Никита Замеховский

Зверь Божий

Былина – не единотканное полотно, это сшитый из наиболее ярких кусков памяти плащ, который издревле набрасывает народ на плечи своей истории.

И эта повесть такова – не реальность, но былина, которая должна быть у каждого старшего для всякого младшего, поскольку в ней намёк, во все времена бывший уроком разумному.

Никита Замеховский

Если ясное и очевидное само себя объясняет, то загадка будит творческую мысль. Вот почему исторические личности и события, окутанные дымкой загадочности, ждут от нас всё нового осмысления и поэтического истолкования.

Стефан Цвейг

Посвящается моему другу, большому спортсмену и настоящему человеку Д. Е. Сычёву.

Серия «Современники и классики»

© Никита Замеховский, 2025

© Интернациональный Союз писателей, 2025

– У трэллей[1] не рождается берсерк[2], Бруно!

– Они бонды[3], – ответил Бруно и почесал под рыжей с соломенными концами бородой.

– Только трэлл живёт в вонючей яме, обложившись брёвнами, и гнёт спину, – сплюнул Кьяртан.

Его раздражала лошадь, лес, раздражало то, что он, непривычный биться конным, окостенел от скачки и, спрыгнув с лошади в той деревне, едва не споткнулся, когда на него бросился замотанный в вылезшую волчью шкуру мерянин[4] с чёрным копьём.

Мерянину он выпустил кишки быстро и зло и ещё надрубил руку с копьём, пока, умирая, тот возился на навозе в клубке из собственных внутренностей.

Бруно наконец выудил вошь из бороды, рассмотрел её, раздавил и ответил:

– Медведи как раз и рождаются в ямах.

Несколько едущих рядом воинов согласно закивали.

По дубам прошелестел ветер, затерянные в кронах, тронутых утренними лучами, перекликались птицы, кони послушно перебирали копытами, лязгало железо. Впереди покачивались закинутый за спину круглый чёрно-жёлтый щит их ярла[5] и широкий плащ сотника с муромского погоста.

– Мы бьёмся за трэллей, – проворчал, не унимаясь, Кьяртан.

– Мы бьёмся за славу, – улыбнулся Бруно и поудобнее устроился в седле.

– И серебро! – хохотнул кто-то сзади.

– Серебро, полученное в настоящем, всего лишь отблеск сияния славы в будущем! – обернулся, ещё шире улыбаясь, Бруно.

– Не много мы тут её добудем, – не сдавался Кьяртан, – отгоняя от трэллей ублюдков в вонючих шкурах…

– А мне всё нравится, особенно здешние пышные девки! – отозвались сзади, и послышались смешки.

Бруно тоже усмехнулся и, вдруг поворотив голову, уставил на Кьяртана пересечённое шрамом лицо с бледными, как капель, глазами и сказал:

– Слава здесь. Я чувствую. – И тише, так что его, наверное, могла услышать только рыжеватая, выделенная князем ему, как и всем урманам[6], лошадь, добавил: – Только, может, и не наша…

И снова вспомнил, как встретил на щит копьё, присел, отвёл щит немного в сторону, ударил топором по замотанной в какие-то тряпки ноге, распрямился и снова осел, теперь словно смахнув топором воющему мерянину пол-лица.

Как метнулся через плетень, бросился на истошный бабий визг в тёмную низкую дверь. В дымной прелой полутьме перескочил через детское тело к чёрно-белой рычащей и надсадно визжащей куче из мельтешащих бабьих бледных ног, мужских жилистых рук, пытающихся развести эти ноги, кабаньей шкуры и холщовой понёвы[7]. Как, хакнув, рубанул спину в шкуре и оторвал от вопящей бабы мерянина, у которого изо рта хлынула кровь.

Как баба с воплем кинулась к лежащему на полу мальцу, упала, и Бруно, сграбастав детское тело, сделал шаг к ней. А малец, вдруг ожив, вывернулся из его рук, шлёпнулся на пол, попытался вскочить на ноги, но упал, словно они его не держали, и, зарычав, на руках пополз не к голосящей, размазанной на земляном полу, как сметана, матери, а к ещё дёргающему ногой мерянину, чтобы душить и рвать руками, зубами! На его губах пузырилась пена, глаза горели, на лбу расплывался синяк от удара древком копья. Сколько ему – пять, семь лет?

«Слава… – ещё раз подумал Бруно, сын Регина. – Она появилась здесь, и мы её ещё услышим».

Отец, морщась и прихрамывая на ногу, в которую давно, ещё в тот день, восемь лет назад, угодила мерянская стрела, сволок оконце и освободил в избе воздух. Из-под двери потянуло весенней утренней прохладой. Старый, ещё с вечерней растопки дым, серый и отяжелевший, колыхнулся в сторону. Молодой синий дым заструился на его место, когда мать раздула угли под берестой.

– Нежданко, расщепи, – сказала она, оборачиваясь.

Лежавший на лавке Неждан перевернулся на спину, откинул рогожку, которой укрывал на ночь спину, рывком сел и, тряхнув головой, взял сначала одну, неподвижную, как колода, ногу, спустил на земляной холодный ещё пол, потом спустил вторую и привалился спиной к стене. Мать подала ему берёзовый разветвлённый обрубок. Взявшись за рогульки, Неждан напрягся и развёл их в стороны, расщепив обрубок посередине. Мать с улыбкой подала ещё такой же.

– Силища, – буркнул отец, – да бестолковая.

– Коли не урмане… – начала мать.

– Урмане! – вдруг взвился отец и задвигал чёрными, корявыми от работы руками. – Опять ты про урман своих! Урмане пахать будут?!

Мать закрыла собой опустившего голову Неждана.

– Коли не урмане, и его, и меня бы прибили тогда…

Лицо отца сделалось тёмным и влажным, как борозда, и он закричал через серую бороду:

– Не урмане ли свыше княжей дани у мерян берут и на нас вся мурома[8] пошла? Не те ли урмане у них рощи святые жгли?! Жили обочь – они по лесам, мы по приречью, все своим богам молились, нет, мало им от нашего пота брать, взялись по мерянским деревням рыскать! Другого бога насаждать урманскими топорами, когда урмане твои сами грому кланяются!

Мать от Неждана бросилась к отцу, не боясь побоев, схватила за плечи и, теперь словно прикрывая его, как до этого от него прикрывала Неждана, зашептала:

– Ты что, услышит кто…

– Донесут – по Правде[9] отвечу, – сказал отец, глянул на Неждана и добавил: – Волхвы, что ему другое имя после того, как обезножел, нарекли, не правы, не Богуслав он. Боги нас прокляли. Как был Неждан, так и остался.

Оторвал от себя плачущую жену и вышел в голубеющий от весеннего рассвета проём распахнутой двери.

Неждану шёл пятнадцатый год. Он перестал ходить с того летнего утра, когда мерянские рода, возмущённые не столько данью, сколько свержением их священных камней и дубов княжьими гридями[10] и княжьими же урманами, бросились мстить. Ему тогда было семь.

Грабили, жгли, уводили скот, детей и особенно девок, чтобы резать для принесения в жертву лесным богам.

Когда набеги стали частыми и с весей подобрались к богатым пашней селищам, сотский ближнего городища по оврагам, дальше от реки, у одного из них поставил гридь и урман.

Меря тихо пришла из-за речного тумана на рассвете. Рассыпалась по селищу молча, по-охотничьему. И завыла по дворам вся разом, когда вдруг залаял чей-то пёс, тут же сбитый стрелой.

Мужики, выскакивая на свои дворы из изб, натыкались на копьё, рогатину, топор или короткие чёрные стрелы.

Воины в звериных шкурах с намазанными углём плоскими лицами их не щадили.

Урмане и княжья гридь подошли, когда меря вошла в раж и убивала, почти не встретив сопротивления. На что и рассчитывал урманский ярл, когда давал советы, как поступить нетерпеливо дёргающему узду сотнику.

Мерю по дворам и избам перебили всю, оставив по совету того же ярла только двоих, которым урмане отрезали уши и отпустили, чтобы было кому рассказать о том, что лесные боги отвернули свои морщинистые, как кора, лица от воинов в звериных личинах.

Неждан из того утра помнил только вой, крики, материнский вопль и две вспышки в голове. Одну багрово-красную, когда что-то больно ударило его в лоб, и вторую – синюю и страшную, ледяную, в которой красная боль растворилась, исчезла, и ей на место пришла ярость на чёрное, дёргающее ногой тело, лежащее перед матерью в луже крови. Ярость бесконечная и жестокая, как зимний буран.

Только ноги с тех пор не ходили, хотя холод и тепло чувствовали. Он их бил, щипал, украдкой прижигал угольком. Больно было, а идти не мог – валился как сноп. Потому ползал на руках по избе и двору.

Соседский Хотён, ровесник Неждану, обзывал его чурбаком и обрубком и кидал на голову грязь, смешанную с навозом. Хотёна за это прутом поперёк спины однажды перетянул Хотёновский дед, посмотрел на Неждана, покачал головой и плюнул от беды. А Неждан на следующий день с утра ползал по двору, собирал и складывал поленья, что готовил к зиме отец, и ждал.

Хотёна он сначала не увидел. Услышал из-за плетня смешки и перешёптывания. Там собралось человек пять ребят, которыми Хотён верховодил. И теперь подзуживали, когда он перелез через плетень со свежим коровьим дерьмом на куске коры.

«Дурак», – подумал Неждан, видя, как надвигается и вырастает над ним тень Хотёна, которому солнце било в спину. Услышал, как грудь тому распирает едва сдерживаемый смех, но упрямо полз к поленнице, удерживая правой рукой полено, а левой упираясь в землю, делая вид, что не замечает.

Хотён видел перед собой мёртвые, но почему-то толстые ноги с восковыми пятками, грязную холщовую рубаху, доходившую до колен этих ног, спутанные тёмно-русые вихры, на которые с хохотом ляпнул коровью лепёшку.

И вдруг всё завертелось. Он почувствовал, как железные руки схватили его за лодыжки так, что заверещал не столько от неожиданности, сколько от боли, и прежде чем на него надвинулась земля, вышибив дух, увидел синие, сияющие яростью глаза на лице, по которому текло коровье дерьмо прямо к пузырящимся пеной губам.

Неждан дождался, когда Хотён сделает, что задумал, чтобы подпустить ближе, и, перевернувшись на живот, хватая за ноги, приложил об землю и, рыча и ничего не помня, полез на распластанное тело, чтобы вмять, раздавить.

Как голосила мать и визжала ребятня за плетнём, он не слышал. Хотёновский дед и отец едва смогли его оторвать от обеспамятевшего Хотёна, и отец, отшвырнув, больно хлестнул по лицу и окатил водой из бадьи.

Неждана ещё трясла синяя ярость. Но постепенно сквозь неё он начал различать крики, визг и боль, когда отец затащил его в избу своими чёрными руками.

Хотён на следующий день уже оправился. Старики рассудили по Правде – виру[11] с отца Неждана не брать.

Но отец избил, вымещая злобу на его безножие, на то, что жена с того мерянского набега выкидывала мёртвых младенцев, на свою хромоту. Ударил и мать.

Это было в конце прошедшего лета, когда по небу с ветром полетели паутины. На них Неждан смотрел долго и молча, когда, утирая кровавые сопли, вылез из избы, – отец не препятствовал. А ещё запомнил из того дня серые глаза двенадцатилетней Белянки. Она смотрела на него из-за плетня, по-бабьи прижимая руки к скупой вышивке на груди.

А задолго до того, когда ему было восемь, мать украдкой снесла волхвам, жившим у ручьёв, свои бронзовые височные кольца. Отец тогда тоже её побил, но когда пришли волхвы, молчал за дверью.

Неждану никогда не бывало страшно. Если страх протягивал к нему свою холодную липкую руку и по спине начинали взбегать на загривок мурашки, у него в голове вспышкой сама собой начинала разверзаться синяя ледяная бездна. То, что должно было напугать, – вызывало ярость, и мурашки топорщили кожу на спине так, что будь там шерсть, то она бы вставала дыбом. И он готов был кидаться и рвать на части.

Во снах, бывало, так и делал – вставал на крепкие ноги и разил кулаками, ногтями темноту, в которой мелькала уродливая навь.

Когда волхвы зашли, в избе завоняло мочой, кровью и травами. Они пришли втроём. Мать, кланяясь и опустив руку до пола, откинула рушник[12] с мисок на столе, отодвинулась к двери.

Отставив посохи, двое сели, а самый косматый и седой, обвешанный птичьими черепами по поясу, достал из-за пазухи щепку и, бормоча, бросил в печной огонь.

Потом все трое хватали кривыми чёрными когтями хлеб из мисок, макали в мёд и обсасывали так, что текло по бородам. Неждан просто смотрел на них со своей лавки.

Хотя мать рассказывала, что они могут летать по воздуху, оборачиваться в оленей и говорить с мёртвыми, проклинать и благословлять, страшно не было.

Потом косматый велел сесть посреди избы на пол. Они начали петь и кружиться вокруг так, что пена шипела на усах, а после срезали ему прядь с затылка чёрным ножиком из блестящего камня, налили на затылок воды, срезанные волосы бросили в огонь и, воя, заставили проползти между ногами матери, задравшей рубаху почти до срама. Прошептали поочерёдно матери его тайное имя – Богуслав – и, затолкав в торбы хлеб и куски варёного мяса, ушли.

Три дня Неждан пытался вставать, но только падал. Мать плакала, а отец, возвращаясь с поля или из леса, глядел на неё так же, как посмотрел сейчас, перед тем как выйти в дверь, как в небо.

Мать погладила Неждану волосы, вынула из огня горшок, подцепила на ложку влажный ком пахучей тёплой каши, дала в миске Неждану и, завернув горшок в узел, ушла на двор, к отцу, где тот с Хотёновским дедом выводил со двора лошадёнку, потому что пришло время пахать.

На двор Неждан вылез, когда всё селище, кроме самых старых и малых, давно ушло на пашню.

От невидной реки тянуло холодком, над лесом за ней плыли длинные тонкие облака и птицы. У плетня оживал согретый солнцем кипрей.

Неждан вполз на бревно у стены, сел, положив вперёд бесполезные ноги, и стал смотреть на птиц.

Ему хотелось, чтоб руки его были сильными, как крылья. Чтоб, взмахнув ими, подняться в воздух, и тогда – что ноги?! Да пусть бы совсем их не было!

– Отрок! – вернул его с неба властный голос.

Неждан встрепенулся. За плетнём стояли люди, четверо. В чёрных до пят холстинах, растрёпанных и порыжевших по подолу, с торбами за плечами, в круглых чёрных тафьях[13], влажных на лбу от испарины. В руках палки.

У того, что говорил, черноглазого, смуглого, борода и волосы вились серебряными кольцами по груди и плечам, на конце посоха был вырезан крест.

– Поднеси проходящим воды во славу Божью, – снова прогрохотал, словно раздвигая воздух, его голос, странно выговаривая слова.

Неждан, и без того говоривший мало, сейчас совсем растерялся, глядя в чёрные ясные глаза. Серебрянобородый молча ждал, не отводя взгляда.

Неждан впервые ощутил, что ему страшно и спасительная ледяная ярость не приходит на помощь. Утонув в этих одновременно чёрных и ясных глазах, облизнув губы, словно сам захотел пить, выговорил:

– Я ходить не могу, господине. Пошли человека, за дверью кадушка с ковшом.

Серебрянобородый вдруг ударил посохом в землю и загрохотал так, что замолкли птицы:

– То наваждение бесовское! Имеющий члены движет ими по воле Господней! Встань и принеси воды, отроче!

Неждана продрал мороз, поднялся до затылка, скрутив вихры, и схлынул вниз, в безжизненные ноги. Чёрный взгляд сверлил и впивался в глаза, в сердце, в душу. Как встать?! Сколько уж раз до сего пытался вставать в пустой избе, то с криком, то с немой яростью колотя свои мёртвые ноги… Но, не понимая, что делает, под этим пронзительным, тяжёлым и чистым, как молния, взглядом опёр руки о стену позади и, опираясь, выпрямился!

Он стоял! Даже мысли у него онемели. Он стоял, пусть и держась, но стоял и не ждал, что повалится.

– Κύριε ἐλέησον![14] – загрохотал страшный и великий человек с посохом.

– Κύριε ἐλέησον! Κύριε ἐλέησον! – вторили ему другие.

И Неждан, опираясь рукой о серую от непогод бревенчатую стену, сделал один шаг к двери. Земля качнулась. Второй… Толкнул скрипучую дверь, уцепился за неё, нащупал в полутьме ковш, зачерпнул и тяжело, медленно, чтобы не расплескать, развернулся.

За плетнём, облитые солнцем, стояли перехожие, до них предстояло идти, идти по двору. Без опоры. Идти!

Держа ковш перед собой одной рукою, он сделал шаг, всё ещё держась другой за стену, снова заглянул в чёрные сияющие глаза и пошёл.

Ноги-колоды кололо изнутри. Ступням было больнее, чем когда он жёг их угольками. Колени горели, ломило непривычную держать тело поясницу.

Неловко, тяжко ступая, уже двумя руками вцепившись в ковш, словно тот был опорой, дошёл до плетня и не схватился за него, а, покачиваясь и вздрагивая, протянул ковш, в котором билась и плескалась вода, перемешанная с солнцем.

– Κύριε ἐλέησον! – снова грохнул серебрянобородый серебряные слова и, положив Неждану на лоб твёрдую горячую ладонь, приказал: – Пей!

Неждан глотнул блестящей воды и почувствовал, что в нём тоже забурлило солнце.

– Дай испить братии, – приказал голос.

Неждан отнял от губ ковш, серебрянобородый принял, отпил, передал остальным, вернул наполовину полный и вновь приказал:

– Допей.

Неждан послушно допил и теперь стоял, опустив руки, чуть покачиваясь и слушая.

– Не качайся, сыне! Клонись лишь пред Господом! Как войдёшь в силу, пойдёшь в Киев-град. Там войдёшь в монастырь на послушание, а затем примешь монашество во славу Христову.

Вдруг к серебрянобородому подошёл тот перехожий, что стоял последним, и, почти уткнувшись в серебряные кудри своей седой с остатками рыжины бородой, зашептал что-то на ухо.

Пошептав, обернул к Неждану лицо со шрамом и глазами цвета талой воды.

Серебрянобородый не мигая уставился на Неждана. Долго молчал, а потом молвил:

– Быть по сему, коли станет то к славе Божьей! Слушай, что скажет брат Парамон.

Тот, кого назвали Парамоном, произнёс так, как по-славянски говорят урмане:

– Войдя в силу, пойдёшь вверх по реке до места, где в неё впадает ручей, там повернёшь на запад и будешь идти два дня через лес, до холма. На холме камень. Под ним твоя судьба.

– Что найдёшь под камнем, вздымать будешь за вдов, сирот и бедный люд, во славу Господню! – опять прогрохотал серебрянобородый. – Αμήν[15]. Идём, братие.

Они ушли.

Неждан стоял у ворот, расставив ноги. Весь день. Колени гудели, в правом бедре билась жилка, гудело в висках. Стоял не шелохнувшись. Солнце прогрело ему плечи, потом остудил ветер. Тучи проносили по земле свои волглые тени. Он впервые видел всё вокруг с высоты своего роста, и казалось ему, что обрёл крылья! Видел реку.

Первой его заметила мать, когда солнце начало клониться к западу.

– Сынок! – закричала она тонко, бросилась, но упала, словно сама обезножела, и заплакала.

Хотёновский дед и Хотён принялись её поднимать, а из-за их спин, из толпы расходящихся по избам чёрных людей вырвался отец.

Он подбежал, уронив засаленный войлочный колпак, обхватил Неждана за плечи заскорузлыми руками, и тот увидел грязную плешь между жидких, когда-то русых волос и то, какой он маленький.

– Богуславушко… – зарыдал ему в грудь, не стесняясь, отец. – Сы-ыне…

С вечера в избу заходили по одному, а то и по трое-четверо, сельчане. Отец принимал здравицы[16], словно у него только что родился первенец. Белянка как пришла, так и стояла у двери и смотрела на Неждана сквозь косой закатный свет, а когда он вставал, комкала вышивку на груди и тревожно следила взглядом.

Мимо неё, зашедшие словно по делу к матери, сновали бабы, бросавшие на Неждана быстрый взгляд. Толклась ребятня. Пахло густым потом. Мужики степенно угощались, шевелили бородами, целуясь с отцом, который посветлел, как дозревающая рожь. Жали руку Неждану, он заставлял себя встать и видел тревогу или даже страх в глазах отца, когда разгибал уже порядком гудящие ноги и поясницу. Видел недоумение сельчан, когда распрямлялся полностью, становясь выше некоторых. От его прямого синего, как морозное небо, взгляда они отводили глаза.

Часто в избу заглядывал Хотён, смотрел то на него, то на Белянку.

Было больно спине, ногам, седалищу. Но боль эта была сродни страху, что уходил, заменяясь яростью. И он, с синими кругами перед глазами, вставал вновь и вновь навстречу каждому – всякий хотел приобщиться к чуду.

Когда люди иссякли, долго не мог заснуть – слышал, как возятся отгороженные печью мать с отцом, хрипло дышат.

Потом уснул, и ему привиделся страшно серебряный голос, небо и камень, под которым ждала судьба.

Креп Неждан быстро. Так же быстро осваивал пахарскую премудрость. Заготавливал дрова на зиму и бревна на замену в венце избы, боронил, косил, ворошил сено.

Лес, в котором до того не бывал, а если и бывал, то не помнил, поразил его обилием звуков, зелени, запахами.

С отцом и мужиками там, где лес был сведён огнём под новые пашни, корчевал пни до изнеможения, словно выкорчёвывал из себя немочь.

Над губой и на подбородке у него зазолотился пух, ладони огрубели, плечи стали шире.

Лето прошло в трудах, в не меньших прошла осень. Зима отшумела вокруг задымлённых изб вьюгами. Сошёл снег.

Отец учил, как жить – ладить сани, плести лыко, пахать, сеять, косить, ходить за скотиной, – торопясь, навёрстывая упущенное. Перескакивая с одного на другое, передавал всё, что ему пере дали его отец, и дед, и пращуры, накопившие знания о том, как помочь земле стать матерью хлебу, матерью жизни.

Намекал с хохотком на Белянку. На то, как перед посевом выведут их двоих на пашню всем селищем ночью да оставят на борозде, чтоб они юным пылом пробудили землицу.

Мать ходила к матери Белянки, шепталась с ней. Белянка, подтянувшаяся и с волосами, уже заплетёнными по-девичьи, вспыхивала, встретив его взгляд. От этого Хотён играл желваками.

Неждан отмалчивался, ему снился камень и судьба под ним. Настала весна.

– Крепче держи, – проворчал для порядка отец, с удовольствием осознавая, что жердь в ладонях его сына не шелохнётся, будто зажатая между двух камней. Они ладили новые ворота.

От реки ветер нёс птичьи голоса и холодок, и вместе с ветром к их двору поднимался человек.

Ветер заставлял его чёрную холстину обгонять ноги, и она трепетала грязным подолом, как бессильные крылья. В руке у него был посох, на конце была примотана поперечина – крестом.

– Не поднесёте воды во славу Божью проходящему, – не спросил, а просто сказал с урманским присвистом человек и повернул лицо так, что Неждан увидел глаза цвета холодной воды и шрам.

Кровь разом схлынула ото лба к сердцу, заставив его биться сильнее, дрогнули колени, на миг ощутившие прежнюю слабость.

– Сыне, принеси перехожему человеку воды и хлеба. А ты присядь, расскажи, кто таков, откуда идёшь, что видел? – обратился отец к человеку в чёрном, настороженный урманским выговором.

Тот ещё раз поклонился и сел на заготовленные жерди. Отец, озадаченный тем, что ему кланяется урман, хоть странно одетый и неоружный, поскрёб под колпаком затылок и остался, перетаптываясь, стоять.

От двери навстречу Неждану тяжело шагнула беременная мать, держа над животом полковриги и ковш с водой. Выглянула из-за его плеча рассмотреть – кто сидит у их забора, чёрный и встопорщенный, как грач.

– Иду от мери, – услышал голос урмана Неждан. – Человек Божий.

Отец заскрёб затылок сильнее, сначала выражая недоумение, а потом потревожив вошь в редеющих волосах.

Божьи люди ездили по селищам, часто с гридью и непонятно рассказывали про своего светлого Бога. Носили на шее кресты из бронзы, а те, что сидели по городам, – из серебра, и были греками, не урманами.

Он их видел раз. Обозом вёз зерно три года тому в житницу[17] княжьего погоста. Говорили они меж собой быстро и непонятно и быстро смотрели чёрными глазами.

– От мери? – переспросил отец и невольно потёр бедро, из которого некогда волхв вырезал мерянскую зазубренную стрелу. – У нас слышно, зла меря опять стала.

Урман принял хлеб у Неждана и, пристально всматриваясь, заглядывая в лицо, ответил отцу:

– Всякий народ и человек, не ведающий благодати Господней, зол и не смягчён словами праведными. Со братией ходил я в мерю не по наущению Церкви, но по воле Господа нашего Иисуса Христа, нести словеса высшей истины.

– Не убили?! – воскликнул отец.

Урман перевёл на него взгляд, затем опять на Неждана и сказал:

– На всё воля Божья. Сейчас пришёл к тебе во исполнение обета, данного отроком твоим Господу.

Отец теперь поскрёб бороду. Урман так же ровно, как до этого, проговорил:

– Пришло время исполнения воли Господней, отрока твоего ждёт его судьба. Со мной он уйдёт.

Отец таращился на урмана, за плетнём всхлипнула мать, и от этого отец вдруг задрал бороду, загородил Неждана, гаркнул ему: «Зайди в избу!» – и навис над сидящим чёрным человеком, закричал на него:

– Куда уйдёт?! Ты кто таков, перехожий… Псы шатучие, народ баламутите, мерю опять шевельнули…

Урман, не вставая, молча смотрел на него с рассечённого лица ледяными глазами, и отец вдруг сник.

– Нежданко… – вдруг тихо вымолвил он, словно прося помощи, и повернулся к Неждану.

Урман, так и не встав, отодвинул отца своим посохом с крестом и сказал:

– Простись с отцом и матерью.

Из-за плетня выскочила мать, приникла к Неждану, и он почувствовал, как у неё в животе подвигалась новая жизнь. Мать безмолвно плакала, трясясь плечами.

Ушли они тем же днём. Собираясь, на отца Неждан старался не смотреть, а тот норовил поймать ставший каменным взгляд сына. И вдруг, схватив за рукав, сказал:

– Сыне, лапти-то новые я тебе сплёл днесь, возьми…

Неждану стало горячо в груди и глазах. Он вдруг обнял этого враз постаревшего человека, вдохнул его родной терпкий запах и поклонился в ноги. Когда распрямился, увидел, как у того трясётся серая борода и блестят глаза.

У двери плакала, держа живот с новой жизнью, мать. А за плетнём, невидимая, стояла Белянка, и маячил вдалеке Хотён.

Они шли вдоль тихого берега реки. Пашни, селище, дымы остались за излучиной. На воде расходились круги – играла рыба.

Урман шагал не оглядываясь и молча. Неждан с котомкой через плечо, в которой лежали завёрнутый в лоскут ком каши и коврига хлеба, шёл следом.

Вдруг урман остановился и так же, не оглянувшись, спросил:

– Не устал?

– Нет, – ответил Неждан.

Урман кивнул, но шаг сбавил.

Ветер уже утихомирился, посвежело, по небу протянулись жёлто-розовые длинные огни заката.

Урман стал забирать от реки дальше, к темнеющему леску. Покружив по нему, выбрал полянку.

– Здесь будем, – поводив головой, решил он.

Неждан по кустам набрал охапку хвороста, урман высек на бересте огонёк, в который подложил сухих прутьев.

Становилось зябко. Неждан бросил огоньку ещё веток и, достав каши и хлеба, протянул урману. Тот принял, разломил как старший и заметил:

– Огня большого не разводи в одиноком походе и там не ночуй, где будешь есть. Спать будем не тут и поочерёдно.

Неждан кивнул. А урман посмотрел на него, вдруг улыбнувшись, показал через бороду почти полностью сохранившиеся зубы и спросил:

– Почему так, не спросишь?

– Чтоб меря на огонь не пришла, – ответил Неждан.

Урман кивнул и, нанизывая на прут хлеб – погреть над огнём, поправил:

– Меря – лихие люди. И враги. Запомни, чем выше слава, тем больше у воина врагов. Они охотятся не за серебром и даже не за его оружием – за славой. Потому будь чуток.

– Я не воин, – ответил Неждан.

– На всё воля Божья, – сказал урман и передал ему слегка подгоревший хлеб. Неждан откусил, и ему показалось, что ощутил запах материнских ладоней.

Костёр забросали в сумерках и, петляя, ушли дальше. Найдя молодой ельник, урман пояснил:

– Шишки хрустнут, врага услышишь. Тебе первому не спать.

Сунул посох с крестом в руки, достал из торбы потёртый плащ, завернулся и беззвучно сразу уснул под ёлкой.

Неждан остался стоять, потом сел, вытянув ноги, как бывало раньше.

Сумерки уходили быстро. То, что ещё недавно виднелось – чёрная хвоя, ветки, – теперь только угадывалось. С уходом света стало зябко. Зажглись, не осветив ночи своими холодными огоньками, звёзды.

Слышались трески, щёлкнула ветка, с краю зрения промелькнула тень, далеко заплакала, как кликуша, сова. Ночной лес жил своей жизнью, в которой мерещилась то навь, то дикий зверь, то затаившийся враг. Весенняя земля прела, исходя из оврагов холодным туманом.

Неждану было не страшно, только сторожко. Сначала он обводил глазами темноту, не различая в ней почти ничего, а потом вспомнил, как, сидя в избе сиднем, по слуху научился различать, что делается на дворе.

Лешего не боялся. Привык быть с духами, сидючи мальцом один до темна, пока мать с отцом бывали в поле.

Да и мать, которая о домовых духах ему и рассказывала, научила, что делать, как задобрить. И ему, маленькому и совсем одному, даже казалось иногда, что из-за печи иной раз кто-то не злой нет-нет да и выглянет, посмотреть, как он там, одинокий в потёмках.

Но сейчас было другое – рядом спал человек, доверив свой покой. Потому Неждан и сторожился, не глазами, а слухом различая, что происходит кругом.

По звёздам определять время не умел, но это оказалось не нужно.

Когда веки отяжелели, урман проснулся. Встал, осмотревшись и принимая посох, мотнул бородой на свой плащ.

Неждан хотел было сказать, что всё спокойно. Но урман жестом показал замолчать и снова указал бородой на плащ.

А утром, когда спускались к реке и вокруг пели птицы, сказал:

– Ночь – время тихое. Когда сам сторожишься или подстерегаешь кого, тишину не рушь. Понял?

– Понял, господине.

– Так не зови меня. Я не господин тебе, ты не смерд, – повернул рассечённое шрамом лицо урман. – Зови брат Парамон.

Опять они пошли молча, и Неждан, долго думавший, как спросить, осмелился:

– Брат Парамон, отец сказывал, люди Бога Христа – греки из-за дальних лесов, из-за солёных рек. А ты – урман?

– Урман, – согласился брат Парамон. – Но перед лицом Божьим нет урман, греков, славян или мери. Есть лишь человеки.

И вдруг остановился, подняв руку.

К ним по тропинке навстречу шли трое. Брат Парамон потеснил плечом Неждана с тропы в сторону от реки, загородил собой и шепнул сквозь бороду:

– Оставляя за спиной реку или стену – спину прикрываешь, но и отступить не сможешь.

И встал, смиренно приопустив голову, ожидая, пока пройдут.

Те тоже остановились, и Неждан рассмотрел то, что брат Парамон увидел вперёд него.

У того, что был крупнее, с кольца на поясе свисал узкий топор, меньший, чем брал отец тесать брёвна, но с ручкой подлиннее. Грязная борода куцей косицей спускалась на засаленную стёганую безрукавку, волосы были жирны, словно после еды он не о рубаху вытирал руки, а о голову. Он был похож на воина, только его глаза бегали.

Двое других, в домотканых грязных холстинах, топтались позади. У того, что был приземист и широколиц, борода распласталась до плеч, на одном из которых он держал вырезанную из комля[18] дубину. Второй переложил из одной руки в другую длинную заострённую палку.

Брат Парамон смотрел, не поднимая головы, из-под бровей и молчал, а тот, что походил на воина, осмотрев стоящих перед собой монаха и отрока, оглянувшись на своих, вразвалку, положив на топор руку, подошёл.

– Куда идёте путники, что несёте? – наконец спросил он по-славянски с урманским выговором.

– Несём свой крест, как и всякий из человеков, – ответил Парамон, всё не поднимая головы. – Дозволь пройти.

– Пройти? – выдохнул в вонючую бороду, осклабившись, урман.

– Торбу оставь и цтупай со цвоим богом, – по-мерянски цокая, вставил широкобородый. – У тебя, поди, и церебро есть?

– Есть, – согласился Парамон.

Урман с мерянином переглянулись, их третий снова перехватил палку.

– Так давай! – крякнул мерянин, спустив с плеча дубину. – И отрока давай, на цто он тебе.

– На всё есть воля Божья, – тихо, но твёрдо ответил брат Парамон. – По воле Его отроку и серебру покуда следует пребывать со мной. – И поднял на урмана рассечённое шрамом лицо с ледяными, как вешняя вода, глазами.

Урман отступил выхватить топор, а мерянин с рёвом бросился на Парамона, занося дубину.

Тот, снова оттесняя Неждана плечом, развернулся боком, дубина пролетела мимо так близко, что у Неждана шелохнулись волосы, и, не встретив сопротивления, впечаталась в землю, заставив мерянина наклониться вперёд. Парамон быстрым, как у змеи, движением оказался у него за спиной и ткнул посохом чуть ниже затылка. Мерянин распластался на земле и мелко задёргал ладонью.

Теперь заревел урман.

У Неждана от этого рёва собралась на спине и затылке кожа и заплясали синие огни перед глазами. Он видел, как медленно поднимается топор урмана, как так же медленно Парамон делает шаг навстречу и чуть в сторону, вскидывая свой посох с крестом, как третий тать распяливает чёрный, посреди грязно-жёлтой бороды, рот и вскидывает свою палку. Услышал, как раздаётся ещё рёв.

И вдруг выпрыгнул из-за Парамона, целя растопыренными пальцами урману в шею и лицо. Долетел до горла, принялся рвать, мять и вдруг понял, что это он, он сам ревёт и рычит в бешеном ледяном и синем исступлении! Что кто-то огромный поселился в его юношеском теле и жуткая сила, наполнившая пальцы, – это попытки того огромного вырваться на свободу и неистово растоптать, разорвать всё вокруг и даже лес обрушить в реку! И выхватывать из земли камни, и разить небо!..

На затылок легла твёрдая ладонь, и он услышал слова, успокаивающие и требующие одновременно. Синее пламя вначале стало угасать в груди, а затем и в голове. На губах пузырилась солёная розовая пена. Он задёргался.

На перемазанные кровью пальцы налипли грязные рыжие волосы бороды лежащего под ним урмана, с ужасом смотревшего с земли.

– Berserk… berserk… – шептал урман, захлёбываясь кровью из сломанного носа.

Рядом стоял брат Парамон, чуть поодаль, баюкая ушибленную его посохом руку, сидел третий тать. Мерянин лежал ничком уже не дёргаясь. На штанах у него росло пятно мочи. Ветер шевельнул речную гладь и озеленённые весной прутья вербы, тронул Неждану горячий лоб.

– Встань, – ровно сказал брат Парамон Неждану по-славянски и вдруг что-то зашипел на урманском языке, несколько раз повторив «Níðingr»[19].

От этого лежащий навзничь урман попытался отползти на локтях, мотая головой, словно его хлестали по лицу.

Неждан встал, в голове немного звенело.

– Подбери топор, – сказал Парамон. – А ты, – ткнул он посохом урмана, – отдай ему нож.

Ножом, как велел брат Парамон, Неждан выстругал две дощечки из палок длиной с пол-локтя. От рубахи неподвижного мерянина Парамон откромсал несколько полос и прикрутил ими дощечки к запястью закусившего бороду третьего татя.

– Копайте, – вновь велел он.

Урман и тот, с перемотанной рукой, оглядываясь на стоящего с топором Неждана, принялись копать палками волглую землю.

А когда к яме потащили бездыханного мерянина, длинный с перебитой рукой переглянулся с урманом и буркнул:

– Серебро у него в мудях запрятано, на что оно мертвяку?.. Брат Парамон скривил лицо, так что побелел шрам, и бросил:

– Бери.

А когда они, закопав тело, оборачиваясь, ушли, долго стоял на коленях над свежим холмиком, бормоча непонятные слова, потом распрямился и сказал:

– Если не ищешь Бога, то Он сам найдёт способ поставить тебя перед собой.

Развернулся и пошёл вдоль реки дальше. Неждан повертел нож в руке, заткнул за подпояску и, подхватив топор, догнал.

– Видишь, – не оборачиваясь, сказал Парамон, – урман, мерянин и славянин стакнулись[20] в сребролюбии своём. Тако же могут сойтись в боголюбии. Могут и должны. И не будет тогда греков или урман со славянами, все будут Божьи люди. Живущие по слову Его, а не по велению корысти. И поднимется из сего Святая Русь.

– Ты его убил… – то ли спросил, то ли просто произнёс Неждан.

– Убил, – согласился брат Парамон. – За что перед Господом отвечу. – И остановился, так что Неждан на него чуть не налетел. – А ты хотел убить?

Неждан смешался. Он не помнил ничего, кроме синего тумана и бешеной, неистовой силы в себе.

– Тот nidingr, – продолжал Парамон, – сказал, что ты berserk. Слышал?

Неждан молчал, не понимая незнакомых слов, но Парамон и не ждал ответа, обернулся и сказал:

– На севере так называют воина, которому достижима неистовая радость битвы. У тебя ведь было так раньше?

Неждан потоптался, совсем как отец почесал затылок и кивнул.

– Они порождения тьмы и ужаса, – продолжил брат Парамон, глядя в глаза. – Убивать – есть суть для берсерка. В сокрушении без разбора – радость. Я видел, как они разят топорами, лижут с мечей кровь. Для них нет воинов, женщин, детей. Для них есть жизнь, которую надо отнять, чтобы насытить своё неистовство. Ты таков?

Неждан отвёл взгляд и не знал, куда деть руки.

– Таков, – ответил за него Парамон.

Неждан помотал головой.

– Что, не таков?

– Не хочу… – выдавил Неждан.

– На всё воля Божья, – жёстко вымолвил брат Парамон. – И быть тебе неистову и страшну. А вот на что – Господь должен указывать. Не диавол. Идём далее. От судьбы не уйдёшь.

Развернулся, буркнув: «Nornir»[21], – и невесело хмыкнул, помотал, словно отгоняя мысль, бородой.

«Не хочу быть страшным, – думал Неждан, следуя за спиной в чёрной выцветающей холстине. – Не хочу и не буду!»

Только по словам брата Парамона выходило, что не может он, Неждан, не быть собой, как огонь не может быть камнем.

Вспомнил перекошенное страхом лицо урмана, его кровавые сопли и кровь на своих руках, и в нём вновь судорогой прошла ледяная неистовая волна, встопорщив на затылке волосы.

Он замотал головой и вдруг подумал: «Огонь же не одно пожарище, огонь и греет!..»

– Брат Парамон!

– Говори, – тут же отозвался Парамон.

– Как мне… Как мне это сдерживать?

– Тебе? Никак. Отдай себя в длань Господню, она сдержит. – И, словно подслушав мысли Неждана, добавил: – И станешь тогда факелом в руце Его.

«Как отдать? Что делать-то надо?» – думал Неждан, с каждым шагом приближаясь к камню, под которым ждала судьба.

Река справа от них раздавалась вширь, разложила воды по низким берегам, как широкие рукава, раздвинув ими прибрежные кручи и перелески. По весеннему времени всё полнилось жизнью, шумело и кричало под облаками.

Под вечер Парамон стал по внятным ему приметам заворачивать влево, вслед уходящему солнцу, вдоль тихого ручья. Садясь за невысокие холмы с березняком, солнце золотило воду, которой вокруг было много, в протоках, озерцах, болотцах и старицах.

Так же, как до этого, они перекусили хлебом, а когда Неждан, у которого подводило живот от скудной трапезы, захотел напиться из болотца, брат Парамон не дозволил. Достал из торбы баклагу и резной мерянский ковш-уточку, послал набрать в него воды и поплескал туда из баклаги.

– Öl, – сказал он. – Из болот воды не пей – слабый животом воин – лёгкая добыча.

– Эль, – попробовал на язык Неждан новое слово и глотнул из ковша.

– Пей всё, – велел Парамон, – и забрасывай огонь. Идём на ночлег.

Неждан послушно допил, закидал песчаной землицей кострище и двинулся за Парамоном. Шёл легко и весело, а потом в ушах зашумело, земля закачалась. Парамон остановился, посмотрел и сказал:

– Мне первому сегодня не спать.

И подал свой старый плащ.

Неждан лёг, закрыл глаза, земля закачалась сильнее, завертелась. Открыл глаза, заворочался.

– На правый бок ложись, – посоветовал Парамон.

Неждан повернулся, стало вроде полегче, только всё равно его словно раскачивало из стороны в сторону, да так, что брюхо норовило вывернуться наизнанку.

Когда Парамон поднял его стоять стражу, голова болела, мутило живот, во рту собралась дрянь, а от снов остались обрывки, в которых ни мёртвого мерянина, ни скованного ужасом урмана не было.

– Сырой воды не пей, а Öl не пей чистым, – заметил брат Парамон, заворачиваясь в плащ. – Во всём держись середины.

Поутру в узкой старице с холодной водой они ловили плащом, как кошелём, рыб и пекли над углями. Неждан смотрел, как от жара покрываются золотисто-коричневой корочкой серебристые рыбьи бока и спросил:

– У тебя правда серебро есть?

– Есть, – ответил Парамон и подул на угли.

– А зачем тому сказал? Может, так бы отпустили…

– Не лжесвидетельствуй, – ответил Парамон, глядя холодными, как вода, глазами. – До конца говори.

– Так, может, и тот жив бы остался… – сказал Неждан.

Брат Парамон молчал, и тогда Неждан, поёрзав, осмелился ещё:

– Отец говорил, люди белого Христа не воины. Ты бился…

Парамон ещё помолчал, потыкал прутиком рыбину над костерком и ответил:

– Я не всегда был монахом. Ты помнишь, зачем мы идём?

Неждан не ответил. Не знал что. Его вёл громоподобный серебряный голос, заставивший больше года назад подняться на омертвелые ноги и устремиться за пределы, которых он и не ведал.

– Иоаким Корсунянин, крушитель идолов, послал тебя за судьбой, – продолжил Парамон. – Я, некогда Бруно, сын Регина из Уиланда, был viking[22] и godi[23]. Что значит витязь и волхв. Я ходил на drakkar[24] в земли саксов, бился с воющими, как волки, людьми с острова Эйри[25]. Видел, как по морю плывут ледяные горы – я шёл по дороге китов туда, где ждала слава. Стоял в стене щитов. Убивал, и убивали меня. Видел много смертей, за которыми почти не видел жизни.

Он замолчал, перед глазами встали воспоминания. После службы у князя их ярл решил взять удачу в набеге на греческие селения за печенежскими степями у горы Фума[26].

Они брали только серебро и детей, которые могли быстро идти. Брали, чтобы продать хазарским[27] торговцам, это приносило тяжесть их кошелям и подтверждало удачливость ярла, которая суть та же монета.

Воины корсунского дукса[28] не успели за ними, и они вышли в печенежские степи со всем, что взяли. Преследовал их только старый жрец распятого бога, не с мечом, с посохом, на котором был вырезан крест.

На привале в сухом овраге жреца, когда тот подошёл к костру, у которого плакали дети, хотел отогнать топором Кьяртан. Но на Кьяртана жрец даже не посмотрел, сел к самому маленькому и принялся говорить на своём языке.

Воины тогда одобрительно заворчали, отметив храбрость. Пламя костра изгибало темноту, меняя на их лицах тени как маски. Ярл с усмешкой сказал, что нужно удвоить охрану, а то старик отобьёт добычу. А тот вдруг ответил на вёстергётландском наречии[29], медленно, но правильно подбирая слова, что если нет воли его Бога вернуть детей к их очагам, то он будет с ними, пока возможно.

Кьяртан сказал, что, пожалуй, такого старого, как он, хазары не купят.

Воины засмеялись, жрец не ответил, и тогда сам Бруно Регинсон, в то время ещё годи, спросил, зачем верить богу, не защищающему своих людей.

Жрец ответил, что воля его Бога всесильна. Бруно бросил в огонь палку, взметнув ей в темноту искры, и сказал, что воля бога, отдающего своих людей и серебро так просто, – слаба.

Старый жрец посмотрел на него и медленно произнёс, что даже Бруно, сам того не ведая, волю Его исполняет. Бруно хмыкнул тогда и отошёл.

А под самое утро их обложил небольшой отряд печенегов[30], прирезавших часовых так, что те не издали и звука.

Вспомнил, как Кьяртан со стрелой в бедре выл, пластая топором выскочившие из тьмы чёрные вопящие фигуры. Как ревел ярл, призывая сомкнуть щиты, пока его не ударила в шею стрела.

Как он сам, теснимый тремя спешившимися печенегами, – крутые, поросшие кустами склоны оврага заставили их слезть с коней, – отбил щитом копьё, ткнул топором. Отбивал и бил, плясал танец смерти. Как стоял старый жрец, опираясь на свой посох, не шевелясь, и как плакали и кричали дети за его спиной, на фоне пламени казавшейся огромной.

Если бы не стрелы и внезапность, они бы отбились, а так солнце, заглянувшее в овраг, застало побратимов лежащими без дыхания вперемешку с печенегами. На ногах стояли только двое, он сам, Бруно Регинсон, покрытый чужой кровью, с одной только царапиной на плече, и старый жрец распятого бога, опирающийся на посох.

Бруно пошёл к нему, но замер, замер перед доблестью – жрец был мёртв, в нём торчали стрелы, и стоял он только потому, что опирался на свой крест, и потому, что за спиной были дети.

Он тогда побратимов не похоронил и жреца оставил стоящим, потому что даже в смерти тот не лёг на землю, и не в силах человека было укладывать то, что оставил стоять Бог. Чью волю исполняя, он, Бруно, вывел детей из оврага на юг, неся на руках жизнь прижавшейся к нему черноглазой девчушки.

Вспомнил, как их окружили всадники из Корсуня. Кричали, замахиваясь на него, а его самого окружили живым щитом дети. Как вцепилась в бороду девчушка, когда чьи-то руки хотели её от него оторвать. И как в Корсуне, в доме Распятого Бога, он принял имя Парамон – что значит верный, а потом учился видеть только жизнь в белом монастыре у сине-зелёного моря.

Сердце, душа его наполнялись жизнью, но тело иногда само собой вспоминало умение причинить смерть, как с тем мерянином. А от этого желала уйти душа, ибо не было больше в её пространстве места для убиений.

Но как защитить хрупкость жизни, если не силой?!

Иоаким Корсунянин поднял на ноги этого мальчишку, снимающего сейчас с угольков пропёкшуюся рыбу, этого берсерка, и он, брат Парамон, поможет его силе стать святой или хотя бы обуздать неистовость. Должен, должен пред Господом и самим собой. Спасти тех, кто в момент неистовства окажется с ним рядом, да и его самого спасти от них.

«Κύριε ἐλέησον, – подумалось ещё ему по-гречески. – Господи помилуй, помилуй мя грешного».

Неждан смотрел, как брат Парамон глядит на костёр, шевелит плечами и бородой.

– Страх Божий, – сказал Парамон вдруг скорее не Неждану, а пламени, – это не когда ты страшишься Господа, но когда боишься Его потерять. Ты поел. Идём далее.

Днём стало совсем тепло, тучи ходили по небу где-то далеко, как косяки сизых коней. Их стало видно, когда Неждан поднялся, следуя за Парамоном, на холм, которых много было раскидано среди березняка, покрытого дымной молодой зеленью.

На очередном холме брат Парамон осмотрелся и, забирая немного правее, вновь уверенно зашагал по известным ему приметам.

Повсюду колотилась возбуждённая весной жизнь. Тянулись с юга лебяжьи стада, лишь слегка прикасались к ветру крылами, чтобы нестись в его толще без усилий. Птичьи резкие пересвисты рассекали тишину, как сверкающие ножики. В прогретых лужах оживали лягушки.

И Неждану казалось, что он даже слышит, как лопаются на ветках почки, не выдержав внутреннего напора древесных соков, и открываются юными листками.

Даже под войлочной шапкой зудело сильнее обычного, может, от испарины, налепившей на виски пряди волос, а может, вши тоже откликнулись на зов весны и жизни. Отец говорил: если с болящего вши ушли – стало быть, зови волхвов – помрёт, а коли, напротив, зашевелились – на поправку пошёл.

К вечеру они вышли к холму, среди прочих обычному. Те же березняки упирались ему в подножие, взбегали кустами на глинистую кручу, так и не докатившись до вершины, из которой торчал высокий камень.

Брат Парамон остановился и долго смотрел наверх.

– Завтра поутру, – сказал он Неждану и пошёл вкруг холма, подыскивая ночлег.

Отстояв полночи, Неждан завернулся в старый плащ. Уснуть не удавалось – в бок напирал какой-то корешок, на небе полыхали звёзды, и совсем рядом ждала судьба под загадочным, вылезшим из холма, как воткнувшийся в ночное небо коготь, камнем.

Какова она, что даст оторванному от матери, от отца, пусть и не ласкового, но родного, вчерашнему калеке? И почему не Хотён или кто другой уведён от вековечной сохи посечённым в битвах урманом, сменившим меч на посох с крестом?

Поёрзав, он забылся. Во сне казалось, что кто-то смотрит на него, огромный настолько, что куда ни обернись – он есть со всех сторон.

Едва рассвело, Парамон поднял на ноги, заставил раздеться у ближайшего ручья и загнал в студёную воду, коротко приказав:

– Омойся.

И сам развёл костёр, погрел на прутике хлеб, подождал, пока Неждан съест, и, забросав угли, встал.

Неждан уже привычно сжал рукоять топора и пошёл следом.

По мере того как втаптывал сплетённые отцом лапти в сыпучую глину холма, камень всё вырастал.

Брат Парамон ждал на вершине, солнце трогало ему плечи, а к ногам Неждана тянулась длинная тень от камня.

– Я бывал здесь, когда был goði, я знаю, что здесь. Ты узнай сам.

Неждан потоптался вокруг и приблизился. Камень покрывали мхи. Поначалу показалось, что непогоды и морозы иссекли его поверхность, словно морщины, а потом под лишайниками Неждан начал угадывать какие-то значки, явно начертанные не ветрами. Он оглянулся на Парамона.

– Runsten[31], – сказал тот. – Камень, говорящий сквозь века.

Неждан провёл пальцами по странным знакам, камень, несмотря на утреннее солнце, был холоден.

– Я не смог прочесть все runar[32], когда был здесь давно. Они оставлены другим народом, не моим и, может быть, не твоим. Но на языке севера здесь тоже есть письмена.

Парамон подошёл к камню справа, присел и, вычищая пальцем мох из бороздок высеченных знаков, перевёл:

– Здесь спит великий воин. Равный славой богам, силой горе. Дух его не дремлет[33] – разумный, да пройди мимо.

