Гаджимурад Гасанов

Жёлтый глаз гюрзы

Современники и классики

© Гаджимурад Гасанов, 2025

© Интернациональный Союз писателей, 2025

Зухра

(повесть)

Глава первая

Тагир более шести лет пас отару овец агрофирмы «Аждаха». За это время так и не привык к будням жизни животновода. Не привык пасти овец в горах под проливными дождями, в грозу, а в Прикаспийской степи в стужу мёрзнуть от студёных ветров, которые врываются с казахской стороны. Ему не нравилось каждый день вставать с зарёй, ночами спать урывками, сторожа отару, занимаясь окотом.

Окот был самой сложной порой в жизни чабана[1]. В это время Тагир с напарниками вынуждены были сутками дежурить в кошаре[2].

Небольшой чабанский домик в горах, степи, палатка, топчан с буркой, первобытный очаг в углу или печь-буржуйка, закопчённый казан, чайник, керосиновая лампа – вот тот максимум удобств, которые имели чабаны.

Человек этой профессии вынужден отказаться от личной жизни. У него нет выходных дней, отпусков, он не имеет права болеть.

В первые дни, когда Тагир пришёл помощником, старший чабан Мурад пытался приучить его к элементарному распорядку дня чабана: вставать с зарёй, спать урывками и где придётся. По утрам старший чабан чуть ли не вытаскивал Тагира из постели. Всё время напоминал ему, как в следующий раз он должен поступить. Но Мурад так и не смог приучить Тагира к профессии чабана, распорядку дня.

Сколько раз старший чабан собирался гнать в шею своего помощника, но в самый последний момент останавливался. Тагир чем-то подкупал его. Он был очень порядочным человеком, морально устойчивым, отзывчивым, интересным рассказчиком, необидчивым, умеющим постоять за себя и за напарников. Легко справлялся с любыми сложностями, с которыми сталкивались чабаны. У Тагира было много плюсов. Но был один крупный минус – любил спать.

Старший чабан прилагал максимум усилий, чтобы отучить его от этой привычки. Но не получалось. Однажды у Мурада лопнуло терпение. Махнул рукой, бросил эту затею. Сделал вывод: Тагира перевоспитать невозможно. Решил при удобном случае избавиться от него.

Накануне в горы к чабанам на обход прибыл генеральный директор агрофирмы. Ознакомился с условиями жизни и деятельности чабанов, остался доволен их работой, сохранностью овцематок, ягнят, упитанностью овец. Когда собрался уходить, спросил у Мурада:

– Как себя проявляет молодой чабан?

– Никак! – вспылил тот. – Ты привёл ещё одного барана в отару своих овец!

– Тагир – сирота. Потерпи чуточку… Ему деваться некуда. Скоро привыкнет. Довольствуйся тем, кто у тебя есть. Других чабанов у меня на замену нет!

– Терплю, что мне остаётся делать?! – недовольно буркнул Мурад.

Весь разговор генерального директора со старшим чабаном слышал Тагир. В душе поклялся сегодня же отомстить сплетнику: «Я тебе покажу, кто лишний баран в стаде овец, алкаш несчастный! Вскоре заставлю тебя заговорить обо мне по-другому!»

На другой день старший чабан отправил на несколько дней своего сына по семейным делам в селение, а сам вышел на замену. Тагир придумал, как ему отомстить.

Старший чабан отправил помощника впереди отары, сам же с собаками плёлся в её хвосте. Тагир всю дорогу придумывал, как больнее ужалить своего обидчика. Обрадовался, когда придумал. Незаметно скрылся от Мурада, отару обошёл у кромки леса, а собак увёл к туше кабана, на днях задранного волками. Подкрался к отаре со стороны леса, на голову набросил плащ, встал на четвереньки и завыл по-волчьи.

На глазах у Мурада отара испуганно разбежалась во все стороны. У старшего чабана сердце ушло в пятки. Что есть духу он закричал:

– Тагир, собачий сын! Где ты пропадаешь? Не видишь, козёл, волки напали на отару! Пали из ружья! Слышишь меня, ослиное ухо?

– Слышу… слышу… – издалека отозвался Тагир, хихикая, несясь по подлеску от криков чабана на другой край отары. И оттуда стал палить из ружья.

– Эй, паршивый козёл, куда палишь? Не видишь, волки напали не с той стороны?! Мигом беги на другой край! И пали!

– А если из ружья попаду в овец? – давился смехом Тагир.

– Говорят тебе, стреляй! Попадёшь, хрен с ними!

Недалеко от Тагира невозмутимо пасся козёл старшего чабана (а тот тайно от генерального директора агрофирмы пас в отаре сотни своих овец). Не раздумывая, он выстрелил в козла.

«Это тебе за козла!»

– Ну что, мазила, попал? – заорал старший чабан с другого края отары.

– Попал! – У Тагира осёкся голос. – Только не в волка!

– Ав кого?

– В твоего козла…

– Что? – Старший чабан побежал. – Я тебе, убийца, сейчас устрою охоту на козлов!

Мурад прибежал и увидел, что помощник не солгал. На траве лежал его козёл с простреленной головой.

– Ты что наделал, слепой чёрт? Только такие олухи, как ты, путают волка с козлом! – сжимая кулаки, набросился на помощника. – Куда ты смотрел, баран рогатый?! Ты нарочно завалил моего козла!

– Сам же приказал!

– Я приказал стрелять в волка, а не в козла!

– Волк не козёл, чтобы к моменту выстрела стоять на линии прицельного огня!

– Ты возместишь мне утерянную голову!

– Старший чабан, не будь жмотом! Таких глупых козлов у тебя в отаре сотни. Одной головой меньше, одной больше – не велика потеря. Во время зимнего окота спишешь… сотню ягнят и козлят. Составишь акт падежа. – Тагир лукаво заглянул в глаза старшему чабану.

Мурад, остывая, замахнулся на помощника посохом:

– Сгинь с глаз моих!

Тагир лишь лукаво улыбнулся. Старший чабан в сердцах плюнул себе под ноги, позвал собак, направляясь собирать разбредшуюся по пастбищу отару. Но собаки не откликнулись.

«Чудеса, – злился Мурад, – сегодня меня не слушаются и отара, и собаки, и этот баран! Пойду к себе в домик, полечусь…»

Буркнул недовольно:

– Наделал глупостей, теперь разделай тушу козла. Вечером сделаем из козлятины хинкал.

– Есть освежевать козла, дядя Мурад! – Тагир засиял. – Если не возражаешь, организуем и шашлыки.

Свистнул собакам. Они тут же прибежали. Расставил их вокруг отары, а сам принялся свежевать козла.

Долго Тагир не забывал этот случай с подстреленным козлом. Он с первых же дней собирался бросить посох чабана. Но не получалось. В селении другой работы не было – не на что жить. Два года назад его родители разбились в автокатастрофе. У него, единственного кормильца в семье, на руках остался младший брат.

Сегодня, когда проснулся Тагир, на востоке не обозначились даже предрассветные признаки. По привычке приоткрыл один глаз, оглянулся, открыл другой глаз. Рядом на топчанах храпели под бурками дядя Мурад и его сын Ахмед. У него после сна душа пела. Чувствовал невообразимый прилив энергии. Хотелось прыгать, взобраться на самый высокий холм и крикнуть: «Я люблю тебя!» Ещё бы! Сердце наполнено таинственным трепетом – ожиданием встречи с любимым человеком. Это предвкушение встречи с ней придавало его телу живость, а душевным порывам – энергию.

Легко соскочил с топчана. Ловко натянул спортивные брюки, оставив торс голым. Стянул с вешалки полотенце; скрипнув створками дверей, выскочил наружу. Бегом, легко, как пушинка, взобрался на холм. Оттуда крикнул:

– Зухра, я люблю тебя!

На востоке, там, где должно было показаться солнце, образовался огромный кровавый сгусток. Заря, расходясь по краям огромными крыльями неземного существа, приобретала цвет меди, сирени, золота. По мере того как сгущались краски, восток перекрашивался в лазурные, сиреневые, оранжевые, туманные, зелёные тона.

Из многоцветной зари неожиданно вылупился золотой диск солнца. Его первые лучи пробежались по холмам, макушкам горных вершин.

Тагир рысцой припустил к расщелине скалы, куда во время грозы ударила молния, а потом забил источник. Он хорошо помнил тот день, когда разыгралась страшная гроза. Тогда по небосклону змейками поползло такое огромное количество молний, что огнём заполыхала вся северная его часть. Одна из сорвавшихся с небес молний с треском ударила в скалу за кошарой. За ней – вторая, третья. По горам, долинам пронёсся страшный грохот – это скала за их чабанским домиком раскололась на две части. В расщелину ударила ещё одна молния. В доме животноводов запахло серой. Чабаны побежали к месту, откуда раздался грохот. И поражённо застыли. Перед скалой, там, где была поляна, образовалась огромная яма. А из расщелины туда с шипением заструился ручеёк. На другой день яма заполнилась по колено. Через неделю заполнилась полностью. Образовался большой пруд глубиной более двух метров.

Первым в этот пруд головой вниз прыгнул Тагир. Затем к нему присоединились и Мурад с сыном. Вода из родника сочилась чистая, вкусная, но была такой мёрзлой, что ныряльщики не могли оставаться в ней более двух-трёх минут.

Прибежав к пруду, с возгласом «Зухра!» Тагир нырнул. Хохотал, гоготал, звал чабанов. Он совсем не ощущал холода в мёрзлой воде. Дурачился так, что от его возгласов не выдержали дядя Мурад с сыном. Тоже пришли.

Когда увидели, что этот чудак вытворяет в ледяной воде, тоже не удержались от соблазна. Разделись до трусов, прыгнули. Они словно на некоторое время впали в детство: плескались, хохотали, выскакивали, носились по лугу наперегонки. Дядя Мурад с сыном, окоченев окончательно, забежали в домик, обтёрлись полотенцами и залезли под бурки. Чтобы согреться, старший чабан достал из-под койки трёхлитровую банку жидкости, пахнущей спиртом. Налил полный стакан, выпил, довольно крякнул.

Тагир, тоже весь красный, в мурашках, вышел на берег. Вытерся, оделся, забежал в домик. Кожа горела огнём. Внутри стало горячо. Чувствовал себя таким лёгким – оставалось расправить руки-крылья и парить! Не удержался, выскочил, унёсся далеко за холмы.

– Что, с зари его овод покусал? – не понял отец.

– Так ведь сегодня у него день рождения! – ответил сын.

– Вечером будет обмывать?

– Он, кажется, собирается домой, к своей Зухре.

– Не получится! – отрезал старший чабан.

Тагир присел на валун, стоящий на шапке холма, прислонился к нему, приложив ухо. Стал прислушиваться к природе, дыханию солнца, начинающего светиться своими золотистыми лучами. Он ощущал, как пробуждается земля. Поймал себя на мысли, что нутром чувствует её дыхание. Лёг, приложил к ней ухо. Чувствовал, как по её кровеносным сосудам, корням деревьев, кустов, разнотравья, углубляющимся в недра, мощно проталкивается кровоток. Представил, что сам становится частью этой природы, её продолжением. Кровь земли по кровеносным сосудам проталкивается и в его сердце. И через него кровь земли, энергия солнца по кровеносным сосудам передаётся в сосуды деревьев и трав. Рядом с ним в упоении заливались соловьи, скворцы. Его душа торжествовала. Природа оживала, расправлялась под действием энергии солнца с востока.

Тагир подставил лицо расплавленному жидким золотом диску, показавшемуся из-за холма. И целый сноп лучей солнца, вставшего с перины утренней зари, залил его лицо. Лучи, лаская, заворачивали его в кокон, окутывали плетью золотых нитей так, что на мгновение Тагир представил себя его сыном. Образ любимой Зухры грел его сердце и душу, заряженные энергией любви. Зажмурился и мысленно унёсся навстречу солнцу, на восток. Там, он был уверен, выглядывая из окна спальни, вместе с ним зарю, восход солнца встречает и любимая.

У молодого чабана на душе и торжественно, и грустно. Торжественно потому, что сегодня ему исполнилось двадцать восемь лет. Грустно потому, что в такой день рядом с ним нет любимой. Над головой закуковала кукушка. Что ему пророчит она: долгую любовь с любимой, скорую разлуку? Тагир не желает считать, сколько раз она прокукует. Не хочется в такой день с утра расстраиваться. Вдруг кукушка пророчит скорую разлуку? Он разлуку с ней не выдержит. Заткнул уши пальцами, чтобы не слушать кукушку, зажмурился. Долго так сидел, представляя себе лицо возлюбленной. В этот день у него одно желание: провести его с любимой.

За последние пять лет загруженный работой старший чабан ни разу не дал ему возможности отметить день рождения у семейного очага. Каждый раз в этот день сердце Тагира разрывалось между любимой и работой. Вместе того чтобы радоваться с любимой, не получив разрешения от старшего чабана, в одиночестве забирался на холмы. Через окуляры бинокля разглядывал свой дом в селении, грустил.

Но сегодня Тагир решил твёрдо: день рождения отметит вместе с женой в селении, пусть даже небеса опрокинутся на голову.

Через окуляры бинокля он смотрел, как солнце выползает из перины разноцветных облаков, слоями сгрудившихся над Каспием. Легко поднимается над морем, расстилая перед собой золотистую дорожку, прокладывает себе путь в горы. Солнце щедро сеет лучи на степи, холмы, долины, ущелья, рождая в сердце Тагира радость нового дня, нетерпеливое желание встречи с любимой.

Глава вторая

Зухра! Это имя со школьной скамьи не сходит с его уст. С этим чудом природы Тагир шесть лет разделяет любовь, радость, грусть расставания. Но работа чабана в горах, степи всё отдаляет и отдаляет его от любимой. А в сердце с каждым разом зреет тоска. Горькие семена сомнения и неуверенности временами прорастают в нём: «А что, если?..» Зухра… Зухра! В его ушах это имя звучит мелодией гор. В этом имени он слышит чириканье стрижей, журчание горных ручьёв, шуршание морской волны, с мягким плеском разбивающейся на песчаном берегу, тревожный клёкот гусей, прилетающих с зимовки из дальних краёв…

Вспомнил их школьные годы. Тагир поджидал Зухру по дороге в школу и обратно. Он шутил с ней, а она обижалась на его шутки. В школьные годы Зухра среди сельских девчонок, её ровесниц, выделялась лишь ростом. Была высокой, худой, с длинными ногами, редкими для горянки золотистыми волосами, огромными, как озёра, глазами цвета морской волны. Он был на пять лет старше её. Тогда у Тагира и мыслей не было, что он обратит на неё внимание и вскоре она станет его любимой. Правда, по дороге в школу и обратно любил с ней шутить, дёргать за косы, иногда доводя до слёз. Сейчас, спустя столько лет, спрашивает себя: что тогда его влекло к ней? Огромные искристые бирюзовые глаза? Может быть. Золотистые волосы? Возможно. Весёлость, отходчивость? Да. Словами точно не передать, чем она его к себе манила.

Но завелась одна привычка: каждый раз, когда встречал её по дороге в школу, начинал подшучивать над ней, называя разными смешными именами. И всегда напевал одну и ту же шутливую песню: «Несравненна, как косуля, джан Зухра! Золото меркнет перед твоими кудрями, джан Зухра! Выбирай женихом себе Тагира, джан Зухра!»

Прежде чем собираться в школу, Зухра узнавала через подружек, не видно ли, где прячется этот вредина Тагир. Она не знала, что среди её подружек находились подкупленные им, которые за подарки, больше вкусные конфеты её закладывали. По дороге в школу Тагир, поджидая её, прятался в кустах. Как только Зухра с подружками проходила мимо, неожиданно выскакивал из кустов и хватал её за косы. Зухра пряталась за спинами подруг. Он ни с кем, кроме неё, из одноклассниц так не игрался, не шутил. Зухре было и стыдно, и приятно, что старшеклассник из всех ровесниц обращает внимание именно на неё. Лицо покрывалось краской, по ногам пробегал ток. Хватаясь за свои косы, она старалась поскорее оторваться от назойливого соседа.

Часто обиженно плакала.

– Смотрите на этого плохого парня!.. – жаловалась она подружкам. – По дороге в школу вечно только ко мне пристаёт. Будто, кроме меня, здесь больше девочек нет!.. Тагир, когда ты от меня отстанешь? Тебе что, интересно обижать только меня? Ещё раз если ко мне пристанешь, я всё расскажу своей маме!

Подружки становились полукругом, поддразнивая Зухру с Тагиром, обзывали их женихом и невестой, приговаривали:

– Зухра плюс Тагир! Медведь – ваш факир! У-у-у! У-у-у… Свадьба будет! Танцы будут! Будет дулма[3], шашлык-машлык! Нам на платья отрезы-матрезы! У-у-у! У-у-у… – и хлопали в ладоши.

– Шутить изволишь, моя соседка? – Тагир, притворяясь, что обиделся, подбоченивался. – Говоришь, я прилипала? К тебе я вечно пристаю? А может, всё наоборот? Твои подружки видели, что это ты ко мне пристаёшь!

Раздавал им конфеты, спрашивая:

– Да, девочки?

Все хором отвечали:

– Да! Да!

Теперь Зухра обижалась на предательниц-подружек.

– Ещё раз ко мне пристанешь, – от обиды её глаза наполнялись слезами, – маме скажу.

Кулачками утирая слёзы, обиженно отворачивалась.

– Эх ты, лучик солнца! – вдогонку добавлял Тагир. – Ещё соседкой называешься! Вместо того чтобы меня хвалить, грозишься жалобой маме! Я от неё отгоняю всех назойливых ребят, а она меня за это мамой пугает! Какая же ты вредина, золотокудрая головушка! Обидела ты меня, смертельно обидела! – Усыпляя её бдительность, незаметно подкрадывался, дёргал за косу. – А я думал, что мы с тобой друзья!

– Друзья, говоришь?! – глядя исподлобья, обиженно выпаливала Зухра. – Хороший друг подругу не обижает и за косы тоже не дёргает! Уйди с глаз моих! Сам вредина! – Оттолкнув от себя Тагира, убегала.

Подружки вслед такой визг поднимали, что у Зухры только пятки сверкали.

Сколько ни хитрила Зухра, избегая встречи с вредным соседом по дороге в школу, всё равно попадалась ему. Выходя с ранцем за ворота, предусмотрительно припрятывала косички под косынкой. При столкновении с ним пряталась за подружками. А Тагир каждый день придумывал всё новые уловки. Когда Зухра свободно вздыхала, радуясь, что избежала встречи с вредным соседом, он неожиданно подкрадывался и дёргал её за косички.

– Смотрите, смотрите на этого верзилу, ещё и глумливо смеётся! – Зухра делала вид, что обижена до слёз, порой не в силах утаить выпирающий из груди смех. – Ты в этом селении из девчонок, кроме меня, никого не замечаешь?

Тагир улыбался глазами из-под густых ресниц:

– Понимаешь, среди сельских девчонок второй такой больше нет!

Хотя от его ответа становилось приятно на сердце, обиженно надувала губки:

– Да, ещё скажешь!.. Льстец. Мягко стелешь – жёстко спрашиваешь! А твои одноклассницы Мина, Мира, Эльмира?! Подружки говорят, что они тебе в школе проходу не дают!

– Зухра, не верь им. Они лгуньи, завидуют тебе!

– За что?

– За то, что с тобой дружит такой видный парень! Скажи, кто такие, если подумать, мои одноклассницы перед тобой? Напыщенные куклы Барби! К тому же гордячки! – усыпляя бдительность, подыгрывал её самолюбию.

– Лукавишь, леший. Если твои смешные приколы называются дружбой ко мне, то какая должна быть настоящая дружба? – внешне обижаясь, внутренне начинала сиять.

В пятом классе Зухра уже много чего понимала. Хотя видела разницу в годах, чувствовала, что она ему небезразлична. Только свою привязанность к ней, свои чувства он выражал таким образом.

От завуалированного признания Тагира её током ударило. На мгновение остановилось сердце. Дыхание перехватило, чувствовала, как жаром охватывает щёки. Она толком и не поняла, что вдруг с ней стало. В глазах потемнело, в животе стало жарко. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем сумела сделать глоток воздуха.

Впервые застенчиво бросила на Тагира влюблённый взгляд. И когда взгляды их встретились, почудилось, что из её глаз брызнули искры. Мгновенно потупила взор, поражаясь туману в его глазах. Тагир первый раз смотрел на неё взглядом, мерцающим огнями. Зухра была напугана тем, что происходит у неё внутри. Не осознавая, что говорит, выпалила то, что с языка слетело:

– Ты плохой мальчик! Обижаешь меня! Я тебя видеть не хочу! Иди, топай к своей Мине, Мире, Милене, Эльмире!..

Её уста говорили одно, а сердце ликовало: «Тагир! Тагир!»

А он всё, что в ней происходило, видел глазами созревающего парнишки. Не успел он улыбчиво ответить, как Зухра, смеясь, показала ему язык и убежала.

С этого дня их отношения приобрели совершенно другой мотив. Зухра как будущая женщина догадалась, в её душе расцвела первая, детская любовь.

В Тагира были влюблены многие девчонки старших классов. На роднике они делились своими секретами с его родственницами. Отправляли ему с ними приветы, а в школе оказывали знаки внимания. Самые смелые шли ещё дальше: через младшего брата и двоюродных сестёр передавали ему записки, назначая свидания.

Зухра и после шестого класса оставалась робкой, застенчивой, в то время как её подружки-одноклассницы без стеснения заглядывались на Тагира, порой делали ему робкие комплименты. А Зухра, видя их наглость, пряталась от него всё дальше. Ей казалось, что Тагир такой большой, а она перед ним козявка. В школе его все уважают, даже учителя. А она перед ним выглядит неказистой девчонкой с длинными ногами, светлыми волосами и огромными светлыми глазами.

И Тагир к ней стал меняться. При встрече заговаривал вкрадчиво, доверительно, перестал дёргать за косички, меньше шутил. Знал, что своими шутками иногда доводит Зухру до слёз. Но она быстро отходила, прощала обиду. Он зарекался, что при встрече с Зухрой больше никогда не станет подшучивать над ней. Но, как только сталкивался, забывал про своё обещание, начинал шутить.

Так за встречами, расставаниями, обидами, примирениями они не заметили, как прозвенел его последний звонок. Тагир получил аттестат об окончании средней школы. Затем поступил в Дагестанский государственный университет. Младшего брата перевёл в школу-интернат столицы.

Осенью Тагир неожиданно получил повестку из военного комиссариата на действительную военную службу. Как единственный опекун брата он имел законное право на отсрочку. Но отмазываться от службы, ходить по инстанциям, просить, унижаться он счёл ниже своего достоинства.

Съездил домой, попрощался с родными, близкими, друзьями. Перед разлукой, сколько ни пытался, не получилось попрощаться с Зухрой. На улице, еле сдерживая слёзы, к нему прилип младший брат, который приехал на его проводы. Когда Тагир садился в автомобиль, случайно встретился взглядом с заплаканными глазами Зухры за окном. Она помахала рукой и скрылась. И этого трогательного прощания, частички её огня ему хватило на все годы службы в морской пехоте.

Тагир легко втянулся в военную службу морского пехотинца. Первое время, правда, скучал по младшему брату, друзьям, Зухре. Но изо дня в день его всё больше захватывала военная служба. Приобретая навыки «морского котика», быстро отвыкал от привычек студента. Со временем стал забывать тех, с кем мало общался, с благодарностью вспоминал настоящих друзей. В годы военной службы он больше всего ругал себя за то, что на прощание не увиделся с Зухрой. Надо было с ней увидеться, попросить, чтобы ждала. Правда, в десятом классе его затянула учёба. Да и поступление в университет и обучение в нём отнимали время… Так получилось, что в последние месяцы всё реже и реже виделся с ней. Короче, сам виноват в том, что на прощание она с ним не встретилась.

Как только на море начинался шторм, а таких штормов за время службы на Балтийском море было немало, в его ушах серебряным колокольчиком начинал звучать голос Зухры. Не мог забыть последние минуты перед расставанием, её заплаканные глаза. Если она плакала, прощаясь с ним за окном, выходит, он ей небезразличен? Тогда ей исполнилось тринадцать лет, сейчас идёт третий год его службы. Скоро ей исполнится шестнадцать.

«Наверняка Зухра своей красотой – небесно-голубыми глазами, золотистыми волосами, длинными ногами – затмила всех девчонок. И стала в селении самой завидной невестой! Хотелось бы хоть на миг взглянуть на неё. Не забыла ли меня? Сейчас, видимо, на неё заглядываются все старшеклассники».

Через год срочной службы по рекомендации командира части Тагир поступил в военное училище. Учился там три года. Его ожидала блестящая военная карьера морского офицера. Но в одном из столкновений на море с вражеским кораблём он получил серьёзное ранение. Его комиссовали. Осенью вернулся на родину. С поезда прямиком направился на встречу с братом – в школу-интернат в Махачкале. Брат оканчивал восьмой класс. Приехал в селение. К нему в дом пришли родные, близкие, друзья. Среди них не было Зухры, единственного человека, с которым больше всего хотелось увидеться.

Встреча с ней состоялась через пару дней и совсем неожиданно.

Он отправился на прогулку за село. Шёл по тропе, ведущей к роднику, и столкнулся лицом к лицу с Зухрой, возвращающейся от источника с кувшином воды. Она, высокая, стройная, величественная, остановилась перед ним. Сверкающими глазами, прищурившись, смело заглянула ему в глаза. Широко улыбнулась, показав ровные ряды зубов-жемчужин. Неспешно сняла с плеча кувшин, поставила перед собой. Тагир замер. Он не ожидал, что встретится с ней наедине, без лишних глаз. Она была такой красивой, повзрослевшей, вызывающе смелой, что у него зарябило в глазах. Впервые он растерялся перед ней, даже забыл поздороваться. Он представлял себе Зухру повзрослевшей, но не думал, что за пять лет его отсутствия угловатая девчонка может вырасти в такую богиню.

Девушка почти сравнялась с ним ростом. С длинной лебединой шеей, выточенной из белого мрамора, она на него произвела впечатление ангела с небес. У него задрожали ноги, непослушно повисли руки. Тагир сконфуженно заулыбался. Её небольшое удлинённое лицо с бело-молочной кожей светилось божественным светом. Лицо украшал прямой тонкий носик с чувственными узкими ноздрями. С головки на спину струились огромные копны золотистых волос. Лоб прямой, чистый, без изъянов и морщинок. На нём улыбчиво остановился взгляд огромных небесно-голубых глаз, окаймлённых длинными густыми ресницами. Красивые дугообразные брови были натянуты, как тетива лука. Припухлые губы слегка растянулись в улыбке. Вспомнив его школьные приколы, Зухра отвела от него взгляд.

– Здравствуй, Тагир, – поздоровалась бархатистым голосом, протягивая руку. – С приездом! Отправлялся служить на два года, но, смотрю, служба у тебя растянулась на целых пять лет… Случайно в свой корабль не влюбился?

Она крепилась, чтобы не показать ему слёзы, вдруг выступившие из сердца. Чувствовала, как задрожал её голос, краснеют жаром охваченные щёки. В сильной жилистой руке морского пехотинца ударом тока обожглась её ладонь.

От волнения он перестал что-либо слышать, воспринимать. Словно из-за стены до его ушей доносился певучий, слегка дрожащий голос девушки. Тагир не помнил, как протянул ей руку, как её жгучая ладонь оказалась в его ладони, что говорил, отвечал.

Девушка была слегка сбита с толку растерянностью того наглого школьного забияки. Перед ней смущался, краснел верзила, который всё время дразнил её при встрече. Это был огромный, сажень в плечах, оторопевший мужчина в офицерской форме с золотыми погонами лейтенанта, в берете морского пехотинца. В смущении он впервые не знал, как себя вести перед девушкой.

Теперь смеялась Зухра:

– Эй, «морской котик», за время службы язык успел проглотить? Стоишь словно засватанная девчонка перед женихом, которого видишь первый раз.

Разошлась она, не давая ему и рта раскрыть:

– Забыл, как подшучивал надо мной в школе, не давал проходу? А ну вспомни свою песенку! Что, запамятовал слова? А я тебе их напомню: «Несравненна, как косуля, джан Зухра! Золото меркнет перед твоими кудрями, джан Зухра! Выбирай женихом себе Тагира, джан Зухра!» Не ты ли меня каждый раз до слёз доводил этим речитативом? А-а-а, моряк? Ах да! Я забыла, тебя не было пять лет… Отвык от села, от своих школьных приколов… Там, на службе, вероятно, перед другой девчонкой исполнял свой шедевр? Эх ты, бедовая голова!

Издевательски рассмеялась.

Пока он, ошеломлённый, приходил в себя, она ещё раз насмешливо улыбнулась. Лёгким движением рук подняла кувшин с водой, изящно закинула за плечо, повернулась, прощально помахала рукой. Приподняв голову, потупив взгляд, плавной походкой направилась в сторону селения.

А он всё ещё стоял на месте, поражённо провожая её взглядом.

– Зухра, как ты выросла, как изменилась! – наконец прошептал ей в спину. – Какой ты стала красивой… вызывающе красивой! Не верится, что та девчонка с глазами на мокром месте, длинными ногами, неуклюжими движениями подростка могла вырасти в такую принцессу! Не наваждение ли это?

Зухра остановилась, обернулась, с иронией разглядывая его. И, мягко ступая по тропинке, скрылась за поворотом.

Тагир озадаченно стоял на тропинке. Сельские любительницы острых ощущений, ставшие очевидцами встречи, тут же растрезвонили о ней по селу. Пройдя мимо сельских девчат, с усмешкой разглядывавших его, он скорым шагом направился к реке. Нужно было поостыть, собраться с мыслями.

Через несколько дней, примерно в тот же час, он вновь увидел Зухру. Из своего окна она провожала его долгим изучающим взглядом, когда он заходил во двор.

После их встречи девушка потеряла покой. Мама заметила, что со старшей дочерью что-то стало твориться. За что бы она ни бралась, всё валилось из рук. Зухра постоянно видела мысленным взглядом Тагира в кителе офицера, с золочёными погонами, в тельняшке и с беретом морского пехотинца на голове. За эти дни она пролила немало девичьих слёз, провела не одну бессонную ночь. Ей хотелось ещё хоть раз на мгновение взглянуть на него. А он, как назло, всё это время не показывался.

Непонятно активизировалась и её младшая сестра.

В тот день, когда Зухра потеряла всякую надежду увидеться с ним, он наконец вышел во двор. Зухра застыла за окном. Не сон ли? Сердце запылало огнём. Ноги стали подкашиваться. Тагир стоял в спортивном костюме, прислонившись плечом к стволу яблони, и долгим взглядом всматривался в её окно. Сердце девушки возликовало: «Ведь он тоже по мне страдает!»

Заплакала от счастья. Стояла у окна, обливалась слезами, позабыв, что дома за ней могут подсматривать. Из своего угла за ней следила младшая сестра, следила и мама, укоризненно покачивая головой. Зухре хотелось позвать его во двор, чтобы с близкого расстояния, через плетёный забор между их дворами, поговорить с ним. Иначе у неё от тоски сердце разорвётся. Смекнула, где они могут увидеться. Если он любит, поймёт её без слов. Не заметив мать, выскользнула в коридор. С кувшином за плечом выбежала во двор. Не помня себя, приоткрыла калитку, почти бегом направилась к роднику.

Зухра ещё с утра чувствовала, что сегодня у неё будет необычный день. С головы до ног оделась во всё белое. Глядя на неё, младшая сестра захихикала, словно понимая, куда та собралась.

– Куда ты так нарядилась? – лукаво заулыбалась сестрёнка.

– На родник…

– Знаю я твой родник… – вкрадчиво захихикала малышка.

– Если знаешь, тогда помалкивай…

Погрозив младшей сестре пальцем, Зухра с кувшином за плечом выскользнула в переулок. При виде нарядной Зухры у соперниц от зависти глаза разбежались. Она, вся зардевшаяся, стройная, с тонкой талией, в туфлях на высоком каблуке, с распущенными золотистыми волосами, шла на родник. Чувствуя себя под прицельными взглядами многих девушек, молодых женщин, сперва шла не совсем уверенным шагом. Длинношеяя, она, тряся ворохом золотистых волос, потупив взгляд, чуть приподняв носик, шла вперёд. Со стороны она смотрелась белой гордой лебедью. А завистницы видели, что Зухра не шла, а парила над землёй, как могла парить лишь одна она. Её парящей походке ещё в школе завидовали даже старшеклассницы. А когда Зухра выросла, стала взрослой девушкой, её походка стала ещё красивей и плавней.

Не успела девушка дойти до родника, как Тагир догнал её. Ещё издалека она услышала за собой его шаги, от волнения у неё перехватывало дыхание. Взор затуманился. Ноздри тонкого носа затрепетали.

Он еле слышно поздоровался:

– Здравствуй, Зухра.

– Здравствуй, Тагир. – От волнения едва не умерла.

Яркая, сверкающая глазами цвета бирюзы, звеня золотыми серьгами, шурша лёгким платьем цвета морской пены, она пошла рядом. Она не могла остановиться, потому что за ней следили десятки пар мужских и женских глаз. Если допустит хоть малейшую ошибку, вольность, недозволенную девушке на выданье, в селе засмеют.

Джигиты, давно добивавшиеся руки Зухры, были поражены смелостью морского офицера. Каждый из них за миг встречи с ней готов был умереть у её ног. Все соперники тоскливо приуныли: Зухрой выбор сделан. А подруги ещё со школы знали про их тёплые отношения. Стало ясно, что не за горами тот день, когда они сыграют свадьбу.

Тагир понимал: с закреплением отношений с девушкой ему медлить нельзя. Был наслышан, что многие джигиты родного села и сёл соседних сватаются к ней. Он был сбит с толку, как Зухра до сих пор осталась необручённой. Выходит, его ждала?!

В горах при выборе женихов родители мало обращают внимание на симпатии и антипатии своих дочерей. Они отдают предпочтение джигиту из уважаемого, зажиточного рода.

«Невесту сыну, – говорят, – бери из бедного дома, а дочку выдавай в дом с полной чашей». У Тагира хорошая родня, а вот чаша у него неполна. Вместе с отцом, начальником милиции, и матерью в автокатастрофе сгорели все их деньги, в тот день снятые со счёта в банке.

Тагир заговорил с дрожью в голосе:

– Зухра, скажи не тая': ты согласна выйти за меня замуж?

У неё от неожиданно нахлынувшего счастья глаза наполнились слезами.

– Лейтенант, ты, кажется, вырос в горах? – Обожгла его взглядом. – Кто в этих горах будет учитывать моё согласие или несогласие… Поговори с моими родителями. Небось, удача улыбнётся тебе… Теперь оставь меня, пожалуйста… Видишь, на нас все смотрят…

Он был на небесах от ответа любимой девушки, но как к нему отнесутся её родители? Да и Зухра ведёт себе строго – не подступишься.

Искупался в речке, затем поднялся на самую высокую вершину, возвышающуюся над селом. Оттуда виднелось её окно, за которым она могла смотреть на него. До самых сумерек он в раздумьях оставался там.

Глава третья

Молодого чабана оторвали от сладких грёз и воспоминаний.

– Эй, лунный мечтатель, а сегодня над чем размечтался?! – заорал над его ухом Ахмед. – Витаешь в облаках в то время, когда овцы разбрелись? Тебе недавнее нападение волков на отару не стало уроком? Когда ты спустишься на землю? Эх, некому стегнуть тебя нагайкой!

Тагир бросил на него неприязненный взгляд.

«Гордится, что он сын старшего чабана… Не понимает, что за распущенный язык может головы лишиться!»

Тагир поднялся на холм, откуда видна была вся разбредшаяся отара.

Весеннее солнце высоко поднялось над горизонтом. Оно своими лучами словно ласкало пастбище, заросшее молочной травой. Этот день, холмы, по которым разбрелись овцы, блеяние ягнят, трели свирели, раздающиеся с даргинской стороны, непривычный гортанный говор их чабанов, прелесть волшебного дня – всё это отзывалось в душе его неповторимыми воспоминаниями отрочества, юности, симфонией любви к золотоволосой Зухре. И сознание того, что эту лучезарную прозрачность дня, перезвон ручья, щебетание стрижей, пронзающих синеву неба, любимая тоже ощущает, делало его мягче, тоньше, благороднее…

Зухра согласна, остаются её родители. Надо кого-то из родных послать к ним, чтобы побеседовали, разузнали их мнение. Подумав, решил ещё раз поговорить с любимой.

Через племянницу отправил ей записку. Просил, как только взойдёт луна, прийти на их место. По словам племянницы, Зухра его записку приняла, смущаясь, спрятала в карман. Вот только, сколько он ни ждал её в условленном месте, она так и не пришла. Тагир не обиделся.

«Если приняла записку, значит, не отвергает меня. Будем терпеливо дожидаться ответа».

Но и через день, неделю он ответа от неё не получил. Через племянницу передавал вторую, третью записку. Она по-прежнему записки принимала, но не отвечала.

Тагир засомневался: видно, что-то случилось. Значит, на горизонте объявился тот, кому она доверила своё сердце. «Кто?! За пять лет разлуки это может быть кто угодно. Тогда зачем она предложила мне поговорить с её родителями? Судя по теперешнему поведению Зухры, в семье её держат на крепкой привязи. Родители меня к ней, видимо, подпускать не хотят. Или они меня изучают, или их обхаживают богатые сваты. Надо с ними как-то переговорить. Но как?»

Такую возможность ему предоставила сама судьба.

Утром следующего дня Тагир колол у себя во дворе дрова. К нему заглянул дядя Магомед – отец любимой. Увидев сурового отца Зухры, он занервничал: «Видимо, зашёл предупредить меня, чтобы я своими приставаниями не беспокоил его дочку». Но дядя Магомед, соблюдая горский этикет, дружелюбно поздоровался с ним за руку. Заговорил по-соседски:

– Как служил на море? Как получил ранение в мирное время? Привыкаешь ли к гражданской жизни?

– Спасибо, дядя Магомед. Служба шла отлично. О ранении и не хочется говорить. Скажу только, что с началом радикальных реформ в стране не всё на границе складывается гладко.

Плавно перешли к обсуждению футбольного матча между Россией и Голландией. Тагир пригласил соседа на стакан чая. Тот поблагодарил.

– Знаешь, а я пришёл по делу. Завтра собираюсь огораживать приусадебный участок. Временем располагаешь?

Сердце возликовало. Сделав паузу, ответил:

– Конечно, приду, помогу, дядя Магомед.

Уходя, сосед напомнил:

– Да, Тагир, с собой прихвати топор, рабочие перчатки. Участок будем городить колючим кустарником.

– Есть прихватить топор и перчатки! – отчеканил Тагир по-военному и, улыбнувшись, поправился: – Простите, дядя Магомед, приду с топором и рабочими перчатками.

На участке работали муж, жена, дочки. Тагир поздоровался с хозяином за руку, тепло переговорил с хозяйкой. Дочки, улыбаясь, от него отвернулись.

Тагир с главой семьи рубили колючие кустарники. А мама с дочками таскали их, раскладывали вдоль забитых колышков. Спустя время хозяин принялся делать ограждение.

Тагир искал удобного случая, чтобы поговорить с возлюбленной, но такой случай не представлялся. В присутствии родителей Зухра стеснялась с ним даже разговаривать. Но самой вредной оказалась младшая сестрёнка. Она ревностно стерегла старшую сестру, ни на минуту не оставляя одну. Иной раз ему казалось, что младшая сестра нарочно им досаждает или сама неравнодушна к нему. А когда выпадал удобный случай поговорить, Зухра, указывая на родителей смущённым взглядом, уходила от разговора.

Дядя Магомед объявил перерыв на обеденный намаз и удалился с женой молиться. Зухра с сестрой укрылись в тени. Тагир растерянно стоял за кустами, не зная, каким образом найти подход к ней. Она видела, что ему позарез нужно с ней поговорить, но предусмотрительно уходила от разговора. Тагир расстроился, был чуть ли не в панике. Понимая, что он может принять её осторожность за отказ, Зухра, улучив момент, подала знак, чтобы следовал за ней. Сумела как-то перехитрить младшую сестру, петляя в лесу, оторвалась от неё. Младшая сестра в поисках старшей заметалась. Стала звать. Зухра не откликалась, и обиженная сестрёнка вернулась обратно. Тагир шёл по лесу параллельно Зухре. Она взяла направление к речушке, весело плещущейся в неглубоком овраге.

Подошёл, встал рядом, не решаясь заговорить. Зухра, краснея, шёпотом предупредила:

– В твоём распоряжении немного времени. Отец может заметить наше отсутствие. Он женских вольностей не терпит. Говори, чего звал?..

Она стояла, теребя кончик платка, оглядывалась по сторонам – как бы плутоватая младшая сестра их не застукала. Зухра успела заметить, что та тоже неравнодушна к её суженому. В день приезда Тагира младшая сестра первой увидела его в переулке. Она была поражена красавцем офицером, на котором форма морского пехотинца сидела как влитая. Это она сообщила старшей сестре о возвращении Тагира с военной службы. Младшая сестра влюбилась в него. О своих чувствах тут же, не таясь, рассказала Зухре. Признание сестрёнки заставило её задуматься. Как бы эта бойкая девчонка не смешала ей все карты!

После демобилизации Тагира с военной службы Зухра переменилась. Она боялась отца, который мог не согласиться на их союз. Перестала показываться на людях, молча переносила свою печаль. По ночам не могла уснуть. Мама по утрам часто видела её с покрасневшими глазами. Эти перемены, произошедшие в характере Зухры, заметила и младшая сестра, которая стала подозрительной. Ссылаясь на бессонницу, Зухра стала ложиться в отдельной комнате.

Один раз при родителях младшая сестра ужалила старшую:

– Ты случайно не влюбилась в морского пехотинца? Предупреждаю: он мой! Я первой его заняла! И никому не уступлю!

Вот это номер! Зухра, не отвечая, быстро покинула комнату. Мама знала о чувствах старшей дочери к Тагиру и в душе её поощряла. Чтобы муж не заметил, мать, заставляя молчать, ущипнула младшую дочку.

С того дня Зухра стала застенчивой, неразговорчивой. При отце в хозяйскую комнату совсем перестала заходить.

Здесь, у речки, при каждом шорохе оборачивалась, менялась в лице. Тагир видел, что любимая его смущается. Неожиданно она засуетилась, постоянно оглядываясь по сторонам. То ей казалось, что за ближайшим деревом их подслушивает младшая сестра. То мерещилось, что кто-то зовёт её по имени. Они шли бок о бок вдоль ручья, весело бегущего по камушкам. Тагир обдумывал предстоящий разговор. У пня огромного граба остановились.

Перед ним стояла не та неуклюжая, угловатая голубоглазая девчонка, а повзрослевшая, переменившаяся девушка. Она неприступна и ангельски хороша. Ему сложно было начать разговор. Она чувствовала его волнение – боится её отрицательного ответа. Ей передавались его волнение и страхи.

Протянув руку, Тагир взял её ладошку в свою ладонь. Не заметил, что от волнения слишком сильно её сжимает.

Зухре стало больно. Она шёпотом предупредила:

– Ты не перепутал корабельный канат с моей рукой? Вскоре так сломаешь её…

Он ослабил хватку, но не отпустил её ладонь.

Зухра видела усиливающееся в нём волнение. Ей вдруг захотелось поиздеваться над Тагиром. Посеять в его сердце семена сомнения, как он безжалостно делал в школьные годы. С этой задачей она, ей казалось, пока справлялась с трудом.

– Зухра, я твою руку выпущу в том случае, если дашь слово сегодня вечером встретиться со мной в условленном месте!

Она лукаво заулыбалась. Перед ней стоял не тот бесшабашный шалун со школьной скамьи, который с ней тогда бесконечно болтал. Это был совершенно другой человек – джигит. Немногословный, не по годам повзрослевший. Гибель родителей, военная служба, ранение, одиночество, неуверенность в завтрашнем дне сделали его молчаливым, замкнутым.

Зухра помнила каждую минуту того дня, когда Тагир прощался с младшим братом, отправляясь на военную службу. Когда он вышел за ворота, младший брат, плача, погнался за ним, бросился ему на шею, прижимаясь, не отпуская его. Тогда она тоже у себя за окном заревела. Младшего брата, когда Тагир скрылся за поворотом, её мать привела к ним в дом.

Сейчас он учился в восьмом классе школы-интерната Махачкалы. Тагир горел желанием очно окончить учёбу в университете. А брат не хотел оставаться в городе, просился домой. Старший брат дал слово, что заберёт его в селение. Сам перевёлся на заочную форму обучения. Готовил документы брата, чтобы перевести его в сельскую школу.

В селении не было подходящей работы, чтобы он мог прокормить себя с братом. Генеральный директор агрофирмы предложил ему временно пойти пасти овец. А затем обещал перевести в офис агрофирмы. Тагир согласился, только не знал тогда, с кем оставлять брата. О своих тревогах Зухре на первой их встрече не скажешь. Думал, стоит ли вообще поднимать эту тему в разговоре с ней.

Девушка чувствовала, что помимо их отношений его волнуют и другие вопросы. Он выглядел растерянным. Видя и чувствуя всё это, понимала, что не стоит вести себя с ним по-хамски. Но решила сполна отомстить ему за прошлое, хотя осознавала: её безрассудность может плохо кончиться для них обоих. Бесёнок, просыпающийся в ней, не давал ей рассуждать трезво. И с первых же минут их разговора всё пошло не так, как ей хотелось. Зухра думала: «Передо мной стоит мой школьный тиран. Сегодня не он, а я над ним поиздеваюсь».

И не заметила, как у неё помимо воли с языка сорвалось:

– Ты вечером мне предлагаешь встретиться? – Сделала страшные глаза, повела ими по сторонам. – Я девушка из добропорядочной семьи. А ты предлагаешь, чтобы я в темноту пришла на какое-то сомнительное место поговорить с неженатым джигитом? Как ты сам всё это себе представляешь, мой морячок? Обо мне не подумал? Я думала, что служба на флоте, погоны морского офицера сделали тебя серьёзным! А тут, гляжу, вдруг повёл себя легкомысленно, как в те школьные годы!

– Я не морячок, а морской пехотинец! – обиженно надул губы.

– Я и говорю – пехотинец! Морской пехотинец… Одним словом – рыбак! – Чем больше она себе позволяла, тем сильнее хотелось ему досаждать. Добавила: – А я не ожидала, что после пяти лет службы в армии можешь вернуться таким зелёным! Переходишь запретную для чужого мужчины черту! Ты случайно сегодня на солнце не перегрелся? – Иронично рассмеялась.

Тагир не ожидал такого уничижительного отношения любимой девушки к себе. Столько яда, сарказма он ловил в каждом слове вчерашней школьницы. Он был почти повержен. Девушка преднамеренно била по его мужскому самолюбию. А он от обиды готов был провалиться сквозь землю.

Это была её третья победа над ним за последние три недели. Каждый раунд ей доставался нелегко. Но каждый заработанный балл в поединке с ним придавал ей уверенности в задуманной игре. Зухра видела, что он готов положить на её алтарь всё, что у него есть, даже жизнь. Но этого ей было мало. Она, увлекаясь, втягивалась в опасную игру. И выходить из неё, не поймав полного куража, не собиралась.

– Где ты видел, чтобы девушка в ночную темень одна, без сопровождающего лица, встречалась с неженатым парнем? За пять лет, кроме моря, своего корабля, сирен, гоняющихся за кораблём, ты никого не встречал? Тебе не кажется, что выходишь за рамки приличия? За кого ты меня принимаешь? – Уставилась на него немигающими глазами. – Нет, мой рыбак, в твою сеть могут попасть Мира, Мила, Милена, Эльмира… – Сделала паузу. – Только не Зухра!

Он, ослеплённый любовью, уязвлённый ею, весь в догадках и сомнениях, не замечал, что она умело продолжает играть в игру, затеянную им ещё в школьные годы. Ему следовало прислушаться к тембру её голоса, вслушаться в мелодию её речей, наблюдать за её мимикой. Тогда бы заметил, как она ликует: «Тагир мой! Какая удача! Какое счастье любить и быть любимой!»

