стрельба становилась все реже и вскоре вообще затихла. Антон почувствовал, как вспотевшую спину охватывал холод. Надо было остановиться, перевести дыхание и оглядеться. Ему очень хотелось свернуть к Брезнице и обогреться возле теплого домашнего очага, но он не сделал этого. Антон то и дело поглядывал в сторону расположенного слева от него леса: если группа полицейских успела перевалить через вершину и спуститься к мельнице, то путь отхода для него будет закрыт.

Поднявшись высоко в горы от места засады, Антон присел отдохнуть. Он отчетливо вспомнил, как, неожиданно услышав выстрелы, упал на землю и, почувствовав боль, попытался проверить, не ранило ли его, как до него сквозь стрельбу донеслось распоряжение Гецаты: «Принять влево и назад!..»

И вот теперь, успокоившись и оценивая случившееся, юноша окончательно понял, что им руководил не страх, а скорее инстинкт самозащиты.

А товарищи? Мог ли он помочь им? Нет! Их сразило с первых же выстрелов. Теперь оставалось только одно — мстить за погибших. И когда придет победа, а она придет непременно, никто не поверит слезам преступников… Их будут судить везде — и на селе, и в городе…

Антон прислушался. Было тихо. Он мог еще немного отдохнуть.

Бай Михал… Нет, не может быть, чтобы за его помыслами скрывалось что-то нечистое. Но почему такими чужими показались тогда его слова?

— Почему говорят о народе как о чем-то целом? — запальчиво спрашивал бай Михал на одной из встреч. — Народ — это и полицейские, и сборщики налогов, и старосты, и попы, и учителя, и торговцы табаком, и бакалейщики, и министры, и фельдфебели, и подпоручики, и сторожа… Народ — это не единое целое. Народ — это не только те, кто окапывает табак на плантациях. А предатели? Ведь многие из них вершат черные дела, потому что убеждены в своей правоте! Кто, например, сможет разобраться в преступлениях капитана Николчева и осудить его? Никакой народный суд не сделает этого! Когда победим, будем вершить суд там, где нас застанет победа…

Бай Михал говорил о победе, а сам позволил этим людям, которых ненавидел и недооценивал, поймать и избить себя. Если б не избрали новый околийский комитет партии и его секретаря комиссара Димо, создалось бы очень тяжелое положение.

Антон встал, собираясь идти, но в этот момент где-то совсем близко раздались голоса. Юноша залег и вскоре увидел слева двух проходивших женщин. Значит, там была дорога… Антон прислушался и сразу разобрал их несложный разговор.

— …Ничего не могла купить! Староста не дает записки, а без нее талоны ничего не значат!

— Ну а разве ты не слышала? Он привез с собой распутную женщину из Хисарски-бани. На ней всякие вещи, купленные без талонов. По вечерам, ни от кого не таясь, он ходит к ней.

— А кто она?

— Да новая учительница… А жена его горькими слезами заливается…

— Вот нагрянули бы ночью партизаны да и отсекли бы ему голову!

— Подожди, отсекут и ему голову. Не беспокойся… На днях из армии приезжал в отпуск мой сын. Он рассказывал, что головы уже летят одна за другой. Еще немного осталось ждать, дойдет очередь и до нашего…

Антон двинулся в путь. Он стал подниматься выше в горы, стараясь избегать встреч с возвращавшимися с полей крестьянами. Случайно услышанный разговор и все пережитое от внезапного столкновения с врагом вызывали рой мыслей. Антон вспомнил, как он с Гецатой посещал ремсистов в селах, вспомнил их вопросительные взгляды, обращенные к Гецате — секретарю околийской организации РМС. И сознание того, что Гецаты уже больше нет, отдавалось острой болью в сердце. Антон думал о том, как будут переживать товарищи, когда узнают, почему не состоялась встреча. Юноша испытывал страх за ребят, которых знал лишь в лицо, поскольку их имена держались в тайне. Ну а если ему и были известны некоторые имена, то он старался поскорее забыть их. Связь поддерживал с ними Гецата. А теперь?.. А вдруг Гецату ранило и его схватили полицейские? Антон знал, что от Гецаты в околийском полицейском управлении не добьются ни слова. Кто же теперь будет поддерживать связи? Кто займет место Гецаты как секретаря в этот трудный период? А что, если постигшая их беда окажется непоправимой? Сможет ли кто другой заменить Гецату?

Выходило, что Антон впервые оценивал своего друга. И его поражало, как сильно был перегружен Гецата. Рабочий-табачник, он с юных лет занимался организацией молодежи в селах. Его никто не обязывал. Он сам выбрал эту дорогу и был предан своему делу. Его личная судьба была неразрывно связана с судьбой народа… На место погибшего встанут другие! Незаменимых нет, не так ли? А правда ли это?.. После гибели Мануша в отряд пришли тридцать восемь новых партизан. Тридцать восемь бойцов заменили его. А смог ли кто из них или они все вместе по-настоящему заменить его? Где проходил Мануш, сразу налаживались связи с ятаками, оживлялась работа организаций. Он не только сам носил огонь в своем сердце, но и обладал способностью зажигать его в сердцах других. А Радко? Когда он погиб, его заменил Владо. Отряд вновь обрел командира, но операции прекратились. И так продолжалось до тех пор, пока из штаба не прислали нового человека. Выходит, бывают и незаменимые люди. Ведь каждый человек несет в себе что-то сугубо индивидуальное, неповторимое. Стоит ли тогда рассуждать о всеобщей заменимости? Заменит ли кто Гецату и его ум, сердце?..

— Ум — это дар природы! — сказал однажды комиссар Димо. — И этот дар неповторим. У него нет двойников!

Димо был поразительно спокойным, скромным, застенчивым и обаятельным человеком, но никто никогда не осмеливался подумать, чтобы одолеть его в споре. У него была железная логика. Свой опыт он подкреплял теорией. Его гуманность покоряла всех. Свою личную боль и личные чувства Димо подчинял интересам огромной работы. Да, Димо даже самые опасные операции называл просто работой…

Сторонники теории заменимости, вероятно, руководствуются чувством зависти. А ведь зависть незаметно может перерасти в злобу, а затем и в ненависть, от которой до предательства — всего лишь один шаг…

Снег падал при полном безветрии. На востоке светлело. Небо в той стороне очищалось от облаков. Антон устал и едва передвигал ноги. Он поднял голову: с неба белой пеленой медленно падали миллионы снежинок. Они действовали успокаивающе, заставляя думать, что все уже прошло и все будет хорошо…

Отсюда начинался скалистый горный массив. Старые балканские сосны упирались в подножие скал. На дне обрыва бурлила река. Месяца два назад Антон был здесь. Внизу шумело старое колесо водяной мельницы, где работал старик Иван. Антон уже хотел было подать условный сигнал, но в лесу вдруг раздался выстрел. Юноша побежал наверх и спрятался в пещере. Когда наступили сумерки, он спустился к мельнице, но там никого не нашел.

Антон знал, что при хорошей видимости с этих скал можно участками просматривать дорогу, ведущую к мельнице. Вершина горы была сравнительно открытой, а за нею простирался лабиринт скалистых порогов, ложбин и бурелом. Дальше начинался дремучий, почти непроходимый лес. Там пролегли тайные тропы к месту расположения отряда.

Юноша услышал голоса, затем эхом отозвались выстрелы. Над головой просвистели пули. Антон присел на корточки и огляделся. Внизу, примерно в километре отсюда, сквозь белую мглу он различил какие-то фигуры. У него оставалось слишком мало времени для размышлений, и ему, естественно, хотелось, чтобы преследователи пошли в другом направлении. Однако, разглядывая местность, Антон понял, что, если они пойдут к вершине горы со стороны скалистого склона, у них будет только один путь — через сожженную овчарню.

Антон прикинул, через сколько времени сюда прибудут полицейские. Огляделся. Снег продолжал падать. Юноша решил, что ему лучше всего укрыться где-нибудь в скалах с их бесчисленными пещерами и расщелинами. Там его не смогут достать ни жандармы, ни собаки-ищейки.

Выбирая себе убежище, Антон понимал, что прятаться в глубоких пещерах со сложным лабиринтом ходов и выходов опасно, так как их все же знали многие люди. Однако нельзя было оставаться и в мелких, почти плоских расщелинах, поскольку тогда пришлось бы фактически находиться под открытым небом, а уверенности в том, что он успеет до наступления ночи выйти к лесу, у него не было. Охваченный тревогой, он быстро осматривал скалы в поисках убежища, стараясь даже припомнить то, что говорили на уроках геологии. Одновременно он непроизвольно подсчитывал, сколько у него осталось патронов для пистолета и карабина.

Наконец Антон остановился перед одной пещерой, вход в которую был совсем незаметен, поскольку его прикрывали две свалившиеся сверху гранитные глыбы, поросшие стелющимся кустарником. Из этой пещеры просматривались все плато и часть нижнего и верхнего участков дороги, ведущей к лесу напротив.

Снег продолжал валить густыми хлопьями, и через некоторое время следы Антона замело.

Девять вооруженных автоматами и гранатами жандармов уже были совсем близко. До него доносилась их тяжелая поступь. Однако чувствовали они себя неуверенно. Вероятно, их пугала царившая вокруг тишина. Они обошли овчарню и остановились возле полуразрушенной стены. Тщательно осмотрев все вокруг, жандармы разбили возле этой стены палатку и развели костер. Было ясно, что жандармы намеревались сделать здесь привал.

Неожиданно для себя Антон задремал, но тут же с испугом проснулся. Вспомнилось вдруг, как в Лыках, около Шоколаревой мельницы, его спрашивали:

— Верно ли, что князь Кирил, видя, что ему будет жарко, приготовил себе самолет с двумя летчиками для побега в Германию?..

— А правда ли, что русские перед наступлением сначала обстреливают немецкие окопы какими-то странными пушками, а потом пускают в ход танки? — перебив своего товарища, торопился спросить другой парень с блестящими глазами.

— А верно ли, что Сталин вызвал к себе болгарского посланника в Москве и сказал: «Господин, возвращайтесь в Софию и сообщите регентам, чтобы они попросили прощения, а иначе я выделю сто дивизий с танками и направлю их в Болгарию!»?

— А правду говорят, будто около Папаз-Чапры приземлился русский самолет и привез вам горные орудия?..

— Товарищи, князь Кирил все еще крепко держится за немцев и жандармов, — объяснял Антон членам РМС в Лыках, Тешово и Гайтаниново на инструктивном совещании. — Однако это кажущаяся стабильность! О приземлении самолета на Папаз-Чапре я ничего не знаю. Возможно, пока мы ходили в села, он и привез орудия, но тогда это очень хорошо. Что же касается болгарского посланника в Москве, то его действительно вызывали в Кремль и предупредили. Это правда, товарищи!.. И от нас сейчас требуется активизировать наши действия…

Усталость давала себя знать, и Антон вскоре уснул.

Сколько он спал, не помнил, но когда проснулся, то не сразу смог открыть глаза: искрящийся на солнце снег слепил. Первое, что увидел юноша, когда привык к яркому свету, были парившая над противоположным склоном большая птица да поднимавшийся столб серого дыма от разведенного жандармами костра. Значит, враг готовил засаду, или, точнее, далеко вперед вынес сторожевой пост подразделений, намеревавшихся блокировать этот район. А юноша думал, что жандармы шли по его следу…

Антон взял карабин и, уперевшись в скалу, направил его дуло в сторону врагов. Целиться было удобно, как будто оружие поставили на прицельный станок, и партизан мог спокойно взять на мушку любого жандарма. Однако Антон тут же подумал: «Хорошо, предположим, я уничтожу одного, двоих и даже всех девятерых. А если придут сюда другие жандармы?..» Поколебавшись, он с досадой произнес:

— Черт с ними! Пусть пока живут!..

Ощущение холода, которое Антон испытал, глядя на падающий снег, постепенно исчезло, и теперь юношу лишь слегка знобило. Это бывает, даже когда просыпаешься в родном доме…

Антон спокойно наблюдал, как жандармы загребали снег, чтобы растопить его для чая. Он ощущал далекий запах дыма, и стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставал образ матери. Он, как наяву, видел ее волосы, синие вены на руках, бледное лицо, ее глаза. Он знал, что избранный им путь страшил мать, но она все же надеялась увидеть его живым: ведь она уже потеряла двух сыновей.

— И все-таки я не понимаю, зачем потребовалось убегать из родительского дома и умирать в горах? — говорил старший брат матери, пришедший утешить ее в горе. А мать воплощала собой страдание всех матерей, в том числе и своей матери, которая видела, как под вой зурны и стук барабанов изверги из орды бея Рифат насадили на колья головы ее отца и мужа.

Мать Антона всей душой ненавидела тех, кто думал только о том, как бы не потерять свой жалкий кусок хлеба, людей с мелкой душонкой, которые выдвигали этот единственный аргумент, чтобы оправдать свою трусость. Мать Антона была до конца правдивой и оставалась верной врожденному чувству гордости и справедливости.

— А зачем им этот пустой дом? Ведь они видят вокруг себя лишь одну неправду! — ответила она.

— Ты будто и не мать! — упрекнул ее брат. — Ты даже не плачешь по своим детям!

— Сколько можно плакать? Пусть плачут те, чьи дети умирают бесславно! Если хочешь знать, я и Ивана пошлю к партизанам в лес!..

Почувствовав запах дыма, Антон вспомнил о еде. В наружном кармане его пальто вместе с холодными патронами лежал кусок хлеба, а во внутреннем кармане находился неприкосновенный запас — завернутый в носовой платок бумажный пакет с пятью ложками муки и несколько кусочков сахара.

Метров четыреста отделяли вражеский пост от укрытия Антона — всего-навсего небольшая полоска запорошенной снегом земли, на которой стояли сосны. Царившую вокруг тишину нарушал лишь смех жандармов. Антон отчетливо различал их голоса и пытался даже угадать, кому из жандармов они принадлежали. «Вот этот жандарм, высокий толстяк с огромными ручищами, наверняка говорит гортанным голосом, — размышлял юноша, — а басом, вероятно, обладает вот тот худой, низкий, в накидке с поднятым воротником и с болтающимся на животе автоматом».

Эти жандармы вели себя настолько обычно и мирно, что, если бы никто не знал о совершенных ими злодеяниях, можно было бы поверить, подобно Цветинчеву, во всеобщую доброту людей. Жандармы продолжали смеяться над чем-то, и неожиданно до слуха Антона свинцовым эхом донеслось: «Убей его!» Очевидно, эти слова были обращены к кому-то другому, но они заставили партизана насторожиться.

Антон внимательно наблюдал за черными силуэтами жандармов. Лучи солнца высвечивали детали их формы — кокарды, знаки различия, пряжки на широких военных ремнях. От запаха подогревавшихся консервов у Антона свело живот. «Значит, уже время обеда», — подумал юноша. О себе он пока не беспокоился, надеясь на свой неприкосновенный запас. Правда, это были не консервы, но и на этих продуктах Антон предполагал немного продержаться. А в отряде, отрезанном от базы снабжения, партизаны вряд ли имели больше.

Один из жандармов что-то запел, и Антону сначала показалось, что эти обагренные кровью люди не способны петь. Когда же он узнал песню, ему очень захотелось, чтобы они замолчали и не оскверняли ее. Спокойные, покрытые снегом горы, крестьянские дома с блестевшими на солнце оконцами и дымящимися трубами, далекий шум размеренной жизни и пение полицейских — все это будоражило юношу и заставляло думать, какие меры предпринять, чтобы не умереть голодной смертью. У костра появилась новая группа жандармов: они сгрузили с мула мешок с продуктами и направились к соседнему посту. Это означало, что жандармы плотно блокировали прилегавший к селам район, и выпавший глубокий снег лишь удесятерял опасность быть обнаруженным врагом.

Полицейские подбросили веток в костер, и вскоре он запылал высоким красным пламенем. Пошла вторая половина дня, и юноша с тревогой осознавал, что оцепление поставлено надолго. «Может, — допускал он, — этот пост будет перемещен, поскольку с тактической точки зрения он поставлен не на месте и уязвим?» Если бы с Антоном находились по крайней мере еще два человека, тогда они могли бы ликвидировать этот пост. Но даже если бы противник и перенес оцепление ближе к селам, то положение Антона вряд ли бы изменилось. Враг наверняка организовал бы патрулирование с собаками, которые быстро вывели бы полицейских на след Антона, если бы он попытался уйти дальше в горы.

Бессмысленно было ругать и укорять себя за то, что он решил остановиться передохнуть и не сумел продолжить путь в отряд. Не имело смысла теперь считать потерянное время и гадать о положении в блокированных селах, поскольку он и его товарищи шли туда уже раскрытыми. Главное сейчас — это уцелеть, а еще важнее — проявить выдержку. У него не было никаких сомнений относительно того, почему враг оцепил именно этот район. Ведь за одну неделю партизаны провели здесь семь операций. В отряд прибыли еще тридцать четыре новых партизана, и все они были членами РМС. Антон непосредственно не участвовал в этих операциях, но вместе с Гецатой и Чавдаром он ходил по селам, организовывал встречи, передавал пароли. Все это, конечно, было связано с боевыми действиями отряда. Юноша мог представить себе весь масштаб деятельности своего отряда, всю сеть ятаков и их юных помощников, которые встречали партизан и тайно водили их от села к селу, от дома к дому. И Антон испытывал гордость, ту мальчишечью гордость оттого, что и его руку согревала холодная сталь пистолета, а в карманах позвякивали патроны…

Жандармы о чем-то говорили и весело смеялись хриплыми голосами. Но Антон знал этих людей и совсем другими. Он уже успел убедиться, что они не могут быть такими же, как он, как бай Атанас, который, растирая свои замерзшие руки и надевая обычно заткнутые за пояс рукавицы, не раз шутливо говорил Антону, когда тот валился с ног от усталости:

— Вот так-то, сынок, за справедливость надо страдать!..

Жандармы продолжали смеяться, но неожиданно сквозь смех Антону послышалось какое-то рычание. Юноша стал напряженно вглядываться, но с собакой никого не заметил. Смех не прекращался и переходил в хихиканье, а рычание и противный тихий вой животного раздались уже совсем рядом.

Рука Антона машинально потянулась к пистолету. В десяти шагах от партизана перед маленькой пещерой стоял огромный волк, словно не решаясь войти в нее. Острая, оскалившаяся пасть, стоячие маленькие уши. Антон встрепенулся. В сущности, волк вряд ли был больше своих собратьев, но юноша впервые видел этого страшного зверя так близко. Встретившись с остекленевшим, полным ненависти взглядом зверя, с грозно оскалившимися зубами, молодой партизан не отвел глаз и только тихо прикрикнул:

— Какой страшный!.. Хватит рычать! Если хочешь загрызть меня, то это тебе не удастся! Или ты думаешь, что я не убью тебя?..