Парамон замолчал, продолжая ковырять пальцем мох, потом распрямился, отряхнул руки и, схватившись за свой посох с крестом, произнёс:

– Я был разумен, ты – нет. И что под камнем, узнаешь сам.

Неждан обошёл камень ещё раз, снова потоптался…

Ему надо выкопать этот похожий на идола каменный клык? Он посмотрел на Парамона, тот молчал, уткнув бороду в грудь.

Неждан снова потрогал камень, нажал сильнее, отступил. Ничего не произошло, всё так же светило солнце. Упёрся двумя руками, плечом. Ничего.

Это был просто валун, пусть и исчерченный значками. Торчал между Нежданом и его судьбой, как пень, что он корчевал с мужиками на новом поле. Он попробовал его обхватить, перед глазами заплясали синие огоньки.

Тут была судьба! А этот валун стоял на пути! Синяя страшная бездна захлестнула голову, сначала стиснула грудь, а потом разлилась в ней безгранично, самого его делая безграничным, могучим!

Там судьба, его судьба, и ничто, никто не станет между!

Он взвыл, сам того не ведая, упёрся плечом, над ним качалось небо, лапти рыхлили землю – там судьба! Там судьба! Обхватил валун руками. Раскрошить, отбросить!

Камень стоял неколебимо.

– Что, не по плечу судьба? – услышал он Парамона сквозь гул в ушах.

Ледяная синь взорвалась в голове тысячами игл, забушевала гневом на Парамона, на эту глыбу. Он прижался к камню грудью, плечами, лицом. Слова Парамона резали и уязвляли – «не по плечу судьба!».

Кому не по плечу?!

Парамону со стороны казалось, что юнец сейчас начнёт грызть испещрённую рунами глыбу. А у Неждана в голове бушевал буран, сквозь который он видел одно – своротить, низвергнуть. И, взвыв пуще прежнего, своротил. Своротил руками.

Камень рухнул в юные травы, открыв под собой чёрный провал, откуда ударило могильным холодом и жутью. Но что ему, объятому ледяной пургой ярости, был этот холод?!

Всё так же, не думая, Неждан прыгнул в чёрную с осыпающимися краями яму. Приземлившись, упал, заныла лодыжка. От удара, от того, что своротил камень, синяя мгла в его голове немного рассеялась, отступила. Он осмотрелся.

Было холодно, столб света падал на него сверху, делая темноту вокруг гуще.

И вдруг даже не страх, ужас протянул к горлу руки – перед ним сидел огромный человек и смотрел страшными чёрными глазницами в душу, словно целил загробные копья из нави прямо в самое сердце!

Неждан вновь захлебнулся в синей ярости! Заревел, оглушая себя и себя не ощущая. Страшный великан держал на коленях меч. Меч! Против кого?! Здесь его судьба, и не смел меч положить препону!

Воя, Неждан рванулся из света в тьму, вцепился в меч, сквозь синий ледяной буран своего неистовства увидел, как полыхнули тьмой глаза великана, но дёрнул. Дёрнул так, что тот выпустил меч из рук, осел на своём седалище, а Неждан, так же ревя и воя, вкатился обратно в столб падающего сверху света.

Поодаль, едва различимый во мраке, сидел огромный скелет в дотлевающей кольчуге, череп с остатками косм свесился на грудь. Свет сверху вдруг перекрылся – вниз заглянул брат Парамон.

Тяжесть налила руки Неждана, по телу расползалась слабость, словно две чудовищные синие вспышки отняли силы.

Подвывая, он ворочал головой. Вдруг на него навалилась могильная тишина и промозглый холод склепа.

Яма была неглубока. Парамон смотрел, как внизу в пятне света водит головой отрок и на него с края ямы со струистым шелестом осыпается сухой ручеёк глины.

Наверх Парамон вытянул его полубесчувственного, порвав ему рубаху и ободрав плечо в кровь. Юнец мелко вздрагивал, словно его колотила лихорадка. В уголках синюшных губ подсыхала пена, под мокрым от слюны подбородком ходил кадык. Оттащив подальше от могильной ямы, источающей холод, в набирающий силы полдень, Парамон положил его на припёк, влил в рот немного эля и рассмотрел то, что тот обхватил руками.

Это был меч почти в два хольмгардских локтя[34] длиной, в деревянных, некогда обитых тиснёной кожей ножнах. На ней, потрескавшейся и расползшейся, можно было угадать узор из неведомых зверей, медные наклёпки позеленели, в медных же, порушенных временем наконечнике и устье ножен угадывался диковинный цветок. Массивное навершие рукояти, похожее на нераскрывшийся бутон, блестело почти не тронутой ржой сталью.

Неждан прижал его к себе так, что побелели пальцы. Постепенно его отпускала дрожь, но не усталость. Ему хотелось спать, только спать.

По ногам прошла такая знакомая подлая слабость, что он, собрав силы, встал, опираясь на меч. И словно смывая могильный холод и тьму, его окатил солнцем полдень.

– Runsten, – проскрежетал рядом Парамон и указал на камень. – Надо вернуть на место.

Неждан поводил головой, сил не было даже на это. Всё так же опираясь на меч, он сделал нетвёрдый шаг, второй, а потом вдруг, сам не понимая, что делает, превозмогая страшную слабость, двумя руками поднял меч навстречу солнцу и снова осел.

Спустя час, а может два, брат Парамон принёс на холм вырубленные топором давешнего урмана жердины.

Неждан уже отошёл, ему теперь хотелось пить и есть, но он поднялся, и вдвоём жердями, как вагами, они подвинули камень к яме.

Неждан дивился, что ему хватило сил одному своротить эту глыбу, и прежде чем закупорить ей вход в последний чертог страшного даже в смерти воина, он вдруг опустил туда урманский топор, словно в обмен.

Парамон ничего не сказал, но его борода дёрнулась, словно бы одобрительно. А потом, когда камень встал на место, брат Парамон ножом прямо поперёк всех процарапанных на нём значков вырезал крест. Отвёл вконец обессилевшего Неждана с его мечом под холм, где над угольками уже пеклись рыбины.

От холма ночью Парамон Неждана не отвёл. Когда тот поел и уснул ещё при солнце, сам забросал костёр и смотрел всю ночь на звёзды.

Неждан проснулся только под утро, брат Парамон, стоя на коленях, что-то бормотал, сжимая руками свой посох. Неждан шелохнулся, Парамон встал и велел развести огонь.

Они доели рыбу, и Парамон спросил, кивая на меч бородой:

– Знаешь, что это?

– Меч, – коротко ответил Неждан. – У гридей видывал, когда в селище приезжали. Отец сказывал, не у всякого есть.

Парамон помолчал и опять спросил:

– Что ещё было в могильнике?

Неждан почесал затылок. Что он там видел сквозь свет, тьму и ледяную пелену ярости?..

Огромный скелет в мешанине из истлевающей меди, железа и лохмотьев покоробленных кож. Боль в лодыжке… Да, он наткнулся на что-то. Весь пол там был завален тусклыми кучками из чего-то твёрдого, он возился на этих кучках, когда отнял у скелета меч.

– Там что-то валялось подо мной, звенело, – ответил Неждан.

– Серебро, – сказал брат Парамон. – Браслеты, гривны, монеты и рубленые куски серебра. Ты видел только меч и взял его. Думай почему.

Неждан молчал.

Брат Парамон смотрел, будто читая у него на лице, и наконец сказал:

– Господь дал тебе судьбу сию, Господь в ней не оставит. Но сказано в Писании: «Все, взявшие меч, мечом погибнут». Сердцем чист будь. А теперь вынь из ножен.

Неждан взял в руки меч, в который раз осмотрел остатки диковинных зверей на потрескавшейся коже, сжал их ладонью, другой схватил рукоятку в истлевших ремнях и потянул. Меч не вышел. Неждан потянул сильнее, дёрнул, но меч будто сросся с ножнами.

– Дай, – сказал брат Парамон. Осмотрел внимательно, поковырял потрескавшимся ногтем у устья и добавил: – Держи над угольями. К жару не близко.

Неждан послушно водил мечом над подёрнутыми пеплом угольками, держа двумя руками за рукоять.

– С двух сторон грей, – наставлял Парамон. – Рукоять пониже опусти.

Меч был увесист, но в ладонях лежал удобно. Нераскрытый цветок навершия почти с пол-яблока величиной тянул книзу, и казалось, шевельни только Неждан кистью, как клинок, даже запертый в ножнах, опишет быструю, как ветер, дугу.

Старая кожа ножен вдруг задымилась.

– Подвысь! Подвысь! – шикнул Парамон.

Неждан отпрыгнул от кострища и поднял меч почти вертикально. Что-то горячее потекло на пальцы, охватившие рукоять.

– Вынимай.

Неждан перехватил горячие ножны, обжёгся, но потянул и почти без натуги извлёк клинок.

Он был тусклым, словно чем-то покрытым.

– Воск, – сказал Парамон. – В ножны залили воск, прежде чем вернуть меч мёртвому витязю. Вот она – судьба. Не серебро ты там взял…

Неждан потёр рукавом клинок. Он засветился по лезвию позёмкой, будто ветер гнал снежинки по зимнему полю, бежали узоры. Неждан взмахнул раз, другой. Клинок, как послушный руке ледяной вихрь, рассёк воздух.

– Оботри весь со тщанием, – наставлял Парамон. – Прутом вычисти воск из ножен. Ему в них почивать, пока новых нет. Береги от росы. Носи на левом бедре или за спиной.

Рыбы Парамон наловил сам, сам развёл огонь, Неждан же оттирал, вычищал воск из дола, освобождал от восковой тусклой плёнки льдистые бегущие узоры, не в силах отвести от клинка взгляда. С одной стороны, ближе к рукояти, нашёл знаки и крест.

– Латинские runar, – сказал Парамон, коснулся пальцами креста и добавил: – Всё есть воля Божья. Меч франкский. Добрый. В добрых ли руках?

И посмотрел с рассечённого лица глазами холодными, как осенняя река. И вдруг опять рявкнул:

– Подвысь!

Неждан вскочил и вновь воздел к небу клинок в бегучих ледяных узорах.

– Такие долго куют из болотного железа, – сказал Парамон, обходя Неждана кругом и смотря на меч. – Они твёрже звёзд. Здесь, в славянских землях, их, добытых из заветных мест, зовут кладенцами. Говорят, кузнецы, кующие такие, – волхвы, ведающие тайны жара и холода, потому на клинках звёздный узор. Ложь. Не волшба, премудрость Божия в основе всего.

– Крыло лебяжье… – отозвался вдруг Неждан, всё не отрывая глаз от меча, над которым бежали облака.

– Skáld[35], – пробормотал в бороду брат Парамон и кивнул, а потом добавил: – Крылья Аγγελος[36] суть лебяжьи.

Из-под могильного холма они ушли, также забирая к западу. Дальше к селищам, купить еды, как сказал Парамон.

За два дня миновали негодную к пахоте, холмистую, в ручьях и болотцах пустошь и далеко за полдень третьего увидели дымы за перелеском. Брат Парамон велел Неждану замотать меч в свой старый плащ и нести на плече, как палку, привесив на конце котомку.

– Меч ценой половине селища со скотом и припасом. «Не искушай малых сих», – сказал он, достал из-за пазухи холщовый мешочек и, порывшись в нём, извлёк почерневший обрубок серебра размером с ноготь.

Из-за плетней на них смотрела ребятня.

Из сволочённых оконец изб курился под серые соломенные стрехи дым, стремительно и низко над землёй рассекали воздух ласточки, взбрехнула собака. От ворот смотрел мужик, удержавший бабу в сероватой понёве с коромыслом на плече. Брат Парамон поклонился им, согнул рукой Неждана, мужик поклонился в ответ, а потом долго глядел в удаляющиеся спины.

Дальше за плетнём мелькнула русокосая голова, и Неждан вспомнил Белянку, мать, отца. Запахи здесь, звуки, серые от непогод брёвна стен и даже небо с тучей над крышами напомнили о доме.

«Что там мать сейчас?» – думалось ему и захотелось к ней, в привычный рябой свет избы, в запахи теста, дыма, влажной шерсти. Услышать, как за стенами пошумливает улица, а в застрехе[37] бьются воробьи, увидеть сквозь дым материнские прядущие нить руки, отцову бороду. А тут ему на плечо давит то, за что можно купить половину такого селища со всем, что в нём…

Парамон остановился у больших ворот, за которыми торчали кровли выше прочих, тесовые, с резьбой по конькам. Почуяв незнакомых, залаял один пёс, за ним второй. Собаки уже заходились лаем, когда створка отворилась и выглянул рябоватый парень постарше Неждана.

– Не дадите ли испить во славу Божью? – сказал Парамон и поклонился.

Парень смерил взглядом его, переминающегося позади Неждана, ворота прикрыл и шикнул на псов в глубине двора.

Створка вскоре вновь отворилась, вышел широкий мужик в холщовой рубахе, крашенной до рыжины дубовой корой.

Парамон поклонился, мужик что-то отставил за воротами в сторону и тоже склонил обширную бороду на грудь, за ним маячил с палкой рябой парень. Псы снова зашлись лаем. Из-за соседнего плетня выставились головы, ветерок потянул запах тёплого хлеба. Неждан сглотнул.

– Подай проходящим во славу Божью, – сказал брат Парамон.

Мужик осмотрел его, посох с крестом, Неждана и ответил:

– Не полны закрома по весне-то.

– Не за так прошу. – Парамон показал на ладони серебряный обрубок.

Глаза мужика сузились, оббежали улицу.

– Зайди на двор, – быстро проговорил он.

Приотворил ворота шире, пропустил и закрыл, едва они вошли. За воротами, отставленное мужиком, стояло полено, боками двора шли постройки. Коровий зад выглядывал из-под навеса, растоптанную до влажности землю ковыряла курица. В избе хлопнула дверь, за которой мелькнул женский клетчатый убор. Перед дверью на крыльце остался быстро истаивающий клочок дыма.

– Так что ты хочешь? – спросил мужик, запнувшись, не зная, как обратиться к брату Парамону. – Человече… А ты собак уйми, дубина!

И махнул на парня корявой рукой. Тот втянул голову и, шикая, налетел на псов.

– Припасу-то у нас немного, – снова заговорил мужик, и его глаза забегали по двору.

– Дроблёного ячменя с торбу, овсяной муки в половину, хлеба, сала, луку и соли, толику коли есть, – ровно ответил Парамон. – И пива вот в баклагу.

– Со-оли, – протянул мужик. – Так дорога-то соль ноне. То меря, то урмане, то свои разбойные дороги заколодили[38]. Как соли той прибыть?

– Ты поищи, я добавлю, – ответил Парамон и снова раскрыл ладонь с серебряным кусочком. – И кожи ременной надо.

Мужик пошевелил губами, провёл по бороде ладонью, словно что-то прикидывая, и вдруг быстро заговорил:

– Ты вот что, с отроком своим поди на сеновал, сено хоть прошлогоднее, да не лежалое. Опочи там… Свитко, не стой дубом, проведи! А то дождь вона наползает. Куда тебе идти на ночь-то? А я соберу всё, да поутру пойдёте.

Брат Парамон остро посмотрел на мужика, искоса на Неждана, глянул на небо, по которому ползла низкая сырая туча. И поклонился. Но, распрямляясь, произнёс:

– Только припас сейчас. Расплата за ним.

Мужик закивал, заулыбался, гаркнул своему Свитко, чтоб каши нёс на сеновал, квасцу и луку.

На сене Неждану было хорошо, он зарыл поглубже ноги, откинулся на спину. Соломинка щекотала щеку, пахло прелью, навозом, молоком. За дощатой стеной баба доила корову, и было слышно, как струйки из вымени пенят берестяное ведёрко. Начинало густо вечереть. Пошёл лёгкий дождь, сильнее запахло сено. Каша, приправленная салом, согрела, хотелось задремать, мягко провалиться глубже в копну.

– Что думаешь? – вывел его из полудрёмы голос Парамона.

Неждан встрепенулся, приподнялся на локте.

– Что думаешь про сего человека? – вновь отозвался брат Парамон, сидящий у набитой припасом торбы.

Неждан пожал плечами. А что думать – добрый дядька, накормил, спать положил, доброй сечки отсыпал, туес[39] мучицы, шмат копчёного сала дал, соли, сколько оговорено, за сколько заплачено. Что про него думать?..

Парамон внимательно посмотрел на Неждана, кивнул чему-то и сказал:

– Тебе первому не спать.

И где сидел, там и лёг, подтянув под себя завёрнутый в плащ меч.

«Чего тут сторожиться? – подумал Неждан. – Собаки вон, татя почуют».

Но перечить не стал, сполз по сену вниз и сел там, привалившись к копне.

Постепенно стихло всё, только шуршали мыши, глубоко в сене строя гнёзда, шелестел тихий дождь, перевернулся брат Парамон. Было не зябко, в окружении знакомых густых запахов – спокойно. Неждан сам не заметил, как задремал. Сколько проспал, не помнил, только вскинулся вдруг в чернильную темноту на ноги и всё, что увидел, – это ещё более тёмный, чем ночь, силуэт перед собой и что-то летящее в лицо, потом красную мглистую вспышку и снова тьму.

Парамон вскочил на ноги, увязая в сене, когда Неждан охнул и завалился вбок. Над ним стоял широкий хозяин с поленом в руке, рядом топтался его Свитко, не зная, куда девать руки.

– Бога не боишься?! – загремел Парамон и быстро глянул на завозившегося Неждана.

– Богов много, – прокаркал мужик, подступая. – Что стоишь, посвети лучиной! – ткнул он локтем Свитко.

Тот выскочил из-под навеса в морось, к избе.

– Думаешь, я по говору не признал? Филин урманский! А теперь богами кроешься?! Богов-то много – один стращает, другой от него защищает!

Под навес, прикрыв от капель шапкой огонёк, заскочил Свитко и поднял лучинку повыше, переступив через Неждана. От разлившегося пляшущего света мужик стал ещё шире.

– Мы под кровом твоим… – опять загремел брат Парамон, поглядывая ему за спину.

– И под кровом змей давят! – вскинулся мужик, ворочая поленом. – Отдавай, что в кошеле есть, и ступай со своим богом! Не то татем[40] крикну!

– Успеешь? – неожиданно спокойно опуская руки, спросил Парамон и снова посмотрел мужику за спину.

Тот резко обернулся, позади стоял доселе безмолвный урманов отрок. Багряно-чёрная в пляшущем свете кровь пузырилась, когда он гонял её туда-сюда вздохами сломанного носа, стекала длинными соплями с подбородка, блестели синие страшные, как мороз, глаза.

Неждан взвыл, прыгая на замахнувшегося поленом мужика. Тот отступил, запнулся о копну, ударил поленом сверху. Неждан вместо того, чтоб отскочить, завывая, прянул чуть в сторону и вперёд. Проскользнул под полено и, оказавшись сбоку, одной рукой вцепился в бороду, другой ударил в живот и полез к горлу. Мужик выронил полено и хакнул, оседая.

Свитко, чуть не уронив лучину, отпрыгнул.

– Держи, дурень! Подожжёшь, всё выгорит! – рявкнул ему Парамон, хватая за запястье.

Свитко заскулил и повалился на колени.

За всё ещё сжимающую лучину руку Парамон поволок его к Неждану, с воем терзающему обеспамятевшего мужика.

– Не убий. Не убий, – заговорил Парамон тревожно и быстро. – То мой грех! Я ввёл в корыстолюбие малого сего! Не убий! Неубий…

Сквозь синюю ледяную муть Неждан слышал этот голос. Но всё его естество готово было рвать, исторгать жизнь из грузно обмякшего тела. Вынуть душу! Только постепенно с краю сознания, а потом и зрения затеплились оранжевые отблески лучины. Он отнял от хрипящего мужика руки, и на него, так что зазвенело в ушах, накинулась боль в сломанном носе.

Над ним стоял брат Парамон, держа посох с крестом, у его ног скулил обмочившийся Свитко, так и не выпустивший прыгающего огонька лучины.

– Не убий, – ещё раз услышал Неждан Парамона, который нагнулся к пучащему глаза мужику и сказал твёрдым, как камень, голосом: – Не гневи боле Бога. Он един и не стращает, а тебя же от тебя самого защищает.

Тот захрипел, метя бородой грудь. Парамон посмотрел на Неждана и спросил:

– Идти можешь?

От кивка в голове Неждана словно полыхнули искры, как в печке, когда в ней лопается полено.

– Тогда бери свою судьбу. Идём далее.

И, подхватив торбы, вышел в ночную зыбкую морось не оглянувшись.

Они шли всю ночь перелесками под промозглым дождём, перешедшим под утро в пробирающую до костей, водяную взвесь. При каждом шаге у Неждана гулко отдавало в голове. Он спотыкался. Подложенный в лапти мох отяжелел от влаги и сбился комьями. Меч, так и завёрнутый в плащ, нещадной тяжестью давил на плечо.

Едва рассвело, Парамон усадил Неждана, с лица которого дождевые капли почти смыли кровь, под дерево, затолкнул ему в рот подобранную под кустом мокрую деревяшку и, сунув в распухшие ноздри мизинцы, резко дёрнул в сторону и тут же отступил.

Неждан почти раздавил деревяшку зубами и завыл, порываясь встать. Парамон отступил ещё дальше, потом ещё, за осыпанные серебром прутья кустов. У Неждана перед глазами плясало багровое пламя боли, перемежаясь с расходящимися синими кругами, словно в омут его ярости эта боль упала камнем.

Парамон стоял за дождём и кустами неподвижный, но словно недосягаемый. Ярость наконец успокоилась, осталась лишь бьющаяся в голове боль и колотящий холод.

– Не убий! – резко сказал Парамон.

Неждан водил головой, из носа снова шла кровь.

– Виноват малый сей перед тобой? Он пахарь добрый! Виноват перед тобой был я, введя его в корыстолюбие. Но не ты ли заснул в дозоре?! Тебя поленом прибил мужик. Мужик! Как курицу.

Неждан водил головой, набрякшие под глазами синяки сузили веки, слова вместе с болью толчками впивались в мозг.

– Ты рвал его не за свою боль – за свою глупость. Это – запомни. Зубы целы?

Неждан медленно, чтоб не расплескать боль, кивнул.

– Сидим немного и идём далее.

На востоке в края сплошных туч упёрлись лучи, скатывая дождь в рулон, словно отсыревшую овчину. Ветер согнал с неба облака, с листьев капли, влага осталась только на тропинках. Земля чавкала, стараясь задержать шаг.

– Куда мы идём? – вдруг хмуро спросил Неждан, смотря то ли себе под ноги, то ли на бурое пятно расползшейся на рубахе крови.

Парамон не остановился. Мерно вышагивая, опираясь на посох с крестом и даже не обернувшись, ответил:

– Сейчас во Владимир-городец, что строят на реке Клязьме по приказу князя Владимира на месте мерянского селища. Он – воин.

– Ты оставишь меня ему?

– А ты ему нужен? – спросил, перешагивая лужу, Парамон. – Или ты хочешь вернуться?

Неждан молчал. Голова тупо болела, саднило нос, хотелось есть или сесть на пригорке и не двигаться. Зачем, зачем он ушёл от отца, от матери – той единственной во всём свете, что была к нему добра?! От тёплого треска берёзового полена в очаге, от знакомых шорохов, от нивы, от взгляда Белянки?! Чтобы найти давящую, сейчас чужую железную тяжесть меча? Побои, промозглый холод и прямую тёмную спину перед собой, всегда двигающуюся впереди! Зачем?!

– Владимир – konungr[41] Руси. Tryggvi Óláfsson – konungr Vingulḿrk[42] воспитывался в его доме в Holmgarðr[43]. Ты ему нужен? Ты ему нужен? – повысив голос, раздельно спросил Парамон.

– Не знаю, – буркнул Неждан, переложив всё ещё завёрнутый тяжёлый меч на другое плечо.

– Всякому konungr нужны слава, власть и серебро, чтобы сделать ещё больше славы, власти и серебра. Ты ему не нужен. Ты нужен на этой земле Богу. Запомни. Хочешь вернуться? Куда? Это всё твоя земля. Это помни. Из Руси ты не выходил. Или все-таки не по силам судьба?

Раньше, чем увидеть Владимир-городец, Неждан увидел дымы. Много дымов, сплетающихся в относимое ветром сизое, как мокрый голубь, облако.

Тропа вильнула на разъезженную дорогу. В колеях стояла вода. Приостановленное зимой строительство возобновилось, и теперь к поднимающимся в небо дымам на подводах везли срубленные в мороз брёвна.

Брат Парамон объяснил, когда в каждом всаднике Неждан пытался углядеть князя Владимира, что тот далеко, в Киеве. А здесь только нарочитый боярин[44], но и того на дороге нет.

Неждан дивился: как мог строить стены и вежи[45] человек, которого здесь даже не было… Как по его воле могли понукать возничие лошадёнок, тюкали топоры плотников, копались ямы, шли с коромыслами бабы, варились похлёбки. За буро-синей полосой реки темнели пашни и дым, дым поднимался от огней, зажжённых не княжьими руками, а только его словом. Даже воины, с железным бряцанием проезжавшие мимо с топорами, щитами, в стёганых безрукавках с заклёпками, каждый из которых сам мог изъявить любую свою волю, были в руке князя…

– Это, – объяснил Парамон, – власть.

И поклонился верховому, тот, даже не повернув головы, проехал мимо. Потом, вдруг мелькнув взглядом, Парамон принялся кланяться каждому встречному, которых становилось на дороге больше, и ладонью нагибал спину Неждану, плечи которого и так давил меч.

Кто-то отвечал на поклон, кто-то лишь смотрел, но большая часть текла мимо безучастно – как безучастна река к ракитнику на своих берегах.

– Зачем? – внезапно спросил брат Парамон. – Зачем мы кланялись тут каждому?

Неждан помолчал, сдвинул меч на плече и ответил:

– Власть княжья…

Парамон поводил бородой и сказал:

– Затем, что каждый человек – образ и подобие Божье. И в каждом во первую зрим Господа, ему поклон кладя. А власти будешь кланяться, коли у неё лик будет такой же человечий, сиречь Божий. Нет власти не от Бога.

Такого скопления людей Неждан ещё не видел. Тут были меряне с пушниной, меряне-жигари, чёрные от угля и воняющие дёгтем. Славяне плотники, кузнецы, которым чёрные жигари, цокая на свой манер, хвалили уголь. Здесь продавали хлеба, каши, сушёных и свежих рыб и даже мясо. Ножи, рубахи, котлы, горшки, сапоги, деревянную и берестяную посуду. Там, где мяли и торговали кожей, воняло так, что казалось, даже ветер обтекал это место, не желая пропитаться вонью дубильных ям и разносить её дальше.

Стены городца ещё не выросли настолько, чтоб отразиться в водах неспешной Клязьмы, а торговля уже отражалась в реке, гудела над водой голосами, скрипами колёс, мычанием, лязгом и шумом.

Парамон отвёл Неждана туда, где за намеченными внешними стенами стоял вкопанный у какой-то избы высокий крест.

К ним вышел человек в такой же холстине, как у Парамона. Дал поцеловать Парамону руку, в воздухе начертал крест и кивал, глядя большими чёрными глазами на Неждана, когда Парамон говорил ему.

Неждану Парамон велел сесть на бревно у избы и ушёл. Тощий, с куцыми волосами на подбородке вместо бороды парень молча вынес Неждану хлеба. По реке сновали лодки, где-то ржали кони, гудели люди. Ветер пригибал вонючий жирный дым от смолокурен и вытягивал его вдоль растоптанной земли лентой. В дыму махали топорами мужики, гулко их всаживая в ядрёные бревна.

Парамон вернулся быстро, с другой торбой, побольше своей, пихнул Неждану, взял свою и, поклонившись кресту, сказал:

– Идём далее.

Торба была тяжела. От грохота стройки и гула торжища они ушли без троп в лес, на запад. Шли полдня. Брат Парамон выбрал полянку неподалёку от ручья, бежавшего за деревьями, и сказал:

– Здесь будем. От ручья таскай камни.

А сам выудил из торбы широкий большой рабочий топор без топорища. Когда мокрый босой Неждан приволок первый валун, на полянке уже стоял крест.

– Меря здесь в княжьей воле. До городца близко. Камни нужны для очага. После, – он кивнул на уже вздетый на крепкий сук топор, – нарубишь жердей.

Пока Неждан таскал камни, брат Парамон вырезал пласт мокрого дёрна и, выбрав чёрную жирную землю, вынул из прямоугольной ямы глину, сложив её в кучу.

– Очаг делай широким и плоским, – наставлял он, подбирая и укладывая камни на глину в яму. – Сейчас жерди руби.

Очищенные от веток и коры стволы молодых осин Парамон велел заострить с одного конца и теперь обжигал, засунув в новый, сложенный невысоко очаг острыми концами. Неждан копал вокруг очага под них ямы, как указал брат Парамон. А утром они вставили в ямы обугленными концами жерди и связали остов шалаша. Потом Неждан выше по ручью резал вербу. Её длинными прутьями переплели жерди, и вышла крыша в два ската и стена сзади, которую Парамон понизу заложил камнями на глине. Остаток дня резали дёрн в дальнем углу поляны и покрывали крышу. Но после Парамон отдохнуть не дал. На удлинившимся к летнему времени закате приказал стоять, держа в вытянутых руках камень, покуда солнце не зайдёт. А сам плёл вершу[46] и стал на стражу первым.

Неждан лёг на охапку еловых веток и, казалось, только закрыл глаза, как его уже разбудил Парамон. В очаге сквозь серебристый пепел малиново просвечивали угли. Парамон молча лёг, Неждан выбрался наружу. Звёздное небо безмолвно глядело на уснувший лес. Над ручьём, повторяя его течение над верхушками деревьев, струился туман.

К утру на траву легла роса и, захолодив босые ноги, намочила порты почти до колен. Неждан вспомнил, как отец сказывал, что по такой обильной росе дождя не жди. А мать говорила, что если деве омыться в семи росах, то станет она хороша и плодовита.

Вспомнилась почему-то Белянка. Как с ним, уже ходячим, столкнулась в воротах, обожгла взглядом и сама от этого заалела. Он потом долго ощущал на своей груди лёгкое прикосновение её плеча. Даже побои его тело не помнило так прочно и глубоко, как это касание. В чреслах стало горячо и томительно.

Неждан подумал, что как вернётся – подарит ей ленту в косу. Откуда вернётся, да и идёт куда, сейчас не думал. Сейчас лента алой стёжкой лежала между ним и Белянкой, её устами, плечами, грудями, что налито колыхались под вышивкой рубахи… А что позади, впереди да вокруг них – то было черным-черно. Как этот лес, над которым свою ленту золотую уже протянул восход.

Едва по рассветной тишине чиркнула первая птица, из шалаша выбрался брат Парамон, постоял у креста и велел в котёл, купленный на торжище, набрать воды и привесить его над очагом. Сыпанул в закипающую воду дроблёной пшеницы, нарубил луку, вяленого мяса, сала, положил для себя на угли рыбу и сказал поднять камень и опять держать перед собой.

Когда поели, Парамон послал за мечом, обёрнутым теперь не в старый плащ, а в кусок холстины. Новой кожей, нарезанной ремнём, оплёл рукоять, а старую бросил в огонь, где она сгорела, воняя, чадя и сворачиваясь.

– Чисти клинок холстиной. После протри вот этим куском овчины. Три мехом, волосяной жир покроет железо – предохранит от ржи. Я вернусь скоро, – сказал Парамон и, подхватив топор, ушёл.

Неждан взял меч, на который вновь кое-где налип воск из ножен. Осмотрел, сжал рукоять, новая кожа скрипнула, укладываясь плотнее. Он вдруг выскочил из шалаша и взмахнул клинком.

Ледяным ветром просвистело лезвие, рассекая воздух. Взмахнул ещё, ещё! С восторгом пластал сверху вниз, справа налево, кружился, опускал почти до земли и снова вскидывал. Ему казалось, что его окружает сверкающий вихрь, которым он рисует в воздухе ледяные узоры. И что нет ничего упоительнее, чем держать в руках послушное воле острое перо ветра. Что ещё немного, и он взлетит! Взлетит от взмахов зажатого во влажной ладони лебяжьего крыла!

– Это не полено, – проскрежетал рядом голос Парамона. – Даже курица машет крыльями лучше. Вновь оботри и вложи в ножны.

Неждан опустил меч, насупился, однако повеление выполнил. А брат Парамон впихнул ему в руки дубину в два локтя длиной, вырубленную из молодого дубка, взял палку толщиной в детскую руку и коротко сказал:

– Бей.

Неждан ударил по палке.

– Ты бьёшься с деревяшкой? – спросил брат Парамон, смотря своими холодными глазами с рассечённого лица.

Его борода приподнялась, а потом резко опустилась, в презрительной улыбке искривились губы. Неждан втянул носом воздух и ударил, метя в плечо. Брат Парамон даже не отступил, просто отвёл тело, тяжёлая дубина ткнулась в траву, Неждан посунулся за ней и почувствовал тычок в затылок. «Как того мерянина!» – подумал он, озлясь.

– Ты бьёшь землю, – сказал Парамон.

Неждан начал злобиться сильнее, губы его задёргались. Не вставая, он вдруг перевернулся на спину и лёжа ударил Парамона по ногам. Брат Парамон подпрыгнул, дубина просвистела под ним, а он вдруг приземлился на неё двумя ногами, так что сжимавшая её ладонь Неждана впечаталась в траву.

– Ты бьёшь воздух.

У Неждана ещё сильнее задёргались губы, заклокотало в горле, и перед глазами пошли синие круги.

Прижатая дубиной ладонь сжалась крепче, и он как был, лёжа, вдруг стал поднимать, отрывать от земли руку, так что слегка приподнял прочно стоящую на дубине ногу Парамона.

– Сядь! – вдруг резко крикнул тот.

На Неждана окрик подействовал так, словно его вынули из-под воды, и он вновь отчётливо увидел небо и услышал, как шелестит ветер. В горле почти перестало клокотать.

– Вынь рыбу из верши и иди держать камень, – велел Парамон.

На этот раз держать камень пришлось долго. Руки онемели и дрожали, ломило спину. Мошкара, что проснулась по тёплому времени, кружилась у лица. Однако Неждан стоял, упрямо сжав губы и не шевелясь, как в тот день, когда, обретя способность распрямиться, подняться на ноги, стоял у ворот, ожидая отца. Смотрел в небо и не понимал уже, что за синь перед глазами – небесная или ледяная. В конце концов без его воли, сами собой, руки начали клониться вниз.

– Как щит будешь держать? – услышал он голос из шалаша, где над углями Парамон переворачивал пёкшуюся рыбу. – Кого прикрыть им сможешь?

Неждан втянул через сохнущие губы воздух и поднял камень выше. Парамон помолчал немного и сказал:

– Иди за хворостом.

Неждан бросил камень, а Парамон вдруг загрохотал:

– Не бросать ни орудие, ни оружие! Подними! И опустишь степенно, и благодари камень за науку в терпении!

Неждан вновь поднял камень и, вытянув руки, стоял, полыхая синими глазами прямо в лицо Парамона, не шелохнувшись.

Тот долго смотрел холодным взглядом, а потом вымолвил:

– Огонь хвороста ждать не будет. Камень клади и ему кланяйся.

– Камню? – вновь заклокотало у Неждана в горле, и дёрнулась губа.

– Камню, – оборвал брат Парамон. – Умному любой наставник впрок.

Из сырых, вязких досок, которые вытесал Неждан из молодого ясеня, брат Парамон сколотил корявый тяжеленный щит на двух поперечинах. Приделал ручку из искривлённой ветки и теперь каждое утро колотил в него дубиной, заставляя Неждана держать в левой руке то перед лицом, то перед грудью, то у ног. Щит ставить к очагу запретил. Его и толстую длинную жердь, которой Неждан, как копьём, до изнеможения долбил сухую осину на краю поляны, велел держать на улице, чтобы роса и сеющиеся иногда дожди не давали древесине высохнуть и стать легче.

Неждан ловил рыбу, варил кашу, выгребал золу из очага, тёр ею котёл на плёсе у ручья и держал камень, после чего ему кланялся. Меч же доставал лишь вечером – протереть овчиной.

Делал всё как запряжённая лошадь, которая, не думая, идёт, куда направляет возница. Иной раз делал вопреки боли и усталости, делал оттого, что с рассечённого лица на него уставлялся взгляд цвета талой воды, по которому казалось, что брат Парамон только и ждёт слабины.

Шёл дождь. Шумнул поначалу громко и после перешёл в тихое шелестение капель по травам и листве. В шалаше было дымно, сыро, куча влажного хвороста, подсыхая у очага, прела запахом мокрой коры. Неждан, привычно берясь за рогульки, расщеплял ветвистые палки. Парамон, не переставая возиться с кожаным ремнём, спросил:

– Что будешь делать с мечом?

Неждан сломил ветку, поёрзал и подумал, как придёт в селище с мечом у бедра к отцу, матери, Белянке. В сапогах. Где возьмёт сапоги, не знал, не думал, но видел себя в них. Как вынет меч перед Хотёном, протрёт овчиной и вложит обратно в ножны…

Затемно брат Парамон ушёл в строящийся Владимир. Неждан выгреб золу, проверил верши, наломал свежего лапника для постелей, очистил котёл. И сам подошёл к камню и держал до тех пор, пока тот не стал выпадать из ладоней. Положил на траву и привычно поклонился. Дрожащими от напряжения руками развёл огонь, а когда поел испечённой рыбы с луком, взял свой тяжёлый щит и пошёл тыкать жердью осину.

Оттого, что никто не понукал присутствием и взглядом, бился с осиной прилежнее. Скользкая от дождя жердь норовила выскочить из руки, но он держал как клещами, нанося удар за ударом. Чуть изменяя направление, как учил брат Парамон, терпеливо превозмогал усталость, вспоминая его слова: «Претерпевший же до конца спасётся».

К концу дня развернул меч. Ножны Парамон в трёх местах упрочил ременными петлями и прикрепил к настоящему кожаному поясу с бронзовой застёжкой.

От пояса воняло дубильней, он был упруг, похрустывал под пальцами. Неждан опоясался, прошёлся перед шалашом, чувствуя на левом бедре тяжесть, а затем, сняв ремень с ножнами, вынул меч, протёр и завернул обратно.

Поел на закате. Когда глянули первые звёзды, палкой разметал угли в очаге, взял дубину, щит и ушёл за кусты – сторожить поляну.

Брат Парамон поднялся от ручья уже в потёмках. Обошёл кругом шалаша, оставил внутри торбу и, поводив головой, присмотревшись к траве, сказал, глядя на кусты:

– Идёшь по траве кого-то сторожить – поднимай ноги, стебли гнутся, указывая шаг.

Утром, когда облака стали от света выпуклыми и птицы пели и кричали по всему лесу, Парамон велел снять рубаху, взять щит и дубину держать как меч. Неждан стоял на холодной траве, опустив то и другое, привычно ожидая, когда брат Парамон скажет, что делать. Тот вышел из шалаша, держа руки за спиной. Обычно спадающие на плечи волосы заправил под свою круглую порыжевшую тафью. В шаге остановился и, глядя куда-то за Неждана, без слов и немедля выбросил из-за спины руку и наискось ударил.

Мелькнула тёмная дуга, Неждан оторопело отступил, поднимая щит. Удар отдался в запястье.

Топор! Железный, на длинной рукояти, узкий, как клюв, топор вонзился в древесину.

Пока думал, топор вновь летел в него, метя в ноги, на этот раз блеснув на солнце. Неждан отскочил, потом отскочил ещё. Парамон смахнул с головы шапку, и на грудь упали две седеющие косы, из поднявшейся торчком бороды щерились жёлтые зубы в красной щели рта, который выплёвывал урманские слова как бордовые сгустки.

Брата Парамона больше не было – viking и goði Бруно Регинсон мягко двигался кругом, слегка шевеля топор одной лишь кистью. Страшный шрам налился кровью, исказил черты, но прозрачные глаза глядели холодно, были беспощадны.

Неждан поднял, опустил и вновь поднял щит. Ладони вспотели. Ему не было страшно, он верил этому человеку, но не понимал, что происходит…

Тёмная фигура перед ним по-змеиному беззвучно качнулась в сторону, занося топор, который вдруг, описав мельтешащую восьмёрку, полетел снизу. Неждан опустил щит. Так же чавкнув, топор бородкой зацепил щит снизу и вскинул вверх. И тут же Неждан получил ногой в живот. Его согнуло пополам, дыхание перехватило так, что он выпустил щит, чуть не выронил дубину и, скрючившись, отлетел на траву.

Вдохнуть не удавалось, не получалось даже сесть. Воздух рывками выходил из груди, но обратно грудь его не принимала. А на него вновь рушился, заслоняя небо, весь мир, топор, и то шипящие, как гадюки, то каркающие вороньем урманские слова!

И Неждан вдруг заревел, отдавая последний воздух, завыл и, почти выблёвывая нутро, кинулся топору навстречу. Левой схватил за рукоять, правой, всё ещё сжимавшей дубину, ткнул вперёд, но не почувствовал, попал или нет.

Ледяная мгла бушевала вокруг! Накатившись сразу и неистово, колола изнутри кожу на загривке, топорщила волосы. Он ударил вновь, ударил плечом, наконец вздохнул, в голове взорвались искры, она мотнулась назад, но боли от этого удара не было, была безумная колотящаяся ярость. А потому он вновь бил дубиной, рвал на себя топор, выл, роняя пену на грудь!

И вдруг оказалось, что стоит над раскинувшим руки телом, сжимая в потной ладони топор взамен отброшенной дубины.

Убить! Пластать, кромсать и рвать на части было единственным, что наполняло всё его существо. Он занёс топор и вдруг увидел смотрящие на него снизу глаза. Увидел шрам, лоб в поту, бороду, слипшуюся в кровавый ком, тяжело вздымающуюся бледную, по сравнению с продублённым солнцем лицом, грудь и вновь глаза. Глаза… Без ярости, без мольбы, прозрачные, как чистые воды. Светлые глаза…

Руки с топором задрожали, но не от усилия убить, а от напряжения сдержать плясавшую сейчас в них смерть, которой неистово требовало всё существо. То исполински бешеное существо, что поселилось в нём и яростно сжимало и разжимало ледяными пальцами сердце. Убить! Убивать и убивать, даже мёртвое тело!

Он тряс головой, выл. Выл уже от усилия совладать с живущим в нём сейчас чудовищем. И вновь на губах пузырилась пена от жуткого усилия сдержать себя же! И не было сейчас внутри облечённых словами мыслей. Только сполохи ледяной сини и жёлтые лучи словно бились в сознании за право обладать телом, за душу!

«Претерпеть», – всплыло из-под ледяной стужи, каковой сейчас была вся его суть.

«Претерпеть… Претерпевший же спасётся», – вспыхнуло в голове, и оплыла от этого синяя мгла, как морозная ночь, как сугроб перед ослепительным рассветом. Оплыла, оседая. Рассеиваясь, истаивала, как иней, сковавший жёстко стремящуюся к солнцу траву!

Неждан тряхнул головой, ещё, заморгал… Топор выпал из ладоней, и не было сил… Колени подогнулись, он рухнул на них и, сотрясаясь, беззвучно зарыдал. Зарыдал, как плакал маленьким, уткнувшись в подол матери, давясь обидой на мир, на отца, на нехожавые ноги – как плакал у подола той, к кому чувствовал доверие. Брат Парамон прижал к груди его голову и, баюкая, словно чадо, цепляя окровавленной жёсткой бородой волосы, произнёс разбитыми губами:

– И Агнец победит зверя; ибо Он есть Господь господствующих и Царь царей, и те, которые с Ним, суть званые, и избранные, и верные… Победил. Ты победил в себе, сыне… Стучите, и отворят вам.

Неждан щекой и лбом чувствовал твёрдость простого деревянного наперсного креста, а вокруг в буйстве, в своём постижимом только Богу слаженном буйстве гремели птицы.

Вечером огонь в очаге не плясал – угли тлели, без спешки отдавая тепло. Мягкий свет, ровный, неискажённый, ложился вокруг. У Неждана болели рёбра, есть он мог только кашу – жевать не мог, болела скула, левый глаз заплыл. Брат Парамон припадал при шаге на ногу и лежать мог лишь на правом боку.

Неждан чистил меч. Ветошкой уже привычно пробегал по лезвию, на котором играли отблески.

– Тебе первому стоять, – сказал брат Парамон.

Лето набрало полную силу. Неждан упражнялся со щитом, дубиной и жердью. Подбрасывал и ловил на конец меча камешек, туго завязанный в холстину. Ставил силки, проверял верши, стирал в ручье порты и много слушал. Иногда не понимал и не запоминал тех слов, что говорил брат Парамон про Бога, но всегда улавливал смысл произнесённого, потому что было оно в согласии с великолепием трав, цветов, деревьев, живых тварей, ветров, небес и звёзд вокруг. И после этих слов хотелось кланяться не только камню, который в руках уже стал лёгок и привычен, но и всему, что вокруг. Кланяться земле. А перед небом склонять голову не приходилось, оно и так было высшим, и всё было под ним.

Те лапти, что в дорогу дал отец, давно истёрлись, истрепались. Но бросить их в текучую воду ручья Неждан долго не решался, а когда наконец, бросил, то смотрел, как они уплывают, и с ними словно уплывало и то, что связывало его с родимым селищем.

И вновь подумал, что, когда вернётся к отцу, к матери, сам в сапогах да с мечом, ещё и Белянке сапожки привезёт.

А пока вновь отлучившийся во Владимир-городец брат Парамон принёс ему новые лапти. Но их надевать Неждан и не собирался – в лесу летом не было нужды. Ходил босый.

Поутру, когда поели, Парамон сказал:

– Собирайся. Идём далее.

Странно и даже немного тоскливо стало Неждану, когда с торбой и завёрнутым в холстину мечом на плече он уходил от остывшего очага. Щит, жердь и дубина сиротливо лежали в траве.

Вслед за братом Парамоном, подойдя уже почти к самому краю поляны, он вдруг развернулся и, подбежав к камню, отвесил земной поклон.

Брат Парамон не сказал ни слова, только кивнул, когда Неждан вернулся, и молча зашагал в сторону Владимира, раздвигая травы посохом с крестом.

От Владимира, уже изрядно поднявшего над жёлтым откосом берега свои стены, после леса ощутимо несло вонью, дымом и едой.

– В сторону Киева отсюда обоз. Пристанем к нему.

Восемь подвод казались Неждану целой весью на колёсах. Помимо обозных мужиков, правивших лошадьми, с ним шли ещё люди, ехало шесть стражей в стёганых куртках и шапках на конском волосе.

У них были топоры, щиты, у одного лук-однодревок.

Неждан на стоянках собирал хворост, таскал воду и помогал распрягать лошадей. Им позволили сложить торбы на последний воз. А меч он так и нёс завёрнутым, на плече, как палку, привесив на него лапти.

Лес по сторонам дороги то придвигался, обдавая прелью, то отбегал всеми деревьями, скрипели колёса, и ноги тонули то в тёплой пыли, то в грязи, то в лужах.

– Отроче, чего палку-то свою на воз не положишь? – услышал вдруг Неждан над ухом голос одного из стражников, рябого, с клочковатой бородой. Его разморённое солнцем, неспешным движением лицо лоснилось: – Не тяжела? – спросил он.

Шедший за возом рядом с Нежданом мужик покосился на завёрнутый меч с болтающимися на нём лаптями.

– Несёт судьбу, как и всякий человек повинен нести свой крест, – отозвался брат Парамон.

Стражник перебрал поводья фыркнувшей лошади и проехал дальше.

На месте очередного ночлега чернели пятна старых костровищ, но травы коням хватало, и бежал ручей. Неждан с мужиками таскал хворост из подлеска для костров обоза и стражи к возам, составленным в круг. В сумерках хрустели кормом кони, иногда железно звякали в отдалении дозорные.

– Серебро у него там! Вы урмана с крестом где видели? – проговорил рябой стражник, подпихивая в костёр головню.

– У лапотника? – засмеялся другой.

– Да при чём лапотник? Под крестом – урман! Я их видел.

– Все видели…

– Все, – передразнил рябой, – а отрок его молчит… Ты видел, чтоб палку в холсты пеленали? – ткнул бородой рябой в лучника.

– Тихо! – шикнул старшина.

– Тать он! – вспыхнул рябой и глуше добавил, стрельнув на старшего глазами: – А серебро у него надо перед рассветом брать, чтоб обозные не видели.

– Тихо, – опять крякнул старший. – Ваше дело смотреть, чтоб ни одного круга воска с возов не пропало. А урман этот, сказывали мне, княжий человек.

– Княжьи урмане с топорами и кольчужные! – не унимался рябой. – А этот крестом кроется.

Старший почесал под пропотевшей, дубеющей от вечерней прохлады стёганкой и сказал:

– Завтра вступаем в Соловьиные леса. Если что начнётся, урмана стрелой первого. Понял, Девятко?

При напоминании о Соловьином лесе стража заёрзала. Лучник молча кивнул.

У обозного костра широко растянутые угли грели сразу несколько горшков и котлов. Люди жались к огню и озирались во тьму, хотя ночь была вполне обычной. Тёплая, звёздная. Лес тянулся такой же, как и до того, – густой, живой и многоголосый. По углям пробегала огненная дрожь, похожая на ту, которой вздрагивает легко тронутая ветром река.

– Мужики лес зовут Соловьиным… – то ли сказал, то ли спросил Неждан, садясь у воза, к Парамону.

Горшок разогретой с салом каши прижигал ему ладони даже через скомканную шапку.

– Леса, – отозвался Парамон. – Отсюда и за Оку-реку неспокойные леса.

Косолапый возница с такой же кривой, как его ноги, бородой свесился с воза и, блеснув белками, выдохнул:

– Тати всех языков бесчинства творят – разоряют обозы, даже княжьи. Кладут требы[47] тёмным богам. Людей на капище[48] режут, а кого холопят – продают хазарам. И по лесам их не изловить.

От костра к нему стали поворачиваться головы.

– Я тут многажды хаживал. Всякое видел.

Курносый парень с мягкой ещё бородёнкой подался от костра к возу и спросил:

– Дядько, а от чего леса-то Соловьиные?

Возница спустил с воза кривые ноги, ещё сильнее скособочил бороду, тень от неё легла ему на плечо, и ответил:

– Соловей – волхв страшный, у них за главного. Мерянского роду он. Слыхивал ты, поди, что меря не только по-людски говорить умеет, а и посвистывает по-соловьиному? В лесу надо тебе узнать, кто где, кричи не кричи, лес через себя голос не пропустит, а по-птичьи можно. Вот меря и научилась свистеть, да так, что хоть разговор можно разговаривать.

Неждан посмотрел на брата Парамона, тот согласно кивнул. Мужики у костра тоже закивали, а один, плешивый, прошамкал:

– Капище в дубраве у них тайной. И дубы поливают кровью. Зарыто там серебра и золота видимо-невидимо. А Соловей меж тех дубов сидит – свистнет – люди мрут, оттого там костьми всё выстлано.

– Слышно, – отозвался другой голос, – он мертвяков свистом на веси насылает! И вся навь ему служит! Тать он и душегуб, до нас обоз шёл – так в лесу и канул, у меня брат и вся семья…

– Рты закройте! Кличете! – с досадой рявкнул проходивший вокруг составленных возов старшина стражи. – Спать всем. Обозным костры жечь до утра. Кто за круг выйдет – порублю.