Видя, как он всё больше киснет, не удержалась и прыснула:

– Неужели все влюблённые парни бывают так слепы, как ты, мой морской пехотинец? Тогда как быть нам, слабым девчонкам?.. – Не дожидаясь его ответа, смеясь сквозь слёзы, спешно удалилась…

Тагир, униженный девушкой, которую боготворил, стоял, тупо глядя на уносящиеся воды ручья и ничего не видя. Последние слова, больно брошенные ему в лицо, не выходили из головы: «Неужели все влюблённые парни бывают так слепы, как ты, мой морской пехотинец?» Он был уязвлён тем, что она ни разу не произнесла его имя. «Моряк», «морячок», «рыбак»…

«Что, она решила расквитаться со мной за шутки в школьные годы? Когда это было! Мы были неразумными сосунками! Задавить меня у тебя не получится – кишка тонка! А ты кто по происхождению – дочка персидского шахиншаха?.. Стоп! Кажется, я здесь чего-то недопонимаю… – Какое-то озарение произошло в его мозгу. – Что этими словами, сказанными скороговоркой, она хотела мне внушить? Что означал этот взгляд, брошенный перед уходом? Взгляд, полный нежности! А эта дрожь в голосе, смех сквозь слёзы? Какой же ты глупыш! – Только сейчас до него дошёл скрытый смысл её слов. – Она же не отказала, наоборот… Просто она для остроты добавила в соус щепотку перца. В школьные годы ты издевался над ней, а сегодня она решила поквитаться с тобой! А ты сделал мину обиженного школяра!»

Когда Тагир разобрался в хитросплетении мыслей Зухры, обрадовался настолько, что обнял бук, к которому только что прислонялась она. Щекой прижался к его гладкому стволу…

Сегодня вечером она придёт на свидание с ним…

Глава четвёртая

Сгущались вечерние сумерки. Расплавленным жидким стеклом стекали с горных вершин в ущелье. Казалось, потрогай рукой – почувствуешь их клейкую вязкость. С востока на запад небольшими караванами плыли бело-молочные облака, то открывая, то закрывая отдельные лоскутки неба. Полумесяц выныривал из их пушистой густоты. Освещая отдельные участки земли, он вновь терялся среди облаков. Создавалось ощущение, что месяц движется вместе с ними, выплывая то в одном, то в другом месте.

Месяц временами надолго застревал в перине бело-молочных сгустков, несущихся по гребням холмов. В верхних слоях неба усиливались потоки ветра. Облака в нижних слоях неба стали беспорядочно метаться, наслаиваясь друг на друга. В то время как в средних и верхних слоях небо оставалось спокойным. Вот облака грозно схлестнулись в середине неба. С грохотом разрываясь на части, разбежались к горизонту, вновь группируясь. Крутясь, вертясь, набирая адскую силу, наполняясь огненными разрядами, они спускались на холмы. Сталкиваясь с холодными потоками воздуха, превращались в огромные свинцовые наслоения. В отдалении загрохотал гром, ударила молния – одна, вторая, третья, – освещая небо мощными зигзагами, всполохами жёлтого и синеватого огня.

Природа напряжённо затихла перед грядущей грозой, назревающей над селом. Из глубин небес примчали другие мощные вихри. Они прогнали грозовые облака с юго-запада на северо-восток. Гроза разыгралась над Чёрным лесом. Небо над селом стало очищаться.

Тагир крался огородами за сеновал соседа. Шёл к тому месту, где обычно вечерами в школьные годы любил встречаться с Зухрой. Сел на бревно, лежащее у стены, на котором они иногда сиживали часами, угадывая своё будущее по кометам с горящими хвостами, падающим с небес.

Над ним на самой середине небосклона завис полумесяц, окружённый мириадами мерцающих звёзд.

«Какое счастье, – обрадовался он, – полумесяц высвободился из плена грозовых облаков. Его выпустили враждебные силы, удерживавшие в своих силках. Неужели он там, на небесах, всю жизнь останется таким незащищённым и одиноким? А я?»

Он так увлёкся лицезрением картины ночных стихий и красот, что не заметил, как кто-то подошёл к нему сзади и мягкими горячими ладошками прикрыл ему глаза.

Почувствовал мягкое прикосновение, неизъяснимую теплоту и нежность этих рук. По запаху, бархату кожи ощутил, чьи они. Сегодня ему выпало счастье прикоснуться к нежной коже этих рук, ощутить их магнетизм, чудный запах. Такими же мягкими и нежными были руки покойной матери. Тагир прижал эти ладошки к своим щекам. Их прикосновение так подействовало на него, что он растрогался: взгляд затуманился, уголки глаз предательски заблестели. Потянулся назад, не оборачиваясь лицом к дорогому существу, сладко замурлыкал, зажмурив глаза. Забылся, оказавшись в объятиях яви и грёз.

«А вдруг это сон? Самый сладкий сон бывает самым эфемерным. Такой сон на самом интересном месте почему-то неожиданно прерывается».

– Откуда ко мне столь чудное явление? – Зажмурил глаза.

– С небес… – услышал шелест губ.

– Я сомневался, что ты спустишься с небес… Духи шептали, что обижена на меня… Обижена на многие годы…

– Обижена? За что? – за его ухом вновь зашелестели губы.

– За то, что в школе обижал тебя, дёргал за косы.

– Представляешь… не было бы тех дёрганий за косы, не было бы и этой встречи. Тебе, мой друг, на мои косы молиться надо. Это они тебя сделали милым для их обладательницы…

– Ведь правда! – Его глаза засияли. – Сейчас постелю коврик и помолюсь на них. – Скинул с плеч куртку.

– Постой, погоди! Я тебе верю… Считай, мои косы твою молитву приняли… Тогда я при девочках притворялась. А мне было так приятно… Подёргай мои волосы и сейчас… Прошу тебя…

Он легонько дёрнул её за волосы, жмуря глаза.

– Желаю, чтобы наш сон никогда не заканчивался. Небо, я умоляю, я заклинаю тебя, – шептали его губы

Тыльной стороной ладони украдкой смахивал предательскую влагу, выступившую на ресницах. Он замолчал. Она тоже молчала. Её нежные руки, освещённые матовым светом полумесяца, белыми голубками гладили копну его курчавых волос.

– Умоляю, только не уходи… Не покидай меня… – шелестели его губы. – Явь, не окажись лишь сном.

Его душа находилась в странном состоянии. Ему казалось, что он спит. Спит, сидя на бревне, которое ему знакомо.

– Я есть твой сон. Я есть твоя явь, – ответно зашелестели её губы. – Я услышала твои мольбы. И пришла из твоего сна, став явью. Обними, прими меня, – соблазнительно шептала Зухра.

Он обнял её.

– Как хорошо, что сон не прерывается. – Приоткрыл глаза, засиял, что видит не сон. Это явь. – Я всю жизнь ждал этого прозрения. – Нежно прижал её к груди.

– А я подумала, ты наперёд намечаешь планы, чтобы всю жизнь дёргать меня за косы, – заулыбалась она.

– Тогда я, несмышлёный, думал иначе. Дёргая тебя за косы, пытался привлечь к себе твоё внимание.

– Ну и как, добился своего?

– Сейчас думаю, да.

– Однако странное ты ко мне проявлял внимание… Смотри, смотри, Тагир, – нежно заворковала, – радужные круги вокруг луны стали вертеться, меняя цвета! Разве такое бывает? Если я завтра об этом расскажу своим подружкам, не поверят.

– Это произошло неспроста… Это знаки небес, подаваемые нам. Этих кругов вокруг месяца до твоего прихода не было. Понимаешь, они образовались с твоим приходом. Мне кажется, они являются защитными кругами, твоей аурой, аурой полумесяца. Ведь ты тоже стала моей аурой, моим защитным кругом. Давай сделаем так, чтобы твои подружки тебе поверили, – мы снимем это явление природы на видеокамеру.

Он направил видеокамеру, лежащую рядом, на месяц, затем на неё.

– Не делай этого! – с мольбой зашелестели её губы. – Ты же не хочешь, чтобы отец убил меня?!

Он отложил камеру:

– Прости, я не подумал.

У неё расплелась копна волос. Они золотистыми ручьями заструились, закрывая лицо, падая на плечи, спину. Её волосы в свете полумесяца так засияли золотом, что он поражённо зажмурился. Этот таинственный свет полумесяца закрался и в её глаза. Белки их стали отсвечивать серебром. Свет полумесяца играл на её чистом лбу, подчёркивая красоту натянутых тетивами бровей. Создавалось впечатление, будто они сложатся крыльями неземной птицы и взмоют ввысь.

За откровенной улыбкой Зухры пряталась сердечная тревога. Она была напряжена. Временами оглядывалась по сторонам, тревожась, как бы их не застукала вездесущая сестрица. В уголках её глаз в свете месяца засияли бриллиантовые крупицы. Дрожь пробежала по крепко сомкнувшимся губам. Тагир видел, как она беспокоится, что вредная сестра может их обнаружить.

Ладонью он прикоснулся к её щеке. Она вздрогнула, учащённо задышала через нос. Судорожно обняла его, щекой прижимаясь к его щеке. Он поцеловал её голову, дрожащей рукой вынул из кармана кольцо. Надел на её безымянный палец. В свете полумесяца оно засияло всеми красками радуги.

Тагир трогательно зашептал:

– Зухра, как ты хороша! Мне кажется, вся красота, которая есть на свете, исходит от тебя… Чем больше на свете будет таких, как ты, тем больше в мире будет света.

Зухра засияла, приподняв ладонь, разглядывая кольцо. Её огромные продолговатые глаза влюблённо замерцали. В них отразился полумесяц, отразилась и её душа. Сердце её встрепенулось. В сиянии глаз замерцали все звёзды небес. Они падали к её ногам, изумрудными бусинками ложась на стебельки трав. Её губы приоткрылись, во рту заблестели ровные ряды жемчужных зубов. Не в силах больше сдерживать свою радость, она заулыбалась, захохотала так звонко, что кругом всё заблистало. У Тагира появилось такое ощущение, что сейчас они с Зухрой расправят крылья, взметнутся высоко в небо, закружатся рядом с россыпью миллионов звёзд.

На мгновение Зухра нежно прикоснулась губами к его щеке. Пока Тагир, шокированный её смелостью, среагировал, она ловким движением достала из рукава платья что-то белое, мягкое, пушистое. Вложила ему в ладонь. И плавным шагом уплыла в сторону ворот своего дома…

На другой день, вечером, в селе заговорили о том, что Зухру сосватали за Тагира. Многие сельчане обрадовались его счастью. А были такие, которые в порыве ревности затаили на них обиду.

По поводу сватовства Тагира больше всего негодовал его школьный друг Аслан. Когда до отца Аслана дошло, как его сын повёл себя по отношению к другу и какие интриги за его спиной плетёт, то разгневался, вызвал к себе и отчитал:

– Сын, я не знал, что ты способен на такие низкие поступки. Предупреждаю: ещё хоть слово пикнешь против соседа, я тебя прокляну и выставлю из дома! Понимаю, девушка за тебя не согласилась выйти замуж, выбрала себе более достойного человека. Твой подлый поступок говорит, что ты недостоин даже внимания Зухры, не говоря уже о дружбе с Тагиром! Вместо того чтобы подумать, почему тебя отвергла такая прекрасная девушка, от зависти грозишься разрушить их счастье! Только попробуй, поглядим, что я с тобой сделаю! Если настоящий мужчина задумал свершить что-то серьёзное, он не ходит и каждому столбу об этом не рассказывает! Ты совесть потерял! Теперь, скажи, какими глазами собираешься смотреть в глаза своему другу? Я не ожидал, что мой сын может вырасти таким негодяем!

К счастью Аслана, в это время Тагир находился в столице республики и не мог слышать сплетни друга. Он приводил в порядок документы для перевода с очного отделения на заочную форму обучения. Одновременно решал вопрос перевода своего брата из школы-интерната столицы в их родную школу.

Глава пятая

Через пару дней после сватовства Тагир отправился чабанить на летние отгонные пастбища. Кто-то в селении о подлом поступке Аслана вскоре позабыл, кто-то стал выжидать удобного случая, чтобы передать Тагиру.

К началу осени молодые сыграли свадьбу…

Тагиру пришёл на память ещё один незабываемый случай из их совместной жизни, который произошёл через три дня после свадьбы.

На второй день после свадьбы он обратился с заявлением к генеральному директору агрофирмы, чтобы ему дали отпуск на медовый месяц. Кроме того, к зиме нужно было отремонтировать дом, перевести младшего брата из школы-интерната в родную школу. Генеральный директор не подписал его заявление. Он даже стал в злобе угрожать Тагиру увольнением. Поставил ему условие:

– Если завтра же не отправишься пасти отару, уволю с работы и ни на какую другую работу не переведу!

Молодому чабану ничего не оставалось делать, как только согласиться с ультиматумом начальника. Если бросить отару, у него не останется другой возможности кормить семью.

Зухра просила бросить эту работу:

– Пока, милый, ты найдёшь более подходящую работу, я буду ткать ковры. Будем продавать их в Дербенте на рынке. С голоду не умрём.

Зухра боялась оставаться одна в огромном доме.

Генеральный директор агрофирмы пообещал Тагиру в тот день в два раза увеличить заработную плату и как можно скорее найти ему замену.

Тагир вернулся к отаре убитый горем. Главный чабан даже засомневался, не сбежала ли от него молодая жена. Он не предполагал, что разлука с Зухрой так сильно расстроит молодого супруга. Весельчак, балагур, душа любой компании, он затосковал так, что сутками крошки хлеба в рот не брал.

В день возвращения в горы Тагир угостил напарников свадебными яствами. Они благодарно пили, закусывали, поднимали тосты за счастье молодых. Тагир пил водку не закусывая. Молчал. За вечер не вымолвил ни единого слова. Осунулся, щёки, глаза запали, взгляд потух. Напарники успокаивали молодожёна, переживали за молодую супругу, которая в огромном доме осталась одна.

Тагир боялся за неопытную жену, опасался злых языков, людской молвы. Как бы недоброжелатели в его отсутствие не наговорили лишнего, не очернили её. Он так и не успел перевести брата из школы-интерната в сельскую школу. С братом его молодой супруге было бы безопасней, веселей, у него самого – на душе спокойней. Надо было что-то предпринять, чтобы уйти с этой работы, быть поближе к любимой.

«Зухра так молода, неопытна, – в тревоге, потеряв сон, думал Тагир. – Время беспокойное, к ней под покровом ночи могут проникнуть мои враги, соперники, которым она отказала. Как бы не очернили, не опозорили беззащитную молодую женщину. По ночам одна в страхе будет оставаться дома. Не всегда родители в состоянии опекать, поддерживать её. Мало ли что с ней может случиться! О горе! Что делать? Настали такие времена, что нельзя доверять ни облакам, плывущим над нами, ни ветру среди нас. Землю от разрушения испокон веков спасали горы, людей – вековые традиции. Как быть, когда многие забыли про традиции? До недавнего времени все птицы летели со своими стаями – орлы с орлами, чёрные вороны с чёрными воронами. А теперь стаи птиц перемешались. Чёрных ворон увидишь даже среди обычных сельских воробьёв!»

На четвёртые сутки сердце молодого супруга не выдержало разлуки. Когда напарники уснули, с ружьём за спиной, никого не предупредив, по известной ему тропе он отправился в село…

Когда молодой хозяин открывал ворота своего двора, часы показывали пятнадцать минут десятого вечера. Значит, в кромешной тьме двадцать километров он прошагал за три часа. Под навесом его приветливо встретил скакун. Тагир подошёл, обнял его за шею, поцеловал, погладил. Теперь понял, как он устал от ночной дороги, как проголодался. Но что такое усталость, голод перед предстоящей встречей с любимой!

Во дворе присел на край чурки, где обычно рубит дрова. Надо было отдышаться, чуть успокоиться, присмотреться, прислушаться к дыханию дома. Корова под навесом, тяжело дыша, размеренно жуёт жвачку. Рядом привязан телёнок. А другую корову и овец ещё в начале весны он отправил на летние отгонные пастбища. В курятнике потревоженный им петух недовольно закудахтал. Со двора осматривал дом, двор, заборы, ограждения – всё вроде бы стоит на своих местах, всё цело. Когда отдышался, встал у входа в дом. Затаил дыхание. Постучался, получилось тихо, почти неслышно. Сердце заработало так, что готово было выскочить из груди. Постучал увереннее, громче. Тремя ударами костяшек пальцев подал жене свой условный знак.

На втором этаже скрипнула дверь спальни. В коридоре зажгли свет, на деревянном полу послышались торопливые шаги. Слышно было, как жена подбежала к окну на балконе. Сверху раздался скрежет приоткрываемой рамы. Зухра высунулась из окна:

– Кто там?

Тагир, не в силах унять дрожь в голосе, ответил:

– Зухра, это я.

– Милый?! Аллах услышал мои молитвы!

Молодая жена всплакнула от счастья. Перепрыгивая ступеньки лестницы, сбежала на первый этаж. С грохотом сняла тяжёлые засовы с наружных дверей, выскочила во двор. И, плача, повисла на шее супруга.

– Мой милый, ласковый зверь, моя звезда, моя крепость! – лепетала она, заливаясь слезами. – Бессердечный, на кого оставил свою молодую, неопытную жену? – обиженно надулась Зухра. – Ты не задумывался над тем, что у тебя в селении могут быть завистники, враги, просто недоброжелатели? Ты не подумал, что на меня могут напасть, опозорить, сплетники, сплетницы могут распустить обо мне грязные слухи, меня могут похитить?! Бессердечный! Бессердечный! Бессердечный муж! – Своими маленькими кулачками девушка забарабанила по его груди.

Тагир смеялся, судорожно целуя жену, поднял на руки. Теряя голову, что-то несвязно ей говорил. Она обвила руки вокруг его шеи, плача, задыхаясь от слёз, прильнула к его устам. Её горячие слёзы капали ему в рот, волосы щекотали ему лицо. Он нежно, как цветок, нёс её на руках. Легко поднялся с ней на второй этаж и зашёл в спальню…

Молодожёны не смыкали глаз до утренней зари…

В эту ночь молодая жена впервые в жизни испытала, что такое пламя страсти, жажда слияния губ двух любящих людей, сила мужского огня, полёт в объятиях любимого. Нет, между ними ничего постыдного, о чём молодые женщины рассказывают на роднике о первой, второй, третьей брачной ночи, не произошло. Муж сжал её в сильных, жгучих объятиях, тугими губами прильнул к её губам, лаская шею, груди, целуя живот, возбуждая в ней страсть, необъятный пламень любви. Горячими поцелуями он осыпал всё её тело, скользя губами вниз… вниз… И они слились в едином порыве…

Зухра неистово застонала, теряя силы, прижимаясь к нему сильней, так, что в его объятиях хрустели её позвонки. Возбуждённо хохотала, ставя губами раскалённые печати на его губы, прижимаясь к груди полыхающей огнём грудью… Вдруг от действия упругого существа, горячим колом задвигавшегося внизу живота, удивлённо раскрыла глаза. Ей стало трудно дышать, перехватило дыхание. Из её глаз брызнули искры. Он овладевал ею так страстно, что она, теряя разум, безумно кричала. Забыла, где находится, куда уплывает на волнах любви. Ощутила, как вместе с любимым они оторвались от земли, взлетели, полетели в тёплую пушистую прозрачность. Такой горячей, мягкой, ласковой была эта прозрачность, где ей захотелось остаться вместе с ним навсегда…

Раннее утро. Тагир собирается возвращаться к отаре. Иначе со старшим чабаном неприятностей не избежать. А Зухра, когда муж объявился поздно ночью, решила, что он окончательно вернулся домой. Стоило Тагиру рано утром заикнулся, что пора возвращаться в горы, она заплакала навзрыд. Бросилась перед ним на колени, умоляя:

– Супруг мой, ты что, не понимаешь, какие опасности подстерегают меня в твоё отсутствие? Когда в республике, районе неспокойно, леса кишат «лесными братьями», на кого меня собираешься оставлять?! Кто молодую жену, которая даже не привыкла к новому дому, в такую пору оставляет одну? Ты говорил, что младшего брата переведёшь из города в нашу школу… Если бы хоть он находился рядом, мне было бы спокойней… Супруг мой, до тебя не дошло, что меня, молодую, неопытную женщину, в этом огромном доме нельзя оставлять одну?! Ты хоть представляешь, в каком страхе я провожу тёмные ночи? В отцовском доме даже днём меня одну не оставляли! А ты?! Что, тормоза потерял?!

Муж ещё с вечера над их кроватью повесил кинжал, ружьё-двустволку. Сказал:

– Так тебе будет спокойней. В следующий раз научу стрелять из ружья, пользоваться кинжалом.

Какие бы утешительные слова он ни говорил супруге, она их не воспринимала.

– Супруг мой, милый, умоляю, бросай эту работу! Моё сердце чует беду. У меня складывается такое ощущение, словно чьё-то проклятие нависло над нами. Мы не ведаем, кто рядом с нами стоит, кто нам друг, а кто враг. Район, село кишат «змеями». Помни, ночью змеи не пользуются дверьми! Если ты немедленно не бросишь эту работу, с нами может что угодно случиться. Это мне поведала гадалка, которая недавно была у нас в селении. Как увидела меня на улице, так и запричитала: «Проклятие, страшное проклятие на вашей молодой семье… Я вижу, ты, молодая, с супругом в разлуке… Он хороший человек. Но вас окружают плохие люди, которые хотят вам навредить… Зови его, и немедленно переезжайте из этого селения!» Милый, умоляю, прислушайся к тому, что прорекла нам гадалка. Ты знаешь, я хорошая рукодельница, швея. Буду ткать ковры не покладая рук. От художников-заказчиков у меня нет отбоя. За один хороший ковёр-портрет мне платят очень приличные деньги. А такой портрет я спокойно заканчиваю за месяц. Плюс к тому в пределах десяти-пятнадцати тысяч в месяц мне ещё платят и за обучение учениц швейному мастерству. Я ещё и хороший дизайнер по женским костюмам. Заказами завалена на полгода вперёд! Только, когда я одна дома, у меня всё валится из рук. Я боюсь оставаться одна! Я всё время думаю о тебе, не могу забыть слова гадалки. Пожалуйста, не уходи! – Ещё пуще заплакала Зухра.

Но по глазам супруга, которые он печально отводил, поняла, что Тагир не бросит работу чабана. Не смея глядеть жене в глаза, с дрожью в голосе он проговорил:

– Милая, не бойся, тебе ничто не грозит, тебе некого опасаться! Не накручивай себя. Это всего лишь твои ночные страхи. Гадалки выворачивают кошельки таких мнительных женщин, как ты! Ради денег они и самого чёрта заколдуют. Кто из мужчин села осмелится тебя обидеть? Я тому голову оторву! «Лесные братья», просочившиеся в Дагестан из Чечни, – выдумки милиционеров-оборотней. Попрошу тётю, пока я в горах, чтобы она к тебе по ночам отправляла мою племянницу. Прошу, милая, потерпи чуточку, у нас всё уладится. Скоро я перейду на работу в офис, тогда мы заживём весело и счастливо. А такому здоровому бугаю, как я, жить на иждивении молодой супруги унизительно…

Тагир так и не смог её убедить. Сегодня они в первый раз после свадьбы поссорились. С тяжёлым сердцем он уходил в горы. Забрал с собой и своего скакуна.

Супруга напоследок выкрикнула ему вслед:

– Когда волки без присмотра оставляют логово, над их волчатами потешаются даже паршивые шакалы! Ладно. Поезжай так, – примирилась со своей участью, – как плавно течёт вода. Так же и возвращайся. Пока тебя нет, солнце будет моим знаменем, небо – моим шатром.

– Мир велик! – обернулся в седле муж. – Эти горы, что высятся над нами, всегда будут стоять отдельно. А любимые в самый неожиданный момент склонны приходить друг к другу! Жди! Скоро увидимся! – И ускакал, сверкая подкованными копытами коня.

Молодая супруга не теряла надежды, что любимый муж прислушается к голосу разума, бросит работу чабана и вернётся к ней. Но прошла осень, наступила зима, за ней пришла весна… а чабан не собирался уходить. Так минуло три года.

Студент-заочник оканчивал третий курс экономического факультета университета. Брат окончил школу-интернат. Поступил в столице в Дагестанский государственный университет. А Зухра не видела конца обещаниям супруга. По его словам, в отаре овец он держит более пятисот своих голов. Если оставит отару, их овец присвоит себе старший чабан или сдаст на мясокомбинат.

Так в ожидании прошло пять лет. Зухра уже не верила обещаниям мужа. Между ними пошли ссоры, обиды, придирки по любому поводу. Она перестала следить за своей внешностью.

В одну из ночей Зухра увидела сон. Какой-то мужчина, лица которого не разглядела, в кругу друзей восхвалял её красоту. Она проснулась, вся горя огнём. Встала, села перед зеркалом. Заглянула в него. Ужаснулась, сравнивая своё лицо до замужества с тем, что сегодня смотрело на неё в отражении. Оно постарело, осунулось, глаза потеряли былой огонь, живой блеск. Она располнела. На животе, боках образовались жировые складки. Бёдра портил целлюлит. Гусиная кожа на ногах.

Она так устала ждать Тагира, что теперь, когда он месяцами не приходил домой, это её особо не тревожило. Муж был занят то окотом, то перегоном отары овец, то другими делами агрофирмы. У него на всех хватало свободного времени, кроме жены. Однажды Зухра пришла к умозаключению: пусть муж со своими овцами катится ко всем чертям!

Теперь, когда муж возвращался домой, она молча, смотря поверх его головы и лениво зевая, собирала перед ним нехитрую закуску. Когда он заканчивал принимать пищу, без спросу убирала грязную посуду. Ставила термос с чаем, сахарницу, чашку с блюдцем и уходила доделывать свои дела. Когда ложились в супружескую постель, прикидываясь больной, не подпускала его к себе.

С некоторых пор, когда приходил муж, она стала укладывать его спать отдельно, в гостиной. Муж, перекусив и даже не успев помыться после дальней дороги, быстро засыпал в чистой мягкой постели. А Зухра в семейной комнате до утренней зари сидела за ковровым станком, горько оплакивая свою судьбу.

С некоторых пор Зухра стала отказывать мужу в супружеской близости. Бывало, что он настаивал, чтобы она выполняла свой супружеский долг… Она искала причины, чтобы не ложиться с ним в одну постель. А если он вынуждал её лечь с ним, близости не допускала.

В разговорах с друзьями Тагир не раз слышал, что после нескольких лет совместной жизни супруги охладевают друг к другу. Он пришёл к мысли, что со временем и их отношения вошли в привычную колею. А вот ссоры, возникавшие по любому поводу, стали его настораживать.

Отказы жены от выполнения супружеского долга, её частые женские болезни, головные боли сначала его особо не тревожили. Но когда и после шести лет совместной жизни она не стала матерью, Тагир задумался. Когда он затрагивал эту тему, она уклонялась от разговора. Тагир стал подозревать, что жена от него что-то скрывает. Изменяет? Что угодно, но измены жены даже в мыслях не допускал.

О своих сомнениях, тревогах Тагир поговорил с тётей. Она посоветовала:

– Отвези жену в районную поликлинику к гинекологу на обследование. Это не дело и после шести лет супружеской жизни не иметь детей. В крайнем случае, – заключила она, – отведи её к бабкам-знахаркам.

Глава шестая

Старший чабан до срыва голоса звал Тагира, а он, увлечённый своими думами, не слышал его, отключившись от внешнего мира. Тагиру казалось, что он спит, а к окликам старшего чабана парень давно привык. Только тогда, когда Мурад грубо дёрнул его за рукав, ругая бранными словами, стряхнул свои горькие думы.

Из грёз и мечтаний он возвратился к своим овцам. Печально огляделся. Рядом блеяли овцы, гавкали собаки. Невдалеке на холме сын старшего чабана играл на свирели. А на соседней стоянке устроили между собой потасовку доярки.

Он вернулся к реалиям жизни с противной её повторяемостью, жестокими правилами, требованиями, противостоянием, ненавистью, тяжёлым бытом. Тагиру стало так горько, что от безысходности он чуть не завопил. Перед глазами полыхало пламя, колышущееся над их супружеской постелью. Сердце больно кольнуло.

«Что это? Предупреждение или?..»

Было время, когда ему сутками не хотелось вставать с этой постели, нежась с любимой. Канули в прошлое ночные объятия, нежные поцелуи, трогательный шёпот её губ над его ухом. Работа чабана всё отняла у него: любимую, общение с друзьями за кувшином вина у речки. Его обманом толкнули в эту баранью жижу. И никто, чтобы вытащить из неё, ему руку помощи не подаёт. В этой смердящей жиже до него сгорел старший чабан, затем – его сын. Сейчас полыхает он. Он выгорел. У него в душе не осталось и искорки огня, чтобы зажечь себя, согреть жену. Опустело сердце, очерствела душа. В ушах стоит звон. Он ещё не тронулся с места, когда старший чабан, обзывая, поднял на него посох и в ярости чуть не сломал ему руку.

Сердце больно защемило. Уже который день оно подаёт ему сигналы бедствия. Сердце подсказывало: сегодня с ними что-то случится. С ним произойдёт то, что перевернёт всю его жизнь. И причиной всех перемен и бед в жизни станет жена, которая вдруг перестала его любить. Он только что понял: сегодня вечером отправится домой. И там всё выяснит…

К вечеру Тагир зарезал молодого барана, разделал мясо на шашлык, хинкал, упаковал в хурджины[4]. Припрятал их в пещере, расположенной у тропы, ведущей к дому. Вечером, когда пригнали отару с пастбища, не обращая внимания на окрики старшего чабана, подпоясался ремнём с кинжалом, сел на коня и направил его по тропе домой. За ним увязался и преданный пёс Арбас.

Мрачные мысли не покидали сердце. До Тагира наконец дошло, что при таком подвешенном состоянии, в каком он находится, жена может уйти от него. Она не только сильно изменилась, но и брезгливо отстраняет его от себя. Понял, что запахло жареным. Да и младший брат перестал приходить домой, даже на летние каникулы не приезжает. И деньги, высылаемые почтой старшим братом, возвращает обратно.

– Жена стала неуважительной ко мне, несдержанной на язык. – С некоторых пор у Тагира завелась привычка разговаривать с собой. – Как бы ей не вскружили голову! Кто?!

Заговорил внутренний голос:

– Сам тоже, гусь, хорош! Кто на третий день после женитьбы оставляет молодую жену одну – уходит чёрт знает куда?

Он становился всё мрачней.

– Ради неё же стараюсь! Чтобы она жила лучше всех, одевалась лучше всех, питалась лучше всех!

– Нет, ты лукавишь! Зухру никогда не прельщали материальные блага. Любовь, духовные богатства она всегда ставила выше материальных благ. За твою любовь, нежность готова была умереть.

– Голос, хотя бы ты не трави мне душу. Обещаю, сегодня всё переменится. Как только прибуду домой, искупаюсь, побреюсь, постригусь, переоденусь в лучший костюм. Посажу её в «Волгу» друга Аслана и отвезу в город. Поведу в самый лучший ресторан, пройдусь с ней по самым модным магазинам. Буду её всегда любить, носить на руках.

Голос:

– Ты так и не постиг глубины её сердца! Ей нужен огонь твоего сердца, а не твои базары, рестораны и тряпки!

– Ладно, Голос, отстань! Будет ей и огонь моего сердца, и моё сердце в её ладонях!

Глубокой ночью Тагир верхом прибыл в селение.

Скакуна привязал к плетёной ограде огорода, настороженно оглянулся. Насторожился и пёс, чуя чужие запахи в своём дворе. Ворота не заперты. Хозяин замер. Беззвучно прокрался во двор. Дома не было огней, только слабый свет ночника пробивался из спальни. Он стоял в середине двора. Рядом в ожидании ощетинился пёс. Тагир напрягся. По спине пробежали мурашки. Двор, его обстановка, этот слабый свет в их спальне – всё в один голос кричало: «Она там не одна!»

Осматриваясь у порога дома, заметил чужие мужские туфли. Чуть не выругался. Недавно он подарил на день рождения такие туфли своему другу Аслану. Других таких туфель в селении больше ни у кого не было. Не потому, что они дорогие, а потому что в Дербенте в единственном экземпляре приобрёл их в магазине финских товаров. Тагир весь взмок. В горле пересохло, душа ушла в пятки. Брезгливо двумя пальцами приподнял туфли. Да, почти не ношенные туфли, пахнущие фабричной краской. Голова пошла кругом, в глазах потемнело. Схватился за рукоять кинжала.

«Аслан? А что посреди ночи он у меня дома делает?!»

Ему на память пришли слова жены: «Мы не ведаем, кто нам друг, а кто враг. Район, село кишат ползучими “змеями”… Ночью змеи не пользуются дверьми!..»

«Выходит, всё это время Аслан, мой лучший друг, “окучивал” мою жену? Не он ли причина всех наших семейных бед?!»

Хозяин впервые в жизни не знал, находясь у порога своего дома, как в него войти. Что делать – ворваться в дом, зарезать обоих? Или плюнуть на блудливую жену, возвратиться назад к своей отаре? В ярости он не соображал, что делает. Униженный, растерянный, растоптанный женой, он выбежал со двора. Очнулся далеко на тропе, ведущей в горы. За ним увязался пёс, скакуна второпях забыл привязанным к ограде. Поругал себя за душевную слабость, хватаясь за рукоятку кинжала, поспешил обратно.

– Убью ублюдков!.. Зарежу, как барашков! – скрежетал зубами. – Эти оборотни, потерявшие стыд, опозорили меня, осквернили мой очаг. За это они должны дорого поплатиться!

Окольными путями Тагир крался к себе в дом. Он знал, что окно одной из комнат на первом этаже, которое выходит на задний двор, никогда не закрывается. Через него проник внутрь. Хотя дома было темно, Тагир неплохо ориентировался в нём вслепую. На первом этаже царила мёртвая тишина. Эту тишину нарушало только биение сердца и его шумное дыхание. Ощупью поднялся по лестнице. Привыкнув к темноте, стал видеть лучше.

Все двери на втором этаже, кроме спальни, были закрыты. Из спальни в прихожую пробивался слабый свет ночной лампы. Тагир на носочках подкрался к дверям. Не хотелось верить, что жена в его супружеской постели изменяет с другом Асланом. Но от того, что он увидел в спальне, чуть сердце не разорвалось. В его постели жена лежала в объятиях мужчины. Шёпот их губ иногда прерывало чмоканье поцелуев, затем следовал страстный смешок одного из любовников. С оголённым кинжалом он застыл. Мгновение – и блудник с блудницей будут лежать перед ним, захлёбываясь кровью. Но в последнее мгновение его что-то остановило. Показалось, что услышал голос сверху: «Усмири свой гнев, убить их всегда успеешь. Будь благоразумен, цени время, оно работает на тебя».

– Аслан, мой царь! Царь всех зверей, как ты хорош! – шептала она. – Как ты горяч! Ты – мой бальзам! Ты – мой родник в бескрайней пустыне! Как я, глупышка, тогда могла отказать тебе? Поцелуй меня!

Он услышал: «Чмок, чмок, чмок».

– Поцелуй ещё сильней… – сладко постанывала под ним.

Тагир увидел, как Аслан смачно присосался к губам его жены…

Муж сходил с ума. Ради этой блудливой женщины он терпит зной обжигающего солнца, дожди, трескучие морозы. А она променяла его на продажного друга. Сердце преданного мужа разрывалось на части. Он не вытерпит позора. Этих самца и самку он жестоко накажет.

«Оказывается, “мой друг”, пока меня не было дома, времени даром не терял. Выкорчёвывал сорняки в “огороде моей жены”». Рука с оголённым кинжалом зависла в воздухе. Перед ударом возмездия его что-то сдерживало. Догадался что. Смерть от благородного металла для этих прелюбодеев слишком почётна. Они должны понести другое наказание.

Неожиданно штора, висящая перед дверьми спальни, оборвалась и упала на пол. В последнюю секунду Тагир успел отскочить в тень. Взгляд его затуманился. Голова не слушалась. Он трясся, еле сдерживался. Шагнул назад, не помня себя.

– Месть! Месть! Месть! – шептал, затыкая уши пальцами.

– Месть! Месть! Месть! – замирало в груди сердце.

– Месть! Месть! Месть! – кипела кровь…

«Нет, лёгкой смерти не дождётесь!.. Я вам придумаю такую смерть, от которой загрохочут горы. Загремят небеса. Воды в реках закипят зимой!»

Надо убираться. Неслышно сполз с лестницы на первый этаж. Вылез через окно во двор. Вскочил на скакуна и пустился в сторону гор.

Пришёл в себя, когда оставил родное селение далеко позади.

– Случилось то, что неминуемо должно было случиться! – пришёл к тяжкому заключению. – Ведь ещё в первые дни замужества гадалка увидела в сердце продажной женщины злокачественную опухоль. Она предупредила жену об угрозе, нависшей над нами. Но та не услышала, не осознала. Зато, предательница, я сделаю так, чтобы твои стоны, мольбы о помощи услышал весь мир!

К тому времени, когда добрался до стоянки чабанов, план его возмездия созрел.

Глава седьмая

На территории летних отгонных пастбищ в сотни, тысячи квадратных километров не встретишь ни души, не считая трёх-четырёх стоянок пастухов, чабанов. А старший чабан Мурад умудрялся почти каждый день употреблять спиртное. Он не просто пил, а упивался до умопомрачения, до чёртиков, которые с ним на пару пели, танцевали.

Тагир давно знал о пристрастии старшего чабана к алкоголю. В этот раз для дела ему надо было знать, где он спиртное достаёт. Если не разузнает, тогда придётся отправиться за алкоголем в село.

Мурад вторую неделю не просыхал. Работу забросил. По утрам его мучил сушняк, он искал любой повод, чтобы пойти «подлечиться». Сегодня старший чабан тоже вернулся в домик. Тагир, предупредив Ахмеда, последовал за ним.

Он ещё издали услышал, как веселятся в их чабанском домике.

«Сегодня Мурад снова нашёл себе собутыльника. Интересно, кто же твой собутыльник? Не даргинец ли с соседнего стойбища?»

Он уверенно вошёл в дом. Каково же было его удивление, когда он застал старшего чабана одного в обнимку с трёхлитровым баллоном.

– А-а-а, Та-а-аги-и-ир… Та-а-аги-и-ир!.. Чёртов сын… Я знал, что за мной следишь… Раз припёрся, иди присоединяйся… Прими на грудь стакан райского напитка!..

Мурад сунул ему в руку стакан с какой-то пахучей жидкостью. Тагир отказался, но старший чабан стал настаивать:

– Нет, чертёнок, на этот раз ты от меня просто так не отвертишься! Заодно и поговорим начистоту… – и плеснул себе в стакан из большой эмалированной кружки содержимое, пахнущее травами и ягодами. Чокнулся с Тагиром, выпил.

– Я давно за тобой наблюдаю… Хитёр ты, брат, хитёр… Но не я тебя, а ты меня засту-у-укал… Ладно, хрен с тобой… Я на тебя не зол… Только выпей со мной, раздели моё горе… Хороша наливка, душу согревает, как соседская баба… Не бойся, не отравишься… Экологически чистый продукт, настоянный на травах, пропущенный через «змейку Насреддина». А трава – мой секрет… Сильная вещь… Один стебелёк слона с ног свалит…

Когда старший чабан промямлил про «соседскую бабу», Тагир на него чуть не набросился. А Мурад, не замечая состояния своего помощника, продолжал нести пьяную чушь:

– Только тебе откроюсь, су…ин сын, что я давно навещаю соседку, вдовушку Маркизат. Знал бы ты, какая она знойная… Не чета твоей бабе: не так обнимешь – переломаешь пополам!

Тагир облегчённо вздохнул: «Тьфу, чёрт, пронесло! Я этому алкашу чуть кишки не выпустил! Слава богу, что он про мою жену… ничего не знает».

Когда вспомнил Зухру, на глазах выступили слёзы. Залпом выпил содержимое стакана. Затем стаканы, полные до краёв, подряд поднимал ещё три раза. Почувствовал, как крепкий напиток стал обжигать нутро. Сам налил себе, выпил четвёртый стакан. Через некоторое время с сердца сдуло грозовые тучи. Все трудности, образовавшиеся вокруг, стали казаться не такими уж сложными.

«Крепкая штука, пропущенная через “змейку Насреддина”… Как он в этой глуши умудряется перегонять спиртное?»

Дядя Мурад, когда содержимое кружки закончилось, забыв про начатый баллон, на коленях подполз к сундуку. Приоткрыл крышку и достал непочатую трёхлитровую банку со спиртным.

– Тагир, собачий сын, клянусь богом, я тебя люблю как своего сына-а-а… Пока ты со мной, с твоей головы волосок не упадёт!.. Будем пить, кайфовать… Пусть будет пусто нашему ген… генеральному-у-у дир… дир-ректору-у-у. Тьфу, чёрт, что за непонятное слово? Назвался бы директором колхоза, совхоза… А тут этот пузан до каких высот допрыгался! Как бы с этой высоты головой вниз не скатился… В этом медвежьем уголке, – обхватил банку двумя руками, – где даже волки дохнут от тоски, без такого «друга» сам волком завоешь!

Падая на бок, Мурад выронил банку на руки напарника. Тагир отложил наливку в сторону. Она ему скоро пригодится. Под руку старшего чабана сунул открытую банку. Перед его глазами вновь встал образ жены в объятиях Аслана. Глаза налились кровью.

«…Мы не ведаем, кто нам друг, а кто враг… Район, село кишат ползучими “змеями”… Змеи по ночам не пользуются дверьми». Тагир заскрежетал зубами: «Вот какой змей каждый вечер заползает в мой дом, искушая мою жену!»

Перед его мысленным взором предстала небольшая пещера, где обитала семья гюрз. Когда бывало жутко на душе, он часто её посещал. Первое время змеиная пара, защищая своих детёнышей, с шипением кидалась на него. Но со временем он их приручил. Каждый раз оставлял у входа в пещеру миску с овечьим молоком. За ночь она опустошалась. На другой день вновь наполнял миску молоком. Так змеиная пара привыкла к нему. Он знал, как выманить этих змей из логова, как их рассердить. Это очень просто. Убьёт на их глазах детёнышей. Тогда осиротевшие родители всю свою злость выместят на обидчике… Только как из пригретой ими берлоги выманить пару змей с человеческими головами? Тоже что-нибудь придумает. Заманит предателей в горы. Дурманящим напитком из «змейки Насреддина» напоит Аслана. Он охоч до спиртного. Ради выпивки и хорошей закуски этот ублюдок куда угодно пойдёт.

Когда старший чабан вышел по малой нужде наружу, Тагир отомкнул навесной замок сундука проволокой. В спичечный коробок пересыпал три щепотки дурманящей травки. Припрятал и трёхлитровую банку с наливкой. Когда выманит Аслана в горы, добавит в его стакан со спиртным щепотку дурманящей травы. И тот заснёт. Тогда змеи из мешка сделают то, что он задумал…

Из открытой банки Тагир отлил в кружку очередную порцию спиртного, а вторую банку тоже припрятал у себя за раскладушкой.

– Та-а-аги-и-ир! Та-а-аги-и-ир! Ура! – Совсем пьяный, в домик ввалился старший чабан. – Разливай спиртное по стаканам… Бу… будем пить!.. Нет… нет… тсс… – Мурад предостерегающе приложил палец губам. – Ты не знаешь, сперва в кружку надо добавлять щепотку травы… Только чуточку… При передозировке пахучей травы от двух-трёх глотков и верблюд свалится с ног…

Тагир заулыбался. Старшему чабану показалось, что напарник не верит. Он достал из сундука свёрток с толчёной пахучей травой, щепотку бросил в стакан и выпил. Тагир не успел оглянуться, как Мурад упал на бок и захрапел.

Когда отец стал выпивать, Ахмед сдружился с Тагиром. Он понял, что с ним можно не только дружить, но и доверяться ему. У них появились свои секреты. Теперь он Тагиру ни в чём не отказывал.

Тагир предупредил Ахмеда: ему из-за брата надо срочно выехать в столицу. И раньше чем через четыре дня он не возвратится. Для жены в хурджины положил несколько головок овечьего сыра, банку сметаны. Мясо для задуманного дела, банки со спиртным спрятал в одном из подземных гротов, где и летом не таял лёд.

Запасную лошадь пристегнул к седлу своего коня. Двинулся в село. Наступал вечер. По пути заглянул в тайник, где хранил вещи, а порой и продукты. Подошёл и к мешку из телячьей кожи с шевелящимися там существами. Ткнул палкой. Змеи злобно зашипели. Этот мешок тоже пристегнул к седлу.

К сумеркам поднялся туман. В метре ничего не было видно. На половине пути был вынужден переночевать в одной из пещер, где обычно чабаны останавливались в непогоду. К восходу солнца добрался домой. Когда ступил во двор, жена с ведром выходила на дойку.

Тагир весело поздоровался с ней, обнял, поцеловал в щёку.

– А я, дорогая, прискакал по твоей просьбе. Собирайся в горы за конским щавелём.

Снял с луки седла хурджины. Из них в тамбур стал выкладывать головки овечьего сыра, сметану, мясо…

– Это тебе, – посмотрел поверх её головы.

Когда муж заговорил о поездке в горы, Зухра изменилась в лице. По поменявшемуся настроению было понятно, что в горы ей не хочется. Тагир притворился, что не заметил недовольства жены:

– Милая, готовься, иначе будет поздно. Завтра мы перегоняем отару овец туда, где растёт конский щавель. Запоздаем, овцы всё потравят… – Краем глаза следил за её реакцией. – Моему другу Аслану тоже решил сделать хороший подарок… Он любит охотиться на диких кур. Так вот, я заприметил берёзовую рощу, где гнездится целая колония.

При упоминании Аслана веки жены дрогнули, алая краска поплыла по лицу. Она отвернулась, чтобы муж не заметил, как на это имя отреагировали её глаза.

– Если не хочешь, чтобы с нами был Аслан, могу позвать его и в другой раз. – Тагир ждал, что ответит жена.

– Нет, почему же? Аслан – твой друг. Зови, если хочешь…

«Всё, блудница, попалась. – Тагир еле сдерживался, чтобы не влепить ей пощёчину. – Глянь, какого аспида у себя на груди пригревал! Ничего, возмездие не за горами! Недолго осталось вам смеяться над моей честью, честью морского офицера!» – с трудом гасил в сердце ярость.

Аслан обрадовался приглашению друга. Он был уверен, что сосед о его тайной связи с женой ничего не знает. Быстро собрался, оседлал коня. С ружьём и патронташем он поджидал супругов у их ворот. Верхом умчали в горы.

Когда добрались на намеченное место, часы показывали десять утра. Солнце беспощадно палило. Зухра спешилась, укрылась в тени берёзы. Её мучила жажда. Тагир выбрал место для пикника недалеко от своего тайника, под огромной берёзой, рядом с родником. А невдалеке протекал один из притоков реки Рубас. Мужчины решили слегка перекусить, выпить. Затем они отправятся отстреливать диких кур. А Зухра недалеко от стоянки соберёт конского щавеля.

Жена, хоть и устала с дальней дороги, была в хорошем расположении духа. Отдышалась, спустилась к роднику, освежила лицо, руки, ноги, утолила жажду.

Мужчины разожгли костёр, вскипятили чай. Поставили на угли первую партию шашлыка из баранины. Сели, перекусили. После завтрака Тагир отвёл жену на место, где рос конский щавель. Вернулся обратно. И, прихватив ружья, они отправились с Асланом в берёзовую рощу.

Первые же выстрелы Тагира дуплетом оказались удачными: сбил с веток берёзы двух увлёкшихся состязанием петухов. Предупредил Аслана: пока он охотится, пойдёт подготовится к пикнику. Достал из тайника всё необходимое: мясо, банки с наливкой, сыр, другие продукты.

Через час с дальнего конца рощи дуплетом раздались выстрелы, через некоторое время – ещё и ещё. Вскоре с тремя петухами на ремне возвратился довольный Аслан.

Спустя полчаса вернулась и Зухра с полным мешком конского щавеля. К её приходу на скатерти, расстеленной у родника, мужем всё было разложено. В казане томилось жаркое, рядом готовился чабанский хинкал, на углях жарился шашлык. В лунке, вырытой на дне родника, остывала минеральная вода, пиво, а в трёхлитровом баллоне охлаждалась наливка «Змейка Насреддина».

Мужчины пропустили по одной чарке, закусив горячим жарким. Аслану наливка понравилась:

– Мне никогда не приходилось пробовать такую вкусную и крепкую наливку. И пьётся хорошо, и согревает душу.

– В точку попал, брат! – поддержал Тагир.

Друзья пропустили ещё по одной чарке. Аслан так растрогался, что включил магнитофон и пустился в пляс перед семейной парой. А Зухра, как только Аслан вышел на танец, встала и скрылась за берёзами. Как бы он под хмельком не пригласил её перед мужем на танец!