Антон постепенно успокоился. В тот момент, когда он неожиданно увидел волка, в нем ожил извечный страх первобытного беспомощного человека. Но юноша был из племени сильных, рассудительных и хладнокровных современных людей! Внизу вновь раздался смех. И когда Антон попытался посмотреть вниз, он почувствовал на себе внимательный, оценивающий взгляд зверя.

Если бы был нож… Нет, маленьким перочинным ножом можно лишь карандаши точить. Один выстрел освободил бы его сразу от опасного соседства, но о стрельбе и речи не могло быть.

Партизан посмотрел по сторонам, но нигде не увидел оставленных волком следов на снегу. Значит, волк спал в соседней пещере? Антон огляделся. Едва ли этот осторожный зверь находился бы здесь, если бы почувствовал хоть малейшую опасность для себя…

Волк, очевидно, не намеревался убегать и продолжал стоять. Может, потому, что считал себя сильнее этого человека? Или как-то почувствовал, что, поскольку человек по соседству с ним не держит в руках оружия, не шумит, не кричит, а спокойно лежит в пещере, значит, он совсем другой, безопасный, даже миролюбивый?..

— Ну а если они нападут на твой след, не приведешь ли ты их с автоматами ко мне?

Волк спокойно посмотрел на юношу, а затем устремил свой взгляд куда-то вдаль.

— О чем думаешь? Сам виноват, что тебя отовсюду гонят.

Волк пригнулся и пополз в свое логово. Вскоре Антон увидел лишь его вытянутые лапы да время от времени поднимавшийся хвост.

Соседство человека словно не пугало зверя. Было ясно, что волк не боялся находившегося в пещере человека. Антону стало понятно, что волк сам отсюда не уйдет и не нападет, если не трогать его. Зверь будто позволил человеку, лежавшему в пещере, находиться в опасной близости от себя и сам остался в своем логове.

Занял свое место и Антон. «Ну и что теперь?.. Давай споем, Антон! Человек всегда остается человеком! — подумал юноша и улыбнулся, неожиданно почувствовав себя увереннее. — Зверь обычно выбирает такой уголок, где его вряд ли могут обнаружить. Это хорошо! Ну а дальше что?..»

Может, дня через три-четыре он попытается спуститься к Корнице. Неужели блокирование этого района будет продолжаться долго? Рисковать, однако, нельзя!.. Антон стал осторожно выбираться из пещеры. Волк неподвижно смотрел в одну точку, и Антон внимательно следил за выражением его глаз, за полуоткрытой сине-лиловой пастью. Зверь обернулся в сторону Антона.

— Ты понял, что я в опасности, не так ли? Ты почувствовал, что я скрываюсь? — спросил Антон, как будто волк действительно понимал его.

Зверь вел себя непонятно спокойно, хотя Антон и располагался поблизости от него. Видимо, инстинкт подсказал волку, что опасность может исходить прежде всего от тех, кто находился внизу, а не от преследуемого ими человека. Волк щелкнул зубами, тихо прорычал и, залезая глубже в свое логово, настороженно посмотрел на притаившегося Антона, словно боясь, что тот может вступить в сговор с теми, кто был внизу.

«Не беспокойся, куманек! — подумал Антон. — Я гораздо добрее к тебе, чем те, внизу. Представляешь, какими комплиментами они осыпали бы тебя? Ведь о тебе рассказывают отвратительные, страшные вещи. По легенде, самая жестокая в истории Римская империя была вскормлена волчьим молоком. Но если у волчицы оказалось больше сострадания, чем у тех, кто убил мать Ромула и Рема, и если она поделилась своим молоком с детьми человека — ведь это говорит не о жестокости…»

Антон лежал на спине, сжимая рукой пистолет. День тянулся невыносимо медленно. Наконец стали наступать сумерки, и на небе обозначались бледные звезды. Снег слегка посерел, а дальний лес окутался мягкой мглой в неуловимом свете восходящей луны. Внизу, около полицейского поста, дымился костер. Там уже произошла смена. Новые полицейские, по всей видимости, не отличались смелостью. Они чувствовали себя как-то неуверенно возле полуразрушенной стены и, укрывшись за натянутыми одеялами и полотнищем, оставили лишь одного часового ходить по обледеневшему снегу.

Наступила ночь. Юноша осторожно закутался в поношенный полушубок, сознавая, что ему не следует делать лишних движений: напротив светились страшные, холодные волчьи глаза. Сейчас волк не рычал, не был начеку. А может, он вновь оценивал, какая опасность исходила от этого безусого парня?

Антона клонило ко сну, но вдруг он заметил, как волк стал подкрадываться к нему. От испуга у юноши сильно забилось сердце, однако сознание работало четко и ясно: стрелять нельзя было ни в коем случае! Выстрел спас бы Антона от волка, но шум навлек бы много бед. Антон нащупал камень, который он присмотрел еще днем. Невольно подумал о первобытном человеке…

Волк остановился, посмотрел на партизана и вдруг, внезапно повернувшись, легко и бесшумно направился вниз. Вскоре послышались всплески воды: зверь стал переходить еще не замерзшую речушку. Но прежде чем исчезнуть во мраке глубокого оврага, волк постоял немного и вновь взглянул на пещеру…

Сон как рукой сняло, Антон дрожал не столько от холода, сколько от всего пережитого. Он ничего не видел перед собой, а когда глаза привыкли к темноте, стал различать темные силуэты полицейских возле горящего костра. Юноша начал растирать руки, разминать колени, пока не согрелся. И вдруг почувствовал головокружение. Может, это от голода и истощения? Оставался лишь один неприкосновенный запас. Придется привыкать к этим болям в пустом желудке. Антон попытался приподняться и встать на корточки, однако от слабости не смог. Он провел рукой по заросшему щетиной подбородку и с усмешкой подумал: «Совсем как Тодор Паница!..»

Так прошло пять мучительных и тяжелых дней. Голод не давал покоя. Юноша вспоминал, какой хороший хлеб отец давал в сочельник, как детей угощали домашней кровяной колбасой в васильев день и теплым вкуснейшим курбаном[19] в день святого Петра. В такие моменты Антону казалось, будто пещера наполнялась ароматом этих яств.

Снаружи волк опять грыз кости. Он обычно уходил на добычу около полуночи, пробираясь к лесу по камням, с которых ветер сдул первый снег. Антон внимательно наблюдал за зверем, как тот осторожно вышагивал, стараясь не оставлять своих следов. Возвращался волк на рассвете и, расположившись возле пещеры, начинал разделываться со своей добычей — то с зайцем, то с овцой. Слушая, как щелкают волчьи зубы, Антон думал о том, какой аромат стоял бы вокруг, если бы это мясо поджарить на огне, но об этом не могло быть и речи.

Неожиданно Антона осенила мысль убить волка и завладеть его добычей. Стрелять?.. В следующий же момент юноша услышал доносившиеся снизу голоса жандармов. Из села раз в день, а то и два раза прибывало до взвода полицейских, которые разворачивались в цепь и прочесывали местность. Уж не предатель ли сообщил им о возможном пути подхода к лагерю партизанского отряда? Наверняка предатель не все знал, иначе они тронулись бы к Кремену, а оттуда к Ванату… А если туда отправились другие? Не может быть, чтобы в лесу был только один пост… А может, лагерь обнаружен и теперь эти полицейские прочесывают окрестности, расправляясь с отдельными партизанскими группами? Раз в день на пост привозили на лошади продукты… Нет, он не будет стрелять в хищника, нельзя!

Волк беспокойно поглядывал на соседа, и в эти мгновения глаза его становились злыми. А можно ли вообще рассчитывать на дружелюбие зверя? Способно ли понимать животное? Почему волк не убежал, не испугался опасности такого соседства? Что удерживает волка здесь? Многолетняя привычка к месту, чувство собственности или личный район охоты? Волк обязательно ушел бы, если бы боялся соседа. Почему же он остался? А может, вид преследуемого человека настолько убедителен, что даже зверь начинает испытывать к нему сострадание?..

Антон выполз из пещеры и замер, ошеломленный: волк лежал, греясь на утреннем солнце, а в нескольких шагах от него на снегу розовели овечьи ребра. У Антона потемнело в глазах, голова его тяжело упала на протянутые вперед руки. Недоеденное волком мясо полностью овладело мыслями юноши. Но чтобы незаметно подползти к волчьей добыче, надо было дожидаться ночи. А солнце только что взошло. Хватит ли у Антона терпения дождаться конца дня? А может, попытаться уйти в лес по волчьим следам? Но разумно ли это? Ведь при таком оцеплении попытка выбраться из пещеры означала бы верную гибель. Однако оставаться здесь значило обрекать себя на голодную смерть. Как же быть с мясом?.. И Антон медленно пополз, плотно прижимаясь к земле и поглядывая то на палатку жандармов, то на розовевшее мясо. Внизу кто-то тянул песню, стучали посудой… Почуяв приближавшуюся опасность, волк встал на передние лапы и оскалился, потом предупреждающе зарычал, готовый броситься на человека. У Антона закружилась голова, по телу пробежал озноб. Зверь не хотел подпускать человека к своей добыче. Двигаться ли дальше? Голод неодолимо толкал Антона вперед, однако страх перед хищником останавливал человека. И все же Антон решил приблизиться еще на шаг, но волк зарычал, подполз к мясу и, схватив его острыми зубами, свирепо посмотрел на юношу.

У Антона пересохло в горле, перед глазами поплыли круги. Он вернулся в свое укрытие и лег на спину. Голова кружилась, в глазах потемнело.

Когда Антон пришел в себя, он совсем потерял представление о времени. Снаружи шел удивительно тихий, спокойный снег. Антон вновь выполз из своего укрытия. Волка не было. «Может, он спит?.. А спят ли волки днем?» — подумал юноша. У входа в волчье логово тоже никого не было, и партизан двинулся дальше, решив, что волк куда-то ушел, и надеясь хоть что-то найти съестное в его логове. Антон прополз еще несколько шагов и замер: в нос ударил запах мяса, но вокруг был лишь белый пушистый снег. Юноша осторожно ткнул пальцами в снег — они уперлись во что-то мягкое и липкое. Да, это действительно было мясо. Антон схватил его и быстро, нервно пополз назад. В следующее мгновение он обернулся и увидел своего опасного соседа.

Волк, вытянув вперед лапы, лежал у самого входа в свое логово и с любопытством смотрел на Антона. Если бы юноша не опасался находившихся внизу жандармов, он вскочил бы и из последних сил побежал подальше от этих сильных волчьих лап, от этих пронизывающих насквозь глаз. Однако волк вел себя спокойно: он зевнул во всю пасть и, повернувшись, скрылся в логове. Понял ли он, что его ограбили?..

Антон вполз в пещеру и долго лежал, пока не отдышался. Теперь можно было съесть последнюю ложку муки и сырое мясо…

Антон вскоре заснул, а когда проснулся, уже наступило утро. Он выбрался из своего укрытия и вновь увидел на старом месте волка. Зверь лежал уставший, а рядом с ним валялась растерзанная овца. Антону очень хотелось есть. Он никогда еще не испытывал такого голода.

Юноша приподнялся, насколько ему позволяла высота укрытия, и сделал шаг вперед. Волк лежал спокойно, с невозмутимым, покровительственным видом. Антон вспомнил, что звери приходят в ярость, когда кто-нибудь приблизится к их добыче, и остановился. Но мясо словно загипнотизировало его, и юноша не мог оторвать от него своего голодного взгляда. Антон попытался взять себя в руки. Когда же не будет его мучить это ужасное чувство голода? И в то же время Антон понимал, что скоро он даже не сможет подняться, так как силы уже оставляли его. Нельзя же только лежать, предаваться воспоминаниям и ждать какого-то чуда…

Волк лежал неподвижно возле своей добычи и внимательно смотрел перед собой своими круглыми сверлящими глазами. Зверь тяжело, с хрипом дышал. Но вот он отвернулся и поднял морду к небу.

Антон протянул руку и взял кусок мяса. Волк не пошевелился.

После еды юноша потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал острую боль в животе. Осмотрелся вокруг — волка поблизости не было. Полицейский пост продолжал находиться на том же месте. Антон растер снегом лицо — ему стало лучше. «И почему полицейские так долго задерживаются здесь?» — подумал юноша.

Глядя на дым костра возле полицейского поста, Антон невольно вспомнил погибших товарищей. В памяти отчетливо встали эпизоды прошлого. Вот возле околийского управления упал с простреленной головой незнакомый ему Сатовч… Вспомнил Антон, как на зеленевшем поле умирал Илия из Кремена. Вокруг пели птицы, наполняя небо сладкими звуками, от которых разрывалось сердце. Илия глубоко вздохнул, откинул голову и, вытянувшись, спокойно замер. Благо Анацети лежал в траве с открытыми глазами, которыми уже не видел ни людей, ни птиц, ни деревьев. Антон с болью в сердце вспоминал, как, раскинув руки, шагнул к дереву Мунчев и, повернувшись, медленно осел на прогретую весенним солнцем землю…

Антон зарыл лицо в снег. Хватит! Так много погибших! Боль утраты расслабляет человека. Слезами не вернешь погибших. Скорбь может воскресить их только в граните и мраморе, умытом дождем и снегом!..

Появился волк. Тихо падал густой снег, и эти двое, человек и зверь, видимо, ощущали близость друг к другу. К вечеру с гор подул сильный ветер, и вскоре все вокруг окутала мгла. Потом налетел снежный буран. Волк встал и не спеша направился в путь. Прижавшись к каменной стене, юноша смотрел на спокойно проходившего мимо его пещеры зверя, который даже не оглянулся на него. Волк осторожно двинулся к реке по каменистым склонам, с которых снег сдуло ветром. Зверь не хотел оставлять своих следов. Антону казалось, будто этим волк как бы показывает свою причастность к его судьбе и делает все возможное, чтобы полицейские случайно не обнаружили одинокого партизана. Юноше казалось, будто волк понимал разницу между своим соседом и теми, кто находился там, внизу, возле сожженной кошары. Антона очень тронуло, когда зверь остановился и поглядел в его сторону. О чем говорили его глаза? Антон долго смотрел ему вслед, пока волк не исчез в ночной тьме…

Рычание и хруст разгрызаемых костей разбудили Антона. Открыв глаза, он увидел у входа в пещеру своего соседа. Хищник с яростью вонзал зубы в добычу, прижимая ее к земле сильными лапами. Страх перед зверем у Антона уже прошел, уступив место теплой благодарности. Узнал ли волк, что в его отсутствие сосед взял кусок мяса? Ждет ли зверь, что юноша возьмет себе часть и этой добычи? Насытившись, волк удалился, и снова стало тихо. Антон вновь задремал…

Утром партизан опять увидел волка возле пещеры. Зверь казался ему спокойно лежащей огромной и доброй собакой. Волк жмурился и смотрел как-то доверчиво, смиренно, будто ожидая, когда человек возьмет свою долю мяса. Юноша не выдержал, помахал рукой и сказал:

— Доброе утро!.. Вот ты какой!.. Понял, кто там внизу, а?

Полицейские суетились, топали ногами, жались к костру, чтобы быстрее согреться.

Волк оскалился и стал страшным.

— Ясно, приятель! — произнес Антон.

Юноша еще раз с удовлетворением подумал, что волк действительно понимает его. От этой мысли на душе у Антона стало теплее. Он уже не боялся, что умрет голодной смертью: ведь волк принес мяса почти на целую неделю, а дальше Антон надеялся добраться до своих…

Около полудня зверь неожиданно поднялся и насторожился. Антон посмотрел в ту же сторону, куда уставился волк. Около полуразрушенной стены дымился брошенный костер, а по заснеженной тропе змейкой спускались к селу одиннадцать человек. Антон с радостью понял, что приходили разводящие и сняли пост. Значит, кончается блокирование этого района? Волк зарычал и глухо завыл вслед уходящим, затем спокойно улегся, положив морду на передние лапы, и задремал. Спал он долго. А когда пошел мокрый снег, волк встал, потянулся, немного постоял возле пещеры и куда-то направился. Однако, сделав несколько шагов, он остановился и посмотрел на вход в пещеру…

Антон лихорадочно соображал. Может, волк ждет его? Ведь сейчас самое удобное время скрыться отсюда! Юноша вскочил на ноги и быстро двинулся следом за волком. Зверь шел впереди, метрах в пятидесяти, и время от времени останавливался посмотреть, следует ли за ним человек.

Пробираясь к вершине горы, волк делал более продолжительные остановки, в течение которых напряженно смотрел по сторонам, стараясь определить, нет ли поблизости опасности. Дождавшись, когда юноша вышел на дорогу к старому лесу, волк быстро побежал вперед и вскоре скрылся во мраке ночи.

Медленно падал густой снег. Зима вступала в свои права.

Антон спешил по знакомой дороге в отряд. Где-то вдали прогремел выстрел, затем в небо взвилась зеленая ракета. Это полицейские давали сигнал отбоя. Через некоторое время тишину нарушил далекий волчий вой, а потом опять все затихло, и только слышался едва уловимый шелест ветра в ветвях деревьев. Юноша улыбался. Он шел, не чувствуя усталости. А снег все валил и валил.

Глава пятая

ПОЛИЦАЙ

Антон не останавливался, хотя у него не было сил бежать дальше. Казалось, ноги передвигались сами собой, против его воли. Он чувствовал, как колотилось сердце, готовое вырваться из груди. Эта неожиданная засада вывела его из себя, а потом охватил страх за судьбу товарищей. А что, если убили Бойко и Любу? Антон вспоминал, как это началось. Стрельба послышалась сначала слева, а затем впереди, со стороны хижины Хасана Грошарова. Он увидел, как Люба вскочила и бросилась вправо; затем застрочил автомат. Бойко стремглав кинулся к обрыву, выстрелил из пистолета и крикнул ему: «Действуй самостоятельно!» Потом все стихло.

Может, они успели скрыться? Место для засады было подобрано с расчетом. Правда, от первых выстрелов никто не пострадал. И вместе с тем… Антон вспоминал крики полицаев. Было похоже, что они кого-то нашли. Кого они обнаружили? Неужели Любу? Она неважно себя чувствовала, и они могли догнать ее. Или Бойко?

Антон остановился, прижался к скале и обернулся. Места засады не было видно. Он больше часа шел по реке, потом свернул в ее приток, который брал начало у каменной скалы. Лес стал реже. Здесь начинались безлюдные, покрытые инеем горные пастбища. Где-то в стороне, слева от водораздела, располагались загоны для скота, построенные македонскими пастухами.