Обвёл всех глазами, задержал взгляд на Парамоне и пошёл дальше.

Ночь прошла для Неждана неспокойно, он просыпался на любой звук, да и весь обоз спал вполглаза. На рассвете гулко топтались кони и все, включая стражу, прежде чем есть кашу, бросали в костёр по ложке – Сварожичу[49], в убережение от зла в Соловьиных лесах.

Неждан зацепил каши с куском мяса – отдать огню, так же делал отец у овина[50], разводя костёр, но остановил руку. Парамон черпал из котла, не прерываясь на требу.

– А ты что? Не желаешь от богов помощи? – нехорошо покосился на него косолапый возница.

Мужики заёрзали, от костра стражи повернулись головы.

Парамон прожевал кашу, обтёр ложку и встал, оборачиваясь.

– От горелой каши помощи не жду, – сказал он и слегка надвинулся на возницу.

Тот отстранился, уведя вслед за своей кривой бородой взгляд в сторону от страшного шрама и ледяных глаз.

– Уповаю на Господа, – продолжал ровным голосом Парамон. – Каждому воздастся по делам его. Что ты сделал для Бога? Кашу жёг?

Возница отодвинулся ещё дальше, Неждан отправил ложку в рот, а у костра стражи рябой переглянулся с лучником.

Возы вновь вытянулись по дороге. Люди сбились плотнее. Двое стражников постоянно отъезжали вперёд, остальные чутко слушали лес. Неждан тоже пытался слушать, но за визгом колёс, людскими голосами, фырканьем и конским топотом звуков из лесу слышно не было. Никаких, кроме птичьих.

– Соловей свистом с коня сшибает? – решил наконец спросить Неждан.

– Страшишься? – спросил брат Парамон, ровно отмеряя шаги посохом.

Неждан повёл головой и переложил меч на другое плечо. Телега подпрыгнула, наехав на корневище.

– Бесы находят жильё в сердцах человеческих. Поганый жрец и тать Соловей. Грабит обозы только при плохой страже. О себе распускает слух, зная, что страх – хозяин человека. Хочешь владеть людьми – стань хозяином их страхов. Ты слышал – обозные спорили о том, кто из них сильнее Соловья боится. И кашу жгли, чтобы страх утвердить. Поганая вера держится на нём. Истинная – на любви.

Дорога, обходя овраги, петляя, прорезала лес. Обозы в его цельной зелени прогрызли след, похожий на тот, что оставляет гусеница в яблоке.

При всяком извиве возы останавливались, впереди едущие стражники, один после другого, устремлялись за поворот и спустя время показывали руками, что ехать можно.

Девятко держал лук с натянутой тетивой поперёк седла. Остальная стража разобрала с воза копья. Конные держали их у стремени. Пешие шли со щитами.

На каждом возу поверх поклажи лежало по три-четыре сулицы[51]. Шедшие рядом мужики поглядывали на их тёмные гранёные наконечники с тревогой.

– Раньше Соловей по другим лесам сиживал, – услышал Неждан косолапого возницу. – И пока из тех лесов его гридь с княжьими урманами не выбила, много он весей и селищ пожёг, людей на капищах семьями резал. С тех пор здесь лютует. Как ворон… Сказывают, – наклонился возница к молодому мужику, – у него везде глаза есть…

Мужик заозирался.

– Везде лишь Божьи глаза, – прервал брат Парамон.

Возница подёргал кривой бородой, перебрал вожжи и не ответил. Подала голос кукушка. За ней из самых недр леса послышался далёкий свист, резанул лесные голоса и смолк.

Возница вскинулся, молодой мужик побледнел, а ближайший стражник перехватил копьё. Свист раздался снова, такой же далёкий, но с другой стороны.

– А отовсюду свистит тоже твой бог?! – прошипел, натягивая вожжи, кривоногий Парамону.

Парамон не ответил, посмотрел на старшину стражи, который, на рысях обгоняя обоз, проехал вперёд, за поворот.

Неждан ожидал, что листва раздвинется и кто-то пернатый, когтистый и жуткий, разрезая людей и коней свистом, обрушиться как вихрь. Вынесет из седла конных и начнёт рвать остальных. Его ладонь сильнее сжала рукоять спелёнутого меча.

– Сулицу рожном вверх возьми, – услышал он бесстрастный голос Парамона и увидел, что тот самый курносый парень, схватив с воза сулицу, тряся жидкой бородкой, наставил её на лес тупым концом.

Из-за поворота на рысях вымахнул старшина.

– Там, – проскрипел возница, – поляна и перекрестье. Дорога с полуночи с нашей сходится, и ещё одна проторилась в обход Соловьиных лесов. По старой-то ездить боятся…

– Обоз на поляне с полуночи, – гаркнул старшина. – К нему встанем, решим, как ехать, по объездной или прямоезжим путём.

Стража расслабилась в сёдлах, курносый опустил сулицу в подрагивающих руках. Замерший обоз дрогнул, вздрогнул и лес, будто к нему вновь вернулись звуки – шелест и птичьи переклики. Или люди, перестав вслушиваться в страшное, начали слышать обычное.

За поворотом сплошная стена деревьев редела, сходила на берёзовые перелески и расступалась на проплешине, поросшей высокой жёсткой травой.

Тут в одну колею сходились две дороги, одна с востока, вторая с севера. Но от этой единой колеи в сторону уходила ещё одна – объездная. Вкруг глубины Соловьиных лесов, прямой же путь, сверлящий чащу, был подзабит травами и мало наезжен.

На перекрёстке стояло подвод, возов и телег почти как на руках и ногах пальцев. Гомонили люди, трое с копьями конно сновали вокруг, на голове одного из верховых даже темнел железный шишак. Воняли костры. И дети были в этом обозе, а с ними и бабы.

После полумрака в лесу здесь было ярко, людно, громко. Парень, уже кинувший сулицу на воз, пошёл скорее, дробнее и веселей.

– Услышали боги-то… – проскрипел возница и, подтянув вожжи, пропел лошади, пошедшей бодрее: – Ти-иш-ша.

Неждан сидел возле Парамона, что-то перебиравшего в торбе на возу. Пахло едой, горелым, конями, потом, травой. Переступила, передёрнув кожей, лошадь.

– Много идёт, – оживлённо рассказывал тот самый парень с их обоза. – И урмане есть. – Он, словно приглашая к разговору, посмотрел на Парамона. – Говорят, они в сам Киев.

Парамон молчал, ковыряясь вслепую в торбе, возница неодобрительно посмотрел в его сторону и ответил:

– Воины они изрядные. Хоть вежество им и неведомо. Сколько их?

– Все с заводными конями! На конях кольчуги в мешках звенят, щиты круглые! – повернулся курносый к вознице. – У одного меч! Трое их. Топоры…

– Трое? – перебил разочарованно возница, отсыпая лошади в торбу овса.

– Трое. И стражи десяток. Даже вон баб ведут с детьми. Теперь Соловья-душегуба можно не бояться-то, верно?

– Ти-иш-ша… – пропел привычно лошади возница и взмахнул у неё над крупом, отгоняя овода. – Не бояться…

Ты, Годинко, в кусты по нужде вон с сулицей ходи и сиди с засапожным ножом в руках. Хотя откуда у тебя. У тебя и сапог-то нет – лапоть.

Неждан посмотрел на свои босые исцарапанные ноги, а Годинко, распахнув серые глаза и почёсывая под бородкой, повернулся к Парамону:

– Так можно же не бояться, верно?

– Страх и ненависть в твоей воле, – сказал брат Парамон, завязывая торбу. – Любовь в Божьей. Что выберешь?

– Прямой путь лучше. Нас много, – говорил высокий, с ладной бородой купец. Под полы его отороченного мехом добротного зипуна ветер загнал дым, он отступил в сторону и заправил пальцы за шитый пояс, тускло блеснуло серебряное кольцо. – Мне товар надо доставить быстро. На Ингвара тать не пойдёт.

Он кивнул в сторону, где у другого костра были урмане. Один спал, второй правил что-то из кожи, а третий, услыхав имя, повернул соломеннобородое лицо со лбом, похожим на гладкий камень.

Старшина владимирского обоза поковырял ногтем нос, покусал седеющий ус и сказал:

– Почитай, два по десять возов, сторожи с нами полтора десятка, урман трое, на полверсты растянем обоз-то.

– Короткая дорога прямая, обоз весь виден будет, только раз вильнёт. А объездная петлями идёт, оврагов много.

Купец поправил на голове шитую тафью, быстро стрельнул глазами на старшину своего обоза и ещё добавил:

– Да и новая дорога тоже неспокойна. Там, говорят, урман видели. Вместе спокойнее и быстрее…

– Ты меня что, урманами страшишь? – закаркал, поднимаясь, владимирец. – Не своими ли?!

– Глотку не дери. Сядь. Урман своих не бывает, они свои только серебру. Но если тебя пограбят там, не обессудь.

Старшина поворочал головой, посмотрел на купеческого обозного, тот, не отведя взгляда, слегка пожал плечами.

– Тебе от меня выгода какая?

Купец вынул из-за пояса руку и, ткнув на короткий путь, сказал:

– Тебе выгода. Тебе путь сократить. А мне ещё шесть оружных. Да и идти тебе только с нами. Ingvar, komdu hingað[52].

Урман с соломенной бородой, звякнув длинным ножом на поясе, прошёл сквозь стелящийся дым к костру.

– Завтра выходим, – сказал старшине купец. – Своим скажи.

– Так это они нас и пограбят! – шипел вечером рябой у костра владимирской стражи.

– Вот ты, Радим, и смекай. – На лице старшины мелькали тени от приплясывающего костра. – Если начнётся что, они свой обоз оборонят, наш не очень, но мы-то за них повоюем. Числом, может, татей и отобьём, но с потерей. Нас шестеро на восемь возов, их, почитай, полтора десятка, если с урманами на их обоз. Вот и выходит, наш обоз новгородцам и отойдёт, если нас побьют.

– Псы! Так уйдём…

– Переймут, порежут, мужиков похолопят и сошлются на Соловья. Девятко, если начнётся что, первого не нашего урмана бей, а этих.

Рябой Радим встал и спросил:

– А чего сейчас не порежут?

– Зачем? – спросил старшина. – Людей в обозе у них много, всем рот не закрыть. А так, как ни посмотри, прибыток: не сунется Соловей – новгородец время выиграет, не по объездной едучи, сунется, отобьётся с нашей помощью, да ещё, может, если нас побьют, воском разжиться. Уже пронюхал, что везём.

У костра ещё долго говорила и ворочалась стража. Оттуда за воз, где лежал Неждан, долетали дым и отблески.

– Будет дождь, – сказал Парамон, подходя из сумерек. – Видишь, – добавил он, присаживаясь, – есть владимирцы, новгородцы. И больше – словене ильменские, радимичи, деревляне, поляне, вятичи, меря… Разорвана земля. А Русь где? – повернулся он внезапно к Неждану.

Опять Неждан услышал это слово, но не знал, что ответить, и молчал. Молчал и брат Парамон, а потом сказал:

– Земля кровью прирастает.

Перед тем как уснуть под возом рядом с Годинко, Неждану виделась прирастающая кровью земля, словно бордовая запёкшаяся корка, слепляющая разорванные края непонятно кем нанесённой раны.

К утру он продрог. Прямой мелкий дождь сеялся в костры, дым стлался над возами слоями, как сырая холстина.

«Меч», – подумал Неждан. Он давно не протирал лезвия, Парамон не велел даже разворачивать.

Под возом было сумеречно. Годинко, повернувшись спиной, лежал серым комом. Неждан запустил в свёрток с мечом руку, слегка потянул рукоять. Она не поддалась, он даже вздрогнул. Потянул сильнее, Годинко заворочался. Неждан замер, подождал и ещё потянул. Меч сдвинулся. Неждан пошевелил им внутри ножен, запахнул холстину и выполз из-под воза, смахнув спиной цепочку бледных капель. Крепко пахло конями. Шевелились у костров обозные мужики. Вёл в поводу коня рябой, на его мокрой бороде висели капли. За дымом у новгородского конца виднелась купеческая тафья, фыркнула лошадь, к спине прилипла рубаха. Брат Парамон шевелил в костре огонь, но только расшевеливал дым.

Туча, похожая на чернику, раздавленную на влажном полотне, утянула липкий дождь за верхушки леса. Обоз по короткому пути тронулся тяжело, как размокшее бревно по ручью. Владимирцы шли сзади. Их стража чутко вертела головами и посматривала вперёд – в середину, где ехали урмане и новгородский купец.

Рябой Радим подъехал к старшине, лошадь под ним дёргала головой.

– Урман к нам поставил ближе, пёс… – сказал он.

– Посматривай! – зло оборвал его старшина, хмурый, как мокрый лес по сторонам. – Девятко, тетива сухая?

Ехавший на другой стороне дороги Девятко показал натянутый лук.

У Неждана мёрзли босые ноги. Проползшие впереди возы и конные раздавили дорогу, как червяка, – в поблёскивающее холодное месиво. Один из урман остановил лошадь, а когда последний воз поравнялся с ним, поехал рядом, посматривая на ровно идущего Парамона. Старшина дёрнул шеей. Годинко косился на окольчуженного урмана, на его щит, притороченный к седлу шлем. От кольчуги урмана воняло прогорклым жиром.

Лес безмолвствовал, или голоса, скрип колёс, стук копыт и фырканье лошадей скрывали лесные звуки, как лоскутная занавесь в избе скрывает темноту в углу. Молодые деревца к нечищеной дороге стали подступать ближе, обочины не было, страже места не хватало. Рябой пристроился прямо за Нежданом. Урман отстал шагов на десять, и рябой непрестанно оглядывался, отчего его конь дёргал головой ещё сильнее, дыша тепло и мокро Неждану почти в затылок.

Дорога опять сузилась. По бокам валялись сучья. Осклизлый после дождя ствол обломанным концом высунулся чуть не в колею. На нём рыжела грибная поросль. Чем дальше, тем таких стволов торчало больше, сужая дорогу на ширину воза.

Брат Парамон, обшаривая взглядом дорогу, тихо сказал Неждану:

– Буреломные брёвна людьми положены…

– Что ты там каркаешь, ворон урманский! – гавкнул с коня рябой.

Парамон обернул к нему посечённое лицо:

– Бревна лежат так, чтоб воз не развернулся.

И больше не смотря на стражника, что-то сказал на своём языке едущему позади урману.

Тот презрительно посмотрел на Парамона, потом вдоль дороги, а рябой Радим, посылая вперёд коня, зарычал:

– По-нашему говори! Пёс…

Парамон, не обратив внимания, вдруг поднял руку, обрывая Радима, шаря по лесу глазами. Радим осёкся, урман подъехал ближе, а лес вдруг взорвался свистом. Казалось, сами деревья, сверля уши, засвистали тонко и переливчато. Конь под Радимом осел. Урман заорал что-то вперёд, косолапый возница натянул вожжи, Неждан чуть не ткнулся в воз грудью, Годинко вцепился ему в руку. Свист летел от начала обоза – там уже кричали люди – в его конец и вновь переливался волной обратно. С треском, подминая под себя поросль, чуть не раздавив урмана, позади рухнуло дерево.

– Щиты, щиты! – орал владимирский старшина.

Девятко, обернувшись в седле, оттянув тетиву до уха, целил в заднего урмана, под которым плясала лошадь, и вдруг завалился на круп своего коня со стрелой, будто выросшей из горла. Конь его шарахнулся, придавив к возу обозного мужика, тягловая лошадь дёрнулась. Люди кричали, а свист резал, терзал воздух. Как вихрь поднимает листву – поднимал в душах страх.

В щит Радиму стукнуло, словно вбили гвоздь, в нём задрожала стрела.

– Псы! – заревел он. – Псы!

Урман соскочил с лошади и, подняв щит, выставив топор, спиной почти влез в ветки упавшего дерева. На руке Неждана, от страха тяжёлый, как бревно, скулил Годинко.

– Под воз! – рявкнул на него Парамон, а свист вдруг стих, только продолжали орать впереди обоза.

Парамон, пихнув задеревеневшего возницу, бросился к свесившемуся головой с коня Девятко. У того изо рта толчками выплёскивалась кровь и свисала толстыми красными нитями с волос.

– Псы! – опять заревел Радим лесу.

Лес вновь засвистел зло, тревожно.

Неждан вертел головой. От свиста, криков, а пуще от крови, которой захлёбывался, дёргаясь, Девятко, по телу от затылка прошла до живота дрожь, на миг окаменела в кишках и отхлынула, смытая синей безудержной яростью на исторгающий свист и ужас лес. И вдруг что-то, ударив между лопаток так, что перехватило дыхание, швырнуло его на колени. Меч чавкнул, упав в чёрную грязь, из-под холстины показалась рукоять, туго спелёнатая скрипучей коричневой кожей. Неждан схватился за неё, потянул из ножен, мыслей уже не было, в голове бушевала синяя метель, заморозившая всё, кроме единого чувства – убить то, что посмело внушать страх!

Годинко под возом вцепился в грязь, словно она могла защитить от раздирающего свиста, криков, крови. Неждан стоял на четвереньках рядом. «Сюда! – хотел крикнуть Годинко. – Под воз!»

Но в ужасе пополз задом, пока не упёрся в колесо.

У воза звенело железо, стоял ор, мелькали ноги, людские, конские, но Годинко не слышал и не видел это. На него в упор смотрели синие, ледяные и звериные глаза. И были они страшнее кусающего до смерти железа. Годинко заскулил, страшные глаза моргнули, и он увидел, что это тот же Неждан – тот же сопляк годами, бессловесный отрок урмана, похожего на колдуна. И вернулись звуки, и приоткрытый мёртвый глаз Девятко под заскорузлой от уже почерневшей крови бровью смотрел будто из нави.

Неждан вскочил, разом распрямив ноги. Кто-то в серой рубахе бил дубиной по морде коня, приседающего под Радимом, в щит которому упёрлись двумя копьями серые мужики. Из лесу с одной, с другой стороны, визжа, выскакивали другие, и один летел к Неждану, выставив вперёд копьё. Оно почти ткнуло в живот, но Неждан отскочил в сторону.

Теперь в его руке была не одна лишь сила костенеющих от ярости пальцев. Меч! Меч, сам рванувшийся сначала вверх, а потом вниз, лёгкий и жгучий, как зимняя позёмка, мелькнув лебяжьим крылом, рубанул шею и, казалось, зашевелился, зажил, или это отдалась в руке сила удара… Мужик коротко, утробно всхлипнул. Меч выпростался, легко выпуская горячие кляксы крови в лесную сырость.

Как мужик падал, роняя копьё, Неждан не смотрел. Крики, лязг, конское ржание и свист летели на него, словно дубина, готовая размозжить его ярость, покончить с ней, с ним, и этот удар надо было отразить!

И Неждан вдруг заревел, завыл и понизу, ужом, метнулся к коню Рябого, ударил в серую холщовую спину мечом. Она стала красной. Рябой Радим, горланя и напирая щитом, поддал коню пятками и опрокинул второго татя.

Парамон, стащив уже мёртвого Девятко с коня, видел, как взлетел, блеснув, меч, как опустился. Конь убитого топтался, наваливая на воз. Скособочив бороду, кривоногий возница тянул на себя поводья и орал, то ли себе, то ли своей приседающей лошади.

– Ляг на спину! – коротко приказал ему Парамон, отпихивая посохом коня.

Возница бессмысленно ворочал глазами.

– На спину! – рявкнул Парамон. – Держи вожжи! Где сулицы?!

Возница завалился и вжал спину в тюки, зашарил рукой и вытянул из-под тюка древко.

Парамон бросился туда, где опять сверкнул меч. Неждан, воя, бежал в середину обоза, там кричали сильнее всего. За ним, выпростав спину из веток заваленного дерева, метнулся, прикрываясь щитом, урман. Из лесу ещё лезли, топорща бороды, тати. Орали из-под масок, вырезанных из коры и обрывков шкур.

У одного из возов владимирский старшина быстро совал в бок серому мужику зажатый в кулаке нож. Рядом лежал, дёргая ногой, окровавленный обозный.

Не переставая рычать, Неждан перескочил через них, завыл пуще прежнего и очертил мечом по воздуху круг, чиркнув по глазам татя с дубиной, присел, ударил по ногам, распрямился и снова заревел, как ревела пурга зимой по оврагам.

Урман, догнав его, топором на длинной рукояти подцепил сколоченный из досок щит другого мужика. Неждан, не думая, ткнул мечом в брешь, почувствовал, как входит в тело железо, дёрнул на себя и упал, поскользнувшись босой пяткой. В голову ему летела дубина. Урман вскинул свой щит, дубина ударила по кромке и вбила щит ребром в грязь, перемешанную с кровью, у самого лица. Неждан вскочил и вцепился пальцами мужику с дубиной в горло. Потянул на себя смрад выходящего сиплыми толчками дыхания и стекленеющие от ужаса глаза.

Убить. Убить! Не думая!

Далеко, с краю сознания, как птицы на рассвете, мелькнули слова Парамона: «Владеть людьми – быть хозяином их страха».

Этот – повержен. Неждан разжал пальцы и ударил ногой мужику в живот, как его самого некогда ударил брат Парамон.

Свист, крики вдруг смолкли, только стонали где-то, и голосила, голосила впереди баба. Серые мужики прянули в лес, словно их и не было.

Неждан повёл вокруг мечом, на котором быстро, как на морозе, стыла кровь, и вдруг опустился без сил на колени в грязь, рядом с тем сипло втягивающим воздух мужиком, которого своим ударом сложил пополам.

– Убью! Вымесок! – из-за воза выскочил на них перекошенный, извалянный в грязи, потерявший тафью новгородский купец с ободранным лицом. Бросился, занёс над скрюченным мужиком нож.

Подоспевший Парамон перехватил его, не удержался и завалился с ним вместе у телеги.

– Кто?! – орал купец выдираясь. – Что?!

Он извернулся, вскочил и теперь занёс нож над братом Парамоном:

– Тварь…

Но отступил – ему в грудь упёрся змеистый, как вьюга, клинок, а в глаза – синий ледяной взгляд. Между ним и Парамоном встал Неждан.

– Щенок! – Новгородец попытался отпихнуть меч, но его самого щитом отодвинул урман и что-то залаял на своём языке.

К подводе, припадая на ногу, подбежал владимирский старшина и подъехал Радим.

– Не замай![53] – заревел он с коня. – Завёл, пёс новгородский! Девятко убили…

– Охолони! – рявкнул на него владимирский старшина, хватая лошадь за узду. – Щиты на лес наставьте, – пихнул он урмана. – Где твой старшой? – обратился он к купцу.

– С дырой во лбу лежит! – топыря губу, мотнул бородой в сторону купец. – Товар чуть не утянули. Коня мне срубили…

– Меч опусти, – сказал Неждану, поднимаясь, Парамон. – Людей, – нажимая, спросил он купца, – людей сколько побили?

– Людей?.. Обозных не всех. Баб с ребятнёй каких-то сволокли… Не знаю… Ингвар!

От начала обоза к ним двигался так и не вложивший в ножны меч Ингвар. Урман что-то опять пролаял ему на своём языке. Ингвар посмотрел на меч в руке Неждана, на него самого и вновь, с сомнением, на своего урмана.

– Já[54], – сказал ему брат Парамон.

Губы Ингвара презрительно скривились; не повернув головы, он скосил на Парамона глаза.

– Já, er það[55], – снова сказал ему Парамон.

Радим заворочался в седле и повёл копьём, старшина дёрнул его лошадь за узду.

– Что стоишь?! Бей его! – по-урмански завопил купец.

Парамон вдруг отстранил купца посохом с крестом, шагнул, почти вплотную приблизив к Ингвару лицо со страшным шрамом и холодными, как вода, глазами и сказал по-урмански:

– Этот нужен живым. Отведёт к остальным. Мы отобьём людей. Мальчишка – воин и берсерк.

– Каких людей?! – уже по-славянски заорал купец. – Ингвар, рубите их!

– Что может знать о воинах предавший богов своих отцов?! – не повернувшись к купцу, зашипел в лицо Парамону, едва сдерживая плевок, Ингвар.

За его спиной замаячил третий урман.

– То, что и должен знать тот, кто опустил меч, чтобы поднять щит, – твёрдо ответил брат Парамон. – Хочешь проверить крепость своего железа против щита истинной веры?

– У них должно быть серебро, – вдруг вставил второй урман. – Этот, – он пнул скрючившегося мужика, – должен знать.

Неждан подступил к Парамону слева. Ингвар перевёл на него взгляд.

– Серебро… – опять по-славянски повторил за урманом купец. Подобрался и вдруг, обернувшись, крикнул:

– Кто старшим остался?! Кречет, пересчитай стражу, раненых…

– Радим, – владимирский старшина опустил долу поднятый было топор, – посмотри, кто из наших цел. Мы не пойдём дале.

Ингвар отступил от Парамона и вложил меч в ножны. Парамон повернулся к старшине и твёрдо сказал, глядя в упор:

– Мы идём далее. Ибо идём мы до конца.

– Дядько, – спросил у косолапого обозного бледный Годинко, сидящий на тюках, – как же мы тут сами-то, без сторожи теперь?

– Как-как… – проворчал возница, обтирая рогожей переступающую лошадь. – Топор вон возьми или копьё… – Он мотнул головой на лежащий на подводе топор, снятый с убитого Девятко.

– А чего они… Они же копий-то не взяли?!

– Чего-чего, – проворчал возница, сжимая и разжимая в корявых пальцах рогожку. – Дурень! Куда ты им в лесу замахнёшься, осины колоть?!

Владимирские и новгородские возы стянули плотнее, своих мёртвых сложили у возов, чужих побросали в чаще по другую сторону дороги.

Когда перевязывали раненых, купец торопил, переходил от одного воза к другому, быстро оглядываясь, что-то говорил своим урманам.

– Слышь, старшой, – сказал Радим, – нам бы у возов по-боле людишек оставить.

– Троих оставим, всё равно поранены, мужиков вооружим. Найди охотника, отдай ему лук Девятко. Пусть бьёт, если новгородцы на возы полезут.

– Тьфу! – плюнул Радим. – Зачем нам-то серебро? В обмен на жизни-то!

– А ты не понял? За серебром вон купчина с урманами лезет, мы идём полон освободить и гнездо поганое пожечь. Только рати у нас нет… Но откуда у щенка меч-то такой?..

– Так не пойдём!

– Не пойдём… Как не пойдём? Кто бы верх ни взял, нас и полонит.

Неждан, теперь не таясь, протирал куском овчины меч. Годинко смотрел на него со всё ещё не прошедшим страхом. Один из урман подошёл и протянул к лезвию руку, брат Парамон молча обернулся. Неждан поднял на урмана синие глаза, тот помедлил, убрал руку и кивнул.

– Сказать ничего не хочешь? – спросил брат Парамон.

Неждан мотнул головой. Перекошенные от страха и боли лица, вопли остались позади, в синей вьюжной мгле, расплылись в ней. Сейчас в голове зияла пустота, и в теле окаменела невероятная усталость.

– Жуй, – коротко сказал Парамон, протянув вяленое мясо.

– Потом туда, – он кивнул на середину обоза, где над привязанным к колесу мужиком склонились Ингвар и толмачивший ему купец.

Годинко подобрался ближе и протянул баклажку:

– Вода… вот воды попей.

– Что ты, щучья голова, воду суёшь! – влез косолапый возница. – На браги. – И протянул корявой рукой флягу.

Неждан послушно кивнул, хлебнул браги, запил водой и пошёл туда, где уже Парамон говорил купцу:

– Рот ему завяжи, чтоб не засвистал.

– Не засвищет, Ингвара с ним рядом пущу.

Парамон пожал плечами, отхватил ножом у втянувшего голову мужика подол рубахи. Потом быстро двинул ему рукой по животу и, когда тот, силясь вдохнуть, распялил окровавленный рот, обвязал вокруг головы полосу ткани, попёрек лица, через рот, словно привязав язык к нёбу. Один из урман цокнул языком.

– Ловок ты, монах, – сузил глаза купец.

Парамон промолчал.

В лесу было как на пустом гумне после дождя: сыро, сумеречно и глухо, только пошумливали наверху птицы. Неждан, теперь не таясь, привычно нёс меч на плече.

– Если крикну, валитесь на спину, – сказал Парамон шедшим позади всех владимирцам.

– Как догоним-то их? – спросил Радим.

– Если они в полон волокут баб с детьми, значит, недалеко от проезжего пути у них логово, – сказал старшина. – Только бы этот на засаду не навёл.

– Засады нет, – уверенно произнёс Парамон.

– Почём знаешь, урман? – сощурился Радим.

– Тати к сопротивлению непривычны. Их оружие – страх. Его сейчас из рук у них выбили, а другого оружия они в руки взять пока не сумели… Да и немного их, будь больше, нас бы у возов всех побили.

– Стомыслый ты, урман… Не наслал бы ворожбы Соловей… – буркнул Радим.

– Господь наставляет, и Господь не оставит.

– Брате Парамоне, дозволь сказать? – спросил вдруг Неждан.

– Говори, – не оборачиваясь, разрешил Парамон.

Неждан переложил меч на другое плечо, почесал под шапкой, как отец, и сказал тихо:

– У татей, тех, что там, ну, у обоза… остались…

– Наказаны, и тобой в том числе, смертию за многие вины и притеснения малых и слабых, – сказал Парамон и, обернувшись, жёстко посмотрел на Неждана холодными глазами. – Порублены.

– Порублены… – помолчав, вымолвил Неждан. – У них шапки сухи.

– Тьфу! – плюнул Радим, отодвигая ветку в каплях отшумевшего ночью дождя. – И что?

– А то! – крякнул старшина. – Ночью дождь шёл. Поутру погоды вернулись, а шапки сухи, стало быть, не в ночи на нас шли – утром. Стало быть, вообще рядом логово-то. Только бы сей не завёл куда.

– Не заведёт, – ещё раз сказал Парамон. – Его страху теперь Ингвар хозяин.

У Неждана опять замёрзли босые ноги, но шёл он за рябым, об этом не думая, – переступал через ветки, отогнал, когда шли краем небольшой полянки, мошку от лица и вдруг ткнулся резко вставшему рябому в спину. Тот шикнул, не оборачиваясь, Неждан увидел, что бурая засаленная кайма на вороте его стёганой безрукавки прошита серыми толстыми нитями, и вдруг через лесные звуки услышал женский крик, страшный, как рана.

Кожа сама собой передёрнулась на шее и плечах – этот крик своей скорбью, смешанной со страхом, с ненавистью, колыхнулся в нём чем-то прошедшим, может быть, даже забытым, но забытым только деталями, не сутью: так мать кричит, когда что-то с дитём…

Неждан обогнул рябого, мягко обогнал Парамона и устремился вперёд, где вокруг поставленного Ингваром на колени серого мужика стояли, подняв щиты, урмане с теми новгородцами, что не остались у возов, и прислушивался к лесу купец.

Крик и за ним другой раздался ещё раз, правее, где темнели в распадке дубовые кроны. Неждан, поджав губы, не обернувшись, пошёл вперёд, прямо под деревья.

– Куда, возгря![56] – прикрикнул купец и попытался перенять.

Подоспевший Парамон схватил его за руку:

– За отроком. Быстро! А этого к дереву вяжи.

И добавил что-то по-урмански, затем опять повернулся к купцу и ещё добавил уже по-славянски:

– Зверь либо наступает, либо отступает, но не раздумывает. Сей наступает сейчас.

Неждан, ведомый неизвестным до этого чувством, шёл даже не на звук, крик не повторялся, а на какой-то запах, дух страха. Его, уже почувствовавшего, что сам он может страх внушать, быть его причиной, дух этот вёл так же верно, как ведёт к цели тропа. Словно бы страхи во всём мире, то, что их во всём мире порождает, знают друг о друге и влекут один другого к себе. И перед ним стоял труд, самому Неждану неведомый, но важный – испугать страх. И хорошо, что ещё там, на поляне у Владимира-городца, когда плакал, прижимаясь щекой к кресту на груди брата Парамона, он выбрал себе сторону. Хорошо для него и выбранной стороны.

Меч из ножен вышел легко и будто радостно. Дубовая листва зашумела над головой. Под стволами редел папоротник, а сами дубы становились толще. Вновь заговорил их листьями ветер, и потянуло едва ощутимо вонью тления и будто дымом.

Крадучись от ствола к стволу, Неждан наткнулся на тропку, осмотрелся. В затылок ему густо засопела, зазвякала железом подоспевшая стража, хрустнула, переломившись под чьим-то сапогом, веточка. Парамон тронул за плечо.

Ингвар вдруг резко поднял руку и настойчиво взмахнул ей два раза, прислушался. Из-за дубов, смешанные с ветром, вплетённые в гулкий и объёмный голос леса, донеслись мерные удары бубна и глухое, как чаща, пение. Ингвар потыкал в стороны растопыренными пальцами, шипя по-урмански.

– Чего он? – выдохнул Радим.

– В стороны велит раздаться. По право и лево стать, – ответил Парамон тихо.

Радим сглотнул, кивнул, перехватил удобнее топор и заплевал от ворожбы и тёмных богов. Заплевали и остальные. Один из урман суеверно схватился за медную подвеску на шее.

Неждан, словно и не слыша ничего, быстро двинулся вперёд. Подлесок редел, будто специально вырубленный. Удары в бубен загремели выпуклее, голос, им вторивший, отделился от лесных звуков, и запах въевшейся в землю, давно и недавно пролитой крови стал тяжелее. Послышался ещё крик, подстегнул Неждана перейти на бег.

Он выскочил на круглую поляну, прямо в синий жирный дым тлеющего перед чёрным идолом костра. Из горла сам собой вырвался рёв. На поляне встрепенулись люди. Человек пять детей, сбитые в кучу отдельно от воющих баб, заплакали громче. Волхвы в белых рубахах, поверх которых бурели звериные шкуры, повернули головы в страшных, вырезанных из коры и кожи личинах.

Неждан опять заревел, завыл на тот страх, что пропитал здесь каждую пядь, сочился с деревьев и исторгался костром, как дым.

За деревьями, растянувшись от Ингвара, от сжавшего за его спиной сулицу купца, слева и справа затопталась обозная стража, не в силах переступить невидимую черту, проведённую суеверным ужасом, не в силах вбежать на поляну, словно ужас тут был густ, непрохож, как трясина. Урмане переглянулись.

– Seiðr[57], – пробормотал один из них и опять схватился за подвесок на шее.

Ингвар сжал губы, на побледневший гладко-каменный выпуклый лоб легла складка.

А Неждан, продолжая выть и реветь, ринулся к огню. За идолом мелькнула отороченная лисой остроконечная шапка, навстречу бросились люди в шкурах. Один оттолкнул стоявшую перед ним на коленях бабу с растрёпанными волосами, поднял посох с детским черепом и, шипя, цокая по-мерянски, наставил Неждану в лицо. За кустами топталась обозная стража, дробно сплёвывал, отступая, купец.

Брат Парамон встретился своими холодными, как северные воды, глазами со взглядом Ингвара, комкающего под усами губы и нервно перебирающего пальцами рукоять меча. Ингвар перемялся с ноги на ногу, сглотнул и отвёл взгляд.

Тогда Парамон отвернул от него рассечённое страшным шрамом лицо и, воздев двумя руками крест на посохе, шагнул на поляну.

– Псы! Псы! – загорланил вдруг рябой Радим и, сжимая до хруста топор, выскочил вслед за Парамоном.

Неждан с разгона уклонился от посоха, подрубил мечом бедро и, оказавшись за спиной оседающего и рычащего волхва, потянул его за шкуру назад, заваливая прямо на чадящие угли костровища. Баба завизжала тонко и дико. И от этого в Неждане сильнее забушевала ярость, наполняя синью голову, делая несокрушимыми, словно льдины в стужу, члены.

Справа наседал кто-то, Неждан отмахнулся мечом и перепрыгнул через угли ближе к идолу, из-за стволов полетел больше не пугающий свист, посыпались серые мужики.

И тут с другой стороны, собрав весь свой ужас в крик и рёв, выскочили на поляну ведомые Парамоном и без мысли орущим Радимом стражники. Урмане, выставив щиты, мерно двигались за Парамоном, так и держащим над головой крест. А Парамон вдруг перешёл на бег, за ним, так же вопя, побежал Радим, и, шипя и плюясь, вдруг ринулись на серых мужиков урмане. Ингвар с ходу отвёл щитом копьё, ударил по глазам мечом, не оборачиваясь, метнулся дальше. Следующий за ним урман добил топором в шею отпрянувшего мужика с залитым кровью лицом. Радим, вращая топором, налетел на здоровенного мерянина с дубиной, они сшиблись, разошлись, закружили. Один новгородец завалился набок, подтянул к животу колени и, хватая, словно прилаживая, торчащее из брюха древко сулицы, заскулил, выпуская по бороде струйку блевотины и крови. Бабы метнулись к детям, заголосили пуще. Владимирский старшина зарубил волхва, ещё один обозный запнулся, словно налетел на препону грудью, из которой теперь торчала чёрная короткая стрела. Купец тыкал из-за урманского щита сулицей и орал.

Крики, бабий вой, сеча и, главное, смерти, смерти поднимали внутри Неждана одну яростную волну за другой, кололи инеем изнутри затылок. Он ревел и выл на смерть, как волк, огрызаясь, воет на холод и стужу.

От идола, от черепов, обложивших его понизу кругом, густо воняло тлением. Весь пропитанный давно пролитой, сгнившей, а сейчас и свежей кровью, проковырянными глазами он безучастно глядел на побоище, но его вырубленный рот словно улыбался свершающимся здесь смертям и мукам.

На Неждана летел, выпучив глаза, мужик с дубиной. Отступив, Неждан забежал за истукана, споткнулся о детское тело с рассечённой грудью, вновь мелькнула отороченная лисой шапка. Неждан выскочил с другой стороны, со спины, и с двух рук, с приседом, как топор на колоду, выдыхая, обрушил меч сверху, у шеи. Меч легко и упруго развалил плечо, но застрял наискось в грудине. В воздух плеснула кровавая клякса. Неждан посунулся за увлёкшим меч тяжеленным дёргающимся телом и вдруг, не взглядом даже – звериным чутьём, ощутил опасность над собой.

Рыжий мех мелькнул перед глазами, мелькнули остроконечная шапка на фоне чёрных стволов, прозелень листвы, кусок неба с твёрдым, как яичная скорлупка, краем облака и длинный изогнутый блеск ножа над головой. Рука с ножом двигалась медленно, будто время загустело и стало как мёд. Быстро жили только зелёные беспощадные, как змеи, глаза напавшего.

Неждан отпустил так и не пожелавший оставить свою жертву меч, извернулся, перехватил левой руку с блестящим клинком, его опрокинуло на спину всем весом нападающего. Быстрые зелёные глаза приблизились, упёрлись в ледяную синь его взгляда и давили, давили! Прогибали, как не окрепший ещё лёд прогибает тяжесть. Надвинулась борода, тяжёлое дыхание, мех лисьей шапки. Уже двумя руками навалившись на рукоять, враг давил на нож, давил коленом в живот, глазами цвета лесной дикой зелени неотрывно глядел в очи, кривил красный рот под бородой и продвигал серый нож к горлу. И всё молча, неотвратимо.

Неждана затрясло от напряжения. На губах запузырилась пена, и синяя волна ледяного неистовства захлестнула полностью. Он перестал видеть, слышать, чувствовать спиной сырой холод земли. И усилие чувствовать перестал, его заколотило. Он резко дёрнулся в сторону, отвёл нож своей враз окаменевшей левой рукой и, ревя, правой вцепился в лицо, в зелёный глаз, вдавливая скрючившийся, как коготь, большой палец!

Лисья шапка дёрнулась назад, откинулась борода, отодвинулась. Неждан почти сел, разжал левую руку, и тут же ему остро, сначала ледяным, потом горячим и мокрым обожгло рёбра. Всё так же ревя, запуская глубже, глубже в глазницу свой скрюченный палец, несмотря на боль от скользнувшего по рёбрам ножа, Неждан левой схватил горло и комкал его вместе с бородой, хрипя и подминая под себя Лисью Шапку. Нож чиркнул ещё раз, по плечу, неглубоко, только пустил, словно обессилев, кровь. Под пальцем, до половины ушедшим в глазницу, лопнуло, стало тепло, будто он ткнул им во взбитое масло.

Сипло завыв, бросив нож, обеими руками Лисья Шапка вцепился Неждану в руку, силясь отвести её от лица, опрокинулся на спину. Неждан вскочил, ударил в дикой ярости ногой в рёбра. Двумя рывками выхватил застрявший в груди убитого татя меч и, ревя, занёс над скорченным своим врагом, зажимающим глазницу, из которой текла розовато-серая слизь. И вдруг отлетел назад, запнувшись об убитого, упал навзничь, приложившись спиной, а потом и головой о землю.

Брат Парамон, резко подскочив к взмахнувшему мечом Неждану, перехватив посох поперёк, толкнул им в плечо и, тут же перехватив обратно, прижал всем весом к земле сопящего и воющего человека в лисьей шапке, уткнув посох ему в живот. Неждан вскочил, зарычал. Урмане, все трое, как сговорившись, подбежав, выставили вперёд щиты, убрав, однако, своё окровавленное оружие за спину. Когда Неждан пошёл на них, глухо ворча и поводя мечом, слаженно отступили на шаг. Радим добил супротивника, подрубив тому колено, и сам, с окровавленным лицом, тяжело дыша, сидел рядом. Старшина владимирцев, прихрамывая, коротко сулицей добивал раненых. Купец оседлал волхва и тряс его, вцепившись в шкуру на груди. У волхва на седой голове, потерявшей страшную личину, запекалась, багровея, кровь. Волхв хакнул, глаза его закатились, челюсть съехала. Голосили над плачущими детьми бабы. Из стражи кто сидел, кто стоял над поверженными.

На Неждана вдруг накатила усталость. Жуткая нечеловеческая сила с той же мощью, что наполняла его руки неодолимой крепостью изнутри, вдруг придавила сверху так, что перед отступившими ещё на шаг урманами он осел, размазывая окровавленным рукавом пену по подбородку. Голова кружилась, бок жгло, и почему-то сама собой билась в бедре жила, сводило живот.

Словно сквозь туман, он видел, как, связав за спиной руки человеку в лисьей шапке, Парамон замотал ему розовую дыру на месте глаза какой-то тряпицей. Как оглушённого, водящего головой серого мужика допытывал купец. Слышал, как ревут дети и воет, воет бесконечно долго баба над детским тельцем.

Кто-то потянулся к мечу. Неждан, вздрогнув, потянул его на себя, сил на это едва хватило. Мягко, но настойчиво этот кто-то вынул меч из его руки, положил тут же, рядом, обнял сзади за плечи, и Неждан увидел седеющие концы рыжей бороды, шрам, глаза и почувствовал затылком простой деревянный крест.

Позже, когда Парамон прямо поверх рубахи обмотал ему бок, он сам встал и, пошатываясь, добрёл туда, где сидел на траве, ворочая глазами, рябой Радим. На его бороде затвердела кровь, рядом лежал, подрагивая, новгородский обозный и связанный уже и по ногам человек в лисьей шапке. Сквозь тряпицу на его глазу проступало розовое пятно, губы под усами сжались в белую ленту, но оставшийся зелёный глаз загорелся, когда брат Парамон с урманами и обозными завалили идола прямо в костровище.

– Под идолищем, в яме, в яме гляди! – суетился купец и, отпихивая ногой черепа, сам ножом принялся ковырять землю.

Тонкие губы Лисьей Шапки, не разжимаясь, изогнулись в кривой ухмылке.

Парамон что-то проговорил по-урмански Ингвару, тот помолчал, кивнул, и один из урман побежал к деревьям, из-под которых они вышли к капищу.

– Куда?! – всё так же стоя на коленях над ямой, вскинулся купец.

– За татем, что к дереву привязан, – коротко ответил ему Парамон.

Лисья Шапка задёргался, когда урман вывел на поляну связанного мужика.

Брат Парамон обвёл взглядом поляну, подозвал владимирского старшину и сказал:

– Собери всех, кто хожавый ещё. Не тут гнездо. Тут капище. Радим, обернувшись к всё ещё воющим бабам, рявкнул:

– Не голосите вы, дуры! – И, кряхтя, встал, опираясь на топор.

Неждан тоже дёрнулся встать, бок обожгло, в ногах предательски дрожала слабость.

– Да сиди ты… – буркнул Радим.

Неждан мотнул головой, перед глазами поплыли синие круги, он сморгнул и, распрямляясь, проговорил:

– Идём далее.

Урман пнул мужика и поставил на колени. Оглянувшись раз на связанного Лисью Шапку, мужик мелко затряс бородой и смотрел теперь только на длинный тяжёлый нож и надвинувшееся каменное лицо Ингвара. Задышал, закивал, зацокал по-мерянски.

Оставив на поляне у тлеющего в костровище идола баб, детей, одного тяжко и двоих легко пораненных, вставших над связанным Лисьей Шапкой, брат Парамон, купец с урманами и обозная стража пошли за мужиком, которого Ингвар вёл как пса, накинув ему на шею петлёй его же подпояску.

Неждан шёл сразу за Парамоном, тяжело, через боль и слабость ступая босыми ногами по узкой стёжке между стволов. Скоро она расширилась, пошла забирать выше, деревья стали ниже, лес раздался перед усадьбой с частоколом и воротами. Над крышей плыл дымок, одна створка была раскрыта. Урмане и те из обозных, у кого ещё оставались щиты, подняли их, сгрудившись, стали подбираться. Ингвар наклонился, прокаркал на своём языке, брат Парамон и урмане тоже склонились, осматривая землю.

– Колея-то тележная свежа, – сказал кто-то из новгородских. – И конные прошли. Трое или четверо.

Купец перевёл, Ингвар кивнул, опять что-то каркнул, урмане перехватили щиты и топоры удобнее и вдруг, утробно заревев, ринулись к воротам. За ними вздрогнула и побежала обозная стража.

Двор был пуст, дверь в избу распахнута, валялся брошенный узел. Не переставая реветь, Ингвар влетел в раскрытую дверь, за ним нырнули урмане. Радим и ещё двое бросились к воняющей мочой клети, откуда вдруг раздался то ли всхлип, то ли возглас.

Неждан стоял посреди двора, держа меч перед собой обеими руками. Ингвар вышел из избы и что-то сказал. Купец подскочил к нему, заглянул в дверь, крича по-славянски:

– Как ничего?! Ушли! Искать, искать надо!

От клети, где, перехватив топор, стоял Радим, холодно отозвался брат Парамон:

– Рой близ очага.

В клети послышалась возня, и вдруг приглушённо всхлипнул, словно ему зажали рот, ребёнок, зашептал тревожно бабий голос. Радим выбил засов и отступил назад, подняв топор. Парамон отодвинул его и шагнул в тёмную вонь. Радим, потоптавшись, пошёл следом. Неждан двинулся за ними, не дошёл – Парамон вынес на свет ребёнка, за ним шла бледная баба в грязной понёве, ещё одна, старше годами, двое мальцов держались за её подол. Человек пять мужиков, щурясь, озираясь и потирая запястья, вышли следом. Последним выбрался Радим.

– Повязанными держали, псы! – выкрикнул он и бросил себе под ноги верёвки.

В избе загремело, из неё выскочил купец, быстро стреляя глазами:

– Ты как знал, урман! Не успели забрать!

Брат Парамон сжал губы, прикрыл и вновь открыл глаза. Из двери урмане вынесли завязанную узлом шкуру. Положили на дворе, она глухо звякнула, купец склонился, растягивая узел, второпях дёрнул. На влажную после ночного дождя землю выпали куски рубленого серебра. Наконец развязал, заблестели цельные и рубленые гривны, браслеты, височные кольца, почерневшие монеты и несколько гнутых серебряных блюд и чаш. Стража надвинулась ближе. Купец, быстро стрельнув глазами, завязал серебро обратно и, прытко вскочив, крикнул:

– К возам, к возам несём!

– Это ж сколько здесь? – выдохнул Радим.

– Там и сочтём, – ответил ему владимирский старшина, вытирая от крови нож, которым за воротами молча прикончил серого мужика, взятого ими у обоза.

Ингвар вытянул из-под стрехи пук соломы, снова зашёл в избу, вышел с ним же, но уже горящим и подсунул пламя под крышу.

– А с нами-то что, господине? – отозвался, шагнув к купцу, один из выведенных из клети мужиков.

– У возов разберёмся, – обернулся купец.

– Будете накормлены и обогреты, а после пойдёте по своим весям, – твёрдо сказал брат Парамон.

На подходе к поляне, где было капище, Неждан прислушался, приостановился и Радим:

– Бабы голосят! – крикнул он и побежал вперёд, за ним устремилась стража и брат Парамон.

Неждану хотелось пить, губы были как чёрствые хлебные корки. Почти без сил от ноющей в рёбрах боли выйдя на поляну, он услышал, как владимирский старшина орёт на оставшихся охранять Лисью Шапку, лежавшего теперь навзничь у его ног без памяти. Вокруг, страшно воя, сгрудились бабы.

– Они его рвать кинулись… – оправдывался один из оставленных, раненный в плечо. – Отбили едва.

Брат Парамон присел перед лежащим, повязка на глазу съехала, обнажив зияющую бордовую дыру. Парамон хлопнул его по щеке, тот шевельнулся и приоткрыл целый глаз. Подошёл купец, Лисья Шапка, вдруг раскрыв обсохшие губы, сказал, прицокивая:

– Я боярского рода… – прикрыл глаз, сглотнул и снова сказал натужно, словно каждое слово отдавалось в его голове болью: – Одихмантьевич… Выкуп… Выкуп дам.

– Выкуп? – быстро переспросил купец.

Парамон развернул к купцу рассечённое шрамом лицо и, вставая, произнёс:

– Выкуп? Не ты полонил, не тебе и брать. Да и нечем уже. – Парамон кивнул на шкуру у ног урман.

Лисья Шапка засопел, закрыл глаз и сжал губы.

– Одихмантьевич! – выдохнул владимирский старшина. – Боярин мерянский Соловей!

– Так это и есть сам? – выдвинулся Радим. – Вот откель серебра столько!

– Не от боярства то серебро, – ответил Парамон, повернулся и сказал что-то урманам на своём языке, а потом опять обернулся к Радиму: – Людей годами холопил, хазарам продавал, тех, кого тут на требах не резали.

Радим сплюнул, заплевали и остальные.

– Уходить надо… – заволновался кто-то из стражи. – Вдруг как нагрянут…

– Не нагрянут, – ответил ему старшина и указал пальцем на поднимающийся со стороны усадьбы столб дыма. – И рядом были бы, не пришли бы. Ингвар сей верный им знак подал.

Как дошли до возов, Неждан не помнил. Помнил только, что, когда зашли под деревья, где он обнажил меч, Ингвар наклонился, подобрал и молча протянул ему отброшенные ножны и то, как привычной тяжестью меч лёг на плечо. И ещё брат Парамон отстал – стоял на коленях посреди поляны, опершись на свой крест, и дробно говорил какие-то слова.