«В танце тебе не хватает напарницы! – язвительно усмехнулся оскорблённый муж. – Не торопись, дружище, вскоре с тобой в танце живота задом потрясёт и напарница!»

А Зухра ополоснулась в речке, освежилась после сбора конского щавеля, переоделась. Вернулась вся сияющая.

«Искупалась? Хорошо. Перед Всевышним предстанешь чистой», – сузились зрачки мужа.

Заулыбался, усаживая жену рядом с собой. Наполнил чарки, передал жене минеральной воды, попросил минутку внимания:

– Аслан, друг мой, – из рук в руки передал чарку с содержимым, – выпьем за природу, за её прелесть. За то, что она людей, делающих добро и приносящих им горе, одинаково терпит на своей спине. Будь здоров!

Зухра метнула на мужа подозрительный взгляд. Что-то он заговорил загадками. К чему бы это?

Мужчины чокнулись, выпили залпом. Закусили жареным мясом. К этому времени подоспела первая партия шашлыка. Тагир поставил на угли вторую, разлил спиртное.

– Выпьем за удачную охоту на диких кур! Всё-таки мой улов оказался богаче – три петуха! – Аслан горделиво глянул на друга, выпивая до дна.

Зухра что-то заподозрила. Муж с утра вёл себя как-то загадочно. К чему бы это? В её глазах появилась тревога. Она ела мясо, улыбаясь своим мыслям. Задумавшись, становилась печальной. Муж знал почему.

После купания в реке, горячего чая, куда муж подлил спиртного и добавил щепотку дурманящей травы, щёки Зухры разрумянились, глаза засияли. Аслан не сводил с неё очарованного взгляда. Муж всё замечал, всё фиксировал.

«Переоделась, искупалась, надушилась. Всё ради любовника». – Под навесом густых ресниц он прятал наливающиеся кровью глаза. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, разлил по чаркам наливку, а жене в кружку – натурального гранатового сока, который она любила.

Тагир стал дружелюбно разглагольствовать:

– Чтобы удовлетворить капризы любимой жены, дорогой Аслан, мы, мужчины, готовы делать любые глупости. Пока сам не попал в паутину, расставленную любимой, не верил рассказам о магическом действии женских чар. Верь, Аслан, в глазах любимой таится такая магия! Жена пожелала, чтобы я отвёз за конским щавелём. Вот она сидит у подножия Джуфдага, пробует шашлык из дичи! Если моя любимая потребует, чтобы на руках поднял её на вершину Джуфдага, исполню волю! Если моя любимая попросит, чтобы я с вершины горы вместе с ней сбросился в пропасть, глазом не моргну, сброшусь! – Плечом прижался к жене, поцеловал в щёчку.

Зухра недовольно вспыхнула:

– Отстань! Как тебе не совестно? Здесь кроме тебя есть ещё люди! Глядите на этого хвастуна! Сначала научись вести себя в приличном обществе! – Возмущённо вырывалась из его объятий.

«Приличное общество?» – рассмеялся в душе муж.

– Аслан, – улыбнулся Тагир, – не посторонний человек, а мой друг.

Он не переставал прикалываться над женой. Как пушинку приподнял на руки, смачно целуя в губы. Зухру так возмутило поведение мужа, что от обиды она чуть не расплакалась. Он опустил её.

– Аслан, давай поднимем два тоста: первый тост – за Адама и Еву, второй тост – за Еву и её соперницу Лилит. Как просуществовал бы Адам без Евы, а Ева – без Лилит? А мы? Мы с тобой стали бы тузиками без наших жён, без их слёз, капризов, скрытых женских игр, интриг…

Что-то туманно заговорил сегодня друг Тагир. У Аслана глоток спиртного застрял в горле. Он закашлялся. С тревогой переводил покрасневшие от кашля глаза то на друга, то на его жену. Упорно отводил взгляд от прямого и требовательного взгляда соседа. В него закрался страх: «Неужели догадывается?»

Аслан знал взрывной и мстительный характер своего школьного друга. К тому же он морской офицер – профессиональный убийца. Видел, как тренируется по утрам у себя во дворе. Одним ударом кулака завалит быка. Отвернулся, раскурил сигарету, сделал две затяжки, отмахиваясь от табачного дыма.

Зухра тоже была встревожена двусмысленными словами, намёками мужа. Делала Аслану знаки глазами, чтобы успокоился, взял себя в руки. Сколько ни старались, их взгляды, ужимки, жесты не оставались не замеченными оскорблённым мужем. От его наблюдательного взора не скрывалась ни одна мелочь. Тагир вёл себя как ловкий игрок за карточным столом, который одновременно продолжает свою игру, заглядывает в чужие карты и успевает прятать в рукав карты, мешающие выиграть. Он бесконечно шутил, балагурил, успевал выливать через плечо содержимое своей чарки, подливать пьянеющему другу новую порцию спиртного, контролировать застолье.

Зухра была почти уверена, что муж заподозрил её в измене. Хорошо знала его. Не зря он их выманил в такую даль. Не зря тревожится её сердце. Она подозревала мужа с той минуты, когда он, зная пристрастие Аслана к спиртным напиткам, стал подливать ему в чарку одну порцию за другой. Чуяла, что на этом пикнике может случиться что-то страшное. Аслан, застигнутый врасплох, вместо того чтобы остановиться, стал пить без тормозов. Она пила только чай, налитый своими руками. Но муж загодя и в чай успел добавить щепотку дурманящей травы.

Аслан перестал реагировать на знаки, подаваемые ею. Одно время Зухра в панике потеряла всякую осторожность. Перед мужем, пренебрегая приличиями замужней женщины, стала подавать Аслану откровенные сигналы, чтобы перестал пить. Она догадывалась, что приговорён не только сосед.

Неожиданно у неё закружилась голова. Перед глазами поплыли поляна, берёза, мангал с шашлыком. Лица мужа и Аслана расплылись. Пожаловавшись на головную боль, она привстала, но не удержалась на ногах.

– Голова… голова раскалывается, – еле выговорив, свалилась на бок.

– Зухра, что с тобой? – Аслан, позабыв, где находится, вскочил, но упал на бок и больше не встал.

Довольный, Тагир рассмеялся, сопровождая его падение свистом:

– За моей спиной, голубки, чего только не придумывали, чтобы уединиться. Теперь я дам вам возможность поворковать вместе. И надолго! Для удобства вам предоставлена комфортабельная хата, – и захихикал.

Он раздел жену и Аслана догола. Спинами друг к другу привязал их к стволу берёзы…

Зухра очнулась оттого, что кто-то обливал её ледяной водой. Приоткрыла глаза, не соображая, где находится, что с ней стало. Увидела себя совершенно нагой. И почувствовала, что привязана спиной к стволу дерева. Перед ней, ехидно улыбаясь, стоял муж. Вдруг вспомнила всё.

– Ты, жена, за дискомфорт не осуждай меня. И не напрягайся – зря не трать силы. Они тебе через несколько минут очень пригодятся. Лучше оглянись вокруг, посмотри, какой приём я устроил твоему «утешителю».

Обернулась. Прикрыла глаза. Аслан, как и она, раздетый, спиной к ней был привязан к стволу берёзы. Поняла: они мужем приговорены.

– Муж, знаю, ты нас приговорил к смерти. Я её заслуживаю. От тебя пощады не жду… – запинаясь, выдавливала из себя слова. – Понимая, что ты меня любил, попрошу об одном одолжении. Убей меня, долго не мучая!.. – В уголках её глаз заблестели слёзы. – Я готова. Прости, ты был лучшим мужем. А я не сумела тебя до конца оценить. Видимо, судьба у меня такая.

– Дорогая, не торопи время. Всё свершится в свой час!

Тагир достал из кармана плоскую бутылку с коньяком, отвинтил пробку и отхлебнул два-три глотка. Он был выпившим, но хорошо держался на ногах. Закрутил пробку, бутылочку засунул в карман.

– Обрати внимание на кожаный мешок, висящий на ветке. – Зухра повернула голову. – Глянь правее… Да, там! – рассмеялся Тагир. – В этом мешке колышутся длинные гибкие существа, которые приползли из ада. Они приползли, любимая, за твоей продажной душой и душой этого иуды! – головой указал на Аслана. – Эти твари нетерпеливо ждут часа расплаты. Они такие холодные, скользкие, с чёрными немигающими глазками, плоскими головами, мерзкими раздвоенными языками… Не бойся, что они страшные… Зато какие забавные… Настанет час, и они приползут к тебе, к нему, приподняв головы, шипя, шевеля языками. В мгновение ока, целясь, замрут перед вами, гипнотизируя… Неожиданный бросок – и в вас вонзится всего лишь по две пары тонких, как иголки, клыков… И вы унесётесь в подземелье… Эти бестии со вчерашнего дня очень озлоблены! На их глазах я убил детёнышей. Они жаждут мести. Им без разницы, на кого нападать, кого лишать жизни. Как только увидят вас, решат, что это вы убили их детёнышей. Гюрза – одна из самых свирепых змей, с какой когда-либо встречался человек! А когда они нападают парой, перед их всепоглощающей яростью беспомощны даже самые страшные силы! – Он бросил презрительный взгляд на лежащего перед ним Аслана и нервно засмеялся.

Тагир отправился с казаном к роднику, наполнил его, вернулся и брызнул воды в лицо Аслану.

Тот очнулся, сделал резкое движение, чтобы встать, но не получилось. Он оказался привязанным к стволу берёзы. С похмелья ещё не соображал, что происходит.

Тагир весело подмигнул ему:

– Скажи, друг, ведь правда классный отдых с аттракционом я вам придумал? Автором проекта «Змеи гипнотизируют мою любимую и друга» является твой покорный слуга! – и сделал реверанс. – Согласись, ведь я дорожу своим «другом»? Если у кого есть друг, то должен быть похожим на моего!

У Аслана с похмелья страшно болела голова. Во рту пересохло. Язык прилип к гортани. Пока он толком ничего не соображал. Думал, что друг продолжает придумывать новые игры для развлечения. Тут он почувствовал за спиной шевеление. Обернулся, увидел Зухру без одежды, к нему спиной привязанную к стволу.

– Что, брат Аслан, больная голова плохо соображает? Сейчас подлечим. Ты перед Азраилем должен предстать в своём уме.

Слил из кружки полстакана спиртного, одной рукой запрокинул голову Аслану, а другой влил в его зев содержимое.

Не прошло и минуты, как Аслан отрезвел. Теперь он начал понимать, какая угроза нависла над ним от вероломного друга.

– Эй, ненормальный, а ну немедленно развяжи нас! Ты не соображаешь, что за такие игры надолго загремишь за решётку!

– Конечно, друг, соображаю, ещё как соображаю! Но я должен убедиться, что твои медвежьи лапы ни в этой, ни в другой жизни больше не коснутся тела моей жены. Мне хотелось войти в твоё положение. Но увидел, что каждый из нас к дружбе, чести, достоинству мужчины относится по-своему… Прости, друг, за прямолинейный подход к вам. Жизнь чабана отучила меня от тонкого, светского обхождения с господами.

Тагир потянулся к мешку, висевшему на сучке берёзы. Снял его, осторожно развязал. И бросил между женой и Асланом.

Из мешка, шипя, раздражаясь, высунулись две плоские змеиные головы. Шевеля раздвоенными языками, змеи стремительно выскользнули в траву. Высовывая из маленьких красивых ртов разветвлённые язычки, тыча ими воздух, вновь зашипели. Чуть приподняли головы над травой, устремились туда, откуда раздавались крики о помощи. Пара змей нацелилась на врагов, которые убили их детёнышей. На мгновение замерли перед решительной атакой, извиваясь, переплетаясь кольцами, гипнотизирую врагов. А потом выпрямились, сверкая разноцветной чешуёй, и как по команде поползли на врагов…

Чтобы не слышать диких воплей жены и Аслана, Тагир убежал далеко в лес. Вернулся спустя полчаса.

Там, где произошла драма, царила гробовая тишина. Он ещё издали увидел, как жена и Аслан, неестественно уронив головы на грудь, вытянулись. Но поразил его не их неестественный вид, а вид змей. Одна змея, свернувшись кольцами, лежала у жены на груди, другая – у Аслана на животе.

У него мстительно заискрились глаза. Подошёл к жертвам. Змеи зашипели, готовясь к атаке. Тагир рогатиной сбросил с покойников змей, злобных, шипящих, жаждущих ещё крови. Закинул их палкой в мешок, завязал горловину. Отвязал от ствола берёзы тело жены, не успевшее остыть. Разостлал бурку, уложил её на спину, повернув голову в сторону Мекки. Встал перед женой на колени. Она, даже мёртвая, была ангельски хороша. Её по-детски припухлые губы невинно улыбались. Они были приоткрыты, словно Зухра перед смертью хотела сказать мужу что-то такое, что не осмелилась произнести при жизни. Склонился над ней, поцеловал в губы.

– Прости меня, милая. Я попытался предостеречь тебя от продажных языков. Но не сумел оградить от предательского удара единственного друга. Прости, если можешь… Я не смог уберечь тебя… Ты была хорошей женой, я – не стоящим тебя мужем…

Зарыдал. Из глаз ручьями потекли слёзы. Встал, подошёл к мешку со змеями, агрессивно зашипевшими на него. Дрожащими, ничего не чувствующими пальцами развязал мешок. Ударил по нему ладошкой, чтобы разозлить змей. Вывалил их на грудь жены, лёг сверху, прижавшись к ней грудью…

Осиротевшая мать-гюрза после отмщения торжествующе глядела на своего напарника, словно спрашивая: «Насытился ли, супруг мой, возмездием? Доволен ли ты проделанной нами работой?» Змей подполз к напарнице, лежащей на спине Тагира. Он довольно обвился вокруг неё, осыпая её голову поцелуями. По настроению напарника змея заключила, что он удовлетворён своей местью за убитых детёнышей.

Мать-гюрза сползла с застывших тел врагов. Маня за собой напарника, уползла под серый камень с небольшим лазом. Там она наметила своё новое логово. Там они продлят свой змеиный род.

Такими красивыми были их ядоносные головки! Такими яркими были их сверкающие, как росинки, глаза! Такими загадочными были шипение и их чёрные раздвоенные языки.

2011 год

Клык Зары

(повесть)

Вместо предисловия

Мураду эту историю в поезде Баку – Москва рассказала Зара, случайная попутчица.

В годы Великой Отечественной войны Зара была связной между Центром и партизанами, окопавшимися в тылу немецких фашистов. Она с шестимесячным ребёнком и матерью оказалась на хуторе, оккупированном немецкими фашистами. Кто-то из своих предал Зару, и она попала в плен к немецкой полевой жандармерии, стала пленницей шефа этой жандармерии. Чтобы спасти жизнь грудному ребёнку, матери и мужу, которые из-за неё попали в концлагерь, Зара была вынуждена подчиниться шефу, терпеть его ухаживания и домогательства.

Когда в плену у шефа полевой жандармерии стало совсем невыносимо, Зара застрелила его вместе с домашней овчаркой. За казнь высокопоставленного немецкого офицера Зару посадили в карцер концлагеря. Фашисты собирались её казнить.

Зару и её ребёнка вместе с военнопленными из концлагеря жандармерия вывезла за город. На глазах матери фашисты сперва убили ребёнка. Затем его отрезанную голову засунули в распоротый живот живого мужа и зашили. После фашисты живьём закопали Зару с другими советскими военнопленными, на поверхности земли незакопанными оставив бритые под машинку головы. На головы натравили стаю волков из вольера.

Зара чудом осталась в живых. Сумев освободить одну руку, она ухватилась за ногу вожака волчьей стаи, который терзал её. Волк рывком выдернул её из ямы.

Подоспевшие партизаны спасли её и многих заживо похороненных узников концлагеря.

Поезд Баку – Москва по расписанию остановился на пять минут в Дербенте. Прокурор Мурад Рамазанов, отправлявшийся в командировку в Москву, успел заскочить в последний вагон, когда состав уже тронулся с места. Поезд, издав протяжный гудок, набирая скорость, отправился по заданному маршруту.

Прокурор с саквояжем в руках по узкому коридору вагона пробирался в своё купе. Дверь в купе была приоткрыта. Вошёл. Два места с одного бока были заняты молодыми пассажирами, парнем и девушкой. Прокурор поздоровался, направился к своей полке на нижнем ярусе. Уложил поклажу, доброжелательно разглядывая своих спутников, которые встретили его как-то угрюмо.

Парень в майке и спортивных брюках недовольно повернулся к стенке на верхней полке. А девушка, вероятно его приятельница, прикрыв лицо книжкой, растянулась на нижней.

В купе веяло устоявшимся напряжением. Заденешь воздух чем-либо острым – взорвётся. Вероятно, до прихода Мурада между молодыми и их соседкой, которая стояла в коридоре недалеко от купе, произошёл некий инцидент, в связи с чем и нового пассажира встретили недружелюбно. Мурад спиной ощущал холодок, исходящий от соседей.

Из своего угла он ещё раз бросил на них изучающий взгляд. Девушка, встретившись с ним взглядом, смущённо потупила глаза. Она была одета в облегающий спортивный костюм синего цвета, отчего смотрелась моложе своих лет. Мужчина на верхней полке тоже полулежал в спортивном костюме.

Скрипнула дверь вагона. Девушка затряслась. Она с головой юркнула под простыню, оттуда одним глазом с ужасом наблюдая за дверью. В купе установилось тревожное молчание, какое обычно возникает в помещении, когда ожидают появления опасного, нежелательного человека.

Девушка, трясясь, шёпотом заговорила со своим спутником. По реакции парня Мурад понял, что он с ней в чём-то не согласен. Наконец, вероятно, она сумела убедить его. Парень согласно кивнул ей.

Новый пассажир собирался укладываться на своё место, но оно оказалось занято – там лежал красный женский жакет. Девушка неестественно закашляла в кулак, вероятно пытаясь привлечь к себе внимание нового пассажира. Он взглянул на неё.

Парень, опасливо глядя на дверь купе, запинаясь, произнёс:

– Гражданин… м-м-м… дружище… Пока тот монстр с двумя лицами, что стоит в коридоре, не пришёл, хочу вас предупредить: укладывайтесь на верхней полке… На вашем месте расположилась она… Она очень опасна… Может навредить…

Пассажир улыбнулся:

– Кто осмелится навредить прокурору? Дышите ровно. С этого мгновения вы находитесь под моей прокурорской защитой. Против монстра, если таковой есть, – шутливо добавил, – мы найдём монстра пострашнее…

– Гражданин прокурор, – тряслись губы девушки, – прошу нас понять правильно! Парень – мой жених. Мы не шутим, оба находимся в здравом уме. Уверяем вас, наша спутница опасна. Мне кажется, вам будет намного безопаснее, если послушаетесь нашего совета.

Молодые люди говорили шёпотом, опасливо бросая на дверь купе взгляды. Они не на шутку были напуганы. Пассажир с улыбкой на губах выслушал их страхи. Недовольные его поведением молодые люди взяли с полок книги и, раскрыв, уткнулись в них.

В проёме дверей купе с двумя бутылками минеральной воды показалась женщина тридцати пяти – сорока лет. Девушка, отворачиваясь к стене, метнула на неё испуганный взгляд. Столько презрения, неподдельного ужаса прокурор успел прочесть в этом взгляде. Её жених тоже, бледнея лицом, отвернулся к стенке.

Женщина полушёпотом поздоровалась с новым пассажиром. Голова её, несмотря на летнюю жару и духоту в вагоне, была закутана тонкой белой шёлковой шалью с бахромой. Мурад видел по глазам женщины, что она испытывала физическую боль от отношения к себе молодой пары. Печальные глаза её устало остановились на новом соседе по купе, на губах обозначилось что-то вроде улыбки. Кивком головы ещё раз поздоровалась. Новый сосед ответил тем же.

Он пропустил её к столику, на который женщина поставила бутылки с водой. Она поблагодарила его, вновь изучающе заглянула в глаза новому соседу. Столько горя, страдания, невыплаканных слёз он прочёл в этих огромных, широко раскрытых, окаймлённых длинными ресницами глазах, которые занимали, казалось, пол-лица. Женщина присела на полку рядом со столом, отодвинув жакет к стенке. Прокурор в нерешительности продолжал стоять.

Встретившись с его отзывчивым взглядом, на мгновение заискрились глаза женщины, разжались сомкнутые губы. Она глубоко вздохнула. Мурад почувствовал, что на её душе лежит камень. Вероятно, ей очень тяжело было переносить отношение молодой пары к себе. Своим поведением показывала, что она миролюбивый человек и со всеми пассажирами в купе желает сохранить приятельские отношения.

Женщина смущённо обратилась к новому пассажиру:

– Гражданин, простите, я, кажется, заняла ваше место… Право, мне очень неудобно… Если вас не затруднит, не могли бы вы расположиться на верхней полке? – Сделала небольшую паузу. – Мне будет неловко перед вами на верхнюю полку подниматься, спускаться…

– Конечно, уважаемая, – сосед вежливо улыбнулся, – располагайтесь без всяких извинений. Я сам хотел попросить вас об одолжении… Люблю занимать верхние полки, оттуда перед глазами лучше открываются русские просторы, проносящиеся мимо окна поезда.

– Вот и договорились… Я Зара. Возвращаюсь из Баку со свадьбы.

– Я Мурад. Мурад Рамазанов. Командировкой отправляюсь в Москву.

– Очень приятно. – Женщина благодарно улыбнулась, ещё раз извинилась перед Мурадом за доставленные неудобства.

Проводница принесла новому пассажиру бельё. Он как человек, привыкший к поездам, ловкими движениями расстелил бельё, достал из саквояжа кое-что в пакетах и разложил по боковым кармашкам над полкой.

Зара дружелюбно обратилась к Мураду:

– Если я вас не стесняю, можете присаживаться рядом.

Он присел.

– Будьте любезны, откройте бутылку воды. Некоторых, – печально глянула на молодую пару, – не попросишь принести бутылку воды, когда они отправляются в ресторан. Если я вас стесняю, то сама… – добавила Зара, берясь за бутылку.

– Что вы, уважаемая. Я с удовольствием.

Мягким движением Мурад забрал у неё бутылку. Открыл. Налил полстакана, передал женщине.

Та кивком головы поблагодарила.

– Угощайтесь сами.

– Весьма благодарен, не откажусь.

Налил и себе полстакана, отпил глоток. Он захотел познакомиться с соседкой как можно ближе – узнать причину её размолвки с молодой парой. Впереди длинная дорога, как-то надо скоротать время.

Мурад дружелюбно заглянул ей в глаза. Женщина не отвела смущённо взгляда, как это принято в горах.

«Не из робких. Вероятно, судя по тому, как держится, одета, занимает руководящую должность. Может, и преподаёт в высшем учебном заведении», – подумал он.

– Вы точно угадали… Я доктор физико-математических наук… В Харьковском высшем авиационном училище читаю лекции по авиационной динамике.

Мурад бросил на неё поражённый взгляд.

«Так она ещё и читает чужие мысли…»

– Вы, гляжу, неординарная личность. Весьма польщён.

– Неординарной я была в свои восемнадцать лет, когда в Харьковское авиационное училище поступала учиться. Теперь от той девчушки осталась одна тень. – Казалось, её огромные глаза заглядывали в самую душу.

– Глядя на вас, я бы не согласился… Вы так хорошо сохранились… Вы не украинка…

– Я дагестанка… Так получилось, родилась на Украине. – Своим ответом она его ещё пуще заинтриговала.

Мурад не мог оторвать взгляд от её очень красивых огромных карих глаз с невероятно длинными ресницами. Он обратил внимание и на её руки, ухоженные, белокожие, с длинными красивыми пальцами, с ногтями, накрашенными перламутровым лаком. Он подумал: «Видимо, систематически ходит к косметологу». Под его пристальным взглядом её руки еле заметно задрожали. Соседка, пытаясь унять волнение, сделала ещё пару небольших глотков. Поставила стакан на край стола. Он заметил обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки. Из чего сделал заключение, что она вдова.

Солнце заглянуло в окошко. В купе стало душно. У Зары на кончике тонкого носа засверкали бусинки пота. Она распушила шаль, грациозным движением руки откинула за спину её концы. Несмотря на духоту, не стала снимать шаль с головы. Мурад подумал: «Вероятно, блюдёт обычай гор». Шаль была надета так, что из-под неё выглядывали лишь ухоженные, красиво очерченные тонкие брови, угольно-чёрные глаза, нос, рот с губами цвета малины. Щёки, подбородок, шея были спрятаны под ней. Во взгляде Зары, в её движениях чувствовалась какая-то неуверенность. Может, её сердце гложет тайна… Только Мураду было непонятно, что вынуждало её скрывать остальные части очень красивого лица. Невооружённым глазом было видно: внутренне она очень напряжена, её что-то тяготит, делая несчастной. Может, обычаи народа или телесный недуг.

– Я работаю прокурором одного из районов Дагестана. Еду в столицу на совещание. В поезд успел прямо перед отправкой, – неожиданно сорвалось с его губ.

– Представляете, я табасаранка… Возвращаюсь со свадьбы одной своей родственницы.

– Какое совпадение, – заулыбались его глаза, – ведь я и сам табасаранец!

Разговаривая с землячкой, он привычными движениями бывалого путешественника раскладывал свои вещи. Достал из саквояжа спортивный костюм, тапочки, мыло, полотенце.

– Простите, на минуту вас покину.

Чтобы переодеться в дорожную одежду, Мурад направился в купе проводницы. Вскоре вернулся с вешалкой, на которой висел его выходной костюм. Возвращаясь в купе, застал Зару в коридоре, возле окошка. Зашёл в купе, повесил костюм на вешалке, туалетные принадлежности рассовал по кармашкам. Молодые спутники не обратили на него внимания. Вышел в коридор.

Зара смотрела в окно. Ему показалось, что она плачет. Подошёл, молча встал рядом. От неё пахло духами «Красная Москва». Мурад думал, как сделать так, чтобы она перестала плакать. Очень хотел чем-то помочь, облегчить её душу. Ещё хотелось, чтобы она доверилась ему. Она, застенчиво отвернувшись, достала из дамской сумочки носовой платок и смахнула с ресниц слёзы. Сколько скорби, невысказанной боли он прочёл в выражении её лица!

Мурад почувствовал себя виноватым в её горе. Ему стало неудобно за себя, за тех, кто делает ей больно. По тому, как она расстроена, сделал заключение: грустные думы, слёзы стали её частыми спутниками.

Он не знал, как быть в данной ситуации. Своими неуместными вопросами не залезешь же ей в душу. Вдруг ещё сильней расстроится! А если останется рядом, не станет ли он её стеснять? Но не оставлять же женщину наедине с грустными думами! Если сейчас не попытается наладить с ней контакт, потом, вероятно, она совсем не раскроется.

Мурад участливо коснулся её локтя. Она, чуть не плача, повернулась к нему лицом. И слёзы снова беззвучно хлынули из её глаз. Самое лучшее в таких ситуациях – дать женщине возможность выплакаться, очистить душу слезами. Он положил ладонь на её плечо:

– Прошу вас, милая землячка, постарайтесь успокоиться… Что поделаешь – молодёжь шестидесятых годов… Они нам непонятны… Неопытные в жизни молодые спутники, вероятно не разобравшись, проявили к вам нетактичность. Не принимайте близко к сердцу…

От участливых слов мужчины Зара ещё сильнее расстроилась. Её затрясло. Она больше не стеснялась своих слёз. Он решил, что будет разумнее, если примет в её горе молчаливое участие. Поезд нёсся по рельсам, колёсами мерно отстукивая вёрсты. Так прошла минута, другая…

Зара, выплакавшись, успокоилась. Извлекла из дамской сумочки туалетные принадлежности. Двумя-тремя привычными движениями подвела глаза, косметической губкой прошлась по щекам, чуть подкрасила губы. По тому, как Зара свободно прихорашивалась перед мужчиной, Мурад заключил, что такой марафет она, выходя на улицу или входя в лекционный зал, за день наводит не раз.

Наконец она повернулась лицом к нему, застенчиво улыбнулась:

– Простите меня, ради бога, за душевную слабость.

– Ну что вы… Простите меня за прокурорскую навязчивость. Я не могу оставаться спокойным, когда рядом со мной расстраивается женщина.

Она ещё раз улыбнулась. Заглянула ему в глаза таким бесхитростным взглядом, что его сердце встрепенулось. Он вдовец, которому давно не приходилось так душевно общаться с подобной женщиной. Во взгляде своей спутницы он уловил что-то милое, далёкое, родное. Что-то от взгляда его покойной супруги.

«О боже, – подумал он, – какой взгляд, какие у неё чистые глаза! Обладательница таких глаз, такого взгляда не может быть кому-то опасной, тем более неуживчивой. И не надо быть провидцем, чтобы разглядеть всю глубину её страждущей души. Что же её заставляет страдать?»

Когда Зара ещё раз вопросительно посмотрела на него своими огромными карими глазами, он вновь почувствовал перед ней угрызения совести, словно причиной всех её бед являлся сам. Мурад испытывал какую-то вину перед ней, вину за тех, кто не раз обижал её в жизни, сделал несчастной. Многие советские женщины, особенно кадровые офицеры, прошедшие горнило Великой Отечественной войны, после победы, на гражданке, столкнувшись с хамством, человеческой жестокостью, растерялись, не смогли привыкнуть к мирной жизни. Не стала ли и она очередной жертвой хамства некоторых бюрократов, людей, за годы войны потерявших человеческий облик?

«По тому, как она держится, выдерживает мужской взгляд, можно заключить, что, вероятно, бывшая фронтовичка. Офицер».

Зара поблагодарила прокурора за теплоту его души:

– Спасибо, мой земляк. Оказывается, в жизни осталось немало благородных людей. Вы за меня не беспокойтесь… Ступайте в купе… Я крепкая. Отдышусь, вскоре и сама приду…

Он скрылся за дверью купе.

Когда Мурад вошёл в купе, молодая пара горячо спорила меж собой. При виде прокурора парень запнулся на полуслове, а девушка обиженно отвернулась. Глаза её были красны. Вероятно, плакала. Когда за их новым соседом не последовала таинственная спутница, девушка обратилась к нему:

– Товарищ прокурор, хотя меня это не касается, ради вас скажу… С этой особой вы ведёте себя неосмотрительно! Она – не тот человек, за кого себя выдаёт! Она опасна… Хотя в шали её физиономия не бросается в глаза, она далеко не та. Под шалью она прячет страшную личину пришельца с иной планеты. Я думаю, нам всем надо держаться вместе и остерегаться её.

Прокурор улыбнулся:

– Уважаемая, вам не кажется, что вы сгущаете краски? Если что, – добавил интригующе, – у нас троих хватит сил, чтобы её усмирить.

– Прошу, товарищ прокурор, верьте нам, – пугливо оглядываясь на дверь, сказала девушка, – я не сгущаю краски! Она лицом, скрытым под шалью, на человека совсем не похожа! – Облизала запёкшиеся губы. – Ни из какого Баку она не едет! – добавила шёпотом: – Верьте нам… Если она нормальный человек, почему тогда в такую духоту не снимает с головы шаль? Знаете почему? У неё под шалью спрятано то, что трудно назвать лицом! Я боюсь, как бы этот оборотень в ярости не напал на меня!.. Брр… – и затряслась.

– Успокойтесь, гражданка… – Прокурор продолжал говорить с иронией. – Во-первых, оборотни-женщины предпочитают кровь мужчин. От участи быть атакованной первой и съеденной, – продолжал лукаво улыбаться, – вы, представитель женского пола, избавлены. Вашего спутника она тоже не тронет: он слишком худой. Если захочет съесть, начнёт с меня. Я упитаннее. – Мурад рассмеялся. – Приведу ещё один аргумент в пользу вашей безопасности. Процесс превращения человека в оборотня обычно начинается ночью, в полнолуние. А луна пошла на убыль. Так что превращением в оборотня она тоже нам не грозит.

Уверенность прокурора, его шутливый тон не оказали на девушку существенного действия. Она продолжала утверждать своё. Тогда он заговорил чуть строже:

– Девушка, прекратите истерику! С вами в одном купе находятся два мужика. Причём один – прокурор, вооружённый табельным оружием! Если не успокоитесь, попрошу проводницу высадить вас с поезда!

Прокурор видел, молодая спутница в страхе плохо соображает, что он ей говорит. Она с головой нырнула под простыню. Оттуда с дрожью прошептала:

– Моё сердце чует беду!

– Послушайте, гражданка, – прокурор сделал паузу, – вам не совестно так плохо говорить о своей взрослой соседке? Я ничего плохого не вижу в том, что она в шали! В горах у женщин принято ходить с покрытой головой. Таков обычай. Так в Дагестане женщина под платком скрывает перед чужими мужчинами некоторые части своего лица. Может, она пребывает в трауре по близкому человеку… Допустимы и другие причины… Если она фронтовичка, могла вернуться с войны с изъяном на шее, лице. Разве сегодня в нашем обществе мало несчастных, искалеченных, раздавленных войной?

– Мы с ней в одном купе едем из Баку. И видели её лицо… Если бы вы увидели, на кого она похожа, заговорили бы по-другому!

По тому, как с тревогой в глазах парень поддакивал своей подруге, можно было предположить, что они заметили что-то такое в скрытой части лица Зары.

Прокурор засомневался: «Не станет же эта парочка перед совершенно незнакомым человеком вот так, без причины, поносить соседку по купе?»

Прокурор, поочерёдно разглядывая девушку и парня, добавил:

– Держите себя в руках. Время покажет…

С журналом «Дон» он прилёг на свою полку. Частая езда на поезде, полёты «Аэрофлотом» приучили его к чтению художественной литературы. Но сейчас душа не лежала к чтению, строки расплывались перед глазами. Сквозь страницы на него печально смотрели огромные глаза Зары. Дверь скрипнула, сквозь щёлочку заметил, как его таинственная спутница, шелестя красиво очерченными припухлыми губами, разговаривает в коридоре с проводницей. Его ноздри уловили тонкий запах её духов. Попытался углубиться в чтение, но оно не шло. Через щёлочку двери ещё раз взглянул на её лицо с матово-бледной кожей, увидел и красивую руку, жестикулирующую перед проводницей. Помимо воли он превращался в один всевидящий глаз и всё слышащее ухо. Отложил журнал. Вспомнились слова девушки, её пугливо глядящие в коридор глаза.

Зара всё ещё оставалась в коридоре. Теперь она была одна. Мураду показалось, что ей не хочется возвращаться туда, где её невзлюбила молодая пара. Он достал из кармана спортивной куртки пачку сигарет с зажигалкой. Вышел в коридор.

Зара одиноко стояла у окошка. Направился в тамбур, прикурил, затянулся дымом. Дверь в коридор вагона оставалась открытой. Ему показалось, что Зара направила на него загадочный взгляд карих глаз.

«В этой женщине, в её взгляде есть что-то, что могло потревожить молодую пару, – подумал он. – Иначе как объяснить их паническое состояние? В душном вагоне все задыхаются от духоты, а моя землячка не снимает с головы шаль. Что необычного под её шалью могла заметить молодая пара? Чем она отличается от обычных людей? Так, если присмотреться, в ней ничего особенного… нет. Она очень красива, даже прелестна. Ухоженные руки с длинными пальцами, как у пианистки. Тело двадцатилетней девушки, тонкий стан, длинные стройные ноги, огромные глаза, очертания лица, рисунок губ… Я бы сказал, всё в ней вызывающе красиво. На лице, руках нет и следа загара. Может быть, кожа её лица, шеи не выносит прямого попадания солнечных лучей… Может быть, из-за этого она так укутывается в шаль? Нет, всё не то…»

Он обратил внимание, что Зара закутывает лицо в шаль не как обычная дагестанка: аварка, даргинка, кумычка, лезгинка, лачка, табасаранка… И не как православная славянка…

«Лучше самому всё это увидеть. Поговорю с ней, вызову на откровенность. Может, мне как земляку откроет свою тайну? Я могу разговорить даже самых сложных людей. Ведь среди коллег обо мне не зря ходят разговоры, что я способен развязать язык даже немому».

Его мысли работали как шифры многофункциональной машины программирования. Горячий пот мелкими горошинами выступил на лбу. Хотя в тамбуре Мурад стоял спиной к двери, он не переставал затылком ощущать на себе её взгляд. Невольно обернулся, встретившись с её пристальным взглядом. Дружелюбно заулыбался. У неё было такое выражение лица, будто на нём застыл вопрос: «Можно ли этому земляку доверить что-то сердечное?» Столько таинственного огня и в то же время мудрости, твёрдости таилось в её взгляде.

«Что она обо мне думает? Может, я преувеличиваю её внимание ко мне? А если, машинально глядя в мою сторону, она думает о своём? – размышлял Мурад. – Нет, её взгляд устремлён в мои глаза». Она как-то странно заулыбалась, приподнимая дуги бровей. Какой-то тончайший луч света, шелест лёгкого дуновения прошлись по длинным её ресницам. В долгожданной доверительной улыбке растянулись красивые губы, подчёркнутые вишнёвой помадой. От этого взгляда ему стало легко, свободно. Ему показалось, что она становится другой: близкой, понимающей, родной…

Он подошёл к ней. Она тепло улыбнулась, доверительно положив ладонь на его локоть. Он в ответ тоже тепло улыбнулся. Она ещё раз взметнула на него взгляд карих глаз. В душе пришла к заключению, что ему можно довериться. Показывая жемчужные ряды зубов, широко заулыбалась.

Проводница разносила по купейному вагону чай. Прокурор попросил её занести в его купе четыре стакана чая с лимоном и ещё какое-нибудь варенье. Проводница занесла чай с клубничным вареньем, пожелала приятного чаепития и пошла дальше.

Мурад пригласил Зару к столу. Она покорно последовала за ним. Предложил присоединиться и молодым людям, но те отказались.

Он повторно пригласил молодую пару, желая их помирить с соседкой. Молодые спутники вновь отклонили его приглашение.

– Значит, не желаете со мной знакомиться?

Молодые промолчали.

– Не хотите, не надо, – прошептала Зара.

Чтобы отвлечь молодую чету от их неприятных впечатлений, Мурад стал рассказывать за чаепитием что-то интересное из своей прокурорской практики. Зара, краем ложки беря варенье, пила чай мелкими глотками. Он пытался работать на два фронта, входя в доверие к молодым и окончательно располагая к себе и землячку.

– Я прокурором в Табасаранском районе работаю давно, – мимоходом заметил он. – За это время каких только уголовных дел не рассматривал.

– Родом вы откуда? – шёпотом спросила Зара.

– Родом из селения К., но давно живу в райцентре.

Веки её взметнулись вверх:

– Ой, так это селение – родина моих предков! Наша встреча неслучайна… Это мистика!.. – Зара всплеснула руками. – Я дочка Умара из рода Бухаров!

– Вот эта встреча! – Теперь наступила очередь удивляться Мураду Рамазанову. – Ведь твой отец жил у нас по соседству! Мы с ним и в школе учились в одном классе. Хорошо учился, даже отлично. После школы отправились учиться в разные регионы, и наши пути разошлись. Затем началась война…

Зара вскочила с места, обнимая Мурада за плечи. За десятилетия впервые встретила человека из своего района, плюс к тому же из селения, где родился её отец. У неё на глазах выступили слёзы.

– Не ожидала в своём купе встретиться с земляком… К тому же из селения моего отца! Я, правда, – добавила, сильно волнуясь, – родилась и живу на Украине… в Харькове… – Она хотела ещё что-то сказать, но запнулась в волнении.

То, что Зара, волнуясь, не смогла передать устами, договаривали глаза.

– Как я рада… – Красивые руки прижала к груди. – Как я рада нашей встрече! Мне никогда не приходилось бывать на родине моих предков! Но я искренне рада встрече с односельчанином отца. Садясь на поезд в Баку, чувствовала: в пути со мной что-то может случиться! – На ресницах заблестели слёзы. – Сердце не обмануло. С первых минут встречи увидела в вас что-то от своих… Вы так отзывчивы. Я не раз замечала и в Баку, что табасаранцам особо присуща эта черта.

Встрече с землячкой не менее был рад и Мурад.

– Мой отец жил и работал в Харькове. Я единственный ребёнок в семье. Когда я родилась, мама рассказывала, отец долго искал в городе муллу. Наконец нашёл и привёл его к нам домой. Мулла шепнул мне на ухо имя Зара, редкое для тех мест, где родилась. Возвращаясь из Баку, думала посетить родину отца. Но в том селении после землетрясения из его родственников никто не остался. Всем родом переселились в окрестности Баку. – Чуть сомневаясь, стоит ли говорить, добавила: – Если хотите заглянуть в мой паспорт, как того пожелали наши молодые спутники, могу предъявить…

– Сестра, – Мурад мягко её остановил, – я не инспектор транспортной милиции. Прошу вас, ведь мы там, – глазами указал на коридор, – обо всём договорились. К тому же мы ещё и земляки.

Зара покраснела, поняв, что сказала лишнего. Извинилась. Глаза, не успевшие скрыться за густой вуалью длинных ресниц, выдавали печаль её души.

Женщина благодарно прошептала:

– Как здорово, что встретилась с вами. Мне приятно, пусть даже случайно, в поезде, увидеться с человеком с родины моих предков. Тем более с прокурором.

– Простите бога ради. Любопытство – порок не только женщин, но и мужчин моей профессии. Но как вы с семьёй оказались в Харькове?

– Моего отца после окончания Харьковского машиностроительного института по направлению отправили на Харьковский авиационный завод.

– Понятно. Специалистов редких профессий в начале войны бронировали заводы, выпускающие военную технику.

Он чувствовал, как от землячки веяло теплом. В ней ощущались какие-то красивые черты души, что в обычных людях редко встретишь.

Зара, чтобы как-то унять дрожь в теле от волнения, заглядывая в себя, стала мелкими глотками отпивать чай. А ему казалось, она через своё сердце заглядывает ему в душу. Почувствовал, как футболка липнет к спине. Её ресницы вздрогнули, взгляд унёсся куда-то за пределы поезда, несущегося мимо хуторов и засеянных полей.

В Армавире поезд остановился на пять минут. Мурад собрался в буфет вокзала, чтобы купить кое-что съестное. Так и сказал. Пока Зара успела открыть рот, предупреждая, что у неё в сумке всё есть, он выскочил из вагона.

Купил в буфете бутылку дагестанского коньяка, бутылку шампанского и кое-что из закусок. Поезд трогался с места, когда он на ходу успел запрыгнуть в последний вагон.

Когда состав тронулся, а земляк так и не появился, Зара запаниковала. Она была уверена, что Мурад отстал от поезда. Забежала к проводнице, требуя остановить поезд. Та её успокаивала:

– Не волнуйтесь, гражданка, ваш земляк наверняка успел запрыгнуть в один из вагонов.

Поезд набирал скорость, а Мурада всё не было. Зара сильно разволновалась. С прижатыми к груди руками она отмеривала шаги в коридоре вагона. Не стерпела, вновь забежала к проводнице. Та тоже заволновалась. Всё-таки не простой пассажир – от поезда отстал сам прокурор. Стала звонить начальнику поезда. Тот ничего дельного не смог ей предложить.

Зара не вытерпела и побежала по вагонам к хвосту поезда. Её ищущий взгляд у окна Мурад заметил ещё с перрона, когда его вагон проскочил мимо него.

С пакетом, прижатым к груди, из хвостового вагона поезда буквально бежал в свой вагон. Наконец, перешагнув тамбур, оказался в своём вагоне. Зара что-то доказывала проводнице со слезами на глазах. Срывающимся голосом требовала от неё остановить поезд. На её уговоры проводница не поддавалась.

Мурад встал рядом, принялся что-то объяснять Заре, но она, взволнованная, заплаканная, не могла ни слышать, ни видеть его. Проводница, улыбаясь, указывала ей пальцем на него. А Зара, не догадываясь, доказывала своё.

– Пассажирка, успокойтесь! Вот, перед вами ваш земляк! – Проводница потормошила её за плечи.

Зара со слезами на глазах заметалась по коридору вагона. Зашумела группа подвыпивших молодых людей, которая из вагона-ресторана случайно завалила к ним в вагон. В голове Зары гулко стучали колёса поезда, набиравшего скорость. Взволнованная женщина не слышала ни увещеваний проводницы, ни обращений Мурада.

Мурад схватил её за руку, прижал к своей груди. Встретившись с ним взглядом, она стала смеяться сквозь слёзы. Порывисто обнимая его, ещё пуще заплакала. Затем оторвалась от него, забежала в купе и бросилась к себе на полку.

Мурад вошёл в купе. Зара, всё ещё взволнованная, сидела у окна. Их взгляды встретились. Его – извиняющийся, её – чуть обиженный, смущённый. Мурад виновато подошёл к ней, положил принесённый пакет на столик. Попросил прощения за беспокойство, причинённое Заре. В шутку рассказал, как успел зацепиться за последний вагон.

– Я вам кричала вдогонку, что у меня всё есть… Ведь мне на дорогу положили всё! А вы не услышали.

Стала доставать из сумки домашнюю курицу, халву, варёные яйца, чуду[5] с мясом и травами. Вдобавок ко всему водрузила на стол и бутылку дербентского коньяка.

– Не надо, ведь я всё принёс…

– Ещё как надо! Это мне положила невеста.

Зара смущённо засуетилась. Постелила на столике белый лоскут льняной скатерти. Всё, чем они были богаты, выложили на стол. Небольшой столик сервировала так, что всё находилось под рукой, как это умеют делать горянки. Ножом, который достала из сумки, профессионально разрезала курицу, колбасу.

– Ведь в горах так принято, чтобы за столом женщина ухаживала за мужчиной? – то ли спрашивая, то ли утверждая, проговорила Зара, продолжая накрывать на стол.

– Да, Зара, в горах так принято… – Он закашлялся. – Невеста гостей в дорогу с пустыми руками не отпускает. Насчёт ухаживания… Если отбросить светские условности, мужчине бывает приятно, когда женщина за столом начинает за ним ухаживать.

– Вот видите, я давно отошла от многих условностей. – Зара впервые за всё время знакомства рассмеялась.

Мурад взял шампанское, чтобы откупорить, но Зара глянула на коньяк:

– Ради знакомства я не откажусь от стопки коньяка. Только всё думаю, не станете ли вы, дорогой земляк, осуждать меня за такую вольность. Там, где я живу, женщина с рюмкой в руках – привычное дело.

– Мы же с вами, Зара, цивилизованные люди? Вы не против, если, отдавая дань обычаям наших предков, мы сегодня отойдём и от некоторых дагестанских условностей?

– Нет, не против. – Она ещё раз рассмеялась.

Мурад разлил коньяк по стаканам. Глянул на молодую пару:

– Молодёжь, зовём к столу, отведать угощения табасаранской невесты.

Молодая пара вежливо отказалась. Тогда один стакан он поставил перед Зарой, другой поднял, приговаривая:

– Я рад поднять стопку за здоровье своей землячки и за счастье молодых!

Залпом выпил содержимое стакана. Она слегка пригубила. Через несколько секунд, запинаясь, выдавила из себя:

– Когда ещё знакомились, вы мне стали симпатичны… Интуитивно чувствовала, что нас что-то близкое связывает! – и мило улыбнулась. – Оказывается, общая родина предков! О Боже правый, Ты всё-таки есть на небесах! – Всплеснула руками. – Иначе как могло случиться, что односельчанин оказался в одном купе со мной?

– Да, судьба… Признаюсь, я тоже поражён.

Они, чуть перекусив, утолили голод. Зара с волнением заговорила о родине предков, о её изумительной природе: о водопаде Рибчрар, о крепости Семи братьев и одной сестры, о крепостной стене Даг-бары.

– Я не знала, что у моего народа великое историческое прошлое! Когда в одном историческом документе прочла данные о грандиозной крепостной стене Даг-бары, глазам своим не поверила! От крепости Нарын-кала в Дербенте до крепости Семи братьев и одной сестры в Хучнях её протяжённость составляет сорок два километра. После Великой Китайской стены, воздвигнутой в Северном Китае, наша крепостная стена занимает в мире третье место!

Зара с трепетом говорила об обрядах, обычаях, гостеприимстве жителей родной земли, особенно её предков. Она говорила горячо, страстно. Из глаз вновь потекли слёзы, но это были уже слёзы гордости.

Спустя время они ещё раз вежливо пригласили за свой стол соседей.

Парень ответил:

– Благодарим вас. Мы собираемся в ресторан.

После увиденного и услышанного за столом теперь они казались растерянными. Смущённо отводили от попутчиков глаза. Кроме того, они увидели, что у их соседки появился надёжный защитник в лице прокурора.