Вдали послышался выстрел из карабина, а затем раздались автоматные очереди. Через десять минут все повторилось. Живы! Видимо, их преследуют… Кроме них троих, никто из лагеря не выходил. Удастся ли им уйти? Бойко быстрый, как олень, а Люба… Антону вдруг стало стыдно. Почему он не бросился к ней? Ведь она совсем девчонка! Может, она нуждалась в помощи? Однако был приказ: «Действуй самостоятельно!» Да, именно так они договорились на случай внезапной опасности. И все же в тот момент надо было подумать о ней… Антон поднял голову. Ему почудилось, будто рядом кто-то прошептал. Оглянулся по сторонам — никого. Выпрямился, подставил отяжелевшую руку под непрекращавшиеся потоки дождя.

Только десять минут. Больше отдыхать нельзя! Начинало смеркаться. Значит, скоро наступит ночь. Ноги у него стали словно чужие. Он еще раз оглянулся и прислонился спиной к гранитной скале. Именно здесь в начале лета партизаны встретили лесника.

— Господа, — заявил он тогда, — я вам честно признаюсь, что имею строгий приказ следить за вами. Недавно в лесничество прибыл новый делопроизводитель из города. Я его узнал: это полицейский агент. Очень опасный человек…

Где-то здесь, в пяти-шести километрах, проходила старая турецкая дорога. Партизанам надо было выяснить, где точно она находилась и где они могут безопасно спуститься в долину.

Лесник им охотно объяснил:

— В этом месте трудно устроить засаду, однако и нелегко пройти по ущелью! Идешь, идешь, глядишь — оказался на противоположной стороне… И до воды трудно добраться…

Антон шел, с трудом переставляя отекшие, ноющие от усталости ноги. Вокруг торчали серые скалы, поросшие мхом, зияли глубокие промоины и трещины. Время от времени юноша останавливался и поднимал руку, чтобы определить направление ветра. И снова шел, внимательно осматривая каждую расщелину, пытаясь найти удобное убежище, чтобы подождать своих, если им удастся вырваться из ловушки. А завтра? Завтра снова в путь. Может, если на перевале не окажется новой засады, он сумеет завтра добраться до отряда? И, несомненно, встретит там Любу и Бойко.

Издалека вновь донеслось эхо автоматной очереди. Он сел на камень, закрыл лицо руками. «Люба и Бойко живы, и они сражаются, Почему я не с ними? — размышлял он. — Хорошо, если Бойко вместе с Любой. Двое — это уже сила. У Бойко — автомат, у Любы — карабин. А у меня в кармане парабеллум с девятнадцатью патронами. А может, именно: этих девятнадцати патронов и недостает им там? Может, вернуться? Однако теперь уже нет смысла: начинаются сумерки… Становится темно, скоро наступит ночь. В темноте Бойко выведет Любу. Он опытный, он не может ее не выручить… И снова пальба. Значит, живы, полицаи не будут стрелять по мертвым. А может, они стреляют из-за того, что боятся приблизиться даже к мертвым?..»

Вершины деревьев раскачивались на ветру, а внизу было тихо и тепло. Силы постепенно возвращались к Антону. Дождь не прекращался, сбивая с деревьев листья. Антон думал о товарищах: «Стреляют. Значит, Люба и Бойко живы, несомненно, живы!» Ничего на свете нет приятнее, чем чувствовать, что ты не один. Вот и его товарищи, находясь на расстоянии друг от друга, идут по лесу, стреляют и по звукам выстрелов определяют направление движения, чувствуют взаимную поддержку.

Антон мысленно вспоминал тот момент, когда внезапно раздался залп и облако порохового дыма окутало место засады. Бойко не растерялся. Он, будто старый армейский разведчик, мгновенно сориентировался и крикнул:

— Быстро влево!.. Быстро!.. Мы последуем за тобой!

Да, именно благодаря ему все они остались живы. Полицаи всегда теряются, если действуешь не стереотипно. Да, они увидели первым его. Взяли его на прицел, но в это время неожиданно увидели еще двоих. Полицаи потеряли уверенность. Да, Бойко и Люба должны быть живы!

Антон вспомнил, как между кустов промелькнули ботинки Бойко, облепленные опавшими листьями, и его любимая вязаная шапочка. Бойко вскочил в углубление между лежавшими в засаде полицаями и перевалом. Антон представил дальнейший путь товарищей: их прикрывала кромка оврага, служившая им бруствером; затем они скрылись за гребнем оползня, а дальше пошли по ущелью к недавно вырубленному лесу. Очевидно, полицаи поздно обнаружили, в каком направлении скрылись двое партизан.

Юноша посмотрел в небо. Пусть идет дождь! Земля размякнет, и полицаям будет трудно идти в своих сапогах, а Бойко и Люба уйдут…

Антон ощупал свой вещмешок, в котором находились девятнадцать патронов, воззвание Отечественного фронта, а также решение Центрального Комитета о развертывании массового партизанского движения и обращение к сельской молодежи. Все на месте! При мысли, что такое ценное и важное содержимое его вещмешка могло исчезнуть навсегда, Антон содрогнулся. Ведь эти документы гораздо важнее выстрелов его парабеллума, которых он не сделал во имя того, чтобы обойти засаду.

Антон осмотрелся. Дождь продолжал лить с прежней силой. Необходимо было переждать здесь до рассвета. Юноша начал обшаривать скалу, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие от дождя и ветра. Каменная громада простиралась на многие километры гигантской подковой, словно огромная зубастая челюсть, изъеденная тысячелетними ветрами и непогодой.

Засада была устроена на подступах к деревне на исходе дня. Видимо, не случайно комиссар так долго разговаривал с Бойко и терпеливо внушал ему: «Ты — боец опытный, в подобных делах участвуешь не впервые. Запомни, на рожон не лезьте, засады обходите…»

Заметив в скале углубление, Антон протиснулся внутрь, ощупал со всех сторон. По стенкам текла вода. Строить шалаш? Но у него, кроме ножа, никакого другого инструмента не было, а от ножа в таком деле польза невелика. Юноша, с трудом протиснувшись, влез в другую расщелину, но снова вернулся: над головой оказалось отверстие, сквозь которое сочилась вода. Однако не обнаружив больше никакого другого укрытия, юноша возвратился к расщелине: в ней, по крайней мере, хоть дно было сухим. Он зажег спичку, осмотрелся и остался доволен. Под скалой оказалась ниша, словно специально вырубленная для лежанки. Теперь надо было проверить другое… Он собрал сухие листья, зажег их и вылез наружу. Внимательно посмотрел, не видно ли огня. Искры из отверстия не вылетали. Значит, ночью можно развести костер. Вход в пещеру прикрывал густой кустарник.

Он быстро начал собирать хворост, но тут же испугался шума, поднятого им. Ему хотелось согреться, но этот шум… «Наверняка слышно на сто метров! А может, даже и на полкилометра…» Он лег прямо на камни. Дно в нише было как корыто. Положил под голову руку, но сразу же почувствовал леденящий душу холод камня. «Так-так… — вздохнул он. — Уснешь, Иван. Нет, я давно уже не Иван, а только партизан Антон. Уснешь, а когда проснешься — не встанешь… Этот влажный, холодный известняк… А тебе еще нужно долго жить! И не потому, что каждому человеку отпущены природой свои шестьдесят — семьдесят лет. Необходимо жить — вопреки всем угрозам на земле, назло постоянным страхам и опасности».

Антон каждый день встречался со смертью вот уже три года и почти свыкся с ее присутствием. Каждый день гибли такие молодые парни! Но на их место приходили и будут приходить другие…

Он снова выполз наружу, чтобы еще раз осмотреть окрестности. Прежде всего, где может появиться враг? На дороге? Но это далеко. Вершины скал не видны снизу, так что, если и появится дым, его никто не заметит. А если в лощине? Она у него как на ладони, и он сразу обнаружит врага, прежде чем тот выйдет из лесу.

И вдруг Антон замер, увидев неподалеку копну сена. «Еще одна удача!» — тихо пробормотал он и взял охапку сухого сена. Пусть идет дождь! Пусть смоет следы, оставленные им на копне! Взгляд юноши остановился на густом кустарнике, усыпанном еще не совсем созревшими ягодами кизила. Антон начал быстро собирать ягоды, наполняя карманы и фуражку. Ел медленно, бросая в рот по одной терпкой ягоде. Потом ощупал вещмешок: в нем находилось несколько кусочков сахара и не более пятидесяти граммов солонины. Это был неприкосновенный запас — на тот случай, когда маленький ломтик солонины и кусочек сахару будут решать его судьбу.

Он сел перед горевшим костром и снял свои резиновые царвули. Юноша дрожал от холода. Как хорошо, что у него оказались спички! Он посушил носки, портянки, промокшие насквозь брюки и немного согрелся. Его начало клонить ко сну, однако Антон понимал, что, прежде чем лечь спать, необходимо сначала обсушиться и согреться. Огонь — великое благо для человека. Из отверстия в скале все еще просачивалась вода, но, повисая каплями над костром, тут же испарялась… Вход в пещеру Антон загородил охапкой сена, чтобы снаружи никто не заметил огня. На каменной стене отражались вспышки костра; ветки, подсыхая, шипели и потрескивали. Антон надел теплые сухие носки, намотал портянки и залез в сено. Может, теперь будет теплее? Просто благодать…

Усталость давала себя знать. Антона все больше одолевал сон. Глаза слипались. И все же он никак не мог забыться долгим, спокойным сном. Все пережитое будоражило душу. Мысленно он еще и еще раз возвращался к событиям минувшего дня. Почему он сбежал? Испугался? А вдруг Люба и Бойко убиты? Почему он не вернулся, чтобы спасти их? Но они тоже побежали, таков был уговор! Побежали в разные стороны. Где их найдешь среди ночи? И все-таки бегство есть бегство. Как назовешь его иначе? Можно ли оправдать бегство от врага во имя того, чтобы не быть побежденным? И можно ли было одним парабеллумом подавить огонь ручного пулемета и автоматов, строчивших из засады? Нет, решительно невозможно! Ведь главное — бить врага, пока есть силы, и не позволять ему уничтожить тебя, даже если отступаешь. Ведь Красная Армия в начале войны отступала, но била врага, отступала, но наносила по врагу ощутимые удары, отступала, чтобы потом перейти в наступление. Пусть враги теперь попробуют остановить ее! Они хотели бы остановить, но не могут. И мы победим, потому что мы — тоже частица Красной Армии. Сейчас отступаем, но будет и за нами победа…

Дождь не прекращался. Потоки воды неслись с гор в долину. Безопасно, надежно ли убежище Антона? Небольшой костер едва теплился. Снаружи стояла тьма. Антон поднялся со своей лежанки, вытащил сено, закрывавшее вход в пещеру. Дождь продолжался. Такой дождь очень полезен для виноградников: ягоды наливаются соком. Но когда слишком много влаги — плохо. А если дождь будет лить с такой же силой и завтра? Опять промочит до костей…

Антон улыбнулся. Может, все будет хорошо? Мать увидит, как он переменился. Он вспомнил ту темную ночь, когда после многих напряженных, трудных дней постучался в родной дом. Мать будто ждала его, так как открыла сразу. Увидев, что он не один, она подавила волнение, смахнула навернувшиеся на глаза слезы и только прижала свои натруженные руки к сердцу. Потом по-хозяйски усадила всех. Она знала, что они устали. Начала суетиться. Быстро поставила на стол все, что было. Антон просил ее не волноваться, не беспокоиться, объяснил, что продукты у них есть, все есть. И Димо — политкомиссар и Страхил — командир отряда подтвердят это. Но какими словами можно успокоить материнское сердце?.. Когда они уходили, мать проводила их до порога, не уронив слезинки. Потом остановилась, оглянулась и с гордостью сказала:

— Будьте живы и здоровы! Берегите себя!

И они пошли. Им предстоял долгий и трудный путь, полный неизвестности и коварства.

— А ты, сынок, — догнав его в саду, проговорила она, — сражайся стойко, не роняй чести. Слышишь?

— Слышу, мама! — обернувшись, ответил Антон.

Мать схватила его за руку и погладила, и в этом жесте были все материнские тревоги и переживания, ее теплота и ласка.

— Прошу тебя, не сдавайся живым. Крепко держи в руках свое оружие!

Долго после этого Антон ощущал прикосновение горячей материнской руки. В дорогу она сунула ему в карман два куска сахара, как это делала всегда в детстве. Может, она до сих пор считала его мальчиком?..

Выйдя из своего убежища, он направился к лесу. Лес — это скатерть-самобранка, в лесу все есть. Антон шел, раздвигая ветки. Сухие сучья с треском ломались под ногами. Стараясь не шуметь, он шел медленно, осторожно обходя каждый кустик. Сколько времени ему придется остаться среди скал? Хорошо, если только эту ночь. А если десять или пятнадцать суток?..

Он упорно приносил одну за другой охапки хвороста и никак не мог остановиться. Втискивал их под тесный навес своего убежища и снова шел за очередной охапкой. Аккуратно уложил их возле стен. «Пусть, — рассуждал он, — хватит на десять суток, а если останется, пусть им воспользуется кто другой. Сюда будут приходить все товарищи из отряда…» Он обязательно расскажет об этой маленькой пещере, нарисует, как к ней пройти; люди, очевидно, никогда ею не пользовались, но она очень удобна…

Он лег на сено. «Операция закончилась!» — подумал он, а затем произнес это вслух: ему хотелось слышать живой человеческий голос, его начало угнетать чувство одиночества.

«Пока темно, надо подумать и о питании…» — решил он и снова вылез наружу. Посмотрел в небо, на темный лес, шумевший от непрекращающегося дождя, на горы, окутанные облаками.

Болели неги и руки, ныла от усталости поясница, в голове шумело, в желудке было пусто. Он направился вдоль кустов, наполняя карманы кизилом. «Хорошо, что кизил есть. Кто-то в отряде говорил, что запасов одной белки может хватить двоим людям на целую неделю. Завтра можно поискать и беличьи дупла, но жаль — будет светло…»

Антон приблизился к дикой груше, ощупал низко склонившиеся ветки, пошарил на земле под деревом, но никаких плодов не обнаружил. «А ведь должны быть! Кто знает, может, где-то совсем рядом, в нескольких шагах, растет дерево, на котором красуются румяные, сочные яблоки?.. Однако стоп! Эдак можно и обнаружить себя. Хватит! В пещере есть около килограмма кизила, да еще наверняка больше двух собрал. А еще ломоть хлеба и два куска сахара. Чего же еще?» — озираясь по сторонам, рассуждал он. Медленно, осторожно Антон возвратился к пещере и прилег на сено.

…Приятно потрескивали догоравшие ветки. Насытившись плодами и согревшись у костра, Антон крепко уснул. Во сне ему пригрезилось море. Он плыл, а Люба кричала, захлестываемая набегавшими волнами:

— Мне страшно!

Он ничего не отвечал, только старался скорее ей помочь. Чего испугалась эта русокосая голубоглазая девушка? Боится утонуть? Что с того, что впервые увидела море? Жители Балкан не должны ничего бояться… Люба и Бойко должны быть живы. Нет, они не могли погибнуть! Потом Антон увидел, как в горах, в землянке отряда, бай Благо раздает хлеб и сало. Горан латает свою солдатскую шинель с нашивками подофицера. Кто-то настроил радиоприемник. Москву среди тысяч шумов едва слышно, но все же слышно. «…Говорит Москва… Говорит Москва… Сегодня, двадцать третьего августа…»

— Тихо, товарищи!

— Кто там трогает?..

— Посмотрите антенну, антенну!..

«…освобожден Харьков…»

— Ура!..

— Товарищи! Товарищи!.. Тихо!

«…В этой великой битве под Курском вражеские войска потеряли более пятисот тысяч человек, тысячу пятьсот танков, три тысячи орудий и свыше трех тысяч семисот самолетов…»

— Кто там прерывает?..

— Батареи сели… Давай новые батареи!..

«В этой великой битве под Курском…» Антон немного понимал по-русски. Будучи гимназистом, он изучал русский язык. Однако учительница русского языка госпожа Маркевич предпочитала насаждать немецкий язык. Входя в класс, она еще с порога восклицала:

— Гутен таг!

Из России она уехала еще в детстве, когда от советской власти бежал ее отец — белогвардейский офицер.

— Девочки и мальчики, — любила повторять она, — империя фюрера растет, так что немецкий язык станет основным. Поэтому необходимо изучать язык фюрера…

Ее муж ушел с немцами на Восточный фронт. Она прожила три года в Дрездене. Затем…

В вещевом мешке Антона находились важные документы. Однако грош им цена, если они будут лежать мертвым грузом. Но когда представится возможность передать их по назначению? И все-таки он обязательно доставит их. Союз молодежи будет доволен. Партизанам сейчас необходимо оружие, нужны мука и обувь. Те три парня из Кременя, которые принесли собранные в общине двадцать пар резиновых царвуль и шестьдесят метров шерстяной ткани, сделали больше, чем шесть гимназистов, решивших самостоятельно, с одним пистолетом и старым ружьем, пробиться к партизанам. Правда, потом они стали настоящими бойцами. А сейчас партизанам нужно много бойцов, чтобы армия и полиция отступили. Но надежные люди нужны теперь и в селах, и в городах…

«…Сегодня, первого сентября, войсками болгарской Повстанческой армии занято пятнадцать деревень и сел…» — так сообщалось по Московскому радио…

Сколько он проспал? Вылез из пещеры взволнованный. Сердце билось учащенно. Разбудил его яркий свет. И теперь, глядя на необычайное сияние на ясном, голубом-голубом небе, он стоял, пораженный волшебством утренней зари. Восходящее солнце затопило своими лучами равнину и белоснежные вершины гор, и многоцветная панорама заиграла всеми цветами радуги. Такую красоту Антон увидел впервые в жизни. Он долго стоял неподвижно, стараясь навсегда запомнить божественный восход солнца над умытыми дождем пробуждающимися горами. Небо светилось таким ласковым и мягким светом, что Антон даже подумал: «А не во сне ли все это?» На ветках и листьях деревьев и кустарников, искрясь и переливаясь бриллиантами, висели миллионы дождевых капель. Трава напоминала ковер, расшитый жемчугом и бирюзой. И Антону казалось, будто природа всего земного шара, всех времен, которых он не мог себе даже представить, пробудилась сегодня, чтобы приветствовать его и вселить в него уверенность и спокойствие. Он теперь твердо верил в то, что Бойко и Люба живы. Это он еще вчера определил по выстрелам пистолетов и пулеметным очередям. А полицаи стреляли, чтобы прогнать страх, подавить свою злобу и бессилие… Без сомнения, его товарищи живы, а это значит, что их отряд пополнится десятками новых бойцов. И он тоже жив и невредим, так что обязательно доставит документы, которые наполнят завтрашний день смыслом борьбы. Это торжественное утро вселяло в него радость и уверенность. И он был преисполнен веры в то, что его мукам скоро наступит конец и к закату солнца он выйдет победителем…

Но почему они не идут? Может, заблудились?