Боль была похожа на надоедливую муху. То кружила, кружила неподалёку, не подлетая, а то вдруг, если воз наезжал на ухаб, врывалась близко, так что начинало мельтешить перед глазами. Неждан лежал на правом боку, держа губы сомкнутыми, рядом шёл Годинко, влажная прядь из-под шапки полукольцом налипла ему на висок. За спиной, повязанный по рукам и ногам, лежал Соловей с перевязанной головой, лежал без стона, только сжимался от тряски. И сильно скрипело колесо.

Косолапый возница, когда Соловей был беспамятен, суеверно завязал ему, впихнув в зубы рябиновую палку, ещё и рот, чтоб не засвистал, не вызвал нави из тёмного угрюмого леса.

Брат Парамон на то ничего не сказал, потому что, завязав рот Соловью, возница поехал спокойнее, не озираясь на ужасающую поклажу, только потом спросил:

– Как он есть у тебя будет?

Возница перебрал, засопев, вожжи, покрутил кривой бородой, нокнул лошади и буркнул:

– Как-то будет.

Меч давил согретым навершием рукояти Неждану в щёку, и это было хорошо. Только всё время хотелось пить. Подъезжал иногда Радим.

Когда с освобождённым полоном, своими убитыми и едва бредущим Соловьём добрались до обоза, то обозный, которому вручили лук погибшего Девятко, едва не пустил в Радима, с треском, как тур, продирающегося сквозь подлесок, стрелу.

Бабы, и что оставались, и приведённые, опять заголосили, комкая ладонями лица. А страшнее та, чьему дитю рассёк грудь поганый волхв на капище. Мужик её, бледный, ладонями, разбитыми трудом в огромные, как корявые корни, лапы, способными только к сохе и не умеющими сжать ни рукоять боевого топора, ни сулицу, неловко трогал от неумения быть ласковым ей спину и жевал мокрую, от слёз побуревшую бороду. На возу на ухабах вздрагивало накрытое рогожкой тельце.

Дальше дорога вывела на поляну, где похоронили своих убитых, над которыми владимирский старшина хотел кончить и Соловья.

– Не замай, – сказал тогда Парамон. – Сей пред княжим судом предстать должен – сиречь перед народом, ибо в лице народа многие вины совершил перед Господом. Сейчас же, наказав его смертью, лишь свою месть утолишь.

– Это верно говоришь, – разом смекнул выгоду от княжьего благоволения за доставленного к престолу татя купец.

– А кто за ним ходить будет, сторожить? Кормиться за чей счёт будет? – буркнул владимирский старшина.

– За мой, – ответил Парамон. – За мой и за отроков, что его пленил, которому, как и всякому ходившему на татя, полагается доля от серебра. – И заговорил с Ингваром по-урмански.

Купец при том подёргал головой, на которую уже воздел новую багряную тафью. Серебро, однако, у костра, пускающего в долгий вечер сизый, как лежавшие на шкуре гривны, дымок, разделил. Себе и Ингвару большую долю, урманам, старшине и Парамону меньшую, остальным малую. Ингвар что-то ему сказал, и купец, вновь пересчитав, добавил в долю Неждана ещё три рубленых куска.

Брат Парамон тем же вечером своё серебро по куску роздал выведенным из вонючей клети мужикам. А долю Неждана увязал в торбу и уложил под мешки, сказав привычное:

– Тебе первому не спать.

За деревьями, там, куда вела дорога, долгой полосой горел закат, жёлтый, посерёдке до белого блеска ясный и текучий, как горячий воск. Под шапкой у Неждана зачесалось. Он, поморщившись, поднял руку унять зуд и подумал, что раз вошь шевельнулась – не помрёт. Спустил ноги на помятую траву, задел Соловья, тот вздрогнул, разлепил теперь тусклый и больной зелёный глаз. По углям в костре бежали огоньки, приплясывали, за ними на седле сидел Радим и совал в руки побулькивающий мех привалившемуся рядом урману. Тот тупо смотрел перед собой и качался, в его мокрой от пивной пены бороде огоньки высвечивали рыжие, сейчас казавшиеся золотыми, толстые волоски. Далее маячили кони и стражник, несло подгоревшей кашей.

Неждан ещё раз посмотрел на Соловья, на связанные ноги в сапогах из жёлтой кожи, которые брат Парамон заворчавшему обозному велел не отбирать, но ярость не всколыхнулась, хотя несколько дней назад был готов отрывать от него куски.

Достал меч и сел обтирать у огня лезвие, тщательно водя по змеистому стальному узору овчинкой мехом внутрь. Бок разодрала саднящая боль.

Брат Парамон подошёл сзади, присел, поворошил палкой угли. За поляной у раздавшейся в озерцо речушкой мерно вечернюю песню завели кряквы, костёр щёлкнул искрой, засмеялся чему-то своему Радим, хлопнув урмана по плечу.

Парамон посмотрел, как розовым светятся на мече отблески пламени, помолчал и произнёс в огонь:

– Ибо мы, ходя во плоти, не по плоти воинствуем. Оружия воинствования нашего не плотские, но сильные Богом на разрушения твердынь; ими ниспровергаем замыслы. – Перевёл взгляд на Неждана и добавил: – Не от множества войска приходит победа на войне, но с неба приходит сила. – Замолчал, вороша угольки, и вдруг спросил: – Тяжела судьба, что взял в руки свои?

Неждан молчал. Руки сами собой перестали протирать лезвие. Поводил головой, опустил лицо к оранжевому огню, вспомнил взлетающие в лесную сырость тяжёлые капли горячей крови, капли, выпущенные вместе с жизнью из тел им, его руками… Его мечом… Перекошенные яростью, страхом, болью лица, крики, свою боль, вонь страха, замешанную на крови, на моче… Неживых, которым падали на бледные лица чёрные погасшие угли от пережжённого для того костра, и рассыпчатую землю могилы… Детские крики и долгий, страшно долгий бабий плач. Так похожий на материнский…

Вопреки обыкновению, не промолчал, вымолвил тихо:

– Тяжела… – Опять замолчал и подумал: – «Претерпевший да спасётся…»

– Αμήν[58], – словно кивнув этой мысли, произнёс брат Парамон.

Вечер за его спиной одел лес в синюю тьму.

Потянулись под скрип колёс и шелест бесконечной листвы дни. Бок Неждана уже зажил, шрам, по бокам красноватый, стянулся тугой лиловой кожей. Но до того один раз Парамон, менявший каждый день повязку и мывший тёплой водой раны Неждану и прочим раненым, позвал к возу Ингвара. Тот подошёл, синими глазами обжёг Нежданов бок, покосился на Соловья и, собрав в кулак заплетённую косой бороду, вместе с братом Парамоном принялся нюхать тогда ещё открытую рану. Покаркал по-урмански и ушёл.

А когда распрягли коней, начали складывать костры и таскать воду к котлам, вернулся с двумя своими урманами.

Неждан, которого то колотило ознобом, то бросало в жар, слезал с воза по нужде сам. Когда вернулся, подволакивая левую ногу, в которую из раны толчками стекала боль, как течёт горячая смола, урмане вдруг сграбастали его и придавили к земле ноги и плечи. Тут же подоспел огромный рябой Радим и взгромоздился сверху, и когда Неждан, несмотря на боль, начал рычать и выворачиваться, забормотал:

– Ты терпи, паря… Рана-то плоха. Воняет.

Парамон задрал Неждану рубаху и не отмочил, как бывало, повязку, а рванул так, что перед глазами у Неждана вновь полыхнуло дикой синью, он зарычал, задёргался. Урмане налегли сильнее, в боку запекло, по нему текло что-то горячее.

– Гниёшь, паря, – рыкнул Радим и разом с урманами вжал ещё сильнее в землю. – Ногу-то мне не отгрызи!

Один из урман, словно поняв, хохотнул.

Из синих кругов, что расходились у бьющегося Неждана перед глазами, возникла заплетённая борода Ингвара и тёмное горлышко маленького меха.

– Öl, – проговорили губы, запрятанные в бороде. – Drekka[59].

– Пей, – послышался голос Парамона.

– Да лей ты ему в пасть! – гаркнул Радим. – Пока он всю землю не сожрал…

Ингвар налил в распяленный, уже начавший исходить пеной воющий рот эля, расплескал, залил глаза, отчего в них защипало. Неждан, плюясь, задёргался сильнее, завыл. На лоб ему твёрдую руку положил брат Парамон, прижал к земле, а Ингвар принялся на лезвии ножа жечь над костром сухой мох и какие-то листья. Они бурели, сворачиваясь и вдруг вспыхнули, превращаясь в огненный пепел. И его, оранжевый и раскалённый, Ингвар всыпал во всю длинную воспалённую рану.

Боль вломилась в Неждана, как зимний буран в избу. Прожгла тело и вышибла изо рта крик.

– Ори! Ори! – рокотал Радим. – А лучше ещё хлебни.

– Пей, – спокойно приказал Парамон и наклонил горлышко меха над ртом.

Послушный этому голосу, Неждан глотнул, потом ещё. Боль продолжала бушевать, но с каждым вдохом уходила к ране, чтобы остаться и биться только в ней.

Он тогда дёрнулся ещё и ещё раз и затих, словно оказался вне тела, вне боли.

С того времени немало прошло дней – теперь остался только шрам, синеющий, если налетал ночной зябкий ветер. Неждан уже вновь ходил легко и упруго. Следил, когда тому нужно было до ветру, за Соловьём, в чей оставшийся глаз вновь вернулась быстрая змеиная зелень.

Одним утром владимирский старшина за узду подвёл рассёдланного конька сгинувшего Девятко и велел Неждану садиться не сразу, на стоянках поводить по росе, чистить и чесать гриву, на переходах вести в поводу или привязывать к возу.

Дорога была пустынна, шла и шла забитыми колеями через леса, перелески, вдоль не названных никем речушек, долгая, как песня, что иногда корявым голосом, сходным со всей его статью, тянул косолапый возница. Однако от обоза по едва заметным тропкам уходили шедшие с ним люди, их место занимали другие, которым было по пути и с обозной стражей в лесах сохраннее.

Вновь примкнувшие дремучие мужики, заросшие бородой от глаз до подпояски, нарочно задерживали шаг, равнялись с возом, на котором то сидел, то лежал связанный теперь лишь по рукам Соловей. Сплёвывали через плечо, хватаясь за обереги, и кивали один одному на Неждана, изумлённо качая головами в валяных бурых шапках. Соловей, мерянский боярин Одихмантьева роду, зыркал на них единственным глазом, и они спешно отходили, унося за собой запах земли и пота.

Неждан не понимал, чего им надо и почему чем дальше, тем их становится больше. Шагал рядом с коньком, который начал ему нравиться, пока вдруг Соловей не цокнул:

– Цто, рад славе? Боярина полонил.

Возница беспокойно оглянулся, перебрал вожжи, шедший тут же Годинко, уже переставший бояться Соловья, отпрянул от воза. До того Соловей днями молчал, смотря на лес, отчего ему возница и развязал рот.

– Цто молчишь, не по бороде слава?

Парамон, шагавший поодаль, приблизился к возу и пытливо посмотрел на всё так же молча идущего Неждана.

– Молчишь, – продолжал Соловей, сверля зелёным глазом. – Не всякому слава по плецу, из мужика и ей витязя не сделать.

Неждан потёр подбородок, на котором кудрявились мягкие светлые волосы, и вдруг, подняв синий взгляд, спокойно ответил:

– Не слава людей делает. А люди её.

И вновь опустил глаза. Брат Парамон слегка кивнул и вновь зашагал в сторонке.

Соловья близко к лесу не пускали. То рябой Радим, то владимирский старшина на ночь крепко вязали ему ноги.

– Он, пёс, в лесу растает, – бормотал Радим. – Хотя тут уже не его леса – Черниговщина. Да он волхв и трём осинам хозяин…

Вечером кони сочно жевали щедрую росой траву, далеко у воды завели трескучую песню квакши, огонь щёлкнул веточкой – словно сломал её в рыжих пальцах. Старшина, обойдя возы, грузно, выпрастывая топор из поясного кольца, сел между Радимом и братом Парамоном.

К костру, у которого сидели и попутные люди, подошёл купец с наполненным мехом. Ингвар следовал за ним, пламя высветило волоски в его сейчас не заплетённой бороде и гладкий каменный лоб, под которым глаза были тёмными как ямы. Обозные мужики встали и, кланяясь, посторонились, Радим посмотрел на булькнувший мех.

Купец сел рядом с Соловьём и, протягивая мех, сказал:

– Хлебни, боярин, мёд добрый.

Соловей перевёл свой блеснувший глаз от огня на купца и смотрел на него, пока у того не дрогнула протянутая рука, и, не отводя взгляда, ответил:

– С меня и воды вдосталь.

И вернул взгляд к огню. Купец дёрнул бородкой, сощурился и вдруг, криво улыбаясь, ткнул мех косолапому вознице:

– Пей, обозный. Боярам с нами не стать меды пивать.

Возница оторопело узловатыми пальцами мял мех, Ингвар слегка приподнялся из-за купцова плеча, но тот сам встал, вырвал у возницы мех, выдернул деревянную пробку и, снова впихивая мех в корявые руки, прикрикнул:

– Пей! То теперь мёд не боярский! Пей!

– Пей, цтарый, – вдруг отозвался Соловей, пошевеливая огонь палкой. – Пей, тот мёд боярским и не бывал.

Возница поднёс к усам мех, поперхнулся, хлебнув. Купец, круто развернувшись, оттолкнул какого-то обозного и шагнул в темноту. Ингвар посмотрел на Соловья, на мгновение показалось, что немая угроза в тёмных ямах его глаз сменилась одобрением, и ушёл.

– Всё-то не выхлебай! – прогудел Радим. – Пущай по кругу.

Брат Парамон тоже встал и, оправляя в отблесках огня ставшую бурой холстину, сказал Неждану:

– Проводи до воза.

А когда вслед за ним Неждан выбрался из круга, в котором гудели голоса и дымно плясало рыжеватое от сырых дров пламя, развернулся и спросил:

– Чему тебя научил тать сей?

Неждан почесал под шапкой и перемялся с ноги на ногу на зыбкой от росы траве.

– А чему тать учить может?

– Умному всякий наставник впрок, – ответил Парамон. – Думай.

Неждан молчал, и тогда брат Парамон, сложив обе руки на своём посохе, произнёс:

– Сей – душегуб, убийца и поганый волхв, однако по роду боярин и сейчас имени рода своего не уронил. Указал купцу место, хотя полонён, связан и живёт не своей, а волей его полонивших. Ты по судьбе своей воин, и воля Господня в том, чтоб и ты не только меча со щитом не ронял, но и имени воина. Сказал Павел Апостол: стойкость даёт опытность, а опытность вселяет надежду. Всегда учись, сыне, набирайся опыта, где можно. Учись лучшему, ибо оно от Бога. Худшее от диавола.

Неждан вновь перемялся и осмелился спросить:

– Тать по воле Бога сейчас говорил?

– Тать, сам того не ведая, по воле Господней тебе урок стойкости преподал. За остальное тобой наказан, ибо ты в руце Господней. А ты ведь в ней? – спросил брат Парамон, помолчал и, развернувшись, шагнул обратно к костру, где чему-то смеялся Радим.

Вдоль дороги пошли росчисти. Начали попадаться веси, на которых можно было сторговать яиц и сала у тревожно глядящих на урман мужиков, а потом и селища, где народ глядел смелее, где лаяли псы и дымно пахло хлебом, шерстью и скотиной. И почти в каждом на обоз показывали чуть не пальцем и провожали взглядом, перешёптываясь.

– Люди про тебя бают, – отозвался Годинко, держась за Нежданово стремя, в которое едущий уже верхом Неждан вдел босую ногу. – Сказывают, как ты навь рубил и дубы, на которых чудище лесное гнездо свило, с корнем рвал. А куда урман с крестом тебя ведёт-то?

Неждан поморщился, потрогал коню влажную шею, втянул ноздрями терпкий конский запах и, глянув в спину в чёрной монашеской холстине, как всегда маячившую впереди, буркнул в ответ:

– Сам иду. Не калека.

– Так куда ж?

Куда… Об этот вопрос иной раз Неждан спотыкался, как о камень на дороге. Но обходил, следуя за чёрной спиной, хоть и бывало, что хотелось остановиться и спросить Парамона – куда?! И однажды спросил таково, ответ получив твёрдый, как поднятый с дороги и запущенный в лоб камень:

– К славе Господней.

Озлился тогда, внутренне заклокотал, но слово «слава» всплыло в этом ответе, как наваристый жир всплывает над кашей, и в нём Неждан увидел сапоги себе и Белянке, ещё ленты ей, матери убор, да и отцу, неласковому и холодному, как коряга, что-то. Ибо ему первому и следовало доказать, что от волхвов Неждан и другое имя имеет – Богуслав!

Годинко помолчал ещё у стремени и отстал.

Когда обоз стал у колодца в богатом, со своим тыном, селе, его обступили люди. Кто с хлебом, кто с хмельными медами, кто со связками новых лаптей на обмен или продажу. Синее небо пронзали ласточки, уносясь к своим норкам, исколовшим жёлтый обрыв над медленной лентой речки.

Статный Радим вынул из колодца журавлём полную до краёв бадью и одной рукой, не напрягшись, снял со сруба.

– Сей? Сей, тот самый? – услышал Неждан из толпы, неловко спрыгивая с коня.

Радим расчесал бороду пятернёй и, железно звякнув, горделиво распрямился.

Корявый возница, распрягая лошадь, усмехнулся и, повернув косую бороду, прогудел:

– Сей славен, да не он. Хотя копьё у него поздоровее прочих! – И, похихикивая, подмигнул.

– А сам-то про копьё его откуда знаешь? Как проверил? – послышалось с той стороны, где сгрудились у обоза бабы, и тут же послышался смех.

Возничий плюнул и принялся угрюмо обтирать лошадь. Бабы захихикали сильнее, а один из мужиков поосанистее шикнул им и спросил:

– Неуж из урман кто?

– Не-ет, не из урман, – не торопясь отвечать, протянул обозный.

Мимо прорысил в малиновой, блеснувшей шёлком тафье купец.

– Сей? – не унимался осанистый мужик.

– Сей… Сей – купец новгородский, справную рухлядь зимнюю скупает. Если есть у кого – неси. К нам со своим обозом пристал. И пропал бы с товаром да серебром, если б не наш витязь!

– Да который же? – не выдержал кто-то из баб.

– Кото-орый… – протянул возница.

– Да не томи ты уже, медведь вятский!

Возница насупился, действительно став похожим на медведя, а Годинко, оторвавшись от своей торбы, ткнул пальцем в сторону Неждана, наливавшего в стороне Соловью в ковш воды, и сказал:

– Сей.

– Отрок?! Да он ить босой! – всколыхнулись мужики и зашептали.

Бабы и девки бросали быстрые взгляды на Неждана и тоже шептали что-то друг другу.

– Слава идёт впереди воина, – негромко проговорил брат Парамон, проходя мимо Неждана.

Тот засопел, затоптался, провёл рукой по бородке, посмотрел на свои босые ноги и загородился от толпы конём. Соловей, отнимая от губ ковшик, зажмурил единственный глаз, поджимая губы.

Вечером к обозным кострам мужики из селища подошли с хлебом и печёными яйцами. Тот, что выпытывал возницу, сидел напротив Неждана. Смотрел на него, скрёб висок пальцем и переводил взгляд с седого владимирского старшины на Радима.

– Ты сказать чего хочешь, человече? – бросая скорлупки в огонь, обратился к нему Радим.

Мужик помотал по груди бородой, украдкой взглянул на босые Неждановы ступни и наконец вымолвил:

– Хочу, да не знаю, как к вашему витязю обращаться…

– А ты не бойся! – осклабился Радим, жуя яйцо. – Начни – ох ты гой еси, добрый молодец…

– Погоди, Радим, – прервал старшина. – Что-то тут не досужее.

Мужик кивнул и, смотря теперь только на старшину, в котором наконец нашёл главного, понизив голос, ткнул пальцем на воз, где, свернувшись, уже связанный лежал Соловей.

– Знаем, кого везёте… – зашептал он. – Как бы беды не вышло…

– Ты, пёс, что понёс? – переставая чистить второе яйцо, приподнялся Радим.

– Сядь! – гаркнул на него старшина. – А ты, человече, погоди баять. Годинко, ищи урмана и сюда зови!

– Ингвара? – вскинулся Годинко.

– Нашего! На что мне Ингвар тот?!

Брат Парамон подошёл не сразу. Но когда пришёл, сел, обвёл ледяными, как вода, глазами каждого, задержал взгляд на главном и вдруг велел говорить так властно, что мужик встал и поклонился:

– Господине, мы у дороги тут торг ведём со всяким проезжим. С людьми разных языков. И меря тут бывала, и сего, – мужик опять ткнул в сторону воза с Соловьём, – видывали. Знаем, кто он. Но сам с нами торг не вёл, с хазарами проезжал и со своими воями. Людишки его торговали нам готовое платье, а иной раз и сапоги… – Мужик перевёл взгляд на Неждана.

– Вы что, псы! – опять рванулся вскочить Радим. – С татями торговали?! Они народу перегубили, продали…

Теперь Радима удержал брат Парамон, безмолвно воздев ладонь и веля мужику продолжать.

Тот засопел, переглянулся со своими, глянул на Радима и продолжил:

– Кабы знали…

– А и знали мы всё! – отозвался вдруг другой, ровноволосый и седоватый. – В крови, хоть и застиранной, холстины люди его за четверть меры зерна отдавали! А это сколько на порты надо льна собрать, вымочить, истрепать, спрясть, соткать да выбелить?! Вот и брали!

– Да вы кровоядцы! – не выдержал Радим и опять вскочил, сжимая кулаки.

– А ты нас не зазорь[60]! – встал перед ним ровноволосый. – Мы от нивы живём…

– За то, что татям попускали вершить злодеяния, – ровно отозвался Парамон, – перед Богом ответите.

– А и богами не стращай! – не унялся мужик. – Зазорят нас… Ответ перед одним у другого отмолим!

– Скольким бы ни молился, ответ перед единым Богом держать будешь. Это всё, что сказать хотели нам, добрые люди?

Осанистый мужик дёрнул своего односельчанина за полу и, поскрёбывая висок, сказал:

– Хазары, что с этим бывали тут, всегда одни и те же. Два дня назад тут проехали. Приметные они, не спутать. Коней напоили и дальше ушли. А с ними и ближник его – мерянин. У него штаны синие.

Обозный старшина поглядел на Парамона и, сплюнув, вымолвил:

– Так вот что он на лес-то зыркал! И слушал всё, слушал, как птички пересвистываются!

Парамон встал, поклонился селянам, говоря:

– Господь не забудет вам добрых дел, но не попустит и злых.

А потом повернулся к затихшему у плеча возницы Годинко и велел привести Ингвара.

Осанистый селянин встал и сказал:

– Только вот что. Мы за своим тыном вам отсидеться не дадим. До черниговских ворот три дня. Если тут сядете в осаду, нам всё селище хазары с его ближниками разорят и выжгут. А этот ещё и волхв тёмный, вы его хоть, глаза лишив, в чарах уполовинили, да силы его детей и скот извести хватит… Нет у нас от него оберегов. Княжьи монахи капища порушили…

Ровноволосый тоже встал, за ним поднялись остальные.

– Завтра с зарёй и трогайтесь. Да не обессудьте…

На этот раз Радим взвился, оттолкнув руку старшины и отбросив недоеденное яйцо, заорал, сжав кулаки:

– Так вы сами тати и есть! Псы! Тыном огородились! А остальное пусть гибнет!

– А ты горло-то не дери, обозный! – не отступил мужик. – Ты проехал, только пыль взбил! А у нас детей мал-мала да нива! Да и витязь ваш, – тут он посмотрел сверху на Неждана, – лапотник вятский!

Радим вытаращил глаза, так что побитое оспой лицо налилось кровью, а брат Парамон, не поднимаясь, ещё раз оглядел каждого из сельских и ровно сказал Радиму:

– Не кори слабых за бессилие, кори за слабость сильного. А вы ступайте. На заре уйдём.

А потом повернул к Неждану рассечённое страшным шрамом лицо и произнёс:

– Видишь, какова Русь? Стоит с людьми, селищами и нивой, а пуста.

Осанистый ещё поклонился и ушёл со своими мужиками к огонькам и избам, у которых брехали псы.

К владимирскому костру подошли Ингвар и купец.

– Нам нужно остаться, – горячо рубил воздух рукой купец.

Владимирский старшина кивал головой, Парамон, закончив переводить Ингвару, склонившему круглый лоб над углями, ответил:

– Остаться не можем, на местных людей надежды нет.

Ингвар что-то сказал ему по-урмански, Парамон покивал.

– Дозволь сказать, брате Парамоне. – Неждан вдруг поднял руку.

Парамон кивнул.

– А на что оставаться? – спросил тогда у всех Неждан.

Радим, подняв брови и скребя бороду, уставился на него как на несмышлёныша, старшина, поворчав, плюнул, а купец отмахнулся как от комара, лишь Парамон и Ингвар смотрели заинтересованно.

– Ты погоди махать, господине. – Неждан встал, повернувшись к купцу. – На что оставаться? Сколько за тыном сидеть будешь, ожидая, что тати с хазарами нападут? День, два, семь? Что высидишь? Только людям да коням на прокорм потратишь. Дядька сей, что от селища приходил, сказал, до Чернигова три дни. Два дни назад Соловьиные люди тут проехали. Стало быть, если нападут, то через день или два, после того как в путь тронемся. Но возница наш, – Неждан кивнул в сторону косолапого обозного, – тут езживал. Говорит, чем дальше к Чернигову, тем селищ больше. Леса не дремучи.

Возница закивал, Неждан замолк.

– И что? – не выдержал Радим.

– Не из лесу, откуда ждём, обоз брать будут, – ответил наконец Неждан.

– Как не из лесу? – ещё сильнее вскинул брови Радим. – А откуда?

– Да что ты мелешь, возгря! – снова махнул купец рукой.

Неждан собрался было ответить, но его перебил поднявшийся на ноги Ингвар, которому брат Парамон перевёл Неждановы слова:

– þorp. Eg myndi gera petta [61].

– Что? – воззрился на него купец.

– Что он крячет-то? – заёрзал старшина.

– Говорит – деревня, он поступил бы так же, – перевёл Парамон.

– Что?! – теперь не выдержал Радим, брови которого, казалось, уже не могли взлететь выше.

– Говори далее, – велел Неждану Парамон.

Тот перемялся с ноги на ногу, почесал затылок и сказал:

– Они весь или малое селище возьмут на копьё и нас в нём ждать будут, когда остановимся коней поить или ночевать. Стало быть, это такое селище будет, вокруг которого по дороге на переход других весей нет.

Ингвар опять заговорил по-урмански.

– Что он опять стрекочет-то? – спросил Радим.

– То и без толмача ясно, – перебил старшина. – Эй, Сивко, – обратился он к вознице, – есть такая деревня, от которой на переход других селений нет?

Сивко опять закивал, тыкая себе в зипун скособоченную бороду.

– Так пройдём мимо! – всплеснул руками купец. – Возьмём запасу больше, коней в ручьях поить будем. А тати пусть сидят дожидаются…

– А не пройдёшь мимо, господине. – Возница встал и снял шапку с лысеющей головы. – На дороге то селище стоит, слева река и луговые низины.

Старшина с Радимом переглянулись, Радим сплюнул.

– Татям о том, что мы знаем, где они нас ждать будут, неведомо, – вдруг твёрдо сказал Неждан. – Потому мы идём в селище, ибо идём до конца. – И он ткнул пальцем в сторону воза, на котором связанный лежал Соловей.

Парамон переводил Ингвару, склонившему слегка вбок голову.

– А у хазар, говорят, кони добрые! – хохотнул Радим. – А возьмём себе коней-то! А, молодцы?

Обозная стража зашевелилась, скрипя кожаными ремнями. Ингвар шагнул к Неждану, положил руку на плечо и, повернув к свету костра, произнёс:

– Höfðinginn. Fólk mun fylgja þér [62].

Радим похохотал ещё, сверкнул глазами в отблесках огня, а потом склонился к Неждану и спросил:

– Только ты мне скажи, раз такой стомыслый, на кой хазарам тот Соловей? Клятва какая или что?..

Но вместо Неждана вдруг ответил купец:

– Серебро. Он им людей сколько лет сотнями продавал, а они перепродавали в трижды дороже. Нет торговли с большей выгодой. И знает он много. Полон с людьми в мешок не спрятать… По славянским землям похолопленных вели. С попустительства воевод, а может, и бояр. А коли он великому князю о них расскажет, сколько голов полетит?

– Так и кончим его! – рявкнул Радим.

– Он и для нас товар, – сказал купец, – на княжий двор.

Старшина шевельнулся и проворчал:

– Чего они его раньше не отбили?

– Пока до хазар в степь ближник добрался, пока всполошил их, пока обратно… А может, и через бояр на нас вышли. Да и хазарскими руками боярам дело сделать скрытнее… – ответил купец, почёсывая бородку.

– Вот псы! – плюнул Радим.

Старшина поводил шеей и сказал, глядя в огонь:

– Коли до Киева с ним доберёмся, нам тати с хазарами мёдом покажутся…

– А потому, – вступил Парамон, – беречь Соловья надо пуще. Он повод князю нам защиту дать.

– Радим, – поднял голову старшина, – браги дай. Осталось, поди?

Радим снял с плеча плоскую берестяную флягу, висевшую на шнуре через плечо, взболтал и передал старшине.

Позже, когда от костра осталась только россыпь мерцающих углей, бессильно спорящих с россыпями проступивших на небе звёзд, Неждан, укутавшись в старый плащ, прижав к себе меч, перед тем как залезть под воз, к сопящему уже Годинко, спросил Парамона:

– А что Ингвар мне сказал?

– Правду, – ответил брат Парамон.

Ехать, зная, что за тобой следят из-за деревьев недобрые глаза, было страшно. Годинко смотрел, как попутный народ, обычно прибивавшийся к обозу, словно чуя беду, таял. Как мужики договаривались о постое для своих семейств до следующего обоза с хозяевами на весях.

Только широкая, потная даже сквозь стёганку спина Радима, мерно качающаяся в седле, урмане в воняющих жиром кольчугах, над которыми вилась мошкара, и Неждан, прямой, холодный, как река весной, внушали спокойствие.

А вот сулица, которую косолапый Сивко впихнул в потные ладони, это спокойствие теперь разрушила. Древко не было гладким. Оструганная палка с гранёным наконечником легла в руку непривычно и села в душу как заноза, которую он однажды мальцом вонзил в ладонь, когда щепил лучину. И хорошо было, что есть рядом тёплое фырканье Нежданового коня, близость его босой ступни, засунутой в стремя, прежний щит лучника Девятко, простой, деревянный, свисающий с задней луки седла.

Владимирский старшина проехал от начала обоза, где ехали урмане, в конец, шипя возницам, чтоб не сбавляли шагу – деревня за перелеском.

– Ты конным бился? – спросил, повернувшись к Неждану, Радим.

Неждан помотал головой.

– Тогда копьё не бери. Хазарин на коне в поле копьём страшен и страшен из лука. Но если они нас в деревне стерегут, то не знаю, чего ждать-то…

– Смерти их жди, – ответил Неждан.

– Не страшишься? – спросил Годинко, задирая голову.

– За мной правда, чего страшиться? – ответил Неждан. – За мной будь. И щит возьмёшь. Только к себе не прижимай, если бить будут.

– Буду за тобой, – кивнул Годинко и сам удивился тому, что вдруг стал странно спокоен.

Старшина подъехал ближе и сказал:

– Урмане говорят, пока коней у колодца не распряжём, тати бить не будут.

Брат Парамон согласно кивнул и тут же спросил Неждана:

– А ты как бы поступил, будь на их месте?

– Так же, – проговорил Неждан, немного подумав.

Дорога обошла перелесок. Сочные даже в конце лета зелёные луговины расплескались широко и привольно. Блеснула река.

От лугов полого поднимались жёлтые нивы, одним краем упираясь в темнеющий зубчатый лес, а другим почти набегая на тын, огородивший высокие крыши, над которыми курились белые дымки.

– Жирна земля! – цокнул возница.

Годинко покосился на твёрдую дорогу и на синие васильки, густо росшие вдоль поспевающих хлебов. Над нивой, облитые солнцем, пересвистывались жаворонки.

– Тут они, – сказал вдруг Неждан и слез с коня.

– Почём знаешь? – спросил Радим.

– Чуешь? – выдохнул Годинко.

Неждан молча пристроил покоробленные ножны за спиной и, переведя взгляд с Радима на Годинко, ответил:

– Скота на лугах нет, в полях нет работников. Псы не брешут, а ворота открыты. Людей заперли. Чтоб нас не упредил кто.

Радим посмотрел на приближающееся селение, повёл плечами, пошевелил в поясном кольце топор и перехватил копьё. Связанный Соловей вдруг повернулся к Годинко и громко прошептал:

– Слышал, птицы цвистали? Тебе цмерть напели.

Годинко сглотнул, сулица в его руках, казалось, потяжелела в пять раз.

– Сивко! – рыкнул Радим. – Завяжи ему пасть-то!

– Не трогай его, дядько, – вступил вдруг Неждан, даже не взглянув на Соловья. – У него, кроме пустых слов, нет ничего.

Первый воз въехал под ворота, громыхнув на бревне, прикопанном поперёк дороги.

– Веселей гляди, – сказал брат Парамон озирающемуся купцу.

Неждан осмотрел пустое место сразу за тыном, колодезный журавль, задравшийся в голубое небо, подворья, тесно стоящие стрехами одно к другому. Было тихо, только где-то квохтали куры, и в дальнем хлеву замычала корова. Оглянулся на ворота, в которые въезжал последний воз, и дёрнул за узду своего тянущегося к колодцу коня к Радиму:

– Дядько, возьми Годинко, запри ворота.

– Ты что? – зашипел на него старшина. – А если уходить придётся?!

Неждан переступил босыми ногами, но ответил:

– Отсель только или мы, или они выйдут. За кем правда, тот ворота себе откроет.

Старшина сначала помолчал, глядя Неждану в глаза, а потом, дёрнув шеей, гаркнул обозным, чтоб ставили возы между избами и колодцем и распрягали.

– Не идут, не идут… Псы! – сопел, зыркая на избы, Радим, так и не вылезший из седла.

Обозные распрягали, поднимали из колодца воду. Лошади фыркали, тянулись к влаге. К ней же тянулись люди.

– Не стойте кучей! – шипел на них владимирский старшина, не разбирая уже своих и новгородских.

Урмане молча потели под подшлемниками из войлока, присев за последним возом. Связанного крепче обычного Соловья стянули с тюков и положили под воз. Над самой землёй воздух чертили быстрые ласточки.

– Непогоде быть, – сказал Неждану один из обозных, ковыряясь под поклажей спиной к избам.

Открыл рот сказать что-то ещё, но вдруг дёрнулся вперёд, ткнулся лицом в дерюжный мешок и сполз, хакнув, будто подавился. Из-под лопатки у него торчала длинная стрела, дёргаясь, когда он пытался сделать хоть ещё один вдох.

– В щиты! – закричал Неждан, и от этого крика ледяная синяя дрожь поднялась от его живота к затылку, стянув, словно жменей, волосы.

Годинко увидел, как урмане выскочили вперёд щитами из-за воза к ближайшей избе, как Радим с рёвом завертелся на коне и, наставив копьё, ринулся в проулок.

– Щит подними! Щучья голова! Подними… – орал, цепляясь позади за плечи Годинко, косолапый Сивко.

Раздался свист, тонкий, переливчатый, страшный. Годинко, как в мороке, водил глазами. Лошади приседали, топтались, кричал, строя людей, владимирский старшина. Годинко встретился взглядом с Соловьём, его единственный глаз светился змеиным зелёным торжеством, а рот кривился злой усмешкой. В воз ударила одна стрела, другая. Соловей сжал, разжал губы, облизал языком, набрал в стянутую верёвками грудь воздух, и вдруг под воз ему в лоб быстро ткнул тёмный конец посоха. Глаз Соловья закатился, а Годинко услыхал над ухом спокойный голос брата Парамона:

– Щит подвысь и не в землю гляди.

И морок словно спал. Годинко заорал, выпростался из корявых пальцев бухнувшегося на колени Сивко и, перехватив потной ладонью сулицу, выставив щит, побежал за ринувшимся к избам Нежданом.

– Куда?! Куда?! – кричал Сивко.

В щит что-то сильно ткнуло, так что он запнулся, но, заорав пуще прежнего, побежал вновь туда, где мелькала некрашеная рубаха Неждана.

Неждан словно сквозь синюю мглу видел, как урмане втроём ввалились в ворота справа, там раздались крики и лязг железа. Метнулся влево, толкнул приоткрытую створку других ворот и, не думая, резко присел. Над головой хищно пропела стрела. Он бросился в сторону, потом к крыльцу, пихнул дверь, из неё, загудев, вылетели ещё две стрелы. Заревев, впрыгнул в избу и, больно ударившись коленом, полетел на утоптанный земляной пол, запнувшись о поставленную поперёк лавку. Зарычав на боль, на падение, перекатился на спину. Сверху падало острое длинное неминуемое железо. Неждан заревел ещё сильнее, выплёвывая ему навстречу ярость и пену! Но железо вдруг отклонилось, блеснув в задымлённой полутьме, а через Неждана перелетел кто-то и, визжа, тыкал, тыкал сулицей в оседающее тёмное тело.

Вскочив, Неждан в ярости обвёл избу глазами. Годинко!

Годинко, захлёбываясь слезами и соплями, забрызганный чужой кровью, уже не визжа, а почти плача, колол дёргающегося чернявого, распластанного на полу человека. Завоняло дерьмом. Справа на Неждана, воя, полетел кто-то ещё. Коротко вскинув хищный меч, Неждан почти рубанул сверху вниз, чтобы развалить от плеча до бедра, выпустить кровь и дать мечу упиться забранной жизнью… Но сквозь синюю, как стужа, как безжалостный дикий мороз, неистовость, словно сквозь лёд, рассмотрел растрёпанную, мелькнувшую в жидком свете сволоченного оконца косу, разорванную на груди сорочку, опухшее от побоев лицо и серые, серые, как у Белянки, распахнутые от страха, полные мольбы глаза и отвёл удар. Меч недовольно скрежетнул по полу, а девка, налетев на грудь Неждана, со всхлипом осела у ног. Но тут же за ней слева в лицо полетел топор. Неждан присел и, приподняв остриё, прыгнул через цепляющуюся в ужасе за рубаху девку вперёд. Достал, завалил ещё одного чернявого и провернул в его животе меч, ещё, ещё! И, стоя на коленях над ним, скрючившимся и воющим, зарычал, роняя пену ему на проступающую сквозь стёганку кровь.

Девка, воя, отползала к двери. За ней на двор, в свет вывалился Годинко, не чующий в ходящих ходуном, липких от крови руках ни сулицы, ни щита с торчащим обломком стрелы. Неждан, обуянный яростью, выскочил вслед.

С улицы неслись крики, лязг, слышалось, как ревел, обзывая кого-то псами, Радим. Неждан ринулся туда, вытянув руку с мечом, и трясущемуся Годинко показалось, что это меч, меч его тянет вперёд – тянет убивать.

Плача, девка на четвереньках поползла к запертому овину, раздёрганная коса волочилась по пыли. Годинко зачем-то шагнул за ней, а она, заходясь плачем, билась в овинные, подпёртые колом ворота и тонко кричала.

Годинко ногой выбил кол, створка растворилась, из неё вывалился связанный мужик, за его спиной причитала баба и плакал малец.

Годинко развязал мужика, девка бросилась к нему на грудь, зарылась лицом в бороду, по которой потекли его слёзы, а он заскорузлыми руками прижал её к себе, бессмысленно и пусто повторяя:

– Доня моя, доня…

Годинко выскочил со двора.

– Куда! Пёсье мясо! – заорал на него уже спешившийся Радим, бегущий с копьём в глубь селища, оттолкнул плечом и, ревя, понёсся дальше.

Годинко отлетел к стене, ударился так, что перехватило дыхание.

– За нами! За нами вставай! – гаркнул на него старшина, ведший пятерых стражников, перегородивших щитами улицу.

Подняв всё ещё трясущейся рукой щит, Годинко пристроился сзади. Они не миновали и одного двора, как самый левый из стражи охнул и выронил топор. Из плеча у него торчала длинная стрела.

– Под стреху, вправо! Хазарин с крыши бьёт! – проорал старшина.

Стражники сгрудились под стрехой, бессмысленно таращась и выставив щиты и топоры в сторону узкой улицы, где извивался в пыли их раненый.

– Спину мне прикройте кто! – гаркнул старшина и, отпустив щит, метнулся из-под стрехи.

Стража затопталась на месте, а Годинко вдруг бросился вперёд и, разворачиваясь, поднял щит, в него тут же ударило так сильно, что тёмное железное жало стрелы выскочило из доски, выбив щепу.

– Топор его себе возьми! – запыхтел старшина, оттаскивая раненого под стену. – А свою палку брось, одного дурня с копьём в теснотище хватит! А ты не ной! – напустился он на раненого. – Щитом прикройся и тут сиди покуда. Как урмане со щитами идут, видывали? Вот так во двор и зайдём!

Неждан крался вдоль замершей улицы, дважды в него летели стрелы. Но он не бросался в слепой ярости в сторону лучников. Его мысли превратились в стойкую, затаившуюся до времени стужу, готовую взорваться неистовой пургой. От этого мышцы звенели. Ему казалось, что он видел всё, слышал каждый шорох, каждый звук – крики, лязг, топот, но распознавал среди них только те, что грозили опасностью.

Створка ворот слева распахнулась, и тут же он услышал, как сзади кто-то мягко спрыгнул с крыши. Оглядываться не стал – выскочивший из ворот человек в стёганой безрукавке с нашитыми на груди медными бляхами, с маленьким круглым щитом в одной руке и диковинным выгнутым мечом в другой уже пластал косой удар, намеченный в шею.

Неждан не прянул назад – туго сжатая метель его неистовства заставила метнуться под клинок, под руку. Для удара мечом замаха не было. Развернувшись, он толкнул напавшего в спину, прямо на того, другого. Рассмотрел взметнувшуюся чёрную косицу и прыгнул следом с уже занесённым мечом. Только противник его от толчка не рухнул. Мягко подался вперёд и, валясь, в падении с разворота взмахнул своим искривлённым мечом, целя в ноги.

Если бы Неждан не прыгнул вперёд, железо рассекло бы ногу, а так коленом он врезался в подбородок, остроконечная шапка с опушкой слетела с головы упавшего, лязгнули зубы. Другой уже бил сверху! Меч Неждана оказался занесённым раньше, и, слегка подавшись в сторону, он пропустил блеснувший клинок перед собой и обрушил, заревев, свой меч на руку бившего. Не отсёк – пробил бронзовый наруч[63], вдавил в кость, брызнула кровь. Хазарин завыл, выпустил свой странный клинок и ударил под колено ребром маленького круглого щита ровно за миг, как на его шапку сверху Неждан обрушил навершие меча. Череп под ударом чавкнул, а Неждан отступил, припал на колено, опираясь на меч. Ногу изнутри словно обожгло, она почти перестала слушаться. Второй хазарин, лежавший до того на спине, перевернулся на живот, встал на четвереньки, длинная кровавая нить из разбитого рта свисала с узкой бороды. Глядя ненавидящими глазами, он схватился за нож, но не успел. Выпустив меч, забыв о потонувшей в синем вихре ярости боли, Неждан бросился головой вперёд и ударил ей в лицо. Снова сбил наземь, оседлал сверху, нащупал горло и, в неистовстве рыча и роняя пену, принялся душить, рвать руками и бил, бил о землю бритую, с пучком чёрной косицы на темени голову, пока хазарин не захрипел и его глаза не остекленели.

Силы покинули руки, нога болела нещадно. Жуткая синяя бездна ярости поднималась к затылку всполохами, как в угасающем ночном костре жар, когда в него вдруг неистово бросится ветер.

Неждан слез с тела, подобрал враз ставший тяжёлым меч и опёрся о серые брёвна стены.

Долго не простоял.

– Псы! Псы! – неслось из глубины селища.

Превозмогая боль в колене и слабость, поковылял на крик. Сзади его кто-то подхватил под плечи. Он обернулся, готовый вцепиться зубами схватившему в лицо, и увидел взъерошенного, потерявшего шапку Годинко. На перепачканном кровью лбу у него вздулась жила.

– Меня старшина обратно к обозу отослал… – залепетал он. – Они там хазар порубили, один по крышам убёг. Во всех хлевах мужики заперты, бабы, деды… А собаки все, все дохлые… Я тебя увидел. Тут эти лежат, – он, сглотнув, кивнул на тела. – Ты сказал – за тобой идти и…

– Псы! – между тем снова раздался крик.

Неждан кивнул, опять отлепился от стены и, припадая на ногу, пошёл на крик. Затем, скривившись, поскакал на одной ноге, опираясь на Годинко.

Свернул в проулок. Крики становились явственнее, громче. Вдвоём они ввалились в распахнутые ворота двора, где четверо хазар окружали орущего окровавленного Радима, размахивающего топором и поленом. Пятый ещё подёргивался, прибитый конным копьём к брёвнам забора.

Неждан без звука отпихнул Годинко и ударил ближайшего хазарина мечом, врубив клинок в шею. Нога подвела, и он повалился прямо сквозь выплеснутую ударом кровь на хазарина. Оставшиеся трое повернулись.

Годинко замер от ужаса, потом завизжал, бестолково поднял над головой топор.

Один ощерил щербатый рот, шагнул навстречу, двое других повернулись к заревевшему пуще прежнего Радиму. Неждан завозился на уже мёртвом теле, выковыривая меч. В ворота, подняв щиты, вступили два урмана. Тот, что оказался ближе, оттолкнув Годинко, так что он отлетел, выронив топор, присел, принимая хазарскую саблю на щит, рубанул по ноге в остроносом сапоге. Второй коротко врубил свой топор хазарину в лоб. Годинко прижался спиной к забору. Радим, до того оравший и дико вращавший топором, вдруг опустил руку и отступил на шаг. Ближайший к нему хазарин кинулся вперёд, занося саблю, урмане, сомкнув щиты, встали над всё ещё не поднявшимся Нежданом, другой хазарин, переводя взгляд, попятился, в ухе у него блеснула серьга.

Радим принял на всё ещё зажатое в руке полено удар и ткнул обухом противнику в лицо, ломая нос и кроша зубы, а когда тот невольно отступил, бросил полено и, подняв топор двумя рукам, хакнув, обрушил удар сверху, словно рубил у себя на подворье сучковатую колоду и сам, тяжело дыша, осел у дёргающего ногой тела.

Оставшийся хазарин, шипя и оскалившись, дико водил глазами. Отступая, выставил перед собой щит и саблю.

Вдруг в ворота вошёл мужик. Его огромные, заскорузлые от плуга руки торчали из рукавов некрашеной рубахи. Повёл головой, словно ища что-то остановившимися глазами, и Годинко узнал того самого, которого развязал у овина, того, у кого на груди билась и рыдала давешняя девка.

Мужик медленно обошёл урман, уже стоящего, опираясь о меч, Неждана, обвёл двор взглядом, скользнул по сипящему Радиму, по мёртвым и, зацепившись глазами за пятящегося хазарина, как цепляется за корягу унесённая лодка, внезапно бросился на него сбоку, растопырив огромные кривые пальцы.

Годинко дёрнулся было вперёд – что-то сделать, помочь! Хазарин без замаха, коротко всадил клинок мужику в подреберье, но отступить и выпростать саблю не успел.

Всей тяжестью огромного, натруженного в пахоте и работах тела мужик, нанизался на остриё и, дотянувшись задубелыми пальцами, сжал хазарину горло вместе с бородой, увлёк наземь и душил, даже умерев. Без звука заливая кровью чужой двор, душил, пока враг не захрипел, плюясь и клокоча.

– Эвон как… – прохрипел Радим.

Один из урман вырвал из уха у посиневшего хазарина серьгу и оттащил от него мёртвого, другой молча принялся обшаривать тела.

– Ингвар? – спросил Неждан, у которого кишки словно сжала чудовищная рука и перед глазами плясали круги.

Урман распрямился, качнул головой и показал в сторону, где у колодца стоял обоз.

Перед обозом распоряжался запаренный старшина, на земле, в пыли, уже лежало несколько тел. Над ними собирались блестящие мухи.

– Побитых татей сюда всех волоките! Наши кто убит? Кто ранен – туда, к колодцу. Радима видел кто?! – шумел он.

По едва голубому небу легко пробежало зыбкое облако, пронося над возами прозрачную сень. Воняло лошадиной мочой, кровью и потом от стражи и обозных. Раненых было трое.

Брат Парамон, чёрный, как птица, наклонялся от одного к другому. Неждан приковылял поближе и сел, привалившись спиной к колесу. Парамон оглянулся, осмотрел кровь на волосах, портах, рубахе, заглянул в глаза и повернулся к лежащему навзничь Ингвару, в головах которого таращился и переминался купец.

На каменный, в испарине лоб Ингвара налипли волосы. Губы сжались под бородой до белизны, и до белизны были сжаты на рукояти меча пальцы. Из живота, пробив кольчугу, торчала длинная стрела с рябым оперением.

– Сделал, вот, сделал… – корявый возница, тряся бородой, торопливо совал Парамону плошку с раздавленной в кашу, пахучей до вони луковицей.

Парамон пальцем выкинул из плошки почти треть, налил воды, покрутил, мешая, выкинул ещё, долил опять воды и, подняв дёрнувшемуся Ингвару голову, поднёс плошку к губам. Тот отпил, отвернул голову, Парамон заставил пить ещё. Ингвар хлебнул и опять, сжав губы, закрыл глаза. Урмане, бросив раздетый до портов босой труп хазарина в стороне, подошли и склонились над ними. Годинко, сжимая двумя руками топор, стоял рядом. Приковылял побитый, выдернувший из забора своё копьё Радим.

Парамон омыл ему неглубокие, но многие раны и склонился над животом Ингвара. Принюхался, как собака. Ингвар, открыв воспалённые глаза, не отрываясь смотрел на него.

– Волхвует! – выдохнул шёпотом Годинко над ухом Неждана.

– Дыру он в брюхе нюхает, – прохрипел Радим.

Парамон поднял голову, сначала посмотрел Ингвару в глаза и потом заговорил по-урмански. Один из урман встал рядом на колени, принюхался, склонившись, и, разгибаясь, провёл по бороде рукой.

Ингвар слегка приподнял брови, глядя только на Парамона, тот, не отрывая взгляда, молча качнул головой. Купец отбежал зачем-то к возам. Не добежал. Вернулся.

– И чего это, дядько? – опять выдохнул Годинко, отпустил топор и вцепился в Нежданово плечо.

– Луком из брюха воняет, – ответил Радим. – Стало быть, в серёдке стрела. С такой дырой не живут. Отвоевался Ингвар наш. Помирать в криках будет… Я раз такую смерть слыхивал…

– Так он урман же…

– А урмане что, не люди? – заворчал возница. – Как и все мрут.

Ингвар закрыл глаза, открыл и, вздрагивая, тихо заговорил по-урмански. Урмане кивали бородами, купец хватал рукой то тафью, то свою бороду. Парамон слушал не шевелясь, один раз только посмотрел на Неждана, когда Ингвар показал на него глазами.

– Чего он? – просипел Радим.

– Много чего! – с досадой брякнул купец.

– Умирать решил сейчас, – прервал Парамон.