Они стали собираться. Не стесняясь наготы, принялись переодеваться. Девушка одевалась тщательно, наносила на лицо освежающий макияж. Мурад по сиянию глаз Зары определил, что она рада их уходу. И он очень даже её понимал.

Молодые, собираясь, шушукались, не смея оглядываться на попутчицу.

– Мой земляк, вам хотелось узнать причину недопонимания между мной и этими молодыми людьми? Причина вот где кроется! – Зара скинула с головы на плечи шаль.

– О боже! – девушка стервозно закричала, пряча лицо в ладони. – Вы это сделали, чтобы меня окончательно добить! Умоляю, спрячьте своё лицо!

Не справившись с нервами, девушка зарыдала.

И Мурад был поражён увиденным. Он долго ничего не мог выговорить. Наконец прошептал:

– Кто же, милая, вас так изуродовал?!

– Война, мой брат… фашисты! – тоже шёпотом выдавила из себя Зара.

Скула левой половины лица Зары была оголена от мясного покрова. Левая сторона ниже уха, шея, верх ключицы были покрыты страшными красными рубцами, шрамами, разрывами. Похоже, её терзал клыкастый зверь. Оголённая скула была обтянута сизо-голубой сморщенной кожей с кровавыми синеватыми разветвлениями и молочного цвета прожилками внутри.

Парень одной рукой поддерживал свою невесту, другой, успокаивая, гладил по голове.

Зара трясущимися руками закутала голову шалью. Налила из бутылки полстакана минеральной воды. Мурад думал, она собирается её выпить, а та передала стакан ему:

– Прысните девушке в лицо.

Мурад брызнул девушке в лицо воды. Она перестала истерично плакать. Вырвалась из рук парня, бросилась на полку. У неё вновь затряслись плечи, голова.

В купе установилась тишина. Был слышен лишь ритмичный стук колёс о рельсы. И в этой тишине, как смертный приговор, прозвучал отрешённый голос Зары:

– Мурад, земляк мой, если бы моё лицо так изувечила праведная рука, я бы смирилась со своим положением уродины! – С шумом вздохнула. – Тогда это было бы не наказанием, а Божьей карой! Моё лицо изувечили нелюди с фашистской свастикой на рукавах!

Мурад был ошеломлён не видом изувеченного лица землячки. За годы работы в прокуратуре и не с такими увечьями на телах пострадавших и погибших приходилось сталкиваться. Он был поражён, с какой интонацией Зара выговорила эти слова.

«О Господи, как всё это выдержала женщина? Такое наказание не пожелаешь даже врагу!» – подумал он.

Обезображенное лицо молодой женщины вызвало в его сердце не неприязнь, а чувство жалости, безграничного страдания. Было похоже, что над ней совершили какое-то первобытное изуверство. Ему не верилось, что современный человек, даже враг, может быть так жесток к себе подобным.

Мурад от природы был очень впечатлительным, восприимчивым к чужим страданиям человеком. А когда столкнулся с результатом изуверства, свершённого фашистами над его землячкой спустя столько лет после окончания войны, был потрясён. У него от напряжения покраснели глаза, не хватало сил, чтобы вдыхать и выдыхать воздух.

Зара тоже была удивлена видом земляка. Она была благодарна, когда её изувеченное лицо не вызвало в нём омерзения.

– Видели вы реакцию молодых? – глазами указала на девушку. – Такая реакция бывает у людей, когда обнажаю перед ними своё лицо! – еле слышно выговорила Зара. – Боюсь, и на том свете не найду места, где бы смогла спрятаться от ужаса, омерзения людей, испытываемого ко мне! Вы, молодые влюблённые, – обратилась к ним, – думаете, мне легко жить с лицом уродины? Легко мириться с презрительным отношением ко мне людей?! – Из её глаз брызнули слёзы. – Ведь я до войны в Харькове была одной из самых красивых девушек! Фашистам моя красота не понравилась, и они намеренно изуродовали меня! Знали бы вы, как жестоко я страдаю! После войны двадцать лет мечусь, лавируя между жизнью и смертью, между светом и тьмой. Вероятно, пока живу, не найду покоя! Я до сих пор мало кого видела из людей, кто смотрел бы на меня без отвращения и ужаса в глазах! Мало с кем встречалась, кто бы пожалел меня! – Из её груди вырвался отчаянный стон. – О Боже, как жестоко я наказана за любовь к мужу и сыну, за верность присяге, данной Родине! Разве я заслуживала такого наказания?! За что Ты, Боже, подверг меня таким испытаниям?! – Отвернулась, тихо заплакала.

Она плакала, сотрясаясь всем телом. Мурад был бессилен перед отчаянием молодой женщины, не мог предложить что-либо успокаивающее. Решил, лучше будет, если выплачется. Долго плакала Зара, свернувшись калачиком. Встала, привела себя в порядок. Несколькими ловкими движениями пальцев спрятала под шалью увечья.

– Ради бога, дорогой Мурад, простите меня за слабость. – Ладонью дотронулась до его запястья. – Это нервы… да и ваше участие… Я давно не встречалась с человеком, который проявил бы ко мне такое сострадание.

В её глазах застыла такая отрешённость, такая убийственная скорбь, что Мурад готов был на коленях попросить у неё прощения за жестокость всех людей.

– Не обессудьте, пожалуйста, и вы, молодые люди! В своих бедах никого из советских граждан не виню… Если виновата в чём-то, то я сама… Я не осуждаю вас, молодых людей, – обратилась к парочке, – за то, что увидели во мне урода. Так, вероятно, устроен мир, сам процесс естественного отбора… Уродов из своих стай вытесняют даже звери, птицы. Этот мир природой устроен так, что в нём любят лишь здоровых и красивых! Просто когда во Вторую мировую войну полмира находилось под кованым сапогом Гитлера, судьбе было угодно, чтобы я оказалась в стане врагов, остановила их… Война и не таких, как я, людей терзала. Искалеченных после войны в стране и мире остались миллионы. И у каждого из них своя личная трагедия… Я одного до сих пор не понимаю: почему среди миллионов советских людей, убитых фашистами, не оказалась и я?! Чтобы страдать сегодня?! Ненавидеть себя?!

Она обращалась к прокурору, к молодой паре, ко всем, кто находился в поезде и не мог помочь ей словами.

Её лицо, вернее, та часть, которая выглядывала из складок белой шали, было бескровным. Огромные глаза не моргая смотрели куда-то в невидимую даль. Красиво очерченные губы нервно подрагивали.

У Мурада от нервного напряжения появился шум в ушах. Показалось, и глаза его заволокло дымкой. В таком состоянии он плохо соображал. Несколько раз прошептал, не осознавая, что его слышат:

– О Боже, как тяжело живётся этой женщине!

Зара растормошила земляка. Он вздрогнул. В глазах появился свет, в ушах перестало звенеть. Он увидел, что молодая пара, которая собиралась было в ресторан, обнявшись, затаив дыхание застыла у двери. Девушка обливалась слезами.

Мурад пришёл в себя от голоса Зары:

– Благодарю, мой дорогой земляк, за сопереживание. За то, что не отвернулся от меня, не проявил ко мне омерзения. А я с таким отношением людей сталкиваюсь каждый день. Такое отношение советских людей меня больше оскорбляет, чем истязания фашистов, их концлагерь. – Она невольно перешла на «ты», чем обрадовала Мурада. – Вот так и живу… Нет, так существую более двадцати лет.

Остановилась, глядя за окно. Увидела, что Мурад и молодая пара застыли перед ней. Подумав немного, начала свою историю.

Зара теперь рассказывала не останавливаясь, как перед казнью. Словно боялась: если остановится – фашисты немедленно приведут приговор в исполнение.

– До сих пор мало кто знал про мою тайну. Тебе, мой земляк, открою тайну своего сердца, боль своей исстрадавшейся души. Никому не доверяла свою тайну, а тебе доверю… Ты создан другим миром, миром любви, сострадания. Тебя небеса одарили чутким сердцем, отзывчивой душой, умением сопереживать. Ты склонен к пониманию чужого сердца, соучастию в жизни тех, кто сначала умер, а затем возродился из пепла. Поэтому таким, как ты, тяжело жить на этом свете, нести своё бремя. – Зара вспомнила что-то радостное, и у неё засияли глаза. – Ох, видел бы ты меня двадцать лет назад, когда мне от роду было всего шестнадцать! Поверь, я тогда была Венерой, первой красавицей в Харькове, на Украине! На минутку представь себе девушку, только что окончившую десятилетку. Девушку выше среднего роста, с красивой мордашкой, на которой приятно отдыхают лучи солнца. Перед тобой стоит девушка с огромными глазами цвета смолы, приятными чертами лица, чистым лбом. Мою мордашку украшали прямой узкий, греческого типа, нос, спелые, как черешни, губы. А волосы! Какие были у меня волосы! Густые каштановые, ниспадающие с головы каскадами водопада! Моя красота, моя чистота сводили с ума многих мужчин. По мне все парни, да и не только парни, все мужчины нашего города сходили с ума!

Зара остановилась, чтобы сделать глоток воды. Земляк, молодая пара слушали затаив дыхание.

– Меня их воздыхания совершенно не волновали. Я знала, что никому из них не достанусь, потому что отец всегда твердил: «Никого из них к себе близко не подпускай. Ты мусульманка, а они представители другой веры. Учись, а там видно будет». Позже, оказавшись в плену у фашистов, я поняла: мы не вольны выбирать судьбу. Это судьба нас выбирает. Жизнь ставит перед человеком свои условия. – Глаза её померкли. – Началась Великая Отечественная война. Как всех, она и меня затянула в свои жернова. За один день на войне, за одну ошибку, допущенную в логове фашистов, я лишилась сына, мужа, лица, чести… Да, да, чести!

Мурад видел, сколько горя, отчаяния, презрения к себе испытывает эта несчастная женщина, рассказывая свою историю! Какое огромное сердце должно биться в груди, чтобы двадцать лет жить с такой болью! Каково человеку двадцать лет ненавидеть себя, терпеть людское презрение, уничижение!

Зара протянула руку к стакану с коньяком. Лёгким движением один стакан подтолкнула к прокурору, другой подняла:

– Выпьем за двужильную советскую женщину, испытавшую в фашистских застенках муки ада! – и отпила пару глотков.

– А я произношу тост в честь советской женщины, – произнёс Мурад, – которая, пройдя все круги ада, обеспечила нам победу над лютым врагом! – и осушил стакан до дна.

Нужна была пауза, чтобы Зара успокоилась, собралась с мыслями. Мурад предложил ей перекусить. Сам стал грызть крылышко курицы. Она съела кусочек халвы, думая о своём. Он старался быть предельно внимательным к ней, терпеливым, взвешенным. Понимал, что ни в коем случае не должен позволить себе ранить сердце этой многострадальной женщины. Его мысли, задаваемые вопросы должны быть чистыми, лаконичными, недвусмысленными. Главное – не думать о плохом, чтобы не печалить её. Глаза – зеркало души человека. В них отражается его сущность, внутренний мир. Перед ним сидела, исповедовалась женщина, похожая на факира, не только пережившая горе утраты, но и познавшая все муки ада. Мимо её глаз незамеченной не пронесётся ни одна мысль, зародившаяся в чьём-либо сердце. Никто не имеет права нанести рану этой великомученице.

Зара всё молчала, то ли крепясь, то ли собираясь с мыслями. Её взгляд был устремлён за пределы мчащегося поезда. Вероятно, мысленно унеслась в те кровавые годы войны. К родным, близким: мужу, ребёнку, матери… Что она за окном, кроме них, станет искать? Что она ищет в глубине своей души? За окном, может, отыскивает начало нити, утерянной в шестнадцать лет? Мураду казалось, монотонный стук колёс поезда, вызывающий грусть, воспоминания эха прошедшей войны, прокладывает путь по рельсам через её истерзанное сердце, через горнило её души.

Она продолжила:

– Как вначале отметила, перед войной я была самой завидной невестой у нас в городе. – Её бархатистый голос теплом обволакивал его сердце, каждую частицу души. – За мной ухаживали, мне предлагали руку и сердце сыновья самых знаменитых и богатых людей города. У подъезда нашего дома, возле школы на дорогих автомобилях меня сутками караулили влюблённые в меня неженатые и женатые мужчины. Они приглашали меня в рестораны, предлагали дорогие квартиры, машины, отдых в самых известных санаториях Северного Кавказа. Они клялись устроить меня на учёбу в самые престижные вузы страны. Со мной искали встречи сыновья чиновников города, сами чиновники, артисты, депутаты, военные… Мне предлагали руку и сердце славяне, евреи, буддисты, иностранные студенты, которые учились у нас. К нам домой беспрерывно приходили сваты.

Мой отец, человек чести, прямой, суровый, всем вежливо отказывал, говоря, что у меня есть жених. Он, видимо, давно, с самого моего рождения, кому-то дал слово. Иначе для кого он так рьяно меня берёг?

Мои подружки иногда приносили слухи, что то один, то другой джигит с Кавказа собирается меня похитить. Когда я рассказала об этом маме, она случайно обронила, что в Харькове проживает одна табасаранская семья, куда они с папой ходят по праздникам. Потом по глазам матери мне стало понятно, что она испугалась своего признания.

В тот день, когда к нам домой пришли сваты от моего земляка, я с подружкой сидела в беседке во дворе. Мы были заняты девичьей пустой болтовнёй: обсуждали последние коллекции модной женской одежды, появившиеся в центральном универмаге нашего города. Ты же, Мурад, представляешь, какие обычно бывают разговоры девушек в шестнадцать лет? О принце на белом коне, о мальчиках-одноклассниках, кому кто нравится, кто кого обманул… Как тогда мы с подружкой сватов, которые мимо нас прошли, могли проморгать? До сих пор не представляю!

Меня позвали домой, я пошла. Дом был полон незнакомых кавказских гостей. Они говорили на табасаранском языке, который я неплохо знала. Я поняла: не зря все мои земляки собрались сегодня у нас! Сердце моё встрепенулось. Оно почувствовало: сейчас произойдёт что-то такое, что в корне переменит всю мою жизнь. Я увидела глаза мужчин, оценивающе направленные на меня, пытливые взгляды женщин, обсуждавших мой современный молодёжный наряд. Отец воспитал меня строго, с чувством собственного достоинства, хотя разрешал одеваться по-современному. Я, выросшая в городе, без особого стеснения разглядывала кавказских мужчин и женщин, которых до сих пор никогда у себя дома не видела.

Среди мужчин находился тот, на котором остановился мой взгляд. Глаза! Боже мой, какие были у него глаза! Чёрные, пронзительные, жгучие, как угли в очаге! Когда наши взгляды встретились, он, как барс, встрепенулся, дыша через ноздри. Замер, готовый защитить меня от всей мужской части его окружения. Сердце моё заколотилось: «Это он! Это его я часто видела в своих снах! Это его всю жизнь ждала! Конечно же, это он! Кто, кроме него, осмелится ко мне прийти с таким количеством гостей?!»

Мне показалось, что ко мне за моим согласием обратился отец. В это время в гостиной, во всех других комнатах, в коридоре – во всём доме установилось молчание. Мне казалось, этому молчанию не будет конца. Я не знаю, как это получилось, но, зардевшись, выпалила:

– Я согласна! – и, ничего не видя перед собой, опрокидывая всё, что попадалось под ноги, выбежала из гостиной.

Я слышала, как в гостиной, соседних комнатах, коридоре – везде раздаются весёлые, одобряющие возгласы мужчин и женщин. А я, очарованная его жгучим взглядом, в душе радуясь, как в волшебном сне, уносилась всё дальше и дальше. Слова, раздававшиеся за моей спиной, сливались в монотонные, еле различимые звуки. Неожиданно услышала, как в гостиной заиграла кавказская гармошка, раздались огнедышащие дроби барабана. Все мужчины разом захлопали в ладоши, кто-то из них закричал: «Асса!» – и пустился в пляс. Потом, в плену у фашистов, после войны, где бы я ни находилась, эта музыка повсюду сопровождала меня…

Зара сделала глоток воды и продолжила:

– Меня сосватали за Муслима, сына давнишнего друга моего отца. Их семья, как и наша, давно укоренилась в Харькове. Муслим, лейтенант Красной армии, служил в одной из Н-ских частей Украины.

Мой отец работал инженером на одном из оборонных заводов Харькова. Я на золотую медаль окончила десятилетку. Готовилась поступать в Харьковский авиационный институт. Хотела конструировать самолёты. Макетами разных самолётов – военных, гражданских, сконструированных моими руками начиная с детских лет, – была полна одна комната нашей квартиры. В подвале находился турбодвигатель самолёта, собранный мной из списанных частей самолётов, вертолётов, которые по вечерам приносили с разных пунктов приёма металлолома. А в свободное от занятий время помогала матери по домашнему хозяйству. Ткала с ней ковры, сумахи[6]. Она очень дорого продавала их скупщикам прямо с ткацкого станка. Со всей области от заказов на наши ковры и сумахи не было отбоя. Поэтому жили мы безбедно, даже зажиточно.

В том году я поступила в Харьковский авиационный институт, на факультет конструирования и моделирования. Окончила первый курс. Через год вышла замуж. А ещё через год у нас родился сын. Когда малышу исполнилось шесть месяцев, немецкие фашисты напали на нашу Родину. Вскоре они оккупировали Харьков.

Мы с мужем жили в военном городке, расположенном в небольшом хуторе недалеко от Харькова, куда его перевели. В первые же дни войны мужа с небольшой группой молодых офицеров куда-то перебросили. Потом нам стало известно, что их направили в разведшколу. Когда фашисты заняли Харьков, мои отец с матерью переселились к нам. Через некоторое время фашисты заняли и наш хутор. В городе было немало украинских националистов, симпатизировавших фашистам. Отец был партийным, мы боялись предательства. Рассчитывали, что вдалеке от Харькова фашисты его не вычислят, знакомые его не предадут. Но нашёлся предатель, который указал на отца. Его вместе с другими коммунистами повесили на сельской площади.

Когда она заговорила об отце, на глазах появились слёзы.

– Ещё в начале войны разведывательную группу, которой командовал мой муж, забросили в тыл врага. В штабе оказался крот, который их предал. Группа мужа попала в засаду. В неравном бою мой муж потерял половину бойцов своей группы. А те, которые уцелели вместе с мужем, не смогли пересечь линию фронта. И они ушли в лес к партизанам.

– И что с вами стало в оккупированном хуторе?

– В нашем хуторе дислоцировался штаб немецкой полевой жандармерии, которая вела борьбу с советскими подпольщиками, партизанскими соединениями. Штаб полевой жандармерии расположился в двухэтажном здании, где в годы советской власти в одном крыле находились райком, райисполком, а в другом крыле – гостиница. Все остальные дома были из срубов. Почти в каждой уцелевшей избе квартировали кадровые офицеры, офицеры немецкой полевой жандармерии. Жандармерия привлекла себе в помощь украинских националистов, предателей, недовольных советской властью кулаков, хуторян. Жить и свободно дышать под немцами стало невыносимо. Мы жили в тревоге. В зависимости от того, как наши партизаны, прятавшиеся в лесах, себя вели: активно или пассивно. Если они активизировали диверсионно-подрывную деятельность, то по приказу шефа полевой жандармерии на хуторе устраивали облавы. Нас сгоняли к церкви, наугад выбирали нескольких и в назидание остальным вешали на виселицах, на скорую руку сколоченных полицаями на хуторском майдане.

Наша изба находилась на краю хутора, у оврага, недалеко от штаба немецкой полевой жандармерии. За ней начинался лес. Харьков был в десяти вёрстах от нашего хутора. Я служила связной между партизанами и Центром. Работала и на передатчике. По указанию Центра партизаны превратили нашу избу в свою тайную явочную квартиру, где по ночам собирались по мере необходимости. У меня часто бывали гости из Харькова.

Из Харькова по подземным коммуникациям в овраг за нашей избой выходил туннель, проделанный в Первую мировую войну. По нему в город просачивались партизаны, наши диверсионные отряды. Изба у нас была видная, обширная. По рекомендации руководства Центра я в избе со смежной кухней открыла кафе, закусочную для немецких офицеров, куда Центр через тайных поставщиков с рынка города доставлял продукты: мясо, рыбу, свежие овощи, фрукты, спиртные напитки, немецкое пиво. Я доставала и русскую водку, и армянский коньяк. В кафе я наняла двух официанток, баяниста, певицу. Баянист и певица имели музыкальное образование. Когда я была занята в кафе, на передатчике работал баянист.

Певица хорошо владела немецким языком. Она на память виртуозно исполняла многие известные немецкие песни. Они всё время репетировали, изучали современные немецкие песни, любимые офицерами, посещавшими кафе. По вечерам кафе заполнялось немецкими офицерами. Когда посетителей стало много, мать перешла на кухню во дворе, и я, убрав перегородку между её комнатой и залом, намного расширила помещение.

Немецкие офицеры со временем стали принимать меня за свою. После изрядного количества выпитого спиртного, не ведая, что я прекрасно владею немецким языком, они начинали откровенничать между собой, иногда выдавая мне ценную информацию.

В первые дни работы в кафе самым мучительным для меня испытанием было преодоление неприязни к немецким офицерам, терпение их приставаний, выслушивание хвалебных речей, исполнение капризов, прихотей. По требованию Центра я терпела их, заводила со многими знакомства. Они приглашали меня в кино в офицерском клубе, на танцы. Сначала было мучительно, когда из окон домов, с улиц меня, сопровождаемую под руку немецким офицером, наши провожали ненавидящими взглядами, порой бросали в спину проклятия.

Самым жестоким для меня испытанием было даже не приставание немецких офицеров и их комплименты, а ненависть, пренебрежение со стороны большинства хуторян, знавших меня. Они считали меня немецкой подстилкой, куртизанкой, которая оказывает всяческие услуги фашистам. Одни хуторяне презрением дышали мне в спину, другие открыто называли «фашистской куколкой», «свистулькой фашистской жандармерии». Но больше всего я боялась колючих взглядов, уколов матери, соседей. Мать знала, что я являюсь связной партизан, каждый день рискую жизнью, добывая ценную информацию. Порой, не вынеся проклятий соседей, мама ругала меня, упрекая, что веду двойную игру. Она была права. А что мне оставалось делать?! Такова была установка Центра.

В один из вечеров мою закусочную посетил переодетый в форму немецкого офицера партизан из отряда моего мужа. Он предупредил, что в следующую ночь меня навестит муж.

Я чуть не вскрикнула от счастья. Еле дождалась обеденного перерыва. Забежала к матери, со слезами на глазах бросилась к ней на шею, передавая ей радостную весть. Этого мне было мало. Встала перед ней на колени, осыпая её руки поцелуями.

– О Боже, какое счастье, какое счастье! Ты, Господи, там, на небесах, услышал наши молитвы! Ты наконец, Господи, посетил и наши страждущие сердца! Ты не оставил нас без своей поддержки! – шептала, вся слезах. – О Боже, какое счастье, какое счастье! – Подбежала к люльке сына, осыпая его пухлые щёчки, глазки, ротик поцелуями. – Сын мой, – я плакала, – сегодня нас посетит наш папочка!

Весь день, весь вечер готовилась к встрече с мужем. Мне казалось, этот день никогда не закончится. Никогда не наступит заветная ночь. В хлопотах в кафе, на кухне временами я отвлекалась от мыслей о предстоящей встрече с мужем. День прошёл как в тумане. Наконец наступили сумерки, глубокая ночь. Когда кафе покидали последние посетители, время перевалило за полночь.

К приходу мужа я подготовилась основательно. На печке в сковородке томилась говядина. На такой случай хранила бутылку дербентского коньяка. На свидание с мужем решила нарядиться в самое красивое, на мой взгляд, платье. Достала модные чулки, туфли. В комбинации, которую мне после хорошего приёма в кафе подарила одна женщина-офицер, стояла перед зеркалом, неторопливо рассматривая себя. Мне показалось, за время отсутствия мужа я похудела, менее привлекательной стала грудь. Крутилась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Показалось, что мой живот, плоский, подтянутый в девичьи годы, округлился, стал больше. Зато и бёдра стали шире, соблазнительнее. Коричневые круги вокруг тугих сосков стали заметнее. Тихо напевая песню, крутилась перед зеркалом, иногда посылая себе воздушные поцелуи, подшучивая над собой. Представляла себя в постели, в объятиях мужа. Зажмурив глаза, вспоминая первую брачную ночь, другие счастливые ночи, соблазнительно гладила живот, подтянутые бока, груди, округлые бёдра, тонкий стан… Я вся была в предвкушении встречи, неги с мужем, любовных томительных игр… Прикрыв глаза, переживала самые ярчайшие мгновения наших дней перед расставанием…

Под моим окном неожиданно раздались тревожные голоса: русский мат, ругань, немецкие резкие, тявкающие приказы. Я вскочила и замерла. Ударом приклада карабина выбили окно в мою спальню, через которое ворвались вооружённые полицаи. Следом выбили дверь. Через неё в комнату в сопровождении двух автоматчиков вошёл немецкий офицер.

Я закричала, хватаясь за платье, пытаясь надеть его. Но мне не дали. Платье вырвали из рук, бросили под ноги. В люльке заревел сын. Во дворе заплакала моя мама.

Офицер немецкой полевой жандармерии присел на стул возле зеркала, рассматривая себя. Он был высоким, тощим, с выступающим кадыком и сильно пьяным. Часто кашлял, как чахоточный, прикладывая носовой платок к губам. Я его в своём кафе ни разу не видела. Он был поражён моей красотой. Вёл себя так, словно позабыл о своих прямых обязанностях. Выпятив нижнюю губу, не скрывая изумления, рассматривал меня, обходя, приближаясь, удаляясь.

Неожиданно набросился на меня, дёргая за руку, задавая вопросы:

– Где партизаны, су… а? Где их прячешь? Отвечай! Где твой муж, командир партизанского отряда? Отвечай! С кем из партизан держишь связь? Кому передаёшь сведения, получаемые от немецких офицеров в кафе? Отвечай! Кто из немецких офицеров каждый вечер посещает твоё кафе и делится с тобой информацией? Отвечай!

Дёргая меня за руку, длинный как жердь офицер немецкой полевой жандармерии безостановочно задавал одни и те же вопросы. Я была страшно напугана, ошарашена внезапностью их появления. Со страху не могла выговорить ни слова. Даже дышать не могла. Когда я не отвечала, офицер перчатками хлестал меня по лицу. А один полицай, вызванный им, переводил его вопросы на русский язык.

Я была раздавлена. Не понимала, что стало с мужем, кто мог предать меня и его, провалить нас. Одно было ясно: в партизанском отряде завёлся крот. С ревущим сыном я присела на край кровати, сжалась в напряжении. Дрожала, молчала.

По приказу офицера один из автоматчиков вырвал ребёнка у меня из рук, вынес из спальни. Офицер не переставая задавал одни и те же вопросы. Иногда, когда он начинал бить меня по лицу, я притворно плакала, на вопросы отвечала уклончиво. Интуиция подсказывала, что муж попал в руки немецкой полевой жандармерии. Это на него устроили охоту под моим окном. Тогда кто, если не он, матом ругался с полицаями? Полицаи, избивая его, тоже матюгались. Полицаи могли тайно сопровождать мужа по пути к нашей избе. Пока я от всех претензий, предъявляемых мне немецким офицером, отказывалась. Ни в чём не признавалась.

– Никаких партизан я не знаю. А мой муж погиб в первые дни войны. Я ни с какими партизанами не связана, никому никаких сведений не передавала. Я всего лишь одинокая несчастная женщина, воспитывающая сироту. Я законопослушная женщина и во всём помогаю немецким властям.

В это время полицаи рыскали по избе. Всё, что было уложено в шкафах, комоде, вытаскивали, швыряли под ноги. Они заглядывали в каждую щель, но пока ничего подозрительного не находили. Я догадывалась, что они искали передатчик. А его мы прятали в одной из ниш подземного хода. Больше всего я тревожилась, как бы фашисты не наткнулись на лаз, проложенный из погреба в лес. Тогда мне, моей матери и сыну придёт конец – повесят на виселицах, сооружённых на хуторском майдане. Через лаз полевая жандармерия выйдет в тыл наших партизан, и весь отряд ликвидируют. К счастью, Бог уберёг нас. Фашисты с полицаями не заметили за кухней погреба, прикрытого сверху разным хламом, занесённым снегом.

Немецкий офицер полевой жандармерии, видя моё упрямство, начал злиться. В зале неистово ревел мой ребёнок. Я плакала, просила, умоляла жандарма отпустить меня к сыну или принести его ко мне. Офицер рявкал надо мной:

– Признайся в своих связях с партизанами! Сдай нам место расположения партизан, тогда тебя с ребёнком оставим в покое!

– Я не имею никаких связей с партизанами! Я не знаю никаких партизан!

С тревогой ждала вопросов о передатчике, связном, работающем на нём. Видимо, они или не знали о передатчике, или этот вопрос оставили напоследок.

Наконец терпение офицера иссякло. Он приказал полицаям поставить меня лицом к стене. Те ударами прикладов погнали меня к стене. Ударяя берцами, заставили раздвинуть ноги на ширину плеч. Я была полуголой, почти нагой. Вероятно, моё красивое тело привлекало внимание не только немецкого офицера, но и автоматчиков, полицаев, которые жадно заглядывались на меня. Проходя мимо, каждый норовил ущипнуть меня за мягкое место и смачно смеялся.

Сын мой в соседнем помещении заходился в плаче. Я умоляла офицера дать мне возможность одеться, успокоить его. Он меня не слушал.

Во дворе заплакала мама. Офицер приказал полицаям отвести её в канцелярию полевой жандармерии. Капитан, который меня допрашивал, приказал высокому полицаю и моего ребёнка унести туда же. Через открытую дверь увидела, как полицай, волоча моего ревущего ребёнка по полу за ногу, направился к выходу. Я умоляла офицера, чтобы сына оставили со мной, просила дать возможность его накормить, а мне одеться.

Капитан в очках приблизил своё лицо к моему и прошипел:

– Ты готовилась к встрече с мужем-партизаном… Но не признаёшься. Не скажешь правду – пропущу через тебя отряд голодных солдат. Ну, су…а, отвечай!

Я чуть не задохнулась от его противного дыхания. Из его рта пахло не только спиртным, едой, но и гнилыми зубами, кровоточащими дёснами. Я отвернулась от него.

Сквозь проём выбитой двери увидела полицая с моим плачущим сыном. Я закричала:

– Отдайте моего сына! Отдайте, собаки!

Как-то умудрилась вырваться из комнаты, погналась за полицаем, который на руках уносил моего мальчика. Но неожиданно получила сильный удар прикладом в спину, от которого зашаталась, в глазах потемнело, я упала…

Очнулась на кровати. Офицер полевой жандармерии высился надо мной. В комнате больше никого не было. Его лицо стало багровым от волнения. Глаза, алчущие моей плоти, похотливо рыскали по моей груди. Я не успела опомниться, как он набросился, одной рукой схватил меня за волосы, другой рукой рвал на мне нижнее бельё. Скинул с себя сапоги, лёг на меня сверху. Я заорала, вырываясь из его хватки, зовя на помощь. На помощь прибежала мама, которую тут же ударом ноги оглушил долговязый офицер. На его зов прибежал полицай, выволок её обмякшее тело наружу.

Несмотря на худобу, офицер, который пытался меня изнасиловать, был очень сильным, жилистым. Одной рукой впился в плечо, как клещ. Надавил так больно, что на минутку я потеряла сознание. Очнулась. Фашист, пыхтя, тяжело дыша, путаясь в каких-то застёжках, долго стягивал с себя штаны. Я плакала, сопротивлялась, кусалась. Он ещё раз надавил на плечо. От невыносимой боли я вновь потеряла сознание. Очнулась оттого, что он меня насиловал. Насиловал долго и грязно. Я изловчилась и укусила его. Ударом кулака фашист оглушил меня. Перед моими глазами поплыли тёмные круги, вокруг меня закружилась комната, и свет померк…

Глаза Зары утопали в слезах, горький ком застрял в горле. Вопрошающий взгляд Мурада застыл на её лице. Мураду казалось, что она смотрит сквозь него.

– Когда я очнулась, увидела долговязого офицера, ритмично двигающегося надо мной. Я задыхалась под ним от гнилого, противного запаха из его рта. Во дворе ревел мой сын, плакала мама. Я заревела. Голова моя раскалывалась, она была как в тумане. Мысли о сыне, несчастной матери, рядом с которыми немецкий офицер насиловал его мать, её дочь, убивали меня.

– О мой сын, о моя несчастная мама! – запричитала я и обратилась к насильнику: – Пусти меня к сыну, проклятый фашист! Пусти! – Теряя самообладание, укусила его за ухо и вырвалась из-под него. Вскочила, натянула на себя платье и метнулась к двери.

Офицер за моей спиной закричал на всю избу:

– Полицай, задерживай партизанку! Задерживай!

Я успела выскочить во двор, вырвать из рук полицая ревущего сына, завёрнутого в солдатскую шинель. Рядом лежала мама в луже крови. У неё вся голова была разбита.

Насильник, натягивая на себя штаны, выскочил во двор. Со спины нанёс мне удар ногой, от которого меня с сыном отбросило к стене. Я ударилась головой о забор, но ревущего ребёнка не выпустила из рук.

– Ты, партизанская су… а! – Офицер нанёс второй удар ногой. – Ты, недочеловек, осмелилась поднять руку на офицера немецкой полевой жандармерии?! – Узкими когтистыми клешнями вцепился мне в глотку, приподнимая меня вместе с ревущим сыном. – За это ты будешь наказана!

Он приблизил своё рябое лицо к моему лицу и злобно зашипел:

– Шансонетка, не одумаешься, будешь сопротивляться, кусаться – удавлю!.. Тебе наступит конец!.. В лучшем случае будешь сидеть в концлагере, в худшем – в казарме будешь ублажать голодных солдат! Я, кажется, выразился на понятном тебе языке? А это, – он достал из внутреннего кармана кителя мой снимок с мужем, сделанный на нашей свадьбе, – моя козырная карта. Будешь упрямиться, передам начальнику штаба полевой жандармерии. Тогда тебя с таким пристрастием допросят, что станешь умолять, чтобы тебя расстреляли! Мы о тебе с мужем всё знаем. Хочешь, ознакомлю с некоторыми фактами из твоего, как у вас, русских, говорят, личного дела?

– Отстань, вонючка!

Сын ревел, я попыталась вырваться.

Офицер стал демонстративно приводить факты из моей биографии:

– Ты в Харькове на золотую медаль окончила среднюю школу. Там же учишься в авиационном институте. По всей вероятности, не глупа, даже слишком умна и разбираешься в жизни. Ты красива. Даже очень. Вот тебе мой совет: включи мозги, как русские говорят, проявляй смекалку. Тогда твой сын останется с тобой. И твоего мужа-партизана, возможно, не расстреляем. Я тебя сведу с ним, уговори, чтобы он начал сотрудничать с полевой жандармерией. И твою мать подлечим, отправим домой. Так подумай, красавица, на весах твоя жизнь, жизнь ребёнка, мужа, матери! Станешь продолжать глупить, и вся твоя семья будет повешена на майдане! Тебе повезло, что встретила меня… Я гуманен к советским красоткам… Тебя тоже твоя красота спасает. Пользуйся возможностями своей мордашки, пока я добр… Предупреждаю, – зашептал на ухо, – станешь меня слушаться – увезу из этой дикой страны!

Он потянулся ко мне своими слюнявыми губами. Я отдёрнулась и плюнула ему в лицо:

– Козёл ты паршивый, а не офицер полевой жандармерии! Ты способен лишь на то, чтобы насиловать женщин, предварительно избив до потери сознания! Если ты такой герой, тогда отправляйся со своими фрицами в лес, покажи своё мужество перед нашими партизанами!

Фашист замахнулся, чтобы ударить меня по щеке, но я успела увернуться. И, не удержавшись на ногах, он поскользнулся, размахивая руками, упал мне под ноги. Я смеялась ему в лицо. Он вскочил, потянулся ко мне, чтобы повалить меня на землю, пинать, но передумал. Его осенила другая мысль. Встал, приблизив лицо ко мне, злобно и мстительно улыбнулся:

– Ну что, красавица, я не думал, что ты так глупа. Как русские говорят, «вольному воля, а грешному ад…». Готовься отправиться в солдатскую казарму… Гельмут! – крикнул он одному из автоматчиков, стоявшему на часах во дворе. – Запри эту партизанку с щенком в спальне. А её старуху закинь в подвал. Жди дальнейших указаний!

Фриц вскинул руку в приветствии:

– Хайль Гитлер!

– Хайль! – в ответ вскинул руку офицер, выходя наружу.

В это время к нему прибежал посыльный из штаба полевой жандармерии и что-то передал на ухо. У капитана нервно задёргался правый глаз. Писклявым голосом он заорал:

– Полицай! Отставить приказ! Партизанке немедленно подать пальто! Одеть и её щенка! Вытолкать на улицу старуху! Пусть полицай отведёт её в штаб, к начальнику. Быстро, быстро! Эй, скоты, – закричал он на полицаев, – помогите партизанке спешно одеться!

Полицаи собрали из шкафа в покрывало мои платья, детскую одежду, ползунки, принесли и бросили мне под ноги.

Я попросила:

– Хочу переодеться, пусть все удалятся из комнаты!

Полицаи ушли, а офицер отвернулся. Я натянула на себя платье, надела пальто. Голову обвязала платком. Обулась в валенки. Одела и сына. Дала ему грудь. Он успокоился.

В хату вошли полицаи.

– Теперь, женщина, – сказал насильник, не поворачиваясь ко мне, – марш в жандармерию, в распоряжение майора Дитриха! Раз-два! – и сам последовал за нами.

С избитой матерью, еле волочащей ноги, плачущим ребёнком на руках я шла по улице под конвоем офицера полевой жандармерии, полицаев на глазах у изумлённых соседей. Жизнь – она переменчивая штука. Вчера я блистала перед немецкими офицерами. Многие из них считали за честь поцеловать мою руку. А сегодня, изнасилованную чахоточным фашистом, втоптанную в грязь, с шестимесячным ребёнком и старой матерью, меня вели на суд шефа полевой жандармерии.

Моя мать с повреждённой ногой не могла идти. Она со стоном падала, полицаи поднимали её, ударами прикладов гнали вперёд. Наши соседи, хуторяне поражённо выглядывали из-за заборов. Ведь они считали меня немецкой подстилкой. А тут ведут в штаб под конвоем полицаев.

Голова моя усиленно работала, анализируя, кто из моего окружения мог выдать меня. Это не мой баянист, не певица. Каким образом фашистам стало известно, что я являюсь связной между партизанами и Центром?

По пути в штаб полевой жандармерии мою мать отвели в карцер. Меня завели в кабинет шефа. Полицай с моим ребёнком остался в приёмной.

Мой насильник, подойдя строевым шагом, отдал честь шефу полевой жандармерии. Шеф, как и его подчинённый, тоже носил круглые очки, из-за которых злобно выглядывали мутные, как немытое стекло, глаза. Мой мучитель, поглядывая на меня, докладывал шефу. Тот сначала не обращал на меня особого внимания. Наверно, плохо видел. Он подошёл ко мне вплотную, чуть не коснувшись лицом моего лица. Я подумала, что он меня ударит, но он неожиданно улыбнулся. Покрутил меня перед собой. Пристально заглянул в глаза. Приказал полицаю снять с меня пальто, валенки. Он был поражён моей красотой: глазами, губами, волосами, стройностью тела. Ганса, моего насильника, перестал замечать, слушать. Всё восхищался, восклицал:

– Гут! Гут!.. Очень колошо! Великолепно! Я барон!.. Майор Дитрих… Я прошёл всю Европу: Францию, Польшу, Прибалтику, но такой красивой леди нигде не встречал. Даже во Франции не встречал женщину такой красоты, с таким выразительным лицом, сногсшибательной фигурой. Как такая лапочка могла стать партизанкой? Как? Я спрашиваю! – Ходил вокруг меня.

Ганс, следуя за ним, качал головой:

– Не могу знать, господин майор… Русские все какие-то непонятные…

– Ты офицер полевой жандармерии и обязан всё знать, всё мне докладывать!

– Есть всё знать, всё докладывать, господин майор!

Начальник отпустил офицеров. У дверей снаружи оставил двух автоматчиков.

Майор Дитрих прошёлся ладонью по узкому невзрачному лицу. Носовым платком протёр очки. Ещё раз осмотрел меня. Моё лицо было в кровоподтёках, болел бок, по которому получала от Ганса удары ногой, болел низ живота. Майор, трогая моё ушибленное лицо, всё качал головой:

– Нехорошо избивать такую красу… нехорошо… Это всё Ганс… Я его арестую! Я его на передовую отправлю…

Я ожидала в кабинете начальника полевой жандармерии допроса с пристрастием: выкручиванием рук, ударами по лицу, обливанием ледяной водой. Ничего этого не произошло. Шеф, вероятно, применял другие методы борьбы с советскими партизанами. Или он сперва мягко стелил, а затем жёстко спрашивал. Но я находилась в ожидании жёсткого допроса. Вместо этого майор мягко со мной заговаривал. При офицерах шеф полевой жандармерии говорил со мной через переводчика. А когда их удалил, заговорил без немецкого акцента, почти на чистом русском языке:

– Госпожа Зара, не бойтесь. Вас здесь больше никто и пальцем не тронет… С сегодняшнего дня вы находитесь под надёжной защитой шефа немецкой полевой жандармерии. Успокойтесь и, пожалуйста, пройдите в соседнюю комнату. Туда сейчас занесут и вашего ребёнка. Там есть условия, чтобы вы смогли привести себя в порядок. Вы там найдёте чистое бельё, платья, детскую одежду и всё необходимое для ребёнка… Если желаете, примите ванну, переоденьтесь, отдохните… Потом вас осмотрит доктор…

Я перестала понимать фрицев: «Один бьёт, насилует, другой в ванную отправляет искупаться, привести себя в порядок. Что за парадоксы? Может, это в штабе полевой жандармерии принят такой метод допроса?»

Я стояла, ничего не понимая. Он ещё раз с улыбкой повторил:

– Пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату. Примите ванну… Там есть условия, чтобы вы привели в порядок себя и ребёнка. Вы найдёте там чистое бельё, платья, детскую одежду и всё необходимое для ребёнка…

«Что, этот фашист рехнулся?! Хитёр, коварен… Странно всё это…»

Со мной заговорил внутренний голос: «Этот шеф полевой жандармерии, вероятно, владеет приёмами гипноза. Усыпив бдительность, желает вызвать тебя на откровенный разговор. Он хочет выяснить всё, что знаешь о партизанах, о твоих связях с Центром. Возможен и другой вариант. Он менее правдоподобный. Вероятно, очкарик давно не спал с женщиной. Заскучал в этом захолустье. Желает уложить тебя в постель. После грязного Ганса? Даже если он на такое пойдёт, кто его здесь остановит? Здесь он барон, бог и царь».

По поручению начальника его адъютант провёл меня с ребёнком в соседнюю комнату. Сын мой спал. Я уложила его на диван. Адъютант провёл меня в следующую комнату. Это была просторная, хорошо обставленная комната. Он открыл передо мной дверцы обширного шкафа-купе, где на вешалках висели женские наряды: платья, костюмы, верхняя одежда… Всё новое. Внизу находилась обувь. В углу комнаты стояла детская кроватка. На поручнях висели детские ползунки, другая одёжка.

Адъютант открыл дверь в ванную комнату и ушёл. На гардеробном столе лежала стопка банных принадлежностей: халаты, нижнее женское бельё из тончайшего материала. Я скинула с себя платье. В зеркале напротив отразилось моё тело в кровоподтёках на боку, спине, груди, бёдрах, животе. Я приняла ванну. Разбудила и искупала сына. Переодела, уложила в кроватку, где он сразу заснул. Расчесалась перед зеркалом, надела всё чистое, что нашла на вешалках в ванной комнате. Вышла.

Барон меня встретил в комнате, разглядывая с головы до ног, не скрывая своего изумления. По его поручению адъютант привёл врача. Это была тонкая блондинка в форме офицера. Тоже в очках. Попросила меня раздеться за ширмой, осмотрела, трогая руками в перчатках ушибленные места.

По-немецки воскликнула, поражаясь:

– Неужели среди русских скотов бывают такие конфетки? Небольшие ушибы… Кости целые… Она быстро восстановится.

Перед уходом передала мази адъютанту. Объяснила, как их втирать.

С адъютантом я вошла в зал. Он был обставлен в восточном стиле: старинные редкостные диваны, кресла, зеркала, шкафы… На полу были разостланы персидские ковры, в серванте красовались тонкая китайская фарфоровая посуда, серебро. Сын заплакал.

Я сказала:

– Мне надо накормить сына.

Адъютант провёл меня в детскую комнату. Принёс туда сына. Там было всё, что необходимо грудному ребёнку, начиная с детской кроватки, кончая распашонками, игрушками. Я присела на диван, кормя сына грудью. Была озадачена. Поведение шефа полевой жандармерии путало все мои мысли и догадки. Что же он против меня задумал? Одно ясно понимала – ничего хорошего.

Сын уснул у меня на руках. Уложила его в детскую кроватку. Я, забывшись, стала петь ему колыбельную. Постучались.

– Войдите.

Вошёл адъютант. Заговорил по-русски. Он русским языком хорошо владел.

– Госпожа Зара, барон очарован не только вашей красотой, но и вашими манерами – он ценитель прелести, тонкости женской красоты. Барон говорит, что вы со вкусом подобрали себе наряды, обувь. Причесались очень модно. К тому же вы от природы исключительно обворожительны. Вы, – разглядывая меня, покраснел, – как женщина очень понравились барону. Вы на него произвели неизгладимое впечатление. Барон в душе поэт, художник, тонко разбирающийся во всём прекрасном, особенно в женской красоте. Знаете, почему барон заинтересовался вами? Вам крупно повезло. У него была жена, баронесса, очень похожая на вас. Вы ему напомнили супругу. Я от себя добавлю, что вы намного миниатюрнее, изящнее, краше баронессы.

– Я пленница. Чего шеф полевой жандармерии хочет получить от пленницы? Он здесь стоит над всеми. В его воле меня наказать и миловать. К чему такой спектакль? Не понимаю. К чему мне эти телячьи нежности, проявляемые к врагу?

– Не говорите так, фрау… Повторяю, вам с шефом очень повезло. Я с майором прошёл Францию, Польшу, Чехословакию… Нигде ни одна женщина не овладела его умом, как вы сегодня. С его-то возможностями. Даю вам первый совет. Не перечьте барону. Не упирайтесь. Во всём с ним соглашайтесь. Ведь он не только шеф полевой жандармерии, а ещё и барон – единственный наследник известного на всю Германию промышленника. К тому же он свободен. А вы так похожи на его жену… Если будете вести себя умно, послушно, со временем сможете занять место баронессы. А это место дорогого стоит. За то, чтобы постоять рядом с бароном, многие сильные женщины мира сего готовы на любые лишения. Желаю вам, фрау Зара, удачи. – Уходя, добавил: – Повторяю ещё раз: во всём соглашайтесь с бароном. Я говорю исключительно в ваших интересах. Поведёте себя легкомысленно – погубите себя, мужа, ребёнка, старую мать… Их судьба, фрау Зара, находится в ваших руках.

– Постойте, господин офицер.

Адъютант остановился.

– Скажите, разве немецкие власти поменяли тактику борьбы с советскими военнослужащими? Тактику террора и физического уничтожения советских людей. Как вы говорите, нелюдей. Ведь я одна из них…

– Нет, вы другая. Совсем другая… Вы, если ещё не догадались, родились под счастливой звездой. Честь имею!

Офицер раскланялся и ушёл.

– И как в дальнейшем с тобой поступил начальник тайной полиции? – не удержался прокурор.