Антон сделал несколько приседаний, чтобы размяться, но тут же остановился. Торопиться было нельзя. Разве можно идти сразу? Внизу наверняка устроены засады, да и путь в лагерь отряда тоже небезопасен.

Он шел осторожно, чтобы не обнаружить себя и не попасть в ловушку. Горы он знал как родной дом. Он был в полном неведении относительно того, сняты ли засады, но знал по опыту: опасность возникает тогда, когда думаешь, что она уже позади. Бесшумно ступая, он пробирался сквозь молодую лесную поросль и далеко обходил открытые поляны. И вдруг остолбенел от неожиданности. В десяти шагах от себя Антон увидел полицейского с ручным пулеметом на плече. Тот стоял в перепачканных глиной сапогах, в сдвинутой на затылок фуражке и расстегнутой куртке. Прятаться было поздно. Антон решительно направился прямо к полицейскому и в одно мгновение оказался с ним лицом к лицу. В глазах полицейского отразилось изумление, а точнее, ужас. Антон имел преимущество: в руке он сжимал старый парабеллум, а кобура полицейского была застегнута; из пулемета же он не мог бы упредить выстрела Антона.

Антон думал только о том, чтобы не утратить своего преимущества первого выстрела. Страх мгновенно сковал полицейского. Он был примерно одних лет с Антоном, а может быть, несколько постарше, светловолосый, черноглазый. Лицо его стало белым как мел и покрылось крупными каплями пота. Он сначала, видимо, принял Антона за одного из полицейских, укрывавшихся за скалами и деревьями.

— Брось пулемет! — тихо, но повелительно приказал Антон.

Металл глухо шлепнулся в траву. С таким чудо-пулеметом можно было бы задержать целый жандармский батальон и такое устроить против полицаев, засевших в засаде!..

— И пистолет! — коротко добавил Антон, не спуская глаз с рук полицейского.

Любая попытка к сопротивлению означала выстрел, и полицай прекрасно это понимал. Он покорно расстегнул широкий ремень и вместе с кобурой швырнул его к ногам партизана. Антон про себя отметил, что ему крайне необходим еще один парабеллум с полным комплектом патронов. Но это — потом. Сначала надо пристрелить полицая. И чем быстрее, тем больше у него останется шансов уйти от других полицейских. Нет, это не так-то просто. Немного озадаченный, Антон отметил про себя, что полицаи, находившиеся в засаде, опоздали сделать то, что им необходимо было предпринять в подобной ситуации. Осторожно оглянувшись по сторонам, он никого не обнаружил. Значит, другие полицейские где-то далеко, не меньше ста — двухсот шагов. Нет, видимо, значительно дальше, иначе, услышав голоса, они бросились бы на помощь.

— Стреляй! Чего медлишь? — пересохшими губами прошептал полицейский.

— Не беспокойся, еще успею. Когда мне стрелять — это мое дело, — сурово ответил Антон. — Ты находишься перед судом, а судья твой — я. Мой приговор короткий: ты — слуга убийц, которые не имеют права на милость.

Антон кивком показал направление, куда должен идти полицейский, и тот понял его знак. Стараясь обезопасить себя, Антон в то же время совершенно не знал, что может произойти в следующее мгновение: раздастся ли выстрел, застрочит ли пулемет, или разнесутся над долиной автоматные очереди. А в вещмешке у него хранились документы, равноценные многим годам борьбы.

— Ты, кажется, новенький? — спросил Антон.

— Так точно… закончил полицейское училище полтора месяца назад… — поспешно ответил молодой пристав, стараясь избавиться от ужасающего чувства безысходности и казаться спокойным. — Меня назначили сюда… Я первый раз вышел в горы…

Антон пожал плечами: «Боевое крещение? Огонь из пулемета по Любе и Бойко… Может, вчера именно этот стрелял по ним из своего пулемета?..»

— А где все ваши?

— Если бы я знал, господин…

— Если бы знал, давно бы сделал то, что делаю я с тобой сейчас, — как бы заканчивая его мысль, сказал Антон.

Они вышли на пригорок, откуда открывался хороший обзор местности. Антон уже был уверен, что на расстоянии пистолетного выстрела полицейских нет. Но они непременно где-то близко. И если сейчас он пристрелит этого молоденького господина с новыми, еще не потерявшими блеск погонами, ему вряд ли удастся уйти от преследования. Как ему хотелось избавиться от этого только что вылупившегося убийцы, который если не сегодня, то завтра обагрит свои руки кровью народной!..

— Слушай, какие силы направлены для карательной операции в горы? Говори, но только — точно!

Полицейский, охваченный животным страхом, внезапно упал на колени:

— Не убивай, господин! Мне еще не исполнилось и двадцати четырех… Прошу тебя, помилуй, я ничего не сделал никому… Я вышел в первый раз…

Он весь трясся от страха, закрыв лицо руками. Антон смотрел на него, и в его памяти одна за другой вставали картины из жизни партизанского отряда. «Сколько лишений и тягот, радости побед и встреч с друзьями, леденящей скорби о погибших товарищах!.. Пусть будет одним полицаем меньше! Впрочем… этот останется навечно в горах, но на его место из Софии пришлют другого, а если и тот погибнет, прибудет третий, чтобы продолжать кровавую бойню в горах, долинах рек, в городах и селах…»

— Итак, я спрашиваю… где и какие силы находятся в засаде?

Полицейский молчал. Казалось, он поглощен событиями тех дней, когда все это только начиналось. В его памяти всплыли светло-серые шинели, лоск сапог и блеск сабель. «Господа, смирно! Для встречи господина министра…» И за снежной пеленой затихал торжественный марш полиции…

Антон еще раз повторил вопрос. Полицейский, казалось, хотел спросить: «Какая мне будет польза от того, что я расскажу, если я все равно умру?» Однако он не решался, так как не мог не знать, что в таком положении, в каком оказался, просить о пощаде бесполезно. И тут его словно прорвало: они бросили его одного, а ведь могли бы дать о себе знать, выстрелив одну-две ракеты на маршруте своего движения по этим незнакомым горам. Он заблудился, изнемогая от длительной ходьбы, затем спрятался в пещеру, чтобы переждать дождь. Потом наступила ночь, а когда он проснулся, вновь никого не обнаружил. Они просто бросили его!..

— Я вел самостоятельную группу. Нам было приказано прочесать участок между тремя дорогами, ведущими в город, и к вечеру возвратиться. Засады есть, но они далеко. Вот все, что мне известно, — закончил он, с мольбой и надеждой глядя в глаза партизану. И вдруг, словно только теперь осознав, насколько юным оказался его противник, полицейский простонал: — Но вам… вам нет еще и двадцати лет! — И это уважительное «вам» прозвучало как проблеск надежды на спасение.

— Замолчи! — обиженно сказал Антон, а затем с нескрываемой гордостью добавил: — Я — ремсист…

Они вышли к горному хребту, разделявшему горы на две половины: его левые крутые скаты вели к пропасти, а правые, более отлогие, спускались к старому пихтовому лесу, темному и загадочному, с лабиринтом долин и оврагов, никому не известных дорог и тропинок. Полицейский и партизан стояли друг против друга, словно вросшие в скалы. Под ними простирался весь мир. Человек в полицейской форме ждал своего конца. Антон оценивал, к чему может привести выстрел высоко в горах, где проходила граница между своими и врагами.

Полицейский не помышлял о побеге. Он отказался и от мысли еще раз упасть к ногам партизана и просить о пощаде. Полицейский понял, что воля и непреклонность его противника, почти сверстника, приобретены не в школе, не на плацах, не в тренировочных залах, а здесь, в горах, в борьбе с реальным врагом. Думать о каких-то приемах самообороны, а тем более о побеге было бессмысленно.

— Стреляй… — вновь перешел на «ты» полицейский, и в голосе его прозвучали одновременно и страх, и мольба о пощаде, и твердость. — Твои выстрелы не услышат ни ваши, ни наши. Но и тебе отсюда нелегко будет уйти.

— Как и всем твоим. Но пока я — твой судья.

— Кто делает зло, добра не найдет, — со злостью проговорил полицейский.

Солнце поднялось высоко над Родопами, заливая все вокруг светом и теплом. После обильного дождя от земли поднимался пар.

— Видишь, какая благодать? Солнце светит, а ты умираешь. Плохо, когда нечем себя утешить. Просто уходишь из жизни. Общество твое обречено, а ты не понимаешь этого.

Полицейский вздрогнул. У него был такой вид, будто он вот-вот закричит: «Во имя его величества!..» Однако он начал что-то путано говорить о боге…

А что говорил в своих проповедях майор в полицейской школе? «Вы никого не должны щадить… Пролитая кровь предателей родины есть жертва на алтарь отечества!.. Чем больше будет уничтожено коммунистов, тем ярче воссияет корона его величества…» Полицейскому казалось, будто он проваливается в трясину: то, что он переживал сейчас, и то, что чувствовал до того, как оказался перед дулом партизанского пистолета, совершенно отличалось от многословных проповедей господ в полицейской школе. Он оказался в положении обманутого человека: все, что ему внушали в полицейском управлении, совершенно не соответствовало его мечтам и намерениям, было сплошной ложью…

— Ты — соучастник тех, кто не имеет права на место под солнцем, — проговорил Антон.

Полицейский не возражал, да и смысла в этом не было.

— Ясно! Моя жизнь кончилась… Но ты… и ваше пребывание в горах тоже безумие… и самоубийство! Какая от этого польза?..

Антон задумался. Где он слышал эти слова? Кто говорил о том, что борьба — это самоубийство, какая от нее польза?.. А говорил об этом бай Михал.

…Их было шестеро в доме Анешти. В ту темную дождливую ночь они сидели на голых скамейках. Бай Михал наконец-то нашел в себе силы прийти на встречу с партизанами. Секретарь околийского комитета не имел ни смелости, ни желания «заниматься сумасбродными головами, которые жертвуют собой, обрекая себя на самоубийство… без пользы…»

Полицейский замолчал. Антон, пристально взглянув в его залитое потом лицо, ответил:

— Ты говоришь, что партизанская борьба — это безумие и самоубийство? Нет, господин полицейский пристав! Постройка дома это не самоубийство, а жизнь. Мы сейчас делаем кирпич, забиваем сваи, заготавливаем камень, закладываем фундамент, а завтра будем строить дом…

Говоря это, Антон подумал: «Хорошо бы отвести полицая в отряд. Пусть там его допросят и сами разберутся…»

Полицейский с безразличным видом слушал слова партизана о строительстве какого-то дома: томительное ожидание казалось ему страшнее смерти.

— За что?.. Я ни одного выстрела не сделал по партизанам… И вообще я…

— Но ты сознательно отдал свое сердце врагам народа. Ты научился, например, приемам допроса. Ты умеешь вырывать ногти, жечь раскаленным железом подошвы ног, доводить до безумия людей. Зачем тебе нужна жизнь палача, жизнь убийцы? Ты лишний на этой земле! Пусть твои руки еще не запятнаны кровью людей, но…

— Стреляй! — закричал вдруг полицейский, но Антон никак не прореагировал на это. Партизан словно хотел заглянуть за перевал. Он еще не знал точно, как поступить, но уже отчетливо видел, как из дула пистолета плеснет пламя и тоненькая струйка рассеется перед ним. Полицейский сделает судорожный шаг вперед или откинется назад, будто от удара кулаком, а затем закачается, схватится за рану и рухнет на землю.

— Убивай! Чего тянешь? Наши убивают таких, как ты, без церемоний! — хриплым, глухим голосом проговорил полицейский.

Антон медленно оторвал свой взгляд от перевала и мысленно перенесся на сутки назад, когда он входил в просторную городскую квартиру, где собралось десять юношей — сверстников младшего брата Страхила. Они мечтали встретиться с партизанами больше двух месяцев. Командир отряда Страхил сказал Антону: «Ты идешь с Любой и Бойко. Их оставишь на окраине, им не следует ходить в город. Доберешься до города, найдешь моего брата, ты знаешь его. А что тебе там надо сделать, договоришься с Димо. Он будет у Владо. Тебя прошу об одном — принеси свою голову на собственных плечах…»

Он посчитал собравшихся: двенадцать. Он был тринадцатый. Как сюда добрались? Какие меры предосторожности приняли? А если полиция обнаружит место собрания? Они предусмотрели путь отхода: три соседних забора — не такое уж серьезное препятствие; из комнаты можно выскочить через одно из угловых окон, а также через заднюю дверь. Антон снял с предохранителя свой парабеллум. Юноши насторожились, посерьезнели. Когда он вошел, ребята с любопытством рассмотрели его. И кто только подал командиру идею так его вырядить? Больше двух часов ему подгоняли по росту подофицерскую куртку. Потом его подпоясали ремнем с подофицерской бляхой, царский герб на которой уже стерся, и на его месте Методи мастерски выгравировал пятиконечную звездочку. Люба даже предложила: «У меня есть духи, Антон. Когда будешь входить в город, немножко надушись». Кто-то выкрикнул: «Для чего нам выступать перед народом в таком нарядном виде?..» «А разве мы боремся за то, чтобы всех сделать нищими? — возразил другой. — Может, нам тогда и не бриться в знак солидарности с теми, кто томится в неволе?..» Бай Манол, присаживаясь к столу и с безразличным видом сворачивая самокрутку, сказал первое, что пришло ему в голову, но попал в самую точку: «Дело в том, что идти в город грязным, неумытым… как-то некультурно…»

Когда Антон спускался с гор, Страхил напутствовал его, положив ему на плечо руку, ласковую и твердую, теплую и сильную. Такие руки были у отца Антон помнил, как отец положил ему свою руку на плечо, когда поднялся на ноги после избиения в полиции, и сказал: «Сынок, ты уже взрослый. Ты должен знать, что мы полностью разделяем твои идеи…»

— Если ты считаешь, что ребята созрели для серьезной борьбы, — говорил Страхил, — береги их, сдерживай их пыл. Ведь тебе уже известно, к чему приводит неосмотрительность и спешка. Пусть не увлекаются только романтикой. В случае необходимости ты знаешь, где Димо. А если возникнут какие-то непредвиденные обстоятельства, — одному богу известно, с чем можно встретиться! — действуй так, как учили в Союзе молодежи. Принимай конкретные и решительные меры. Без промедления! Очень дорого иногда обходятся партии случайные люди…

Проводив его, помахал рукой:

— Если удастся, принеси пачку настоящего «Томасяна»… И не своевольничай! Ясно?..

— Ложись! — коротко приказал Антон.

Полицейский упал на живот. Антон осмотрелся, спрятавшись за камень. Нет, кругом не было ни души. Не слышно было ни шагов человека, никакого другого шума, который выдавал бы укрывшихся в засаде людей.

«Ты убежден в том, что не мог стать другим? Скажи честно! Ты что, хотел стать убийцей?» — намеревался сказать Антон полицейскому а вместо этого спросил:

— Если у тебя есть часы, скажи, который час?

Антон прикинул: «До лагеря — не меньше трех часов ходьбы… А зачем он нужен в отряде? Чтобы похвастаться: вот, мол, смотрите на меня, я привел живого полицая?..» Антон представил себе, как политкомиссар Димо начнет определять вину полицейского, а потом скажет: «Освободите его, мы судим только за преступления!..»

«Расстрелять его, что ли? А если выстрел услышат? Что, если полицейские засады где-то близко?..»

— Слушай, если бы пленником был я, что бы ты сделал со мной? — неожиданно спросил Антон.

Полицейский вздрогнул. Он явно не ожидал такого вопроса. Лежа на животе, он уткнулся в землю и ждал, когда выстрел в спину прижмет его к траве, мокрой от вчерашнего дождя. Партизан склонился над ним. А может, партизан хочет отвести его в отряд? Почему он медлит? А может, он не хочет брать на свою совесть жизнь человека? Эта надежда, такая маленькая и такая неутешительная, что его отведут в отряд, заставила полицейского поднять голову. В его темных глазах светились мольба и надежда, и он тихо проговорил:

— Не знаю, может, я не пожалел бы тебя…

— Так. Хорошо. По крайней мере, откровенно! Если ты и останешься в живых, все равно ты обречен. А ну поднимайся!.. — скомандовал Антон.

Полицейский теперь уже был убежден, что партизан убьет его, не поведет в отряд, все кончено. На глаза полицейского навернулись слезы. Он беспомощно встал на колени, вытирая мокрое от слез лицо.

Антону казалось, что полицейского будто ударили тяжелым молотом и все его тело мучительно передернулось от этого удара. Охваченный страхом, полицейский понимал, как бессмысленно он умирает.

— Вставай! Вставай, тебе говорят! — будто удар кнута, прозвучал голос Антона.

Полицейский покорно встал. У него дрожали колени. На лице появилась ужасная бледность.

— Давай иди!..

«Революция, сынок, — говорил ему отец, — это нешуточное дело! Если возьмешься за него, доводи до конца! Земля, чтобы давала хороший урожай, должна засеваться добротными семенами. Так оно, сынок, и с революцией. Чтобы победить, революция должна иметь крепких бойцов, готовых пролить свою кровь!.. Будет в революции проливаться и чужая кровь, только на этой крови вырастет бурьян. Помни об этом и никогда не проливай крови без нужды…»

Полицейский на все пуговицы застегнул куртку, поправил фуражку. Лицо его покрылось обильным потом.

— Иди! Ну! — Антон поднял пистолет. Полицейский остолбенел и медленно обернулся. Может, он хотел встретить смерть, глядя ей в глаза?.. — Убирайся, тебе говорят! — внезапно закричал Антон, теряя самообладание. — Убирайся, иначе нажму на спусковой крючок!..

Полицейский стал медленно спускаться вниз. Сделал несколько шагов, остановился и снова медленно пошел. С каждым шагом он все больше втягивал голову в высокий воротник своей куртки. Еще шаг! И опять остановка. Сейчас… Еще один миг… Вот он удалился ровно на десять шагов. Сейчас… И, собрав все свои силы, преодолевая ужас, вновь остановился. Медленно обернулся.

Там, где несколько мгновений назад стоял партизан, никого не было. Полицейский широко расставил ноги, чтобы не упасть. У него кружилась голова. До боли в глазах он всматривался в искрящуюся в розовом мареве мраморную вершину Свештника, за которую пряталось яркое солнце. На несколько мгновений там вдруг появилась фигура Антона и так же неожиданно исчезла.