Один из урман отошёл и вернулся с обозным копьём, с ним подошёл старшина. Второй заговорил, показывая Радиму на его копьё, оглянулся на Парамона, на купца.

– Копье у тебя просит, – встрял купец.

– Уж понял на что, – ответил Радим и кряхтя встал.

Копья положили рядом, поперёк перекрыли досками и покрыли плащом. Урмане переложили Ингвара на плащ. Он дёрнулся, сжал меч сильнее, из невольно открывшегося рта на заплетённую в косу бороду плеснула розовая слюна.

Радим и урмане встали у концов копий. Неждан выдохнул, оторвал спину от колеса, поднялся. В ноге дёргалась боль.

– А снесёшь? – спросил старшина.

Неждан кивнул.

– И я пойду! – неожиданно для самого себя вдруг сипло выкрикнул Годинко и осёкся.

– Куда? Щучья твоя голова… – заворчал на него возница.

– Пусть идёт, – промолвил Парамон. – Раз решил идти до конца.

Вокруг столпилась стража и обозные, из улицы выглядывали выпущенные из хлевов и подклетей напуганные мужики. Небо всё так же чертили и чертили ласточки, словно и не было под ними ни крови, ни криков и не лежали сейчас мёртвые.

– Ворота откройте! – выкрикнул старшина. – Дурни!

У реки кивнувшему Ингвару, пряча слёзы, задеревеневшими пальцами перерезал горло Акке, сын Вегарда. Неждан стоял над ним и над Гуди – вторым урманом, который, припав на колено, сжимал пальцы Ингвара на рукояти меча, пока у того не потускнело отражённое в глазах небо. Парамон стоял в стороне, между Радимом и Годинко.

Тело, завернув в плащ с мечом и кольчугой, положили в длинную яму. Неждан вспомнил могилу под камнем и мёртвого витязя, у которого взял меч. Ему показалось, что это было давно, что не одна прошла жизнь.

Засыпали землёй. А потом собрали на берегу камни и обложили могилу так, что получилась как будто лодка.

Парамон дольше всех простоял над могилой, смотря на текущую реку. Губы его на сей раз не шевелились. Шевелились только глаза на рассечённом давним шрамом лице, словно текли в них какие-то воспоминания… Или это отражалась студёная, как его взгляд, вода текучей реки…

Неждан сидел у воза. Колено ныло, в голове было пусто. Косолапый Сивко обтирал кобылу рогожей, пришёптывая ей, словно не было никакого побоища, словно в стороне не лежали, остывая, тела, бывшие ещё сегодня горячими и быстрыми людьми. Пусть и вражьими, но живыми людьми. А теперь по ним ползали мухи. Неждан отвернулся.

Осмелев, местные мужики приволокли ещё одного, истерзанного, в синих, заляпанных кровью портах. Соловей завозился под возом, побормотал по-мерянски и закрыл глаз.

– Кабы знать, господине… – сокрушались мужики, топчась перед купцом и старшиной, за которыми возвышался Радим. – Сего задавили миром, а другой ушёл. Да не хазарского роду и не таков, как этот, наш – северский… Пеший, через тын ушёл. Да где по рощам искать?..

– А что, – спросил купец, вдруг уставившись на плюгавого мужичонку в крашенной крапивой зеленоватой рубахе, – тати все конны были?

Мужик дёрнул под бородёнкой кадыком и перевёл взгляд на стоящего рядом кряжистого, дородного старика, подвязанного цветной плетёной подпояской. Купец шагнул вперёд и быстро крикнул:

– Тебя спрашиваю! Чего на сторону зыркаешь?!

– Так конны… – залепетал мужичонка. – Хазаре ить…

– А кони где? Сбруя? – сощурив быстрые глаза, наступал купец.

Старик шагнул пузом вперёд и, глядя из-под кустистых бровей, загудел:

– Ты вот что, господине, коней тех не замай! – За его спиной согласно загомонили мужики. – Бессонов двор без кормильца остался. Девкам скольким позор учинили те хазаре! Сколь припасу извели?! Да и не твои мы холопья!

Он потеребил ножик, свисавший с подпояски в деревянных гладких ножнах:

– Мы люди свободные.

– Так вас, псов, – влез Радим, – мы, мы от тех хазар освободили!

– А ты, вой[64], на меня не реви! – гаркнул, задирая торчком бороду, старик. – Как бы не вы, так хазар, может быть, и не было! Или рубить будешь?!

К гомонящей толпе подступили урмане, подошёл брат Парамон. Обвёл всех взглядом с рассечённого лица и ровно промолвил:

– Коней возьмёте. Сбрую и всё оружие от хазар, какое ещё осталось, снесёте на возы. Мёртвых похороните, где укажу.

И, больше не говоря, ушёл.

Вечереющее небо поднялось дыбом, облака встали на его краю, как кони, – крутыми, выпуклыми грудями и пламенели от низко опустившегося солнца. С реки потянуло холодом. У Неждана озябли ноги. С подводой, на которой селяне увезли тряские тела хазар, хоронить подальше, вернулся брат Парамон. Из деревни принесли хлеба, яйца и меха с брагой, от неё терпко разило кожей и сивым хмелем. На обмен селяне ничего не спросили.

Урмане стояли в стороне, тесно склонив головы, и говорили друг с другом. Соловья уже взгромоздили на воз. Рядом с ним сидел Годинко, под его мягкую бородку сбегали со щёк две очерствевшие складки.

Один из урман поковырялся в новгородском возу и вытянул пару низких жёлтых сапог с острыми носками, с каблуками. Протянул Неждану. Тот глянул в синие под рыжими бровями глаза, потёр ногой о ногу и помотал головой. Урман кивнул, пожал плечами, отошёл.

Обозный Сивко развёл большой костёр, на котором уже грелся горшок. Купец пересчитал сёдла, уздечки и хлопнул пузатого старика по ладони. На западе небо густо темнело, фыркнула ведомая на реку обозная лошадка. Парамон подсел к костру и каркнул по-урмански. Купец глянул на двинувшихся урман и тоже подошёл. Подошли старшина с Радимом. Стража и те обозные, что не ушли с лошадьми на луга, сгрудились у огня.

Урман, что уронил над Ингваром слезу у реки – Акке, в самый большой, найденный на возах ковш вылил из меха брагу. Встал над костром, поднял ковш над расчёсанной головой и заговорил, другой – Гуди, стоял рядом не шевелясь, смотрел на огонь.

Брат Парамон тоже встал, за ним встал и Неждан. Глянув на них, с воза соскочил Годинко и распрямился Радим.

Акке заговорил.

– Он что? – шепнул Годинко.

– Тризну[65] творит, – ответил старшина. – По Ингвару, вождь он их был. Новгородские сказывали, что сын боярина урманского, да без земли остался – братья старшие всё под себя подгребли. А из людей с ним только эти двое согласились славы добывать у великого князя в Киеве. Остальные, что были с ним, на другие посулы повелись. Вот он к купцу в обоз охранником и нанялся.

Акке закончил, отхлебнул из ковша, передал Гуди. Тот так же, сначала подняв над головой, отпил, потом провёл взглядом по лицам, на которые пламя и сумерки бросали то свет, то тени, и отдал чашу брату Парамону. Он молча принял и, намочив в браге седые концы рыжеватых усов, протянул Неждану. Неждан хлебнул кислую густую жидкость, и она, уколов нёбо, шибанув в нос, покатилась по кишкам вниз. Отдал старшине. Старшина, принимая, пригладил усы, приложился, передал Радиму. Как и урмане, Радим поднял ковш и только потом сделал длинный глоток и вдруг, развернувшись, ткнул плеснувший ковш в руки Годинко. Тот даже вздрогнул. Но отхлебнул, брага, качнувшись, намочила нос.

Когда ковш, пройдя круг, опорожнился, урмане встали плечом к плечу, и Акке заговорил снова.

Купец напрягся, вышел вперёд и начал на его слова выговаривать по-урмански. Урмане молчали, как деревянные, тогда купец заговорил жарче и даже взмахнул рукой.

– Чего они? – подался вперёд Радим. – Делят чего?

– Хотят уйти из-под купца, – перевёл Парамон, – с ним нет удачи.

– А он что? – вопросил старшина.

– Говорит, что им серебром за охрану заплачено.

– Пору-убят пса… – протянул Радим с тихим удовлетворением.

Но Акке, не меняясь в лице, отвязал от пояса кошель и молча бросил купцу под ноги. За ним кошель бросил Гуди.

Купец поперхнулся словом, зыркнул так, что треснувший искрой костёр блеснул в очах, но серебро поднял. А Акке развернулся к Неждану и, на купца более не глядя, теперь прямо говорил ему.

Парамон глубоко вздохнул дважды, прикрыл глаза, опустил голову, но тут же поднял и, освещённый пламенем, сказал:

– Ингвар ушёл. Они готовы принести клятву на мече тому, кто и в несмелом, – он вдруг указал на Годинко, – способен будить ярость битвы. Тебе, Неждан.

Неждан решил, что послышалось. Ему?! Мальчишке с едва видимой бородой, битому отцом за бессилие ног, ещё лето назад презираемому сверстниками? Ему вслед плевали от беды соседи! Ему?! Урмане?

Он затоптался, заскрёб затылок. Ноги дрогнули, жуткий синий зверь колыхнулся в животе, захолодел там, и от этого поползли мурашки.

Акке молча ждал.

– Ты готов? – спросил брат Парамон, пытливо глядя в очи.

Неждан сглотнул. Ждали урмане, ждал Парамон, огонь отражался в его глазах, их не согревая. Неждан сглотнул ещё раз, за спиной пыхтел Радим, перед лицом билось и трещало пламя. Неждан кивнул ставшей враз тяжелее снежного кома головой.

– Так тому и быть. Всё в руце Господней, – тихо промолвил Парамон и громче добавил: – Выйди вперёд, обнажи меч.

Неждан выпростал уже очищенный и натёртый клинок, тот светился, не хищно, а масляно, словно ухмыляясь.

Акке шагнул навстречу, сложил ладони на рукояти.

– Положи свои руки на его, – подсказал Парамон.

Неждан исполнил. Акке заговорил, глядя в глаза, закончил, склонил голову и отошёл, на его место шагнул Гуди. Проделал то же. Толпа позади и по краям негромко гудела. И вдруг, протиснувшись из-за Радима, к огню выбрался Годинко.

– Я! Я тоже! – жарко выпалил он.

Толпа стихла, только бурчал что-то косолапый возница.

Радим вытаращился и распялил щербатый рот.

– Что таращишься, он свободный человек, – пожал старшина плечами.

– Ты понимаешь, – спросил брат Парамон, – что должен будешь идти с этими людьми до конца?

– Пойду, – твёрдо сказал бледный Годинко и стиснул шершавую горячую рукоять меча, чувствуя, как сверху легли жёсткие Неждановы руки.

Когда Годинко поднялся с колена, Неждан, сам не зная зачем, покопался на возу в своей торбе и вытащил туго замотанное серебро, что дал купец после побоища на Соловьиной усадьбе. Вытянул три браслета и, вернувшись к костру, протянул урманам и Годинко.

Купец стрельнул глазами, Сивко-возчик затряс кособокой бородой. Парамон смотрел безмолвно, урмане переглянулись, Годинко только хлопнул глазами.

– А что, братие, так ли провожаем славного Ингвара-урмана?! – внезапно гаркнул Радим и выскочил в круг. – Как в заморье у них, не ведаю, а у нас по вою тризна не с одними слезами, а с питием и борьбою! Пей, братие, и помянем славно!

Он ткнул одному из урман мех, тот отхлебнул, Радим отнял, отпил сам, вернул.

– Разойдись, честные! – хмелея, орал он. – Кто в пищик[66] дует? Наддай!

Хлопнул крупного Акке по твёрдому плечу и, весело скалясь, опять заорал:

– Что, урман, выходи «На щипок»[67]! Не пугайся – не в смерть заломаю!

Парамон перевёл, Акке заухмылялся, взял у Радима мех, припал к нему надолго, отступил, снимая пояс, и собрал ремешком на затылке волосы.

– Эвон, честные! – загрохотал Радим. – Когда голова – конская задница! Да мы её сейчас заседлаем!

Обозные и стража загоготали. Акке повернулся к Парамону, тот, чуть потеплев глазами, перевёл. Урман засмеялся и быстро проговорил что-то.

– Чего крячет? – сжимая и разжимая кулаки, спросил Радим.

– Говорит – не раз на кабана выходил и этого завалит, – перевёл Парамон.

– Вот меткий! – засмеялся старшина. – Кабан, как есть кабан!

– Кабан лесу воевода! – не смолчал Радим. – Ну, где плясовая! Хватай!

Кто-то хлопнул в ладоши, остальные подхватили, возчик из новгородцев дунул в пищик.

Радим растопырил огромные руки, пошёл, пошёл боком по кругу и, сблизившись с урманом, словно припал на левую ногу, а сам резко скакнул вправо, охватил урмана поверх плеча одной рукой, вторую сунул вперёд – сковать туловище. Тот отступил одной ногой, налёг грудью, обхватил поперёк, и, пыхтя и ворочаясь, они под пищик и хлопанье многих рук затоптались на месте. Разошлись! Снова столкнулись, отбивая руки друг другу, наконец сошлись плотно и, стискивая каждый свой захват изо всех сил, сипели один другому в огненные от отблесков бороды.

– Наддавай, вятич! – орали владимирцы.

– Крутнись! – кричал Акке ражий новгородский стражник. – Крутнись, колода! – И вдруг, скидывая шапку и выскакивая, заорал ещё: – А ну кто?! Выходи!

– А я вот! – подскочил старшина.

И, кидая длинные тени, уже две пары завозились под дудку и хлопки перед костром.

Потом пили, пили много.

– Он славно ломает! А ты что не бьёшься ни с кем?! Пей! – свирепо гудел Радим, нависая над Годинко, на его рубахе местами проступила кровь от давешних порезов.

…Рядом сидел Акке с мехом, из-за костра Гуди орал в небо какую-то песню, за ним, переминаясь с ноги на ногу, плясал и дудел новгородец. Старшина пьяно сопел и мотал бородой не в лад.

– Почему, – бросив веток в костёр, спросил Парамон, – почему ты дал им браслеты?

Неждан, следя за поднимающимися в чёрное небо искрами, пожал плечами:

– Они отдали своё серебро. У меня было…

– Почему браслеты? Кто-то подсказал?

– Нет, – качнул головой Неждан, – их можно носить. Я неправильно сделал?..

– Всё в руке Божьей. Höfðinginn. Fólk mun fylgja þér. Так сказал Ингвар. Ты помнишь?

Неждан снова качнул головой, отрицая.

– Это значит – вождь, за которым идут люди. На севере браслетами одаряет воинов вождь, – проговорил Парамон, глядя в пламя. – На всё воля Божья… – Помолчал и добавил: – Ты теперь браслетодаритель – в ответе за них. Эта ноша тяжелее меча.

Неждан в этот раз кивнул согласно и молча уставился в ночное тёмное небо.

Утром солнце поднялось в облака, небо было серо и розово – как птичье веко. Дым от кострищ тонок и слаб. Над селищем висел дым другой, хлебный. Бабы с коромыслами пугались идти к колодцу, вокруг которого хмуро ходили тяжёлые от попойки обозные.

Голова у Годинко гудела, словно была горшком, лопнувшим у нерадивой хозяйки в огне. Он долго пил колодезную студёную воду. Она уже булькала в животе, но муть ни из головы, ни из кишок не вымыла.

Один из урман, тот, что был светлее волосом, лил на себя из бадьи воду и фыркал по-конски. Распрямился, глянул на Годинко и вдруг, тыча в свою грудь, сказал:

– Gudi, Gudi Matssen[68].

– Чего? – растерялся Годинко.

– Имя своё речёт. Да твоё спрашивает, – буркнул проходящий мимо новгородец.

– А-а, – кивнул Годинко и растревожил в голове муть. – Годин я, вятич.

– Gudi?! – радостно изумился урман. – Gudi! Gudi Yngri![69]

Заулыбался шире, отстегнул от пояса короткий нож и сунул Годинке в руки.

– Hér getur stríðsmaður ekki farið án hnífs![70]

– Ножом тебя жалует, – отозвался от воза брат Парамон. – Прими и отдарись.

Годинко смутился. Отдарка не имел. Замялся, но вдруг снял с шеи один из оберегов, что грелись на груди под рубахой, надел на урмана и отступил, говоря:

– Мать дала. Вот.

– Mamma. Eg skil. Takk, litli bróðir[71], – серьёзно ответил урман.

– Ты теперь ему брат, – сказал Парамон. – Стоять вам друг за друга. – И тише добавил: – Неисповедимы пути Господни…

Косолапый Сивко-возчик, обихаживая свою конягу, бормотал удовлетворённо:

– Ти-иша! Эвон, наш-то, щучья голова, не сплоховал – вятич!

У воза в новгородском конце сизый и мутный старшина ругался с купцом, рядом маялся, норовя прислониться к тюкам, Радим.

– Моих больше людишек! Потому долю в оружье и сбруе я большую беру! – выговаривал купец.

– А что не всё?! – не отступал старшина. – Не твой человек нас на татей повёл! Нашего обоза!..

– Одним обозом идём! – не остался в долгу купец. – Да моих вон сколько, да урман трое!

– Двое! – рявкнул старшина. – Да и те не твои!

– Когда бились, мои были! – зло ответил купец.

– Как?! За что они бились, не отдашь? Жила!

К ним молча зашагал Неждан, брат Парамон пошёл следом. Неждан стал и сбоку смотрел на купца синими глазами, не говоря.

– Что?! – не выдержал купец, но не попятился, задрал бородку.

Неждан так же молчал.

– Ну?! – наконец воскликнул купец и перемялся с ноги на ногу.

Парамон наблюдал чуть в стороне.

Неждан помолчал ещё, подождал, пока купец не перемялся ещё раз, и сказал:

– Как доли прикинул? Разложи.

– Да уж разложено, всё за возом.

Неждан шагнул туда, старшина сплюнул.

На земле в ряд лежали сёдла, уздечки с медным убором, круглые маленькие щиты, короткие распущенные выгнутые луки, топорщились в тулах[72] длинные стрелы с рябыми перьями. Кучей лежали стёганки на конском волосе, две были обшиты бронзовыми бляшками. Пояса с убором из раковин. Ножи, топорики на длинных рукоятях, странные, чуть загнутые хазарские мечи числом пять и короткая, гладкая от множества прикосновений палка с ребристым навершием из тусклой бронзы положены были отдельно.

– Ты смотри, как на торжище раскинул, – буркнул Радим.

– Вот, – заговорил купец, закладывая за поясок руку, – то – наше, то – ваше. Так по Правде.

– Так по Правде, – повторил Неждан негромко.

Старшина заворочал головой и засопел.

– По Правде так, – добавил Неждан. – По Правде долю малую и возьмём.

Старшина засопел ещё громче, открыл было рот, но Неждан всё так же тихо продолжил:

– Только по той же Правде малой долей возьмём, что приглянется.

Старшина сощурился и ухмыльнулся.

Купец было вскинул руки, на него надвинулся Радим и два подошедших урмана, за их спинами замаячил Годинко. Подтянулись новгородцы. Парамон всё так же молча наблюдал.

Купец заводил глазами, пробежался по лицам, наткнулся на Нежданов неподвижный взгляд и вдруг выкрикнул:

– А бери! Живоглот!

– Дядько, – обратился Неждан к старшине, – отбери, что страже надлежит.

Старшина гмыкнул в бороду, провёл по ней рукой и сказал:

– Я Правды не рушу. Тебе первому брать.

Неждан кивнул и повернулся к урманам и Годинко:

– Что потребно, возьмите.

Урмане поняли, вышли вперёд, прошлись. Оценивая, Акке покрутил топорик в руке, осмотрел пояс, взял. Гуди поднял стёганку, звякнул медными бляхами, взял другой топор, искривлённый нож, сапоги. Отступил к Годинко, заухмылялся и впихнул ему всё это кучей в руки:

– Þetta er litli bróðir þinn, taktu það![73]

– Мы своё взяли, – сказал Неждан и пошёл к возу, где всё так же связанный лежал Соловей.

Старшина ещё поругался с купцом, отобрал несколько сёдел и поясов, да Радим взял искривлённый меч. Купец, тая в бородке довольную ухмылку, велел перенести остаток на воз.

– Себе не взял ничего. Почему? – спросил Парамон, вышагивая, когда обоз тронулся из ворот селища.

Неждан помолчал и, смотря на могилу, где светлели над Ингваром камни, сложенные лодкой, ответил:

– Я всё имею.

– О других думал?

Неждан промолчал. Да и как бы он взял из и без того малой доли лучшее? А людям если бы не достало?

Парамон подождал и спросил ещё:

– Тяжко, сыне?

Неждан поправил привычно лежащий на плече меч, посмотрел на потеющего в хазарской стёганке, обвешанного ножами, но бодро шагающего в сапогах Годинко, на похохатывающих урман, когда Годинко коряво повторял за ними слова их речи, на посеревшую под серым небом реку и ответил:

– Тяжко. – Помолчал мгновение и добавил: – Отче.

Парамон от этого слова вздрогнул и, кладя на Неждану плечо, свободное от меча, руку, отозвался:

– Господь не оставит.

Чернигов темнел стенами, дымил и был огромен. Из него, в него текли люди. На Десне, тёмно-синей под хмурым небом, качались ладьи. Урмане и даже брат Парамон разглядывали их дольше, чем серые от непогод брёвна стен и башен. Город пах съестным, вонял скотом, людьми и кожевнями. Гудел голосами, визжал колёсами – говорил долгим глухим голосом посадов и улиц.

Ни новгородский обоз, ни владимирский в ворота не въехал. Чтоб не платить, встали чуть дальше пристани, за которой выше по реке белили длинные холсты, их потрёпывал ветер.

Подошла стража, купец и старшина поговорили с темнобородым стражником, сунули в руку, потом велели распрягать и жечь костры. Наметился дождь.

Неждан озяб на влажном ветру, колыхнувшем на дальнем берегу ивы, обул лапти. Парамон ушёл в город. Урмане и с ними Годинко ходили по пристани. Нюхали, как пахнет от ладей смолой, дёгтем, мокрой шерстью от набрякших парусов.

Быстроглазые мужики в плетёных коробах ходко принесли печёную рыбу, хлеба и булькающие мехи.

Радим сидел под провисшей, натянутой на палки рогожей. Связанный по ногам, рядом сидел бурый измятый Соловей. Посеялись первые мелкие капли, сильнее завоняло конями. Обозные, кто в разбухших лаптях, кто в поршнях, кто босой, возились с лошадьми.

Радим отхлебнул из меха, пожевал губами, отхлебнул ещё, ткнул мех Соловью в связанные впереди руки и, глядя на поколотую дождём реку, сказал:

– Баба была как-то у меня, как речка сейчас – рябая.

Соловей молча приложился к меху, передал обратно.

Дым костра был тяжёл, дождь придавил его и продавил рогожу, с неё падали вязкие капли, от места, где желтел досками недостроенный струг, весело пахнуло свежей древесиной.

– Спать буду, – выуживая вошь из бороды, провозгласил Радим.

Неждан услыхал, пошёл под рогожку и сел напротив Соловья, тот безучастно скользнул по нему глазом и, завалившись на бок, стал смотреть на реку, над которой колыхала мутное чрево туча. Его пустая глазница сочилась белёсой слезой. Неждан поёжился на ветру.

От причала, уверенный, ставший будто выше на голову, шёл с мехом в руках Годинко, вокруг него толклись какие-то мужики в тёмных от дождя шапках.

– Куда урман, – самодовольно выговаривал Годинко, – наш я, славянского роду. Урман мне за побратима. Так-то.

– Что, разом грабите? – не без злобы спросил кто-то из мужиков.

Годинко смешался, сделал шаг, топор, свисавший с кольца на поясе, стукнул его по ноге, это придало уверенности. И, кладя на топор руку, не обернувшись, Годинко запальчиво ответил:

– Грабите? Да кабы не мы с побратимами и наш старшой – воин, каких свет не знал, – вас бы уже хазары жгли!

– Город?!

– А может, и город! И посады! Мы, вишь, их остановили в селище недалёком! – Годинко хлебнул из меха.

– Дай хлебнуть-то? – пропел кто-то из мужиков.

– А на! Все пейте! На всех куплю! Мы как тьму хазар побили, беду от вас отвели, взяли с них! Да что хазаре! Наш старшой Соловья полонил! Боярина мерянского, волхва! Он навь на нас насылал, зверей, да наш-то его руками свернул!

– Да врёшь ты!

– Кто врёт?! – крикнул Годинко. – Иди, борода, посмотри! Наши пораненные за вас кровь лили, чтоб вы, лапти, тут лиха не знали! А не веришь, так мех отдай! Я нашим снесу.

Чтоб не отдавать мех, мужики поверили. И с каждым глотком верили сильнее, и, как в огонь масла, подливал Годинко в их головы всё новые подробности, сам веря в то, что слетало с языка. И они понесли эту хмельную веру по посадам. А Годинко, когда дошёл до промокших владимирских возов, был пьян от того, во что сам поверил, и от браги так, что, грузно сев рядом с храпящим Радимом, не чувствовал, как льётся за шиворот холодная небесная вода с провисшей рогожи.

– Тьфу! – разгоняя в отсыревших поленьях жар, плюнул косолапый возница. – Спать вались, щучья голова.

Годинко глянул на него мутно, захотел встать.

– Спи, – ровно сказал Неждан и глянул синими ледяными глазами.

Годинко кивнул и послушно привалился к Радиму.

Успокоенная дождём река текла размеренно и не тяжело. Потоптанная земля размокла, стала липкой, приставала к сапогам, словно желая удержать любой шаг, сделать его равным своей вечности, мерности реки и неторопливости долгого дождя.

Из большой каменной церкви, в которой смешались запахи холодной извести, продрогшего ладана и воска, брат Парамон вышел после того, как поговорил с крючконосым, смуглым и морщинистым, словно кора, протоиереем из болгар.

Рождённые долгим разговором острые слова, вылетавшие из седой, как облако, бороды, протоиерей записал на пергаментном куске, и его теперь нёс Парамон на груди, запрятанным в трубку из толстой кожи. Сквозь народ, сквозь вонь, дымы и дождь, по улицам, где-то раздавленным ногами и копытами в слякоть, где-то укрытым разбухшими деревянными плахами, вышел к речным воротам.

Заставив ступить в чёрную лужу, его обогнали три конных в наборных поясах. Мелькнула богатая бобровая опушка их плащей и серебряные бляшки на уздах. За ними шагал, железно бряцая и скрипя сырыми ремнями, полдесяток воинов в кожаных доспехах, рослых и несхожих оружием и статью с городской стражей. Вёл их полусотский[74] с медвежьими глазами и твёрдой короткой бородой из спутанных толстых волос.

– Из детинца…[75] – услышал Парамон за спиной.

Плюгавый мужичонка, облепленный рыбьей чешуёй, вжал голову в узкие плечи.

– Страшишься? – спросил, обернувшись к нему, Парамон. – Неправду сделал?

Мужичонка отступил на шаг глубже в лужу.

– А им и без неправды лучше не попадаться, – бесстрашно ответил огромный вонючий кожемяка. – Мстивой, что их повёл, – зверь.

– Не боишься таково говорить? – спросил Парамон.

Кожемяка повёл налитыми выпуклыми под промокшей рубахой плечами и, бесстрашно глядя в глаза, ответил:

– А мне почто пугаться? Такова по всем посадам у него слава. А один на один я его заломаю. Только один не ходит.

Парамон шагнул к воротам. Под забралом к нему тянули чёрные ладони измождённые бурые калеки.

Конные и полдесяток, чавкая в бессильной удержать их шаг земле, повернули к дымам, чадящим над владимирским и новгородским обозами.

Парамон ускорил шаг, промокшая холстина хлопнула на ветру, прилипла к ногам.

Увидав его с пристани, оба урмана, торговавшие мелочь ладейщику, заспешили следом.

Парамон догнал дружинников, когда они охватили навес полукольцом и, приподняв щиты, замерли. За их мокрыми спинами перетаптывались в грязи всадники.

Мужик с печёной рыбой прыснул в сторону, корявый возница отодвинулся от костра к телеге.

Мстивой приподнял рукой натянутую пологом рогожу, с неё полилась вода. Он без слов ткнул сапогом в замычавшего Годинку. Неждан вскочил на ноги.

– Кланяйся, смерд! Пади на колени! – зарычал на него Мстивой.

Ворочая головой, продрал глаза Радим. Соловей сел, быстро оглядел конных, морщины на его лице внезапно разгладились, он подобрался, как лисица перед броском.

От другого конца обоза, запахивая плащ, быстро шагал купец. Откуда-то от реки придвинулся владимирский старшина. Остальные обозные перемешались, сгрудились поодаль. Урмане было сунулись к Мстивою, но старшина удержал. Люди на пристани наблюдали издалека.

Брат Парамон прошёл сбоку, встал перед воинами и, глядя поверх их голов, спокойно поклонился конным. Затем так же спокойно, переведя взгляд на Мстивоя, поклонился ему. Поправил на груди крест и снова посмотрел на конных.

Радим, ворча, поднялся, Годинко съёжился, у его лица, словно вросшее в землю, маячило толстое колено Мстивоя.

Один из всадников быстро глянул на Соловья, его конь переступил с ноги на ногу, брякнула узда, а Парамон громко, чтоб слышно было у причалов, произнёс:

– Смиренный инок Спасской обители Парамон аз. Иду с провожатыми из Муромских лесов, где с благословения великого князя киевского Владимира искоренял поганую веру и нёс со братией слово Божие для приведения мери под руку князей русских. О том от церкви Успения Пресвятой Богородицы во Владимире на Клязьме несу письмо под печатью. А также послание от настоятеля Спасо-Преображенского собора Чернигова-Северского к митрополиту Киевскому Михаилу.

Всадники переглянулись, Мстивой отступил на полшага, его медвежьи глаза вцепились в Парамона, купец нервно затеребил конец пояса, старшина заворочал шеей и уставился на Парамона, словно увидел впервые.

Один из конных слегка кивнул головой и неожиданно тонким голосом сказал:

– Мерянского татя, что беды Чернигову творил, оставьте и ступайте в Киев.

– Тать, – ответил брат Парамон, – взят был на землях под рукой Владимира. Капище его уничтожено этими воями…

Всадник нетерпеливо поднял руку:

– Мы также под рукой великокняжеской! Здесь суду и быть.

Парамон, однако, молчал. На ветру хлопнул натянутый полог, стряхивая капли.

– Отчего молчишь?! – нетерпеливо выкрикнул всадник, резко и властно дёрнув рукой.

Брат Парамон ещё помолчал и только потом ответил, глядя прямо в сузившиеся цепкие глаза всадника:

– От лица Церкви говорил, ты её прервал, боярин. Сам ли? Что ещё сказать?..

Всадники переглянулись снова. Толпа у причалов зашевелилась.

Мстивой слегка подался к Парамону, который к нему даже не повернулся.

Боярин вновь вскинул руку, однако худощавый человек, сидящий справа на гнедом коне прямо как палка, его удержал и, слегка наклонившись, зашептал что-то.

Боярин задумался на мгновение, метнул взгляд на Соловья и ответил, словно распорядился:

– Лишь в установление правды хотели имать поганого татя для суда нашего. Но коли всё так, как говоришь, быть посему – везти его вам в Киев на великокняжеский двор, а чтобы не сбежал или не был отбит у вас иными разбойными людьми, или хазарами, или печенегами, в охрану с вами пойдёт полдесятка дружинных людей под началом полусотского Мстивоя. Завтра поутру выходите. Кормление дружинных за счёт обоза.

При последних словах купец было вскинулся, но боярин остановил его одним взглядом и добавил:

– Кормление считай мздой за обозный проезд по черниговским землям, по чину уплаченной боярину Гюряте Дивеевичу.

Парамон вновь поклонился и спросил:

– Дозволь спросить, Гюрята Дивеевич?

– Твой вопрос или Церкви? – вновь недобро сощурился боярин.

– Мои уста лишь ей принадлежат, а помыслы Господу, – спокойно глядя поверх бородатых дружинников, произнёс брат Парамон. – А что, черниговские земли полны хазар и татей?

– Хазарам укорот ещё князь Святослав указал. А в силе руки нашей пусть Церковь не сомневается, – поджал губы боярин и развернул коня.

Дождь закончился с закатом. Последние капли, скопившись на кромке натянутой рогожи, пламенели багряным. Низкие лучи, как всегда бывает после непогоды, казались ярче обычного, и на фоне тёмно-синих, густых, уходящих к востоку туч прибрежная зелень стала светлой, река заиграла множеством дробных белых искр.

Между Гуди и Акке сидел понурившийся Годинко и тихонько шевелил палочкой уголёк в костре, переживал, что испугался толстого колена Мстивоя. Искоса бросал взгляды то на Неждана, то на побратимов.

Брат Парамон что-то втолковывал урманам на их языке. Они оглядывались на Соловья, на городские стены, вставляли каркающие слова в его рассказ, кивали, выскребая из сырых бород вшей. Радим глядел туда, где белёные холстины убирали бабы во влажных, облепивших их груди и бёдра понёвах.

Под навес влез старшина, досадливо отогнал рукой дым.

– Иди сего до ветру своди, – буркнул он Радиму, кивнув на Соловья.

Радим было заупрямился, но старшина вдруг заорал на него так раздражённо, что Радим быстро вскочил и потянул Соловья за шиворот к воде. Тот не сопротивлялся, а только недобро ухмыльнулся, глядя Парамону в глаза.

– Это тебе не тати с дубьём! – ворочая шеей, зло заговорил старшина. – Это дружинные люди! Вой!

– Страшишься? – ровно спросил брат Парамон.

– Он правильно говорит… – заметил подошедший купец.

– А чего страшишься? – не обращая на новгородца внимания, вновь задал вопрос Парамон.

Старшина засопел, сильнее задвигал шеей, скребя бородой по кожаному нагруднику, и вдруг рявкнул:

– Страшусь! Страшусь! Мы кто?! Мы обозная стража, а это княжьи дружинные люди! Воины! Как курей нас передавят, если что!

– Так чего? – Парамон поправил на груди крест и скользнул взглядом по понурому Годинко. – Страшишься, что отбиться от них не сможешь, или того, что с дружинными людьми биться нельзя? Так не по княжьему велению боярин Гюрята к нам приходил. Да и не дружинные люди с Соловьём сладили, а вы…

– Ты крестом заслонился, урман, с тебя и спроса нет! – замахал руками купец. – А нам что? Пропадёт обоз в лесах, кто дознается?!

– Почему думаешь, что пропадёт твой товар в лесу? – не повышая голоса, спросил Парамон.

– А на что?! – вместо купца рявкнул старшина. – На что ещё с нами пять дружинных со зверем сим идут?! С полусотским! Где видано, чтоб пять с полусотским шли! Слепней от коней гонять?! Умыкнут того проклятого Соловья или прирежут и нас с ним, чтобы видоков не осталось!.. А у меня детей семеро!

Брат Парамон молчал, смотрел то на старшину, то на купца. Его непроницаемые ледяные глаза не выражали ничего. У него за спиной молчал вставший Неждан.

Купец то открывал, то плотно сжимал рот, словно удерживая переставшие помещаться за зубами слова.

Брат Парамон внезапно развернулся к Неждану и в упор спросил:

– А ты, у тебя есть что сказать?

Неждан от вопроса не вздрогнул. Он давно уже над ним думал, и никакого ответа у него не нашлось, кроме одного.

– По Правде делать – идти далее. – Неждан протянул Годинко руку и помог подняться. – Татя, что людей продавал сотнями и детей на капище резал, – от этих слов старшина опять задвигал шеей, – к великому князю. Чтоб всё их гнездо, за его спиной свитое, он вызнал и выжег. Кто не пойдёт со мной – его воля. Сам пойду.

– Кто не пойдёт, того дружинные копьями погонят… – пробормотал купец. – И завтра велел идти! Дорога-то дождём небось в кашу размыта…

– Дружинных не боюсь. За мной Правда, а за кем Правда – тот силён.

– С тем Бог, – поправил брат Парамон, вставая.

Серым, как сырая волчья шерсть, утром к обозам Мстивой привёл пятерых вчерашних воинов с копьями, щитами и топорами. Они выросли из речного тумана молча и так тихо, что вылезший из-под воза Годинко их заметил, только когда увидел перед лицом колено Мстивоя.

– Ты, холоп, урмана с крестом сюда, – хакнул он Годинке.

– Он не холоп. – Из-за воза вышел босой Неждан в своей холщовой рубахе, на которой вокруг дыры, зашитой обозными бабами, темнело так до сих пор и не отстиравшееся пятно его крови, пущенной Соловьём.

Неждан показал на нож свободного человека на поясе Годинко.

– Я говорить не велел, – тихо и страшно, как дальний гром, пророкотал Мстивой. И перевёл взгляд ниже.

На Неждане поверх рубахи желтел скрипучий пояс новой кожи, с левого бедра свисал меч в покоробленных ножнах.

Глаза Мстивоя зажглись звериным огнём, но каменные морщины лица не сдвинулись.

– Как смеешь, смерд! – глухо и потому ещё страшнее зарокотал он и задвигал огромными чёрными железными пальцами. – Кто опоясал?!

Дружинники за его спиной зашевелились. Неждан вместо того, чтоб отступить, шагнул к Годинко, поднял его с колен и взглянул Мстивою в лицо синими морозными глазами.

Мстивой распялил неожиданно красный в железной бороде рот и сжал круглый, как камень, кулак. Акке и Гуди с топорами без звука выступили из-за другого воза, трое дружинных молча развернулись к ним, подняв щиты. И тут послышался твёрдый, спокойный голос Парамона:

– Отрока Господь опоясал. Знаешь кого выше, Мстай-вой?

Мстивой грудью развернулся к Парамону, засверлил глазами и прогрохотал:

– Бог тот твой, не мой, урман!

– Это мы есть у Бога, а не Он у нас, – ответил Парамон спокойно и вдруг глухо зарычал по-урмански, подступая к Мстивою.

Двое дружинных при этом вздрогнули, брякнув щитами, прикоснулись к железу свисающих с ремней топоров и переглянулись.

Мстивой даже подался назад, а Годинке почудилось в глухом клокотании урманских слов знакомое – страшное имя Перун[76].

– То ты так говоришь! – справившись с собой, рявкнул Мстивой.

– То говорит меч, – произнёс уже по-славянски в ответ Парамон. Развернулся и чёрный, как ворон, ушёл в редеющий туман.

Из-за причала, оттуда, где белили холсты, к обозам трусил Радим.

Когда возы заскрипели в объезд черниговских стен, ветер согнал туман уже окончательно. Дорога вела на юг, была людна. Всех желающих пристать к обозу угрюмый Мстивой велел гнать. Двое дружинных шли впереди, двое позади телеги с Соловьём, Мстивой и ещё один дружинный шагали по бокам. Кособокий возница то и дело оглядывался на них, пока Мстивой утробно не рыкнул.

– Вишь, псы, – прогудел тихонько Радим над ухом Неждана, теребя хазарский меч, – словно обложили…

Неждан, которому привычнее было идти, чем ехать верхом, отдал узду Годинке и догнал брата Парамона.

– Дозволь спросить?

Брат Парамон, отмеривая посохом шаги, кивнул. Неждан послушал птиц, чью песню не заглушали ни скрип возов, ни конское фырканье, отмахнул от лица мушку и спросил:

– Как ты узнал, что Мстивой по-урмански разумеет?

Парамон молчал долго. Ноги его чавкали по раскисшей после вчерашнего дождя дороге. Подол холстины мок в жёлтых лужах, но глаза видели не дорогу перед собой.

Резной нос драккара рассекал бледно-зелёную волну, над головой хлопал парус. Крепко пахло солью, холодным тюленьим жиром, потом, железом, смолой – это был запах простора! Впереди, на западе, как копьё щит, луч пронзал тучу. Болели наполненные тяжким, но благородным трудом над вёслами плечи. Иногда пена залетала через борт, у которого сидели трое русов. Их промокшие от недавней гребли рубахи облепили тугие тела. Двое болтали на своём наречии, третий, похожий на медведя обманчиво медлительной повадкой и звериным взглядом, почесав под мышкой, стянул круглую подшлемную шапку, и ветер, освободивший их всех от гребли, разметал клок волос на макушке покрытой длинными шрамами бритой головы.

– У них такие, – Кьяртан кивнул в сторону русов, – с пучком на лысине, вроде берсерков.

Они шли в земли на западе, и на каждом драккаре были русы молодого конунга Вальдимира, чтобы поддержать юного Олафсона, непризнанного конунга норвежцев, в поиске удачи и серебра.

Что он ответил тогда Кьяртану, брат Парамон, в те времена ещё годи и викинг по имени Бруно, уже не помнил.

Но помнил, как тяжёлыми ударами топора, рыча, крушил воин с пучком волос на темени щиты на прибрежном галечнике, как взлетала мерцающей горячей завесой кровь над холодными берегами там, где он бился. Как Кьяртан, рыжий Свен и другие, восхищённые его мощью, бесстрашием и воинскими навыками, шептались у костра о том, что он действительно берсерк, и смотрели со страхом и уважением на багрово-чёрную в свете пламени фигуру. Переговаривались о том, что его отметили боги.

Но помнил также и то, чему стал свидетелем сам и тогда же павший на венедском берегу Свен. Как, устрашившись пятерых вооружённых копьями венедов, этот берсерк отступил. Отступил! Оставил их со Свеном вдвоём. И помнил боль, рассёкшую холодом и пламенем лицо и жизнь на две части – до того, как он умирал, и после того, как выжил.

Почти десять дней он боролся со смертью, а когда открыл глаза, чтобы видеть и осознавать солнце, когда вместо смрада царства Хель[77] ощутил знакомый запах простора, узнал, что все русы ушли на одном из драккаров на восток, их призвал обратно их конунг. Мстай-вой – так звали на их драккаре того человека.

– В граде сказали, что сей полусотский знает по-урмански, – ответил наконец Неждану брат Парамон и невольно провёл ладонью по страшно пересёкшему лицо шраму.

Неждан обернулся и встретил звериный взгляд, упёртый в него из-под кустистых тяжёлых бровей.

Солнце поднялось выше, в безветренной, хранящей следы дождя глубине леса дробно отстучал дятел. Над просыхающей дорогой поднимался парок. В уши зазвенели комары. Обозные мужики, раненые на возах и идущие стражники помалкивали. Словно мерно шагающие посреди обоза, скрипящие кожей и звенящие смертоносным в их руках железом дружинные были источником такой тревоги, рядом с которой говорить нет охоты.

Шагал и Мстивой. Привычные к путям ноги в крепких сапогах, в которые спереди были вшиты железные пруты, защищающие голени от топора или меча, сами отмеряли шаг, глаза скользили по возам, по конским крупам, по спинам и деревьям обочь дороги, возвращались к связанному на возу Соловью. Не шевелилось лицо, по морщине текла к бороде дорожка пота, но в голове ладно двигались мысли, быстрые, как у зверя на охоте, и только одна среди них раздражала, словно муха перед глазами: а что, если прав урман с крестом – щенок с мечом – воин богов, воин Перунов?.. Но воин должен сеять ужас, а сей страшен?.. Но что же, что тогда в нём заставляет сторожиться?

Мстивой снова вперил в широкую не по годам спину Неждана взгляд. Ремень с мечом желтел резко, как луч, бьющий в глаза.

Непонятен сей отрок… Непонятен тем, что не страшится, вдруг осознал звериным чутьём Мстивой.

Тем паче надо убить, раздавить, как слепня, вырвать меч! Меч – признак достойных. Всех, не боящихся его – Мстивоя, надо убивать. И урмана… но так, чтобы он умирал не легко.

Отроком Мстивой был при младшей дружине Святослава, отца нынешнего нечестивого, ненавистного Владимира, севшего в Киев и подмявшего под себя почти все земли Святославовичей – потомков Рюрика. Только не этим был великий князь так ненавистен Мстивою, не сребролюбием и желанием власти! Тем, что новый бог, которого запустил в Русь, как лиса в курятник, Владимир, пожирал, будто огонь бересту, всё, что было Мстивою священно! Пожирал и оставлял пепел! Это был бог, который велел подставлять под удары щёки!

Но Мстивой знал цену настоящим богам. Боярин Гюрята не дал ему пропасть под пятой пригвождённого Иисуса. Помог по-звериному затаиться, класть требы великому Перуну – единственному богу достойных мужей. Богу воинов, богу, который покорял мир страхом, вселяя своё неистовство в почитающих его! Богу, который проповедовал страх! И его проклятый Святославов выблядок, сын рабыни, смерд, сверг с кручи в днепровские воды! Оттого Мстивой и верен боярину, оттого шёл за ним на всё, что могло пошатнуть власть Владимира.

Чадило в отравленной войной душе Мстивоя тёмное пламя ненависти. И знал боярин Гюрята Дивеевич, когда и сколько масла подлить в этот огонь.

С отрочества жаждал Мстивой, вспоенный былинами о великих, угодных богам и прежде всего Перуну воинах, славы и дикой, исступлённой сечи. Оттого и рычал во время боя, подражая медвежьей ярости. Оттого без устали, неутомимо и неутолимо рубил топором везде, где знал, что победит.

Бывал в Дикой степи, бывал у болгар, рубил непокорных дреговичей, плавал на урманских ладьях по холодной воде вдоль остывших песчаных берегов, где под его топором раскалывались щиты и черепа мужчин, а под его мужеским неистовством стенали и содрогались их жёны и дочери!

И почти был таким великим воином! Почти! Только вот всю жизнь, всю жизнь его глодало, точило одно знание о себе, одна тайна – он не был бесстрашен, как те, из былин… Он испытывал страх. Сколько бы ни молился Перуну, какие бы ни клал ему жертвы – не единожды и человечьи, – Перун был глух – не вселялся в него во время битвы… А на тех, из песен ветхих гусляров, снисходил!

Годы научили горечь и трусость прятать за звериной жестокостью, убеждать себя болью и криками других, что он непобедим, он бесстрашен, он избран великим Перуном. Но урман, урман с крестом, напомнил, что боги всё же глухи к Мстивою…

Почему урман не издох тогда?! Не издох там, на холодном песке? Почему воскрес и идёт впереди с ненавистным крестом на груди и в руке?! Да только недолго ему идти…

Боярин Гюрята подумал обо всём, и по дороге замечал Мстивой понятные лишь ему одному знаки – обломленные особо ветки, сложенные в горку камни, замазанный дорожной глиной дубовый ствол.

На переходах не мешал обозным править их службу, на ночлегах не указывал, где ставить дозор, оставлял своих дружинных у воза с Соловьём и сидел или лежал в отблесках маленького костра и слушал ночь.

Обозные постепенно перестали коситься на его полдесяток. Кособокий возница с перекошенной бородой не озирался за спину на каждой рытвине, бормотал своей лошади и гонял от её крупа мух. Ражий рябой стражник болтал с дружинными, те отвечали. Два урмана, что шли с обозом, говорили с двумя урманами из полдесятка. Мерно скрипели колёса, фыркали кони, звенело железо, скрипела кожа, и мошкара вилась над вспотевшими людьми и животными. Дружинные влились в обоз, почти растворились в нём, и обоз их принял, теперь внимания особо не обращая.

Только нет-нет да замечал на себе Мстивой морозный взгляд синих, как стужа, глаз щенка с мечом. Но привычно, по-звериному, затаился.

Скоро, скоро сгинет и предавший своих богов урман с крестом, и обоз со всеми людишками. Сгинут дружинные и этот дерзнувший нести меч щенок, о котором по посадам понесла кабацкая голь небылицы, едва он оказался под стенами Чернигова! Так небылицами всё и останется – былиной, петой седыми баянами, не станет! Только он – Мстивой останется жив. Единственный оставшийся витязь, да, может быть, Соловей-волхв, точивший изнутри Владимирову власть. Гюрята Дивеевич обо всём подумал.

К концу четвёртого дня пути солнце низкими лучами касалось верхушек сосен своим негорячим золотом. Сухая дорога подступала к смолистым стволам, отдававшим в свежеющий вечерний воздух густой запах. Ветер стих. Дальше дорога, Мстивой знал, спускалась вниз, к распадку, темнеющему дубами – деревьями Перуна. Ниже был медленный ручей, вокруг него клубились серебряными листьями ракитники и пошумливали в заводях никогда не ведающие покоя камыши. Дорога уходила из распадка южнее, мимо поляны, зажатой с трёх сторон ручьём и лесом.

Созывая уже вставший на крыло выводок, подала голос кряква. Потянуло прохладной прелью.

У дороги лежала ветка, с одного конца замазанная глиной, под неё были положены три камня с кулак. Обоз проскрипел мимо, вниз к ручью, распрягать, греть каши, пока не стемнело. Мстивой, не сбавляя шага, скользнул по ветке глазами и впервые за четыре дня пути стянул с головы круглую подшлемную валяную шапку. Потный клок длинных сивых волос прилип к щетине, уже пробившейся на его покрытой длинными шрамами голове. Ветка ему верно говорила – на день пути ни спереди, ни сзади случайных людишек нет.

– Ваш-то, – снимая со своей лошади поклажу, указал бородой Радим в сторону ручья, где, обмазав жидкой глиной голову, Мстивой скрёб засапожным ножом щетину вокруг длинной пряди, – лоб бреет.

– Старых богов воин, – отозвался один из дружинных, снимая с воза торбу.

– Биться с кем собрался? – поинтересовался Радим.

– Он всегда биться готов, – ответил другой дружинный и тут же спросил: – Правду про вашего опоясанного отрока бают?

Радим задумался, почесал сначала коня, потом бороду и ответил:

– Где иному страшно жизнь положить, сей рычит и лезет. И столь велико в нём бесстрашие, что за ним следом лезешь и ревёшь… За ним идя, смерти не ведаешь…

– Говорят, он берсерк? – вставил, коряво выговаривая слова, дружинный урман.

– Не знаю кто, – ответил Радим, – но в сече жгуч, как стужа. Эвон чего имею! – В его руках булькнул мех.

Всё шло, как и должно, обозные мужики распрягли, напоили коней, натаскали хвороста. Дымы, в сумерках розовые, поднялись в густеющее небо, в котором только запад ещё и был светел.

Неждан кивнул Годинко и с ним вместе набрал хвороста и сучьев для отдельного костра. Брат Парамон этому удивился, хотя виду не подал. Удивился и Годинко – они всегда сидели за кострами владимирского обоза, а тут Неждан велел развести огонь чуть в стороне и, когда ветки затрещали, велел кликнуть Акке и Гуди. Брат Парамон уже сидел рядом и безмолвно наблюдал. Урмане подошли, неся от возов торбы с пшеном, вяленой рыбой и мех. Когда Годинко принялся возиться с горшком, норовя подставить его к углям так, чтобы каша не подгорела, Неждан тихо попросил Парамона:

– Отче, переведи, чтоб невидно проверили топоры и щиты с шеломами под рукой держали.

Парамон посмотрел на Неждана, однако перевёл. Урмане переглянулись, уставился Годинко.

Неждан помолчал, почесал по-отцовски под шапкой и тихо, словно кто мог подслушать, вымолвил:

– Мстивой сей все дни пути не на лес зыркал, всё обочь дороги смотрел. И я за ним смотреть стал. Сколько путников мы на дороге встретили сего дня? – вдруг спросил он Годинко.