– Я находилась в смятении. С тревогой в душе обдумывала слова этого весьма учтивого адъютанта: «Они узнали, что я советская разведчица? Таким подходом меня подлавливают? Нет, это глупо! Тогда что они собираются делать со мной? Ванная, наряды, детская, зал… В такой ситуации связывают руки, а они их у меня развязали. Ничего не понимаю. Как бы поступил более опытный разведчик, находясь на моём месте? Не знаю. Была бы я одна, без ребёнка, матери, закинутой в карцер, тогда поступила бы совсем по-другому. А как быть в этой ситуации? Странное отношение майора к советской разведчице убивает во мне все мысли. В моём положении такое со мной обращение – пока плюс. Минус – из этой ситуации не вижу выхода. Здание штаба полевой жандармерии, где живёт её шеф, вероятно, усиленно охраняется… Одно меня удивляет: почему, вместо того чтобы закинуть меня с ребёнком в карцер, барон предоставил нам такие условия? Отмыли, переодели нас с сыном. Странно… весьма странно… Что он задумал? Что? А если он в меня давно влюблён? – Вспомнила этот взгляд через очки, направленный на меня в моём кафе. Ведь я его там часто видела! Теперь стала понимать значение его регулярных посещений. – Он меня, возможно, считает очень ценным агентом, очень полезным для полевой жандармерии. И своими изощрёнными методами собирается меня завербовать. Адъютант прав: находясь в плену у шефа полевой жандармерии, неразумно упираться, не соглашаться с ним. Если мой муж тоже находится у них, наши дела совсем плохи. Думаю, партизанам стало известно, что нас взяли всей семьёй. Надеюсь, постараются нас вызволить из плена. Посему пока надо действовать так, как советует адъютант».

К вечеру адъютант заглянул ко мне. Спросил:

– У вас к нам никаких просьб нет, фрау Зара?

Я поблагодарила его за внимание к моей персоне:

– Спасибо. Благодаря вашей заботе у нас всё есть.

Через адъютанта поблагодарила его шефа:

– Я благодарна барону Дитриху за галантное отношение ко мне с ребёнком. За уют, предоставленный мне с сыном. Да, у меня к вам, господин офицер, есть небольшая просьба. Пожалуйста, наведите справки, – кокетливо улыбнулась, – насчёт моей матери. Ведь она представления не имеет, за что нас арестовали… – Когда адъютант, откланявшись, уходил, добавила: – Передайте барону, я обдумаю его предложение.

– Фрау Зара, вы поступаете разумно, пользуясь расположением господина барона. – Поклонился, выходя. – Приятно иметь дело с умной фрау! Честь имею! – Чеканя шаг, направился к выходу.

Я решила осмотреть свою темницу. Ходила по комнатам, открывала шкафы-купе, выдвижные ящики в них. Они были полны всякой женской и детской одежды. Мне, советской разведчице, находясь в плену, было не до тряпок. Я искала выход из своего заточения. Если это место можно назвать узилищем, заточением. Почему бы и нет? Здание штаба автоматчики охраняли круглыми сутками. В коридоре тоже стояли два автоматчика. Чем не темница?!

Меня тревожили вопросы: «Что с мамой, мужем, который собирался нас посетить? Не он ли при задержании под окнами нашей избы ругался матом? Кто нас предал? О Боже, что будет с нами? Неужели в отряд мужа вкрался предатель? А если предатель – мой баянист или певица? Кто в хуторе кроме меня и матери мог знать, что сегодня ночью нас посетит мой муж?»

Я заплакала. Но быстро перестала, понимая, что слезами беде, постигнувшей нас, не поможешь. Моего плача испугался сынок, заплакал. Я подняла его на руки. Ребёнок был мокрый. Распеленала его, подмыла в ванной комнате, достала свежие пелёнки, запеленала, накормила грудью. Насытившись, сын уснул на руках. Уложила его в кровать, накрыла детским одеялом и задумалась.

Время было позднее, около одиннадцати часов вечера.

Ко мне постучались. Шеф полевой жандармерии, пьяный в стельку, с огромной овчаркой на коротком поводке, ввалился в зал. Дал на немецком языке короткие команды собаке: «Сидеть у дверей! С места не сходить!»

Овчарка легла у порога, заплывшими, как у хозяина, кровавыми глазами наблюдая за мной.

Майор Дитрих был в очках. Поздоровался по-русски.

– Фрау Зара, прошу прощения. Кажется, я лишнего выпил… В неудобное время нарушил ваш покой… Но не волнуйтесь. Я контролирую себя в любом состоянии… – Заметив тревогу в моих глазах, сказал: – Не бойтесь меня. Я не Ганс с манерами полицая. Я достаточно хорошо воспитан, чтобы обидеть такого котёнка. И не забудьте, вы находитесь под моей защитой. Больше никто не осмелится вас обижать. Капитана Ганса, поступившего с вами по-зверски, наказал… Он выдворен с этого хутора и переведён в другое подразделение. Ах да, зачем я пришёл? Хотел вас обрадовать! Тревога, поднятая полицаями вокруг вас, оказалась ложной. В избе не нашли ничего, что компрометировало бы вас как партизанку. Более того, в вашей избе не нашли никаких следов пребывания партизан.

– Я же говорила, господин майор, что преданно служу немецким властям. Раз вы убедились, что я не связана с партизанами и предана немецким властям, освободите меня. Я приступлю к своим обязанностям. Создам в кафе все условия, чтобы офицеры вермахта могли приятно проводить свой досуг.

– Осталось выяснить кое-какие детали… Вам не кажется, что вас могли оклеветать? Скажем, соседи, завистницы? У вас есть своё кафе, в условиях войны вы получаете с него хороший доход. Ваше кафе посещают офицеры фюрера – цвет немецкой нации… Там льётся рекой вино, звучит музыка, танцы… Уверен, многие ваши соседки, знакомые женщины мечтают быть на вашем месте. Вы, фрау, молоды, обворожительны, успешны… Я уверен, если и в дальнейшем станете проявлять свои способности перед властями великой Германии, ваш бизнес, карьера сделают вас весьма успешной фрау…

– Господин офицер, какая может быть карьера у фрау, находящейся под контролем оккупационных властей? – Я горько улыбнулась. – Но если бы вы, барон, взяли моё кафе под свою опеку, – сделала паузу, обещающе заглядывая ему в глаза, – мой бизнес стал бы весьма успешным…

– Браво, фрау! – Барон Дитрих сладострастно уставился на мою грудь. – На глазах делаете успехи. Я поручу, чтобы ваше кафе продолжало работать и приносило доход.

Я, притворяясь застенчивой, краем глаза следила, как он воспринял мои слова. Майор заулыбался пьяными глазами, мерцающими за линзами очков.

Я смотрела на него и думала: «Гляди, опытный лис, как ко мне подкатывает! Пытается поймать меня на пустяках. С ним надо держать ухо востро! В моём положении надо с ним во всём соглашаться. А там… посмотрим. Вдруг появится возможность вернуться к себе в кафе. От моего терпения, умения зависят жизни сына, матери, мужа. К тому же Центр, вероятно, понимая, где я оказалась, ждёт от меня действий».

– Да, фрау. С вашей красотой, умением организовать работу вы у нас много чего добьётесь…

На случай провала Центром мне была придумана легенда, подготовлены фальшивые документы.

– Господин барон, я на золотую медаль окончила школу. На отлично училась в Харьковском авиационном институте. Мой дед по материнской линии был царским белым офицером. Я внучка белогвардейца, сосланного из родных мест. С первого же дня оккупации Харькова войсками фюрера я симпатизировала вашей власти. Открыла кафе для немецких офицеров. Не я ли каждый вечер устраивала вашим офицерам приятное времяпрепровождение в компании русских красавиц? Не я ли передавала вашим офицерам все хуторские новости? Господин Дитрих, прошу вас, освободите мою маму. Она тёмная женщина, старый, больной человек. Перед вашими властями ни в чём не провинилась.

– Всему своё время, фрау Зара. После уточнения некоторых формальностей ваша мама будет отпущена домой. Насколько быстро? Фрау, это зависит от вас… – разглядывая мою грудь, недвусмысленно подчеркнул барон.

Я притворилась, что не поняла его:

– Что для этого я должна сделать, господин майор?

– Вы лукавите, фрау Зара! Перед вами мой адъютант поставил два условия наших властей. Подписать некоторые бумаги… И моя личная просьба, переданная вам накануне моим адъютантом…

Он не заикнулся о том, что мой муж-партизан пойман агентами полевой жандармерии. Не стал упоминать, что я являюсь советской разведчицей. Он сбивал меня с толку. Начал делать мне странные намёки, не подобающие начальнику тайной полиции. Если подпишу документ о сотрудничестве с немецкими властями, об этом тут же станет известно Центру. Тогда конец всем: мужу, мне, матери, ребёнку. Если откажусь, начнёт на меня давить, шантажируя матерью, ребёнком, мужем. Он мог что угодно сотворить с моим сыном, как это фашисты делали с десятками тысяч советских детей. Если не прикажет убить, то отправит на опыты в одну из нацистских лабораторий, действующих в Харькове, по перекачке детской крови, изъятию детских внутренних органов. Тревожилось моё сердце, мурашки пробегали по спине. Но я была обязана сдерживать себя, остерегаться категоричных высказываний, опрометчивых шагов. Потупив взгляд, застенчиво промолчала, что ему понравилось.

Шеф полевой жандармерии, приблизившись ко мне, стал изучать меня взглядом. Не стесняясь, вожделенно заглядывал в мои глаза, разглядывал выпуклости моих грудей, любовался линиями талии, бёдер… Приподнял с моего плеча прядь волос, понюхал, жмуря глаза. Создавалось впечатление, что он с начала войны не вступал в близкие отношения ни с одной приличной женщиной.

Я хаотично размышляла: «Как мне быть, если он распустит руки? Попытаться его остановить, попросить, чтобы он как барон вёл себя подобающе? А если разозлится? Начнёт шантажировать меня сыном, матерью?»

Неожиданно меня осенила мысль: «Раз шеф немецкой полевой жандармерии увлёкся мной, нельзя ли воспользоваться своей властью над ним? Если войду в его доверие, тогда он не станет настаивать на подписании бумаг. Войдя в его доверие, можно выкачивать из него и его окружения максимум информации для Центра! А если согласиться на его условия… и вернуться в кафе? Тогда офицеры рейха, понимая, кем я являюсь, станут больше доверять мне. И я буду располагать большей информацией, передавая её своим! То же самое мне посоветовали бы и старшие товарищи, которые держат со мной связь. Почему бы не воспользоваться подвернувшейся под руку возможностью?»

Я барону прямо не ответила, но пустила в ход некоторые женские хитрости, какими обычно молодые женщины манипулируют влюблёнными в них мужчинами.

Вежливо дала понять барону, что не отвергаю его ухаживаний за мной. Но чтобы привыкнуть к нему, освоиться в незнакомой обстановке, попросила дать мне время. Барон был удовлетворён моим ответом. Встал с дивана, скрепя хромом сапог, задумчиво прошёлся по комнате. Овчарка следила за каждым его шагом, готовая в любую секунду последовать за своим хозяином. Барон остановился у окна, постоял спиной ко мне и предложил:

– Хорошо, фрау Зара, живите, наслаждайтесь, любите своего сына. – После короткой паузы продолжил: – Привыкайте к новым условиям, новой обстановке. К вашим услугам предоставлены мои покои, всё, что в них находится. Дождусь того дня, когда скажете, что готовы меня принимать…

Он подошёл к серванту, достал из него плитки шоколада, бутылку армянского коньяка и рюмочки. Разлил коньяк. Пригласил меня к столу. Я вежливо отклонила его приглашение:

– Спасибо, господин барон, – глазами указала на спящего в детской кровати сына, – мне спиртное нельзя… Я его кормлю грудью. – Чуть подумав, добавила: – Но я могу посидеть с вами.

Барон утвердительно кивнул головой. Я присела рядом. Он поднял рюмку. Я пожелала ему удачи. Он одну за другой проглотил три рюмки коньяка. По тому, как он себя вёл, по цепким глазам определила, что умеет себя контролировать. Поняла, что любит армянский коньяк.

Майор Дитрих встал, прошёлся по комнате, подошёл к кроватке со спящим ребёнком, долго на него смотрел. Взгляд его потеплел, морщинки на лице разгладились. Глядя на моего сына, видимо, воскрешал в памяти какие-то свои, дорогие сердцу воспоминания. Развернулся на каблуках, пошёл на меня. Прошипел змеёй, почти касаясь лицом моего лица:

– Фрау Зара, советую не играть со мной! Как у вас говорят, не водите меня за нос! Вы, насколько я понимаю, умная женщина. Прошу, ведите себя благоразумно. Вы находитесь не в кафе, не на сцене. Говорю прямо, роль актрисы вам не подходит. Вы подумали, что я мягкотелый тюфяк, запавший на советскую пленницу?! – Колючие глаза впились в моё лицо. – Почему не спрашиваете, где находится ваш муж? Из личных симпатий к вам я отвечу. Ваш муж, командир партизанского отряда, находится в наших казематах. Он давно попал в поле зрения тайной жандармерии. Его задержали, арестовали мои агенты. Не забудьте, я являюсь шефом полевой жандармерии. На меня работают десятки лучших офицеров, агенты, полицаи, дознаватели, ваши предатели… На немецкую полевую жандармерию работает много украинских националистов, которые ненавидят советскую власть. Предупреждаю, я один из лучших офицеров вермахта. И советую вести себя со мной весьма учтиво! Если желаете, чтобы с вашим ребёнком и матерью ничего не случилось, не играйте несвойственную вам роль! Как я понял, вы души не чаете в своём сынишке!

В его голосе зазвучали стальные нотки. Вытащил пистолет из кобуры и направил его на спящего сына.

– Вы же понимаете, в каком положении находитесь? Убеждён, всё хорошо понимаете! И не в ваших интересах вести себя непредусмотрительно! Это всё, что пока от вас требует шеф полевой жандармерии… – Он пристально заглянул мне в глаза. – Сегодня вы в лице капитана Ганса, которому плюнули в лицо, заимели страшного врага. Он злой и мстительный. Он жаждет мести и реванша. Без моей поддержки он вас в порошок сотрёт… Не забудьте. А я могу быть вашим ангелом-хранителем.

– Я понимаю, господин барон, – прошептала, потупив глаза. – Я вам по гроб жизни благодарна, особенно за сына. – Присела на диван, пустила слезу.

Думаю, этот акт я сыграла блестяще, ибо он присел рядом, гладя мои плечи, долго успокаивая меня. Поняла: на этот раз буря пронеслась стороной. Я поблагодарила барона за проявленное ко мне внимание, за защиту. Сын запищал. Извинилась, зашла в детскую. Покачала его. Вскоре он уснул.

Когда я входила в зал, барон допивал остатки коньяка. Он встал перед трельяжем, вглядываясь в зеркало. Взмахами длинных бледных пальцев стряхнул с кителя невидимые пылинки. Развернулся, подошёл вплотную ко мне, заглядывая в глаза.

– До завтрашнего вечера, фрау Зара, меня не будет. – Сделал паузу. – К тому времени, когда вернусь, надеюсь увидеть вас весёлой, желанной хозяйкой этого уголка. До встречи, фрау Зара. – Открыл дверь, выпустил собаку.

– До встречи, господин барон.

За дверью его ждала охрана автоматчиков.

– Встретимся в аду! Будьте прокляты, все фашисты! – на чистом немецком языке выругалась я вслед.

Я не спала до утра, сидя у изголовья сына, думая, обливаясь слезами и снова думая… Я тряслась за свою поруганную честь, за жизнь ребёнка, матери, мужа. Теперь я была вполне убеждена, что мой муж попался. Он у фашистов. Мать тоже у них.

– Ненаглядный мой, – плакала, обращаясь к мужу, – что эти гады с тобой сделали? Наверное, истязают, выбивая признания? Мама, где ты? Как ты переносишь эти удары судьбы?

Мои глаза закрылись только к утру. Задремала у изголовья сына. Очнулась с тяжёлой головой после десяти. Встала, приняла ванну, оделась. Проснулся сын. Распеленала его, подмыла, переодела, накормила.

В любой момент нас мог посетить барон. Я должна была быть готовой ко всему, даже к своему заточению в карцер. Подумав, на всякий случай приготовила ему завтрак, заварила крепкий кофе. Ждала.

На половине барона в его распоряжении находились две спальни, кухня со смежной ванной комнатой. Остальную часть гостиницы занимали его штаб, некоторые офицеры. В жилом помещении барона находилось много изысканной мебели: шкафы из чёрного дерева, диваны, кресла, мягкие стулья. На стенах висели дорогие картины известных художников с мировым именем. Полы были устланы великолепными персидскими коврами. На кухне находились газовая и электрическая печки, кухонная мебель с хрусталём, тонким фарфором, наборами вилок, ложек, ножей из чистого серебра. Там находился и бар с разными спиртными напитками.

В погребе под жилыми помещениями на стенах висели окорока, хранились свежее мясо, куры, сало, консервы, разные крупы, хлеб… Стояли ящики армянского коньяка, шнапса, русской водки, немецкого пива. Я попала в золотую клетку. Но в этой клетке почему-то задыхалась, не хватало воздуха. Надо было вырваться из неё. Но как? Квартиру шефа, всё здание круглосуточно охраняли полицаи. Не представляю, как в моём положении, находясь в плену у шефа немецкой полевой жандармерии, повела бы себя другая женщина. К тому же в фашистских казематах к стенам были прикованы муж и мать. В этой ситуации мне надо было сохранять голову трезвой. Слушаться голоса разума.

На кухне осмотрела все шкафы, кладовые. В них хранилось столько продуктов, о существовании которых я и представления не имела. Вскипятила чай, выпила с шоколадом. Чуть перекусила хлебом с копчёной колбасой. Затем легла на диван, задремала. Проснулась после обеда. К приходу барона решила приготовить ужин.

Проснулся сын. Подмыла его, переодела, накормила грудью. У него поднялся жар. Малыш дышал часто, отрывисто. Он, видимо, простудился, когда нас арестовывали, вели в жандармерию. Обратилась к адъютанту шефа. Он привёл врача, ту блондинку в офицерской форме. Она сделала укол. Дала лекарства, подсказала, как ухаживать за больным ребёнком. После укола сын уснул. За день она ещё несколько раз приходила к сыну.

К приходу хозяина я провела генеральную уборку всего помещения. На кухне, в комнатах всё убрала, вычистила, вытрусила, перемыла посуду, вытерла, расставила по своим местам. Помыла окна.

Майор пришёл хорошо выпившим и с овчаркой на поводке. Прошёлся по комнатам, довольно цокая языком. В квартире всё блестело, сияло. Обстановка была совершенно другой. На кухонной печи томилась говядина. В зале на столе были расставлены холодные закуски, приборы на две персоны, бутылки коньяка и вина, графины воды, сока…

– Похвально, фрау Зара. – Барон, видя преобразования, стал смотреть на меня совершенно другими глазами. – Похвально. Вы прекрасная хозяйка. И у вас отменный вкус к чистоте, изяществу. Такое ощущение, что я пришёл к себе домой. Везде чисто, блестит, пахнет свежестью. Моя баронесса была занята только собой, но техперсонал из славян попался работящий. Вы внешне очень похожи на мою баронессу. Внутренне – нет. Вы чище, намного опрятнее. К тому же, судя по тому, как вкусно пахнет от печки, вы отменный кулинар. Фрау Зара, браво. Вы случайно не чародейка?!

– Чародейка, чародейка! – Я звонко рассмеялась. – Идите мойте руки и садитесь за стол!

– Я есть не хочу, хочу спать. – Сделал паузу. – И я желаю спать с вами…

– Господин барон, – задрожал мой голос, – мы о наших отношениях только вчера вечером говорили… Всему своё время… У меня заболел ребёнок, у него жар, ему нужен уход. Он плохо спит, всё время капризничает. Если хотите спать, идите и ложитесь в вашей спальной комнате. Там я вам постелила. – Я оказалась в таком затруднительном положении, что от отчаяния чуть не заплакала.

– Я барон! Я требую к себе уважения! Я буду ложиться только с вами! – вдруг пьяно отрезал Дитрих.

– Зачем я вам? Ещё грязная после грязного Ганса! – всплакнула я. – Он у меня внутри всё живое убил… Я после него совершенно пустая… Я растоптана им…

– Нет, не согласен. После вы не раз принимали ванну. Вы чистоплотная, фрау Зара! И я хочу ложиться только с вами. Я не смогу уснуть, чувствуя за стенкой вас…

Он подошёл, обнял меня за плечи, зарываясь лицом в мои волосы. Я мягко выскользнула из его объятий, отбежала, встала по ту сторону стола.

Барон побледнел.

– Что, фрау Зара, – голос зазвенел металлом, – жаждете вновь оказаться в грязных лапах голодного Ганса?.. Вам не жалко ребёнка, маму? Не боитесь за мужа, которого мы собираемся повесить на майдане? Что ж, если вы так безразличны к себе и судьбе своих родных, то мы предоставим вам такое удовольствие…

Хотя я обещала вести себя с бароном осторожно, но, не знаю как, на немецком языке злобно выпалила:

– Мы с мужем жаждем видеть всех немецких фашистов на виселицах! А вашего фюрера – на гильотине!

От моих слов у барона за круглыми стёклышками очков выкатились глаза, задёргалась щека. Его рука инстинктивно потянулась к кобуре с браунингом. Касаясь лицом моего лица, упёр браунинг дулом в мою грудь.

Я отступала назад, приговаривая:

– Так вы, господин барон, защищаете меня от всех посягателей на мою красоту? Защищаете от Ганса и других офицеров, которые в штабе жандармерии поедают меня глазами?

Он остановился, язвительно улыбаясь:

– Вы совершили глупость, фрау Зара! Это ваше последнее слово?

– А что ещё я вам должна сказать, господин майор?

– Вы что, притворяетесь дурочкой? Допустим, вам не жалко мужа, старую мать. А ребёнок?! Зачем же вы обрекаете на муки ребёнка?

Я заплакала, не зная, что ему ответить, как сохранить себя, не став его подстилкой, сберечь жизнь сыну, матери, мужу. Меня пугали глаза майора, вожделенно рыщущие по моему телу, губы, жадно тянущиеся к моим губам. Я не знала, как этот пьяный фашист поведёт себя через минуту, если скажу «нет». Мне необходимо было выиграть время, чтобы успокоить его, защитить себя от домогательств, ребёнка – от его непредсказуемых действий. Я надеялась на чудо. Партизаны, видимо, уже знают, что вся наша семья арестована и где мы находимся. А вдруг они вынашивают план нашего освобождения из плена? А если оно случится сегодня, завтра?..

– Какого же чуда с небес выжидаете, фрау Зара? Думаете, сюда прискачет принц на белом коне, чтобы освободить вас? Вы даже не представляете, как надёжно охраняется штаб полевой жандармерии. Вы не понимаете, что из-за вас я рискую своей карьерой, мундиром! Если Ганс каким-то образом сумеет выяснить, что я до сих пор держу вас у себя в квартире, он меня опорочит, добьётся моего снятия с занимаемой должности. Тогда он вернётся на прежнее место, и вы окажетесь в его грязных руках! Предупреждаю, вам будет намного лучше оказаться в аду, чем в его лапах! Он на ваших глазах живьём сдерёт с ребёнка кожу!

Я, обливаясь слезами, обратилась к барону:

– Господин барон, я понимаю… Я благодарна вам… Именно вы меня и моё чадо защитили от Ганса… Только прошу вас, поймите меня. Мне нужно время… Стыдно признаться, но скажу: мне нужно время, чтобы очиститься от обычной женской ежемесячной болезни… Не станете же вы пользоваться мною, находящейся в таком пикантном положении? Кроме того, – необдуманно выпалила, – если я нахожусь в вашем плену, то я защищена по международным правовым нормам!

– Хорошо, тогда воспользуемся законодательными актами, предоставляемыми русским пленным великим рейхом!

Он подал овчарке какой-то сигнал. Она вскочила на задние лапы, открыла дверь. В комнату вошли два немецких автоматчика и вытянулись перед майором по стойке смирно. Дитрих приказал им на немецком языке унести моего сына и передать какой-то кормилице, а затем вместе с остальными детьми отправить этапом в Германию.

Я встала перед кроватью спящего сына, преграждая автоматчикам путь.

– Прошу вас, господин барон, не делайте этого! Не берите грех на душу! Ведь он совсем малыш, он ничего не понимает! – стала на немецком языке умолять майора.

– Это только начало ваших трудностей, фрау Зара! По закону вас отправят в концлагерь. Там вас ожидают каждодневные допросы, истязания, ругань, мат. Еда – параша. Не обманывайтесь, вы очень привлекательны и сексуальны. Каждый день любая собака захочет иметь вас. Вы не оставляете мне иного выбора, – ехидно усмехнулся майор. – Смотрю, вы прекрасно говорите на моём языке. Даже слышится баварский акцент.

– В нашей школе учительницей немецкого языка работала обрусевшая немка из Баварии.

– Так что же собираемся делать, фрау Зара? – обратился он по-русски.

В это время мой сынишка проснулся и заплакал. Я побежала к сыну, склонилась над кроватью, чтобы взять его на руки, успокоить. Но барон последовал за мной, оттолкнул меня от детской кроватки. Поднял ребёнка на руки. Я, глядя ему в глаза, согласно закивала… И заплакала. Он передал ребёнка мне, развернулся и вышел.

Я обняла ревущего сына, осыпая его личико и ручки поцелуями. Сама тоже не удержалась, плакала вместе с сынишкой. Плакал сын, плакала я, качая его на руках. Вскоре он уснул. Уложила его в кроватку. Вернулась в зал.

Барон находился в гостиной, возле обеденного стола. Он, пьяный в стельку, вдруг на моих глазах начал трезветь. Автоматчикам приказал удалиться. С ними отправил и овчарку. Как только вышли солдаты, он развернулся и запальчиво заговорил:

– Фрау Зара, милая, не тяните резину… Я давно не бывал с дамой… со светской дамой… с которой можно просто посидеть, поговорить по душам, послушать музыку. Затем обнять, поцеловать… Эта проклятая война всех разъединила, рассадила по национальным квартирам. Здесь встречаешь лишь одних женщин в форме, прожжённых, с сигаретами в зубах, потерявших счёт бесконечным попойкам с кем попало, потасканных, бездушных, безликих… Каковой, как вы заметили, является и наша врач. Вы засияли лучом солнца в этом мрачном царстве тьмы. Вы сохранили себя, свою душу, Бога в сердце. Мне кажется, на вас похожи многие советские женщины. Даже находясь под германским сапогом, забитые, доведённые до отчаяния, они не потеряли душу, сохранили себя, свою честь, свою чистоту. Чего не скажешь о хвалёных европейских женщинах: многих француженках, англичанках, польках, которые с нашими солдатами превращаются в скотов. И вы по происхождению не русская. В вас ничего нет от русских: ни русского духа, ни русской воспитанности, ни русской простоты. Вы будто пришли с другой планеты. Своей невероятной красотой, непохожей на европейскую, азиатскую, особым внутренним миром, представлениями о чести, достоинстве, любви к родным, ребёнку, феноменальной любовью к чистоте вы обезоружили меня. Я преклоняюсь перед вами… За эти два дня вы не перестаёте меня удивлять. Я пленён вашей красотой, чистотой, воспитанностью. Мне хочется познать вас всесторонне, говорить, говорить… просто рядом посидеть. Не скрою, порой от вас, как сейчас, я теряю голову. Я желаю стать вам близким… очень близким… человеком. Хочу вернуться в Германию с вами и вашим сыном. Я трижды ранен. Свой долг перед рейхом и фюрером выполнил. Собираюсь подать в отставку. Я сын барона. Богат. У меня есть свои заводы, фабрики, виллы, старинный замок, огромное фермерское хозяйство… Вы у меня получите титул баронессы!

Видя мою нерешительность, он обнял меня, стал осыпать моё лицо, шею, руки поцелуями.

– Я никогда не стану баронессой, господин барон. – Умоляя, я как могла отстранялась от его ласк. – Вижу, вы хороший человек, но мы разные. Вы – немецкий барон, а я – простая советская женщина. У нас с вами разное воспитание, разные взгляды на мир, на морально-этические ценности войны и мира… Умоляю вас, оставьте меня… Я – всего лишь дочь белогвардейского офицера. А вы – аристократ, голубая кровь. Зачем я вам? В жизни встретите ещё много женщин, достойных вас!

Барон, обнимая меня, распалялся, стал настырнее, требовательнее. Но когда он присосался к моим губам, я не стерпела, вырвалась и дала ему пощёчину.

Эта пощёчина не отрезвила, а распалила барона. С немигающими глазами удава он возвышался надо мной. Неестественно улыбаясь, скривил рот, залился нервным смехом. Неожиданно развернулся и влепил по моей щеке такую увесистую пощёчину, что из моих глаз брызнули искры. Затем, не давая опомниться, набросился на меня, стал рвать на мне платье, стаскивать нижнее бельё… Я кричала, умоляла его, чтобы не трогал меня, плакала, кусалась. Заплакал в детской и сын.

Барон был намного сильнее меня. Он снял очки, бросил на стол. Обхватил меня руками, как клешнями, заломил мои руки назад. Губами впился в мои губы. Дышал часто, прерывисто. Его кадык задвигался так, будто ему не хватало воздуха. По всему его телу пробежала нервная дрожь, глаза широко распахнулись. Губы пиявками присосались к моим губам. Он ломал меня под собой. Ладонью закрыл мне рот, чтобы я не кричала, а другой сдирал с меня то, что на мне осталось. Поднял, понёс, повалил на кровать. Одной рукой удерживая меня, скинул с себя сапоги, гимнастёрку, штаны… Навалился сверху. Я плакала. Я умоляла. Я взывала к его вере в Бога. Он меня не слышал. Стал насиловать. Ради сына, ради спасения сына я перестала сопротивляться…

Так прошла неделя, другая…

Утром пришла уборщица. Русская. Она сказала:

– Я прислана адъютантом барона. С этого дня я буду убирать квартиру. Я у вас буду и прачкой – стирать, гладить ваши вещи и пелёнки вашего сына.

С первого дня я попыталась наладить контакт с уборщицей. Она от меня пугливо шарахалась. Ни на какой контакт не шла. Так из неё ни одного слова я и не вытянула. Она была до смерти напугана бароном. Я поняла, что с ней лучше ухо держать востро. Такие люди бывают непредсказуемы.

Адъютант на хуторе нашёл и кормилицу для моего сына. Барон строго предупредил, чтобы я больше не кормила сына грудью. Подчеркнул, что кормление портит мою грудь, делает её непривлекательной. Если ослушаюсь – вообще лишит меня свиданий с сыном. Его унесли к кормилице. Ко мне приносили утром и после обеда, а вечером вновь возвращали кормилице, оставляя у неё до утра.

Барон уходил на работу рано утром, приходил в обеденное время и поздно ночью. Трезвым я его почти не видела. За обедом выпивал полбутылки коньяка. Вечером являлся на квартиру хорошо выпившим. А за ужином выпивал изрядное количество коньяка. Затем требовал, чтобы я ложилась с ним в постель. В постели грубо, как животное, брал меня. Квартиру снаружи сутками охраняли автоматчики. По моей настойчивой просьбе хозяин разрешил мне в сопровождении охраны выходить во двор, прогуливаться.

Я покорилась воле барона. Ради сына, жизни матери и мужа вынуждена была терпеть его глумления надо мной. Когда он бывал в хорошем расположении духа, а это случалось крайне редко, я расспрашивала о матери, муже. Иногда он разрешал мне через полицаев передавать маме и мужу еду, одежду.

Вскоре барон заменил автоматчиков, охранявших его квартиру, полицаями. Я заметила, что один из них тайно от напарников стал оказывать мне знаки внимания. Понимая, что он может мне пригодиться, я иногда поощряла его улыбками. Бывало, по возможности подкладывала ему в сумку то кусок колбасы или ветчины, то бутылку шнапса или русской водки.

Когда вечером полицай сменялся, перед уходом его благодарила. Иногда, когда по какому-то поручению майора полицай приходил ко мне в квартиру, я его вкусно кормила. Набивала его кармашки конфетами. Чувствуя, что он ко мне привязался, иногда ненавязчиво задевала его ладонь, плечо. Без посторонних здоровалась за руку.

Спустя время я заметила, что полицай в меня влюбился. Чего я и добивалась. Я поняла: ради того, чтобы минутку посидеть рядом со мной, он пойдёт на что угодно.

Осторожные вопросительные взгляды, бросаемые на меня каждый раз перед уходом, говорили, что ему хочется что-то сказать. Но он не решался. И я осторожничала. Всё-таки он полицай, служит немецким властям. Один раз всё же он решился:

– Хозяйка, будьте осторожны… – пугливо глянул на дверь, – с бароном… Он очень опасный… Он палач…

Я его грубо прервала:

– Замолчите! Это барон тебя подослал проверить меня на вшивость?

– Прошу вас, – голос его задрожал, – поверить мне на слово… Другой такой случай, боюсь, вряд ли представится… Меня вынудили им… – сглотнул слюну, – служить… Выкрали мою невесту… Умоляю вас, поверьте мне… Барон – палач… Он с Западной Украины. Его отец – гестаповец… Служит рядом с Гитлером, мать – украинка… Мать его хуже гестаповца… Перед началом войны мать с сыном в церкви живьём сожгли десятки хуторян… От возмездия сбежали в Германию… С нападением Германии на Советский Союз вновь перебрались на Западную Украину… Лишнего при нём не говорите… Лучше нас знает русский язык. Только притворяется, гад… Вам с ребёнком надо сбежать от этого палача… Знали бы вы, какие страшные вещи он вместе с овчаркой творил с прежними своими узницами! Об этом мне говорить стыдно… Бегите, пока не поздно… Бегите, хозяйка, куда глаза глядят… – Его глаза наполнились слезами.

Не договорил, встал, ушёл. Я поняла, что полицай созрел для серьёзного испытания.

В следующий раз через того полицая, запечатав в хлеб, передала мужу записку с ценной информацией, которую впоследствии он переправил в лес, партизанам.

Я спросила полицая:

– Поможешь нам с ребёнком сбежать?

– Видите ли, я в охране не один… Но попытаюсь…

Вскоре через этого полицая Центр поручил мне работать с майором. Передали, что он может владеть архиважной информацией.

Однажды барон привёл к нам пьяного майора какой-то секретной службы. В руках у него была большая сумка. Они пили до утра, пока оба не отключились за столом. Я вынула из сумки майора секретные документы, сфотографировала, плёнку через моего нового связного переправили партизанам. В другой раз через этого же полицая переправила партизанам информацию о прибывавшем в Харьков эшелоне с секретным оружием. Как подтвердил мой тайный агент, эшелон на подступах к городу подорвали партизаны.

Каждый день с бароном оборачивался для меня мукой. Во-первых, от полицаев, которые круглыми сутками меня сторожили, – сбежать было невозможно. Во-вторых, Центр требовал от меня всё больше информации. И мне приходилось вертеться в таких условиях.

С каждым днём, работая над собой, над нарядами, старалась быть соблазнительной, обольстительной, я всё ближе, желанней становилась барону. Теперь он, выпивая в гостиной с офицерами вермахта, в моём присутствии обсуждал самые серьёзные планы немецкого командования. Всю эту информацию вкратце записывала и через моего тайного агента переправляла партизанам.

Я знала, как приподнять барону настроение, привести в хорошее расположение духа. Каждый раз, когда… удовлетворяла его потребности, просила освободить мою маму. Он меня уверял, что мою мать скоро выпустят. Иногда говорила с бароном и о муже. Однажды он признался, что опытнейшие следователи пока не сумели сломить его волю. По словам барона, моего мужа каждый день водят на допросы, истязают, мучают, но он остаётся непреклонным.

Мне надо было облегчить участь мужа, матери. Понимала, что добиться этого могла лишь через барона. Вскоре решила поменять тактику своих дальнейших действий с бароном. Становилась очень нужной, желанной ему. Раздумывала, как сделать так, чтобы на работе он думал только обо мне. Чтобы ни на минуту не мог оставаться без меня, моего внимания. Каждый раз к его приходуя меняла наряды, причёски, украшения. Мне принесли гитару. Зная о его любви к музыке, искусству, в минуты грусти и печали пела ему. К нам зачастили гости, помнившие меня по кафе, наслышанные о том, что я лучше любой эстрадной артистки исполняю немецкие, французские и испанские песни. Их больше всего привлекали моя красота, женственность, чистота души, отзывчивость.

Постоянными гостями стали не только офицеры, но и очень важные гражданские лица. Во время застолий они открыто говорили обо всём, делясь важной военной информацией: о новых открытиях военных инженеров, оружии, танках, самолётах, стратегических задачах рейха. Я, сидя чуть в стороне, перебирая струны гитары, исполняла лирические песни, вызывая в сердцах офицеров грусть по родным и близким. Они пили. Много пили. Вскоре, рассаживаясь по диванам, начинали мне подпевать. По горящим глазам было видно, как они завидовали барону. Приходили смотреть на пассию Дитриха женщины в офицерской форме, привлечённые не моими песнями, а слухами о моей красоте.

Полицая, влюблённого в меня, ставшего моим связным, я часто отправляла с секретной информацией к партизанам.

После импровизированного вечера с песнями барон начинал ещё сильнее любить меня, становился внимательным, не грубил, не обижал.

Видя, что обожает, как я готовлю, придумывала на кухне самые экзотические блюда.

Барон перестал приходить с работы выпившим. Стал уравновешенным, весёлым, внимательным. Теперь без подарков мне и сыну не приходил. Днём оставлял сына со мной. Подружился с ним, играл.

Теперь, когда он приходил с работы, я встречала его у порога квартиры, обнимала, целовала. Помогала снять верхнюю одежду. Под руку вела его до дверей ванной.

После принятия ванны, довольный, садился за обеденный стол. Много ел, умеренно запивая еду коньяком. У барона была богатая библиотека с классикой мировой литературы на немецком и русском языках. Гёте я читала в оригинале. За обедом рассказывала барону что-то интересное из прочитанного за день. Он приносил мне разные немецкие журналы, томики немецких классиков литературы. Я висла у него на шее, как женщина, по уши влюблённая в него. Надо было притворяться. После обеда, как завелось, я садилась за пианино. Что-то играла из классики, затем пару песен исполняла под гитару. Это у меня хорошо получалось. Помню, когда училась в Харькове, как мне горячо хлопали студенты в актовом зале вуза. Утром барон в очень хорошем настроении уходил на работу.

Каждую ночь моё податливое тело Дитрих подкладывал под себя. Любил часами, высасывая из меня соки, душу. Я отреклась от себя. Посвятила себя сыну, маме, мужу, Родине. Полицай говорил, что связной партизанского отряда хвалил меня за бесценную информацию. Когда Центр требовал у меня важные сведения, я становилась с бароном податливой, самой нежной. Я принадлежала ему телом, но духом от него находилась далеко.

Он же ждал от меня сакрального подарка – душевной преданности. Каждую ночь он мял в постели живой кусок человеческой плоти, лишённый душевной теплоты, сердечной привязанности. В вечера, когда много не пил, стал ощущать, что моё податливое тело без души особо его не прельщает. Я этого боялась. Рано или поздно он мог догадаться, что с ним в постели лежит всего лишь горячая плоть, лишённая чувств и души. Сколько можно притворяться страстной, любящей, в то же время презирая в душе? Каждое прикосновение барона к моему телу лезвием ножа пронзало моё сердце. Иногда, забывшись, я вздрагивала, отчуждённо отворачивалась от него. От такого моего поведения барон страшно переживал, страдал. Хотя и не подавал виду. Он вставал, уходил в ванную, возвращался с запахом сигареты. Раньше он вообще не курил.

Сколько ни старалась держаться, я угасала с каждым днём. Если бы барон не оставлял моего сына со мной, давно бы сошла с ума. Я перестала чувствовать своё сердце. Я страдала, находилась на грани душевного срыва. Чтобы не сойти с ума, пристрастилась к коньяку. Ребёнка кормила грудью кормилица, и теперь я не боялась за его здоровье. Сначала выпивала в меру, затем стала пить всё больше и больше. Под хмельком я переставала ощущать страдания своей души, тело, терзаемое бароном, не чувствовало этого. Хотя бы на время стирались тягучие воспоминания о прошлой жизни.

Я – человек творческий, эмоциональный. Но как только начинала трезветь, меня терзали думы о прошлом. Перед моими глазами часто представал муж, допрашиваемый фашистами в карцере, под пытками, мама, зовущая меня. Во мне начинала просыпаться прежняя Зара. Но разве коньяком вытравишь из сердца память о родных и близких, изнемогающих в фашистских застенках, о Родине, ведущей с ними неравную борьбу? Привыкая к коньяку, хлеща его теперь, как мужлан, из горла, перед окном в зимних узорах вспоминала беззаботные предвоенные годы, школу, подруг и друзей, студенческие вечера и горько плакала. Именно когда я находилась в таком мрачном состоянии, не к месту приходил барон, терзая мою душу. Порой не поддавалась ему, не подчинялась никаким уговорам, угрозам. Часто стала просить, умолять, чтобы он отпустил меня с сыном. В бешенстве порой ругала, обзывала его Гитлером. Называла зверем, мужчиной, способным бить и укрощать только слабых женщин. Он злился на меня, бил, а если я не успокаивалась, привязывал к кровати, затыкал, заклеивал рот. В таком настроении я могла совершить любую глупость. С некоторых пор стала бояться себя.

После каждой такой выходки барон становился всё злее и беспощаднее. Вновь стал приходить домой пьяным. На обед часто не являлся. По вечерам притаскивался в разное время, порой в стельку пьяным. Теперь вновь стал приходить в сопровождении овчарки, которую я страшно боялась. В постель меня затаскивал как потаскуху. Брал грубо, как животное. Порой измывался, бил.

С некоторых пор барон перестал грубо брать меня в постели. Видимо, остыл, насытился моей кровью. А бывали ночи, когда он вообще меня не трогал. Даже не ложился со мной в одну постель. Одно время он перестал и по вечерам приходить домой. Куда-то исчезал, не возвращался несколько суток подряд. Приходил с овчаркой, злой, заросший щетиной, неразговорчивый. Даже не умывался. В зале садился за обеденный стол, до утра хлестал коньяк. Иногда подпаивал и овчарку.

Я пришла к умозаключению: раз шеф немецкой полевой жандармерии стал нервным, значит, дела у фрицев плохи. Мой связной по секрету передал, что под Сталинградом красные сломали фашистам хребет.

Сына ко мне стали приносить в сутки только один раз. Когда я плакала, прося барона приносить сына чаще, он ехидно отвечал:

– Твоему сыну с кормилицей намного лучше, чем с тобой. Она его кормит здоровой грудью. А ты, грешная, пристрастилась к коньяку, который отравляет материнское молоко. Ты думала, я не знал, что ты скрытно от меня кормила ребёнка грудью? И во что ты, дура, свою грудь превратила? В вымя коровы!

– Простите, господин барон… Да, грешна, я ослушалась. Мои груди бывали переполнены молоком, и я испытывала боль. Первые дни, когда сына передали кормилице, становилось больно грудям, я сцеживала молоко в стакан. Больше не повторится.

В тот вечер сын остался со мной. Он спал в своей кровати.

Но через день, вечером, барон застал меня за сцеживанием молока из грудей. Он был пьян. Видя, как я испугалась, воскликнул:

– О, это оригинально! Даже очень!.. Зачем молоко, произведённое такой прекрасной грудью, зря изводить? Твою грудь вместо твоего щенка будет сосать моя овчарка. Ка-а-ак… это будет оригина-а-ально!.. О, вер гут!

Я сперва подумала, что он спьяну шутит. Быстро собрала на стол. Надеялась, что сам сядет, а меня отпустит. Теперь, как это вошло у него в привычку, он проводил ночь за обеденным столом, выпивая коньяк. Я присела в спальне на диван, вяжа барону шерстяные чулки. Он подкрался ко мне сзади, неожиданно напал. Не успела я среагировать, как повалил меня, потащил на кровать, бросил на спину. Достал из кармана брюк наручники, приковал мои руки и ноги к стойкам кровати. Я посмеивалась, всё ещё считая, что он придумал какую-ту новую забаву, чтобы насытить свою плоть. Он расстегнул пуговицы платья на моей груди, вывалил мои груди наружу, позвал овчарку. Та, когда увидела мою грудь, стал жалостливо скулить и нетерпеливо смотреть хозяину в глаза.

Барон подал овчарке знак. Она прыгнула на кровать, как малое дитя, стала облизывать мою грудь. – Зара заплакала навзрыд. – А потом… потом собака стал сосать мою грудь, как грудной ребёнок… По всей вероятности, – она задыхалась в плаче, – не первый раз сосала женскую грудь. Этот монстр был давно приучен к такому занятию.

Я ушла к сыну. От него – в подвал. Там, закрывшись, плакала навзрыд. На глаза попались снасти альпиниста. Я решила повеситься. Когда накинула на шею петлю, перед глазами встал плачущий сын.

С этого дня кормилица перестала забирать моего сына к себе. Я не знала, радоваться мне или плакать.

Барон стал злым, невыносимым. Со временем этот фашист стал придумывать всё новые и новые забавы для унижения моего достоинства. – Она задыхалась в истерике, закашлялась и долго не могла говорить. – Бог мой, оказывается, сердце матери ради своего чада способно выдержать любые испытания! После того как собака заканчивала сосать мою грудь, пьяный барон прикладывал к моей груди моего сынишку! Теперь поняла, с какой целью он перестал отдавать моего ребёнка кормилице. Смотря, как мой сыночек сосёт мою грудь после собаки, монстр от удовольствия хохотал, хлопая в ладоши.

Он каждый раз, чтобы растоптать меня, придумывал что-нибудь подлое. Однажды к одной моей груди приложил моего сына, а к другой присосалась его овчарка. Сам стоял рядом, с удовольствием хохотал.

– О Аллах! – вырвалось у Мурада. – Что за садист взял тебя в плен! Какие испытания Ты ниспослал на голову этой несчастной женщины!

– Я больше не хотела жить! Я больше не могла жить рядом с этим извращенцем!

На Зару было больно смотреть. Она, возвращаясь в прошлое, вновь и вновь переживала свою боль. Тайна, которую она двадцать лет хранила в себе, вдруг вырвалась из неё вулканом, бурей в горах. Вероятно, ей до сих пор не встречался человек, с кем бы она могла облегчить свою душу. А теперь была не в состоянии остановиться.

Мурад как мог успокаивал Зару. Называл её самой нежной, любящей матерью, самой преданной женой, патриоткой страны. Но она расстроилась так сильно, что заплакала навзрыд. И никакие уговоры Мурада не действовали на неё. Тогда он, обняв её за плечи, приподнял, вывел в коридор вагона. Довёл до санузла, понимая, что в данной ситуации холодная вода для неё будет самым действенным средством.

Мурад стоял у открытого окна коридора, погружённый в мысли о Заре. Когда понял, что она долго не выходит, испугался за неё. Стал звать, стучаться в дверь. Зара вышла из туалета. Глаза её были красные, но она больше не плакала. Не смея смотреть Мураду в глаза, подошла, молча встала рядом. Они долго стояли возле открытого окна вагона. Оба молчали. Мураду казалось, Зара всё ещё продолжает излагать свою исповедь. Только на этот раз из сердца в сердце. Они стояли, смотрели в степь, проносящуюся мимо мчащегося поезда. А её сердце всё рассказывало, рассказывало… Мураду и без слов было понятно, о чём плачет её душа. Она неожиданно посмотрела ему в глаза, ничего не говоря, развернулась, пошла в купе. Он последовал за ней.

Когда молодые люди встретились с ней взглядами, стыдливо опустили головы. Они пошли ей навстречу. Встали перед ней на колени, прося прощения:

– Тётя Зара, простите нас… Простите нас бога ради, слепых котят… Мы так виноваты перед вами! Нам так стыдно за себя… Вы достойны всяческой похвалы. Вы богиня! Богиня!..

– Конечно, прощаю, милые мои, конечно… – Она обняла их за плечи, усадила рядом с собой. – Как я могу вас не простить?

Мурад сел напротив Зары.

Она заговорила:

– Говорят, небесный Творец создал на земле всякую живность и человека. Сердцу человека, сотворённому Им, Он придал крепость гранита. Если бы сердце человека разрывалось от горя, – горько вздохнула, – разорвалось бы и моё, когда фашистский офицер ради забавы приучил собаку огромных размеров сосать мою грудь. А после неё прикладывал к груди моего плачущего в его руках сына!

Она сделала глоток коньяка.

Долго смотрела в окно отключившись. Когда пришла в себя, продолжила:

– Барон иногда приходил трезвым. Тогда начинал переживать за содеянное им прошлым вечером. На коленях просил прощения. Проклинал Гитлера, руководство вермахта, которое лишило его сердца, семьи.

Один раз он признался:

– Мой лучший друг, который служил со мной в одной жандармерии, – будь он проклят, – предал меня. После лёгкого ранения отправился в Берлин, в госпиталь, на лечение. Комиссовался, ушёл в отставку. Он завёл роман с моей женой, вместе с ней улетел в Бразилию. Они увезли с собой самое дорогое, что у меня есть, – мою ненаглядную дочку!