— Почему он не стрелял? — наконец выдохнул полицейский.

И в этот момент заметил, как тень горы, отбрасываемая заходящим солнцем, стала медленно надвигаться на него, окутывая все вокруг мертвым бесцветием. А вверху сияла, искрилась мраморная вершина. Полицейского вдруг охватила страшная слабость. Не в силах справиться с ужасом всего пережитого, он опустился на траву, уткнулся в колени и громко зарыдал. Он катался по земле и до крови кусал губы. Руки и лицо его были мокрыми от слез и грязными от песка. Фуражка отлетела в сторону. Потом он сел, не в силах что-либо воспринимать и соображать. А вершина все сияла. Свет ее проникал лишь узким треугольником к подножию. Внизу мрак сгущался, и в нем терялись все пути и дороги, предоставленные полицейскому партизаном, имени которого он не знал и уже не имел возможности узнать.

Глава шестая

СОКРОВИЩЕ

Все началось невообразимо смешно. Антон вел девятерых партизан. Они пришли из разных деревень, но уже сдружились за время партизанской жизни в горах. Вооружены они были кто пистолетом, кто болгарским карабином, кто итальянской, греческой или английской винтовкой, длинной, как верста. Один, моложе всех, прихватил в общинном управлении шесть ручных гранат-хлопушек. В его ранце кроме гранат и двух головок сахара находились также шестьдесят пистолетных патронов, белье и различные мелочи, а сверху лежал топорик. Хозяин ранца объяснял это так: «Человек не знает, что и когда ему понадобится, да к тому же топорик не такой уж тяжелый!..»

Расположив на привал еще не привычную к походам молодежь, Антон выставил посты. Разместились они на табачном поле. Внизу простирался лес, выше была поляна, а за поляной — кустарник. С высоты было видно далеко окрест — до самых Родоп. Опасности встретиться с противником, по крайней мере до полудня, не предвиделось.

Судачат, болтают между собой парни. Развязались у них языки. Сейчас выговорят все наболевшее, накопившееся на душе, чтобы потом вновь соблюдать тишину. Они смеются над тем, как Попето ходил по воскресеньям в церковь и как его дед говорил: «Ты любишь погулять и вкусно поесть, а поэтому мы не пошлем тебя в Рилский монастырь, чтобы ты стал священником, Ламбо. А ведь дед твой был протоиереем…» Когда же ружье оказалось в руках «кандидата» в Рилский монастырь, отец сказал: «Ламбо, я знаю, деду известно, кто похитил у него ружье. Найдешь его, дед поможет тебе стать священником…»

Самый юный паренек из их группы лежал на земле, положив ранец под голову. Он закрыл глаза и о чем-то думал. Неожиданно юноша приподнял голову и с ужасом закричал:

— Товарищи, граната! Граната шипит!..

Все партизаны мгновенно отбежали в сторону, словно их ветром сдуло. Антон тоже отполз подальше, прислушиваясь, как под ним ломались стебли табака. С момента, когда раздался крик партизана, прошло три-четыре секунды. Антон огляделся вокруг и подумал: «Внизу непременно услышат взрыв. Они решат, что в горах что-то произошло. На полях работают люди. Поднимется шум, ребята напугаются… Пусть это будет закалкой нервов».

Антон поднялся и увидел, что тот кричавший паренек, красный как рак, пополз обратно к ранцу.

— Стой! Куда? — испуганно закричал Антон, но в следующий миг спросил уже спокойнее: — Ты дергал за шнурок и колпачок?..

— Нет! Нет! — заверил его парень. — Но она шипела, шипела, товарищ Антон!

— У тебя в голове шипело! Напугал ты нас!

Сгорая от стыда, парень подбежал к ранцу, взял его и приложил к уху.

— Сахар, сахар, товарищи! Книга опрокинулась, и сахарок стал хрустеть!

Над табачной плантацией раздался смех. Антон стал размахивать руками, пытаясь успокоить молодых ребят, но внезапно и сам рассмеялся до слез.

Когда Страхил встретил новых партизан, он заметил оживление в их глазах: молодых людей все еще распирал смех. Страхил спросил одного из них, какое тот выбрал себе партизанское имя. Молодой человек, указав на товарища, сказал:

— Мне вы сами дадите имя, а вот его пусть назовут Шипуном.

— Нет! — возразил другой. — Давайте окрестим его Сахарком!

— Так нельзя! — вмешался Антон. — Условное имя дается партизану для конспирации. Так поступают подпольщики, чтобы избежать полного провала, если кто-то из них не сможет выдержать полицейских допросов…

— Я хотел назваться Георгием Скрижовским. Мой отец был в его чете. Я хочу взять имя Георгий, можно? — нерешительно спросил парень, все еще сильно переживая этот случай с гранатой.

— Как хочешь, но мы будем звать тебя Сахарок! — смеялся его товарищ.

После обеда к Антону подошел комиссар отряда и, сев рядом, спросил:

— Как чувствуешь себя? Стал настоящим туристом! Трепещите, Балканы!.. Это и плохо и хорошо! Не думаешь ли ты, что действовать самостоятельно легче, чем участвовать в операциях отряда?

Бывший учитель начинал издалека. Это могло означать или приказ немного отдохнуть, или прикомандирование вместе с выздоравливавшими ранеными к кухне бай Манолы, чего Антону очень не хотелось, или новое задание.

— Ты сильно сносил обувь, — серьезно продолжал Димо, со счастливым видом постукивая первосортной папироской «Томасяну» по своему уникальному, подаренному ему ятаком из Доспата портсигару, на котором изображение полумесяца мирно уживалось с изображением креста. — Смотри, просят каши. Иди к Методи и сдай обувь. Теперь у нас есть сапожник…

Это был приказ, и Антон босиком зашагал по траве. Земля была приятной, теплой; упругие стебельки трав щекотали ему ступни. Военные тяжелые ботинки, которые он нес в руках, два с половиной месяца назад были совсем новыми. Сапожная мастерская Методи расположилась возле громадного пня. Перед мастером в фартуке лежали два настоящих сапожных молотка, а на «столике» находились коробка с гвоздями, сумка с лоскутами и обрезками кожи, клей в баночке из-под крема. Мастерская Методи представляла собой настоящий цех бытового обслуживания. Неподалеку от мастера сидели на корточках четыре партизана. Они курили и не спеша вели разговор, вспоминая мирную жизнь, когда босиком ходили в школу, и обмениваясь мнениями о царвулях из необработанной свиной кожи и обуви на резиновой и деревянной подошве. Они долго рассказывали о том, как гуляли на масленице в Заговенах, как прыгали через огонь в обуви на резиновой подошве, а потом бросали эту обувь в костер, поскольку она подгорала и приходила в негодность.

— Давай твои! — протянув руку к ботинкам Антона, сказал Методи.

Антон уселся рядом с сапожником. Антону было ясно, что комиссар Димо, прежде чем подойти к нему, уже побывал у сапожника. А когда юноша заглянул в «главное интендантство», бай Марин, смерив его взглядом с ног до головы, произнес:

— Эх, Антон! Все по селам ходишь. Везде, наверное, приглашают тебя перекусить. А посмотришь на тебя — за святого сойдешь! Подожди, у меня есть кое-что для тебя. Тут Димо приходил, отдал мне распоряжение, но и без распоряжений знаю: ты не брал положенное тебе несколько дней и имеешь на это полное право!

Марин достал около десяти штук печенья и несколько кусочков сахару. Затем он долго колдовал над головкой сыра, примеряясь, как бы не отрезать слишком толстый кусок.

— Ну ладно, какой получится! — со вздохом произнес он и вонзил наконец нож в сыр. — Слушай, у меня есть еще вяленое козье мясо. Правда, оно очень соленое, пить много будешь, но ты все равно возьми.

Потом Антон получил новую одежду. Прежде чем отправиться на специальное задание, каждый боец должен был обязательно привести в порядок или заменить свою одежду, которая быстро изнашивалась от лазанья по каменистым склонам, от колючего кустарника, грязи и пота. От связного требовалось, чтобы он своим внешним видом не показывал, что партизаны нуждаются в обмундировании. Антон не раз испытывал на себе эту трогательную заботу товарищей, когда его отправляли на встречу с ятаками или подпольными организациями РМС и партии. Партизаны знали, как ответственна и тяжела эта работа, поскольку многие из них не раз сами ходили в села и города и понимали, что значит обходить засады, пробираться мимо полицейских постов или стоять, прижавшись к темной стене, когда совсем близко раздается топот жандармских сапог. Партизаны больше обыкновенного заботились об уходящем товарище и старались не показывать ему своих опасений. В эти минуты Антону становилось не по себе. Охваченный нежностью, он испытывал чувство неловкости, не зная, как отблагодарить товарищей…

— Нарядили тебя как на свадьбу, — улыбаясь, разглядывал его комиссар Димо. — Пойдешь на областную конференцию как представитель партизанской молодежи околии. Пойдешь вместе со Страхилом. Он поведет тебя до самого места. Запомни все задачи, которые нам предстоит решать. Продумай свое выступление. Я зайду часа через два, и мы еще поговорим об этом, кое-что уточним.

…Страхил был весьма интересным спутником. Он без нужды не озирался и не останавливался, чтобы прислушаться, хотя и считался самым осторожным партизаном. Сильный, стройный красавец, он мог услышать отдаленный выстрел или разговор, умел различать лесные шорохи и человеческие шаги среди стонущего от ветра леса. Страхил любил поговорить, посмеяться, рассказать разные истории. Ну а когда нужно было соблюдать тишину, ничто не могло заставить его проронить хоть слово. Он умел терпеливо выжидать врага и готов был часами лежать на земле, выставив вперед дуло своего огромного пистолета. Однако сейчас у него в кармане кроме хлеба и табака лежал настолько маленький и миниатюрный пистолет, что его не сразу можно было нащупать.

— Ну как, не распухла у тебя голова от инструктажа Димо? Вы, молодежь, все равно что тыква несозревшая, — шутливо сказал Страхил. — Правда, Димо умеет обогреть вас, и вы быстро зреете… Не задирай нос, парень! Ты, конечно, знатная особа для своих ремсистов в околии, но для меня ты — всего-навсего еще юнец… Эх, взял бы я да снял бы с некоторых из вас штаны и выдрал бы как следует кизиловым прутом!..

Страхил уже не шутил, хотя в голосе его звучали еще шутливые нотки.

— За что?.. — удивленно спросил Антон, очевидно не ожидая такого оборота дела. — Ведь мы… — начал молодой партизан и замолчал. В его памяти встали лица погибших и сражающихся молодых бойцов, арестованных или действовавших в подполье ремсистов — словом, всех знакомых ему девушек и парней, горячих и флегматичных, дерзких и осторожных. — В сущности, мы очень похожи на наших отцов, но многому научились и от вас, и от комиссара Димо. Однако в нас есть что-то и свое… Много огня и мало опыта. Не так ли?

Страхил шагал не останавливаясь.

— Это ты говоришь под влиянием Димо!.. А я могу сказать еще кое-что о таких, как ты. Вы не только зелены, но и непослушны… Каждый из вас не научился еще по-настоящему дорожить жизнью. Вы нетерпеливы и не понимаете, как важно сохранить жизнь… — Он сделал паузу, с болью в сердце вспомнив погибших молодых парней. — Ну а в целом вы хорошие, добрые ребята… Будь внимательнее, подходим к шоссе!

Они спустились по заросшему кустарником склону. Слева, в ста шагах от них, вдоль реки тянулось пыльное шоссе на Разлог.

— Антон, двигайся вниз. Много поворотов, но мы сможем услышать, когда кто-то будет приближаться. Кустарник вдоль дороги поможет нам укрыться. Так мы сократим расстояние. Обходным путем идти до Бане дольше. Скоро стемнеет, а конференция начнется ночью.

Прежде чем спускаться к шоссе, партизаны посмотрели по сторонам. И в этот миг Антон представил себе, как из всех уголков повстанческой зоны по тайным тропам пробираются на конференцию представители партизанских отрядов, партийных и ремсистских организаций. Наверное, товарищ из ЦК в сопровождении боевой группы уже подходит к месту встречи. Однако стало известно, что и полиция в эти дни активизировала свою деятельность. Неужели нашелся предатель и сообщил о предстоящей конференции? А может, это случайное совпадение? Как выяснилось позже, это была очередная операция с целью повышения боеспособности полицейских, особенно тех, кого недавно мобилизовали в полицию. Старосты в характеристиках на таких людей обычно писали: «В связях с партизанами не замечен. Антигосударственных высказываний не допускал. Годен для службы в полиции…».

Партизаны пошли по пыльному разбитому шоссе. Антон снял ботинки. «Если эта обувь порвется, в чем я буду ходить?» — подумал юноша и решил, что раз командир отряда Страхил, одетый в крестьянскую одежду, может позволить себе открыто, с беззаботным видом шагать по большой царской дороге, держа в руке топор дровосека, то почему же ему немного не пошлепать по пыли босиком?.. Антон привязал к ремню ботинки, перебросил с руки на руку свой топор и легко зашагал.

— А сейчас послушай меня, дорогой мой инструктор по работе с молодежью и вожак юных партизан! — прозвучал баритон Страхила. — Красная Армия подошла к границам Румынии. Для господ в Софии настало очень трудное время. Вполне возможно, что правительство сразу распадется, подадут в отставку регенты, царский парламент будет распущен и назначат демократические выборы. Есть достоверные сведения, что Бекерле и князь Кирил ведут переговоры с Цанковым о создании правительства фашистской диктатуры. Оно должно заменить правительство Багрянова, который вчера вечером лицемерно защищал свою правительственную программу предательства…

Рилские горы все отчетливее вырисовывались на фоне синего неба, а на горный хребет Пирин уже надвигалась тень, поскольку солнце заходило за высокие, блестевшие, как мрамор, вершины. Вся широкая равнина, от Якоруда и вниз, к Разлогу и Банско, лежала в пышном ярко-зеленом убранстве, тщательно ухоженная в ожидании урожая. С гор дул слабый ветерок, неся нежную прохладу в долины и тенистые ущелья.

— Может показаться, что теперь нам будет легче, но на самом деле все намного сложнее. Багрянов — царедворец с большим политическим опытом, и теперь он будет вести свою монархическую политику гораздо изощреннее. Так что нам не надо обольщаться кажущейся легкостью!..

Шоссе было извилистым. Страхил с каждой минутой ускорял шаг.

— Неужели мы идем всего тридцать пять минут? Кажется, будто прошло уже полдня. Смотри, мы спустились вон там, у того холма. А далеко ли мы отошли от него? — обратился Страхил к Антону.

Когда партизаны миновали очередной поворот, сзади них послышался гул мотора. Укрыться было негде: слева от шоссе поднимались крутые, скалистые склоны горы, а справа находилось ущелье, в котором бурлила быстрая, пенистая река Места.

— Едет легковая машина, — определил Страхил не оборачиваясь. — Грузовик мы услышали бы раньше. Вынь руку из кармана. Когда я кашляну три раза, мы вместе начнем действовать. А сейчас успокойся и наблюдай за мной!..

Действительно, к ним приближался старый «хорьх» начальника областного полицейского управления.

Страхил зашагал по обочине, обернулся и старательно поправил висевший на согнутой руке топор, а затем снял кепку и поклонился проехавшей мимо машине.

— Хорошо, что ты не стал кланяться. Ты в форме гимназиста, и это было бы неправдоподобно, — сказал Страхил, надевая кепку и глядя вслед удалявшейся машине. — Была бы у нас машина, за один час добрались бы до Бане… Да и в Разлоге успели бы побывать, там тоже есть дела. Слушай, если что со мной случится, иди сам в Бане, к портному Губерову. При встрече скажи: «Добрый день! Меня послал учитель Иван узнать, готовы ли его брюки». Можешь отвечать на все его вопросы. Он отведет тебя на партийную конференцию…

Неожиданно автомобиль остановился, и из него высунулся человек в форме. Он жестами стал приглашать их к себе. Подходя к машине, командир партизанского отряда сразу узнал в этом человеке с аксельбантами начальника областной полиции. «Слава богу, дело упрощается», — подумал Страхил, заметив, что кроме полицейского начальника в машине был еще только один шофер.

— Без моего сигнала ничего не делай, следи за мной! — прошептал Страхил и в следующий миг снял кепку, подошел к полицейскому и, засуетившись перед ним, вынул из кармана документы и какие-то бумаги.

— Прошу, господин начальник!.. Все в порядке, мы дровосеки, ходим в здешний лес, полицейские знают нас.

— Да, да, мне известно об этом! Пусть подойдет ближе и парень! — засмеялся полицейский начальник, польщенный покорным поведением этого здорового, сильного человека с обветренным лицом и коротко подстриженными русыми волосами.

— До Разлога идем мы, господин начальник! Там пробудем недолго — и опять назад, — смиренным тоном продолжал Страхил.

— Давайте садитесь со мной! В машине есть место!

Устраиваясь на переднем сиденье, Антон с удивлением заметил, что шофер улыбался. Это был Стамбола, единственный житель из их села, которого мобилизовали в полицию. Без сомнения, шофер узнал его. Но будет ли он молчать? Антон повернул голову и посмотрел на полицейского начальника. Серо-землистый цвет лица этого человека свидетельствовал о том, что он постоянно недосыпает и для взбадривания часто прибегает к кофе и коньяку. У полицейского были черные нахмуренные брови, густые черные волосы, а на высоком лбу виднелась надавленная фуражкой красная полоска. Он был чисто выбрит. Крепкую шею облегал чистый накрахмаленный подворотничок, подшитый к светло-синему воротнику кителя; на плечах красовались блестящие аксельбанты.

— Ну как идут дела? — спросил полицейский начальник.

— Меня призывали из запаса на семнадцать месяцев в армию, и это выбило нас из колеи. Брат вот мой вернулся домой. Ему надо бы учиться, но он решил пойти работать — денег совсем нет… — резво болтал Страхил, но Антон уловил по голосу, что его командир напряженно обдумывал, как поступать дальше. То, что они легко могли справиться с этими полицейскими, не вызывало никакого сомнения, тем более что один из них сидел за рулем, а другой вел себя доброжелательно и, ничего не подозревая, внимательно слушал Страхила.

— Так сколько же сейчас зарабатываешь? Можешь ли выделить денег для парня? Осенью запиши его в гимназию. Молодежь должна учиться.

— Правильно, господин начальник, правильно! Да вот у меня небольшой долг господину Тумбову из Разлога, прежде надо расплатиться с ним… Ну а если этой осенью брат не попадет в гимназию, его призовут в армию. У меня есть знакомые люди, которые помогут ему устроиться в интенданты. Он может остаться в строевой части. Он у меня толковый. Колоть дрова — не для него…

Очевидно, довольный ответом, полицейский начальник замолчал. Машина быстро катилась по ухабистой дороге и мерно тарахтела старым мотором. До Разлога было еще далеко.