– Не было никого…

– Не было, – повторил Неждан. – А сейчас на бугре у сосен ветка на камнях положена не сосновая, свежая – кора ещё не усохла. И по всей дороге таково – то камни чудно да неприметно свалены, то ветки заломлены, то деревья грязью мазаны. И всё на эти приметы Мстивой смотрел…

Парамон сделал знак рукой подождать и перевёл урманам.

Гуди почесал бороду и что-то проговорил.

– Он спрашивает, – перевёл брат Парамон, – почему сегодня тебя это встревожило, почему не раньше?

– А раньше перед ночлегом никогда примет не было сих, и сам пусть посмотрит, где стоим. Впереди ручей, с боков лес, дорога что на север, что на юг в гору идёт. Будь я тать, здесь бы ждал.

Акке выслушал перевод, осмотрелся, словно увидел поляну впервые, и согласно покивал.

– Как стемнеет и огонь прогорит, ночевать от костра отползёте, – снова сказал Неждан.

– А ты? – спросил Годинко.

– К Соловью под воз.

У возов комкавшему шапку владимирскому старшине что-то говорил Мстивой, на его сизой голове темнела длинная царапина. Старшина покивал и, не поднимая взгляд выше Мстивоевой бороды, поклонился. Рядом с ними мялся Радим.

– Что он ему говорит? – насторожился Годинко.

– То сейчас сведаем, – отозвался Неждан.

К ним, булькая мехом, с улыбкой шагал Радим.

– Gudi! Grautur logar![78] – подхватился вдруг Гуди.

– А? – не понял Годинко.

– Каша твоя горит, – перевёл ему Парамон.

– Эвон, – Радим сел рядом с Акке, – кашу спалил, щучья голова! Да не кручиньтесь, други! Есть чем горелое приправить! – Он снова булькнул мехом. – Зверь-то, – заговорил тише Радим, мотнув головой в сторону возов, – старшине велел на вторую стражу ночью дружинных своих ставить. Наверное, чтоб жиром не заросли… Так они пить-то всё оттого не могут… Хотя уже изрядно хлебнули… – Радим снова повертел в руках мех, словно проверяя, сколько осталось. – Да мы-то не дружинные люди! Не нам ночью стоять! А? – Он хлопнул Акке по плечу.

– Пей с водой, – шепнул Неждан Годинке.

Тот кивнул, потрогал, совсем как Гуди, свою молодую бороду и вернулся к обжегшему пальцы горшку с кашей.

Мстивой издали внимательно смотрел на их костёр.

– Годин, – сказал Неждан, глянув на Мстивоя, – пошли со мной под воз пожитки стлать, ровно и ты там спать будешь. Да каши черпни нам в тряпицу, мы там повечеряем.

Когда стелили нехитрую постель под телегой, Годинке казалось, что взгляд звериных, тяжёлых, как кулаки, глаз раскалывает ему череп, чтобы вызнать спрятанные мысли. Но когда они принялись есть, Мстивой развернулся и пошёл к лесу, наверно, оправиться.

Он и правда зашёл за кусты, развязал гашник[79], а когда облегчился, обернулся на стан, где в сумерках горели рыжие костры, и быстро шагнул дальше в темнеющий лес, даже ветка не качнулась.

Пройдя глубже, туда, где стволы ушли далеко в небо и огромные кроны сгустили под собой почти ночную темень, огляделся. Из-за стволов вышел человек, которого Мстивой заметил не сразу. Мягко ступая, он подошёл близко, и Мстивой буркнул ему:

– На второй страже в дозор дружинные встанут. Сколько вас?

– Два на десять, – хрипло ответил человек. – Боярин что новое велел?

– Тут я тебе велю! – глухо рыкнул Мстивой.

Человек промолчал. Мстивой ещё зыркнул по сторонам, где шевелились тени, и продолжил:

– Мало вас. Дружинных со спины берите, всех одним временем, по два, а то и по три человека на каждого. Если из луков стрелами, то не враз убить можно, а пораните – крик поднимут, весь стан всполошится. У воза с Соловьём я буду.

– Как тебя людишки мои узнают?

– А узнай!

Человек опять промолчал. Перед внутренним взором Мстивоя пронеслась картина, где лежит он у воза среди прочих, побитый в ночи татьими дубинами. Он сапнул, как конь, и сказал:

– По Перунову знаку пусть узнают. Я без шелома буду.

И переложил длинную прядь с затылка к виску.

Человек кивнул.

– Ступай, – приказал ему Мстивой, развернулся и пошёл туда, где приплясывало уже не рыжее, а ало-жёлтое пламя обозных кострищ. Уже знал Мстивой, что сделает на рассвете, – принесёт Перуну две жертвы: урмана и щенка!

И вдруг легко стало! Это ведь Перун! Перун-отец посылает меч!

Годинко, после того как они с Нежданом повечеряли да накормили Соловья, блестевшего глазом, всё никак не мог устроиться под возом. Неждан лежал рядом тихо, словно ему не было дела до того, что где-то за полночь стан начнут резать и крушить дубинами и топорами.

– Мы под возом чтоб из луков не посекло? – наконец шёпотом спросил он Неждана.

– Не будет луков, – едва слышно ответил Неждан и замолчал.

Годинко, так и не дождавшись продолжения, вновь беспокойно заёрзал и опять спросил:

– Почём знаешь?

– Ты и сам знаешь, – шепнул не сразу Неждан. – В потьмах из луков бить наверняка не выйдет – стан всполошится. Стража в щиты встанет. Тихо резать начнут. Я бы такое содеял. Соловья береги.

Неждан отвернулся, подтянув к себе меч ближе. Его тревожили только дружинные.

Если они пойдут бить обозную стражу, то и татей не нужно – сомнут и вырежут оба обоза – Парамон сказывал, научены. Но тогда не убрал бы их Мстивой в дозор от возов. Оставил бы посерёдке… Стало быть, дружинные не в сговоре. А вот Мстивой… Сей всё знает. И делать-то что?! Побьют тати сколько-то людей! А как защитить? Если предупредить, так людишки хоть и всполошатся, а всё равно не составят возы в круг. Того Мстивой ни купцу, ни старшине сделать не даст. Они боятся его. И если не сей ночью, то в другую всё одно вырежут подчистую всех. Только не угадаешь в какую, сторожко делать всё будут.

Неждан втянул носом холодающий воздух. Пофыркивали кони, сочно топча густую, уже покрывающуюся росой траву, болтали у потрескивающих костров обозные, пахло кашей.

«Почему я должен о сём думать, о людях, о том, как защитить их? – вопрошал он у себя мысленно. – Почему я?!»

Вопрошал, у себя ответа не находя! Скакали перед лицом отблески костров, лес вставал за ними тёмный и молчаливый.

И хотя лежал неподвижно, так что думалось Годинке, что он уже уснул, мысли его метались, и не знал он, кого спросить сейчас и получить ответ.

«Почему я, почему?! – вновь улетал его вопрос в пустоту и темень, и казалось, что уже не будет на это ответа, когда в самом вопросе ответ всплыл: – Почему я? Почему, Господи!»

И это последнее слово, образ, до того не появлявшийся в его мыслях ни разу, пришедший внезапно, вдруг дал покой, уверенность, и дальним эхом прозвучал голос брата Парамона, твёрдый, как утренний свет: «За кем Правда – с тем Бог».

Акке вскочил на крик, оборвавшийся в хрип, который не пробудил, а воздел его на ноги. До того, как сон слетел с глаз, он уже стоял на одном колене, прикрывшись щитом и держа топор. Рядом, также не снявший спать подшлемной шапки, однако не надевший кольчугу, щитом закрывался Гуди и, не двигаясь, глядел во тьму брат Парамон.

Как и сказал Неждан, они отползли от костра, когда пламя догорало, и теперь закрывались щитами то ли от темноты, то ли от отсветов почти затухших огней.

– Быстро! – вдруг сказал Парамон. – Один к возу с Соловьём, другой к кострам, до которых успеет, и веток в них! И начинайте орать!

Нахлобучив шлемы, воплями поминая Одина и Тора, звеня железом, они помчались к возам. Парамон ринулся туда, откуда раздался хрип, и едва не споткнулся о сипящее, судорожно, но упрямо ползущее к возам тело. Наклонился, обхватил поперёк, одна рука скользнула по тёплому от густой крови вонючему нагруднику. От леса справа, словно в ответ на крики Акке и Гуди, орали и надвигались тени.

Неждан толкнул Годинко и выкатился из-под воза, на котором резко сел Соловей. Годинко выполз следом. К ним бежал вопящий Гуди, покручивая одной кистью топор. Пламя разгорающихся костров маслянисто плясало на его шлеме, отскакивало от умбона[80] щита и хищного топора.

– Псы! – орал где-то Радим.

Лязгнуло железо, косолапый возница забился под воз. Из темноты со всех сторон так внезапно раздался свист, что Годинко присел. Гуди почти добежал до них, чтобы прикрыть щитом, но вдруг тьма сгустилась во что-то огромное, и Годинко показалось, что зверь, страшный и чёрный, как сама ночь, заслонил разгорающиеся костры и всей своей тьмой и дикой силой двинул Гуди в щит. Гуди отлетел в сторону, ударился о воз, начал подниматься. А тьма, выскочив на свет, блеснула лысой головой со встопорщенным клоком волос и, рыча, опустила топор на Гуди. Тот принял удар на щит. Не имея места для замаха, ткнул своим топором вперёд, но утробно рычащий Мстивой этого даже не заметил, отступил и вновь всадил топор в щит, опять сбил на землю, ударив ногой. Чтобы не дать Гуди прийти в себя, топтал, и тут Годинко, воя, кинулся вперёд. Выхватил подаренный нож и, споткнувшись в потёмках, упал под ноги Мстивою.

Внутри Неждана всё замерло, замороженное бесстрастной стужей, и через мгновение взорвалось неистовым синим бураном. Он ринулся вперёд!

Годинко видел перед собой толстую, как ствол, ногу, круглое колено, видел, как вновь поднимается топор, чтобы поразить то ли его, то ли Гуди, и вдруг, опять взвыв, ударил ножом в эту ногу. Из неё плеснула на лоб тёплой кляксой кровь. Годинко бессильно посмотрел вверх, туда, где над ним вдруг искривилось от внезапной боли лицо и откуда нёсся яростный вопль и падал на голову топор, странно жёлтый, светлый в этой темноте и почему-то медленный.

Неждан тоже видел топор, медленно опускающийся на Годинко. Видел Гуди, ещё медленнее, чем топор, встающего на ноги. Видел, как медленно шевелится в костре пламя и как медленно бежит мимо кто-то в овчине на плечах и со страшной личиной на лице. Он даже слышал лязг и крики медленными, раздающимися словно из-под воды, и весь этот едва шевелящийся мир вокруг не мог ничего противопоставить неоспоримой скорости бьющейся в нём ледяной неистовой пурги.

Но отвести удар, рубить мечом времени не оставалось. И Неждан прыгнул, безмолвно вылетел из мглы, из-за пламени костра и заорал, только когда ударил Мстивоя двумя ногами в плечо руки, занёсшей топор, и в бок.

Мстивой, сбитый с ног неожиданно жёстким ударом, опрокинулся, однако топор не выпустил. В смятом боку глухо заныло, ещё раз дёрнулась в ноге боль, только не это заставило отступить.

Перед ним, безмолвно вперившись синими даже в ночи, даже в рдяном неистовстве пляшущих огней глазами вскочил страшный человек. И не был он мальчишкой, едва отпустившим бороду. Он был страшен тем, что сам не выказывал страха!

Мстивой прянул в сторону от огней, во тьму, чтобы действовать не животной силой, а звериной хитростью, зализать боль.

Неждан не преследовал. Молча вздёрнув Годинко на ноги, метнулся к возу, где дёргался Соловей. Из потёмок туда кто-то полз. Косолапый Сивко-возчик заорал в ужасе, сверкнул нож. Неждан подался в сторону и ткнул радостно блеснувшим мечом прямо в личину из меха, а когда человек отшатнулся, метнулся вперёд и, припадая на колено, подрубил ему ногу. Кровь пала, блеснув, на траву, меч загудел в ладони, человек завыл. Неждан коротко рубанул, вскакивая. Крик прервался, перейдя во всхлип и бульканье.

Выдрав у умирающего нож, Неждан кинул его трясущемуся Сивко и вытянул того из-под воза.

– Соловья в ноги поколешь, коли что, – сказал он страшно и бросился туда, где поодаль едва освещённая фигура в чёрном отбивала лежащее у ног тело от лезущих вперёд троих, воющих из-под личин татей. За ним было бросился Гуди.

– К Соловью! – гаркнул на него Неждан.

Гуди понял и, подняв расщеплённый щит, вскочил на воз. Годинко, трясясь не меньше Сивко, забрался к нему. Соловей всё так же извивался и дёргался у их ног и вдруг тонко взвыл! Сивко, помня неистовый Нежданов наказ, ткнул его ножом в бедро.

За огнями орал и размахивал, как жердью, копьём Радим, у его ног, схватившись за бок, сидел старшина, в стороне кто-то из новгородцев вопил и выл, отбивая и нанося удары, Акке жестоко снёс полголовы топором дёргающемуся на земле человеку. Мстивоя видно не было, Неждан нёсся к Парамону. Слева какие-то люди махали запалёнными ветками перед мордами лошадей, сгоняя их к лесу. Искры в ночи неслись свирепыми вихрями, развевались, как жуткие хоругви. Лошади ржали, и дико отблёскивали в их глазах огни. Рядом мелькнуло перекошенное лицо купца.

– Людей к коням! – закричал Неждан, не останавливаясь. Купец, бессмысленно сжимая в руках сулицу, вертел очами. – К коням! – Неждан на бегу хлестнул его ладонью. – Акке! Купец встряхнулся и, мешая урманские и славянские слова, заорал в ночь. Акке метнулся к бесящимся лошадям, с ходу врубая топор в плечо пляшущего перед ними с огнём человека. А Неждан, воя, поравнялся с теснящими Парамона татями.

Синяя, яростная, ледяная и тугая сила вытеснила все мысли. Сжала их в безжалостной горсти, как вязкий ком глины, и они выдавились из головы, оставив её во власти единого неистового порыва – убить, разорвать и уничтожить всякого, кто посмел поднять руку на сего человека! На его человека! На отца!

Брат Парамон, поражённый в голень копьём, однако, стоял, защищая посохом от ударов не столько себя, сколько лежащего у его ног дружинника. Кровь блестела на дружинном, но он был жив. Щит, топор, копьё его руки, пока он полз упредить криком стан, не удержали. Но нож он сумел вытащить из-за сапога и сейчас, обессиленный, почти мёртвый, ощерив красный, как рана, рот и безумно сверкая белками, держал его перед собой.

Татя с дубиной Неждан срубил сразу. С силой вонзил меч в бок и провернул клинок в ране, чтобы, падая в небытие, враг не вырвал рукоять из ладони. Тать, хрипя, завалился под ноги другому, махавшему коротким топориком, тот споткнулся и растянулся перед дружинным, который, из последних сил зарычав, перехватил нож двумя руками и, навалившись всем телом, всадил татю в спину и затих, вздрагивая, на дёргающемся теле. Третий, с копьём, отступил на шаг, брат Парамон опустился на колено, тяжко дыша и опираясь на посох с крестом.

Неждан, не останавливаясь ни на миг, шагнул перед ним. В грудь из темноты уставилось длинное жало копья, по которому жёлтые отблески пламени бежали пополам с почти чёрной кровью. Но Неждан на наконечник не смотрел, не слыша криков и воя за спиной, он видел руки, выхваченные огнями у ночи, видел, как судорожно сжались пальцы, и знал, что сейчас будет.

Наконечник, как змея, рванулся к нему в грудь, и вместо того чтобы отпрянуть, Неждан, ревя, ринулся ему навстречу, в последний миг уйдя в сторону. Наконечник прогудел под рукой, как горячий ветер, чуть обжёг бок, а меч, словно сам собой, наискось опустился между плечом и шеей, вырвав в воздух горячие капли крови, залившей Неждану голову и лицо.

Тать, уже мёртвый, сделав ещё шаг, без звука рухнул как сломанный, только дёргалась нога в синей, заляпанной кровью и грязью штанине.

Неждан, ревя и воя, вырвал меч и махнул им кругом себя, очерчивая кровавыми каплями круг. Пена текла по подбородку, смешиваясь с чужой кровью.

– Сыне, – услышал он сквозь мглу и синее свирепое исступление, – сыне, люди в стане.

За деревьями жёлто-красной чертой рассвет раскалывал ночь. И Неждан вновь рванулся к возам. Позади брат Парамон, ковыляя, почти нёс тяжело дышащего дружинника.

У возов Радим поднял на ноги старшину, так и держащегося за бок, и водил копьём из стороны в сторону, страшно щёлкая зубами. В стороне кричал Акке, легко танцуя жуткий танец смерти вокруг татя с дубиной. Один кучей уже валялся поодаль, другой слизнем полз куда-то без направления, лишь бы дальше от воплей и смерти. Новгородский стражник лежал со смятым дубиной лицом, рукой в чадящем вокруг почерневших пальцев костре. Воняло горелой плотью, и дико к этому чаду примешивался запах подгоревшей каши. Справа мелькнула тёмная туша, давящая стражника, как медведь барана. Но главное был воз с Соловьём!

Неждан видел теперь только возвышающегося Гуди. Тот вертелся, принимая на измочаленный щит удары, Годинко рядом выл и пластал топором, у их ног скорчился кривобородый Сивко, навалившийся на Соловья всем телом. На воз лезли и лезли тати с дубьём, топорами и копьями. Казалось, их было бессчётно!

Старшина пихнул Радима, проорал что-то, указывая на воз, и грузно осел, опять схватившись за бок. Радим помчался к возу. Туда же нёсся и Неждан, и вдруг Гуди, чётко видимый в набирающем сил сером рассвете, запнулся на замахе и упал с воза навзничь. Из его груди, у плеча, торчала стрела. Годинко, воя пуще, рубил с колен чью-то руку!

Неждан почти добежал, поднимая ставший совсем лёгким, как всегда перед сечей, меч, и тут что-то огромное, жестокое и тяжёлое, как медвежьи лапы, снесло, ударив в бок так, что загудело в голове и заныли рёбра. Он упал, земля, внезапно надвинувшись, вышибла воздух из груди. Разевая рот, попытался вскочить, но другой удар, в живот, ещё более мощный, почти поднял в воздух, лишив последнего дыхания.

Мстивой, ревя и поминая Перуна, пнул ногой, сминая ему внутренности. Меч почти выпал из руки.

Радим, древком копья ткнув назад, согнул татя, обратным движением проткнул лучнику, налаживающему следующую стрелу, спину остриём, выдернул наконечник, хакнул и, разворачиваясь, широкой дугой рассёк живот, вываливая бледные кишки на траву тому, кого ткнул первым. Слева нёсся жуткий, залитый кровью Акке, купец исступлённо совал в чьё-то дёргающееся тело нож.

Неждана скрутило на земле, вырвало, и теперь, в ещё призрачных лучах рассвета, каждый видел: Мстивой бьёт и корёжит не татей! Что с ними он заодно.

Люди отхлынули от воза, словно звериный рык Мстивоя забрал их силы, словно разметавшийся по лысой, покрытой шрамами голове пучок сальных волос на макушке был знаменьем страшного торжества!

Лишь Акке нёсся вперёд, выставив щит, и ударился им об описавший дугу топор, словно о стену.

Мстивой вдруг почувствовал силу, власть над болью и страхом людей вокруг. Заревел опять, отмахнулся от глупого урмана, как от надоедливой собаки. Не он был ему нужен! Сейчас не он! Волчонок, посмевший опоясаться мечом, – воин бога слабых! И сейчас он валялся под ногами в блевотине, с волосами, слипшимися в корку от крови, и дрожал! Дрожал, как и должна дрожать жертва великому Перуну – богу сильных! Даже боль в проколотой ноге отступила. Перун-отец пришёл к нему! Щенок не умрёт легко, а меч Мстивой – воин Перуна – заберёт в свою руку!

Неждан, трясясь на потоптанной траве, видел, как бежит Акке, как Мстивой отбрасывает его одним лишь ударом, и вновь, который за сегодня раз, его настигла чудовищная синяя мгла, ледяная, будто бездны зимнего неба. Смяла боль в комок, бьющийся где-то глубоко, и теперь вместо него трясла тело, свирепо заполняла собой всё существо! И среди этой мглы видны были холодные, словно озёра под осенним небом, глаза Парамона, за плечо которого цеплялся полуживой дружинник.

Только мешало что-то тёмное, звериное. Заслоняло! И это тёмное следовало убрать, снести и уничтожить, чтобы между Нежданом и этим взглядом не стояло ничто!

Он вскочил, метнулся вперёд. Мстивой зарычал, упоённый силой, но щенок, казалось, его не видел. Даже не отмахнулся мечом, а словно перетёк в другую от удара сторону, не посмотрев на топор, наискось рассекающий утро сверху вниз.

Обратным движением, снизу вверх, разворачивая кисть, ревя так, что пена оседала на поседелой бороде хлопьями, Мстивой направил удар в ногу. И снова волчонок прянул в сторону.

Мстивой не сдавался, вкладывая всю свою силу, всю ненависть в удары, рычал, направляя тяжёлое смертоносное железо в грудь, в шею. Но это было всё равно что рубить пургу… В его душу стал закрадываться страх. И вдруг взглядом он напоролся на синие, как морозные дыры, глаза, смотрящие с лица, стянутого коркой уже побуревшей крови. Эти глаза словно наконец увидели его, сузились, и Мстивой понял, что умрёт сейчас. Перун не пришёл. Бросил. В который раз бросил! Обошёл сенью священного неистовства верного слугу! И смерть будет бесславна! Никто не пропоёт о ней и слова…

Рукоять топора внезапно стала скользкой, рык, зародившийся в глотке, вздувавший на ней жилы, перешёл в вой.

Первые два удара мечом, стремительные, как крылья бешеной птицы, он увидел. Отмахиваясь топором, отступил, засипел, вжимая голову в плечи, словно укорачивал шею, чтобы в неё не врубилось мельтешащее железо, и вдруг ему обожгло диким холодом лоб, на глаза хлынула вязкая бордовая горячая пелена, и удар в низ груди запер вздох, поверг на спину.

Неждан, наступая холодно и стремительно, пропустив топор у груди, выбросил руку, чиркнул по лбу Мстивоя вибрирующим жалом в змеистых узорах и тут же ударил ногой в грудь. А когда ослеплённый кровью Мстивой упал навзничь, прыгнул, впечатывая босую пятку в широкое запястье руки, сжимавшей топор.

Мстивой разжал от боли пальцы и распялил рот в крике – меч пригвоздил его ладонь к земле, тут же вышел, пронзая болью руку до плеча, сквозь кровавую пелену он увидел, как сверху рушится страшное лезвие, и снова закричал. Но боль и тьма не пришли…

Неждан, выдернув из пробитой ладони меч, рыча, замахнулся рассечь до земли ненавистное лицо, но в последний момент отвёл руку и отсёк сальную длинную прядь волос у самой бугристой кожи. Бросился к брату Парамону, обхватил его и тяжело сипящего дружинного, а его самого охватила боль в смятых рёбрах.

Акке кинулся к Мстивою, придавил щитом, встав на него коленями, разбив при этом окованным краем ему рот и выломав передние зубы.

Но Мстивой и не собирался вставать.

Поверженный, он трясся и бессильно рыдал. Рыдал ввалившимся ртом в глаза Акке, схватившись левой рукой за его жёсткое окольчуженное плечо. Рыдал в небо.

– Псы! – Заляпанный кровью Радим бросил копьё и подбежал к Годинко, который, спрыгнув с воза, держал на коленях голову Гуди.

Люди в личинах, при свете дня ставших кусками шкур или коры, примотанной на лица верёвками, бежали или ковыляли к лесу. И свои, и чужие раненые и мёртвые лежали на траве, и рядом с каждым краснели кровавые капли, соседствуя с дрожащей кристальной росой, обещающей светлый, чистый день. Кто-то стонал. И вдруг запели безразличные к крови, смерти и боли птицы.

Среди владимирской и новгородской стражи не было никого, кто не был бы поранен. Убитых разнесли в стороны, своих вправо, чужих влево.

Брат Парамон, склонившись над Гуди, послушал его грудь и велел посадить. Акке и Годинко, поддерживая с двух сторон, усадили. Парамон провёл ладонью Гуди по плечу сзади и, каркнув по-урмански, вдруг навалился на стрелу, пихнув её вперёд так, что она двинулась дальше, и Годинко видел, как наконечник лезет сквозь стёганку.

Гуди, вздрогнув, распахнул глаза, распялил рот, а потом стиснул зубы, ощерившись сквозь бороду. Парамон, подрезав, сломил стрелу у наконечника, выдернул её из раны и велел раздеть и мыть. Потом туго перепеленал владимирскому старшине грудь, смятую дубиной, омыл раны и напоил дружинного и похромал к другим.

Неждан стоял у ручья на коленях. Колыхались подводные водоросли, длинные, подвластные течению зелёные стебли то метались из стороны в сторону, то струились согласно движению прозрачной толщи.

Склонившись над гладкой водой, Неждан затмил небо, опустил бурую от засохшей крови руку, и холодная вода, растворяя кровь, повлекла её послушные течению красные нити сквозь змеящуюся зелень стеблей, превращая в розовый дым.

Повылезали обозные мужики, хоронившиеся под возами. Согнав лошадей, теперь обтирали и водили их, успокаивая. Вновь задымили костры.

Мстивой грузно сидел на том же месте, где был повержен. Акке, забрав топор, оставил его, не трогали и другие, лишь, бормоча, плюнул Радим. Но неподвижный Мстивой не замечал ни плевка, ни боли, дёргающей искромсанную ладонь, ни дыма, который внезапно потянул к нему просыпающийся ветер, ни жгучего взгляда обескровленного дружинного.

– Мёртвые сраму не имут, – шептал он искорёженными губами слова давно павшего князя, его князя. – Мёртвые сраму не имут.

Только страшны они были, и не было сил и веры поступить по словам сим – размозжить о камень теперь полностью лысую голову, проткнуть засапожным ножом свою шею.

Кто-то чёрный заслонил перед ним утро и отодвинул мысли.

– Прости мне, Мстай-вой.

Брат Парамон встал перед Мстивоем на колени, с трудом согнув раненую ногу. Мстивой скользнул по нему взглядом, упёрся в деревянный крест на груди, поднял глаза на рассечённое длинным шрамом лицо и опять услышал:

– Прости. Думал, что позабыл тебя, простил… а нет… всю жизнь во гневе… Желал тебе мук… смерти… Прости. Господа ради.

Шрам, лицо, этот взгляд, серый, как воды севера, затуманились, поплыли перед глазами, только крест на груди был чёток.

Мстивой дёрнулся, будто его сотрясла насмешка кого-то сидящего внутри, заклокотал горлом и, распялив рот, так что слюна ниткой свисла на окровавленную бороду, затрясся, бесслёзно зарыдав.

Брат Парамон вдруг снял с груди крест, повесил Мстивою на шею и, оставив с ним рядом узел с кашей, хлеб и мех, отошёл.

По торговому пути на Чернигов брёл одиноко лысый старик. Скользил по сторонящимся его людям остановившимся взглядом и ступал дальше, смотря в землю. Морщинистый, серый, он был похож на когда-то крепкую, но сейчас растрескавшуюся и ненужную дубовую колоду, на которой то ли природой, то ли по прихоти резчика некогда проявились черты страшного лица, теперь почти стёртые.

Обоз в путь не ушёл ни в тот день, ни в следующий.

Возчики обшарили тела мёртвых татей, восклицали, находя в швах нищенские обрубки серебра. Добротную обувь стягивали, искали у мертвецов в паху привязанные к бёдрам тайные калиты. Сдирали не испачканные дерьмом штаны, рубахи и спускали овосковевшие голые тела в ручей. Там, где мертвеца вопреки течению удерживали разлапистые ветки ив, кружились вороны, безразличные и алчные одновременно.

Для своих, числом восемь, среди которых двое умерли от ран к полудню, а также четверых дружинных выкопали одну яму и схоронили с ножами, а дружинных – со щитами и копьями.

Ахмыл – дружинник, опираясь на твёрдое плечо Радима, смотрел с зелёного в жёлтых цветках края тёмной могилы на по-строжевшие в смерти лица и думал что-то тёмное.

Тёмное думал и Неждан. Обессиленный, пустой, ворочал слипшийся, холодный, неподъёмный мрак мыслей, и только где-то мелькал среди них почти забытый запах материнских рук и стройный стан Белянки. Замёрзли ноги.

Брат Парамон в стороне говорил непонятные слова. Неждан побрёл к нему, встал рядом, и вдруг захотелось ему опуститься на колени перед словами, обращёнными словно к кресту на посохе, а на самом деле к небу, к птицам, цветам и людям. Перед ними и опустился, и мгла отошла. Рассеиваясь, отступила. Лишь мать осталась, Белянка да птичий вечный гомон.

Обозы шли, и большие, и малые, шли из Киева на Чернигов и из Чернигова на Киев. Останавливались у ручья поить коней, давать ногам отдых. Люди дивились пораненным, свежей земле могилы и рассказам.

Смотрели на Соловья, который словно постарел за эти дни, осунулся. И, отъезжая, всякий нёс в свою сторону рассказы о том, что услыхал, а чтоб пуще верили – изукрашивал их небылью.

Пришла пора, когда ветра уходят на север остыть, чтобы потом прийти плотным безжалостным строем и рвать листву со слабевающих ветвей. Небо было высоким и голубым, в подлеске рдела ягода. Обоз тронулся, пристав к ещё двум, вкатился на бугор и заскрипел на юг – к Киеву.

Неждану думалось, что он уже старик. Торчали вдоль дороги рыжеющие ломкие стебли репейников, бывшие зелёными, толстыми и сильными побегами ещё весной, почти в то же время, когда Неждан вышел из дому. Слишком много ему пришлось передумать и пережить за такой короткий срок. Куда больше, чем, может быть, даже его отцу за всю жизнь. Он внутренне замолчал и уткнулся взглядом в скрипучий обод подводы.

Над ободом покачивалась нога в стоптанном сапоге, наполовину прикрытая подолом некогда чёрной и прочной, теперь же истрёпанной, потерявшей цвет холстины.

– Кто думает, что он знает что-нибудь, – произнёс брат Парамон, – тот ничего ещё не знает так, как должно знать; но кто любит Бога, тому дано знание от Него. Господь и с сей ношей даст сил справиться, если на дорогу к Нему вышел.

Неждан не ответил вслух, но подумал: «А куда к Нему идти? На север, юг, на восток, на запад?! Тяжело…»

Парамон, словно подслушав мысли, произнёс:

– Когда вышел в путь к Богу, то нет дороги, ведущей не к Нему. И каждый следующий шаг на ней легче предыдущего.

Неждан оторвал глаза от обода, посмотрел на Парамона, тот слегка кивнул и, поморщившись, повернулся отогнать мух и напоить раненых. На растущих вдоль дороги берёзах серёжки, ставшие коричневыми, казались высохшими. Заклубилось далеко на небе, как шерстяной завиток, полупрозрачное облако. Догнал Годинко, неся полшапки тугих, сочных ягод.

Соловей тяжело думал. Вековечный лес обступал его с двух сторон. Лес-даритель, лес-благодетель, родитель, лес – бог. Казалось, метнись с воза, и окажешься под плотным покровом живых крон, и всё – он укроет, защитит. Не зря ведь кормлен горячей живой кровью столько лет. Не зря страшные духи, его составляющие, впитывали, чтобы стать сильнее и благоволить к людям рода, тот ужас, который вместе с жизнями жрецы исторгали из жертв, приносимых на священных камнях и в дубравах.

Только между лесом, кровом, между Соловьём и тенистым покоем дубрав сейчас встали люди. Чужаки. Славяне, волнами некогда накатившиеся с запада, решившие, что постигли лесные тайны, но не умеющие отличить шёпота божества от простого трепетания осины.

Он презирал, внушал им страх, ненавидел их, продавал сотнями. Хотя поначалу хватал везде, куда мог добраться под пологом леса, как щука из глубин подбирается к плотве, только для жертв.

Глупцы под предводительством урмана с крестом, ведомые дикой силой мальчишки с морозными глазами, пусть и разорили его большое гнездо, до других не добрались. А такие были по дремучим чащам. И в каждой – серебро. Только этим знать о том не надо.

У этих на серебро можно было пробовать обменять просто жизнь, у тех, кто выше них, за серебро можно взять жизнь в почёте.

Телегу тряхнуло на корневище. Толчок отозвался в поколотой ноге тупой болью, в затягивающейся молодой тонкой кожей дыре на месте глаза зачесалось, будто в несуществующий глаз попала соринка.

Раненый дружинный, рядом с Соловьём лежащий на возу, разлепил в тяжёлом полусне сухие растрескавшиеся губы и тяжело вздохнул. Глупый недоросль, на котором неуклюже брякало понавешанное оружие, всем совал ягоды.

Лес вдруг качнулся, зашумел, в нём крикнула птица, и в этом был благосклонный ответ замшелых чащобных богов на мысли, что рождались под давно завшивевшей шапкой, отороченной лисьим мехом.

Стало больше попадаться селищ. Поля далеко отодвинули лес, хлеба стояли тяжёлые, готовые к жатве. По дороге, ставшей шире, скрипело множество возов. Куда-то гнали бессчётно скота, и в обе стороны текли, текли люди.

Брат Парамон, прихрамывая, шагал рядом с конным Нежданом, которого заставил сменить старую рубаху на новую, купленную в одном из селищ, и ехать верхом. Рядом с тщательно расчёсанным Акке верхом на лошади севшего на воз Гуди ехал, выставив напоказ нож, горделивый Годинко.

– Ти-иша… – усовестил свою лошадёнку, когда они въехали на долгий пологий холм, корявый возница. – Днепр, – натянув поводья, ткнул он кривым пальцем вперёд.

Казалось, кто-то пролил на равнину широкой дугой серебро, и теперь оно, источая прохладу, дрожало под слабеющим осенним солнцем, а ночью должно ровно светить яснее месяца.

После въезда в тесные посады, где возницы отгоняли кнутами мальчишек и собак, меч Парамон велел спрятать на возу, под торбами, урманам и Годинке туда же сложить оружие, оставив только ножи на поясах – для еды, и спешиться.

Купец завернул своих к новгородскому подворью, а после, поговорив с Парамоном, пропал в толпе, как камень в траве. Владимирский обоз, едва пробираясь по заполненной народом улице, потащился вверх, к княжьему подворью.

Чем дальше от посадов, от внешних стен скрипели возы, тем меньше воняло кожевнями, рыбой, дёгтем, скотиной. Чёрный дым кузниц отступал перед сизыми дымами кухонь. И отовсюду неслись другие запахи: хлеба, пота, мочи, яблок, навоза – запахи человеческой жизни.

Вдоль гомонящей улицы, крытой деревянными плахами, чёрными и растрескавшимися, торговали с прилавков и из заплечных кузовков. Тучи мух вились над рыбами, свиными головами и разделанными телячьими тушами, пестрели расписные мисы и рыжие горшки. Люди, одетые в грубо крашенные рубахи, выменивали скудные излишки своего тяжкого труда на земле: муку, яйца – на верёвки, соль или валяные шапки. Терема за крепкими тесовыми заборами вставали выше. Брехали псы. Шли оборванные и добротно одетые, мелькали понёвы, наборные пояса, опушённые шапки.

Годинко вслед за урманами и Радимом пялился на молодух и девок в лентах. Урмане, вертя головами, цокали языками – город был богат. Конечно, ножи и мясо были нужны всякому, но только в богатом городе будут покупать расшитые ткани, тиснёную кожу и украшенную медью и серебром конскую сбрую.

Неждан оторвал взгляд от стоявших в лавке жёлтых, коричневых и даже красных сапог, только когда ступил босой ногой в нечистую, вонючую яму.

Город был непонятен, тесен.

Связанный Соловей, трясясь на возу, безучастно смотрел на спину возницы в выгоревшем зипуне.

Миновав большие красные ворота с резными столбами, у которых переминалась дружинная стража, обоз свернул влево и вдоль частокола добрался к другим, неказистым, серым и широким.

Владимирский старшина, ещё скособоченный после удара дубиной у ручья, с трудом кланялся и толковал что-то мелкокостному, вертлявому, добротно одетому человеку, возникшему между двух стражей из дверцы в воротах.

Акке зевал и вертел головой, а Соловей пристально присматривался к вертлявому вновь обрётшим быстроту зелёным глазом. Парамон безмолвно дождался, когда обоз въехал наконец в ворота, велел стоять и пропал в дальнем конце обширного двора, по которому сновали куры, псы, и девка гнала свинью.

– Ты, смерд, – резко выкрикнул вертлявый человек, прежде чиркнув взглядом по урманам, затянутому в проклёпанную хазарскую стёганку Годинке, сидящему меж ними Соловью, привалившемуся к кольям стены черниговскому дружинному и босому, в испачканных в вонючей жиже портах Неждану, вставшему чуть в стороне, у их сложенной в кучу поклажи. – Почто стал? Ты, пошёл таскать, собака!

Серые люди уже копошилась у возов, где возвышался Радим, и старшина на палочках с зарубками сверял количество стаскиваемых в клеть тяжеленных пахучих кругов воска.

Неждан осматривал вытоптанный двор, по которому стелился жирный дым поварен, высокие, прочно уложенные брёвна терема со слепыми оконцами, но понял, что кричат ему, только когда слева мелькнула, целя в лицо, резная палка. От внезапности отдёрнул голову, палка больно ударила в плечо. Не думая, взвившись яростным синим вихрем изнутри, он коротко, без замаха, пнул вертлявого в живот.

Тот, хакнув, согнулся, силясь вдохнуть, распялил рот и, звеня привешанными к поясу ключами, завалился набок. Засучил ногами.

Годинко тревожно дёрнулся, глянул на осклабившихся урман и тоже заухмылялся. Соловей стрельнул глазом по валяющемуся сипящему человеку и едва заметно удовлетворённо хмыкнул чему-то.

Мужики у возов, разинув рты, остановились и разом смолкли. Владимирский старшина дёрнулся, заворочал шеей, рябой Радим, вытаращившись, запустил в бороду пятерню. Толстая баба, высунувшись из поварни, всплеснув руками, застыла, заохав. Из-за возов, расталкивая мужиков, показались вооружённые стражники. Брат Парамон, шагая так широко, что чёрная холстина, развеваясь, мела оборванным подолом конский навоз, отпихнул бабу и, схватив под мышки всё ещё пучащего глаза и хватающего ртом воздух человека, поставил на ноги. Завизжала под навесом свинья.

– Ты! Ты!.. – заплёвывая куцую бородёнку, зашипел, отдуваясь и извиваясь в руках Парамона, человек. – Руки! Руки отрублю!..

Акке, оскалившись, схватился за поясной нож и шагнул вперёд, за ним твёрдо двинулся всё ещё бледный Гуди, у них за спинами маячил красный, разом взопревший Годинко. Соловей неподвижно наблюдал.

Стражники, сжимая топоры, уже были рядом. Парамон быстро скосил глаза на одного из них и вдруг пихнул ему человека. Тот, звеня ключами, уцепился за руку с топором. А Парамон, не оглядываясь, шагнул вперёд и, окатив Неждана холодным взглядом, слегка поклонился и громко произнёс:

– Великий князь Владимир Святославович требует тебя. Вели своим людям вести так же татя – мерянского боярина Соловья Одихмантьевича.

Через двор к ним порывисто шёл сухощавый человек, чьё лицо над серебрящейся бородой было твёрдым, как корень. Чёрная холстина была чиста, белый клобук[81] спускался длинными ушами на грудь, в тусклом солнечном свете блеснули вышитые на них золотом кресты.

Он резко выставил вперёд руку, пахнущую воском и ещё чем-то густым и сладковатым, которую брат Парамон смиренно облобызал, окинул быстрым взглядом урман, Годинко, задержался на Соловье и просверлил чёрными глазами Неждана, которого ещё колола изнутри игольчатая ледяная дрожь. Обернулся к стражникам, властно вымолвив:

– Ступайте.

И, больше на них не глядя, выговорил Парамону на быстром языке и стремительно ушёл.

Сбитый Нежданом, отпихнув дюжего стражника, зло глянул из-под бровей и, брызгая слюной, пошёл кричать на замерших холопов. Стража ушла следом.

Парамон каркнул урманам, те из кучи скарба принялись вытаскивать плащи и оружие. Акке, покопавшись, вынул из торбы тёмно-жёлтые, почти коричневые штаны и протянул Неждану. Парамон повернул рассечённое лицо, холодно говоря:

– Порты переодень, опояшься и… обуйся. – И отошёл к дружинному.

Годинко, подлетев сбоку, плюхнулся на землю и принялся стягивать сапог.

– Нет, – затягивая гашником порты, остановил деревянным голосом Неждан. – В лаптях пойду.

Скрипнул жёлтым ремнём и поправил на боку меч в покоробленных ножнах.

Акке и Гуди, уже обвешанные оружием, стояли в синих плащах. Акке провёл по бороде рукой, блеснул браслет. Годинко, путаясь в топорище, пытался схватить их скарб одной кучей.

– Оставь, приберут, – сказал, распрямляясь, Парамон.

К ним через двор подбежал плюгавый неподпоясанный лысеющий человечишко и, избегая глядеть в глаза, низко склонился.

– Снесёшь куда указано, – мотнул бородой Парамон на торбы и щиты. – Что пропадёт, они с тебя спросят. – Он указал посохом на урман и прокаркал им что-то.

Акке протянул руку дружинному, помог подняться, тот натужно выдохнул и кивнул.

– Идём далее, – вымолвил Парамон.

Неждан дёрнул за ворот Соловья, толкнул за шагающим почему-то к воротам Парамоном. Акке поддерживал дружинного.

Преющий пуще прежнего Годинко пошёл следом.

Выйдя, свернули. Вдоль частокола торчала увядающая осенняя трава.

У главных ворот Годинко ещё раз подивился красным столбам, изукрашенным ровной, без огрехов резьбой, и дружинным, казавшимся, как эти столбы, несокрушимыми. Крыльцо за вытоптанным двором и вовсе походило на вход в Ирий[82].

Там тоже стояли два кольчужных стража с мечами в ножнах багряной твёрдой кожи.

Парамон шёл через двор не останавливаясь. Сновала челядь, топтались под навесом кони, хрустели сеном.

Чёрной птицей Парамон поднялся по ступеням. Неждан ещё раз пихнул Соловья, чьи связанные за спиной руки налились кровью, и, пройдя меж покосившихся на Неждановы лапти и меч стражей, прошёл в исколотую узором тесовую дверь.

В темноватых широких сенях качнулись, осыпая сажей дубовые балки, светильники. Парамон шагнул дальше – туда, где гудели многочисленные голоса, брякали гусли и откуда тянуло съестным. К широкому проходу в обширную светлицу. Свет падал там косыми лучами из часто и высоко прорубленных окон.

Перед проходом, когда усадившие дружинного на лавку урмане и Годинко пристраивали топоры и длинные ножи меж другим сложенным оружием, Парамон оттеснил стреляющего глазом и комкающего губы Соловья, склонился и тихо сказал Неждану:

– Будь собой, сыне. – Глянул на лапти и кивнул чему-то. – Будь собой.

Неждан заглянул в глаза на рассечённом лице, пристроил меч рядом с топором Годинки. Отнимать пальцы от скрипнувшей рукояти не хотелось. Синий холод кольнул изнутри затылок.

Толкая Соловья, он шагнул за Парамоном в светлицу.

Свет косым лучом тронул серую тафью и плечо Парамона, и от этого казалось, они осеребрились.

Вслед за Нежданом, держащим Соловья за ворот, вошли оба урмана. Шагнул ставшими враз деревянными ногами и Годинко.

Шагнул и остановился. На него обрушились гомон, смех, дребезжание гуслей, стук роговых и глиняных кружек, собачье рычание и скулёж, когда кто-то поддал сапогом прямо в собачью свару.

Проскользнул холоп с блюдом, пробежали девки.

Годинко сглотнул, а Парамон, склонившись ещё ниже, уже говорил туда, куда и смотреть было страшно.

Гомон постепенно стихал. Годинке казалось, что все сидящие здесь за длинными столами упёрлись в него взглядами, и кровь сначала схлынула у него с лица в грудь, а потом горячо прилила обратно. Увидев, как качнулись, кланяясь, спины урман, поспешно склонился и он.

Парамон, закончив говорить, отступил чуть в сторону, серебро луча на его плече и тафье погасло. Неждан увидел зеленоватые, пронизывающие, как рассвет пробивает мглу, глаза, тонкий, чуть кривой нос, твёрдый рот и русую с проседью бороду. А потом уже золотой обод на лбу и свисающие с него по бокам лица, переливающиеся туманом подвески из белых мелких камешков.

Соловей в его руке дёрнулся, осел на колени и вдруг зацокал громко:

– Суда, великий княць! Суда от тебя! Справедливоцти!

Неждан потянул его, силясь удержать, но Соловей обвис так, что затрещал ворот.

– Я – боярин! Одихмантьева роду! Под руку твою мерю приокцкую привецти лелеял!

Неждан дёрнул сильнее, но Соловей, валясь всем телом, полз и рвался. Ворот врезался ему в шею, пустая глазница побагровела.

– Справедливоцти! – захрипел Соловей ещё раз.

– Справедливоцти! – захрипел Соловей ещё раз.

Князь не двинулся, только чуть качнулись туманные подвески. К нему повернулся сидящий по левую руку сухоликий седеющий человек и внятно, чтоб слышал каждый, произнёс:

– Негоже смерду лапотному боярина связанным держать. Вели смерда наказать, княже.

Несколько бород за столами согласно закачались. Снова загудели голоса. Акке и Гуди шагнули вперёд.

Сидящий справа от князя ширококостный старик с перстнями на огромных пальцах метнул на кивавших цепкий, колючий взгляд и отставил кружку. На его толстом предплечье замерцали серебряные браслеты.

У Неждана вздыбились на затылке волосы и синие круги пошли перед глазами.

Годинко захолодел.

Князь, так же не двинувшись, кинул в сторону старика взгляд, быстро вернул его на Неждана, перевёл на сипящего, извивающегося Соловья, и тут, поклонившись, заговорил брат Парамон:

– Княже, дозволь ещё молвить?

За столами кое-где опять загомонили, старик заёрзал, взялся за кружку, опять блеснули браслеты.

Князь вдруг по-рысьи мелькнул глазами, сжал губы, но, словно справившись с собой, поднял руку и ровно, но так звучно, что было слышно каждому, вымолвил:

– Говори.

Парамон распрямился и произнёс:

– Сей мерянский боярин многие беды содеял и торговли заколодил. Есть он тать и тёмный волхв. На потребу своим бесовским богам людей твоих по капищам резал. А иных многих продавал хазарам, ещё рыщущим по степям и перелескам. А вот на чью сие потребу, свою ли только, то, княже, тебе судить. О том, что правду говорю, именем Господа нашего клянусь! Но вели мне видоков звать.

Соловей, переставший дёргаться, вывернул зрячей стороной голову и ненавидяще смотрел с колен на Парамона. Сухолицый, сидящий по левую княжью руку, упёр взгляд и задвигал желваками. Из-за княжей спины выдвинулся монах, тот – в белом клобуке, и шепнул князю в подвеску.

Снова по-рысьи двинув зрачками, князь проговорил:

– Велю.

Сухолицый оглянулся, монах ответил ему сверху пристальным взглядом. Сухолицый, отворачиваясь, с кем-то досадливо перемигнулся.

Парамон поклонился, сделал шаг спиной к проходу. Неждан подтянул наконец Соловья.

Парамон поддерживал тяжело ступающего черниговского дружинника. Неожиданными за их спинами оказались кланяющийся новгородский купец и не знающий, куда девать руки, владимирский старшина.

– Вот люди сии. И все, что стоят пред лицом твоим, – свидетели бед, творимых в землях под твоей рукой.

Сухолицый вдруг задрал бороду, так что стала видна толстая шейная гривна, и воскликнул:

– Дозволишь ли, княже, чёрным людишкам на боярина клепать?!

По столам опять пошёл гул и движение.

Огромный старик потемнел, дёрнулся телом, перегнулся над кабаньей печёной ногой, почти метя на ней жир бородой, и пророкотал, заглядывая сухолицему в лицо и тыча в урман пальцем:

– Сих воев смердами зовёшь?!

– Они урмане, кто знает? За серебро всё скажут…

Последние слова утонули в глухом ропоте, донёсшемся с лавок, к которым Годинко стоял ближе.

Там сидели люди с затвердевшими вмиг лицами. Один резко встал, на его щеке бордовел уродливый, как толстый червяк, шрам. Вскакивая, он опрокинул кружку, брага, шипя, потекла на пол.

Однако, усмиряя гнев, склонил, словно набычил, голову и прокаркал с урманским выговором:

– Мы клятвы, боярин Путята, не нарушали! За что так говоришь?!

– Они за побратимов нам! – загудели за тем же столом чисто по-славянски. – Под одним стягом рубимся!

Князь сидел молча, как притаившаяся рысь, до поры прячущая свирепость за мягкой кошачьей повадкой. Жили только его, подмечающие каждое слово, пронизывающие глаза.

«Будь собой», – вдруг вспомнилось Неждану, и вместо меча, лежащего на лавке у входа, он направил начавшую вздыматься в нём глухую синь в слова.

– Они не бесклятвенны, – неожиданно громко сказал он, глядя в княжьи глаза.

– Что лаешь, собака! – взвился Путята. – Княже, вели я сам псу рот заткну!

– Тут я решаю, – всё так же ровно проговорил князь. – Ты, говори, – сказал он Неждану. – А ты, Сигурд, сядь. Боярин Путята в твоих клятвах не сомневается. Так, боярин?

Сигурд так же резко, как вставал, сел, в кружку ему уже лили брагу. Путята заёрзал и кивнул. Огромный старик справа от князя удовлетворённо задвигался.

Неждан, не отпуская Соловья, поклонился, тронув рукой доски пола. Распрямился.

– А что раньше так низко не поклонился? – спросил князь, следя за Нежданом как за воробьём – по-кошачьи.

– Брат Парамон учил, – ответил Неждан, пристальнее рассматривая князя, – власти низко кланяться, коли лик её будет не только человечий, но и Божий. Нет власти не от Бога.

Старик провёл по бороде рукой, сдвинул морщины, едва заметно кивая.

Князь снова по-рысьи метнул по столам взгляд. Некоторые согласно загудели.

– Крещён? – сощурился князь.

– Идёт к Богу, ибо во всём идёт до конца, – ответил за Неждана брат Парамон.

Князь склонил чуть набок голову и спросил:

– Так кому они клятвенны? – И рысий огонёк вновь мелькнул в его зрачках.

– Мне, – твёрдо ответил Неждан. – А я только что твоей, сиречь Божьей, власти кланялся.

Сигурд поперхнулся брагой, залив бороду и печёного гуся перед собой. Многие за столами недоуменно воззрились на Неждановы лапти и прямо стоящих Гуди и Акке.

– Урмане? Смерду? – засмеялся вдруг Путята.

За ним засмеялись по столам.

Сигурд и другие с заплетёнными в косы волосами, раскрыв рты, пялились на Неждана и урман.

– Смерд смерду рознь! – вдруг грохнул справа старик. – Или, боярин Путята, сомневаешься?