После он опустился передо мной на колени, умоляя:

– Зара, выходи за меня замуж! Если мой друг увёз мою жену в Бразилию, я увезу тебя с сынишкой в Аргентину, Мексику, куда пожелаешь!.. Там, на берегу лазурного океана, куплю виллу, большую, достигающую купола небес. Ты будешь в ней жить в своё удовольствие, наслаждаться жизнью, которую никогда нигде больше не познаешь!

Я наигранно соглашалась, довольно кивала. Льстила себя надеждой: из Аргентины или Мексики сбежать мне будет гораздо проще.

Барон превратил меня в свою куклу, игрушку. Тряпку, о которую каждую ночь вытирал свои грязные сапоги. Я превратилась в безропотную рабыню, которую можно насиловать, избивать, забавляться, измываясь надо мной.

Овчарку он перестал приводить с собой. В постель ложился со мной. Моё поруганное собакой тело вновь стало принадлежать ему. Я жила от случая к случаю. От кратковременной встречи с сыном до расставания с ним. Остальное время моё сердце умирало, а думы превращались в туманные разводы. Без сына мне белый свет становился немил. Меня покидали элементарные человеческие радости. А душа совсем иссякала.

Зара попросила коньяка. Мурад разлил по стаканам. Подняла стакан, выпила залпом.

– Чем дольше я терпела барона, тем острее стала понимать: если партизаны не вызволят нас из плена, я сорвусь, натворю глупостей. Себя я больше не жалела. Меня от страшного решения… удерживали лишь сын, несчастная мама. Муж был приговорён к смерти. С каждым днём чувствовала, что падаю, падаю, падаю в бездну. В квартире шефа тайной жандармерии я задыхалась. Надо было что-то предпринять, чтобы высвободиться. Убежать с грудным ребёнком? Куда? В концлагерь? Я могла бы обратиться за помощью к адъютанту шефа, но он перестал к нам приходить. Решилась было обратиться к полицаю, моему тайному связному, но его перестали ставить моим охранником.

Вечером напарник «моего» полицая передал мне записку. Огрызком карандаша на кусочке бумаги было нацарапано: «На днях собираются казнить узников концлагеря. Твоего мужа тоже».

Слышала, шеф полевой жандармерии заподозрил своего адъютанта в симпатии ко мне и отправил на передовую. И полицая, охранявшего меня, тоже, видимо, сунул куда-то. В этом аду теперь я одна должна была выстоять, выждать время ради сына! Если бы речь шла о моей жизни, я бы на себя давно наложила руки. От меня, моего терпения, моих разумных действий зависели жизни трёх дорогих для меня людей. Малейшая ошибка, допущенная мной, могла обернуться для них трагедией.

После долгих размышлений я пришла к такому заключению: то положение, в котором я нахожусь, – единственно верное, в какой-то степени устраивающее моих близких, наш Центр. Надо было придумать, как теперь передавать информацию связным.

К нам с моим сыном зачастила его кормилица. Вскоре выяснилось, что она имеет связь с партизанами, Центром. Теперь в Центр, партизанам информацию стала передавать через неё. Вскоре от Центра на кормилицу моего сына вышел человек. Мне приказывали: «Любой ценой удержись у барона».

Что ж, мне оставалось лишь терпеть все выходки и капризы Дитриха, потакать ему во всём. Главное – соглашаться с ним. Если станет опасным, я ликвидирую его и себя, так как теперь ребёнок находился в надёжных руках кормилицы, которая его полюбила как своего.

Однажды сидели, пили коньяк. Подобревший барон обещал исполнить любое моё желание. Я сказала:

– Согласна уехать с вами в Германию.

В Германии мне маячила свобода! Там, освоившись, можно легализоваться, имея доступ к финансам барона. Из Германии можно повлиять и на ход войны. В крайнем случае – найти возможность сбежать в нейтральную страну, допустим, в Швейцарию. Оттуда податься к партизанам, вызволить из немецкого плена мать, мужа.

Барон обрадовался:

– Тогда надо готовиться к отъезду.

А о том, что моего мужа в карцере постоянно допрашивают, истязают, барон не врал. В один из вечеров, находясь в хорошем расположении духа, он даже отвёл меня к дверям камеры, в которой находился мой муж, и показал его в щёлочку. Только предупредил: если я выдам своё присутствие, он поручит тюремщикам и меня кинуть в камеру. Я дала слово молчать.

Барон выполнил своё обещание. В застенках карцера увидела мужа. Он находился в ужасном состоянии. У него была сломана правая рука – она висела плетью. Он хромал на левую ногу. Вместо правого глаза зияла кровавая рана. Барон был поражён выдержкой красного партизана. Сколько его ни истязали, до сих пор не смогли выбить из него ни одного слова признания. По состоянию мужа мне стало ясно, что физически он долго не выдержит. Конец его ждёт ужасный. Я не знаю, как выстояла тогда перед дверьми камеры, за которыми находился мой полуживой муж.

Чтобы облегчить его участь, я стала намного нежнее, внимательнее к хозяину. Терпела всё, чтобы спасти родных. Их жизнь, судьба зависели от настроения и воли моего хозяина.

Зара замолчала, уставившись в окно. Глаза её были широко раскрыты. Они не мерцали. Губы по-детски шевелились.

– Я думаю, – вздохнула, – человек даже в обычной жизни зависим от чьей-то воли. А над головой человека, находящегося в неволе, висит рок. Когда на голову узника падает топор, это происходит по желанию рока. Иногда, независимо от желания узника, наступает такой момент, когда тот топор выходит из подчинения рока.

Вечером пьяный барон пришёл с овчаркой. С ними в состоянии опьянения заявились ещё два офицера. До этого, вероятно, они заключили какое-то пари. Барон меня, ревущую, умоляющую, под хохот фашистов приковал к кровати. Оголил мою грудь и пустил овчарку кормиться. В своём ничтожестве он дошёл до предела. Я поклялась: он будет наказан.

С этого дня я потеряла всякий интерес к жизни. Попросила кормилицу, если со мной что-то случится, усыновить моего ребёнка. Она согласилась. И я объявила войну своему мучителю.

В честь дня рождения Гитлера и успешной военной операции, проведённой оккупационными войсками глубоко в нашей стране, в Харькове, в том числе в нашем хуторе, немецкие власти объявили массовые гулянья. Целый день офицеры полевой жандармерии праздновали. Пьяные полицаи носились по хутору на мотоциклах с коляской, воруя у хуторян кур и хрюшек.

В тот вечер мой сын находился у кормилицы. Барон, изрядно выпивший, после полуночи со своей овчаркой завалился ко мне в спальню. В испачканном мундире, в грязных сапогах рухнул на диван. Рядом легла овчарка. В его руках была небольшая кожаная сумка, закрытая на замок. Майор кинул сумку на пол. Кобуру с браунингом отстегнул и бросил под ноги.

У меня в голове молниеносно зародился план действий. Сегодня должны быть пьяны все полицаи, охраняющие квартиру, штаб полевой жандармерии, охрана на постах. Лучшего времени для решительных действий и побега не выбрать! Я приняла решение: надо действовать. Теперь или никогда. Убегу с документами из сумки к партизанам. С их помощью высвобожу из карцера мужа и маму. В противном случае – умру достойно.

Преодолев отвращение, присела рядом с майором. Обняла, поцеловала его. Он был сильно пьян, но находился в своём уме. Еле ворочая языком, обратился:

– Фрау Зар-ра-а-а! – Потянулся ко мне. – Не жела-а-аешь ли со мной отпраздновать на… нашу-у-у победу?..

Я ответила пафосно:

– Каждая такая победа армии великого рейха приближает день нашего отъезда в Германию!

Хозяину понравился мой ответ. Он, покачиваясь из стороны в сторону, прошёл к обеденному столу, который был сервирован ещё с обеда. В баре, на видном месте, сверкали три бутылки его любимого армянского коньяка. На плите томились мясо, рыба. Сама принесла из бара две бутылки коньяка. Налила ему полный фужер, чуть-чуть плеснула и себе.

Я произнесла тост:

– За победу великой Германии!

– Хайль Гитлер! – вскинул он руку.

Затем выпил до дна содержимое бокала. Я тоже выпила всё. Прижалась к нему головой, воркуя, подливая ему коньяк. Шептала на ухо нежные слова, что приходили на ум. Он пил, я подливала. Так довела его до полубессознательного состояния.

Сколько барон пил сам, столько же подливал и овчарке. Это меня обрадовало: «Обе собаки будут отключены». Коньяк в баре закончился. Барон велел мне принести из погреба ещё бутылку. Я принесла три.

Овчарка лежала у его ног, под столом. Перед ней была миска, куда майор подкладывал еду, наливал спиртное. Вскоре он сложил руки на столе, на них положил голову и захрапел. Неожиданно свалился под стол. Лёг рядом с собакой.

Я на всякий случай заглянула под стол. Меня чуть не стошнило. Они лежали мордами друг к другу. Из пасти мертвецки пьяной овчарки на губы хозяина тонкими нитями стекала слюна. Барон захрапел, задышал с остервенением. Левый его глаз был закрыт, правый – полуоткрыт. Зрачок правого глаза закатился под верхнее веко. Из-под рыжих ресниц на меня, противно блестя, смотрело глазное яблоко, от вида которого у меня по телу пробежали мурашки.

Цепь от ключа сумки свисала из кармана брюк. Вытянула, открыла сумку. Замерла. Там находились ценнейшие секретные документы о готовящейся крупной операции на юге страны. Сфотографировала все документы.

Подумав, решила выкрасть оригиналы и с ними выбраться через окно первого этажа. Перед уходом я заглянула под стол. Мой взор остановился на двух мерзких существах, валяющихся на полу в блевотине. У меня помутился рассудок, рука невольно потянулась к кобуре с браунингом. Головной мозг дал руке команду: «Нажать на спусковой крючок!»

С этой минуты я поняла: пока не накажу фашиста, не смогу двинуться отсюда. Перед моими глазами всплыла картина ожидания мужа в тот злополучный вечер. Ко мне в спальню вместо мужа ворвались фрицы с полицаями. Грязный капитан набросился и изнасиловал меня. Затем увидела барона, валяющегося в своей блевотине под столом, который также насиловал меня каждую ночь. Увидела овчарку, сосущую мою грудь вместо сына. Всё завертелось перед моими глазами. Навела браунинг на голову овчарки. Выпустила две пули. Затем направила огонь на моего мучителя. Стреляла в него, пока не кончились патроны.

Когда поняла, что натворила, плёнку в пакете через окно швырнула за забор. Её должна была подобрать кормилица, как мы с ней накануне договаривались.

В покои барона, отрывисто лая по-немецки, вбежали автоматчики. За ними – полицаи. Группу возглавлял капитан Ганс. Один из автоматчиков ударом приклада в голову сбил меня с ног. Я лежала на полу, ещё не потеряв сознания. Видела, как капитан торжествующе возвышается над недвижным телом барона.

Ганс лукаво мне улыбнулся, подмигивая левым глазом:

– Ну что, красавица, натворила бед? А теперь ступай вперёд – я познакомлю тебя с твоим Архангелом!

Автоматчики подняли меня и выволокли наружу.

Трясущимися руками Зара потянулась к бутылке коньяка, налила в стакан, выпила.

– Кормилица плёнку подобрала, передала партизанам. Но моего сына не успела спрятать. За ним из полевой жандармерии примчались на мотоциклах. Кормилицу застрелили, а моего сына увезли. Вскоре его принесли ко мне в карцер, куда меня посадили, цепями прикованную к стенке.

Я ждала виселицы. Каждый раз, когда в замочной скважине металлических дверей скрежетал ключ, я прижимала сына к груди, прощаясь с жизнью: «Вот пришла и наша очередь, сынишка. Готовься отправляться в рай! – А он, счастливо смеясь, пухлыми губами тянулся к моему лицу. – О Аллах, – молилась, – я не боюсь смерти. Я только тревожусь за судьбу сына. Что с ним будет после моей смерти, смерти мужа, матери? В чьих руках он окажется?..»

Наш судный день наступил неожиданно. Рано утром во двор карцера въехали грузовики. Рядом находились и бараки, где держали советских военнопленных. Раздался лай собак. За лаем послышалась лающая немецкая речь. Во всех дверях карцера одновременно заскрежетали запоры. Из глубин затхлых камер полицаи выводили узников, плачущих узниц, выкрикивая:

– Шнель! Шнель!

Вывели и меня с сыном на руках. На улице стоял трескучий мороз. Шёл снег. Нас, всех узников, гнали к крытым грузовикам. Ударами прикладов подгоняли отстающих, заталкивали в кузова. В том грузовике, куда посадили меня с ребёнком, сидело много военнопленных, закованных в цепи.

Из плотной массы пленных в грузовике я вдруг ощутила сверлящий меня взгляд. Взгляд цепкий, требовательный, проникающий в душу. Этот жгучий взгляд, направленный из-под бровей, ни с каким другим взглядом не спутаешь. Это выглядывал меня с сыном мой муж. Его правая рука висела плетью, а ноги были закованы в цепи. На лице вместо правого глаза зияла глубокая кровавая дыра. На избитом лице не осталось живого места. Губы были разбиты, разорваны, кровоточили. Борода, грудь были залиты спёкшейся кровью.

Мой муж, такой родной, близкий, сидел в трёх шагах от меня. Я не знаю, как сдержалась, как не выкрикнула его имя. В кровь закусила губы, чтобы не выдать нас. Он одним глазом продолжал буравить меня. Я догадалась: он обо мне всё знает. Он презирает меня! Он трясся от обиды, ненависти ко мне. Я заметила, как в единственном глазу заблестела слеза. По рассечённой щеке она поползла в густую бороду и там затерялась.

Когда я смотрела на него, муж демонстративно от меня отворачивался, всем видом показывая, что меня не знает. Даже когда он долго смотрел на сына, спящего у меня на руках, его взгляд не потеплел. Несчастный Муслим! Он не мог не понимать, что фрицы делают, когда к ним в руки попадает красивая женщина!

А в это время грузовики с нами, узниками, надрывно воя, разрывая снег резиной колёс, мчались за хутор. В лес.

На широкой поляне в густом лесу грузовики один за другим остановились. Немецкие автоматчики, давая отрывистые команды «Шнель! Шнель!», выталкивали арестантов из кузовов.

Нас, тридцать пять человек – посчитала, – на лесной поляне выстроили в одну шеренгу. На краю поляны двумя рядами были выкопаны тридцать три ямы.

«Почему тридцать три ямы, нас же тридцать пять? – не понимала я. – Значит, всю мою семью собираются зарыть в одной яме». Мамы среди тех, кого высадили из грузовиков, я не заметила. Одна из узниц прошептала мне на ухо:

– Когда матери рассказали, с кем ты жила, она в карцере удавилась.

На странные квадратные ямы обратили внимание и другие узники.

– Это конец! – полетел по шеренге слух.

Я обвела несчастных взглядом. Ни у кого в глазах не увидела предсмертного страха. Скорее, в них читалась отрешённость, готовность поскорей уйти из этой жизни. Тридцать пятый узник, не чувствуя близкой смерти, спокойно посапывал у меня на руках.

Капитан Ганс лающим голосом отдал краткие команды командиру карательного отряда:

– Выполнять приказ!

Автоматчики подбежали к нам, узникам, ударами прикладов автоматов и карабинов подгоняя нас к ямам. В том числе к одной из ям подтолкнули и меня с сыном. Яростно кидаясь на измождённых побоями узников, лаяли овчарки. Вой их разбудил моего сына. Он заплакал. Я прижала его к груди. Под одеждой зашелестели документы, выкраденные из сумки барона. Вспомнила о них. Не хотелось, чтобы вместе со мной в яму закопали ценную для Центра документацию. Я подстраховалась: а вдруг плёнку под окном кормилица не подобрала? Сын, напуганный лаем собак, плакал безудержно. Меня тревожил и мой муж. Его вдруг не оказалось среди остальных смертников. Посчитала ещё раз. Не хватало одного – моего мужа.

«Что фрицы сделали с ним? – запаниковала я. – Ведь я же видела, как его вместе со всеми выталкивали из грузовика!»

По указанию капитана из группы автоматчиков выставили двоих. Они направились в мою сторону. Один из них приставил к моему виску дуло автомата, другой неожиданно вырвал из рук сына. Я истошно закричала на немецком языке:

– Верните моего сына, изверги! Фашисты!

Побежала за сыном. Один из автоматчиков ударом кованого сапога в бок уложил меня на землю. Упала, не чувствуя боли. Вскочила, плача, побежала за сыном. Меня со спины обхватили цепкие клешни. Я пыталась вырваться, но не получалось. Я ревела, царапалась, кусалась.

Безостановочно ревел мой мальчик. Тот фриц, который отобрал у меня сына, держа его за ногу вниз головой, нёс к группе жандармов. Я не успела испугаться, как он крутанул его в воздухе и бросил под кусты, в снег.

В это время за кустами кто-то страшно закричал. Это был мой муж. Вокруг него возилось несколько полицаев. Были слышны стоны, глухие удары по телу сапогами, прикладами, треск ломающихся костей, немецкая ругань и русский мат.

– Оставьте моего сына, палачи! – кричал он. – Оставьте! Со мной делайте что хотите, а малыша не троньте!

Мой сын, совершенно голый, брыкаясь на снегу, задыхался в плаче. Он весь посинел, судорожно дёргая в снегу маленькими ручками и ножками. Один из автоматчиков ударом ноги отбросил сына в сторону моего мужа. Пятеро полицаев навалились на него, заломили руки назад, надели наручники и поволокли под дерево. Нашего сына за ногу притащили к отцу и бросили рядом. Немецкие палачи собирались сделать с мужем и сыном что-то страшное.

Рядом со мной один из узников прошептал:

– Смотри, сестра, на желтолицего бритоголового офицера! В немецкой армии таких офицеров много. Он своему небесному духу – верховному божеству собирается принести ритуальное жертвоприношение людьми.

– Как?! – не поняла я.

– Кровь одних принесут на алтарь своему верховному богу, других живьём закопают.

У меня закружилась голова. Мой разум, который всё больше погружался в туман, отказывался осознавать происходящее.

Вдруг из круга полицаев, где мучили мужа, раздались душераздирающие крики:

– За-а-ара-а-а! За-а-ара-а-а!

Сын тоже вскрикнул и замолк. У меня в глазах потемнело, ноги подкосились. Я запомнила, как падаю в яму…

Не знаю, сколько прошло времени, но очнулась в яме. То, что увидела, повергло меня в ужас. Неподалёку, перед кустами, палачи окровавленными руками во вспоротый живот моего мужа вталкивали отрубленную голову моего сына… Я вновь потеряла сознание…

Пришла в себя от криков о помощи, воплей людей и душераздирающего воя волков, оглашающего всю округу. Был поздний вечер, но сумерки ещё не спустились. Рядом со мной рыдали головы, кочанами темнеющие на снегу. А тела были зарыты в ямы. Перед такой своеобразной казнью тюремщики обрили в бараках концлагеря всех мужчин и женщин. Теперь я поняла, зачем все обриты. Гитлеровские плачи придумали нам, узникам концлагеря, самую жестокую кару, на какую только был способен фашист, люто ненавидевший остальной мир. Всех узников концлагеря живьём зарыли в ямы, а головы оставили торчащими кочанами, чтобы волкам было чем поживиться.

Нас было тридцать три живых головы, шестьдесят шесть пар испуганных и полных кровавых слёз глаз, шестьдесят шесть пар торчащих на снегу ушей!

Недалеко от наших голов на снегу лежало голое тело моего мужа. Рядом виднелись маленькие ножки сына…

Жуткий волчий вой по мере приближения к нашим головам становился резче и пронзительнее. Создавалось впечатление, что кругом во всём мире никого нет, кроме воющих волков и подвывающих, торчащих на снегу бритых голов узников фашистского концлагеря…

На краю лесной поляны замаячила одна, вторая, третья, пятая, десятая пара горящих фосфорических глаз… Это были волки. Они короткими перебежками двигались со всех сторон по поляне, окружая наши беззащитные головы. Серые тени становились всё больше и крупнее…

У кромки леса завыл волк. Вой был тонким, жутким, душераздирающим. Я подумала: «Наверное, волчица».

– Волки! – завопила одна из голов. – Во-о-олки-и-и!

– Волки! Волки! – завыли остальные головы.

– Откуда они взялись?!

– Это страшная кара придумана нам палачами Гитлера! Нас закопали в землю, а головы оставили торчащими на поверхности! А теперь из вольера, который находится под Харьковом, на нас натравили голодных волков! – завыла одна из голов рядом.

– Я знал заведующего этим вольером… Это метафизик, крупный учёный из Львова. Он хуже любого фашиста, палача! С ним в вольере служат одни украинские националисты, ненавидящие советскую власть и всё, что с ней связано, – проявила осведомлённость голова, торчащая недалеко от меня. – Националисты кормят волков трупами расстрелянных советских пленных, – плача, продолжила голова. – Эти волки давно вкусили сладость человеческого мяса!

Его слова по цепочке передавались от головы к голове. Одни головы разом заплакали, другие вопили, призывая помощь, третьи стали успокаивать тех и других. Теперь я вспомнила предупреждение того полицая, что охранял меня.

Волки приближались к нам, сжимали кольцо, становясь всё увереннее и агрессивнее. Везде, за стволами деревьев, на снегу, как светлячки, сверкали и гасли их фосфорические глаза, голодные, жадные, алчущие крови…

Одни из волков, скаля зияющие пасти, накидывались на беззащитные головы. Получив отпор криками, руганью, воем, некоторые волки пугливо шарахались назад. Другие, щёлкая зубами, свирепея, кружили перед орущими головами. Они ожесточённо рычали, надрывно выли, устраивали между собой свары. Так они настраивали себя на пир, общую атаку на человеческие головы.

Волки, хотя были очень голодны, ждали условного сигнала вожака, который с доминантными особями собирал вокруг себя наиболее преданных, не раз испытанных в бою сородичей. Давал им условные знаки.

Среди стаи выделялась охрана, разведчики, которые, огрызаясь, щёлкая зубами, отгоняли от вожака менее сообразительных волков, неспособных принимать самостоятельные решения. Сильные волки становились впереди стаи. По бокам вертелись годовалые ярки, слабые и старые были посередине. Вожак с доминантной волчицей замыкал их. Огромная стая волков, став одним мощным, несокрушимым механизмом, перед предстоящим кровавым пиром скалила клыки, нетерпеливо поводя животами. Из пастей на снег стекали струи слюны. А опытный вожак интуитивно ждал момента, чтобы повести всю стаю на расправу с людьми.

Одна из волчиц, потеряв терпение, не дожидаясь сигнала вожака, ползком подкралась к обезглавленным трупам моего мужа и сына. И жадно набросилась на них. Это стало сигналом другим нетерпеливым волкам, которые вышли из повиновения вожаку.

По сигналу вожака группа его охраны, сомкнувшись в один ряд, атаковала непослушных. Они задали такую трёпку, что вся поляна наполнилась визгами и жалобными стонами. Нарушители порядка, наказанные волками из охраны вожака, прыснули в разные стороны и скрылись в лесу. Но и нескольких мгновений хватило, чтобы на месте их кровавого пиршества остались лишь клочки разодранной одежды и куски тел моего мужа и ребёнка…

Вожак подал сигнал разведчикам. Те встали полукругом, смыкая цепь. Волки дышали шумно, задыхаясь от нетерпения. С их языков, высовывающихся из красных пастей, вооружённых смертоносными клыками, струйками стекала слюна. Из их зияющих пастей поплыл противный запах гниющего между зубами мяса.

Один из разведчиков приблизился к плачущей голове. Не успел несчастный испугаться, как волк напал. Его челюсти сомкнулись на щеке, выдрали из орущего лица шматок мяса, и волк отскочил в сторону. По знаку вожака его примеру последовал второй волк: он набросился на намеченную голову, вырвал кусок мяса и отпрянул. Стая, почуяв горячую кровь, рассвирепела.

Вожак наконец подал сигнал ко всеобщей атаке. Стая разом со всех сторон напала на головы. Смешались хрипы, плачи, мольбы о помощи, шум леса, стоны налетевшего на поляну ветра…

Мои глаза встретились с магическим взглядом вожака, ещё издали нацелившегося на мою голову. Это был красивый, сильный волк с тёмной шерстью, широкой рыжей грудью, мощными лапами, поджарым животом и стальной мускулатурой. Он был так великолепен, что я им залюбовалась.

За вожаком последовали другие волки, но ему не понравилась их навязчивость. Он остановился, развернулся к ним боком, зарычал. Низко пригнув голову, искривив губы, стал огрызаться. Волки, отползая на брюхах назад, отворачивались от грозного взгляда вожака. Жалобно скуля, поджав хвосты, оглядываясь на вожака, скрывались за деревьями.

Вожак двинулся на меня. Над лесом показалась полная луна, своим матовым светом освещая всю поляну, бритые головы, ревущие в предсмертных судорогах. Их рвали, терзали алчущие крови волки.

Вожак поразил меня не своими размерами, не силой и мощью груди, не окрасом и длинными ногами, а тем, как он на меня шёл: бесшумно, скаля огромную пасть с острыми клыками, сверкая немигающими фосфорическими глазами. За те мгновения, что он приближался ко мне, я пережила всю свою жизнь, от рождения до сегодняшнего дня.

Волк остановился у моей головы. Я рычала, кричала, пытаясь отпугнуть его. Он немигающими жёлто-зелёными глазами глядел в мои глаза, удивляясь, как эта бритая голова так вопит. Я читала в его уставившихся на меня глазах: «Я привык видеть человека, смотрящего на меня сверху вниз. А тут человеческая голова почему-то смотрит на меня снизу вверх». Это противоестественное положение одной из частей человеческого тела, живой головы без туловища, ставило волка в тупик. Он сомневался, стоит ли ему нападать на диковинную голову. Чтобы волк не принял мой устремлённый на него взгляд за вызов, я отвела его в сторону.

Вожак нетерпеливо задышал. Он жаждал крови. Но от нападения на мою голову его что-то удерживало. Подошёл вплотную, приблизил оскаленную морду к моей щеке и лизнул нос языком. Я чихнула, он отскочил в сторону. Я непреднамеренно заглянула ему в глаза. Волк зарычал, приняв мой взгляд за вызов. Встал ко мне боком, пригнул голову. Огрызаясь, поворачивался ко мне то одним, то другим боком.

Когда вожак увидел, что голова не двигается, а стоит на одном месте, осмелел. Требовательно заглядывал мне в глаза, от которых больше не отрывал взгляда. Стал рыть передними лапами снег. Я рычала, не отводя от него взгляда. Он набросился на меня, вцепился в щёку. Я дико закричала, чувствуя, как он отрывает от моего лица увесистый кусок мяса. По щеке потекла горячая кровь. Но боли я не почувствовала. Волк с дымящимся куском мяса отскочил в сторону, уронил в снег. Он потянулся и не проглотил его, а вместе со снегом всосал в пасть.

Всё это, как в замедленном кино, происходило перед моими глазами. Я даже подумала, что вожак терзает не мою, а чужую голову. Волку, видимо, парное мясо понравилось. Он собирался вновь на меня напасть.

Я напряглась, готовясь к очередной атаке и встрече со смертью. Вдруг ощутила, как в моём теле просыпается какая-то дикая сила. Иначе как я могла вытащить из ямы правую руку, молниеносно ухватиться за заднюю ногу набросившегося на меня волка? Он сделал сильный скачок вперёд и вытащил меня из ямы…

В это время, как во сне, услышала автоматные и пулемётные очереди, людские крики, ругань, русский мат. Это партизаны примчались к нам на помощь. Я помню, как встала на ноги, дико крича. Зовя людей, размахивая руками, побежала им навстречу.

Неожиданно перед глазами поплыли тёмные круги. Я упала на снег, вокруг меня закружились лес, поляна, и свет померк…

Зара подняла стакан. Выпила содержимое. Глядя в глаза Мураду, сказала:

– С того дня моя жизнь разделилась на две части. На светлую и тёмную. Прошло больше двадцати лет. Горе, держащее моё сердце в тисках, ушло в глубину, в самые потаённые уголки души. Шрамы на обезображенном лице зарубцевались. С тех пор живу… нет, существую… по инерции. Разве это жизнь?! От меня осталась одна внешняя оболочка. И она покрыта незаживающими ранами. То, что было внутри, – душа, мой разум, – давно покинуло меня. Они живут вне телесной оболочки. – Зара горько усмехнулась. – Все эти двадцать лет меня окружают люди, которые страшатся меня, презирают как уродину. Но я научилась прощать. Я им всё прощаю: и глумливое отношение, и брезгливые взгляды, и противный шёпот за спиной, и смешки, и издевательства.

Зара тяжело вздохнула.

– Мне понятно отношение фашистов к гражданам Страны Советов, их стремление к нашему поголовному уничтожению. Оскорбления, мучения, гибель самых дорогих для меня людей – всё я вынесла. За это время ко всему привыкла, даже к жажде смерти. Но как привыкнуть к отношению советских людей ко мне – человеческому суррогату, изуродованному безжалостной войной?! В застенках жандармерии у меня в сердце теплилась одна мечта: под руку с мужем и сыном пройтись по улицам любимого города. Если бы вы видели, какими глазами я провожаю счастливых родителей с детьми! Самое большое счастье в жизни женщины – иметь детей, семью! Скажите, кто лишил меня этого счастья? Кто отнял у меня единственного ребёнка, мужа, маму, мою молодость, красоту, уверенность в завтрашнем дне?

Глаза её были полны слёз, губы дрожали, пальцы судорожно сжимали подол платья. Она плеснула остатки коньяка в свой стакан, подняла его дрожащими руками. Глотала долго, с горькими слезами, падающими в стакан.

– Те документы партизаны передали в Центр. Они оказались бесценными для советского командования и внесли весомую лепту в разгром фашистов. За мой вклад в Победу мне вручили орден Красной Звезды.

Зара извинилась, встала, быстро вышла в коридор.

Мурад стоял у окна вагона в оцепенении. Судорожно думал, как успокоить эту женщину, помочь ей, за короткое время ставшей для него дорогой и близкой.

Зара долго не возвращалась в купе, он забеспокоился, вышел в коридор. Искал везде, но её нигде не было. Оставив свой багаж, она покинула попутчиков. Нашлись пассажиры, которые видели, как на одной из остановок она вышла из вагона.

С тех пор Мурад повсюду ищет её, часто обращаясь с вопросом в пустоту:

– Где ты, моя прекрасная незнакомка? Куда ты ушла? В какие края? Отзовись! Я ищу тебя! Ищу по всему свету! Заклинаю, отзовись!

2018 год

Шакалы

(повесть)

Вместо предисловия

Повесть «Шакалы» посвящается жертвам кровопролитных столкновений между азербайджанцами и армянами в Нагорном Карабахе, которые произошли в 90-е годы двадцатого столетия. Эти столкновения были спровоцированы международными террористическими организациями, греющими свои руки на крови, оголтелыми азербайджанскими и армянскими националистами, воинственно настроенными политиками. Последствия страшной межнациональной войны, вспыхнувшей между братскими народами, издревле объединёнными одним духом, территориальной близостью, родственными узами, совместными браками, крайне негативно отразились на судьбах азербайджанцев и армян. Сотни погибших и раненых, горе, слёзы, разрушенные города, сёла, подорванная экономика – вот результат братоубийственной войны.

Любую войну легко начать и сложно остановить. Особенно войну, вспыхнувшую между братскими народами, за века сплочёнными сотнями родственных нитей.

Столкновение двух братских народов крайне остро восприняли соседи, многие жители великой страны. Пострадавшие от столкновений только вчера жили с армянами и азербайджанцами под одной крышей, грелись у одного очага, делились между собой одним хлебом, радостью, горем. Велико горе матерей, жён, потерявших в кровавых столкновениях родных и близких. Велики экономические потери двух республик и страны в целом. Непонятная война, отнявшая у родителей сыновей, дочерей, у жён – мужей, у сестёр – братьев, у детей – единственных кормильцев, у невест – любимых, у республик – будущее…

Сотни и тысячи молодых людей, погибших в братоубийственной войне за Нагорный Карабах, больше никогда не увидят восхода солнца, заката луны, тихих зорь седого Каспия. Все эти кровавые столкновения – результат недальновидной, пагубной политики руководства СССР, возглавляемого Михаилом Горбачёвым, горе-политиков, пришедших к власти в начале 90-х годов. Тогда на референдуме почти 80 % советских людей проголосовали за сохранение СССР. Руководители, продавшиеся Западу, в Беловежской пуще за спиной советского народа, подписав преступный договор, развалили страну.

Подписав преступный договор, они стали выводить советские войска из Закавказья, Средней Азии, Прибалтики. И в разных концах бывшего Советского Союза начали вспыхивать межнациональные столкновения: в Прибалтике, Ферганской долине Узбекистана, Таджикистане, на Северном Кавказе, в Закавказье.

Вспыхнула межнациональная рознь и в Нагорном Карабахе между азербайджанцами и армянами.

Тяжело было расходиться народам, почти семьдесят лет жившим в мире и дружбе в составе СССР. Вдвойне тяжелее братьям, соседям, братским народам проводить межу, очерчивать границы. Ещё тяжелее, когда из-за территориальных конфликтов проливается кровь. Сложно функционировать одной части организма, когда другая его часть искусственно отделяется от него.

Так случилось и с распадом СССР. Горбачёв и горбачёвская хунта, а затем пришедший к власти Ельцин, игнорируя интересы советского народа, братских республик, развалили страну, лишили крова десятки миллионов людей, ввергли их в пучину хаоса и раздора. Между братскими республиками порвались родственные узы, межнациональные, экономические связи, складывавшиеся десятилетиями.

Тогда преступно повели себя и многие руководители национальных республик, краёв, областей, которые пошли на сговор с продажными руководителями страны, купившимися на посулы Запада. Они вывели свои республики из состава Советского Союза, образовали карликовые государства, которые были неспособны самостоятельно обеспечивать себя ни в военном, ни в экономическом плане. И эти республики, подталкиваемые странами НАТО, не выдержав проверки временем, развязали межнациональные столкновения. Бросили в пучину хаоса свои народы, города, сёла.

Одно из самых кровопролитных столкновений, произошедших на постсоветском пространстве, – это война в Нагорном Карабахе между азербайджанцами и армянами, которые столетиями жили дружно в этой автономной республике. За несколько лет беспрерывной войны две процветающие республики пролили море крови, обнулили свои экономики, подорвали сельское хозяйство. В руины превратились столица Нагорного Карабаха Степанакерт, десятки других малых городов, сёл, соседние с автономной республикой районы Азербайджана и Армении.

Усилиями России и ООН в Нагорном Карабахе удалось погасить пожар, вспыхнувший между Азербайджаном и Арменией. Хотя и после в этой автономной республике между азербайджанцами и армянами возникали локальные столкновения, но раздувать пожар большой войны не давали.

К сожалению, продлилось это недолго.

Не успел я издать эту повесть, как в Нагорном Карабахе между азербайджанцами и армянами вспыхнула новая война, намного кровопролитнее предыдущей. Эта война между братскими республиками вновь перекроила границы. Нагорный Карабах вернулся в состав Азербайджана.

Глава первая

На верхушках Мурав-дага караванами курчавились свинцовые тучи, наливающиеся влагой. Из ущелий на горные гряды понёсся ветер, зародившийся над поверхностью Каспийского моря. Он, сплетаясь с тучами, крутясь, вертясь, тяжелел, образуя грозовые вихри, тучно свешивающие головы с горного утёса. Погода резко менялась. Тучи, группируясь, понеслись вниз, на холмы, неся с собой грозу. Набирая силу, шершавыми языками облизывая хребты, вершины гор, они неслись в разных направлениях. Не решались: то ли подняться на небосклон, разверзнувшись на землю грозой, то ли понестись низом, по ущелью реки Гаргар-чай.

Где-то в верховьях реки Гаргар-чай воздушные массы разделились на две части. Одна часть, обрушиваясь ливнем, понеслась по долине реки, превращая речки, ручейки, сливающиеся с ней, в селевые потоки. Неожиданно обрушиваясь своей сокрушительной массой, они крушили всё, что ни попадалось на пути.

Другая часть понеслась по предгорьям Аскерана, Агдама, орошая влагой ущелья, холмы, альпийские луга, устремляясь вниз, туда, где покоятся сёла, зеленеют виноградные плантации, сады, туда, где дождю все рады.

Ветер, набирая силу, гонял тучи вереницами верблюжьих караванов. Местами они ластились к земле, альпийским лугам, чабанскому домику, где сидел старший чабан Саид. Кошары за считаные минуты потонули во мраке. Загремел гром. Из глубин свинцовых туч сверкнула молния. Она пронеслась по небу зигзагами, как по поверхности чёрного металла. Оставляя за собой на небосклоне узор цвета расплавленного магния, она понеслась на серые скалы, возвышающиеся напротив чабанского домика.

В воздухе запахло озоном, гарью расплавленного металла.

Саид вскочил, укрылся от грозы под крышей хибарки. Налетевший вихрь со скрежетом распахнул дверь, задувая внутрь потоки дождя. Саид выглянул наружу. Над его головой треснули небеса, вновь загремел гром. Молния, образовавшаяся в глубине разрывающихся туч, ослепляя его, оставляя за собой газовое оперение, зигзагами понеслась к земле, в сторону пещеры, осветив её узкий лаз. Пещера приютилась под скалой, за молодой дубравой, растущей в форме полумесяца. За молнией последовал гром. По небу, рассекая его, пронеслось голубоватое зигзагообразное свечение. Очередная молния, разветвляясь, оставляя на небосклоне синее огненное свечение, понеслась в направлении пещеры. В воздухе запахло серой. Над пещерой разыгралась невиданная гроза. Молнии, зарождающиеся на западном горизонте неба, целенаправленно били в сторону пещеры. Огибая холмы, вершины гор, верхушки дубов, неслись, ударяли в её манящий лаз, откуда с хлопками вырывались языки пламени.

Саид в жизни никогда не видел, чтобы все молнии неслись в одном направлении, строго ударяя в лаз пещеры. В его сердце возникла смутная тревога, а в глубине живота похолодело. Эти чудеса и удивляли, и пугали его, вызывая в нём жуть. Что-то далёкое, забытое стали они воскрешать в его памяти. Отчего холод, образовавшийся в животе, поднимаясь выше, превращался в ещё не осознанный им страх. Страх из желудка, разветвляясь, холодным потоком растекался по кишкам, кровеносным сосудам. Холод, проникая в грудь, прислушиваясь к биению сердца, оседал в его преддверии. Сердце насторожилось, задёргалось, бешено заработало. Сжимаясь и разжимаясь, оно отрывалось от кровеносных сосудов. И горячим комом понеслось в горло, застревая там. Глаза разбежались, затуманились. Они, наполняясь смутным страхом, вслед за зигзагами молний устремились к тропе, петлями спускающейся со склона горы и теряющейся у темнеющего входа в пещеру. Очередная молния, сверкнув над тропой, тоже ударила в пещеру. Из пещеры послышался резкий хлопок. За ним из её глубины клубами вырвалось пламя, которое шаром покатилось по поляне.

Саид запаниковал. Прикрывая глаза ладонями, вжался в косяк домика. Его разум смутно осознавал: не зря эти молнии, как иглы к магниту, тянутся к пещере. Из его памяти смутно выплывали картины былых времён, заставляя её воскрешать то, что поросло мхом. Мурашки пробежали по спине. Чабан съёжился под напором воспоминаний о былом и страха, несущегося из пещеры.

Саида била мелкая дрожь. От порога домика, не смея встать, пополз к горящему очагу, перед которым на холстяном лоскутке полотенца в бликах огня посверкивали поллитровка с гранёным стаканом. Рядом лежали половинка чурека[7], огрызок овечьего сыра, репчатый лук, нарезанный на дольки. До краёв он наполнил гранёный стакан, с шумом выдохнув, опрокинул содержимое в себя. Под нос сунул огрызок сыра, занюхал. Бросил сыр на скатерть.

Смутная тревога, несущаяся из пещеры с запахом гари, серы, разрывала его сердце. В его памяти воскресали давно позабытые воспоминания о былой жизни, покрытые плесенью. Он бы сейчас всё отдал, лишь бы позабытое не воскресало, не всплывало в памяти. Не желал, чтобы снова кровоточили заросшие рубцами раны.

В последнее время Саид плохо спал. Старые рубцы на встревоженном сердце вновь стали вскрываться, кровоточить. По ночам вскакивал в постели весь в поту. С курткой на плечах выходил из чабанского домика, кашляя, раскуривая сигарету. Долго сидел сутулясь на лавке, втягивая в лёгкие ядрёный дым самокрутки.

Бывало временами, когда полная луна, освещающая своим серебром верхушки Мурав-дага, заглядывала в темнеющий провал пещеры, сердце останавливалось в ожидании удара. Его охватывал страх, который каждый раз становился горче, больше, навязчивее. Когда на душе становилось совсем невыносимо, брал ружьё, закинув его за спину, шёл к пещере. Но у самого входа его останавливала какая-то сила, не пуская внутрь. Трясясь, пряча глаза, разворачивался и бегом нёсся в свою берлогу. Брал в руки бутылку водки, пил из горла. Если помогало, бросался лицом на топчан, до зари дремал. Но с некоторых пор и спиртное перестало ему помогать.

И сегодня Саид, переступив давно позабытую черту, замер у входа в пещеру. Ноги приросли к земле, оцепенел, не в силах сделать и шагу. Страх, образовавшийся внизу живота, разрастаясь, проползал вверх – в желудок, сердце, сковывая их. Он задыхался. Страх проникал всё выше, клешнями впиваясь в горло. В глазах потемнело, закружилась голова. Пока Саид держался на ногах, не упал, потеряв под ними опору. Он не смел приоткрыть глаза, заглянуть в пещеру. Оставалось одно – отступить.

У порога, теряя волю, он наконец вырвался из цепких клешней страха и дал дёру. Бежал так быстро, как когда-то бегал на границе, отрываясь от таможенников и пограничников. Сердце кровоточащим комком прыгало в горле. От напряжения кишки наматывались на желудок, а желудок лез в гортань. Саид, с тёмными пятнами перед глазами, ввалился в свою берлогу, упал за порогом, на четвереньках прополз до очага, замер, задыхаясь то ли от волнения, то ли от душащих изнутри слёз. Комок вырвался из горла, и он заревел. Ревел так, что собаки, охранявшие кошары, в страхе стали подвывать. Они знали: когда хозяин в таком состоянии, на глаза ему лучше не попадаться.

Саид, сжимая плешивую голову, бросился на овчину. Ревел, дубася кулаками голову, царапая лицо. Катался по полу перед мерцающим очагом. Останавливался, тупо уставившись в очаг, пытаясь вспоминать, что же его так напугало в пещере. Что за сила, исходящая из пещеры, сковывает его волю? Что-то смутное всплывало из самых глубин памяти, но он тут же терял нить. Что же в пещере его так пугает? Содеянное им преступление, но когда? Страх за близких? Страх за сохранение жизни, который зарождается внутри человека, когда он ещё пребывает зародышем в утробе матери? Страх, остающийся и после рождения, усиливающийся с прожитыми годами? Вырастающий, когда человек сталкивается с кавардаком жизни, усиливающийся с каждым новым страхом?

В то время, когда не ожидал, наплывы страха достигали апогея. С тех пор как страх вселился в сердце, он больше не оставлял Саида в покое, тлея, словно угли под серым налётом пепла. Страх проявил себя неожиданно подло, когда Саид допустил первую осознанную ошибку, первую глупость, первое предательство. Он стал диким, всеобъемлющим, именно когда пришлось совершить первое предательство, преступление, убийство. Под давлением стресса страх на время забывался, угасал, терялся в каких-то закоулках памяти. Он долго не показывал своего лица, но без боя никогда не отступал. Страх не отпускает преступника, если он вновь согрешил, испачкал руки кровью. Вместе со страхом за ним начинает охотиться и Божья кара. Она настигает, хватает за горло, опрокидывает на спину, размахивая перед лицом топором возмездия.

Размышляя об этом и под впечатлением других горьких дум Саид смахивал со лба шерстяной папахой градины пота, проступавшего из всех пор лица. Вскочил, делая в своей берлоге несоразмерно большие шаги, заметался из угла в угол. Неожиданно его немигающий, магнетический взгляд остановился на языках пламени. Чабан замер посреди берлоги, вспоминая, о чём же он только что думал. Вспомнив, направился к очагу, скрипя суставами старческих ног, не сел, а рухнул на овчину. За языками пламени неожиданно встретился с её… взглядом, наполненным ужасом, обращённым к нему с мольбой. Сердце оборвалось. Из груди вырвался крик.

Саид не помнил, чтобы в последнее время он над чем-то или кем-то плакал, чтобы о ком-либо скорбело его сердце. А сейчас он заплакал, заревел, ужаснувшись взгляда, который неожиданно воскрес в его памяти. Он содрогнулся перед тем взглядом из пещеры, который долгие годы пытался позабыть.

Вскочил, закрыл дверь. То существо, которое старался не впускать к себе через дверь, царапаясь, просачивалось к нему через очажную трубу.

Саид притих, вжимаясь в пол, прислушался. Со стороны реки послышался стук копыт. Залаяли собаки, гонясь за всадником. Лай погасили его ругань и хлёсткие удары плетью. Сторожевые собаки с визгом шарахнулись в стороны. Всадник остановил лошадь у самого порога:

– Тпру-у-у, моя борзая!

Он спрыгнул, привязал лошадь к стойке навеса, под которым, стоя у кормушки, хозяйский конь хрумкал овёс. Всадник достал из хурджина кожаный мешок, пересыпал в неё овса из кормушки. Мешок надел на голову своему коню. Огрызаясь на собак, трусливо облаивающих его издалека, ввалился в чабанский домик, скрипнув дверью.

Всадника, прибывшего на кошару в столь ранний час, звали Умаром. Он был племянником Саида. Умар с порога поздоровался с хозяином. Не снимая обуви, прошёл к очагу. Оглядел хижину. Сбоку очага в куче дров валялись порожние бутылки из-под водки, огрызки хлеба, сыра, обглоданные кости, консервные банки. Перед хозяином на грязной холстяной скатерти стояли поллитровка, гранёный стакан, рядом лежали объедки хлеба, сыра.

Умар молча протянул дяде телеграмму. Тот повертел её в толстой жилистой руке с грязными ногтями. Разглядел со всех сторон, понюхал. Насторожился, как затравленный зверь, чуя тревожную весть, заключённую в телеграмме. Протянул её племяннику, прохрипел:

– Читай!

Умар прочитал:

– «Фарида умерла. Точка. Немедленно приезжай. Точка. Узбекистан. Точка. Кишлак Кызылкум. Точка».

Саид недоверчиво уставился на племянника, словно тот решил пошутить над ним. Но, встретившись с его хамским взглядом, понял, что утро у него начинается хреново. Саид перенёс колючий взгляд на клочок белой бумаги, выжидая: может, там осталось ещё что-то – недочитанное. Посуровевшим лицом племянник дал понять: «Ты услышал всё, что телеграмма сообщает».

Почерневшие руки дяди, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Вспомнил! Всё вспомнил, что пугало его из той тёмной пещеры. От чего он трусливо убегал. Его помутневшие глаза, окружённые редкими ресницами, насторожились. Кажется, телеграмма обескуражила Саида. Он пытался держаться, чтобы не разразиться плачем. Его напряжение выдавали задрожавшие губы, хруст пальцев, сжатых в кулаки.

Умар, по-звериному сверкнув глазами, отвернулся от неприятного взгляда дяди, впавшего в мрачное состояние. Потянулся во весь рост, головой чуть не касаясь потолка, нагнулся, собираясь выходить.

Дядя рявкнул:

– Оседлай моего коня!

Племянник вышел. С осёдланными конями дожидался появления дяди. Дядя вышел. Его тяжёлый взгляд метнулся на дубраву, за которой чернел вход в таинственную пещеру. Кажется, теперь до него стало доходить значение тех молний, ударявших с небес в пещеру, того страха, который морозил его душу. Между его страхом, пещерой и Фаридой, скончавшейся в Узбекистане, прочерчивалась невидимая магическая нить.

В ушах Саида появился звон. Стиснул голову так, что она затрещала. Замычал, затем противно захохотал. Собаки от хохота хозяина, поджав хвосты, разбежались. Раздался повторный хохот, от которого в лесу закаркали вороны. Умар начинал злиться. Не сходит ли дядя с ума? А дядя, трескуче кряхтя, с подножки стойла сел в седло. Дёрнул за удила, упираясь шпорами, помчался в предрассветную темноту. За ним последовал и племянник…

По пути заехали на соседнюю кошару. Дядя предупредил знакомых чабанов, чтобы они, пока его не будет, смотрели за его отарой овец.