— А в лесу не встречаете незнакомых людей, которые бродят там вверх да вниз? Не заходят они к вам?

Лицо Страхила осветилось широкой улыбкой.

— Осмелятся ли они, господин начальник? Ведь за одну голову дают много денег!.. Как-то утром по вершине горы в сторону Родоп двигались семь человек, вероятно партизаны, но с тех пор мы больше никого не видели. Они стараются держаться повыше, а мы валим лес внизу.

— Партизаны остерегаются, не такие уж они наивные, — согласился начальник. — Может быть, твой брат побольше ходит по лесу?..

— Сейчас ему некогда, господин начальник, обручили его… Девушка — племянница Родоевых — живет в Белице, отец ее — писарь в общинном управлении.

Антон в душе разозлился на Страхила за то, что тот наврал о его помолвке полицейскому начальнику. Они уже подъезжали к Добриниште. Встречавшиеся на пути люди внимательно вглядывались в полицейскую машину, стараясь рассмотреть, кто в ней ехал. Пропустить такой счастливый шанс! Ведь в партизанский лагерь можно было доставить связанным самого областного полицейского начальника! Зачем упускать такую возможность? За спиной этого человека — множество преступлений! А сколько он еще совершит их! Страхил же продолжал притворяться крестьянином из маленькой горной деревушки.

— Да, войны были и будут, господин начальник! Когда меня взяли из запаса в армию, я честно нес свою повинность. Сейчас живу тихо, скромно, поскольку я — человек и мне хочется жить…

Партизаны въезжали в Разлог, прямо в руки полиции, но Страхил добродушно улыбался, и голос его звучал бодро.

— Ну и быстро же мы доехали, господин начальник! Теперь и прогуляться можно куда душа пожелает!..

Машина медленно остановилась возле околийского управления. Часовой встал по стойке «смирно».

— Выходи, Тони! Приехали! — громко произнес Страхил и стал доставать из кармана деньги. — Господин начальник, сколько вам заплатить?

Полицейский улыбнулся и, пожав Страхилу руку, сказал:

— Не стоит, я подвез вас, а я — начальник областного полицейского управления, и вы были моими гостями. У меня к вам просьба: если встретите подозрительных людей в лесу, то обязательно дайте об этом знать любому полицейскому! Хорошо?

Страхил снял кепку и закивал в знак согласия:

— Спасибо вам, господин начальник! Обязательно сообщим, как только увидим их… Спасибо за то, что подвезли нас! — Обернувшись к «брату», недовольно проговорил: — Тони, попрощайся с господином начальником!

Антон ощутил жесткую горячую ладонь полицейского и слегка прищурился. Прохожие с любопытством смотрели, как полицейский начальник прощался с людьми, которых он подвез к зданию своего управления.

— До свидания, господин начальник, — произнес Антон и отвел глаза в сторону. Затем повернулся и кивнул шоферу. Тот заслуживал этого внимания, поскольку продолжал молчать и тем самым доказывал свою порядочность.

Попрощавшись, полицейский начальник задержался еще во дворе, выслушивая доклад какого-то агента. А партизаны уже пересекали площадь, но только они хотели повернуть направо, как неожиданно увидели шедшего навстречу им человека. Страхил кашлянул, предупреждая Антона об опасности.

— Это идет торговец Хаджииванов, он меня знает, — сказал Страхил и улыбнулся. — Давай расстанемся. Ты сворачивай в сторону Бане, пароль знаешь. Место встречи — в рощице около села! Если задержусь, не ждите!

Хаджииванов тяжело ступал по тротуару и в задумчивости сильно стучал тростью. На нем были белая шляпа, чистая белая рубашка, белый пиджак и светлые брюки, смешно висевшие на животе.

Столкнувшись неожиданно со Страхилом, торговец широко вытаращил свои близорукие глаза, а когда увидел направленное на него дуло пистолета, то от испуга будто окаменел и беспомощно поднял над головой трость, словно защищаясь ею. Страхил и Антон, не задерживаясь, двинулись дальше. Торговец резко обернулся и снял очки. Двое на перекрестке уже свернули за угол и исчезли, как призраки. Хаджииванов поспешил к околийскому полицейскому управлению.

— Не могу, господин! Без разрешения не велено пускать! — с невозмутимым видом стоял на своем часовой.

— Идиот! Безмозглая башка! — кричал торговец. — Мне ничего не надо от твоего начальника! Я партизан видел, понимаешь ты?!

Страхил и Антон спешили скорее уйти из города.

— Этот торгаш может пойти, а может и не пойти в полицию, кто его знает… — рассуждал Страхил. — Слушай, у портного не задерживайся. Сразу направляйся в рощицу!

Страхил свернул направо, а Антон, пройдя немного вперед, повернул налево и вышел на какую-то улочку. Юноша неожиданно вспомнил, что где-то здесь живет их товарищ, которого партизаны редко видели у себя в горах, но каждый из них знал, что он — член областного комитета партии…

Какой-то чиновник околийского управления, увидев кричавшего Хаджииванова, приказал часовому пропустить торговца. Хаджииванов вошел в кабинет, тяжело опустился на стул и испуганными глазами уставился на начальников областной и околийской полиции.

— Говорил же им, господин начальник, но…

— Не понимаю вас, господин Хаджииванов. Что-нибудь случилось? — настороженно спросил начальник областной полиции, вставая с кресла.

— Да вы, господин начальник, привезли с собой двух партизан. Одного я знаю как свои пять пальцев. Его зовут Страхил, он — партизанский командир.

Полицейский сразу вспомнил, что еще в машине ему показалось знакомым лицо говорливого крестьянина из горного села, но своим поведением тот рассеял его сомнения. Тем более что крестьянин рассказал о том, как он ходил в областное управление за постоянным пропуском для свободного передвижения, поскольку он был горцем и имел право на такой пропуск. По его словам, в околийском управлении ему давали пропуск всего на неделю. Конечно, начальник областной полиции сам подписывал пропуска и, очевидно, видел маленькую фотографию крестьянина. Ловко провел его этот Страхил!..

— Господин Хаджииванов, я знаю этого человека лично, — соврал начальник областной полиции. — Я привез его из Неврокопа, он живет там. Ты обознался!

— Когда я проходил мимо них, на меня наставили пистолет! — произнес Хаджииванов и от досады всплеснул руками.

— С таким зрением ты можешь и авторучку принять за пулемет! Не волнуйся, прошу тебя! Что же, по-твоему, получается? Начальник областного управления полиции подвозит партизанского командира и любезно обменивается с ним рукопожатием? Не нравится мне это, Хаджииванов! У тебя больное воображение!

В то же время полицейский начальник представил себе, в каком нелепом положении очутился бы он, если бы его подчиненные узнали, что натворил он, опытный и проницательный полицейский. Хуже всего, если бы эта история стала известна вышестоящему начальству!..

— Расскажи о чем-нибудь другом, господин Хаджииванов, чтобы забыть про свои страхи! Не бойся, не пропала наша власть! Господин Багрянов недавно на одном тайном совещании — только это между нами! — заявил, что если с Германией что-то случится, то есть достаточно британских дивизий, чтобы при необходимости противостоять Красной Армии…

Солнце уже зашло, когда Антон вместе со своими спутниками наконец добрались до рощицы возле села Бане. С ним кроме портного шел и другой, незнакомый ему человек, который, непонятно почему, называл его все время «господин партизан» или «господин Антон». Юноша не поправлял его. В пути этот человек то и дело спрашивал: «А вы, господин Антон, уверены, что дорога здесь свободна и вокруг не расставлены засады?..» Вскоре Антон подал сигнал, и тут же в ответ кто-то тихо свистнул. А потом появился улыбающийся, бодрый Страхил. Он уже ждал их в рощице часа два и успел хорошо отдохнуть. Где-то поблизости должны были находиться и остальные участники конференции. С наступлением темноты им предстояло пересечь поле и скрыться в расположенном напротив старом лесу.

— Здравствуйте, господин Арнаудов! Как поживает патриотичная беспартийная интеллигенция? А где товарищ от Земледельческого союза? — спросил Страхил, подходя к группе Антона.

— Потерял терпение и ушел еще вчера, — ответил ятак из Бане.

Выждав, когда Страхил остался один, Антон подошел к нему и, не выдержав, сказал:

— Полицейский начальник сам шел к нам в руки, а мы отпустили его!..

Страхил нахмурился, его глаза сверкнули гневом, но он сдержался и спокойно стал объяснять ему:

— Убить одного областного полицейского начальника — невелика победа. Сейчас главное — обеспечить спокойную обстановку для проведения конференции. Ясно тебе? Должен понимать это, ведь ты уже не мальчишка!..

Однако молодой партизан решил высказать командиру и свою обиду на него. Антон хорошо знал дочь писаря в Белице. Это была косоглазая, заикавшаяся и невероятно глупая девушка.

— А зачем ты меня оженил на этой «красавице»? — не унимался Антон.

— Так ведь она дочь представителя власти, и притом единственная у своих родителей! — ответил Страхил и прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Прости, но только эта благонадежная семья в Белице и пришла мне на ум…

Антон впервые присутствовал на областной конференции и видел людей, которые боролись вместе с коммунистами. Его охватило необычайно радостное чувство от сознания того, что силы народа растут и крепнут изо дня в день. Слушая выступавших, он мысленно переносился в свое село, к своим друзьям и товарищам. Здесь собрались и земледельцы, и беспартийные.

— Закономерная историческая необходимость, обусловленная развитием общества, классовой борьбой против капитализма, о которой говорил товарищ Георгий Димитров на конгрессе Коминтерна, объединяет всех нас в единое целое, и силы могучего Народного Отечественного фронта непобедимы…

Эти слова из речи представителя ЦК врезались в память молодого партизана, и он мог дословно воспроизвести ее в случае необходимости. Слова о близкой и полной победе произносились выступавшими с глубокой верой и убежденностью, и это было самым главным в работе конференции.

Антон внимательно вглядывался в лица присутствовавших. Некоторых из них он уже знал и не раз встречался с ними. Как близки ему были эти люди! За ними стояли боевые группы, партизанские отряды, подпольные организации в селах и городах.

— Главное, товарищи, — говорил представитель ЦК, — состоит в том, чтобы мобилизовать все силы Отечественного фронта, объединить партизанские отряды в крупные боевые соединения и незамедлительно приступить к операциям по захвату сел и городов. Необходимо усиливать наступательные действия с целью завоевания власти по всей Болгарии… ЦК считает, что в стране в настоящий момент создалась революционная ситуация. Красная Армия неудержимо продвигается к Балканскому полуострову и вскоре форсирует Дунай! Товарищи, идут советские братья, приближается час победы! Так будем же достойны ее!..

Слушая речь представителя ЦК, Антон невольно вспомнил все пережитое. Перед глазами встали образы Анешти, Димо и других боевых товарищей. Вспомнилась встреча с бай Михалом и его сторонниками, которые не во всем понимали партизан. В тот вечер комиссар Димо сидел возле раскаленной железной печки. Его спутники уже давно съели поданную на ужин фасоль и небольшую порцию солонины, обогрелись и высушили одежду. Затем им принесли ракию. Комиссар лишь слегка прикоснулся губами к обжигающей жидкости и сказал:

— Я возьму эту фляжку с собой! Если кого ранят, то ракия будет вместо спирта.

— Вы уходите в горы и не думаете о том, что из-за вас будет страдать народ! Говорил и опять говорю: уйдете из околии — только накличите беду на людей! — сердито прорычал бай Михал.

Комиссар сидел опустив голову. Глаза его потемнели. Трудно было сказать, что в этот миг в них отразилось — гнев или укор.

— И мы давно хотим сказать тебе, бай Михал: если будешь стоять на своем, значит, ты против партии! — не выдержал Анешти.

— Врешь, парень! Может ли человек выступать против самого себя? Разве не я представляю здесь партию, товарищи?!

— Да, сейчас ты — секретарь околийской партийной организации, но можешь и не быть им! — отрезал Анешти.

— Тебе известно решение ЦК? — тихо спросил комиссар.

— Знаю, но сейчас речь идет не об этом! Ваш уход в горы — это сумасшествие, Димо! Ты стал жертвой прекрасных сказок, но я не поддамся на них. Что мы этим решаем? Ничего, только заставляем людей заниматься пустым делом! — ответил смущенный Михал.

На стенах комнаты играли блики от мерцавшего в печке пламени, создавая обстановку покоя и уюта. Время от времени приятно пахло воспламенявшейся смолой. Однако эта безмятежная обстановка лишь усиливала тревогу в связи с разногласиями, возникшими между партизанами и группой бая Михала. Кто же такой был бай Михал? Внешне это был сильный добрый человек, который, казалось, никого не боялся и мог простить все или не простить ничего.

— Я тоже хорошо знаю, что победа приближается, — продолжал Михал после короткой паузы. — Но она приближается благодаря России, а не благодаря вашим паршивым берданкам, на каждую из которых приходится по десять патронов. — По его лицу пробежала мечтательная улыбка. — Кроме того, Димо, я тебе уже сказал, вы прямо соблазняете партийные кадры своей романтикой. Подражаете истории, так как люди склонны верить смелым и сильным личностям. Вы губите и себя, и наши кадры, бросая их на съедение волкам.

— Михал, это же оппортунизм! — произнес Димо, глядя на пламя. — Это паразитизм! И когда советские люди победят, а они непременно победят, то эта победа будет только их победой. Урожай принадлежит тому, кто его выращивает… — Димо поднял голову. Его небритое вытянутое лицо покраснело от пламени и казалось суровым. Он продолжал: — Даром победа и свобода не даются! Никто не принесет их нам на блюдечке! Раз враг общий — и борьба должна быть общей. Эта борьба идет на многих участках, и каждый обязан победить на своем участке. Что касается русских, то они, конечно, и без нас хорошо справятся. Но, по-твоему, получается так: мы должны сесть по-турецки на лавку и ждать, когда наконец замолкнут орудия на Восточном фронте, чтобы потом прибежать и сказать: «А мы тоже победили!» Так, что ли?

Михал молчал. Видно, надолго и крепко засело в его голове убеждение в своей правоте: он, мол, оберегает партийные кадры и защищает интересы коммунистов всей околии. Это мнение затуманило ему рассудок. Он даже покраснел от злости и неожиданно хриплым голосом закричал:

— Это сумасшествие, говорю я вам!

— Сумасшествие? Да разве это сумасшествие, если Болгария получит свободу от нас?! — повышенным тоном произнес Анешти, обычно очень сдержанный.

— Если будете подвергать опасности только себя, я махну на это рукой: сами заварили кашу, сами ее и расхлебывайте. Но дальнейший уход людей в горы я прекращу! Те, кто уже ушел туда, пусть остаются. Остальных же следует сохранить для решительного часа!

— Для решительного часа, говоришь? — покачал головой Димо. — Хорошо придумано! Сиди себе и в ус не дуй! Бай Михал, ты не только оппортунист, но еще и капитулянт! Но уж раз ты действительно решил, что можешь дать партии поменьше, а взять для себя побольше, то пусть тебе не покажется странным, если мы не потерпим гнили в партии!

Комиссар встал и закурил сигарету. В комнате воцарилась полная тишина. Только слышалось хриплое дыхание прокуренных легких Граматики, тяжелые вздохи бай Михала, потрескивание дров в печке да равномерное постукивание капель дождя на улице.

— Это последний наш разговор! — первым нарушил тишину Димо. — Хочу, чтобы ты правильно понял меня. Да, партии не нужны суетливые и тщеславные люди. Но, по-твоему, получается, будто мы тайком и не зная врага распалили огонь… Нет, если мы хотим бороться за идеалы партии и в то же время боимся идти на самопожертвование, то нас нельзя считать коммунистами.

— Димо, скажи мне: когда же наконец придет этот час?.. — спросил Михал и провел по лицу ладонью.

— Не вздыхай! От нас сейчас требуются не вздохи, а действия! Разве можно оставаться пассивными и прозябать в бездействии за спиной сражающихся большевиков?

— Может, ты и прав, но я повторяю: мы должны работать осторожнее и осмотрительнее, чтобы сохранить силы для последнего, решающего боя.

— Так это то же самое, что ты говорил раньше! Я повторяю тебе в последний раз: в своем бездействии мы сейчас уподобляемся лодырям, которые сами не работают и только ждут, пока им другие построят дом. Эти другие помогают им, делают кирпич, роют яму для фундамента, таскают и ставят бревна, а когда дом уже готов, лодыри прибегают и просят ключ от него. Чем это не «ге-ро-изм»? — с сарказмом и гневом расчленил это слово Димо. Комиссар умолк, затем проверил огонь в печке и, вытерев руки, взглянул на сидевшего в тени Михала, а потом с нескрываемой ненавистью проговорил: — А сколько еще таких появится после!..

Михал вспыхнул, поняв, что сказанное относится как к нему, так и к тем двоим, которых он привел с собой. Ему захотелось так же резко и веско ответить комиссару, но от волнения он не смог быстро найти нужных слов. И все же Михал взял себя в руки, а потом коротко бросил в ответ:

— Ты авантюрист! Ты никак не хочешь дождаться, пока груша созреет. Тебе не терпится сорвать ее зеленой.

— Может, тебе дать подстилку, чтобы ты лег на нее под дерево и ждал? Ну а когда груши созреют, ты можешь и не утруждать себя рвать их: они сами упадут тебе в рот. Да тебе только и осталось лежать с разинутым ртом!.. Слушай, Михал! — Глаза бывшего учителя, а теперь партизанского комиссара засверкали. Антон впервые видел у него такие глаза. — Даже если есть влага и хорошая земля, все равно без животворных солнечных лучей ничего не созреет! Нет следствия без причины! Живительным солнцем, организующей силой человеческого общества мы называем партию. А всех, кто борется за ее идеалы, мы называем бойцами партии…

Пришедшие с Михалом двое молчали. Оглядываясь до сторонам, молчал и сам Михал. Он опасался, что его помощники подпали под влияние Димо, так как Михал и сам начал колебаться, хотя для самоуспокоения продолжал твердить себе: «Может, комиссар и прав, но и я прав по-своему…»

— Вот каков оппортунизм в чистом виде, товарищи! Оппортунисты не понимают задач времени, идут против логики событий из-за чисто формальных соображений, — продолжал говорить Димо. — Вероятно, вы и не считаете себя оппортунистами? Тогда это еще опаснее, поскольку такое заблуждение иногда равносильно предательству. Если ты не чувствуешь, что в тебе поселился дьявол и опустошает твою душу, — это беда. Но еще хуже, если люди живут с дьяволом в сердце, а думают, что это — ангел-спаситель…

Антон улыбнулся. Он был доволен, что разделял тогда точку зрения комиссара как единственно верную в те первые дни вооруженной борьбы, что оказался прозорливее опытного бай Михала. Всматриваясь в обветренные лица сидевших возле него людей, Антон неожиданно представил себе, как будут радоваться эти люди, когда настанет день победы.