Путята задвигал шеей.

– И кто же будешь? – склонил на другой бок голову князь, опять заиграла туманом у его виска подвеска.

Парамон хотел ответить, но князь, чуть дёрнув губами, поднял руку, и в его глазах вновь сверкнула рысья повадка.

– Неждан, с муромских погостов, – просто ответил Неждан.

У его ног завозился Соловей.

– А вой за моей спиной – Гуди и Акке из урманской земли, Годин – вятич и Ахмыл – дружинный черниговский человек.

Гуди и Акке, услышав имена, чуть склонились, Годинко поспешно наклонился следом. Дружинный тоже дёрнулся в поклоне, но побледнел от боли.

– Дружинный? – грохнул старик. – Посади его! Сейчас грянется! Что, сами гнездо вражье разорили?

– Купец новгородский и дядько Некрас, старшина обоза с вятских земель, с людьми были.

– Что, – мотнул старик бородой на Соловья, – что, кроме боярина сего, взяли?

– Серебра, – ответил Неждан.

По столам пробежал ропот.

Князь сузил глаза, Путята резанул взглядом сначала Соловья, потом Неждана.

– Серебра? – опять грохнул старик. – А где ж оно?

Из-за Нежданова плеча выскочил купец, земно поклонился и, прижав к груди шапку, быстро заговорил:

– Меж людьми по Правде поделено, княже. Там и не было много…

Путята опять мазанул по заворочавшемуся Соловью глазами.

– Кто таков? – спросил князь.

– Купец новгородский Гостила Пленкович, в крещении Григорий…

– Пленкович? – вдруг опять загрохотал старик. – Пленко Селятича сын?

– Так, воевода! – снова закланялся и зачастил купец. – Так, Добрыня Малкович! Двор на торговой стороне, через Волхов, прямо от твоего терема на Перыне…

– Знаю! Добрый купец! Гостем в Заморье и к финнам ходил, и в хазары, – сказал Добрыня князю. – А что, жив Пленко?

– Две зимы как нет…

– Большой был купец… – словно вспомнив о своих годах, слегка затуманился старик.

– Что на торжище привёз? – смерил новгородца взглядом князь.

– Меха, рыбий зуб, сукна из Заморья, алатырь[83] от эстов[84]. Дозволь, княже, тебе, Добрыне Малковичу и боярам ближним дары поднесть?

– Поднеси, – с опять проступившей кошачьей ленцой ответил князь.

Купец метнулся к проходу и выскочил уже с кожаной торбой.

– Воеводе нашему, Добрыне Малковичу, нож с рукоятью резного рыбьего зуба! Ближникам твоим шкурки белых лис с севера, а тебе, княже, алатырь-камень, самый больший, что добыть удалось, сквозь него солнце и через тучи видно!

Купец выхватил из торбы жёлтый тёплый камень с кулак величиной, оправленный хитро сплетёнными серебряными нитями, и поднял над головой прямо в падающий из окна луч. Камень ожил, наливаясь ровным светом.

Князь снова склонил голову благосклонно и вдруг спросил, как бросил:

– Велю гостем с моим товаром идти, пойдёшь?

– Пойду! – блеснул глазами купец. – Хоть в Царьград!

Князь опять качнул подвесками, чуть шевельнул ладонью в сторону и снова пронзил взглядом Неждана:

– А ты. Что принёс?

Неждан не знал, как ответить.

Перед глазами мелькнуло рассечённое на капище детское бледное тело, в уши ударил бесконечный, беспросветный над этим тельцем бабий вой…

«Что он принёс… Что принёс?!..»

По телу побежала ледяная дрожь, Парамон, словно предостерегая, переступил с ноги на ногу.

«Что принёс…»

– Вот… – выдавил он наконец сквозь начавшую трясти ледяную неистовость и потянул Соловья за ворот.

Монах в белом клобуке снова наклонился к князю, шепнул ему что-то и старый Добрыня.

– Знаю, – вдруг неожиданно мягко произнёс, однако, не гася взгляда, князь. – Знаю. И люди о тебе по селищам и посадам разнесли. Да только так ли страшен Соловей сей? А? Пусть засвищет…

– А пусть! – грохнул старый Добрыня.

– Пусть! Пусть! – загремело по столам.

И Неждан только сейчас заметил меж бояр и ближних воинов женщин.

Соловей ужалил зелёным змеиным глазом Путяту, упёрся им в княжий взгляд, резко встал, шарахнулась сидящая у столов собака, а он, выставив вперёд бороду, выкрикнул:

– Не ты полонил, не тебе требовать!

Путята сжал в нитку губы.

– Не мне?.. – осклабившись, переспросил князь, смотря, однако, как рысь на гадюку. – Требуй ты, – кивнул он Неждану.

– Свисти, – коротко, сквозь неугасающую дрожь, сказал Неждан.

– Вели, князь, руки развязать и подать мёда! – гавкнул Соловей, с ненавистью вглядываясь в лица вокруг, задержался на Путяте.

Князь кивнул.

Неждан раздёрнул узел. Соловей, растирая запястья, ещё раз всмотрелся в лица. Челядинец поднёс ему роговую кружку и шарахнулся прочь.

В светлице стало так тихо, что было слышно, как возится, клацая зубами, пёс, ищущий блоху.

Соловей пил медленно, стреляя глазом. Акке перемялся с ноги на ногу.

Неждан ещё раз обвёл сидящих взглядом и вдруг остановился на синих распахнутых глазах, на румянце, губах, похожих на ягоды, что волок всегда из леса Годинко.

Эти глаза с опаской, ожиданием всматривались в Соловья, румянец под ними залил щёки, как рассвет нежно заливает небо на востоке. Ягодные губы приоткрыли ровные зубы.

«Как молоко на землянику капнуло», – подумал Неждан.

Под узорчатым летником[85] высоко поднималась грудь.

Неждан рассматривал вышитые по вороту цветы и узоры, и они казались ему частью, неотъемлемой и живой частью всего этого существа – этой пронзительной и ласковой, как весна, девы.

И вдруг резко, дико, острым железом в подвздошину раздался свист.

Выплёскивая всю свою обречённую ненависть, Соловей свистел в последнем припадке былого могущества! Свистел среди города, сделанного из порубленных насмерть деревьев, взывая остатки их зелёных душ к мести, к самой страшной мести – мести страхом.

Псы вздыбили шерсть, поджав хвосты и скуля. Сенная девка, прибитая к месту оторопью, уронила в проходе кружку.

– Seiðr! Seiðr![86] – полетело по столам меж сидящими урманами.

Многие хватались за железо ножей, за кресты, за спрятанные под рубахами от князя обереги.

У Годинко заворочались кишки, Парамон стоял неподвижно, лишь побелел шрам, рассекающий его лицо. За Акке и наклонившим, как в буран, голову Гуди схоронился купец. Выкатив белки, ворочал шеей старшина. Князь отстранился, как перед змеёй, старый воевода дёрнулся и сжал кулаки.

Но не это видел Неждан! Черты той девы! Прекрасные весенние черты начали искажаться, скомканные животным ужасом ягодные губы сереть, глаза под стрельчатыми бровями блёкнуть, и он, сам некогда внушивший страх древней лесной жути и не чувствительный к ней, рукой, твёрдой, как лёд на реке, оборвал свист, ударив Соловья в скулу. Жёстко, коротко, без оттяжки.

У того мотнулась голова, он ничком, не издав ни звука, завалился на доски из некогда живых и шумных дубов, выпуская на них свою последнюю скудную жертву – слюну и кровь из раскрошенного рта.

Княжьи туманные подвески переливчато качались, псы скулили. Потные пальцы сжимали обереги. Но не это было главным! Синие, вновь набирающие весеннюю глубину глаза теперь распахнуты были только Неждану, только ему, и он смотрел в них, как в небо.

Что-то тёплое растеклось в его груди, растапливая, как оттепель, ледяной ком, всегда готовый взорваться в нём неистовым иглистым бураном. Смотрел, покуда мог…

Парамон скосил холодные, как вода, глаза на боярышню, и на переносице у него собрались морщины.

– Без замаха! – привставая, гаркнул старый Добрыня почти с восторгом. – Без замаха распластал!

– Прости, княже. Но это не всё, что сказать хотели, – заговорил брат Парамон, заступив Неждана от боярышни. – Неправды за твоей спиной не только Соловьём творятся. Покрывал его кто-то…

Последние слова потонули в ропоте и возгласах очнувшихся людей.

Князь, словно выпуская дикость, не сдерживая взгляд и голос, зарычал, вставая:

– Мерянина в колодки! С мешком на голове! И сторожить! А ты!.. – Он ткнул рукой в Парамона, помолчал мгновенье, словно подавляя рвущегося наружу зверя. – И остальные – за стол. После расскажете. Если неправда – конями порву…

– Мёда ему! – загудел Добрыня. – Полную чашу! – Потом словно спохватился и добавил: – Дозволь, княже? От твоего стола.

Князь кивнул. Неждану, высматривавшему только синь весеннего взгляда, с опаской обойдя слегка застонавшего Соловья, челядинец толкал в руки большую деревянную чашу.

Неждан потерял синие, манящие его, как птицу небо, очи, нашёл княжьи рысьи глаза, вжал пальцы в ребристые узоры и, склонив сначала голову, сделал глоток сладко-терпкого, кольнувшего нёбо мёда. Глотнул ещё, передал Акке, тот отпил, передал Гуди, Гуди макнул в чашу усы, протянул чашу Годинке.

Тот, боясь расплескать от бьющейся в ладонях дрожи, сжал чашу так, что пальцы овосковели, и, втянув в рот пахучую густую жидкость, понял, как же пересохло в горле, как хочется глотать и глотать… Но справился, ткнул ошеломлённо ворочающему шеей старшине, он оторопело глотнул и, не зная, что делать, протянул купцу, чинно, с поклоном допившему.

– А что же не сам всё выпил? – вновь по-кошачьи спросил князь.

– С ними, – ответил Неждан, – лихо хлебал, с ними мёд твой делю.

Добрыня одобрительно загудел, боярин Путята сидел прямой и твёрдый, как кол.

Дружинная стража уже тянула Соловья к проходу. Не зная, куда сесть, Неждан ещё раз обвёл столы глазами. Наткнулся опять на взгляд небесных глаз, застыл. Парамон подтолкнул его туда, где скрипели кожей ремней бородатые, прочерканные шрамами люди. Оба урмана и Годинко шагнули за ним. Купец уже ловко сидел за столом напротив, среди расшитых кафтанов и густых бород.

По столам опять понесли сытники, горячую птицу, булькающие меха. Зазвенели струной гусли.

Ни князь, ни воевода на Неждана больше не смотрели. Только Путята сверлил широкую спину в холщовой рубахе.

Из горницы тенью вышел Парамон.

Переговариваясь, ухмыляясь, чавкая, множество человек уставилось из-за стола на Неждана, на лапти.

Один из них каркнул по-урмански, другие грохнули хохотом.

Гуди подался вперёд, Годинко схоронился у него за спиной. Другой, указывая костью, что-то добавил. Неждан глянул ему в лицо начавшими помимо воли леденеть зрачками.

Тот, с бордовым, как червяк, шрамом на щеке, Сигурд, гаркнул сначала по-урмански, а потом ломано спросил по-славянски:

– Ты воин?

Вперёд шагнул Акке, взял со стола роговую кружку, заглянул в неё, вытянул пальцем волос, молча поднёс к губам. Но пить не стал, протянул вперёд, на предплечье у него тускло сверкнул браслет. Сигурд молча смотрел на Неждана, а потом вдруг ткнул своей кружкой в кружку Акке так, что брага качнулась, расплескалась, шипя, и выпил. Те, кто сидел ближе, загомонили, полезли стучать своими чашами и резными ковшами. Гуди подпихнул к столу Годинку. Огромный дядька с детскими глазами и соломенными усами под сломанным носом совал ему наполненный коричневатой пеной резной ковшик, гудя по-славянски чисто:

– Выпей с нами! Славно…

Владимирский старшина топтался сзади.

– Не пьёшь. Почему? – спросил вдруг сидящий рядом с Сигурдом седеющий человек.

Неждан помолчал, рука дёрнулась почесать по-отцовски затылок, помочь выскрести из головы правильные слова, но он её сдержал и тихо ответил, глядя в чарку, что сунул ему Акке:

– С живыми всегда выпить успею. Как пить с теми, кого уже нет?

– Мёртвые не возвращаются, – проговорил седеющий.

– Вернуть не смогу, – так же тихо ответил Неждан. – Помнить – буду.

Перед глазами встал запрокинувшийся назад лучник Девятко, захлёбывающийся собственной кровью, смятые, исколотые дружинные из Чернигова и глубоко сидящие под каменным гладким лбом пытливые глаза Ингвара. В груди словно пробежала позёмка.

Седеющий проницательно посмотрел на Неждана и проговорил:

– Возьми Öl, протяни в воздух, и те, кто перешёл Bifŕst[87], выпьют с тобой.

Делая глоток колючей влаги, Неждан вспомнил слова вышедшего Парамона: «Не пей эль чистым».

Годинко уже сидел за столом между Гуди и огромным дядькой, старшина пристроился с краю и всякий раз, прежде чем глотнуть из кружки, ворочал шеей и оглаживал бороду. Акке сидел в гуще урман.

– Зачем стоять? – проговорил Сигурд. – Садись, где место есть.

Неждан нашёл глазами пространство между людьми и втиснулся.

Едва сев, услышал над собой:

– Куда впёрся? Тут я сиживал!

Развернувшись, Неждан выбрался и, не поднимая головы выше серебряной застёжки, сколовшей зелёный плащ, ответил:

– Прости, не видел.

Шагнул в сторону. И тут же получил твёрдый тычок в грудь.

– Навозом, поди, лавку извозил!

Неждан поднял взгляд на кудрявую бородку, на пухлые кривящиеся губы, но в глаза заглядывать не стал.

Вновь, в который уже раз за сегодня, в нём шевельнулся огромный морозный зверь. Он борол его в себе, сжимая в кулаки задёргавшиеся пальцы, смотрел внутрь себя.

Сидящий справа урман, жующий сытник, недовольно на них покосился, седеющий ткнул Сигурда и показал глазами. Но Неждан того не видел, всё внимание его было на готовой вот-вот пробиться наружу крепнущей ледяной ярости.

– Что встал? Лавку оботри – и пошёл, пёс!

Услышал ещё Неждан и наконец поднял взгляд на молодое, брезгливо сморщенное лицо.

– Пшёл…

Слушая наставления от здоровенного дядьки, как надо пить, Годинко понял, что-то произошло, когда Гуди вскочил через лавку и, толкая привставших людей, полез туда, где взметнулся зелёный плащ.

Неждан не сдержался. Помимо воли его рука врезалась в презрительно кривящиеся губы, а ноги бросили вперёд – добить!

За столом зашумели, зацокал седеющий, отмечая скорость и силу удара.

Неждана обхватили поперёк тела чьи-то руки. Он ощерился, обернулся.

Морщась от боли в незажившем плече, его держал Гуди и говорил, говорил по-урмански.

Расталкивая воинов, шагнул брат Парамон, схватил Нежданово лицо в ладони, заслонил всё вокруг и произнёс.

– Здесь я. Это я, сыне. Я. За мной иди. Мы идём сейчас…

Неждан заворочал глазами, как ослеплённый молнией. Один из воинов поднял на ноги того, в зелёном плаще. Кровь залила ему бородку, испачкала плащ.

– Смерд!.. – зашипел он и полез за ножом.

– Сядь! – вдруг рявкнул Сигурд. – И пей меньше.

– Вишь, – сообщил Годинке дядька, – укоротили-то боярыча! Славно…

И схватил за понёву пробегавшую мимо девку с блюдом.

За происходящим, уперев, будто во хмелю, в обширную грудь бороду, с высокого стола с одобрением наблюдал старый Добрыня.

И только сейчас Годинко заметил, что князя с ним рядом нет, нет и многих других за столами, и женщин почти не осталось.

Как кнут, резко мимо столов прошёл боярин Путята, а за ним плыла дева в узорчатом уборе.

Парамон увёл Неждана к проходу, в потёмки сеней.

Князь вошёл в низкую тёмную клеть, словно подбирающийся хищник. В качнувшийся огонь светильни жилистый мужик совал железный прут. Потел в кольчуге стражник, и сопел дородный человек в тафье на лысеющем черепе. Огонь дёргался, качался, коптил рывками. Воняло мочой, блевотиной.

Черниговский дружинный, сидящий у стены на лавке, дёрнулся встать. Князь пытливо ждал, пока тот через боль распрямится и поклонится. Мужик оглянулся и вновь принялся водить прутом в огне.

В углу что-то завозилось, дверь опять раскрылась скрипя, пламя подскочило.

Парамон ввёл Неждана.

– Жги, – коротко приказал князь, водя глазами по лицам, как рысь.

Мужик выволок из угла в худосочный свет оконца связанного Соловья, неторопливо разорвал на груди рубаху. Сдёрнул вниз и приложил к плечу горячий прут.

Соловей зашипел, задёргался, но рта не раскрыл, и глаз, горящий ненавистью, не зажмурил.

Чадно завоняло жжёным мясом.

У Неждана пробежала по спине ледяная дрожь, охватила затылок. Парамон сжал его ладонь.

Князь, однако, к Соловью даже не повернулся. Вперился взглядом в дружинного и тихо прорычал:

– Кто идти с обозом велел?

Дружинный, бледный от боли в израненном теле, от этого рысьего взгляда сглотнул:

– Боярин Гюрята с иными городскими старцами. Сначала татя забрать хотел. Когда монах сей не дал, велел Мстивою, полусотскому, нас с обозом вести.

– Мстивой… – повторил князь, то ли вспоминая, то ли запоминая. – Дальше!

– Мстивой тот завёл по дороге в засаду. За татей бился… Дружинных они первых порезали…

– А ты? Что ж ты жив?

– Монах отбил… – отвёл глаза дружинный. – А Мстивоя, – глянул он на Неждана, – сей окоротил.

Князь мазанул взглядом по лицам и вдруг, затрепетав носом, выхватил из огня прут и ткнул им Соловья в плечо. Потом в лицо, в грудь!

Завоняло палёным волосом. Соловей ощерился, завозился и взвыл.

Князь, чуть не рыча, уже почти исступлённо, наотмашь бил его дымящейся железкой. От каждого взмаха за ней тянулся тяжёлый сизый чад. Соловей забулькал, словно подавился, и завалился набок.

Пляшущий огонь делал лицо князя страшным, то выхватывал его из тени, то бросал обратно во тьму. Неждана опять затрясло, Парамон ещё крепче сжал его руку.

– Гюрята! Гюрята… – дико вращая глазами, шипел князь.

Мужик спокойно отобрал у него остывающий прут и, наклонившись над Соловьём, равнодушно сказал:

– Сомлел, княже.

– Жги! – крюча пальцы, как когти, зарычал князь.

– Опять сомлеет… – вступился лысый.

Князь втянул носом смрадный воздух, дёрнул головой и вдруг, будто сбрасывая звериную личину, ровно распорядился:

– Дружинного лечить, кормить и к гридям. Соловья до завтра выходи. Вы – со мной.

Не дожидаясь, вышел. Брат Парамон потянул Неждана из чадного, вонючего пространства, освещённого блёклым, как бельмо, оконцем и розовым, как нарыв, огнём.

Князь шёл резко и в то же время мягко. Неждан смотрел на его спину в тусклой синей рубахе, на разметавшиеся без обруча волосы, вспыхивавшие то медью, то сединой, когда на них падали отсветы, и думал, что князь сей как река – летом лежит в берегах, поблёскивает, а по половодью рвёт с корнем ветлы в два обхвата…

Пока шли переходами и ступенями, княжий терем казался пуст, словно чуяли все, что сквозь державную личину готов прорваться зверь.

Низкую дверь в бревенчатой стене князь не открыл, а словно бы оттолкнул.

Впрыгнул в светлицу, как в логово. Метнулся к окну, к столу, снова к окну и, замедляясь, заходил, заходил, сел.

Дверь опять отворилась и, тесня Неждана с Парамоном, вошёл старый Добрыня. Обстоятельно расположился на лавке и только после спросил:

– Кто?

– Гюрята! Гюрята! – зашипел, опять скрючив пальцы, князь.

– Это из черниговских. У мерян по погостам кто?

– Сомлел пёс! – почти выкрикнул князь. – Не выдал!

– Сам сомлел или ты примучил? – спросил в упор Добрыня.

Князь затрепетал ноздрями, закривил в ярости губы.

Добрыня тяжеловесно повернулся к Парамону и приказал: – Сказывай.

Парамон поклонился, дверь опять отворилась, тихо вошёл тот монах в белом клобуке, смиренно уткнул седую бороду в грудь.

– Кто, княже, по твоим землям в мерянской стороне воровству людей потворствовал, не ведаю. Не соглядывать ходил – слово Господне нёс, – холодно начал брат Парамон.

Князь цепко смотрел ему в рассечённое лицо.

Парамон же, не отводя взгляда, продолжал:

– Но по одним погостам меря дань исправно возит, по многим другим – плохо. То обозы обратно отобьёт и в лес заворачивает, то сам погост пожжёт. Отчего так?

– Оттого, – сузив острые глаза, проговорил князь, – что по тем погостам потатчики и сидят. Людишек на продажу в мешке не спрятать. Те погосты ведомы? – метнул он взгляд на монаха в клобуке.

Монах кивнул.

– А ты что скажешь? – наставил внезапно на Неждана тяжёлый, как топор, взгляд Добрыня.

Что говорить Неждан не знал, переступил с ноги на ногу…

– За князя бился, а молчишь… – слегка повёл бородой Добрыня.

Неждан снова переступил обутыми в лапти ногами, глянул в пол, потом на сидящего князя и ответил:

– Когда бился, князя не знал.

– А за что кровь лил?

Неждан молчал.

– Ну?! – загудел, впрочем не зло, Добрыня.

– За дитя, – буркнул Неждан исподлобья.

– За дитя… – эхом повторил Добрыня, повернулся к монаху и спросил: – Принёс?

Тот из складок чёрной одежды вытащил Нежданов меч в старых покоробленных ножнах на новом, в серебряном наборе ремне.

Добрыня принял, вынул клинок до середины, осмотрел, закивал, сощурясь.

Когда его толстые пальцы сомкнулись на рукояти, Неждан засопел и помимо воли дёрнулся к мечу.

– Не пыхти, – охладил Добрыня, вставая.

Встал и князь. Принял меч на две руки, шагнул вдруг к Неждану, скрипя кожей, застегнул ремень поверх рубахи и отступил на шаг.

– Кланяйся! – загрохотал Добрыня, словно стоял перед сечей. – И помни, в лице княжьем Руси кланяешься и ей в верности клянёшься! И за твоей спиной Русь теперь, а не только за княжей!

Неждан стоял, не понимая происходящего. Твёрдая ладонь брата Парамона подтолкнула его в спину, и он, послушный ей, склонил голову и плечи. А когда распрямился, князь ещё с минуту смотрел ему в глаза и только потом произнёс:

– Ступайте.

Парамон вывел Неждана в полумрак перехода.

Князь вернулся на лавку, а Добрыня пророкотал:

– Каков волчок, крепок как… как мороз! Племянника Путяты враз осадил! В младшую дружину его…

– Он сам себе дружина… – прервал князь, о чём-то думая.

– А что, – сощурился пытливо Добрыня, – не боишься, княже, больше? Вдруг и сей предаст?

– Кто за дитя бился, Руси не предаст… А если предаст, хоть чем предаст доверие – люто казню. Все запомнят… – ответил князь, повернул взгляд к монаху и распорядился:

– Список старшин по мерянским погостам.

Тот выложил пергамент, а за ним кусок кожи, скрученной в трубку, и прошелестел, странно выговаривая:

– А этот от протоиерея Спасо-Преображенского собора Чернигова-Северского. К митрополиту Киевскому Михаилу брат Парамон принёс. Городские старцы Чернигова здесь. Кто под дела твои, княже, подкоп ведёт…

– Читай, – тихо, но по-звериному страшно прошептал князь.

– Это княжий пояс, – остановил вдруг Парамон Неждана.

Сзади их подпирал мрак длинного перехода, спереди обрубленный падающим из окон острым дневным светом.

Неждан провёл пальцами по серебряным клёпкам, узором бежавшим по толстой, обхватившей его бёдра коже, по пряжке и только сейчас заметил, что кожа багряна.

– Это княжий пояс, – повторил брат Парамон, словно хотел этим сказать большее. – Понимаешь?

Неждан ещё раз пробежал по клёпкам, нащупал привычную уже рукоять меча, потянул немного, втолкнул обратно.

– Понимаешь? – настойчиво переспросил Парамон.

Неждан мотнул головой. Парамон тихо вздохнул и сказал:

– Иных плащ с княжьего плеча вяжет крепче цепи… Будешь собой и с Богом – любой подарок по плечу будет… Идём далее.

Развернулся и зашагал, как всегда не оглядываясь.

Ноги вынесли боярина Путяту из терема. Но самому ему казалось, что он ещё там, за княжьим столом. Видит и слышит, раз за разом слышит не бормотание монаха, не блеяние новгородского купчишки и даже не то, что тявкал лапотный щенок. А княжьи и Добрынины переговоры и змеиный шёпот грека Анастаса в княжеское ухо.

По улицам Путята проехал ровно, не замечая ни людей, ни того, что конь дважды оступался. Позади тряслась в возке дочь с девками и мамкой.

В своём дворе, слезая с седла, Путята заглянул коню в лиловый безответный глаз и нарочно больно дёрнул поводья, потом сильно, не глядя, ткнул их, сжимая в кулаке, холопу. Попал в бороду. И, не в силах больше сдержаться, стеганул плетью бросившуюся из-под крыльца под ноги любимую суку.

По ступеням влетел, отпихнул кружку, что тянула ему статная девка, чьи груди он сжимал ещё этой ночью. Кружка разбилась, квас зашипел меж половицами. Путята хлестнул девку ладонью. Метнулся в свою светлицу и сел там среди клеток.

В своих прозрачных ивовых и камышовых застенках над его головой скакали и перепархивали птицы. Здесь пахло помётом, овсом, пересушенной мятой и деревянным маслом. Здесь под вечный пересвист пленников, которых он сам, даже будучи летним человеком, ловил по весне в полях и перелесках со страстью, не прошедшей с детских времён, ему думалось легче. Здесь он мог поменять птицу, если она была хороша, на обрубок серебра, сапоги, нож или зерно. Здесь, споря со смердом о дроздовой трели, мог забыть о боярстве. Хотя было время, когда сам засёк в недалёкой веси двоих, что взялись насмехаться над боярином, устраивавшим осеннюю охоту на щеглов и овсянок.

К нему без стука внёс маленький туесок с водой щуплый, быстрый, остроносый человек с блестящими глазами. Неприметный, незапоминающийся, словно вспорхнувшая с ветки пичуга.

С ним, своим обельным холопом[88], Путята с детства плёл из конского волоса тенета для птиц. Их даже секли вместе, когда они сбегали мальцами с подворья ставить силки на дроздов. Его и звали среди боярских холопов по-птичьему – Чижом, только боялись как ястреба.

– То правда, что по посадам чернь несёт! – без предисловия заговорил Путята, и его сухое лицо стало похоже на череп. – Урман, что к монахам затесался, выволок из какой-то норы смерда, который притянул сюда Соловья! Гюрята под Черниговом не смог ему укорот дать! А Соловей-то – дурак! Лучше бы щенок сей его прирезал!..

Чиж покивал и поскрёб зачем-то пальцем, похожим на птичий коготок, донце клетки, в которой скакал пёстрый щегол.

– Добрыня, старый кабан, ещё с Ярополковых времён на меня косо смотрит! Хотя тогда от воеводы Блуда ему для Владимира я вести носил! Под мечами ходил! Ты что всё киваешь?!

Чиж растёр в ладонях овёс из мешка, понюхал, словно клюнул, и ответил:

– А чему не кивать? Что говоришь, и сам знаю. И то ещё, что если князь за Соловья как за нитку потянет, то и до тебя дотянется…

– Уже тянет! – вскакивая, рявкнул Путята, птицы загомонили, словно в лесу перед вихрем.

– Чу-уть, чу-уть, – зацокал им Чиж. – Тянул, да перетянул. Князь, как встарь, кровь почуял. Сомлел Соловей.

– Насмерть?! – то ли с тревогой, то ли с надеждой воскликнул Путята. – Как знаешь?

– Не насмерть… да только не он, а дружинный недорезанный Гюряту упомянул… От верного человека знаю. А вот что, – вдруг резко наклонив голову набок, заговорил Чиж о другом, – правда, что смерд тот от боярышни нашей глаз не отводил? И что сыну сестры твоей, Шумиле, лицо побил, как холопу…

Путята сжал губы в нитку, хотел было опять вскочить, но сдержался. Чиж, снуя между клеток, ловко рассовывал в них крошечные блюдца со свежей водой из туеска.

– А ещё холопы по терему и по городу понесли, что князь щенка смердящего опоясал… А он тиуна[89] со двора, как и Шумилу, бил…

Путята вдруг успокоился, посмотрел на птиц, послушал, как они выводят последние коленца перед тускло накатывающимся закатом. Пожевал сухими губами и, почесав под так и не снятой шейной гривной, сказал:

– Возьми сколько потребно, Соловья ночью сегодня удавить надо. И дочь сюда кликни. А после Шумилу мне найди… Нет, сперва Шумилу…

– Да найден… – сморгнул по-птичьи Чиж. – А не жалко? – словно смекая что-то, сощурился он. – Своя кровь-то…

– Дурная, если смерду дал себя по щекам хлестать. Не зря я его до поры от себя дальше держал. Гюряте человека пошли.

– Уже скачет.

Шумила ввалился в светлицу через минуту, как из неё выскользнул Чиж.

Зелёного плаща на нём уже не было, на груди бурело пятно въевшейся в рубаху крови. Красивое лицо делали звероватым дёргающаяся ноздря и красные гуляющие глаза.

«Пьян, – с отвращением подумал Путята, однако чувств не выдал. – Дурная кровь… Все они таковы – от урманского корня… Зачем отец сестру за урмана отдал? Сам подох и её сгубил».

Но заговорил ровно и по-отечески, словно успокаивая, но так подбирая слова, что только раздувал и без того съедающее Шумилу пламя ярости.

– Князем опоясан, отступись… – почти ворковал Путята.

Шумила стоял, качаясь от жажды мести и хмеля. Слыша в дядькиных словах только позор, вдруг крикнул, не сдерживаясь:

– Это не только на мою, на твою голову! Бояр чистородных смерд в лицо бьёт! При дружине, при нарочитых мужах! При князе!

– Ав поединке совладаешь? – вдруг подобрался Путята, словно собираясь захлопнуть силок. – Люди много про смерда сего говорят…

Шумила запыхтел гнусным дыханием, заворочал глазами. Путята чуть поморщился, но так же ровно спросил:

– Или что надумал?

Шумила выдохнул ещё и гавкнул уже от двери:

– Надумал!

– Вот и славно… – едва слышно прошелестел сухими губами Путята ему вслед. – Вот и славно, что дурная кровь дальше мыслить не даёт, – добавил он ещё тише и подумал, смотря на дрозда, чистящего пёрышки: «Всё равно на него ничего не оставил бы».

В дверь словно впорхнул Чиж.

– Боярышню зови, – распорядился Путята. – И дверь оставь, вонь здесь.

Когда вошла, поклонившись, дочь, уже высвобожденная своими девками из тяжёлых складок затканной цветами парчи, в простой, но тонкой понёве, с косой в руку толщиной, Путята невольно залюбовался. Глянул в синие глаза, и словно что-то отмякло в его сердце. Едва заметно только Чижу он мотнул бородой и непритворно ласково сказал:

– Хорошо, что зашла…

– А почто звал-то, батюшка? – прощебетала боярышня, взмахнув ресницами.

– На тебя посмотреть, одна ты отрада. Да птицы… Гость новгородский мех лисиц снежных привёз, возьми, будет тебе зимой на опушку… Ступай, ступай.

Когда боярышня, поклонившись, недоуменно вышла, долго ещё смотрел на дверь, которую за ней притворил Чиж, и вдруг выдавил:

– На мать… Как на мать похожа… Её впутывать не буду, Шумилы хватит. Ты всё слышал?

Чиж дёрнул головой, а Путята, вновь очерствев, продолжил:

– Тайно у неё платок или цепочку возьми и отправь с холопкой, что покраше, к муромскому смерду. Пусть скажет, что боярышня завтра в ночь зовёт его. И Шумила пусть про то прознает.

– А смерд пойдёт? – приподнял бровки Чиж.

– Я ходил! – резко ответил Путята. – За такой же, как она… Бежал!

– А с чернавкой что?

– То сам знаешь, – воткнулся в Чижа непроглядными зрачками боярин.

Тот опять по-птичьи дёрнул головой.

Брат Парамон вёл Неждана не к гриднице, где пировал князь.

Через одни из многочисленных сеней, где Парамону на ухо пошептал что-то мешковатый монах, они пришли в длинный поруб с частыми оконцами под потолком.

В дальней узкой стене была широкая, сейчас открытая дверь.

Посередине стоял стол с лавками, по стенам лежанки. Над ними висел скарб и оружие. Частью в дверь, частью в дыру в низком своде тянулся слабый сиреневый дым от очага, по-урмански обложенного камнями прямо на земляном, засыпанном соломой полу. За столом сидели люди. Кто-то лежал у стен, кто-то возился у огня. Слышались смех, разговоры и мерный стук молота из недалёкой кузни. За порогом копошились куры. Пахло дымом и густым потом людей, привычно и долго носящих на себе толстую кожу и железо.

К Неждану сбоку подлетел хмельной Годинко, Гуди приподнялся с лежанки.

Парамон оглядел задымлённое пространство, кивнул чему-то и сказал:

– Здесь тебе быть пока.

И вышел.

– А вот, – зачастил Годинко, – места нам, спать! Я уж вещи развесил.

Он мотнул головой туда, где уже сел Гуди и где со стены свисали синие плащи обоих урман.

– Акке кольчуги их к кузне понёс, от ржи в бочке с песком катать.

После ночёвок в лесу среди всхрапывающих коней и звёзд, брызжущих серебром, пробуждений от птичьего пересвиста в холодящей, пропитанной росой рубахе здесь всё казалось Неждану чужим. От запахов до звуков. Он переступил лаптями, оглядывая исподлобья стены и людей.

А Годинко, увлекая за собой, между тем продолжал:

– Гриди, у кого семьи нет, тут живут. У остальных свои дворы. Я вызнал. Только тут многим семьи и не нужно… От княжьего стола кормятся…

Вдруг с лавки поднялся тот самый огромный дядька с детскими глазами, что подливал Гуди и Годинке браги за княжьим столом, и, воззрившись на Неждана, загудел:

– Славно! Славно, братие!

Многие повернули головы, а дядька уже тормошил не замеченных раньше холопок, толкая их зачем-то к двери.

Неждан понял, отчего поднялась суматоха, когда вслед за остальными на широкий багряной кожи пояс с серебряными клёпками, охватывавший ему бёдра, уставился и Годинко.

Воины цокали языками, смотрели с одобрением, как Гуди, с восхищением, как Годинко. Но были и глаза, которые вспыхнули завистью, однако тут же погашенной улыбкой быстрее, чем в воде гасят лучину.

Холопки расставляли на столе птицу и мясо, пытаясь увернуться от хватающих их твёрдых ладоней.

– За Славу твою выпьем! – опять радостно прогудел дядька и указал на стол, где уже сидел Сигурд.

Неждан кивнул, но шагнул сначала к Гуди, помог ему подняться.

За столом опять загудели с одобрением. Гуди благодарно кивнул и тихо проговорил по-урмански, указывая глазами на меч, сделав рукой движение, словно отстёгивает его.

Неждан понял, отстегнул от пояса ножны и повесил рядом с синим плащом.

В здоровенную овальную чашу с искусно вырезанными коньками, зажав под мышкой мех, посечённый урман выдавливал локтем тугую коричневую струю. Пена шипела и поднималась облачком.

– Рёрик, сколько коров надоил, пока выучился? – захохотал кто-то.

За ним, рассекая бороды ухмылками, засмеялись остальные.

– Много! – неожиданно чисто по-славянски ответил Рёрик. – Только бешеных.

Садились не по старшинству. За столом мешались урмане и славяне.

Мешались и языки, но казалось, все понимают друг друга. Как наверняка без слов понимали, что делать, когда бились плечом к плечу.

Гуди и вернувшемуся Акке это было знакомо, для Годинки и тем более Неждана – внове.

Наполненную братину пустили по кругу чинно. Потом пили, как кто хотел. Смеялись и ревели, пригнали со двора холопа и заставили дуть в пищик.

Вечер сгустился за дверью лиловой темнотой, дым от очага стал розов. И всё, что помнил Годинко, это Неждана с собой рядом и тусклую через этот дым красноту щитов, висящих по стенам. А потом тут же за столом заснул. Тяжёлый, как гул тех урманских слов, которыми перебрасывались Гуди, Акке, Сигурд и ещё двое.

Неждан отволок его к лежанке, лёг по соседству, но спать не мог.

Маслянисто сизы и жёлты были отблески пламени на железе, которого тут было больше, чем где бы то он видел раньше.

И слишком много слов было сказано о нём…

То, что с каждым разом приукрашивая, нёс Годинко, уже и не казалось небылью. Это тревожило, будило уверенность, что он по-настоящему может быть страшен. Даже сим познавшим сечи людям. А завистливые взгляды, что бросали некоторые, он воспринял как страх и уважение.

Что-то новое шевельнулось в нём.

Что-то новое…

Да – он сам страх.

Это странно придавало сил. Позволяло смотреть на поседевших и заскорузлых от шрамов людей свысока…

Это была неизвестная ему до сих пор гордыня – страшная, как волчья яма.

На краю стола, над остывшим куском свинины, упёршись мокрой от браги бородой в пропотевшую рубаху, Сигурд слушал Акке.

В темноте у входа один из воев любил прямо на полу холопку. Кряхтел над её покорно распластанным телом, и огромный дядька, которого звали Буревой, но кликали Малом, осоловело водил бронзовой от очажного света головой и бормотал без смысла своё «Славно».

Акке приложился к кружке и переспросил:

– Как воины могли принести клятву бонду? Ингвару Улафсону перед смертью открылась о нём правда. Да, он берсерк. Это видели люди. Но он не безумен.

Ещё несколько урман, глядевших почти трезво, придвинулись по лавкам ближе. Акке откинул прядь с взопревшего лба и, ещё отхлебнув, продолжил:

– Норны вплели в нить его жизни железо славы, поэтому она крепче, чем корабельный канат. Знаешь, что он ещё год назад не мог ходить? Ползал на брюхе. И что сделал первым после побоища в селении, где сам руками рвал троих? Одарил серебром!

Акке вытянул вперёд руку, и в тусклом свете блеснул на предплечье браслет.

– А меч? У него рунный меч! Может быть, меч самих Вельсунгов![90] Такой меч не пойдёт в руку не отмеченному богами…

Урмане зацокали.

– Он даже в несмелых пробуждает отвагу! – не останавливался Акке.

– Ты прямо скальд! – ухмыльнулся Рёрик, опять ловко отцеживая из-под локтя брагу из меха в кружки.

– Даже будь я искусный скальд, – ответил Акке, – сил моей драпы[91] не хватит описать славы, данной богами.

Рёрик одобрительно осклабился.

Сигурд почесал алеющий от выпитого шрам на щеке и неожиданно спросил:

– Что скажешь про монаха? Того, что отверг наших богов?

– А вы, вы не отошли от них? – в упор глянул на Сигурда Акке.

Сигурд сузил глаза и, не мигая, ответил:

– Князь не неволит ходить в свою церковь. Многие носят символ распятого бога, но все мы помним, через что лежит дорога в Валгаллу![92]

– Тогда вот что отвечу про монаха. Каждый из нас готов скрестить оружие с любым воином, и чем выше его слава, тем почётнее наше место на пиру Одина! Но кто, ответь мне, Сигурд, кто готов выйти биться с сейдром?! Воины заворочались, невольно потянувшись к амулетам.

– В лесу, на той поляне, где взяли мерянского хевдинга[93], от сейдра наши сердца стали жидкими, а колени слабыми, как воск…

– Меряне – те же финны, – вставил Рёрик. – Нет никого сильнее в сейдре, чем они. Это говорила моя бабка, а ей за ворожбу несли сыр со всего фьорда…

Акке кивнул, содрогнулся, вспоминая, и продолжил:

– Там резали перед истуканом детей и баб, там воздух был густым от сейдра… Мы завязли в нём, как мухи в растопленном сале… Никто из нас не мог шевелиться и даже дышать этим воздухом. Кроме двоих. Один, прикрытый щитом славы, рассёк колдовство, как меч кожу, второй – этот монах…

Акке замолчал. Молчали и остальные, в очаге щёлкнула ветка.

– Что, – попробовал ухмыльнуться один из урман, – он сразил там Гренделя?[94]

– Нет, – серьёзно ответил Акке. – Расширил этот разрез собой. Просто, без слов и страха шагнул в ужас…

– И? – не выдержал напряжения Рёрик.

– Ней-ждан, – сделал паузу Акке, – он вырвал глаз колдуну-хевдингу. А вы сами свидетели того, что он может делать только свистом…

Вой выдохнули, казалось, что с них даже слетел хмель.

– А монах поверг в огонь истукана, словно простую колоду… – продолжил Акке. – Монах – воин. Может, он и не перейдёт Радужный мост, но бросить вызов способен даже драугу[95]… Раненого хирдмана[96] он отбивал только палкой с крестом, будучи раненным в бедро. От троих… Не упал на колени, пока не подоспел Нейждан и не срубил тех троих. Всё, что говорю, – видел я, и глаза Гуди Матсена видели.

Гуди кивнул, а все оглянулись туда, где у стены на лавке, подложив под голову руки, лежал, всматриваясь в корчащиеся под кровлей тени, не понимающий ни слова Неждан.

– Славная сага! – по-урмански сказал Рёрик, пихнул в плечо Буревоя и добавил по-славянски: – Мал, слышал? Славно?

– Славно… – ответил огромный Буревой, поднимая свои детские глаза. – Славно Руси с таковыми быти…

Как уснул, Неждан не помнил, что снилось, тоже упомнить не мог – мелькало многое. От этого проснулся тяжёлым. Но Годинке было ещё тяжелей.

Гридница воняла осевшим дымом и остывшим жиром. За раскрытой дверью рассвет был по-мышиному сер и тих, пока его не разворошил горластый петух. Неждан пихнул Годинку, тот замычал. Хотелось по нужде и смыть с лица липкую паутину снов.

Двор уже не был пуст. Окончательно изгоняя предутреннюю мглу, нарастали звуки и ворочались тяжёлые запахи. Сипели меха в распахнутой, рдеющей и горячей утробе кузни. Собаки тёрлись у поварни, сочащейся дымом и съестными парами.

Обходя фыркающих у бадей с водой воинов, холопы тащили дрова, торбы, мешки.

Неждан, оправившись у выгребной ямы, опустил в кадку у гридницы голову в немую холодную воду. Резко вскинулся, вымывая из неё хмель, а из волос вонь нужника. Вода тусклой вереницей взлетела вверх, опала, промочив рубаху на спине, побежала по лицу и бородке.

– Славно… – пыхтел рядом Буревой, выплёскивая на обнажённые плечи целые пригоршни.

Кривой шрам на его груди посинел.

– А что, – вдруг поворотил он к Неждану свой детский взгляд, – ты босый бьёшься?

Неждан потёр было одну краснеющую ногу о другую и хотел, как обычно, уткнув подбородок в грудь, отмолчаться. Но вчерашние мысли, мысли о себе самом, о княжьем поясе, к которому сейчас был пристёгнут меч, о силе, внезапно наполняющей руки морозной несокрушимостью, гудели под вихрами до сих пор. И никакая студёная вода их вымыть не могла.

Будто вороний крик в пустое небо, подбрасывала память в голову лязг железа, боль, крики, исторгаемые им из людей! Нет, не из людей – из врагов! Уважительные взгляды урман, перешёптывания обозных за спиной, одобрение в обычно холодных глазах Парамона – всё плыло перед внутренним взором. Но главное – мгновение мольбы, мелькавшее в глазах всякого, перед кем он ледяной стеной вставал со жгучим, как мороз, мечом, решая, жить сему человеку или стать хладным, как его собственная в этот миг душа.

Сам собой Нежданов подбородок поднялся вверх, и теперь он молчал, глядя Буревому в глаза.

Тот мигнул.

– Всегда босый, – отозвался за спиной Годинко, тусклый, как это утро над частоколом.

– В заморье, – отфыркиваясь и протягивая мокрую прядь длинных волос между ладонями, заговорил Рёрик, – после дождя воины бьются в одном сапоге. Чтобы не скользить. Упираются босой ногой в грязь. Только им это не помогло… – осклабился он в конце, что-то вспоминая.

– Слыхал я, от дедов слыхал, – сказал значительно Буревой, утираясь посеревшей от давних потов рубахой, – бывали вой, что босы рубились оттого, что от Матери Сырой Земли силу брали…

Рёрик, Годинко и ещё несколько воинов слушали. Буревой замолк.

– Ну? – не выдержал Рёрик.

– Славно. Славно бились… – слегка растерянно ответил Буревой.

Рёрик фыркнул в мокрую бороду.

Позже, сидя в гриднице, Неждан перебирал серебряные грани бляшек, унизавших княжий пояс.

К очагу проскользнул холоп – худой отрок немногим его самого младше. Неловко удерживая в руках поленья, осторожно поклонился. Исподволь бросил взгляд на пояс, рукоять меча и по-мышиному завозился над углями и пеплом.

Этот покорный поклон, затаённая насторожённость почему-то всколыхнули в памяти слова Буревого… Мать Сыра Земля… Даже от неё сила…

Неждан распрямился и, глядя поверх возящегося в золе холопа, вышел на двор.

Там, уперев в утоптанную землю ноги, прочно стоял огромный Буревой, держа только тяжёлый некрашеный щит. Двое кружили вокруг. Тот, что был с копьём, вдруг метнулся, с боку целя Буревому в неприкрытые щитом рёбра. Не сходя с места, Буревой крутнулся, отбивая копейное жало, и тут же, ошеломительно быстро для такого огромного человека, подлетел к копейщику, толкнув его щитом в плечо так, что тот покатился по земле. А Буревой уже ринулся на другого, взмахнувшего мечом. Припал внезапно к земле, накрылся щитом и, оказавшись у ног своего противника на коленях, резко распрямился, толкая его щитом вверх. Меч плашмя бессильно стукнул по некрашеным доскам. А Буревой всё давил щитом вверх, кромкой под бороду, в самую челюсть. Потом отступил и, опуская щит, пробасил:

– Эко ты меня чуть не достал! Славно…

Воины у стены зацокали. Гуди даже хлопнул в ладоши. Годинко, подстёгнутый этим хлопком, вдруг крикнул:

– Научи! Дядька Мал, научи!

Буревой заморгал по-детски, ища глазами Рёрика, заозирался.

Рёрик посмеялся и выкрикнул:

– А и научи! Только чтоб славно!

– Славно? – растерянно переспросил Буревой.

– Иного не надобно, – строго ответил Рёрик.

Воины вокруг заухмылялись. Сигурд пролаял по-урмански, и все, ещё посмеиваясь, принялись разбирать щиты, палки и тяжёлые тупые копья.

Неждан, не зная, что делать, пошёл к Годинке, который топтался вокруг Буревого.

Жёсткая рука легла ему на плечо. Он развернулся. С тяжёлого, будто вытесанного из бревна, лица на него смотрели тусклые глаза. Рот, скрытый в такой же тусклой бороде, проскрежетал:

– Ты. Со мной пойдёшь, на кулаках.

Годинко, бросив взгляд на длинные, тяжёлые руки говорившего, поневоле хоронясь, шагнул за Гуди. Воины замолчали.

Неждан, не мигая, долго смотрел в глаза заговорившему, потом тут же сел и без слов принялся развязывать тесёмки лаптей, которые обул ещё в гриднице, дабы сохранить тепло от зябко шарящего по двору ветра.

Сигурд вклинился между Нежданом и покачивающим длинными руками воином.

– Прокша, – твёрдо произнёс он.

Прокша перевёл рыбьи глаза на Сигурда и прогудел, осклабившись, из бороды, как из омута:

– Не тревожься, сотник. Потешно буду бить…

Сигурд дёрнул шрамом на щеке, но ответил спокойно:

– Он потешно не сможет. Для таковых убить проще. Готов?

Неждан, уже босый, молча встал. Прокша помолчал, поводил головой и ушёл в сторону, как окунь перед щукой.

Воины между тем, разбившись на пары, заглушили все звуки грохотом сталкивающихся щитов, лязгом, сопением и выкриками.

Огромный Буревой-Мал, не зная, с чего начать, вертел перед Годинко щит.

Постояв, Неждан подобрал лапти, отошёл в сторону, чтобы не мешать. Присел было на сложенные у стены, предназначенные на дрова, не расколотые ещё колоды. Посмотрел, как ловок с топором Рёрик, как борется Акке с раскоряченным новгородцем, и вдруг, решив что-то, вывернул из поленницы колоду посучковатее, вытянул её перед собой на прямых руках и замер. Воины, расходясь, кивали друг другу на него бородами.

Ветер разметал вихры, защекотал глаз волосками. Неждан не дёрнулся, колода в руках не качнулась, только ноги стали мёрзнуть. Он потоптался и опустил колоду со стуком обратно. Руки не устали, но зачем, подумал, зачем упражнять их, коли Мать Сыра Земля силу и так даст.

Сев, он степенно обул лапти. Брат Парамон резко развернулся и ушёл в тёмный зев крыльца, от которого безмолвно наблюдал за тем, что происходило на дворе.

В тереме Путяты утро началось, как всегда, с хлебного запаха. Ещё затемно, при лучинах хлебная Веляна, огромная, осыпанная мукой, ставшей розовой от отсветов углей, баба, месила поднявшееся тесто, похожее на её колыхающиеся телеса. По переходам сновали дворовые люди, и в боярской горенке засвистали птицы.

Чиж порскнул из белёсого света подворья во мглу перехода и, оглянувшись, схватил своей лапкой за руку проходившую мимо статную девку. Вышивка на её груди оказалась перед его глазами, а там, под ней, пылала горячая со сна кожа.

Девка оторопело остановилась, чуть не вскрикнув. Чиж шикнул и, притянув вплотную, зашептал на ухо, обжигаясь о её крутое бедро:

– Боярышня просила… да так, чтоб боярин не прознал… воину молодому, что мерянского волхва на княжий двор приволок, весточку снести. Слышала, поди. Меня стража от ворот погонит, а ты передай. Вот… – Он, оглянувшись, высунул из-за пазухи белый шитый плат и ткнул ей, касаясь, будто ненароком, тугой груди. – Как пойдёшь по торговым рядам, сверни к княжьему терему, только никому не сказывай… Боярышня просила… Да скажи, что ждать будет, как огни погасят, тут, на подворье, где сено. Поняла ли? За то бисера отсыпать велит… А скажешь кому, сам с тебя спрошу.

И отшатнулся в темь. Юркнул по лестницам на мужскую половину.