Солнце ушло далеко на запад, но жара не спадала. Песок в Каракумах словно плавился. За песками, белыми, как пудра, в мареве дня у огромного тутовника с колодцем темнели три юрты. Перед одной из них на необструганных сосновых досках, лежащих на шлакоблоках, в молитвенной позе, одетые в длинные узорчатые халаты, сидели три аксакала в окружении нескольких дехкан[8]. Головы аксакалов были повязаны чалмами, выгоревшими на солнце грязными узорчатыми тюрбанами, у молодых на головах были тюбетейки. Под арбой[9] от зноя прятались собачка с козами. Вдалеке из марева песков вырастали горбы, головы верблюдов на длинных, как у динозавров, шеях. За ними виднелись вездесущие ослы.

С той стороны, где паслись верблюды с ослами, в небо столбами поднялись клубы пыли, песка.

Кто-то из сидящих буркнул:

– Едут…

Аксакалы, от лучей солнца закрывая ладонями подслеповатые глаза, стали глядеть в ту сторону. Из тучи песка и пыли к юртам на двух лошадях рысью неслись два всадника. Они остановили лошадей перед средней юртой, куда суетливо входили, выходили женщины в национальном узбекском одеянии. Всадники слезли с лошадей. Юркий мальчуган подбежал к ним, предлагая свои услуги. Всадники передали ему уздечки. Пошли, бросая вопросительные взгляды на аксакалов, дехкан, которые собрались на похороны. Подошли, встали перед ними, по-восточному поздоровались.

Один из аксакалов, молитвенно закатив глаза, вскинув руки, воскликнул:

– Аль Фатиха!

Все, кто принимал участие в жанозе[10], молитвенно вскинув руки, читая дуа[11], зашелестели губами. Аксакалы, закончив молитву, благочестиво прошлись пальцами по редким длинным волосинкам, висящим под подбородками. А всадники – судя по лицам, одежде, не из здешних мест – набожно провели ладонями по густым бородам. Наиболее близкие догадывались, что эти мужчины прибыли из Дагестана на похороны Фариды.

Это были Саид с племянником Умаром. В душе Саид, зная Фариду, до последнего мгновения хранил надежду, что его могли разыграть. Теперь по людям, собравшимся у её юрты, он понял, что Фарида отдала богу душу.

Аксакалы уступили место рядом с собой редким в этих местах гостям. Молодой учтиво присел на предложенное место. Старший, игнорируя оказанное ему аксакалами почтение, мимо них уверенной походкой прошёл к юрте, откуда доносились причитания плакальщиц. Приподняв полог юрты, вошёл.

Кто-то из аксакалов узнал в старшем кавказце бывшего мужа усопшей. Он рассказал о своём открытии рядом сидящему аксакалу. А тот по цепочке передал новость остальным.

Покойница лежала посередине юрты на тобуте[12], под серым пологом. Вокруг в молитвенных позах сидели узбечки в длинных узорчатых халатах, цветастых платках и узких цветастых шароварах. Некоторые из них были завёрнуты в хиджабы. Плакальщицы стенали над усопшей. Пришелец обратил внимание на одну молодую узбечку в тюбетейке, которая сидела возле покойницы. Она была похожа на Фариду. Другая узбечка, чуть постарше, когда Саид переступал порог юрты, сидя на корточках, марлевой тканью подвязывала покойнице челюсть.

Саид обратил внимание на открытое лицо усопшей. Хотя после расставания Саида с Фаридой прошло десять лет, на восковом лице покойницы отчётливо сохранились знакомые ему черты. Лицо Фариды было повёрнуто ко входу в юрту. Остекленевшие глаза были широко раскрыты. Их выражение было таким, словно, испуская последний вздох, она кого-то дожидалась. Саид понял – его.

Фарида застывшим взглядом прошивала ему душу. Саиду показалось, что она, уснувшая вечным сном, спрашивала его: «Как ты мог со мной так поступать?» Сколько ни крепился Саид, перед застывшим взглядом усопшей неожиданно раскис. Ему захотелось как можно поскорей убраться из юрты, вскочить на коня, ускакать в пески Кызылкума, где долго плутал с Фаридой на верблюдах после отбывания срока на зоне. Саид в тюремных застенках провёл пятнадцать лет. Первые годы ничего не знал, не ведал о судьбе Фариды, с которой вместе был судим. Только в самом конце срока к нему от Фариды пришла малява, сообщавшая, что она жива, находится в одной из женских колоний Азербайджана.

Фариду выпустили из женской колонии на пять лет раньше Саида. По приглашению одной очень известной арестантки, вора в законе, с кем она в одной камере провела более пяти лет, отправилась в Узбекистан. Там по рекомендации «королевы» воровского клана вышла замуж за очень богатого узбека. Муж Фариды имел в Ташкенте, Самарканде, Бухаре свою недвижимость, автосалоны, гостиницы, конные заводы. В родовом кишлаке он держал сотни дойных кобылиц, множество верблюдов, огромные стада овец, коз. Муж жил, кочуя, в песках. К выходу Саида из тюрьмы муж Фариды во время песчаной бури затерялся в пустыне. Его тело так и не нашли. Фарида пригласила к себе освободившегося из тюрьмы Саида. Зажили весело, зажиточно. Только скандал из-за каких-то редкостных бирюлек, назревавший между ними ещё перед посадкой в тюрьму, сильно рассорил их. После этого Саид уехал к себе на родину.

Молодая узбечка, сидящая возле покойной, незаметно для остальных женщин сунула в руку Саида диковинную статуэтку, шепча:

– Я младшая сестра Фариды. С ней я чалилась в одной зоне… Она всегда оставалась преданной тебе. Меня выпустили чуть раньше её. Это я по поручению «королевы» позвала её в Узбекистан… За того богатого борова… ну, того, который затерялся в песках… она вышла замуж ради тебя. Чтобы вы смогли жить, не зная нужды, когда выйдешь на свободу. Умирая, она просила у тебя прощения. Сказала, что на ней лежит грех убийцы твоей жены. Сказала, когда твоя жена собиралась вас всех сдать властям, с напарницей задушили её. Она очень гордилась тобой. И всю жизнь только тебя одного любила…

Саид поражённо разглядывал статуэтку. Он помнил её. Фариде подарила её племянница бакинской владелицы домов с красными фонарями. Эта статуэтка из чистого золота когда-то принадлежала древней ассирийкой царице Семирамиде.

Смерть в песках Кызылкума вновь связала двух людей трагической судьбы. Только теперь Фарида оказалась по другую сторону жизни.

Когда Саид прикоснулся к статуэтке, его затрясло. Вместо того чтобы развернуться и уйти, он упал перед усопшей на колени, не смея отвести взгляд от её взыскательного взора. Вдруг не выдержал душевного напряжения. Затуманились глаза, затрясся подбородок. Он припал лицом к её груди. Из глаз потекли слёзы. У него вырвалось из груди:

– Что же мы с тобой, Фарида, наделали?! А как красиво могли бы жить!

Рыдал как женщина. Обхватив покойницу руками, трясся над ней. Он запричитал так истошно, что многие женщины, сидевшие у изголовья усопшей, не выдержав мужского плача, стали спешно покидать юрту.

Чтобы успокоить Саида, отвести от покойницы, нужен был мужчина, с которым он прибыл. Но он пропал. Дехкане пустились на его поиски. Когда спутника Саида не нашли, в юрту привели несколько молодых дехкан. Они еле вытащили, выволокли в соседнюю юрту бившегося в истерике над телом покойницы Саида. Незнакомец и там не успокоился, бился об пол головой. Никто не мог его утешить. Тогда те самые дехкане отнесли его под тутовник, росший рядом, и окатили водой из колодца. Когда и после этой процедуры Саид не успокоился, отнесли под навес, где в жару прятались ослы, овцы и козы, привязали ремнями к доскам. Рот заткнули кляпом.

Фариду так и похоронили без участия Саида, который всё ещё связанным лежал под навесом. Про него все позабыли. Племянник его не нашёлся, словно испарился в песках Кызылкума. Наступал вечер. Саид без сознания всё ещё лежал под навесом.

Его трясло. Аксакалы решили, что у гостя начался эпилептический приступ. Трясущегося, с пеной на губах, его вновь отнесли под тутовник, привязали к нему. Руки оставили свободными. На случай, если очнётся, рядом поставили ведро с водой и разошлись по своим юртам.

К вечеру погода переменилась. Из глубин пустыни подул прохладный ветер. Саид медленно приходил в себя. Над его головой замерцали звёзды. Он так и не осознал, что целый день со связанными руками и ногами пролежал под навесом, где Фарида держала дойных верблюдов.

Он пошевелил ногами. Рядом с ним лежали верблюды, ослы, козы. На душе стало противно. Племянника нигде не было видно. Вспомнил Фариду. Как он желал, чтобы его похоронили с Фаридой в одной могиле!

«Противно. Под тутовником, рядом с верблюдами лежит моё никому не нужное тело. Не ведают дехкане, что душа моя давно оставила это бренное тело».

Саид умирал от жажды. Рядом стояло пустое ведро. Он кричал, звал на помощь. Его никто не слышал. Он ослабел, кружилась голова, перед глазами плыли верблюды, ослы, козы. Вновь потерял сознание.

Очнулся уже под навесом от криков, плача, раздающегося из юрты покойной. Все вокруг суетливо бегали. Разъярённые люди, вооружённые огнестрельным оружием, прибежали под навес. Они устроили Саиду допрос:

– Говори, собака, кто вы такие?

– Если хотите узнать, кто я такой, пока я жив, развяжите меня. Дайте напиться…

Дехкане между собой поспорили. Одни предлагали напоить горца водой, другие – связанным сдать властям, третьи – расправиться с ним самим.

Развязали. Дали напиться.

– Я законный муж Фариды… – защищался Саид. – Почему вдруг вы так враждебно настроены против меня?

– Он ещё возмущается! – злились одни.

– Скажи, собака, – обратился один из дехкан, в джинсовых брюках и бейсболке, – куда ты с украденным золотом и валютой покойной отправил своего родственника?

– Если со вчерашнего дня вы держите меня связанным рядом с ишаками, куда я мог отправить родственника? – Саид сам был поражён, что племянник куда-то запропастился.

Подбежала молодая узбечка, назвавшая себя сестрой Фариды, передавшая ему золотую статуэтку. И вовремя, а то вооружённые люди собирались пустить его в расход. Сестра долго что-то объясняла им по-узбекски. Вдруг она вспомнила:

– А где та золотая статуэтка?

Саид спрятал её в нагрудном кармане. Поискал. Статуэтки нигде не было. Когда молодая узбечка увидела, что пропала и золотая статуэтка царицы Семирамиды, вручённая ею Саиду, поняла, что он к краже в юрте покойной отношения не имеет.

Саид сделал предположение:

– Кражу мог организовать мой племянник Умар. За ним водится такая слабина.

По лицам окружающих мужчин видел, что сестра покойной смогла убедить их в его невиновности.

– Повезло, Саид, что тебя держали привязанным. Иначе тут же тебя укокошили бы, – горько улыбнулась сестра Фариды.

Она коротко рассказала ему, что, когда Фариду вынесли хоронить, в юрту проник вор. Он выкрал из сундука усопшей всё золото, валюту и скрылся.

Позже выяснилось, что пропала и лошадь Саида. Старый чабан знал своего племянника и понял: чтобы за ним не устроил погоню, он похитил и лошадь дяди. Видимо, подался в пески.

Дехкане долго искали беглеца в пустыне. Не нашли. Сестра Фариды попросила дехкан отпустить Саида. И его отпустили.

Саид предполагал, что племянник с краденым золотом и валютой мог отправиться на родину, но, когда вернулся домой, не нашёл его. Понял, что Умар с добром, вероятно, решил остаться в Узбекистане.

Глава вторая

Саид родился в небольшом городке Агдаме Азербайджанской ССР, где в годы советской власти выпускали знаменитое красное вино «Агдам». Его дед с бабушкой ещё до революции из горного аула Табасарана (Дагестан) переселились в город Дербент. В Дербенте открыли, наладили свой подпольный бизнес. Оттуда, расширяя его, переселились в Агдам Нагорного Карабаха, где от покойного деда по материнской линии получили богатое наследство. Дед по отцовской линии вскоре стал коммерсантом, известным в Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе. В Дербенте, Баку, Ереване, Степанакерте, Агдаме он имел свои виноградники, наладил производство ковров. Открыл торговые точки, харчевни, караван-сараи. В Дербенте, Баку, Агдаме производил вино.

На заре советской власти дед не выпускал из рук это производство, бизнес. Он открыто выступал против Советов. Когда советская власть набрала силу в Азербайджане и Нагорном Карабахе, он в один день почти всё потерял. Заводы, фабрики, многие торговые точки конфисковали. Самого с семьёй арестовали, сослали в Сибирь, где он скончался. В Агдам возвратился его единственный сын Фархад. Дед, прежде чем испустить дух, успел сказать сыну, где зарыл клад.

Фархад по возвращении из ссылки раскопал клад отца. Хотя он был не коренным жителем Азербайджана, а переселенцем из Табасарана, возвратившись туда, не потерялся среди азербайджанцев. Он оказался намного предприимчивее, дальновиднее многих местных коммерсантов и промышленников. К тому же в Сибири его «научили жизни». Пользуясь связями отца, он начал налаживать свою жизнь, подкупая местных торговцев, чиновников, падких на посулы. Он легко заводил дружбу с руководителями района, некоторыми влиятельными лицами Азербайджана, Нагорного Карабаха и Армении. Быстро набрал силу, вес. Умело развивал бизнес.

Женился на табасаранке, жившей в Аскеране. У них родился сын Саид. Первоначально, чтобы особо не бросаться в глаза, Фархад устроился на винодельческий завод Агдама заготовителем, гидом готовой продукции. Имея высшее техническое образование, деньги, связи, вскоре стал главным инженером. Затем добился портфеля генерального директора.

Преуспевающий бизнесмен развивался, дело росло как на дрожжах. В народе завистливо говорили: «У Фархада в Дербенте, Баку, Ереване, Степанакерте действуют подпольные ковровые фабрики, где трудятся рабочие, которые много задолжали его деду, отцу, а теперь и ему. Таким образом они перед ним отрабатывают свой долг».

Немалый доход Фархаду приносили подпольные ковровые фабрики, действовавшие в Баку, Ереване, Дербенте, Степанакерте, Табасаране. Семья Фархада издавна владела секретами производства самых красивых и качественных ковров, которые поставлялись в королевские дворцы Европы, султанов, шахов Турции, Персии. Фархаду заказывали ковры ручной работы многие русские, немецкие, бельгийские вельможные князья, турецкие, персидские, дагестанские беки, ханы. В годы советской власти его подпольные ковровые фабрики не приостанавливали свою деятельность. А продукция виноделия из Дербента, Агдама, Армении поставлялась во все союзные республики страны.

В этой богатой семье Саид рос необычным мальчиком. Он хорошо учился. В тринадцать лет, перепрыгивая классы, окончил среднюю школу. Заочно окончил один из московских вузов. Если бы он посвятил себя науке, из него получился бы выдающийся учёный. Добился бы больших успехов и на партийной, советской работе. Но Саид пошёл по стопам деда и отца – решил стать коммерсантом, энергичным, целеустремлённым промышленником, капиталистом.

Его становление, развитие пришлось на время, когда власть в стране взял в руки Михаил Горбачёв. Он затеял в государстве либеральные реформы. Гражданам разрешили открывать свой бизнес, развивать торговлю, сельское хозяйство, что очень понравилось Саиду. Он, давно мечтавший, что у него будут свои заводы, фабрики, виноградные плантации, гранатовые, цитрусовые сады, с головой ушёл в бизнес и экономические преобразования.

Но радикальные реформы, которые не поддержал народ, забуксовали. Они разрушали налаженное за годы советской власти хозяйство. За короткий срок в Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе с молотка ушли государственные заводы, фабрики, разваливались крупные совхозы, агропромышленные комплексы, рушились машинно-тракторные парки.

Фархад, пользуясь бардаком, вседозволенностью в стране, решил не упускать выгод, предоставляемых либеральными властями. Взялся акционировать винодельческий завод. Часто ездил в Баку, встречался с нужными людьми, подготавливал бизнес-планы, необходимую документацию. Многие чиновники, работавшие во власти, деловые люди, имевшие деньги, связи в верхах, бизнес в Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе, приватизировали, прибирали к рукам заводы, фабрики. Разорялись мелкие товаропроизводители, банкротились государственные заводы и фабрики, совхозы и колхозы. Труженики села с трактора переходили на соху. Рабочих с заводов, фабрик выбрасывали на улицу.

В России, Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе происходило кардинальное расслоение общества. За время перемен одни баснословно разбогатели, другие обнищали. Такие перемены происходили и в небольшом городке Агдаме. Жизнь простого народа – рабочих, крестьян, мелких торговцев – ухудшалась изо дня в день. Рядовых жителей Агдама от голода и обнищания спасали лишь огороды, бахчи[13], цитрусовые культуры, умение реализовать свою продукцию в Москве и других крупных городах России.

Отток азербайджанцев и армян в Россию приобретал невероятные масштабы. Одна часть безработной молодёжи из Закавказья выезжала в крупные города Центральной России на строительство многоэтажных домов, дорог, укладку асфальта. В стране с охотой принимали дешёвую рабочую силу. Другая часть молодёжи, захватывая рынки российских городов, реализовывала там сельхозпродукцию, получаемую с личных подсобных хозяйств.

Недобросовестные коммерсанты, строительные фирмы в России часто «кидали» рабочих-строителей из Закавказья. И многие из них возвращались обратно с пустыми руками. Кому-то везло на чужбине. Но таковых было мало. Те единицы, кому очень везло, пригоняли к себе на родину из России грузовые автомобили, колёсные тракторы, зерноуборочные комбайны.

Продукция винодельческого завода Агдама в эпоху реформ в России плохо закупалась. Из Европы в страну поставлялось дешёвое вино, изготовленное из суррогатных материалов. Конкурировать с продукцией, поставляемой странами Европы, азербайджанским виноделам стало сложнее. Между давнишними партнёрами в связи с невыполнением договоров стали разрываться связи, налаженные за десятилетия. Начались финансовые тяжбы. Поставщики подводили заказчиков, заказчики – поставщиков. В итоге завод Агдама приостановил выпуск продукции.

Но жизнь в небольшом городке Агдаме не остановилась. Всем хотелось есть. Всем хотелось зарабатывать на жизнь. А молодёжи хотелось за короткое время баснословно разбогатеть. С перестройкой менялись люди, нравы, привычки. Одни богатели, другие разорялись, банкротились, лишались заводов, фабрик, домов, семей.

В республиках Закавказья, Северного Кавказа зрело недовольство властями, начались митинги, народные волнения. Оголтелый национализм в Закавказье, на Северном Кавказе, поддерживаемый, финансируемый Западом, крепчал изо дня в день. С развалом Советского Союза бывшие республики стали предъявлять друг другу пограничные, правовые, имущественные претензии. Начиналось самое страшное: оголтелые националисты, международные террористы втягивали республики Северного Кавказа и Закавказья в пучину межнациональных споров, разногласий. Национальные противоречия в Нагорном Карабахе между азербайджанцами и армянами перерастали в кровавые столкновения.

Если бы не обстрелы из системы «Град», гул артиллерийских канонад, который иногда слышался за хребтом Мурав-даг, можно было бы сказать, что жизнь в Агдаме идёт привычной чередой, даже скучно.

Фархад часто брал с собой по городам России, в Баку, Ереван сына Саида. Они обходили свои фабрики, автосервисы, торговые точки, рынки, собирая месячную выручку. Отец учил сына всему, что знал сам. Но Саид, знакомясь с организацией труда, производственных процессов, состоянием торговли, всё больше убеждался, что отец отстаёт от современных методов управления. Такой примитивной организацией труда отец делал свой бизнес неперспективным. А где в его производстве задействованы тот масштаб, современные технологии, компьютеры, машины, оборудование, которыми богат западный мир?

Он начнёт своё дело совсем по-другому. Он отдаст приоритет компьютерному управлению, современным, новейшим информационным технологиям, управленцам, мыслящим по-новому. В итоге он за короткое время добьётся того, чего дед и отец добивались десятилетиями.

Фархад по натуре был очень скупым человеком. Сыну даже на карманные расходы денег не давал. Говорил: «Научись зарабатывать». Всё это Саида бесило. Успехи отца, его мимолётные взлёты, неожиданные падения его не радовали и не огорчали. Саид несколько раз пытался поговорить с отцом, взяться за управление семейным бизнесом в любом качестве. Но отец, не соглашаясь с методами управления, предлагаемыми сыном, категорически запрещал ему вмешиваться в его святая святых.

Сын негодовал. По своей натуре он был бунтарём. В нём жила душа авантюриста, разбойника, даже пирата. Фархад с раннего детства сына разглядел в нём эти зачатки и, боясь банкротства, ограждал свой бизнес от него.

Саид ездил по республике, Нагорному Карабаху. Знакомился с торговцами, будущими капиталистами, директорами заводов, рынков. Слушал лекции известных учёных на экономическом факультете АзГУ, в политехническом университете.

Он видел, что в то время, когда бедолаги с утра до вечера вкалывают на своих огородах, выращивая гранаты, виноград, цитрусовые, авантюристы пользуются плодами их труда. Скупают их продукцию за копейки и перепродают в России втридорога. А более умелые торговцы и коммерсанты, имея огромные виноградные, гранатовые плантации, гаражи со множеством фур, богатеют, используя дешёвую рабочую силу. Произведённую бедняками продукцию отгружают на севере России, в Сибири, получая огромную прибыль.

Саид видел себя бизнесменом нового образца, мозговым центром, использующим современные машины, оборудование, технологии. Он представлял будущее своих суперсовременных заводов, фабрик, оснащённых новейшими машинами, компьютерами, роботами. В составленных им бизнес-проектах его будущие супермаркеты, рестораны, ночные клубы светились огнями, иллюминацией, хрусталём, золотом. Там работали роботы. Его реклама не сходит с экранов самых известных телекомпаний, СМИ, медиа Москвы, Баку, Еревана. Весь труд на виноградниках с капельным орошением, производство вина, поставки на рынки России он видел механизированными, роботизированными. С рынков виноделия, производства цитрусовых он сметёт всех мелких торгашей, товаропроизводителей, выкупив все виноградные и цитрусовые плантации. И весь этот рынок, от производства до реализации готовой продукции в России, вскоре окажется в его руках.

Когда Саид увидел, что его бизнес-планы в ближайшей перспективе неосуществимы, решил ускорить процесс капитализации рынка производства и сбыта другим способом. На уставный фонд ему нужны были деньги, очень много денег. А отец деньгами делиться не собирался. Он ясно дал понять сыну:

– Всё это я заработал своим потом и бессонными ночами. И не вздумай путаться у меня под ногами! Хребет сломаю! Голова есть на плечах – зарабатывай своё!

– Тебе для начала деньги дал дед. А мне как зарабатывать, если начать своё производство ничем не помогаешь? Красть, что ли?

– Для этого ты получил высшее техническое образование. Подумай, как получить то, что тебе принадлежит!

Тогда он решил войти на рынок не с фасада, а с чёрного хода.

В десятом классе Саид, копаясь в куче книг, списанных библиотекой и выкинутых на мусорную свалку, наткнулся на философские труды Ницше и Шопенгауэра. Отнёс их домой. На досуге перелистывал, а понравившиеся изречения записывал в общую тетрадь. Он был поражён умозаключениями, неожиданными выводами, сделанными ультрамодными учёными-физиологами на основе опытов, проведённых на коре головного мозга человека. Сравнивал их радикальные открытия с тем, чему его учили в школе и вузе.

В советских школах учили, в школьных учебниках писали о коммунистическом будущем, равноправии, равенстве народов страны, честности, справедливости, братстве людей с разным цветом кожи. А в этих трудах учёных писалось о превосходстве одного человека над другим, одной нации над другой. Утверждалось, что люди, рождённые с белым цветом кожи, имеют интеллектуальное превосходство над людьми, имеющими другой цвет кожи. В связи с чем люди с белым цветом кожи, используя остальных, должны получать все материальные блага мира. А другие люди, низшего сорта, должны работать на них, создавая эти блага. Одни рождены на земле повелевать, другие – выполнять их указания. Саид, любознательный, имеющий пытливый ум, до такой степени увлёкся этими трудами учёных, что выработал свою теорию превосходства одних людей над другими.

В своей теории он разделил людей на три категории: рождённые повелевать, люди-середняки, люди-рабы. Себя он отнёс к категории будущих хозяев земли. Своего одноклассника, единственного друга Мусу, земляка, отнёс к группе середняков. Всех остальных одноклассников и учеников, начиная с младших классов, занёс в список своих будущих рабов.

Заочно учась в Москве, получая трудовой опыт от отца, сталкиваясь с разными деловыми людьми – бизнесменами, стервятниками рынков сбыта, – Саид с каждым днём приобретал навыки настоящего хищника. Да и в школе как лидер Саид явно выделялся среди остальных. На общешкольном субботнике он каким-то образом умудрялся войти в доверие к классному руководителю, директору школы. Они назначали его старшим над остальными. Директор и учителя не успели заметить, как Саид с другом Мусой прибрал к рукам одноклассников и школьников младших классов. Он организовал тайное общество, в члены которого принимал выборочно. Перед вступлением в общество они давали ему клятву верности и преданности. И ежемесячно исправно платили членские взносы, приносили другие доходы. Членов тайного общества он разделил на коммуны: старшая группа, средняя и младшая. Коммунарам, всем, кто первоначально нуждался в материальной поддержке, раздавал кредиты под большие проценты. Кредиты выдавал на неделю-две. Максимум – на месяц. Мало кто мог рассчитаться с Саидом к назначенному сроку. И они попадали в финансовую кабалу. Саида не интересовало, как должники погашают эти кредиты с наложенными баснословными процентами и пенями. Зарабатывают ли они, просят у родителей, крадут… Тех, кто в поставленные сроки не погашал выданный кредит, заставлял отрабатывать задолженность. Неважно как, работая на него, занимаясь мелким воровством, грабежами или разгружая на железной дороге вагоны… Если должник не мог в назначенное время рассчитаться с кредитором, наложенные проценты увеличивал геометрически. И тот попадал в вечную кабалу.

Раз в неделю Саид собирал коммунаров в одном из заброшенных цехов винзавода, который называл актовым залом. В цеху, впритык к актовому залу, коммунары оборудовали боссу рабочий кабинет, установили там мебель, телефон. Для своих собраний тоже оборудовали один зал. На стенах повесили разные плакаты, установили баннеры. Коммунары поочерёдно охраняли кабинет своего босса по вечерам, сменяясь, как часовые. Надсмотрщиками над коммунарами Саид поставил Мусу и двух выходцев из Дагестана и Чечни.

Саид называл себя марксистом-интернационалистом, который в свою коммуну под красным флагом собирает представителей всех национальностей, народностей, проживающих в Закавказье. Он, как гениальный марксист, разработал теорию коммунистического развития их коммуны. А Муса и другие помощники применяли его теорию на практике среди коммунаров. При этом Саид сталкивался с определёнными трудностями, недоработками теории. На ходу вносил в неё некоторые коррективы.

Его теория превосходства одних наций над другими становилась доминирующей в повседневной жизни, со временем приобретая «облик хищного зверя».

– Во времена фараонов на них работали рабы, – просвещал он друга Мусу и других ставленников над коммунарами. – Фараоны ушли, на их место пришли князья, помещики, беки, ханы. На князей, помещиков, беков, ханов работали крепостные крестьяне, фахли. С приходом капитализма на капиталистов горбатились рабочие. Когда сегодня президент СССР Михаил Горбачёв открыл дорогу деловым людям субъектов страны для развития и процветания бизнеса, почему на меня не должны работать те люди, которые рождены быть рабами? Рабов везде хватает. Лишь бы таким гениальным людям, как я, бюрократы и менты руки не выкручивали! В крайнем случае, если временно забуксует моя теория, на первых порах задействую в коммуне теорию порабощения, применяемую моим отцом-рабовладельцем, – и добавил, обращаясь к Мусе: – Ты лучше, друг, подскажи, где мне достать нужную сумму на уставный фонд, если коммунары в назначенное время в мои бизнес-проекты не вносят рассчитываемые мною процентные ставки?

– Закручивай гайки, друг.

– Друг, пойми, коммунары и так «работают», рискуя жизнью. Допустим, соберём уставный капитал. Но бизнесу нужны капиталы для его активного расширения, развития. Как мне по-другому собрать необходимый капитал? – сокрушался Саид.

– Ограбить кассу винзавода или банк?

– У нас в коммуне одни сопляки и тюфяки! Способную на такое дело зубастую братву откуда взять? Первый же коммунар, попавший в руки мента, расколется. Остаётся денежный туз – мой отец. Если сам не одолжит, ограбим кассу винзавода!

С тех пор эта мысль ни днём, ни ночью не давала Саиду покоя.

Запад на рынки России, Азербайджана, Армении сначала выкинул первые видеомагнитофоны, затем пиратские кассеты с голливудскими фильмами о гангстерах, бандитах, орудующих по всему миру. Они подсказывали, как делать большие деньги, занимаясь порнографией, наркоторговлей, разбойными нападениями, похищением людей, рейдерскими захватами.

Вскоре в России и республиках Закавказья вовсю заработала порнографическая индустрия с ночными клубами, наркотиками, шестами для танцев, стриптизом девиц лёгкого поведения перед изумлёнными посетителями.

Власти не успели отмахнуться от этих сюрпризов дикого рынка, как криминал стал захватывать все пустовавшие ниши в стране. В республиках процветали порнографическая индустрия, наркотики, рейдерские захваты бизнеса, рынков, всего, что приносило быструю прибыль.

Саид с Мусой ночами показывали такие фильмы коммунарам. В связи с этим у Саида созревал свой план захвата рынка. Начал он с того, что организовал боевую дружину из молодых амбициозных коммунаров. На чёрном рынке достали оружие. Он познакомился с крутыми рэмбо, тренировавшими ребят в специальных лагерях, подвальных помещениях, обучавшими их приёмам борьбы, самообороны, владению холодным и огнестрельным оружием. Там же Саид стал готовить своих бойцов.

Неожиданно он поручил Мусе:

– Составьте списки самых богатых торговцев, чиновников и банкиров. Пора выворачивать их карманы.

Сказано – сделано.

Саид с Мусой ещё с пятого класса имели небольшой опыт фарцовщиков и мелких карманных воров. Всё началось с того, что они стали красть у горожан кур, индюшек. С украденной птицей уходили далеко за город, чистили, жарили на огне. Когда такой птицы было много, реализовывали излишки через знакомые торговые точки на рынке. Самый большой «урожай» они собирали тоже на рынках: у зазевавшихся покупательниц крали из дамских сумочек кошельки, тащили всё, что плохо лежало.

В их карманах завелись деньги. Чем больше безнаказанно крали, тем становились наглее. Аппетит с каждым разом разыгрывался. Лёгкая пожива вскружила обоим головы. От кражи птиц перешли к краже овец, коз. Как-то они познакомились на рынке с одним чабаном, который пас в горах овец колхоза. Знакомство пригодилось. Отец Мусы, когда потерял работу сторожа на винзаводе, через того знакомого пастуха устроился в колхоз чабаном. У него была большая семья – шестеро детей. Муса часто летом в горах помогал отцу пасти овец и коз. Отец постепенно готовил сына к труду чабана. В колхозном стаде отец через год довёл поголовье своих овец до ста. Получал зарплату, мясо, молоко, шерсть, шкуры продавал на рынке. Так его семья преодолевала житейские трудности.

Муса оказался намного предприимчивей, ведь рядом с ним находился смекалистый друг. Имея хорошие связи на рынке, Саид снюхался с ребятами, которые крали в сёлах крупный и мелкий рогатый скот. Они стали скупать у Мусы с Саидом краденую скотину. Да и сами «юные предприниматели» через знакомых торговцев легко реализовывали на рынке скотину.

Муса научился, как опытный мясник, быстро резать овец, бычков, свежевать, разделывать на мясо. Этот опыт мясника пригодился Мусе в их общем деле. Они порой десятками крали с пастбищ крупный и мелкий рогатый скот фермерских хозяйств, колхозов, частного сектора и по договорённости поставляли знакомым скупщикам. По предложению Саида, чтобы запутать ментов, спрятать в воду концы своего грязного промысла, через знакомых поставщиков переправляли скот в Аскеран, Степанакерт. Теперь у них в карманах завелось много денег. Ни в чём себе не отказывали. Покупали модные шмотки, аудио- и видеоаппаратуру. В школе им завидовали даже старшеклассники.

Саид был очень мозговитым малым. За два года окончил пять классов. В тринадцать лет – школу. Заочно поступил в высшее учебное заведение в Москве. К тому времени свободно владел азербайджанским, армянским, русским, английским, иранским, турецким, арабским языками.

Муса, когда друг Саид окончил школу, бросил её. Отправился в горы к старому пастуху, пасти бычков одного богатого фермера. По опыту он уже знал, как можно зарабатывать, безбедно жить. Был уверен, что, работая пастухом или чабаном у богатого фермера, никогда голодным и раздетым не останется.

В одну из ночей Саид с Мусой и несколькими ребятами коммуны пригнали из соседнего колхоза двадцать бычков. За ночь перебили на них бирки, поставили свои. Пригнали пастись на ферму, где работал Муса. Чтобы старый пастух держал язык за зубами, подарили ему одного бычка, чему он очень обрадовался. Вечером другого дня совершили кражу в стаде одного из уважаемых людей Нагорного Карабаха. Пригнали пятьдесят бычков. Менты организовали поиск угнанного скота по всем окрестным населённым пунктам. Приходили они и в горы к Мусе со старым пастухом, спрашивали:

– Не приходилось ли вам встречаться с подозрительными незнакомцами в горах? Не беспокоит ли вас кто-либо из посторонних лиц?

Старый пастух ворчливо отвечал:

– Кто нас, несчастных скотников, крутящих хвосты бычкам, в этих горах станет беспокоить? Кому мы нужны?

Похищенную скотину менты так и не нашли. Дело о краже в милиции закрыли. Никто всерьёз не взялся за поиски пропавшего скота. С этой партии Саид получил приличную сумму.

Старый пастух был любителем спиртного, и Муса часто снабжал его алкоголем. За это пастух неделями, месяцами разрешал Мусе не выходить на работу. Где только не встречали Мусу, получившего вольную, друзья и знакомые! Куда только он с другом не заезжал! Но чаще всего Мусу можно было встретить в окружении смазливых девиц в злачных местах Агдама, Аскерана, Степанакерта. Часто с ним гулял и Саид.

Теперь, когда Саид задумал раскрутить свой бизнес, дружба с Мусой и прошлый воровской опыт ему пригодились.

Когда Саиду исполнилось восемнадцать лет, отец подарил ему дом и женил на дочери соседа – Пери. Она была его землячкой, даже выходцем из одного исторического района. Дед Пери до революции подался на нефтяные промыслы в Баку. Вскоре и семью забрал к себе. Когда заработал приличную сумму, переехал к своим землякам в Агдам. Там построил дом.

У Саида с Пери с первого дня не заладилась семейная жизнь. Пери не нравился род занятий мужа. Точно она не знала, но догадывалась, что муж связан с криминальным бизнесом. Девушка была хорошо воспитана, из семьи, где ели хлеб, заработанный своими руками. Первое время Пери объясняла мужу, что красть, наживаться на горе других людей нехорошо. Потом стала возмущаться. Когда узнала, что Саид, будучи ещё школьником, был связан с криминалом, а сейчас действует открыто, с размахом, решила серьёзно поговорить с ним. Разговор не получился. Муж запретил ей лезть в мужские дела, предложил заниматься кухней и хозяйством. Пери обратилась и к свёкру, но он не обратил внимания на её тревогу. Его особо не волновал род занятий Саида. Мать возмущалась поведением сына, но он, испорченный отцом, давно не воспринимал всерьёз её замечания. Возмущённая Пери категорично заявила мужу, что уйдёт от него. Он разозлился и избил её. Запер дома.

Пери не выдержала такого отношения к себе и сбежала. В родительском доме она в разговоре с отцом и матерью разоткровенничалась, по какой причине сбежала от мужа. Отец поговорил с зятем, после вернул дочку в дом мужа. Разгневанный Саид избил жену до синяков и запретил ей посещать родительский дом.

Всё же через некоторое время Пери ещё раз сбежала от мужа. Но и родители опять вернули её в семью, предупредив: «В следующий раз сбежишь – убьём!»

Теперь Пери, не имея поддержки родителей, элементарных прав, своего голоса в семье, вынужденно жила с мужем под одной крышей. Они перестали спать в общей постели. Как и он, она его разлюбила, перестала вникать в его дела. Её холодное отношение Саида совсем не волновало. У него не было дефицита женского внимания. Порой даже приводил своих любовниц в дом.

Когда Саид расширил знакомства с нужными людьми в городе и районе, его ум, способности переключились на более прибыльные и рискованные дела. Он перестал принимать участие в разбоях. Этим делом теперь занималась серьёзная братва, которую он подготавливал, взращивал.

Свою боевую дружину Саид держал в ежовых рукавицах. Используя её мощь, он в городе и районе отхватывал у криминала многие прибыльные места, рынки сбыта, занимался рейдерскими захватами, грабежами. Теперь он в Москву, Ленинград и другие крупные города России отправлял цитрусовые караванами рефрижераторов. Сделавшись богатым, уверенным в себе, он с некоторых пор стал вместе с фруктами переправлять в российские города партии наркотиков, контрабандного оружия, иногда девушек, молодых женщин. Этот рискованный рынок стал приносить ему баснословные богатства.

Саид серьёзно взялся за расширение рынков сбыта товаров, наркотиков, контрабандного оружия, которые поставлял во многие республики, края, области России и Средней Азии. Налаживал связи с наркокурьерами и торговцами оружием из Афганистана. Наркоторговля, контрабандное оружие, торговля людьми, особенно молоденькими девчатами, двенадцати – шестнадцати лет, стали самым прибыльным делом.

Саид – белый воротничок, белая кость. Он создал себе образ внука богатого хана, сына современного капиталиста. Конечно же, такой успешный человек не станет заниматься какой-то мелочью. Если воровать, как это делает отец, то миллионами. Если грабить – то банки. Мелкое воровство – не удел крупного дельца. Мелкими кражами, воровством пусть занимаются начинающие члены его коммуны, будущие воины его «братства», которые промышляют в райцентре, в Нагорном Карабахе, Азербайджане, Армении, Грузии, в городах России.

Все знали, кто в Агдаме с давних пор крал кур, индюшек, крупный и мелкий рогатый скот, а затем занялся грабежами торговых точек, кафе, банков, рейдерскими захватами. Но все молчали, боясь гнева отца Саида. Фархад дружил с главой администрации района, кормил прокурора, начальника милиции, судью. В районе, в Нагорном Карабахе, Баку, Ереване многие его уважали, почитали. И любое заявление, поданное на его сына и преступную банду, в милиции и прокуратуре бесследно исчезало…

Саид вырос, возмужал. Рос и его аппетит. С каждым разом расширял горизонты бизнеса, завышал планки своих возможностей, способностей. Он видел себя на рынке единственным непотопляемым. А остальные на него обязаны смотреть снизу вверх. И женщины любили его. Они ходили за ним табунами по ресторанам и ночным клубам. Любили его за щедрость, неожиданные богатые подарки, сюрпризы.

Саид почувствовал себя настолько профессионально созревшим, что решил: настало время заниматься бизнесом, своими каналами, выходящими далеко за пределы стран Содружества. Он отказался от планов строительства крупных заводов, фабрик с современными автоматизированными технологиями производства, с внедрением роботов. Понял, что большие деньги можно зарабатывать и другим путём, вкладывая их в наркобизнес, продажу оружия, куплю-продажу женщин. А у себя в Агдаме можно развиваться, не расходуя огромных финансовых средств, умело используя дешёвую рабочую силу.

В одну из бессонных ночей он сделал в своём дневнике такую запись: «Я – исключительная личность, пуп земли! Земля, моря, океаны, все континенты на ней по моей воле должны вертеться вокруг меня. Небесные и земные богатства, если до сих пор работали на кого-то другого, теперь будут работать на меня! Люди, находясь ещё в утробах матерей, делятся на господ и рабов. В мир они приходят управленцами или рабами. Я – хозяин планеты, стоящий над всеми управленцами! Все, кто ниже, должны подчиняться мне, стать исполнителями моей воли! Кто сопротивляется, тех надо физически уничтожать! Нет, не будет на Земле тех, кто не служил бы мне, не был бы подвластен моей воле! Я родился властелином Земли! Буду властвовать над ней, покуда она вертится!»

Но для осуществления амбициозных планов в команде Саида кроме сильных, мужественных бойцов должны были находиться ещё и очень умные, обворожительные женщины. Женщина, если на плечах имеет умную голову, к тому же если очаровательна, в состоянии принести большие доходы, управлять очень богатыми мужчинами, большими чиновниками во власти, руководителями силовых структур. Такая женщина бесценна!

Её Саид нашёл в лице учительницы их городской школы Мариетты Мартиросян. Мариетта пришла в их школу учительницей математики после окончания с красным дипломом Ереванского государственного университета. Недавно в Степанакерте боевики убили её мужа. Она осталась одна. Жила на нищенскую зарплату учительницы. Саид решил: если пошевелить мозгами, учительницу можно завлечь в его боевую дружину. Если хорошо подготовить, она займётся подбором и вербовкой молодых девушек, созданием индустрии порнофильмов, подбором девушек на продажу за рубеж, в ночные клубы и сауны. Этот бизнес начнёт приносить ему хороший Доход.

О своих планах Саид переговорил с Мусой. Тот согласился. Муса с дружками на автомобиле подстерёг учительницу по дороге, ведущей из соседнего селения, где она в последнее время подрабатывала. «Бойцы» напали на неё, закатали в бурку, привезли к Саиду.

Саид извинился перед Мариеттой Мартиросян за поведение своих «бойцов», обещал помочь отомстить убийцам её мужа, если она окажет определённую услугу.

Учительница изменилась в лице.

– Мариетта Аванесовна, вы меня не так поняли. Вы умная учительница с прекрасными внешними данными. Согласитесь руководить подразделением женщин в моей коммуне. Подсобите открыть индустрию по созданию и прокату порнофильмов. С вашей помощью я хотел бы ещё открыть школу подготовки молодых девчат с дальнейшим продвижением их в разных кастингах. Я дам помещения, оборудование, первоначальный капитал. Зарабатывайте себе, зарабатывайте мне. За год купите себе хороший дом там, где пожелаете, иномарку. Вскоре откроете свой бизнес…

У учительницы вспыхнули глаза.

– Что у тебя в коммуне я, учительница математики, потеряла, хлопчик? Ах да! Сексуальная индустрия, порнофильмы, Голливуд! От этой болезни сегодня страдает вся современная молодёжь… Саид, мой лучший ученик, что с тобой произошло? Куда ты попал?!

У Саида от саркастического тона учительницы кровь бросилась в голову.

– Вы не иронизируйте, а слушайте, что говорю! – Блеснул глазами. – Будете работать, как прошу, – за один месяц заработаете столько денег, сколько за десять лет, работая учительницей математики, не увидите…

Мариетта Мартиросян рассмеялась ему в лицо:

– Кто тебе мозги так запудрил, мой самый одарённый ученик?! Куда тебя блатная жизнь занесла! С твоими блестящими знаниями ты мог бы стать учёным мирового уровня!

– Фи! – усмехнулся Саид. – Учёный! Нищета! Нашлись такие, которые меня вовремя вытащили из омута научных знаний, моя учительница! – Его глаза холодно уставились на вчерашнюю учительницу.

– Расскажи-ка и мне, хлопчик, чему они тебя научили. Послушаю, может, что-нибудь поучительное и для себя извлеку.

– Вы серьёзно?

– Серьёзнее, чем сегодня, давно не была.

– Если так… извольте… – Глаза заиграли злобными огнями. – Знаете, Мариетта Аванесовна, миру главную угрозу несёт цивилизация с её культурными традициями, большими городами, техническим прогрессом. Цивилизация убивает в человеке всё человеческое, делая его рабом государства и так называемого общества, которому он вынужден служить. По-настоящему свободной личность может стать, только вернувшись в первобытное состояние. Я считаю, идеальным исходом для всего человечества являются аграрная экономика, первобытнообщинный строй. Так вскоре весь мир перейдёт на натуральное хозяйство.

– Я давно слежу за развитием, делами своего самого сильного ученика. Сейчас ты меня своей трансформацией поразил. А недавно говорил о цифровых технологиях, о научно-техническом прогрессе…

– Ах, недавно?.. – рассмеялся Саид. – Я заблуждался… Это были мои юношеские бредни.

– Получается, ты вышел из юношеского разряда, перешёл в разряд матёрых мужчин?

– Вы угадали.

– Ладно, продолжай излагать свои ультравзгляды на современность.

– Идеалом для человека я считаю родо-племенную систему, принятую у кавказских, азиатских, арабских народов, где помнят и почитают предков до седьмого колена и где кровнородственные отношения гарантируют защиту и поддержку, в том числе и от гнёта государства.

– Как понять развитие человека по родо-племенной системе? И что такое гнёт государства?

– Это жить по вере в Бога. Это значит, что ты не можешь разрушать окружающую среду. То есть обязан работать и жить по принципу ближнего. А города и цивилизация – это принцип дальнего, принцип чужого, потому что все люди в них чужие. Квартиры – это скворечники. Говоря о соседе… ты не знаешь, кто он, где воспитывался. Это всё чужие люди… Люди, живущие в городах, скворечниках, уже не борются против государства. Оно их устраивает, потому что они настолько одиноки, что им нужно государство. Государство – это их отец и мать. Без государства они себя не видят, не понимают. В новом родо-племенном обществе надо узаконить все древние обычаи: отменить судебную систему, разрешить кровную месть, – а то очень сложно избавляться от излишнего человеческого мусора.

– В этом родо-племенном государстве какую роль отводите иным племенам, народам?

– В мире играть ведущую роль должны лишь одни мусульмане.

– А остальные, кто не является мусульманином: славяне, иудеи, буддисты?..

– Некоторым покорившимся нам народам, племенам дадим время принять ислам. Кто не принял, тех обратим в своих рабов.

– Как относишься к культуре, обычаям, обрядам других народов?

– Мы признаём только обычаи, обряды кавказских народов, мусульман Востока. Многие обычаи кавказских, азиатских народов достойны уважения: глубокая память о предках, почитание старших, взаимопомощь между родственниками.

– Нельзя создать благополучие внутри одной семьи, рода, племени, оставляя соседей, другие племена, народы в прозябании!

– Это благополучие строится только внутри одной семьи. Вот почему общество, основанное исключительно на кровнородственных связях, не может быть цивилизованным. Оно неспособно предложить благополучие всем членам общества. Любая взаимопомощь останавливается на пороге семьи… Гостеприимство редко оказывается иноверцам. Чаще отношение к ним хищное и враждебное… Во многих родо-племенных культурах воспеваются подвиги абреков, грабительские войны. Иноверцев и представителей других племён можно грабить, порабощать или убивать. Мирная жизнь и честный труд потеряли ценность. Удаль воина, смелость – вот добродетели.

– В таком обществе какой из народов ждёт самая худшая участь?

– Самая худшая участь в таком обществе ждёт тех, у кого нет защиты в виде мощной родо-племенной поддержки.

– Кого конкретно ты имеешь в виду?

– В Азербайджане – армян. В Армении – азербайджанцев, а в России – русских. Русские люди не близки между собой, потому что у них нет родо-племенного сознания. Их друг с другом ничего не связывает… А ведут себя как рабы. Раб – это человек бескостный, беззащитный, которому нужна защита… Такого раба должны контролировать те, которые могут жить родством. А те, которые не могут жить родством, должны быть рабами.

– Почему ты так враждебно настроен против русских, славян?

– Я против всех европейцев: немцев, французов, американцев… Русская нация – это симбиоз финно-угорских, славянских и тюркских племён. Она никогда не имела национальной территории и конкретно очерченных национальных границ. Она никогда не представляла собой цельной нации. Она привлекала к себе всю нечисть, что находилась в других народах. Весь этот сброд и составляет русскую нацию – нацию душегубов, мародёров, пьяниц, насильников, уголовников…

– Я с тобой не согласна. С тобой не согласятся четыре из пяти дагестанцев, азербайджанцев, армян…

– Нам хватит и одного согласного. Остальные все – трусы! Трусов мы быстро усмирим!