Вокруг стрекотали сверчки, пели ночные птицы, где-то далеко-далеко, у самых Родопских гор, временами вспыхивало зарево пожара и слышались отдаленные пулеметные очереди. Представитель ЦК повернул голову в сторону гор, прислушиваясь к стрельбе, а затем с еще большим вдохновением продолжал:

— Все демократически настроенные люди должны подняться на вооруженную борьбу и незамедлительно присоединиться к боевым группам — партизанским отрядам — для всеобщего мощного наступления…

Как ни готовил себя к выступлению Антон, он все же очень разволновался, когда председатель президиума произнес:

— Слово предоставляется представителю РМС товарищу Антону!

Молодой партизан встал, немного помолчал, словно припоминая, с чего начать. Нет, он хорошо продумал свою речь для этой первой в своей жизни областной конференции. Сам Димо инструктировал его. Просто в этот миг Антон испытывал большое волнение, видя устремленные на него взоры. Первые его слова прозвучали как-то неуверенно и быстро растворились в окутанном ночным мраком лесу. Дальше он уже заговорил в полный голос. Люди вокруг внимательно слушали его. Он сказал все и ничего не забыл. Димо, наверное, остался бы доволен им. Но не это было главным.

Со Страхилом Антону пришлось расстаться: сразу после окончания конференции командир отряда вместе с Войводатой, комиссаром повстанческой зоны, и с Динчо, так звали представителя ЦК, отправились в путь. При прощании Антон смог поближе рассмотреть Динчо. Его поразило выражение лица этого человека, особенно голубых глаз, глубоко спрятанных за очками. Динчо сразу располагал к себе. Он был высокого роста, на спине его висел охотничий рюкзак. Одет он был во все военное, даже носил офицерскую фуражку с золотым ремешком. Голенища высоких кавалерийских сапог плотно облегали икры ног. Плащ был перекинут через руку…

Антону предстояло добираться до лагеря целый день. Он пошел по горному плато, где по влажной и мягкой земле было спокойнее идти. Здесь даже собаки не могли взять след, да там и не оставались следы, так как высокая мокрая трава быстро поднималась и скрывала их. Внизу тянулся вековой лес из корсиканской сосны. В него полицейские никогда не входили, боясь мрака от переплетавшихся между собой черно-зеленых крон. Пугала полицейских и тишина среди могущественных сосновых стволов, возвышавшихся как мраморные колонны. Однако для партизан этот лес служил надежным укрытием: здесь даже один боец мог противостоять сильному врагу…

Внезапно Антон услышал подозрительный шум и залег у скалы. Вскоре он увидел двигавшихся в колонне по одному каких-то людей, вооруженных винтовками, автоматами и тремя пулеметами. Это не могли быть партизаны, так как они никогда так открыто не передвигались. Кроме того, известные Антону отряды не располагали пулеметами. Только в отряде Ванюхаты, кажется, был один пулемет. Кто же это? А что, если это гражданская полиция или жандармы прочесывают местность?..

Антон стал считать вражеских солдат, поднимавшихся наверх. Целая рота в полном боевом составе! Через некоторое время показались еще десять человек, которые вели за собой нагруженных продовольствием и боеприпасами трех мулов. Антон решил, что эта рота дальше пойдет низом и не пересечет пути, по которому отправились Страхил, представитель ЦК и комиссар повстанческой зоны. А партизанские посты наверняка уже заметили врага.

Антон плотнее прижался к земле, поскольку знал, что вражеские наблюдатели непременно просматривают в бинокль простиравшуюся равнину. В следующий момент он неожиданно заметил, что вся колонна двинулась прямо в его направлении. «Не обнаружили ли они меня?» — подумал он и тут же успокоился, так как понял, что противник, двигаясь низом, вдоль леса, просто сокращает себе путь к Банске и Добриниште или даже еще ниже — к Неврокопскому полю. Видимо, у жандармов не было желания подниматься выше и идти дальше по страшному для них плато.

Антон начал осторожно отходить назад, стараясь не упускать из виду вражескую колонну. Расстояние между ним и впереди идущими жандармами сокращалось. Он уже отчетливо видел, как поблескивало на солнце оружие, различал даже лица идущих.

Антон стал удаляться быстрее, поскольку уже находился от вражеской роты на безопасном расстоянии. Жандармы, очевидно подойдя к опушке, открыли огонь из автоматов и пулеметов. Кто-то в отряде говорил, что «смелым» полицейским и жандармам везде мерещутся партизаны и, чтобы рассеять свои страхи, они часто стреляют просто наугад. Где-то слева, у нижней границы леса, вновь послышались выстрелы. Стало ясно, что в этом районе находилась не одна рота. В последнее время жандармы появлялись в горах лишь в том случае, если располагали силами не меньше батальона.

Положение Антона становилось критическим: он знал, что недалеко замаскировались сторожевые посты соседнего партизанского отряда и их часовые с тревогой смотрят сюда. Если попытаться выйти из леса, прежде чем стемнеет, его могут обнаружить, и кто знает, чем все это может кончиться… Ведь Калмика убил шедшего, как и Антон, со стороны Разлога партизана, приняв его по ошибке за жандарма!

Антону необходимо было найти укрытие, чтобы хорошо спрятаться на случай прочесывания. Правда, такие горы, как Пирин, прочесывали редко, но все же необходимо было найти надежное убежище.

Антон, пробираясь лесом, внимательно смотрел на стволы деревьев, на скалы, на ручейки, которые, сливаясь, падали где-то внизу бурлящим водопадом. Наконец партизан остановился перед группой гигантских сосен, чьи стволы, казалось, неудержимо устремлялись ввысь, упираясь верхушками в розовевшие в лучах заходящего солнца облака. Эти сосны были так прекрасны, что Антон, на миг забыв об опасности, тихо присвистнул и сказал:

— Здравствуйте! Знаете, а я ведь прапраправнук тех, кто когда-то отдыхал под вашей сенью, а вы, наверное, и тогда уже были такими же красивыми и громадными!..

Над скалистым ущельем в окружении молодняка росла еще одна сосна-гигант с разбитой молниями верхушкой. Ее раздвоенный ствол едва могли бы обхватить шесть человек. Антон просунулся между стволами и в одном из них неожиданно заметил огромное дупло, в котором свободно мог разместиться человек, упираясь ногами чуть ли не в корни. Дерево было очень старым, наверняка оно уже прожило несколько веков.

Антон залез в дупло; внутри оно походило на маленькую пещеру. Сосну, очевидно, ранили еще молодой, когда ее тонкие корни только пробивались сквозь землю в белой скале. Тогда это дерево было сильным, и его смола залечила трещину в стволе. Дерево продолжало расти, пока не стало огромным, могучим и величественно прекрасным. Антон выглянул наружу: спереди открывался чудесный вид на ущелье, а сзади дупло загораживала скала. Таким образом, Антона можно было обнаружить только со стороны ущелья, но для этого пришлось бы спуститься вниз, на что вряд ли решились бы жандармы. Лучшего укрытия и желать было нельзя! Ну а если его все же обнаружат, то пути для отхода тоже имелись.

Очень хотелось пить. Внизу шумела вода, но спускаться туда уже было опасно. Вяленое мясо «великого» партизанского интенданта давало себя знать.

Антон вынул хлеб и стал медленно жевать. И вдруг представил себе выражение лица полицейского начальника, когда тот узнал, что подвез на своей машине партизанского командира. Это развеселило юношу. Улыбаясь, он вспомнил, как сам злился на Страхила за то, что тот «оженил» его! Невольно Антон подумал о девушках, с которыми встречался на нелегальных собраниях. Но у них обычно был «такой деловой вид», как однажды сказал Димо, что их подчас никто серьезно и не воспринимал как женщин. «А почему? Не виноваты ли и мы в этом?» — с огорчением вздохнул юноша.

Вдали послышались голоса и шум шагов приближавшихся жандармов. Они что, входят в лес? Может, они собираются блокировать и прочесать все окрестности? А ведь Багрянов, выдержки из последней речи которого зачитывали на конференции, заявил: «Полиция и армия с сегодняшнего дня прекращают проводить карательные операции. Пусть подпольщики видят, что им не с кем воевать. Мы больше не сделаем ни одного выстрела в горах…» Представитель ЦК правильно предупреждал: «Им верить нельзя!» Шаги приближались. Может, жандармы пойдут лесом? Внезапно загремели выстрелы, и в следующий миг во все стороны полетели большие щепки из чудесной коры сосен. Из обнажившихся белых ран на стволах деревьев слезами потекла смола.

Антон достал пистолет и завернутые в носовой платок три магазина патронов. Похоже было, что он попал в окружение и вряд ли теперь сможет выбраться отсюда, если его обнаружат. И это те люди, которые от своего премьер-министра получили приказ не стрелять? Почему же тогда они палят? От страха, что ли? И зачем они здесь? Или действительно хотят уничтожить партизан, как и три года назад?..

Автоматные очереди и топот тяжелых шагов раздавались уже совсем рядом. Антон слышал, как пули с треском ударялись в многовековую сосну, в дупле которой он укрылся. Какой-то жандарм, сильно стуча сапогами по каменистому грунту, пробежал вниз буквально в десяти шагах от этой сосны и где-то уже внизу громко сказал:

— Господин поручик, ущелье тоже обстреляли!..

Внизу уже опускались сумерки. Время от времени их пронизывали трассирующие пули. После прочесывания местности жандармы куда-то скрылись.

Антон вылез из дупла. Дно его было мягким, как бархат. Затем юноша сел на траву и посмотрел наверх: там тихо покачивались сосновые ветки; звезды на небе начинало закрывать спускавшееся с гор лохматое облако, с белых скалистых вершин подул порывистый ветер.

Антону казалось, будто и горы не могут выносить жандармов. Их сдуло ветром, как сорванные с деревьев листья. Природа лишь к партизанам относилась как к своим, а потому укрывала их в густых лесах, щедро делилась своими дарами с первых летних дней и до первого снега, поила и обмывала водой раны патриотов.

В небе внезапно блеснула ослепительная молния, прогремел гром, и его раскатистое эхо отозвалось далеко в горах и ущельях. Звезды исчезли. Под порывами сильного ветра закачались кроны вековых сосен. Весь лес озарялся вспышками непрекращавшихся молний. Внизу, под деревьями, стояла тишина; сюда лишь временами долетали порывы ветра.

Прислонившись к сосне, Антон ощупал в кармане свой пистолет. В следующий миг очередная вспышка молнии заставила его плотно прижаться спиной к шероховатой коре дерева, на стволе которого чуть выше головы партизана белел след, оставленный пулей. Заметив его, Антон отковырял немного смолы и замазал рану на дереве.

Антону ничего не оставалось, как укрыться от непогоды в дупле. И когда он начал залезать в него, то неожиданно почувствовал, как его ноги уперлись во что-то хрупкое. Он наклонился и, пошарив рукой, нащупал крышку от какого-то глиняного сосуда. Антон встал на колени и продолжал осторожно разрывать мягкую землю. Вскоре у него в руках оказался треснувший и покрытый плесенью тяжелый глиняный сосуд.

От неожиданности у Антона перехватило дыхание. В голове промелькнули разные истории, правдоподобные и вымышленные, о найденных кладах, но он никогда и не предполагал, что ему удастся найти что-нибудь подобное. Не в силах сдерживать любопытство, Антон снял пиджак, положил его на землю и осторожно перевернул горшок вверх дном, однако из него ничего не высыпалось. Юноша даже постучал по нему, но все было напрасно. Тогда он сунул руку внутрь этого сосуда. Рука уткнулась во что-то липкое, в нос ударил запах оружейной смазки. Наконец с трудом он извлек какой-то сверток. Из него выпали на пиджак патроны, несколько яйцевидных гранат и наган. Все это было обильно смазано маслом. Видимо, хозяин заботливо берег свое оружие. «Кто же положил это сюда? — удивился Антон и тут же подумал: — Разве мало здесь происходило боев? Сколько борцов искали здесь убежища! А сколько из них погибло на этих скалах!»

Низко над землей огненными стрелами вспыхивали молнии, но они уже не беспокоили Антона. Напрягая воображение, он старался восстановить картину давно минувших событий. Да, в этих краях, под неистовым пиринским небом, не раз гремели выстрелы, внезапно вспыхивали пожары и языки пламени, извиваясь, ползли от Белишко до Неврокопска. В долине мычал оставленный на произвол судьбы скот. В деревнях рыдали женщины, плакали дети над трупами убитых матерей… А эта сосна все также стоит, как стояла и тогда. По-прежнему несет свои воды и уставшая Места, искрясь в лучах заходящего солнца.

А повстанцы отступали лесом. Вот они устали и присели отдохнуть под этой сосной, положив на скрещенные ноги винтовки. Рубашки на них порвались и пожелтели от пота. К грязным царвулям прилипли опавшие листья. Со слезами на глазах люди смотрели на бегущие в небе белые облака, и в их устремленных в небо взорах отражалась и горечь поражения восстания, и вера в будущую победу… Но вот они встали, поклонились горам, а затем начали долго и старательно смазывать оружие, чтобы спрятать его возле старой сосны…

Забравшись в дупло, Антон почувствовал сильную усталость, ему страшно хотелось спать. Уже сквозь сон ему вдруг привиделось, как внизу, на равнине, громко заиграли на волынках и свирелях, потом послышался бешеный топот плясавших до самозабвения солдат. Над селом Дыбницей клубился дым, на раскаленных печах жарили мясо и пекли хлеб… Затем внезапно стало тихо. По водной глади Месты поползли тени, потом они двинулись в сторону сел, окутывая все вокруг мраком…

Когда же наконец перестанут раздаваться выстрелы и топот тяжелых солдатских сапог? Когда исчезнет леденящий душу скрип виселиц? Наступит ли когда-нибудь покой?..

Перед взором Антона выросла фигура высокого крепкого человека. На восходе солнца он поднимается в горы, крепко прижав ладонь к простреленному плечу. Он с трудом добирается до старой сосны, чтобы немного отдохнуть. В его ушах все еще звучат крики полицейских около пруда в Добриниште: «Сдавайся, Иван! Разве ты не понимаешь, что окружен?!» Но Иван не из тех, кто готов сразу поднять руки. В ответ на вражеский огонь раздались шесть метких выстрелов из пистолета, и пять полицейских замертво упали на землю. Но вот образ этого повстанца исчезает, и вместо него Антон уже видит Козарева-Балкана, а за ним появляются и другие образы героев минувшего. Вот они встали на колени и начали рыть землю, чтобы достать спрятанное их отцами оружие. Вот они уже добрались до тайника и, взяв в руки винтовки, целуют их. Вооружившись, эти люди отправляются в путь во главе с Балканом. Среди них Антон видит и себя. Ему кажется, будто у него в руках та самая винтовка, с которой прошли повстанцы через пламя восстания 1923 года. С нею в тяжелое лето 1941 года ходил по партизанским тропам в Пирине и сам Козарев-Балкан.

Громко стучавшие капли дождя разбудили Антона. Снаружи завывал ветер, ослепительно вспыхивали молнии, а в дупле было сухо и даже уютно. Партизан решил переночевать в этом укрытии, чтобы с рассветом двинуться в путь.

Когда Антон проснулся, было уже светло. Лес и поляны, окутанные слабой дымкой тумана, весело купались в лучах утреннего солнца…

Вернувшись в отряд, Антон подробно рассказал товарищам о встрече с жандармами, о застигшей в лесу буре и, конечно, о найденном кладе. Партизаны слушали его с изумлением.

Больше всех обрадовался принесенному кладу комиссар Димо.

— Это оружие, Антон, дороже всех сокровищ, — сказал он с гордостью. — К нему никто не должен прикасаться! Этот наган, гранаты и патроны мы сдадим в музей Революции. Такой музей непременно будет у нас, попомни мое слово!

Глава седьмая

ЛЮБОВЬ

Антон знал этот город. И когда закрывал глаза, то отчетливо видел улицу с двумя большими каштанами, городской сад, в глубине которого стояла бозаджийница албанца Спиро, а за нею находилось здание околийского управления с замшелой черепичной крышей. Жизнь юноши в городе не отличалась особым разнообразием, укладываясь в ограниченные рамки: дом — гимназия, дом — библиотека, столовая для бедняков… И все же ему было о чем вспомнить.

Он неожиданно представил себе, как толкался перед Хуклеви-Ханом в каждый базарный день, ожидая, когда ему привезут из села торбу с хлебом, вспомнил своих одноклассников из седьмого «Б» и короткие подпольные встречи, полные напряжения и риска. Все пережитые события всплывали в памяти одно за другим, будто кадры кинопленки.

Антон хорошо помнил свой город и его жителей. Здесь он впервые испытал то волнующее чувство, которое, кто знает почему, люди называют любовью. Он помнил, какое сильное впечатление произвела на него позировавшая перед объективом фотоаппарата красивая молодая женщина с вуалью на лице… Потом ему понравилась девушка, с грустью смотревшая из окна двухэтажного дома на идущих с базара людей. Со временем лица этих женщин стерлись в памяти, но пережитое чувство сохранилось в душе. А это было главное.

И вот теперь снова, в который раз, он входил в этот город. Юноша волновался от ожидавшей его неизвестности, но в то же время испытывал чувство гордости, что именно его, а ни кого другого послали с группой за врачом для спасения раненого Тимошкина.

Антон шел следом за спокойно шагавшим бай Добри, которому предстояло дождаться доктора Янкова и отвести его на овчарню Шабана Грошарова. Там их встретит Яне с двумя мулами. В пути доктора должны были охранять Марин и Бойка. В последнее время они не разлучались, и, по всей вероятности, у них уже намечалась свадьба.

В отряде никто не знал номера квартиры доктора Янкова, но Антон хорошо помнил дом с зеленым деревянным забором и входную плетеную калитку, на которой висела белая овальная табличка с надписью: «Д‑р Янко Янков. Внутренние болезни. Часы приема: с 4 до 6, кроме воскресенья».

Юноша знал и самого доктора, носившего очки в тонкой оправе. Неизвестно почему, но Антон всегда представлял себе доктора в чесучовом костюме и с неизменным медицинским саквояжем. Доктор казался обычно медлительным и неуклюжим. Его крупное бледное лицо никогда не улыбалось, и жил он как-то изолированно от всего мира.