Шумила сидел на лавке мутный. Измятые мысли в его голове были похожи на воду, сморщенную ветром. Дверь, тихо скрипнув, отворилась, в неё просочился Чиж, держа перед собой кружку с ядрёным квасом. Шумила перевёл на него взгляд. Чиж часто закланялся, подвигая кружку вперёд, в самые руки.

– Почто, смерд, ломишься? – шершаво вытолкнул Шумила языком изо рта слова.

– Прости, боярич, – вновь закланялся Чиж, – да боле не к кому…

Шумила принял кружку, хлебнул. Смывая горечь и дрянь, квас укатился по горячим кишкам вниз. Пил долго, до конца, вздрагивал горлом.

Чиж следил за ним не мигая, а когда Шумила допил, закивал, задрожал пальцами, словно не зная с чего начать, затоптался. И, махнув прозрачной рукой, дробно начал:

– И я, и пращуры мои, не гневись, боярич, роду вашему служили. Ваш позор и наш…

Шумила заворочался. Чиж упал на колени, приговаривая:

– Не гневись, дай сказать… Боярышня с чернавкой весть муромскому смерду передала… Твой позор и мой…

Шумила ещё заворочался, зашарил зачем-то рукой по столу.

– А кому сказать?.. Сам вспомни – боярин Путята тебе вчера что говаривал? Отступись от смерда, он князем обласкан… А смерд один позор учинил, а сейчас другой удумать хочет! Я прознал, холоп муромский, как огни потушат, к боярышне придёт…

Шумила дёрнулся вскочить, но изломанное хмелем тело не послушалось, ещё и Чиж, обхватив ноги, заизвивался внизу.

Глаза у Шумилы покраснели сильнее, он выдавил:

– Сестру запереть! Чернавку – сечь, смертно!

– Погоди, боярич! – завозился Чиж. – Погоди, боярышне не говори. Упредить может…

Шумила наконец встал, отпихивая Чижа, и просипел:

– Думал проучить его, с поручниками высечь, чтоб место знал! Теперь убью!

– Только не на подворье! Не на подворье… – запричитал Чиж.

– По пути перейму.

– На тебе родовая честь держится!.. – опять заелозил Чиж.

Шумила осел обратно на лавку, поворочал в голове мысли и вымолвил, глядя на серебряную застёжку своего зелёного плаща:

– Когда дядюшка к праотцам уйдёт, при мне будешь. Уж я наведу порядок! Скоро уж…

Чиж закланялся, закивал, отполз задом и юркнул в дверь.

Боярин Путята кормил птиц, исчиркавших криками тишину. Чиж вошёл в горницу и встал у двери, по обыкновению склонив остроносую голову набок.

– Ну? – спросил боярин.

– Сделал, – ответил Чиж, переложил голову с одного плеча на другое и, сощурившись, поинтересовался: – А всё ж не жаль Шумилы? Своя кровь…

– Кто дурака жалеет – тому себя не жаль, – оборвал боярин. – Соловей что?

Чиж кивнул, будто клюнул что-то, и просто сказал:

– Всё.

Князь метался по покою, как попавший в яму хищник. Его пальцы до белизны вцепились в медную чашу, которую он словно боялся отбросить. Ибо, выпустив её из ладони, впился бы рукой в горло всякому. В глазах его бесновался уже не сдерживаемый зверь так яростно, что старый Добрыня сидел ровно и напряжённо. Следил, хотя качал князя ещё мальцом на колене.

– Здесь, под моей рукой! Под моей!.. – зарычал князь и, так стремительно метнувшись, что Добрыня даже двинулся отстраниться, приставил своё лицо вплотную.

Добрыня взгляда не отвёл, только ещё раз ненамеренно шевельнулся, заметив, как в углах княжьего оскаленного рта под усами белеет пена.

Князь так же внезапно прянул назад и вдруг, смяв руками, запустил чашу в стену. Сплющенным краем она ударилась о бревно и, открошив светлую щепку, зазвенела по полу.

Добрыня, почувствовав, что княжий гнев хоть и не сошёл на нет, но временно утихомирился, и зная по опыту, что теперь князь будет обидчикам мстить по-рысьи, тихо, беспощадно, внезапно и до конца вымолвил:

– Почто Угрюма насмерть затоптал? – И, не давая князю опомниться, уже резче накатил: – Он тебе правдой служил!

Князь дёрнулся всем телом, прошёл по светлице и, зацепившись ногой за смятую чашу, выпалил:

– Не доглядел Угрюм твой!

И пихнул с досадой забренчавшую уже бесполезную медь.

– Он – твой! – гаркнул Добрыня.

Князь ещё метнулся от стены к стене и резко сел, нахохлив плечи и меча на дядьку взгляды.

Утром, когда рассвело, Угрюм, пыточный, доглядывавший за сидевшими в порубе мужик, нашёл Соловья удушенным. Донёс о том князю, и в приступе чудовищной ярости тот затоптал Угрюма тут же, у теперь бессмысленного, как пустой куль, тела мерянина.

– Что делать будем? – спокойнее спросил Добрыня.

Князь посмотрел на тусклую смятую чашу на полу, подумал и, расправив плечи, ответил:

– Соловья по городу пронести со стражей. Бирюч[97] пусть ревёт: поганого мерянского волхва и татя князь казнил. Перед тем узнав, кто ему потатчиками на княжьих землях были.

Добрыня поразмыслил и добавил:

– Глядишь, у кого в пуху рыло, и проявятся, забегают. А по Гюряте Черниговскому что?

– Со вчера уже скачут, – мстительно скривил губы князь, и снова зверь шевельнулся в его глазах.

Измятый, но довольный Годинко нашёл Неждана чистящим меч в пустой гриднице.

Буревой-Мал учил его, как одним лишь щитом биться с вооружённым и копьём, и топором, и даже мечом. Хмель вытек липким потом, осталось здоровье и голод. Иссечённые шрамами люди вокруг перестали быть чужими. Годинке казалось, что он вошёл в их общество, как бревно в ряд частокола. Оттого сидящий отдельно Неждан был ему странен, словно валун среди поля.

– Девка на двор приходила! – выпалил Годинко разгорячённо и радостно – развеять тут тишину и эту странность. – Статная! Тебя спрашивала!

Неждан поднял от меча взгляд, в котором ничего не выразилось.

Годинко, слегка замявшись, всё же продолжил:

– Про боярышню вчерашнюю, ту, что на пиру была, сказывала.

Руки Неждана остановились, взгляд ожил, словно там, за глазами, прошла сладкая, как весна, дева.

Годинко, это усмотрев, придвинулся и зажурчал:

– Как огни погасят, ждать тебя боярышня будет на боярина Путяты подворье… С тобой пойду, мне девка та мигнула… А где подворье, я вызнал, тут его всякий знает…

Неждан втолкнул недочищенный меч в ножны, в его груди заходило что-то, он встал.

Годинко оглянулся и прошептал ещё:

– Только с княжьего двора надо тайно выбраться…

– Выберемся, – ответил Неждан так, что Годинко подивился – ранее таково Неждан не говаривал, делал лишь так, как урман с крестом велел, и говорил, словно тот же урман его устами шевелил, а тут – будто иной стал.

В полдень в город вышли вместе с Рёриком и Буревым.

Акке и Гуди в синих плащах, Годинко в хазарских сапогах, Неждан как был – в своей рубахе и лапотный. Но с княжьим поясом, пересёкшим грубое, ещё матерью тканное полотно бордовой полосой.

Ветер прозрачными пальцами тянул по небу длинной пряжей дымы.

Шагая позади, Неждан чувствовал взгляды, слышал шепотки и, опустив было голову, заспешил в серёдку – за Рёрика и Гуди. Но увидев, как некоторые мужики, глядя на него, не на огромного Буревого-Мала, на него, примолкая, стягивают шапки, как провожают его взглядами бабы, голову поднял. Рука сама собой взялась за красную кожу пояса.

Он, это же он сам добыл себе судьбу, полонил Соловья. Он – несокрушим! Князем отмечен! Отчего ему смотреть снизу на тех, кого он заведомо выше!

Даже смрад кожевен от реки, городская вонь и гул теперь не были чужими. Стали частью мира, воздающего, как ему казалось, испуганный почёт заслуженно.

Он глянул на свои потемневшие, истрёпанные лапти и вдруг сказал, опять так на себя непохоже, что Годинко вновь подивился:

– Сапоги мне надо.

– А? – переспросил Буревой.

– Са-по-ги! – втолковал ему, ухмыляясь, Рёрик, прокаркал урманам, указывая на Неждановы ноги, и свернул вниз – к торжищу.

Толстая кожа плотно обхватила Неждану стопы, и, когда он сделал первые шаги, ему казалось, что он и не по земле идёт вовсе. И пока шагал, старательно и гордо переставляя ноги, исподволь посматривал на жёлтые острые носки.

Взятая там же, на торгу, шапка серой меховой опушкой щекотала виски.

Когда он, откинув лапти, натягивал сапог, Буревой морщил лоб, и Рёрик, хохотнув, спросил:

– Что, Мал, не славно?

– Славно… – с сомнением отозвался Буревой.

– Ну а чего ты? Опоясанному вою в лаптях ходить велишь?

Буревой пожал плечами и кивнул.

В гридницу вернулись сытыми, к закату.

Неждан, сев на свою лежанку, смотрел из-под меха шапки на сапоги и шевельнул в них пальцами.

Годинко подошёл с кружкой и сразу выпалил:

– Кончил князь Соловья, бирюч о том по городу кричал, а мы и не слыхали…

– Сыне, – прервал голос, от которого оба чуть вздрогнули.

Годинко попятился к столу, из перехода, такой же тёмный, как полумрак за его спиной, вышел Парамон. Окинул взглядом сапоги, шапку, задержался на княжьем поясе и ровно произнёс, разворачиваясь уходить:

– Меч возьми. Ночь не здесь проведёшь.

Шагнул ко мгле перехода, но остановился.

Неждан, упрямо поджав губы, не шевелился. Годинко ещё отодвинулся, к двери. В тишине было слышно, как на дворе переговариваются и смеются гриди. Он шмыгнул к ним.

Помолчав и всё так же не оборачиваясь, Парамон добавил:

– У монахов ночь проведёшь. Таинство крещения есть последний шаг к Богу. Следует побыть вдали от мирского. Одному, подумать.

Неждан метнул взгляд на двор, замялся и, вдруг встав, выговорил, глядя исподлобья в тёмную спину:

– Так вся жизнь пройдёт…

– Мимо тебя не пройдёт, – прервал Парамон. – Твоя жизнь в тебе, а не снаружи. Снаружи тебя лишь жизнь других.

Неждан стоял упрямо и молча, только пальцы шевелились.

Парамон помолчал ещё и, прикрыв глаза, произнёс:

– Упрямство копит гнев Божий.

И резко шагнул в густеющие сумерки перехода.

Неждан не двигался. Только синие искры, льдисто плясавшие перед глазами, остро бежали по плечам, загривку и, засев в серёдку позвоночника, наполнили его колючим, звериным и несгибаемым упорством. Пальцы уже привычно потянулись к серебряному набору на поясе. Вдруг он резко наклонил голову и плечи к выходу и заставил ноги торопливо переступать за ними к двери.

Навстречу от бревенчатой стены отлепился Годинко.

– Как огни потушат, – тихо, но упрямо, словно Годинко мог воспротивиться, выговорил Неждан, – пойдём. Возьми костей псам, что в клетях сидят, сейчас дадим, чтоб ночью на нас не брехали.

Дядька Мал, нянчивший на лавке двух толстых щенков, опять по-детски наморщил лоб.

Гридь собиралась спать медленно. Сначала долго вечеряла, потом неторопливо укладывалась, ворочаясь и сопя.

Неждан ждал, когда все уснут, внешне терпеливо, но внутри у него всё клокотало – он злился. Гуди болтал с Годинко, спрашивая, как что зовётся по-славянски, никак не мог угомониться Рёрик, долго сидел у стола Сигурд. Все эти сопящие и разговаривающие люди словно нарочно встали между ним и весенней, раз за разом проходящей во взбудораженных мыслях девой.

А она плыла перед глазами в изменчивых, заставлявших дышать чаще образах… И ни один из них схватить он не мог, а если бы и схватил, то всё равно не знал, что будет делать… Что будет, когда один на один окажется с ней на мягком, душистом, окутывающем сене…

Губы, губы у неё как лесные ягоды… Может быть, она мягче и податливей сена и сладка, как малина…

Белянка туманно всплыла на краю памяти и исчезла, словно оттеснённая. Чресла томительно шевельнулись, властно подчиняя себе помыслы.

Когда гриди уснули, а холопы попрятались по своим клетям, он дал Годинке знак.

Вышли тихо, как бы по нужде. Собаки перебрехивались за частоколом, мерцали из кузни угасающие остатки жара. До нужников не дойдя, по холодным дровам вскарабкались наверх поленницы. Неждан зацепил полено, оно загремело. Досадливо прислушиваясь, он перелез на тесовую крышу амбара. Лёгкий от нетерпения, Годинко влез за ним. С крыши, оглядываясь, перепрыгнули на частокол, и Неждан, перевалившись между кольями, разжал руки. Приложился впотьмах о землю. Годинко, помешкав, кулём свалился следом и замер, потом ткнул Неждана и мотнул головой в чёрную как сажа улицу. Неждан всмотрелся, а Годинко влажно зашептал в ухо:

– Там ровно есть кто…

– Пёс, – коротко ответил Неждан и добавил властно: – Веди.

Годинко кивнул, шагнул в темноту, в которой стены и крыши угадывались только благодаря костру, что горел за углом, у красных ворот княжьего терема. Чуть не за каждыми запертыми по ночному времени воротами взбрехивали, перекликаясь, псы. Дымы, не поднимаясь в беззвёздное небо, стелились в сырые потёмки дворов. В отдалении слышались трещотки мужиков, бродящих до петухов по двое, – пугать городских татей.

Годинко вёл вдоль длинного тесового забора, впереди коптил в каганце над воротами постоялого двора огонёк. Неждан оглянулся: что-то и ему показалось за спиной, но он только дёрнул головой – кто мог угрожать? Соловья князь казнил, он – опоясанный воин, о нём город шепчет, и идёт он к той, на которую иные взглянуть не смеют, а его она сама зазвала.

Годинко свернул за угол и вдруг охнул коротко и сипло, и тут же на Неждана сверху навалилась, смердя хриплым дыханием, тяжесть, и яркая вспышка разорвалась перед глазами, прежде чем подоспела боль от жестокого удара, пришедшегося в скулу. Он взвыл, попробовал вскинуть руки, но тот, что навалился сзади, обхватил крепко. Неждан дёрнулся опять, за маячившим перед ним человеком ещё один свирепо пинал распростёртого Годинку. И лёд, жестокий и синий, сковал все чувства, и канул в бездне разом проснувшейся в нём неистовой пурги тёплый образ податливой боярышни. Только ярость, только она бушевала во всём теле, подавив и боль, и зов плоти!

Не глазами, звериным чутьём он уловил, как в него вновь летит кулак, и, отдавшись крепкой хватке державшего, остервенело выбросил вперёд обе ноги. Попал. Почувствовал, что попал, раньше, чем затянутые в новые сапоги ноги врезались с хрустом в пятно лица.

Звуки, запахи накатили сильнее, но отчётливее прочих Неждан чуял ставший ему давно знакомым запах крови и, не медля, саданул головой назад, вырвался из хватки, развернулся, ударил рукой, попал в пустоту, охнул оттого, что в грудь ему вбился твёрдый, как дубина, кулак. Но всё равно прыгнул в темноту, достал-таки рукой. За спиной застонал Годинко, и Неждан развернулся туда, налетел на встающего человека, опять сбил ногой на землю, споткнулся и, падая, вцепился в того, что топтал лежачего Годинку. До горла не достал – пальцы сомкнулись на чём-то твёрдом, гранёном.

По улице загремели трещотки, псы уже не перебрехивались, а исходили лаем на привязях, за ближайшими воротами загомонили, там загорелся факел.

Тот, в кого Неждан вцепился, дёрнулся, отскочил. Двое других вслед за ним, спотыкаясь, прянули во тьму. Ворота распахнулись, из них выскочили псы и вывалилось несколько человек с кольями и факелами над головами. С неба посеялся дождь, мелкий, холодный и липкий, как пот на лбу у больного. Годинко стоял на четвереньках и бессмысленно водил головой, роняя с лица кровь. Неждан озирался, скалился, дико крюча пальцы навстречу каждому. Прибежали ещё мужики, за их спиной кто-то кричал ломким, прыгающим по стенам, как отблески красных огней, голосом:

– Держи! Держи их! Тати!

А потом Неждан отбивался от собак, от тычущих в него жаром и дымом факелов и кольями. Вдруг что-то обрушилось сверху, и накрыла тьма.

Очнулся. Болели стянутые за спиной руки, пробрала сырость. Свет, пустой, как взгляд сквозь бельма, через щели в неплотных жердях шарил по скрюченному на гнилой соломе Годинке. Воняло мочой. Болела скула. Неждан открыл рот, двинул челюстью, шевельнул пальцами. Из ладони что-то выпало. Он обернулся рассмотреть. Серебряная застёжка плаща, её он сорвал с того, до чьего горла не смог дотянулся, и в ярости стиснул так, что из ладони не выпустил ни когда били, ни когда вязали. Он сел, нашарил её и стиснул вновь. Подкатывала тошнота, болели рёбра, и гудела голова.

На ноги их вздёрнули час спустя. Рук не развязав, вытолкнули на подворье. Годинко, не удержавшись, свалился от тычка в раскисшую от дождя слякоть. Встал с трудом, лицо у него распухло, разбитым ртом он выговорил:

– Куда волочёте, люди?

– Двигай, – коротко ответил ему городской стражник.

– Да куда ж?

Стражник молча ткнул древком копья в спину, к подводе.

Тряслись в ней недолго, но и того хватило – люди оборачивались, шептали в спины, как вчера, только сегодня шепоток полз змеиный. И некоторые шли за подводой следом в распахнутые красные ворота княжьего терема.

Дождь сеялся с серого неба. Темнел частокол. Ворона, скакавшая под стрехой княжьей конюшни, была похожа на скомканную промокшую тряпку. На крыльце, за тусклыми нитями льющейся с крыши воды, стояла укрытая светлой шкурой лавка, по бокам топтались два гридя с багряными щитами, серебрилась борода княжьего монаха Анастаса.

Годинку стянули с воза, вдавили коленями в грязь. Неждан извернулся, слез сам. На колени его никто не ставил, и он смотрел, как собирается, укрываясь от мозглого дождя рогожами, толпа из горожан, и простых, и богатых. Как крутится глупо щенок на прелой груде вываленной из конюшни соломы. Серый мех новой шапки слипся и завонял сырым зверем.

В толпе переминался рябой Радим, владимирский старшина тут же ворочал шеей, натёртой разбухающим воротом стёганки.

– А за что судят? И не городские старцы… – пробасил Радим.

– На нём пояс вишь какой? – ответил человек с клочковатой бородой. – С таким поясом он одному князю подсуден. Да только княжья гридь неправды творит, а им всё спускают, а как человек не княжий, так судят жестоко. Вот и сей княжий… Недоволен честно́й народ таковыми судами…

Толпа прибывала, гудела, в ней появились гриди. Буревой-Мал и Рёрик не отпускали от себя Акке и Гуди, запахнутых в потемневшие от влаги синие плащи. Переспрашивали, властно перебивая любого.

По двору, битый Нежданом третьего дня, прошёл тиун. Обменялся взглядом с остроносым щуплым холопом, тёршимся у стремени боярина Путяты. Вышел князь, Путята и другие нарочитые мужи слезли с коней, ступили на волглую землю.

Но Неждан видел не шевеление досужей толпы и даже не по-рысьи устраивающегося на лавке князя.

Рядом с крыльцом стоял брат Парамон, и дождевые капли, похожие на слёзы, текли по его страшному шраму.

Смотрел на него Неждан исподлобья оттого, что выше подбородок сам собою не поднимался, хотя толпу оглядывал свысока, перед ней вины за собой не чуя.

Князь наконец сел, из-за его спины выдвинулся Добрыня, Путята с достоинством вышел из толпы и встал у ступеней крыльца, под стреху. Поклонился и тихо, чтоб слышали только князь и Добрыня с Анастасом, вымолвил:

– Народ киевский шумит, что де князь опять своему человеку неправду попустит…

Князь смотрел на Неждана молча и не отрывая то расширяющихся, то сужающихся зрачков. Только губы у него сжимались плотнее.

Неждан не шевелился, дождь усилился. Потяжелевшие капли били по и так отсыревшей насквозь рубахе. Годинко поник, словно на него навалили всю тяжесть неподъёмного, как мокрые овчины, холодного неба.

Добрыня покашлял, скосил глаза на вдруг задёргавшиеся княжьи пальцы и тихо прогудел, склонившись:

– Ты, княже, прежде чем с них за заявленную стражей вину по Правде спросишь, вели мне свидетелей звать.

Князь, словно с усилием отведя взгляд от своего багряного пояса, охватывающего Нежданов стан, скривил и без того плотно сжатые губы и будто через силу кивнул.

Добрыня повернулся к Анастасу, давшему широким рукавом знак городской страже. Толпа раздвинулась, и из неё вышли двое. Тот, что был в худых опорках и длинной крашенной крапивой рубахе, сразу бухнулся на колени в лужу и комкал колпак, сорванный с жидких, криво обрезанных волос. Второй шапку снял степенно, поклонился князю в пояс и, распрямившись, всё глядел на Путяту, проведя ладонью по обширной лысине.

– Сказывай, – велел Добрыня.

– Дубыня, купец со Старой Горы. Мои дворовые люди и домочадцы скрутили татей сих. – Он показал рукой на Неждана и подрагивающего Годинку. – Передали ночным сторожам, что кликнули городскую стражу.

– Как знаешь, что они тати? – прошелестел грек Анастас, едва заметно нажав на последние слова.

Путята переступил с ноги на ногу.

– Их таковыми люди кричали, – ответил Дубыня, опять кланяясь князю, но косясь на Путяту. – Они народ били, чтоб пограбить…

Толпа заволновалась.

– Они били? – громогласно переспросил Добрыня.

А Анастас снова прошелестел бесстрастно:

– Если они били, отчего у них лица биты? Ты ответь, – ткнул он острым, как колышек, перстом на так и стоящего на коленях рядом с Дубыней мужика.

Тот дёрнул кадыком под серой бородёнкой и заговорил, комкая колпак:

– Били… Ёрш я, со товарищи ходил по Старой Горе с трещоткой сторожем. Ночью… А как в ночи татем кого-то огласили, товарищ побёг стражу звать, а я на крик. А там сей… – Ёрш мотнул бородой на Неждана, – людей бил люто…

– Пса зверь сей, – вступил вдруг Дубыня, отмечая рукой высоту пса, – такого пса с моего двора насмерть рукой удушил!.. Пока его колом не уходили!

Князь задёргал рукой сильнее, закомкал губами и качнулся вперёд, как хищник.

– Так каких людей бил? – не обращая на Дубыню внимания, опять спросил Ерша Анастас. – Дворовых или прохожих?

– Того не ведаю, – задёргал мокрой головой Ёрш. – Но бил люто! Как есть – зверь!

Анастас искоса бросил взгляд на брата Парамона.

А Неждан стоял, не веря ушам! Он напал?! Напал бить и грабить?!

Его передёрнуло, словно изморозь кольнула кожу на спине, захолодила живот, и замерзающим синим взглядом он провёл по окружавшим лицам. Упёрся во взгляд Парамона и не опускал глаз, понимая, что если отведёт, то не сдержит начавшейся в ладонях яростной дрожи, провалится в жестокую пургу неистовости.

Князь же зажёгся! Принялся вставать, однако сделал усилие – усидел. Только выдавил тихо и страшно:

– Куда… Куда шли в ночи?

И тут же за ним вслед Добрыня загрохотал мимо стоящего как столб Неждана содрогнувшемуся Годинке:

– Куда шли?!

Неждан вдруг двинул головой, подступил к Годинке и, не имея возможности поднять его связанными за спиной руками, словно заступил собой и, преодолевая подступающую ярость, вымолвил:

– То не мы… Нас грабить хотели.

Толпа зашумела, задвигалась, заворчала, срастаясь из разных людишек в плотный, живой, недобрый ком.

Князь ударил по лавке, вцепился в покрывавшую её шкуру. Годинко выполз из-за Неждана на коленях и заговорил от страха часто:

– Он правду говорит! Люди! Сии со псами потом выбежали, после того как Неждан нас от троих отбил!

– С одного я сорвал, – сказал Неждан и, чуть повернувшись боком, неловко выбросил из ладони серебряную застёжку от плаща.

Она пролетела недалеко и упала в жёлтую, исхлёстанную дождём лужу.

Анастас быстро сошёл с крыльца под дождь, выхватил из лужи массивную, с узором застёжку, отёр ладонью и показал надвинувшейся толпе и Дубыне.

– Не моих людей, – замахал тот руками. – Нам не по чину…

Монах вернулся под навес, держа застёжку перед собой, показал князю. Добрыня заинтересованно склонился, а Путята, бросив косой взгляд, опрямил спину и дёрнул бородой.

– Искать чья, – всё так же негромко проговорил князь. – Пока ищут, сих в поруб. На мой двор. Пояс… – При этих словах среди гридей началось шевеление, князь цепко оглядел толпу и продолжил: – Пояс княжий не снимать, пока вина не доказана.

Дождь между тем вновь посеялся мельче, а за крышами, где-то над рекой, проглянул среди тёмных туч кусочек светлого неба. Двое стражников надвинулись на Неждана и Годинко, Дубыня с Ершом ушли в толпу. Сама толпа задрожала и, только что бывшая единым телом, начала на глазах превращаться в отдельных людей, хотя пока и не расходилась.

Неждан вновь нашёл глазами безмолвного Парамона и зацепился за его взгляд как за соломину, ибо почти утопал в волнах ярости.

Стражник уже вздёрнул Годинко на ноги, уже встал с лавки князь, как вдруг, раздвигая народ плечом, вперёд вышел красивый человек, придерживая на груди зелёный плащ. Боярин Путята при этом окостенел спиной и замер.

А человек поклонился князю, потом вновь сплотившейся в одно целое толпе. Князь, не садясь, наставил на него взгляд.

– Дозволь, княже, говорить?

Князь кивнул, но так и не сел.

– Ты сыскивать велел, чья застёжка с плаща. Моя, княже, – Шумилы Труворовича. У меня ночью отнята, из-за угла. Не лицом к лицу!

У Неждана пошли перед глазами синие круги, лицо Парамона стало расплываться, словно он видел его через лёд, и держал перед взором только благодаря тому, что вспоминал шрам, чистый, как холодная вода, взгляд и слово, только одно слово: «Сыне…»

Князь вновь вцепился в Неждана глазами, а Шумила продолжал:

– Тому свидетель есть! Дозволь звать, княже?

Князь опять кивнул и сел. Грек Анастас метнул взгляд на Парамона, неотрывно смотрящего на Неждана, которого начало уже заметно потряхивать. Годинко вновь безвольно опустился на колени. Дождь прекратился. Откуда-то сзади толпы выдвинулся невысокий широкий воин с узловатыми твёрдыми руками и тусклым рыбьим взглядом.

– Прокша?.. – недоумённо выдохнул стоящий среди гридей Буревой, Сигурд нахмурился, а Рёрик что-то быстро зашептал по-урмански Акке.

Прокша поклонился и встал молча.

– Ну! – не выдержал Добрыня.

– Я свидетель, – проскрежетал Прокша. – Сии тати ночью из-за угла навалились. Били насмерть. Но ножей вынуть не успели. Народ киевский подоспел.

Толпа при этих словах зашумела, а так и не развязанный Годинко в отчаянном порыве сумел вскочить на ноги и выкрикнул:

– Я узнал тебя! То вы там и были! Ты Неждана сзади держал. А меня боярич топтал!

– Твоё слово против моего, смерд?! – вдруг вспыхнул Шумила. – Псы и воры!

Анастас бесстрастно смотрел на задышавшего часто князя, Путята скосил на него же глаза, а Добрыня наклонился и прогудел:

– У него есть право доказать. Поединок. При честном народе.

Князь с мгновение посидел, потом встал, словно вспрыгнул, и возгласил:

– По Правде за бесчестье при всём честном народе спросить можно, и поединок укажет, кто виновен, а кто прав. Вас здесь татями огласили, – князь указал рукой на Неждана, – ваше право – просить поединка. Кто будет биться?

Годинко сглотнул, а Неждан, не бросившийся на всех этих гудящих, как улей, людей только благодаря тому, что здесь был брат Парамон, кивнул и сделал шаг.

– Выходи, Труворович, – не без удовлетворения провозгласил старый Добрыня. – И выбирай, как слово своё перед народом отстаивать будешь.

– Свободным боем – на кулаках и борьбой, неоружно, – быстро ответил Шумила. – Только мне не с руки со смердом биться. – Князь при этих словах сощурился, словно запоминая, Путята провёл по бороде рукой, а Шумила, этого не замечая, продолжил: – За меня Прокша выйдет. Правда допускает.

Буревой нахмурил лоб, Рёрик крякнул и мотнул головой. Прокша тускло осклабился.

Стражник, раздёргивая узел верёвки, стянувшей Неждану руки, бормотал:

– Ты, как развяжу, в середину не выходи. Ладони да запястья три и руками подёргай, затекли, небось. Вам пока ещё отступные черты проведут… Расходись маленько. Только Прокша сей по всему Киеву кулаком известен… Ну, иди вон к тому краю.

Сняв наконец верёвку, он подтолкнул смотрящего только на так и не двинувшегося с места Парамона Неждана туда, где из толпы в передний ряд выступили Гуди, Акке, Рёрик, возвышался Буревой и тёрся, не решаясь к гридям подступить вплотную, рябой Радим. Владимирский старшина маячил позади него.

Двое других стражников взгромоздили Годинку на подводу и, встав спиной друг к другу, под пристальным вниманием толпы, чавкая сапогами, отсчитали по семь шагов в разные стороны. Остановились и провели в грязи две длинные отступные черты, заступить за которые хотя бы одной ногой считалось поражением.

Толпа оживилась, загомонила, сжалась тесней и подпихнула Радима так близко к гридям, что он разобрал, как скороглазый урман по-славянски чисто спросил у Неждана:

– Одно скажи, Шумила ложь говорил?

Неждан слышал всё словно издалека, внутри него постепенно, пока ещё тихо, но необоримо и властно нарастал рёв, издаваемый нарождающейся яростью. Такой дикой и жгучей, какой, пожалуй, ещё не бывало. Из-за этого всё, что ни говорилось, всё, что ни звучало вокруг, доносилось до ушей и становилось понятным не в первую, а во вторую очередь. Только запахи он слышал хорошо и резко – воздух пах дымом и то ли людьми, то ли животными.

Он поводил головой, нащупывая слова обратившегося к нему Рёрика, нащупывая глазами его лицо, и выдавил:

– Лгал. Всё лгал.

А потом, переведя уже теряющий осмысленность взгляд на Гуди, не заботясь, поймёт ли тот по-славянски, выговорил:

– Годинко правду сказал…

Развернулся вновь к Парамону, опять зацепился за него взглядом и последнее, что услышал в этом мире гудящих людей, каркающих ворон, лающих псов и фыркающих коней, был знакомый, но сейчас уже не вспоминаемый голос.

Радим подобрался к Неждану ещё ближе и, тыча твёрдыми волосьями бороды в ухо, задышал:

– Бей не только в скулу или грудь… По руке бей. Поперёк, в становую жилу…

А после Неждан слышал только то, что звучало в мире поединка, в котором никого, кроме двоих, не было.

Нет, был. Третий. Сейчас будто бы чужой брат Парамон.

Как толкнули на середину, Неждан не помнил. Прокша стоял перед ним неподвижно, как окунь в омуте. Его руки были слегка разведены и повёрнуты ладонями вверх, чтоб честной народ видел, что он не зажал в кулаки камни.

Стражник помял Неждановы ладони и кивнул в сторону княжьего крыльца, что, мол, и у этого пусты ладони.

Прокша сжал каменные кулаки, но Неждан видел перед собой не их, а только немые глаза. Толпа сопела по-звериному и сучила десятками рук, как когтями. Годинко напрягся, связанный на возу. Князь подобрался и махнул рукой, словно ударил воздух. И тут же резко заполыхал у Неждана бок внезапной болью.

Прокша ударил левой, жёстко и без замаха. Неждана согнуло, боль корёжила что-то внутри, а следом в лицо уже летел кулак, за которым маячили рыбьи глаза.

И тут всё окончательно стихло в ушах Неждана. Ни люди, ни птицы больше не звучали здесь. Только два сердца слышал он через, как всегда внезапно, разверзшуюся ледяную бездну ярости – своё и ещё одно, чужое, которое надо было остановить, или лечь самому с замершим навсегда в груди безумным биением!

Уже почти кулак врезался ему в скулу, когда он, так и не распрямившись от боли, отвёл в сторону голову и не ударил, а кинулся вперёд, обхватил Прокшу одной рукой, прижал, а второй метнулся ему к шее.

Тот попробовал отступить. Захвата разорвать не смог, но тянущуюся к горлу руку перехватить успел. Потянул её на себя, прижимаясь к Неждану ещё теснее, переступил ногами вбок – завалить и занёс другую руку – ударить сверху. Но Неждан так же внезапно, как бросился вперёд, отпустил свой захват и, распрямляя подогнутые колени, ударил, почти выпрыгивая вверх и рыча Прокше в подмышку занесённой руки.

Тот бросил Нежданово запястье, отступил, дёрнул рукой раз, другой. Отступил ещё. В рыбьих глазах мелькнуло что-то.

Молчавшая до того толпа гудела, как роща под ветром. Добрыня то дёргал бороду, то бегал толстыми пальцами по наборному поясу, неподвижный князь сжимал и разжимал ладони.

Неждан сквозь ледяную синюю мглу видел только ставшее ненавистным лицо в жёсткой бороде и, даже не подняв рук, пошёл на него, чтобы рвать и месить. Смешать с глиной и жёлтой водой.

Прокша подпускать не стал. Выцеливая, легко заплясал вокруг и, качнувшись влево, стремительно ударил справа. Попал. Отскочил.

Неждана закачало, в голове зашумело, ноги сами собой понесли назад, во рту стало горячо, солоно. Он сплюнул красный сгусток в жёлтую истоптанную глину и на миг услыхал, как неузнанный им вначале Радим, уже не чуждаясь гридей, надсадно сипит в спину:

– Пёс!.. А ты стой! Стой, жижа!

И снова на него свалилось безмолвие. Тяжёлое ледяное облако опустилось, накрыв собой всё вокруг, и в этом облаке Прокша двигался медленно. Боль сминала бок, в ушах гудело. Неждан шагнул, шагнул ещё и вдруг, заревев не на Прокшу, а на боль, ринулся вперёд.

Прокша, увидев, как на него несётся, воя и роняя пену, сверкая синью из потерявших всё человеческое глаз, ставшая размытой фигура, подпустил ближе и снова скакнул вбок. Но, к его удивлению, этот сгусток ярости не пронёсся мимо.

Так же легко, как бежал, Неждан отклонился вслед за Прокшей, выбросил руку ударить. Прокша отдёрнул голову, но Неждан в неё и не бил.

Прокше огнём опалило от плеча до локтя руку, и этот тяжёлый огонь потёк вниз по кости, по жиле. Рука не поднималась. Он отшатнулся.

Вцепившийся в солому на возу Годинко видел, как у Прокши повисла рука, как ставший пятном, перечёркнутым багряным поясом, Неждан всадил ему второй кулак в грудь и, наступая, плюясь и скаля окровавленные зубы, начал теснить.

Годинко бросил измятую мокрую солому, привстал на возу.

– Славно… – напряжённо прогудел Буревой в макушку узившему глаза Рёрику.

Прокша пытался уклоняться, рука так и не поднималась, смятый в груди ударом воздух толчками выходил из глотки, и перед глазами двигался не костистый щенок, а зверь, выцеливающий синими, как дыры, глазами каждое движение.

Неждан больше не торопился. Чувствуя, как от взопревших висков Прокши поднимается кислый запах страха, двинулся вперёд.

Отчаянно Прокша держал его уцелевшей рукой на расстоянии, тыкал, отскакивал, уклонялся. Неждан шёл. И Прокша наконец тоже прыгнул вперёд.

Разворачиваясь на подсогнутых ногах боком, резко выбросил руку, метя в лицо, и поддал ногами – вложить всю их силу в летящий вперёд кулак.

Неждан не отшатнулся. Нырнул, пропуская удар над головой, и по-медвежьи впечатал описавшую дугу руку Прокше в скулу чуть ниже уха.

У Прокши подломилось колено, другая нога поехала в скользкой глине, он завалился как сноп, только мелко дрожала его напряжённо вытянутая рука, глаза закатились.

Неждан низко, по-звериному, закружил над ним, крюча пальцы. Гомонившая толпа затихла, замерла.

Парамон, размётывая тёмным подолом жёлтую грязь, вышел вперёд и, встав между Прокшей, у которого из уха текла кровь, и Нежданом, глядя во всё ещё звериные глаза, сказал:

– Хватит. Не убийцами Русь должна прослыть – воинами!

И ушёл сквозь толпу с княжьего двора, не оглянувшись.

– По Правде был поединок! – загудел князю Добрыня, метнув взгляд на Путяту. – По Правде!

Князь резко встал со шкуры, поправил на поясе нож и, медленно обведя притихшую толпу взглядом рысьих глаз, спросил:

– По Правде ли был поединок? Доволен народ киевский?

Толпа зашевелилась, где-то поскидали, обнажая головы, шапки.

– Доволен, – нажимая и повысив голос, спросил ещё раз князь, – народ киевский?

Люди закланялись, загудели. Стражник принялся развязывать Годинку, к Неждану шагнули Рёрик, оба урмана, Буревой и даже Радим.

– Вира с тебя, Труворович! – прогрохотал с крыльца Добрыня, тыча пальцем в Шумилу. – За поклёп вира!

Неждан стоял качаясь. В висках гудело, остро стреляло в боку, предательски дрожала под коленом жилка. Глазами, в которые возвращался разум, он водил по лицам, отыскивал среди них кого-то.

Развязанный Годинко совал ему затёкшими красными руками перепачканную мокрую шапку. Наконец Неждан набрёл на его лицо взглядом и спросил глухо:

– Где?..

– А? – не понял радостно трясущийся Годинко.

– Где! – выкрикнул Неждан, дёрнувшись, на дне глаз снова шевельнулась ярость.

– Да кто?.. – отшатнулся за спину Гуди Годинко.

– Парамон… Парамон где? – заводил головой Неждан, и в его глазах Годинко увидел теперь страх и отчаяние.

В полной народа гриднице в очаге прыгало пламя. Неждан сидел на лавке без рубахи близко к огню. Бок дёргался жаркой болью, и было непонятно, это очаг обжигает или изнутри печёт боль.

Буревой-Мал сноровисто и туго пеленал его поперёк туловища длинной узкой холстиной. Подошёл Рёрик и, мотнув головой в сторону лежанок, сказал:

– По Правде победитель с побеждённого на поле всю одежду содрать может. Что было Прокшино – теперь твоё.

Неждан мотнул головой.

– Ему оставишь?

Неждан уткнулся подбородком в грудь, пожевал распухшими губами и дёрнул плечами. Очаг не грел, только обжигал заиндевелую душу. Он оббежал ещё раз глазами бородатые лица, Парамона среди них не было, и от этого стало холоднее и горячее одновременно.

Со двора ещё заходили гриди в промокших плащах. Опять посеялся дождь.

Из перехода, изнутри терема, неслышный, появился княжий монах Анастас. Обвёл гридницу глазами и указал без слов на Неждана пальцем, поманил.

Буревой подал рубаху и, наклоняясь, шепнул:

– Славно, славно, что к князю грек тебя ведёт, не стража…

Поморщившись, Неждан оделся, Годинко всунул ему в руки багряный, поцарапавший серебряным набором пояс.

По длинному переходу за мягким, как нетопырь, монахом Неждан шёл не думая. У одной из дверей грек обернулся, обдав запахом воска и ещё чего-то незнакомого, цепкими тёмными глазами провёл по лицу и, кивнув, взялся за ручку.

– Брат… – поперхнувшись, внезапно для самого себя спросил Неждан, – брат Парамон где?

– В обители, – прошелестел грек и толкнул дверь.

Неждан же вдруг резко, несмотря на боль в боку, развернулся и побежал, топоча, по переходу.

Монах останавливать не стал, только, посмотрев ему вслед, бесстрастно кивнул и вошёл в светлицу.

– Как убёг?! – привстал с лавки изумлённый Добрыня. – Куда?!

Князь же, подобрав губы, остро смотрел на Анастаса.

– В обитель, – ответил грек.

– От князя… – тихо, но недобро произнёс князь.

– К Богу, – ровно сказал Анастас, не пошевелившись.

– Изловить! – задвигал руками по столу князь. – Повязанным приволокут!

Добрыня же сел обратно, пропустил седую бороду через огромную пятерню и прогудел:

– Не замай, княже. Не замай. Силой не удержишь. А сам вернётся – тебе вернее зверя не будет…

– Его тело туда душа понесла, – добавил монах, склоняясь.

Неждан, грохоча новыми сапогами, пронёсся через гридницу, сорвал со стены свой меч и, отпихнув попавшегося на пути Годинку, вырвался под дождь. Гриди из тех, кто был рядом, привстали.

– Ekki snerta harm![98] – рявкнул Сигурд, сел и добавил спокойнее по-славянски: – Приказа трогать нет.

Чавкая по грязи растоптанного заднего двора, испугав входящую лошадь, оскальзываясь, Неждан побежал по улице туда, где за увенчанными коньками крышами возвышался крест. Дождь хлестал по плечам, на глаза наползла потяжелевшая, резко пахнущая влажным зверем шапка. Накрывавшиеся рогожами люди отскакивали от него, смотрели вслед.

Обширный двор, заваленный лесинами, битым белым камнем, по которому колотила небесная влага, был пуст, над ямой с известью, слабый, но едучий, поднимался парок. И темнела стена с чёрными воротами, запершими, сейчас запершими крест над крышами!

Неждан бросился, толкнул глухие ворота. Заколотил кулаком. Отскочил. Бросился на створки, рыча, ударился о них, боль вспыхнула в боку, бросила на колени, скрючила.

Он отполз. Опираясь на меч в старых, покоробленных ножнах, распрямился и снова бросился на ворота плечом, грудью!

Упал и, сдавленный болью и яростью, завыл, скребя ворота и ломая ногти. Снова встал и опять кинулся. Шапка слетела, дождь обхватил ему жидкими пальцами голову, а он осел на враз ослабевших, как встарь, бессильных ногах и, рыча уже не от ярости, а от страха, ткнулся в холодные скользкие доски лбом и взвыл по-волчьи. Из глаз, мешаясь с дождевой водой, потекли слёзы, и чем горючее они текли, тем отчётливее в вое слышался плач, перешедший в тоскливый, отчаянный зов:

– Отче! О-отче-е!..

Створка, скрипнув, раскрылась, Парамон вышел из-за неё, за его спиной топтались исхлёстанные дождём настороженные монахи.

Неждан, плача, пополз к нему, зарыдав, протянул белыми размоклыми руками перед собой меч.

Парамон шагнул вперёд, помедлил и притянул за него Неждана к себе, а потом поднял голову и смотрел, как с густого неба падают и падают вниз длинные капли.

– Он же зверь!.. В обитель… Как его в обитель? – бормотали за спиной мокрые монахи.

Парамон повернул к ним рассечённое шрамом лицо и произнёс:

– Зверь. Но Божий.

Поднял Неждана на ноги, заглянул в глаза и сказал:

– Идём, сыне. Идём далее.

Через три дня при князе, нарочитых мужах, гридях и стечении народа Неждан был крещён под именем Илия.

Говорят, что, когда это произошло, все кони окрест ударили в землю копытами, а голуби взмыли в небо, не боясь коршунов.

Об авторе

Никита Замеховский родился в 1976 году в пгт Приморский (Крым). Писатель, поэт, философ. Член Интернационального Союза писателей (International Writers Union).

В 2011 году стал участником Ubud Writersand & Readers Festival (входит в топ-5 крупнейших и наиболее популярных литературных фестивалей в мире).

В 2013 году представлял проект «Стихи с натуры» на Non/fiction – ярмарке интеллектуальной литературы.

В 2015 году участвовал в Московском фестивале современной литературы.

В период с 2012 по 2018 год проводил лекции и чтения на темы сёрфинга, литературы и искусства в ЦСИ «Винзавод», книжных магазинах «Республика», Российской государственной библиотеке для молодёжи, музее современного искусства «Гараж» (Москва), в «Библиотеке» (Санкт-Петербург), в Доме-музее А. П. Чехова (Ялта).

Автор серии детских книг по экологии речи «Волшебник Лексикон»:

«Лексикон. Книга для детей и их умных родителей» (Рипол-Классик, 2014);

«Тайна цирка» (в соавторстве с Эдгаром Запашным. Летучая и Ко, 2018);

«Путь к мечте» (в соавторстве с Еленой Летучей. Летучая и Ко, 2018);

«Приключения волшебника Лексикона» (Летучая и Ко, 2021);

«Одна планета на всех» (Летучая и Ко, 2021);

«Толковый словарь для детей и их умных родителей» (Летучая и Ко, 2023).

Также изданы книги:

«Гармония волны. История сёрфера» (Олимп-Бизнес, 2010);

«Нетакой. Сборник стихов» (Креативная группа Дмитриади, 2011);

«Серф-сказки» (МИФ, 2013);

«Стихи с натуры» (в соавторстве с художником Глебом Солнцевым. МИФ, 2014);

«Сёрфинг. Свобода быть собой» (МИФ, 2015);

«1,618 жизни» (Издательские решения, 2024).

Примечания

1

Трэлл (др. – сканд.) – раб.

2

Берсерк (скандинав, berserk,) – от ber – медведь, serker – рубаха, шкура. Воины, отличавшиеся неистовостью в сражениях.

3

Бонды – свободные земледельцы.

4

Меряне – древний финно-угорский народ.

5

Ярл – титул в средневековой Скандинавии.

6

Урмане (норман.) – одно из названий викингов в Древней Руси.

7

Понёва – шерстяная юбка замужней женщины в русском народном костюме.

8

Мурома – одно из мерянских племен.

9

Правда – сборник правовых норм Киевской Руси.

10

Гридь – дружина.

11

Вира – откуп, пеня.

12

Рушник – обрядовое полотенце.

13

Господи, помилуй (греч.).

14

Господи, помилуй (греч.).

15

Аминь (греч.).

16

Здравица – поздравление.

17

Житница – устаревшее название зернохранилища.

18

Комель – толстая часть ствола дерева непосредственно над корнем и корневищем.

19

Потерявший честь (сканд.).

20

Стакнуться – сговориться, условиться.

21

Норны – древнескандинавские богини судьбы.

22

Викинг (сканд.).

23

Годи (др. – сканд.) – древнескандинавский жрец.

24

Драккар (сканд.) – древнескандинавский боевой корабль.

25

Речь идёт о набегах скандинавов на Британию и Ирландию с VIII по XI век.

26

Речь идёт о набегах смешанных русско-скандинавских дружин на греческие поселения на южном побережье современного Крыма IX–X веках. Гора Фума – современная гора Демерджи.

27

Хазары – тюркоязычный кочевой народ.

28

Корсунский дукс – военачальник Херсонеса Таврического, в русских летописях известного как Корсунь.

29

Один из диалектов древнескандинавского языка.

30

Печенеги – кочевой народ тюркского происхождения.

31

Рунный камень-валун с вырезанной рунической надписью, которой обозначали захоронения или места знаменательных событий, битв.

32

Руны.

33

Имеется в виду Святогор-богатырь, легендарный витязь русского эпоса.

34

Хольмгардский локоть – новгородская мера длины, равная примерно 45 сантиметрам.

35

Древнескандинавский поэт.

36

Ангел (греч.).

37

Стреха – карниз.

38

Перекрыли.

39

Туес – сосуд из бересты цилиндрической формы.

40

Тать – разбойник, вор.

41

Правитель (др. – сканд.).

42

Реальное историческое лицо, Трюгви Олафсон по прозвищу Воронья кость – правитель Вингулмарка, исторической области Норвегии в период с 930 по 963 год.

43

Хольмгард – Новгород (сканд.).

44

Высшее должностное лицо, назначенное князем.

45

Вежа – башня.

46

Верша – плетёная из лозы рыболовная снасть.

47

Треба – богослужение, обряд.

48

Капище – языческое святилище.

49

Сварожич – ритуальное название огня в восточнославянской мифологии.

50

Овин – постройка для сушки снопов.

51

Сулица – короткое метательное копье.

52

Ингвар, иди сюда (сканд.).

53

Не трогай (устар.).

54

Да (сканд.).

55

Да, это так (сканд.).

56

Возгря – сопляк (устар.).

57

Колдовство (сканд.).

58

Аминь (греч.).

59

Пей (сканд.).

60

Не позорь (устар.).

61

Деревня. Я поступил бы так же (сканд.).

62

Вождь. Люди пойдут за тобой (сканд.).

63

Наруч – часть доспеха, защищающая предплечье.

64

Вой – воин (устар.).

65

Тризна – часть языческого погребального обряда у восточных славян.

66

Пищик – духовой музыкальный инструмент.

67

Один из видов древнерусской борьбы.

68

Гуди, Гуди Матсен (сканд.).

69

Гуди! Гуди Младший! (сканд.).

70

Держи, воину нельзя без ножа (сканд.).

71

Мама. Понимаю. Благодарю, младший брат (сканд.).

72

Тул – колчан.

73

Это тебе, младший брат, бери (сканд.).

74

Полусотский – начальник отряда воинов в пятьдесят человек.

75

Детинец – внутренняя городская крепость.

76

Перун – в восточнославянской мифологии бог грозы, покровительствующий воинам.

77

Хель – богиня смерти, повелительница мира мёртвых, Хельхейма, в скандинавской мифологии.

78

Гуди! Каша горит! (сканд.)

79

Гашник – шнурок, которым подвязывали штаны.

80

Умбон – металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, размещённая посередине щита, защищающая кисть руки воина от пробивающих щит ударов.

81

Клобук – головной убор православного священнослужителя.

82

Ирий – рай в представлениях восточных славян.

83

Алатырь – в русских средневековых легендах и фольклоре камень, «всем камням отец», пуп земли, наделяемый сакральными и целебными свойствами.

84

Эсты – балтийское племя.

85

Летник – элемент восточнославянского женского костюма.

86

Сейдр – одно из направлений магии в скандинавской

87

В скандинавской мифологии Радужный мост, по которому души павших героев попадали в Валгаллу

88

Обельный холоп – раб.

89

Тиун – название княжеского или боярского управляющего из обельных холопов.

90

Вельсунги – в скандинавской мифологии род героев, который вёл своё происхождение от Одина.

91

Драпа – хвалебная песнь в древнескандинавской культуре.

92

Валгалла – в скандинавской мифологии своеобразный рай для воинов.

93

Хевдинг (сканд.) – вождь.

94

Грендель – чудовище из англосаксонской и скандинавской эпической поэмы «Беовульф».

95

Драуг – оживший мертвец в скандинавской мифологии.

96

Хирдман (сканд.) – рядовой воин.

97

Бирюч – глашатай.

98

Приказа трогать нет (сканд.).

Content

Никита Замеховский
Зверь Божий

Примечания