Бай Добри кашлянул, что означало: «Будь внимательнее, пересекаем дорогу». Лес кончился. Партизаны намеревались спуститься вниз днем, хотя это было опасно. Но сейчас следовало спешить. А наверху, в горах, члены штаба отряда вместе с представителями из штаба зоны расположились около приемника и слушали новости. Все были возбуждены от радости. Если бы Антон сейчас находился там, он тоже кричал бы «ура», узнав, что Красная Армия вошла в Добруджу и, видимо, уже достигла границы. Какая-то радиостанция сообщила на английском языке, что в Софии готовится фашистский переворот, а другая станция заявляла, будто партизанские силы уже направляются к столице.

Тимошкин с помутневшим взглядом лежал на четырех одеялах, бессильно опустив вдоль туловища свои землисто-восковые руки. Партизану требовалась срочная медицинская помощь. Доктор Янков обязательно сумеет облегчить его страдания, и Тимошкин впервые за долгое время забудется так необходимым ему сном…

Антону казалось, что бай Добри идет слишком медленно, хотя юноше и самому хотелось остановиться и перевести дух.

Добри и Антон двинулись обходным путем и пересекли речку подальше от моста, все еще охранявшегося ротой жандармов. Добри наконец остановился и стал проверять глубину речки, стараясь найти удобный брод, чтобы потом в этом месте перенести на спине врача, как это Добри сделал уже однажды.

— У доктора работа сложная, и я должен как-то помочь ему, — спокойно объяснял Добри.

Партизаны остановились возле низкого, обглоданного козами кустарника. До окраины города оставалось пройти метров сто, и теперь юноше предстояло идти туда одному.

— Антон, жизнь у человека только одна, и даром ее не отдавай!.. — хриплым, прокуренным голосом произнес Добри и сильно стиснул его руку. Обветренное лицо старшего товарища озарилось улыбкой и как-то сразу помолодело, а глаза его тепло посмотрели на юношу. — Доктор придет, я знаю его! Если за ним установлена слежка, будь осторожен. Ты хорошо знаешь, как действовать в этом случае. Доктора веди сюда…

— Смерть фашизму! — прошептал Антон, хотя ему почему-то показалось, будто он произнес эту фразу слишком громко. Рука машинально сжалась в кулак.

— Свобода народу! — ответил бай Добри.

В городе царила необычная тишина. Антон не раз приходил сюда днем и с интересом наблюдал за жизнью людей. Ему было приятно прислушиваться, как гулким эхом отдавались его шаги на узкой, вымощенной булыжником улице. Его радовали распустившиеся цветы и запыленная осина с серебристыми листьями. Слегка затененную акацией площадку перед парикмахерской уже подмели и побрызгали водой, и ставни в доме старого медника тоже были открыты. Под тенью двух кленов жужжала чесалка, над которой склонились женщины. Вокруг стояли ветхие низкие домишки. На окнах висели занавески из выбеленного холста. Стены подпирались бревнами, а дымовые трубы покосились. Чем же жил этот притихший в послеобеденный час городишко, который юноша созерцал с тревожно бьющимся сердцем? Нет, он не забыл ни про полицейских, ни про опасность. Внимательно приглядываясь к окружавшей обстановке, Антон с удивлением отмечал, что, пока он бродил в горах и ночевал на снегу, коченея от холода, она будто совсем и не изменилась. И в то же время это кажущееся спокойствие таило в себе смертельную опасность для него.

Неожиданно появился полицейский. Рука Антона машинально потянулась к пистолету в кармане, но полицейский, чем-то озабоченный и полностью погруженный в свои думы, прошел мимо и даже не взглянул в сторону партизана. Антон слышал, что полковник Стоянов в своем приказе заявил, будто Красная Армия не встретит в городе ни одного живого коммуниста и власть в городе останется прежней, пока, мол, будет жив он, Стоянов.

Юноша заметил пулемет на крыше тюрьмы, опоясанной мешками с песком. Пересекая главную улицу, он видел, как солдаты тащили два тяжелых орудия для стрельбы по шоссе, по которому с севера предполагалось наступление советских войск. Антон заметил и беспокойство на лицах двух офицеров, внезапно появившихся перед ним. Партизану пришлось посторониться, а когда они миновали его, Антон почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.

Вот и бозаджийница. Вывеска была сорвана и валялась на земле. Неподалеку сидели какие-то военные. Немного подальше, в стороне от главной улицы, темнел старый турецкий постоялый двор. Теперь там размещалось полицейское управление.

На тротуаре возле зеленого забора, выцветшего от солнца и дождей, стоял полицейский мотоцикл, на котором привезли в город убитого Анешти. Доставил его лично сам околийский начальник Георгиев. Находившийся рядом с бозаджийницей патруль двинулся по своему маршруту. Антон уже видел три таких патруля. Было ясно, что с наступлением темноты начнет действовать комендантский час и охрана в городе усилится. Каждая потерянная минута может стоить жизни Тимошкину! Но как незаметно проникнуть в дом врача?

Антон спустился к реке и сел под тень чинары. Ноги гудели от усталости, очень хотелось есть, но в кармане были только две галеты, которые достались партизанам в качестве трофея во время боя около Дикчана. Одну он мог съесть сейчас, а другую — после. А может, ему удастся разжиться чем-нибудь у работающих неподалеку женщин?

Теплый сухой сентябрьский день угасал. Солнце уже спряталось за Пирином, но еще освещало розовыми лучами вершину горы Баба, откуда пришел Антон.

Неожиданно затрещал мотоцикл, послышался топот сапог. Юноша насторожился. «Надо спешить! — подумал он. — Если сейчас не предупредить доктора, Тимошкин умрет…»

Антон кратчайшим путем вдоль реки вышел на улицу и вскоре увидел белую овальную табличку на калитке. Где-то сзади него торопились люди. «Значит, комендантский час еще не наступил», — решил Антон и со спокойным видом продолжал шагать вперед. Наконец он подошел к дому врача и уже собрался было позвонить, но сзади вдруг раздался подозрительный топот. Не останавливаясь, Антон двинулся к перекрестку. И в тот момент, когда партизан намеревался завернуть за угол, он услышал:

— Ну-ка, остановить! Посмотрим, кто ты и что ты!..

Антон бросился бежать. Полицейские вдогонку ему выпустили несколько автоматных очередей, но пули не задели юношу, поскольку его прикрыли росшие вдоль улицы деревья. Вскоре он вбежал в один двор, затем в другой и, перескочив через какой-то каменный забор, присел перевести дух. На улице слышался топот сапог, раздавались полицейские свистки, а где-то в стороне пронзительно лаяла собака.

Антон не думал о себе. Его беспокоила судьба раненого Тимошкина. Доктор во что бы то ни стало должен прибыть в отряд! Что делать? Антон встал и посмотрел по сторонам. Он знал, что доктор Янков и сам мог бы выйти из города, но ему нужно сказать обо всем. Оглядевшись, Антон неожиданно понял, как можно было очень просто добраться до дома Янкова, но юноша забыл, что уложенный цементными плитами двор Радневых упирался в забор городского сада, а ведь оттуда можно было легко выйти к месту, где ждал бай Добри. Но сейчас не время было укорять себя, надо было действовать, Антон пошел дальше, стараясь не шевелить рукой, которую, очевидно, сильно ушиб, когда перелезал через каменный забор. Юноша двигался осторожно и внимательно, чтобы не привести за собой полицейских. Через некоторое время он подошел к какому-то забору и, выглянув через него на улицу, очень удивился тому, что так быстро и точно вышел к дому Янкова. В этот момент кто-то поднялся по скрипучим деревянным ступенькам, а потом вновь стало тихо.

Антон остановился перед закрытой двустворчатой дверью с узорной решеткой. Стекло в двери было матовое. Тяжелая медная ручка походила на лапу льва. Юноша позвонил. Внутри коридора зажегся зеленый свет. Двери бесшумно открылись. От удивления Антон широко раскрыл глаза: перед ним стояла девушка с тонкими, высоко поднятыми от испуга бровями. Одна прядь ее темных, косо подрезанных волос свисала надо лбом, другая — над маленьким розовым ушком.

Девушка будто окаменела. Освещенная лампой, она стояла между вешалкой, на которой висели зонтик и белая панама, и дверьми. Не шевелился и Антон. Он все еще держал в руке пистолет, совсем забыв спрятать его в карман. Красота девушки поразила и смутила юношу. Никогда в жизни Антон еще не видел такой прекрасной девушки.

В коридор вошла еще какая-то женщина. Всплеснув руками, она обратилась к Антону:

— Быстрее!.. Не туда, кабинет вон там!.. А ты посмотри, нет ли кого на улице!..

Антон присел на покрытую белой простыней жесткую кушетку. Взглянув в окно, он увидел, как по небу весело плыло облако, похожее на персик. На какой-то миг оно остановилось над Хамам-баиром, а затем понеслось к скалам Темного озера, где от двух водопадов поднимался пар.

Антон протянул записку Янкову. Тот сразу узнал почерк командира отряда Страхила и, быстро пробежав ее глазами, на миг задумался.

— Доктор, вам надо идти к саду Стойчева… Там будет ждать вас бай Добри, вы знаете его… Пароль: «Мура».

Янков машинально повторил пароль и со спокойным, деловым видом посмотрел на лежавшие в белом стеклянном шкафу медицинские инструменты, а затем не спеша стал укладывать их вместе с лекарствами и бинтами в саквояж.

— Доктор, он ранен в грудь, в левую сторону… Поторопитесь, пожалуйста.

Антон не заметил на лице доктора ни малейшего колебания, хотя тот в душе спрашивал себя: «Хорошо, раненого, может, еще и удастся спасти. А что будет со мной?» Юноша не уловил и страха на лице этого человека, опасавшегося за судьбу своей семьи, которая укрыла у себя партизана. А понимал ли доктор, что и Антон рисковал жизнью? Долгие годы Янков ни во что не вмешивался, наблюдая со стороны за кровопролитными классовыми столкновениями. Постигнет ли он в решительный час смысл истинной борьбы? Но если бы он отказался помочь раненому, то уничтожил бы в себе и врача, и человека. А как быть с этим парнем? Янков опасался, что полицейские могут найти партизана в его доме, и в то же время не хотел подводить командира партизанского отряда. Как же поступить?..

— Доктор, у меня есть еще одно задание. Как только приду в себя, я не останусь здесь! Не беспокойтесь! Однако вы спешите! Двоим идти нельзя!..

У юноши не было другого задания. Он наконец просто угадал, что значило выражение лица доктора Янкова, почему на лбу у него выступила испарина, почему очки его запотели…

— Бай Добри ждет, идите, доктор! Я пойду вслед за вами!..

Антон стал подниматься, но Янков остановил его:

— Подожди! Возьми это для подкрепления. — И он протянул ему какие-то таблетки. — Полежи на кушетке и не очень-то спеши уходить!

Янков вышел через черный ход на соседний двор, и Антон долго наблюдал в окно, как доктор, достиг моста и перешел на противоположный берег реки. Кругом было тихо. Юноша постепенно успокоился.

— А вы что же не приляжете? — спросила девушка.

Антон удивился, как естественно и просто она обратилась к нему. Теперь, в светлом кабинете доктора, он мог лучше разглядеть эту девушку, чьи прекрасные добрые глаза, казалось, в любую минуту готовы были опечалиться, если бы ему стало плохо. В ее улыбке, в ее глазах светилось все то, о чем он мечтал даже втайне от себя.

На улице раздались полицейские свистки, послышался топот сапог, захлопали открывавшиеся двери… Антон и девушка, прильнув к окну, молча смотрели на улицу. Глядя на все это, Антон подумал о бессилии и трусости полиции и ее карательных отрядов, о том, что Бойко и Пеца с автоматами в руках обращали в бегство большие группы полицейских…

— Вы курите? — неожиданно спросила девушка и, не ожидая ответа, вскочила со стула и побежала в соседнюю комнату. — Извините, не догадалась! Вот эти курит отец… — предложила она, вернувшись.

Антон не осмелился отказаться и впервые в жизни закурил, с видом заядлого курильщика втягивая в себя крепкий табачный дым. После нескольких затяжек он почувствовал, что у него закружилась голова… «Интересно, не знал, что курить так приятно», — подумал он, и в следующий миг разум его затуманился.

Юноше вдруг показалось, что в дом неожиданно вошли полицейские и стали искать его. Затем совсем близко от себя он увидел изящный женский профиль: маленький подбородок с ямочкой, тонкие, просвечивавшиеся ноздри аккуратного носика и необычную, изогнутую верхнюю губу, которая придавала лицу выражение удивления и кротости. О чем думает эта девушка? Она молча посмотрела и рукой прикоснулась к его щеке. Может, о героях, красоте и доверии?.. Глаза девушки стали суровыми… Антон встрепенулся. Этот взгляд заставил его вспомнить о близкой опасности, и в следующий миг ему уже почудилось, будто полицейские пришли арестовать дочь врача.

— Нет!.. — испуганно вскрикнул Антон.

Девушка с тревогой посмотрела на юношу, нежно дотронулась рукой до его лба и тихо сказала: — Успокойтесь! У вас сильный жар!..

Антон закрыл глаза и уснул. Однако вскоре его разбудила та женщина, которая указала ему кабинет врача. В соседнем доме полиция производила обыск. Бедная женщина металась, не зная, что делать. Она очень боялась оставить в доме этого юного партизана, но и отпустить его в таком состояний не могла.

На улице раздался женский плач. Антон понял, что дальше находиться здесь нельзя: он может навлечь несчастье на девушку, которая так понравилась ему. При мысли о матери сердце его мучительно сжалось, но внезапно вспыхнувшее чувство заслонило собой все, подчинило себе волю и разум. Что же произошло? Естественна ли эта любовь? Ну а если бы ее не было?..

— Я ухожу! — сказал Антон.

Женщина в испуге закрыла лицо руками, но промолчала.

— Я еще приду! — мягко произнес он: — Непременно приду!

Как только юноша вышел из дома, девушка подбежала к окну и замерла. Шаги его вскоре затихли, и она лишь слышала, как гулко стучало сердце у нее в груди. А когда фигура Антона промелькнула где-то у реки, она внезапно поняла, что он ушел только ради того, чтобы у них в доме было все спокойно. Но скоро все будет по-другому, и он вновь вернется, и вернется навсегда.

— Стой! — закричал стоявший у моста полицейский, и в следующий миг очередь из автомата разрезала темноту.

Услышав выстрелы, крики и топот бегущих жандармов, девушка поняла, что случилось самое худшее…

Пули настигли Антона, когда он входил в реку. Он успел сделать всего лишь три шага, как острая, обжигающая боль внезапно пронзила его. Огромное небо, казалось, упало на него, во всем теле появилась странная слабость, но мозг еще работал, и юноша мысленно перенесся к дому врача.

Девушка стояла возле него и улыбалась, а он не решался сказать ей, почему боится остаться. Нельзя было даже представить себе, что могло ожидать ее в полиции! Кто-то уже приближался к нему. Надо бежать, ведь сил еще осталось на несколько шагов…

Ему почудилось, будто берег сам устремился к нему. Слух и зрение юноши обострились, как никогда. Он отчетливо слышал все: и тяжелое дыхание бегущих людей, и шелест травы, и всплески воды под ногами преследователей.

«Когда все пройдет…» — хотелось ему сказать ей, но он так и не смог…

На его глаза упала тень. «Когда все пройдет и будет спокойно…»

— Мертв, господин поручик! — неожиданно услышал над собой Антон. Этот голос донесся до него словно издалека и тут же исчез, а вместе с ним исчезли уже неясные очертания нежного девичьего лица.

«Будет…» — снова промелькнуло в сознании Антона, и вокруг стало тихо-тихо. Все, что окружало его, куда-то удалилось, растаяло, и осталось лишь улыбающееся лицо девушки.

— Убит, господин начальник! — прозвучал другой голос.

Юноша отмахнулся от этого голоса, как от паутины. Ему очень хотелось в последний раз мысленно увидеть, что же будет потом…

Но губы его больше не пошевелились.

Окна в доме врача не светились. Постепенно свет погас и в других домах. Наступила тьма. И весь город, с его улицей, на которой росли два каштана, с его чинарами около моста и бозаджийницы, притих, чтобы утром пробудиться вновь.

Пройдут годы, и о них Антону ничего не будет известно. Но к реке часто спускается девушка и долго стоит на берегу, слушая, как шумит вода, а вечером, когда гаснет свет в окнах, она бросает грустный взгляд на горы и уходит домой, спокойная за день завтрашний.

Примечания

1

Околия — прежняя единица административного деления в Болгарии. — Прим. пер.

2

Декар — мера земельной площади в Болгарии, равная десятой части гектара. — Прим. пер.

3

Баклава — сладкий слоеный пирог с орехами в сиропе. — Прим. пер.

4

Сосна (болг.).

5

Ремсист — член рабочего союза молодежи (РМС). — Прим. ред.

6

Шумкари — так каратели называли партизан. — Прим. пер.

7

Бастурма — вяленое мясо, приготовленное со специями. — Прим. пер.

8

Буза — хмельной напиток из пшеничной и просяной муки. — Прим. пер.

9

Митакса — марочный греческий коньяк. — Прим. пер.

10

Гугла — островерхая меховая шапка. — Прим. пер

11

Яхния — мясное или овощное кушанье с соусом. — Прим. пер.

12

Ятаки — так называли тех, кто сочувствовал и помогал партизанам. — Прим. пер.

13

Бозаджийница — заведение для торговли бузой. — Прим. пер.

14

Ламия — сказочное животное со многими головами и змеиным телом. — Прим. пер.

15

Клашник — верхняя женская одежда из домотканой шерстяной материи. — Прим. пер.

16

Ракия — водка. — Прим. пер.

17

Община — самая мелкая административная единица в Болгарии до 1949 года. — Прим. пер.

18

Царвули — крестьянская обувь из кожи. — Прим. пер.

19

Курбан — кушанье из жертвенного животного. — Прим. пер.

Content

Костадин Кюлюмов
БЕССОННЫЕ НОЧИ
Рассказы и роман

БЕССОННЫЕ НОЧИ Рассказы

УРОК ВЕРНОСТИ

ОПРАВДАННЫЙ РИСК

«БЕГЛЕЦ»

ФАНТОМ

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ ПОДВИГ

ПРОБУЖДЕНИЕ

ПАРЕНЬ И ГОРЫ Роман

Глава первая ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава вторая МАТЬ

Глава третья ТОВАРИЩИ

Глава четвертая ВОЛК

Глава пятая ПОЛИЦАЙ

Глава шестая СОКРОВИЩЕ

Глава седьмая ЛЮБОВЬ

Примечания