– Благодаря русским народы Закавказья, Северного Кавказа обрели свободу, свою национальную идентичность.

– Чушь это. Коммунистическая пропаганда.

– Сегодня русские, российский народ, говорят об освобождении страны от внутренних врагов, о так называемом возврате русских земель.

– А мы объявляем этим подонкам и негодяям о возвращении исконно кавказских земель! Не откладывая это дело, расскажем, куда русским необходимо будет убраться в самое ближайшее время, а также очертим те границы, которые русские должны будут чтить и уважать!

– Куда они пойдут с Кавказа?

– Мы требуем у русских оставить земли не только Закавказья, Северного Кавказа, но и земли всего остального Кавказа, включая Ростов-на-Дону и Волгоград! Наши взгляды разделяют и мусульмане Татарстана, Башкирии, Восточной Сибири.

– Россия огромная, с мощнейшим военно-промышленным комплексом, с развитой промышленностью, сельским хозяйством. Если Россия захочет, за одну неделю от таких, как ты, на Кавказе останется один дым!

– На понт берёте! – Глаза враждебно заискрились. – Мы русским всё равно не дадим покоя, ибо намерены воевать с Россией буквально до её полного освобождения, пока само название этой проклятой страны не исчезнет!

– Как вы собираетесь победить великую Россию, которая до сих пор никому ни одну войну не проиграла?

– Для этого дела мы нуждаемся в сильных людях, таких как вы! Мужественные люди из мусульманских стран, республик Кавказа, как правило, берут верх отнюдь не на полях сражений, в открытой войне, а через тихую, но настойчивую экспансию в российские города, образуя в них мощные и влиятельные диаспоры, такие как узбекские, таджикские, киргизские, азербайджанские, дагестанские, татарские, арабские, турецкие…

– Вас мало, а русских, славян в десятки, сотни раз больше.

– Демографические процессы определяют судьбу любой цивилизации. Неужели это вам не понятно? И пусть Россия или Запад выиграли сражения в Чечне, Афганистане, Ираке, Сирии, Палестине или каких-либо других исламских странах – мусульмане всё равно одержат победу! Ибо главная война – тихая, она проходит внутри России, внутри Европы… Ещё одно или два поколения – и мусульмане приобретут окончательный демографический перевес над всем миром!

Саид наблюдал за реакцией Мартиросян. Сначала она была поражена его речами. Затем в её глазах он стал замечать отчуждение, переходящее в нескрываемую ненависть. Такое отношение иноверки приводило его в бешенство. Его рука не один раз машинально тянулась к пистолету, заткнутому за пояс.

– Мировой капитал в руках европейцев, да и суперсовременно вооружённые армии обслуживают их. Не забудь, у них в руках кнопки от пультов атомных бомб и баллистических ракет! Они превратят вас в пыль, порошок. Если надо будет, горами денег вас завалят. А вы такие падкие на деньги и богатства!

– Стоит лишь сопоставить психологию сегодняшнего европейца, его мировоззрение с мировоззрением мусульманина, чтобы понять, насколько иссякли жизненные силы европейской христианской цивилизации. Мусульмане усердно придерживаются своей веры, своих традиций и принципа многодетности. А ваши политические власти морочат вам головы беспочвенным и безбожным либерализмом. Вы почти полностью потеряли инстинкт самосохранения! Порой кажется, что вы уже смирились и с вашим уходом с исторической арены.

– Что в будущем ожидает Россию, Европу?

– Вы стоите перед новым варварским нашествием. Это варвары со Средней Азии, из Китая, с Аравийского полуострова, из Африки. Просачиваясь в Россию и Европу, эти варвары не желают вписываться в европейскую цивилизацию. Они хотят овладеть ею, чтобы уничтожить…

– Что можно противопоставить такому нашествию варваров?

– Только такую же силу духа и воли, выраженную в русском самосознании и самоуважении. В обобщённом виде такую концентрацию можно назвать той самой русской идеей, о которой велось и ведётся столько бесплодных споров.

– Что конкретно предлагаешь?

– На помощь не нужно призывать старых славянофилов! Не нужно вникать в рассуждения о русской душе, славянской общине, об исторической миссии России. Интеллигентные рассуждения ваших глуповатых учёных всё только усложняют! А здесь следует исходить из самого простого. Русская идея – это любовь к русской патриархальной семье, к России, русской истории, русской культуре и русским героям, которых у вас нет и не будет! Пускай герои прошлого сами покажут современному человеку, в чём суть русской идеи. Их жизненный путь скажет гораздо больше, чем все глупые теории современных учёных, политиков и разъяснения по этому поводу…

– Хлопчик мой, с таким бредом в голове тебе прямая дорога в тюрьму без обратного адреса!

– Ошибаешься, училка! Я заработаю целые горы денег. Деньгами, взятками всех русских чиновников куплю! Это не мы падкие на деньги. На деньги страшно падки русские чиновники. За деньги своих жён, дочерей они под нас подкладывают!

– Смотрю, хлопчик, ты от земли и нормальных людей совсем оторвался! С такими ультраидеями мироустройства ты погубишь не только себя, но и всё своё окружение! Пойми, не в деньгах счастье! Деньги у людей отнимают душу. Я не приду к тебе и не открою «Голливуд»! – улыбнулась. – Грязные деньги приходят от сатаны… Меня мой отец, в отличие от твоего, научил честно зарабатывать на хлеб, любить свою страну! Учти, я не родилась бандиткой, воровкой, убийцей! Нужно тебе грабить – грабь без меня! А я пошла к себе домой. Хлопчик! – открыто рассмеялась ему в лицо.

Саид взорвался. От повторенного обидного слова «хлопчик» глаза налились кровью. Он без предупреждения накинулся на учительницу, повалил на пол кабинета. Бил беспощадно, приговаривая:

– Это за «ультра», а это за «хлопчика»!

Затем раздел, изнасиловал. После него учительницу снасильничал Муса.

После они заперли её в своём каземате. Ей чудом удалось сбежать из каземата своего мучителя. Насильников в тот же вечер арестовала милиция. Нашлись свидетели, которые не побоялись дать показания против Саида и его дружка.

Сколько ни старался отец Саида, сколько ни бегал к своим друзьям, у него ничего не получалось. За учительницу заступились армянская общественность и очень влиятельные армяне. Делу придали межнациональную окраску. Насильников привлекли к суду. Осудили на два года. Их отправили на нары.

Отбыв тюремный срок, Саид с Мусой возвратились домой с разницей в несколько дней. На свободу вышли обозлённые на весь белый свет, но прошедшие суровую тюремную школу. Опыт, знания, полученные в тюрьме, закалили Саида, сделали стойким, способным противостоять любым сложностям.

За время нахождения Саида в застенках в его семье произошли печальные изменения. Отца за учинённый в городе беспредел и рейдерские захваты партнёры по бизнесу сперва похитили, а затем лишили жизни. «Отжали» почти весь его бизнес. «Неотжатыми» остались подпольные ковровые фабрики в Дербенте, Баку, Ереване, Степанакерте и пара торговых точек в Агдаме, Дербенте, о существовании которых его враги не знали.

Саид понял: горевать, а тем более лоботрясничать у него нет времени. С первых же дней возвращения на свободу стал действовать по принципу «слабые должны уступать дорогу сильным». Если сильные конкуренты убрали со своего пути его отца – это закон рынка. В этом мире, мире воров и негодяев, сильные хозяева управляют слабыми людишками. Отец был слабым, очень скупым бизнесменом. В противоборстве с конкурентами, когда не хватало физических способностей, отцу надо было пускать в ход деньги. Деньгами он бы всех своих противников задавил. Чего Фархад из-за своей природной скупости не сделал. Это ещё один урок, полученный Саидом сразу же после освобождения из тюрьмы.

А что Муса? Его тюрьма особо ничему не научила. Он родился мелким вором. Им и остался. Но в нём, его характере проявились черты жестокости, беспощадности. Чего раньше на свободе ему не хватало. Муса научился уважать, ценить людей сильнее и умнее себя. Таким в его представлении оставался друг Саид. Он презирал всех безденежных и слабых. С умом и хваткой Саида, напористостью, жестокостью Мусы они в жизни далеко пойдут. Кого угодно сломают.

Но вскоре Муса, оказавшись на свободе, вновь взялся за старые привычки – увлёкся женщинами. Всё, что где-то доставал, урывал, – спускал в ресторанах и ночных клубах на женщин, на разгульный образ жизни. Так Муса по глупости вновь мог загреметь в тюрьму. Не зря участковый инспектор зачастил в его дом! Это в планы Саида не входило. Он, ставящий перед собой грандиозные планы на будущее, не мог допустить, чтобы друга вновь отправили на нары. И Саид вовремя его остановил.

Над Нагорным Карабахом сгущались тучи. В Агдаме, Аскеране, Степанакерте изо дня в день становилось всё горячее. В Нагорном Карабахе набирала обороты очередная стычка между азербайджанцами и армянами. В Агдаме по ночам стреляли, армяне вырезали азербайджанцев, азербайджанцы – армян.

Саид понял: он здесь с семьёй сидит как на пороховой бочке, которая от любой искры может взлететь на воздух. Нужно было подыскать место поспокойнее. В тихом уголке его семья переждёт схватку двух противоборствующих сил. Если стычки между азербайджанцами и армянами перейдут в активную фазу войны, а у него не окажется в запасе тихой гавани, все его планы полетят в тартарары.

Такой тихой гаванью Саид видел горы: отгонные пастбища, где его друзья пасли скот. Там спокойно можно переждать кровопролитие. Насчёт семьи, Мусы и других своих планов Саид переговорил с директором агрофирмы, которую учредили на месте бывшего колхоза. Через несколько дней Муса отправился в горы бригадиром животноводческой фермы. К нему Саид временно отправил мать с женой. Туда же переселилась и большая семья Мусы.

Саид, оказавшись на свободе, в первую очередь взялся за наведение порядка на ковровых фабриках в Дербенте, Нагорном Карабахе, Баку, Ереване. Администраторами назначал хорошо проверенных в деле женщин, опытных, с уголовным прошлым. С братвой, коммунарами вывернул карманы всех, кто должен был отцу. А у тех, кто не сумел расплатиться с долгами, жён и дочерей отправил отрабатывать на свои подпольные ковровые фабрики и в свои притоны. А кое-кого снарядил рабочими на рынки, наиболее хватких – наркокурьерами.

Надо сказать, что обвинение СССР, России в разжигании карабахского конфликта выглядит либо как признак невежества, либо как сознательная ложь. Борьба между дашнаками и мусаватистами[14] за Карабах в 1918–1920 годах проходила в условиях, когда народы Закавказья остались один на один после распада Российской империи. Если же говорить о новейшем этапе карабахского конфликта, то он начался в 1987 году по причине того, что карабахские армяне в Азербайджанской ССР подвергались систематической дискриминации. Кроме того, перед глазами стоял пример Нахичеванской АССР, в которой за советский период из-за политики руководства Азербайджанской ССР произошло стремительное падение численности армянского населения, а в дальнейшем и варварское уничтожение их материально-культурного наследия. Из Армянской ССР происходило выдавливание азербайджанцев, которые, согласно переписи 1979 года, составляли 5,3 % населения.

Карабахский конфликт участниками с обеих сторон использовался для пропаганды выхода из состава СССР. Особенно это проявилось в нападениях на воинские части Советской армии и в незаконном присвоении вооружения и военной техники. В 1989 году обе стороны конфликта устроили в Нагорном Карабахе примерно триста пятьдесят нападений на автоколонны и около девятисот нападений на военнослужащих Советской армии. Они также организовали свыше тридцати диверсий.

Не все помнят, но в январе 1990 года погромщики в Баку охотились не только за армянами, но и за местными русскими, в том числе и семьями военнослужащих Советской армии. И если в той же Декларации о независимости Армении от 23 августа 1990 года Россия вообще не упоминалась, то в конституционном акте «О государственной независимости Азербайджанской Республики» от 18 октября 1991 года содержатся обвинения в адрес России, РСФСР и Советского Союза в аннексии, оккупации, колониализме и эксплуатации.

Поводом для столкновения Армении и Азербайджана послужило решение сессии Совета народных депутатов ИКАО «О ходатайстве перед Верховными Советами Азербайджанской ССР и Армянской ССР» от 20 февраля 1988 года. Через два дня после этого события толпа, состоявшая из жителей Агдама азербайджанской национальности, отправилась в Карабах на разборки. Возле районного центра Аскеран эта толпа вступила в столкновения с милиционерами и местными жителями, в результате чего появились жертвы.

Через несколько дней последовал армянский погром в Сумгаите, после чего армянские погромы произошли в других городах Азербайджанской ССР: в Баку, Кировабаде, Шемахе и так далее. В результате погромов и депортаций, устроенных властями Азербайджанской ССР, к 1990 году в республике, за пределами Нагорного Карабаха, армянское население осталось в основном в Баку. В города Нагорного Карабаха для предотвращения дальнейших погромов были введены советские войска.

Конфликт разрастался, в том числе и на бытовом уровне, подогреваемый как армянскими, так и азербайджанскими националистами, радикально настроенными медиа и СМИ. Появились беженцы и с той, и с другой стороны. Армяне бегут от азербайджанцев, азербайджанцы уезжают из Нагорного Карабаха. Взаимная неприязнь с каждым днём росла как снежный ком.

Вскоре конфликт вокруг Нагорного Карабаха перерос в полномасштабное военное противостояние. На первых порах в боевых действиях принимали участие небольшие группы военнослужащих с армянской и азербайджанской сторон.

В начале января 1990 года столкновения в Нагорном Карабахе приобрели более масштабный характер. Были зафиксированы первые взаимные артиллерийские обстрелы на армяноазербайджанской границе. В Нагорном Карабахе и граничивших с ним районах Азербайджанской ССР было введено чрезвычайное положение. Военное положение ввели также в Горисском районе Армянской ССР, в пограничной зоне вдоль государственной границы СССР на территории Азербайджанской ССР.

Военное противостояние набирало обороты. В конфликт оказались втянутыми практически все слои населения – от малолетних детей до глубоких стариков. Обе стороны конфликта воспринимали войну как «священную».

В 1991 году боевые действия между противоборствующими сторонами активизировались. С конца апреля до начала июня 1991 года в Нагорном Карабахе и прилегающих районах Азербайджана силами подразделений МВД Азербайджанской Республики, внутренних войск МВД СССР и Советской армии была проведена так называемая операция «Кольцо». Вооружённые силы Советского Союза пытались остановить очередные армяно-азербайджанские вооружённые столкновения.

В конце 1991 года начался вывод внутренних войск МВД СССР из Нагорного Карабаха, завершившийся к 27 декабря. С распадом Советского Союза и выводом внутренних войск из Нагорного Карабаха ситуация в зоне конфликта стала неконтролируемой. Между Азербайджаном и Арменией начались полномасштабные боевые действия за Нагорный Карабах.

Противники использовали артиллерию, системы залпового огня, которые достались армянам и азербайджанцам с выводом советских войск и образованием на базе республик новых суверенных государств.

Дым от тех пожарищ доносился до южных районов Дагестана.

Глубинные процессы происходили и в Дагестане. Криминал, националисты, рвавшиеся к власти в республике, формировали в районах и городах национальные движения, выдвигающие лозунги об образовании своих национальных автономий. Из Дагестана в Центральную Россию мигрировало русское население.

Евреи тоже покидали пределы республики, да и страны в целом. Они массово мигрировали из Дербента в Израиль, страны Запада и Востока, за бесценок продавая квартиры, дома, нажитое имущество. Саид этим воспользовался. Недалеко от Нарын-калы Дербента он дёшево купил себе двухэтажный дом, маме купил квартиру, куда её вскоре переселил. Мусе тоже помог приобрести в Дербенте квартиру и переселить семью. Если бы Саид не среагировал молниеносно на военный конфликт, вспыхнувший в Нагорном Карабахе, националисты с той и с другой стороны в горячке расправились бы с его семьёй и семьёй друга.

В то время в Агдаме действовали предприятия пищевой промышленности, среди которых особенно ценился винный завод по производству красного вина. Через город проходили автодорожные узлы, связывавшие Азербайджан, Армению, Нагорный Карабах с Дербентом, Северным Кавказом. В Агдаме функционировала железнодорожная станция, работали два техникума.

Пришедшая в город карабахская война за считаные дни превратила его в руины. Агдам обстреливали установками «Град». Почти всё население покинуло свои жилища. Из крупных сооружений города, жилых домов уцелела лишь мечеть.

Саид понимал: пока представители двух братских народов методически убивают друг друга, на этом противостоянии можно хорошо зарабатывать. У советских военных, покидавших Нагорный Карабах, он за бесценок приобретал огромные партии оружия, боеприпасов, обмундирования, военные автомобили, боевые машины. Оружие затем втридорога поставлял туда, где шли межнациональные столкновения: на Северный Кавказ, в Среднюю Азию. Торгуя на постсоветском пространстве оружием, наркотиками, женщинами, он за короткое время накопил баснословные материальные, денежные блага.

Ему необходимо было срочно налаживать дополнительные связи с Нагорным Карабахом, иметь там свои опорные пункты, надёжных друзей. Он налаживал связи с тыловыми командирами частей и подразделений Советской армии, покидавшими Нагорный Карабах, Армению, Азербайджан. Закупал у них оружие, боеприпасы, в огромном количестве оставшиеся на складах после ухода войск СССР.

Саид налаживал связи с наркобаронами Афганистана, Турции, Ирана, Азербайджана, России. Он усиливал своё политическое влияние в Баку, Ереване, Тегеране. Открывал, расширял новые наркотрафики, рынки сбыта. Спешно налаживал поставки оружия в Афганистан, Таджикистан, Ферганскую долину Узбекистана, истекавшую кровью. Для осуществления этих сделок у него не хватало надёжных рук, партнёров и друзей. Неспокойно становилось в Прибалтике, на Северном Кавказе. Вскоре эти регионы станут самыми доходными рынками по скупке и продаже оружия.

В горах, в недоступных для чужих глаз пещерах, Саид устроил свои тайники. Прятал в них всё, что его коммунары крали, отбирали, приобретали за бесценок у тыловиков Советской армии, покидавшей территорию Азербайджана. На военных грузовиках в тайники свозили автоматы Калашникова, снайперские винтовки, мины, гранаты, приборы ночного видения, целые горы консервированных продуктов, одежду, обувь… Свозили в пещеры и промышленные товары, электрооборудование, упакованную мебель из ограбленных магазинов и складов. В особых тайниках хранились деньги, валюта, золотые, серебряные украшения, камушки… Он подыскал место, куда давал указания перегонять боевые машины, военные грузовики, перевозить станки, оборудование. Склады, стоянку техники круглыми сутками охраняли вооружённые коммунары.

Саид решил, что пора друга Мусу вводить в полный курс его тайн и секретов. С этой целью пригласил его на шашлык, организованный недалеко от той пещеры, где в тайниках и сейфах хранились самые драгоценные вещи и валюта. Угостил друга, ценителя дорогих спиртных напитков, хорошим коньяком, виски.

Саид за рюмкой горячительного вкратце поведал другу планы своих дальнейших действий:

– Муса, друг мой, – впился в его лицо взглядом, – я не зря с тобой затеял встречу рядом с пещерой, в которой хранятся наши богатства. Пришло время, когда наше состояние можно многократно приумножать. – Снял с мангала пару шампуров, один передал другу, разлил армянский коньяк по рюмкам; чокнулись, выпили. – В нашем городе да и по ту сторону границы Нагорного Карабаха стало совсем жарко. Мы не так уж глупы, чтобы свои бесценные лбы подставлять под пули долбаных нациков с азербайджанской и армянской сторон. У нас есть свой избранный путь. Это противостояние, организованное глупыми националистами, подталкиваемыми с Запада, несёт противоборствующим сторонам лишь горе и смерть. А нам, если приложить ум, оно принесёт горы золота и валюты. Представляешь, сколько оружия, военной техники осталось на складах после развала СССР и ухода российской армии из Армении и Азербайджана? Целые горы! И его почти никто не охраняет! Это оружие, технику можно горами скупать за гроши у продажных тыловых армейских крыс. В крайнем случае – похитить! На военной технике тех же отступающих русских весь этот арсенал можно свозить в наши тайники, организованные в горах, в заброшенных гаражах, корпусах заводов и фабрик. Я думаю, зачем время и нервы зря тратить? Зачем рисковать? Не лучше ли будет, если русские солдаты сами загрузят оружие в грузовики и привезут туда, куда мы укажем? Я наладил связи со многими нужными людьми в странах, республиках, где полыхают военные пожары, назревают новые конфликты. Оружие отсюда раскидаем по всем горячим точкам бывших республик Советского Союза, республик Северного Кавказа, в Турцию, Иран. Чем больше оружия, военной амуниции зарезервируем в разных военных лагерях и складах, покинутых русскими, тем больше срубим бабла и «зелени».

– Зачем нам так рисковать? Мы и так богаты!

– Э, друг, богатства никогда лишними не бывают. Куда мы отправим наше оружие, там начнут вспыхивать беспорядки, там прольётся кровь. Наш авторитет в глазах членов коммуны поднимется выше небес! Там прольются реки крови, у них будет горе, а у нас с тобой – праздник. Устраивая конфликты между народами, этносами, приверженцами разных религиозных течений, внутри религий, натравливая одни республики Закавказья и Северного Кавказа на другие, мы с тобой устроим большой мировой пожар, какие устраивали Александр Македонский, Наполеон, Гитлер… То, что Соединённые Штаты ради бабла и богатств устраивают на Ближнем Востоке, в Африке, Южной Америке, – это не пожары?! Скажи, то, что в Союзе устроили Горбачёв и Ельцин, – это не пожар?! А мы с тобой чем хуже? Пожары, вражда, ненависть одних наций к другим, сильных стран к слабым расчищают поле для осуществления наших амбициозных планов. Для этого нам на той стороне Нагорного Карабаха нужно иметь как можно больше людей, на которых можно положиться. Если приобретём одного надёжного друга, у него найдётся свой друг… Так по цепочке появится третий… десятый… сотый друг… Так будем расширять свою агентурную сеть на той стороне границы, укреплять свои позиции. В нашу коммуну как можно больше надо завербовать девушек, потерявших в этой смуте кров, родных, близких, овдовевших молодых женщин.

Глаза Мусы под воздействием слов Саида стали полыхать огнём.

– Слушай, Саид, почему ты до сих пор молчал? С учительницей математики тогда у нас не получилось. Но после урока, преподанного ею, мы стали умнее. Ведь на той стороне, в Степанакерте, у меня есть подруги, которые работают в ресторане. Правда, в связи с обострившимся конфликтом в Нагорном Карабахе они собираются переезжать в Ереван. В Степанакерте они до начала военного конфликта хорошо прокручивались. Одна работает барменом, другая – администратором ресторана. Бармен мало того, что ангельски хороша, так ещё и беспредельно смела, умна. В ресторане всех подчинённых держит в кулаке. Даже директор её побаивается. А девушка, которая работает администратором, хитра, коварна, проворна. Короче, девушки что надо! Они в ресторане, в гостиницах, на базах отдыха вовсю торгуют дурью. Не раз самому за дозой приходилось к ним подкатывать… Правда, они не мусульманки…

– А чего же ты до сих пор молчал?! – Саид вскочил с места, хлопнул друга по плечу.

– Они армянки… Для воплощения твоей идеи о мировом господстве мусульман не подойдут…

– Какая разница, если они станут орудием воплощения моей идеи о мировом господстве мусульман! Нам нужны деньги. Очень много денег! А хорошие организаторы торговли дурью в наше время ценятся на вес золота! Их надо завлечь в свою команду.

– Правда, друг, извини… Я запутался… Ты всё время гнал пургу о коммунарах, об их организации… но в разговоре с Мартиросян заговорил о мировом господстве ислама… Как мне всё это понять?

– Наша коммуна – это будущая ячейка патриархальнородовой семьи. Значит, и исламского общества. Теперь понятно?

– Теперь понятно…

– За твою понятливость и армянские мордашки надо выпить! – Саид разлил коньяк по стопкам, выпили.

– Мне кажется, – обрадовался Муса, – эти девушки имеют хорошие связи с наркокурьерами.

– Ты хоть представляешь, Муса, на кого мы сможем выйти через твоих ресторанных мордашек? Никогда не догадаешься! Выйдем на наркотрафик, тянущийся из Афганистана, Турции, Ирана… На эту золотую жилу со временем наложим свою лапу. Представляешь, на зоне я познакомился с крутыми «скрипачами» и «щипачами». За хорошие бабки они по первому моему зову кому угодно ж… у порвут! Только ждут моего сигнала. Знаешь, я таких нюхом чую. Ты же видел, как моя дружина подмяла под себя тех, кто задолжал моему покойному отцу? То, что отец годами не мог вернуть, они забрали за несколько дней! Плюс ещё их на десятилетия обложили и своей данью!

– Саид, ты – голова, я – твой хвост. Скажи куда, и я приглашу этих кралей. Я их мигом доставлю. Кстати, одна из них – девочка в твоём вкусе. Не девушка, а огонь! Очень красивая, смелая, умная… Правда, любит деньги… очень много денег!

– Так она их получит. Много получит… Только пригласи!

– На ближайшие выходные?

– Сможешь пригласить их сюда на послезавтра?

– Ну да.

– Тогда встречаемся здесь в субботу. Только к их приходу надо подготовить один из гротов пещеры. Собрать стол, кровати, постелить постель…

– О, это несложно.

Выпили. Затем стали готовиться в пещере к приёму девиц. За девчатами в Степанакерт решили отправляться вдвоём.

Глава третья

Саид с Мусой на бронетранспортёре, пригнанном одним из тыловиков военной части, покидавшей Республику Азербайджан, отправились в Степанакерт за девчатами. Прежде чем выехать в Степанакерт, Саид обеспечил надёжный «коридор» туда и обратно. Бронетранспортёр оставили в лесочке недалеко от Степанакерта. В город отправились на «бобике», оставленном в условленном месте друзьями.

Была суббота. В Степанакерте установилось затишье – с той и другой стороны почти не стреляли. Подъехали к общежитию, где жили девчата. Вызвали наружу. Чуть погодя обе девушки вышли к друзьям. Одна из них выделялась ростом и статью. Смуглолицая, с гладкой кожей, красивыми чертами лица, она смотрела на молодых парней очень смело. У неё были огромные зелёные, как изумруды, глаза – горящие, окаймлённые зелёной краской, сверху веки покрывала золотая пудра. Её лицо порой скрывала шикарная копна чёрных вьющихся волос. Другая девушка была пониже ростом, кудрявая, голосистая, бойкая.

Хотя девчата были предупреждены, что за ними приедут из Дагестана, высокая, набивая цену, стала упираться. Она ко всему ещё оказалась гордячкой, слишком своенравной. Верховодила другой девушкой. Хотя девчата были хорошо знакомы с Мусой, но что-то осторожничали. Вероятно, спасовали перед Саидом, который показался высокой девушке слишком уж наглым.

– Куда эти хлопцы нас зовут? – обратилась высокая к подружке.

– Предлагают пересечь с ними границу, – шёпотом ответила другая.

Зеленоглазая пугливо закатила глазки и прошептала:

– Переходить на ту сторону границы с незнакомыми мужчинами я ни за какие посулы не соглашусь! Даже если предложат гору золота!

Саид сразу понял: эта Фарида, раз намекнула на золото, очень любит золотые украшения.

– Нет, хлопцы… – кокетливо отнекивалась, играя глазками, зеленоглазая. – За каких дурочек вы нас принимаете? В такой обстановке, когда кругом стреляют, убивают на каждом шагу, отправляться с незнакомыми джигитами за кордон? Ни за какое золото не согласимся! – Фарида стала отступать к дверям общежития.

Саид заулыбался: она вновь намекает на золото.

– Фарида, обижаешь меня!.. – решил поговорить с ней Муса.

– Отстань! Вот твоя Альбина, – зеленоглазая протянула руку в сторону подружки. – Это с ней ты договаривался. А я тебе никаких обещаний не давала.

Муса взял Альбину под локоть, отвёл в сторону. И стал горячо шептать ей на ухо. Альбина неожиданно взорвалась смехом. Подошла к подружке, обняла её за плечи, накрашенными в цвет крови губами приложилась к уху и со смешком стала что-то передавать. Фарида в ответ улыбнулась.

То, как девушки были одеты, разукрашены, напомажены, явно говорило о том, что они ждали гостей. Но Фариду что-то не устраивало. Может, горделивый вид Саида? Его вызывающее поведение, глаза, в которых временами вспыхивали нехорошие огоньки?

Фарида была девушкой не робкого десятка. Она прошла суровую школу жизни. Хорошо разбиралась в мужчинах. Выходя из общежития, она сразу обратила внимание на Саида: «Этот абрек с той стороны явно не азербайджанец и не армянин. Тогда кто же он? Не дагестанец ли? Слишком уж горделив, горяч. Стоит ли доверять ему? Но раз Муса с ним, наверно, можно не бояться».

Чтобы как-то разрядить обстановку, Фарида миролюбиво обратилась к Мусе:

– Муса, прости… Вижу, на меня обижаешься… Ты парень надёжный. Но с тобой пришёл совершенно незнакомый нам мужчина… – Сверкнула на Саида зеленью глаз. – В такую лихую годину не всякому доверишь свою жизнь… А мы слабые девушки. Если он начнёт нас обижать, кто там… за нас заступится?.. К тому же кругом льётся кровь… Непонятно, какая там у вас обстановка… Там ведь орудуют головорезы, которые нас, случись что, по головкам не погладят… Тебе, Муса, мы, допустим, доверяем… Но в какой степени можно доверять твоему другу?

– Мой друг, Фарида, – настоящий джигит! Второго такого джигита во всём мире вряд ли сыщешь! К тому же он очень щедрый на руку!

Не успел Муса закончить фразу, как Саид достал из внутреннего кармана ветровки коробочку, открыл. Девушки от изумления ахнули. Это был комплект, состоящий из золотой подвески, серёжек, браслета и перстня.

– Фарида, это мой тебе небольшой презент… В знак ожидаемой дружбы. – Вложил коробочку в её ладонь, вынул из кармана другой футляр и передал Альбине.

Фарида, разглядывая украшения, поражённо сверкала зеленью глаз. От подарка она мигом растаяла. Кто устоит перед таким подарком?! Она направила взор огромных зелёных глаз на Саида. Никто в жизни ей не делал такого дорогого подарка. Саид от её взгляда дрогнул. Как она была прекрасна! Он не помнил, чтобы когда-либо встречался с такой яркой девушкой и с таким цветом глаз.

Альбина, сгорая от нетерпения, открыла коробочку, достала золотой браслет с камешками, надела на запястье. Позабыв обо всём, она бросилась к Саиду, поцеловала его в щёку.

– За такую роскошь, Фарида, я готова проехаться с этими джигитами и в ад! – Замерцала глазами.

– Тогда, девушки, быстро собирайтесь. Отправляемся, правда, не в ад, а для начала в преддверие ада! – шутливо произнёс Саид.

Девушки заторопились к себе в комнату. Вышли с кожаными куртками на плечах, дамскими сумочками. Сели в «бобик», который бойко понёсся в сторону границы. В лесополосе пересели в бронетранспортёр. За рулём был Саид. Пересекли границу, помчались в горы.

Саид довёз девушек с ветерком на место предстоящего пикника, где с Мусой заранее подобрал небольшую красивую поляну, окружённую дубравой, рядом со своей пещерой. Чистое, тихое место, откуда не слышно ни гула артиллерийской канонады, ни звяканья гусениц боевой техники, ни командных голосов военных. Рядом протекала река Гаргар-чай. За рекой раскинулись пастбища, где паслись овцы и коровы. За пастбищами зеленели луга. Над лугами возвышались пики гор.

Был жаркий июньский день. Небо было чистым, без единого облака.

У мангала возился молчаливый азербайджанец. Рядом с мангалом в эмалированных кастрюлях для шашлыка томились баранина, рыба, индюшатина. На треножниках в казанах что-то булькало, жарилось, парилось.

Девушки захотели освежиться. Ребята отвели их к реке. Кристально чистая вода, весело журча, бежала по цветастой гальке меж валунами, отражая небо. Фарида засмотрелась на реку, мыслями уносясь с её течением. Не заметила, как, увлекаемая течением реки, чуть не свалилась в воду. Саид подхватил девушку, привлёк к себе. Они невольно прикоснулись друг к другу кончиками носов, губами, заворожённо уставились глаза в глаза. У неё подкосились ноги. У него задёргался кадык; он стал усиленно сглатывать.

Фарида, придя в себя, шёпотом поблагодарила, сконфуженно высвобождаясь из его объятий. Присела на валун рядом, задумчиво черпая из реки воду одной рукой, брызгая себе в лицо. Рядом дурачились Муса с Альбиной.

Пока поспевало горячее, Саид предложил девушкам слегка перекусить. Они, переглянувшись между собой, согласились.

Подошли к накрытому столу. На тарелках из тонкого фарфора лежали красиво сервированные балык из сёмги, красная, чёрная икра, сливочное масло, колбасные изделия, разные консервы, зелень… На столе находились дорогие напитки: армянский коньяк, виски, французские вина. По обеим сторонам стола были расставлены дорогие мягкие стулья. Фарида, перед тем как присесть, проверяя мягкость, поражённо думала, откуда в такой глухомани появились столь изысканные стулья. Даже огляделась, нет ли рядом мебельного магазина. Девушек усадили по одну сторону стола, мужчины сели напротив.

Саид разлил армянский коньяк по хрустальным фужерам, приговаривая:

– Друзья, приглашаю познакомиться поближе, как белые люди. Я – Саид, внук табасаранского бека.

Фарида минуту назад чуть не залюбовалась Саидом, а теперь метнула на него настороженный взгляд. Ей вновь не понравился кичливый тон этого самовлюблённого абрека. Её лицо исказила гримаса. Покойная бабушка часто говорила, что в её жилах течёт голубая кровь. И Фарида не сдержалась:

– Если ты внук бека, тогда я – ассирийская царица Семирамида! – Притворяясь, что не заметила фужер, который Саид протянул, чтобы чокнуться с ней, залпом, не моргнув глазом, выпила содержимое.

У Саида в глазах замерцали мстительные огоньки: «Чтобы какая-то б…дь игнорировала первого парня, и не только в Агдаме? Отвергла туза, перед которым в тюремной камере дёргались и бугры, и блатные?! Такое не прощается!»

Заскрипел зубами. Наполнил свой бокал до краёв. Ни на кого не глядя, проглотил молча содержимое тремя глотками. Не закусил. У него нервно затряслись пальцы. Заискрились глаза. Потянулся к сигарете, чтобы успокоиться. Прикурил, отбросил зажигалку… Саид почуял, что с самого начала пикник не заладился.

Альбина, видя чёртиков, разыгравшихся в глазах Саида, застыла с недопитым бокалом. Саид менялся в лице. Такими она видела боевиков, без оглядки потрошивших ножами женщин и детей. В животе у неё похолодело, затем что-то хрустнуло. Шёпотом на ухо отчитала подругу, которая зря грубо обошлась с дагестанцем, столь щедро одарившим их подарками. Работая в ресторане, в последнее время она не видела ни от кого такой щедрости. Теперь жди неприятностей.

С табасаранцами Альбина была хорошо знакома по Дербенту. Они очень гостеприимные ребята, мирные, не любящие скандалов. Только не знала, откуда Саид такой взялся. Альбина, желая сгладить недоразумение, попросила, чтобы наполнили фужеры. Саид пытался справиться с нервами. Муса выполнил её просьбу. Альбина встала, чокнулась с Мусой, Саидом, обняла Фариду за плечи, попросила слова. Саид согласно кивнул.

– Прости, уважаемый Саид, вчера у подружки на работе был напряжённый вечер. В ресторане сидели вооружённые люди, которые всё время хватались за стволы. Фарида всё ещё остаётся под тем впечатлением. – Чмокнула подружку в щёчку. – Она сожалеет, что невежливо обошлась с внуком бека. Не только по рассказам наших предков, но и по своему опыту знаем о душевной щедрости, гостеприимстве вашего народа. Знаем, насколько мужественны табасаранские джигиты, преданы дружбе. Наши предки, наш народ хорошо помнят таваспаров со времён Кавказской Албании. Табасараны и армяне плечом к плечу сражались с хазарами, напавшими на Кавказскую Албанию, Армению. О воинах-табасаранах мне не раз рассказывал наш дедушка. Саид, я хочу поднять этот бокал за тебя, в твоём лице за весь Табасаран. Хочу выпить за мир и покой в нашем кавказском доме.

Мужчины молча выслушали тост Альбины. Они осушили бокалы до дна. Выпили и девушки. Альбина вышла из-за стола, подошла к Саиду, обняла его за плечи и прошептала:

– Саид, хотя Фарида снаружи показывает себя бархатной розой с шипами, внутри она – горящий факел! Она очень нежная, тонкая натура. И не знает, что такое страх. Фарида, не зная ещё нот твоей души, коснулась её струн… Слова, как ключи, не успела подобрать к твоей душе. А если ты сам поскорей подберёшь ключ от пламенного сердца моей подруги, она перед тобой, как цветок, распахнёт свою душу. Тогда станешь самым счастливым человеком на свете! Прошу, не обижайся на неё… Видишь, какая она роза! Ты не представляешь, как на работе к ней липнут клиенты. Всем она даёт от ворот поворот. Прошу тебя, пойми, прости её. Будь близким ей, бережливым с ней. Ты даже не представляешь, когда будете вместе, до какой степени она может быть любящей и нужной тебе! Потерпи, приглядись к ней. Не пожалеешь.

Саид и так чувствовал душу Фариды. Она невозмутима, вызывающе смела. Одним словом – девушка-огонь. Нутром чувствовал, что погорячился. Надо сдерживать себя перед девушками, не выпячивать мужской гонор. Желательно быть нежным, доверительным. Он давно искал именно такую девушку: яркую, с горячим сердцем, на которую можно положиться, которая никого и ничего не испугается, даже дьявола во плоти. Ему в команду нужны стойкие бойцы. Не официанток же для кафе подбирает, а настоящих головорезов! Но уязвлённая мужская гордыня всё ещё не стихала: «Какая-то су… а, – пылало сердце, – не успев познакомиться со своим будущим хозяином, возомнила себя царицей Семирамидой! Ничего, подождём! Настанет день, когда подковой согнём и царицу Семирамиду!»

Фарида встала, волнующе двигая бёдрами, гарцуя длинными ногами, втиснутыми в узкие джинсы, глазами вкрадчиво зовя Саида, направилась к речке.

Саид догадался. Мерцая огоньками глаз, спустя время он кошачьим шагом направился туда, где за кустами скрылась Фарида. Он шёл к ней, всем видом демонстрируя, что ищет мира. А Муса хорошо знал своего друга: он мог молниеносно вспыхнуть, просто ради потехи жестоко наказать обидчицу. Неуважение к себе Саид никогда никому не прощал. Муса завертелся на месте. Как бы друг в порыве ярости не сбросил в речку Фариду! Об этом же думала и Альбина. Вскочили, перешёптываясь, заторопились к ним.

Фарида тоже поняла по настроению Саида, что ей следует немедленно погасить пожар, раздутый ею в его сердце. Не для того на природу выехала, чтобы без всякой причины настраивать против себя такого абрека. Она в упор, как любила выражаться, пожелала «пощупать» человека. Проверяла, можно ли в дальнейшем на него полагаться. Кажется, слегка переборщила. Но по своему опыту знала: дружба, начинающаяся со ссоры, обычно бывает крепкой. Теперь ей, как она любила выражаться, надо было «подкатить к новому знакомому и встряхнуть его».

Стоя на холме, безучастно разглядывая азербайджанские сёла, расположенные по ту сторону Нагорного Карабаха, Фарида думала, как смягчить сердце «табасаранского бека». При слове «бек» вновь усмехнулась.

Фарида стала единственной девушкой, которая сумела за последнее время всколыхнуть сердце Саида. Она произвела на него впечатление не только внешней красотой, но и внутренней энергией, бьющей из неё ключом. Её лицо, шея, спина, грудь были осыпаны чёрными как смоль кудряшками. Налетающий ветерок сдувал их со спины на лицо. Чувствуя взгляд Саида, она грациозными движениями руки подхватывала, откидывала пряди с лица. Но очередная волна ветра, поднимающаяся с реки, стряхивала их обратно на лицо, что Саиду очень нравилось.

Фарида была смуглолицая, но это не портило её, а придавало особую восточную пикантность. В её огромных ярко-зелёных глазах с неброско подкрашенными зеленью веками, сверху тонко покрытыми позолотой, то отражалась синь неба, то сияние солнца, утонувшего в реке. Полураскрытые пухлые губы, слегка подведённые розовой помадой, соблазнительно улыбались. Саиду вначале казалось, что её светлые глаза от взглядов, бросаемых на него, становились синими до черноты. Теперь вот от сияния солнца они вновь засияли зеленью, окаймлённой золотом. Её взгляд проникал в самую душу, растапливая его, учащая сердечный ритм.

К ним с поляны спускались Муса с Альбиной. Фарида грациозно повернулась к Саиду, примирительно улыбаясь. Этого ей показалось мало. Она обнажила ровные ряды жемчужных зубов, затем кокетливо высунула кончик языка, чем сразу разрядила обстановку. Какая-то сила придала её телу лёгкость, воздушность. Побежала к мангалу, за собой поманила и Альбину. Они, смеясь, сняли четыре шампура с рыбой, со стола подхватили бутылочку коньяка, два бокала. Фарида разлила напиток. Ярко сияя зелёными глазами, чокнулась с Саидом, выпила. Содержимое своего фужера осушил и Саид. Повторно наполнила бокалы на одну треть, передала Мусе с Альбиной. Они тоже, улыбаясь, выпили. Все накинулись на шампуры с шипящим шашлыком, вгрызаясь в обжигающие куски. Альбина с Мусой выпили ещё по одной.

Не успел Саид полностью отойти от обиды, как Фарида подкралась к нему сзади, хохоча, накинулась на спину, повалила, села на него верхом, приговаривая:

– Признайся, бек, ты простил меня или нет? Если не простил, я тебя побью… Ты, мой лев, не подумал, что девушка тебя может испугаться?.. Заплакать, теряя привлекательность… Умоляю, больше этого не делай! – шептала, соблазнительно глядя ему в глаза.

Потянулась к его губам своими губами, чуть коснулась, соскочила с него и побежала за деревья. За ней, смеясь, грозясь, погнался Саид:

– Вот догоню тебя, закую в золотые цепи!

– У тебя, бек, тогда на золотые цепи не хватит золота всего мира! – звонко смеялась Фарида.

– Я алхимик, весь чёрный металл переплавлю в золото! – хохотал Саид.

– Если весь чёрный металл переплавишь в золото, я согласна!

По поляне птицей неслась Фарида, за ней – Саид.

Муса с Альбиной облегчённо выдохнули: ураган пронёсся стороной.

Коньяк лился рекой. Колдун восточных блюд, известный в некоторых кругах и на западной стороне перевала, угощал пирующих жаренными на углях, в казане мясом, рыбой, курицей, морепродуктами.

Фарида раскрывалась на глазах. Она оказалась не простой ресторанной официанткой, а девушкой, умеющей себя загадочно преподнести, постоять за себя, остро шутить. К удивлению Саида, умела хорошо выпивать. Хотя пила много, не теряла голову, оставалась трезвой. Говорила витиевато, словно шила кружева, умно. Что ни слово – гвоздь в доску. Чем больше она пила, тем заманчивей становилась.

Фарида знала много застольных анекдотов на разные случаи жизни. Меткими выражениями, словами, пересыпанными перцем и солью, повергала в смятение Мусу с Альбиной. Одно время Фарида не заметила, как вновь перешагнула запретную черту – задела самолюбие Саида. Ураган, который, казалось, пошёл на спад, неожиданно стал оживать. От её колких слов Саид смертельно побледнел, рука потянулась к тому месту, где хранился миниатюрный кинжал. Видя это, Муса запаниковал. Если сейчас же он что-нибудь не придумает, чтобы разрядить обстановку, случится что угодно. Не для скандала они собрались в горах, а чтобы подобрать, усилить команду, наладить устойчивые связи с Нагорным Карабахом, Азербайджаном, Арменией. А тут Фарида вновь неудачно сострила. Сколько Муса ни подавал ей предупреждающих знаков, она только подливала масла в огонь.

С лица Саида отлила кровь. Это был первый признак просыпающейся в нём ярости. В такие минуты Саид боялся самого себя. В порыве гнева он мог ударом кинжала искалечить, убить человека. Понимая, что в таких ситуациях перестаёт отвечать за себя, Саид, перед тем как посидеть с друзьями, заранее отдавал Мусе кинжал и пистолет. И сегодня он отдал пистолет Мусе, а вот про небольшой кинжал, который на кожаном ремешке висел у него на шее, позабыл. В любой момент его лезвие, как жало гюрзы, могло выскочить и ужалить Фариду. Вольностей по отношению к себе, которые за трапезой вновь допустила Фарида, Саид больше не потерпит.

Муса сидел как на муравейнике. Он хаотично копался в голове, думая, как разрядить обстановку за столом. Готов был хвататься за любую соломинку, чтобы приостановить, погасить разгорающийся вновь пожар. Его взгляд остановился на магнитофоне. Надо включить музыку и всем пуститься в пляс. Включил. Муса пригласил на танец обеих девушек. Раздражённо, как неподкованный брыкающийся конь, к ним присоединился и Саид. В танце Фарида заметила, как взбешён Саид. Она позабыла про слово с перчинкой, что слетело у неё с языка, а теперь спрашивала себя: «В этот-то раз за что?»

У Саида потемнело лицо, на котором не двигался ни один мускул. Ноздри хищно вздрагивали. Он выглядел как зверь, готовящийся к прыжку. В глазах замерцали нехорошие огоньки. Такие огоньки Фарида замечала в глазах некоторых армянских и азербайджанских боевиков, когда кто-то из них собирался резать ножом противника. Её сердце замерло, предчувствуя беду. Альбина растерянно глядела на Мусу, спрашивая глазами: «Что делать?» Он тоже дико озирался на неё.

Саида трясло. Он уже не владел собой. Фарида, вместо того чтобы разрядить обстановку, потушить начинающийся пожар, глядя в лицо Саида, неестественно смеялась. Она, как это бывает в кульминационный момент ожидания удара противника, невольно перешла на автопилот. Вместо того чтобы сбежать, раствориться, она приблизилась, прижалась к Саиду. Одну руку положила на его плечо и, артистично вертя над головой другой рукой, пошла кругами. Зашла в эпицентр начинающегося извержения вулкана.

Муса почувствовал, что Саида стало отпускать: злобный оскал, расслабляясь, превращался в улыбку. Из глаз исчез враждебный блеск, щёки разрумянились. У Мусы словно гора с плеч свалилась. Фарида, интуитивно чувствуя состояние Саида, шёпотом произнося страстные слова, заиграла глазами: «Смотри на меня, бек, они источают страсть. Захочешь, они будут смеяться, улыбаться только тебе!» Артистично протягивая к нему красивые руки с длинными пальцами, ровными ногтями, манила его в свои объятия. Полураскрытые губы, пухлые, жаждущие ласки, тянулись к нему. Танцуя, она стала источать ароматы тела, словно где-то там, внизу живота, раскрывались бутоны роз, распространяя пыльцу. Саид, приободрённый девушкой, всем телом потянулся к ней, порываясь обнять, привлечь к себе. Загадочно улыбаясь, увёртываясь из его требовательных объятий, убегая, она пряталась то за одним выступом пещеры, то за другим.

Подбежала к столу, подхватила поднос с шашлыком, только что снятым с шампуров. Быстрыми движениями поставила на поднос бутылку коньяка, бокалы, забежала в пещеру, расставила их на круглом столе. Саид, подхватив на бегу казан с жареным мясом, последовал за ней. За ними в пещеру забежали и Муса с Альбиной.

Пир возобновился с новой безумной энергией.

Саиду не понравилось, как Муса разливает коньяк. Он выхватил бутылку из его рук, себе долил до краёв. Выпили. Саид пьянел. Вновь стал меняться в лице. В глазах заиграли дикие огни. Рука тянулась к кинжалу, висевшему на шее. Он стал странно улыбаться, уставившись на Альбину. Девушка ёжилась под его взглядом, чувствуя: сейчас произойдёт что-то страшное.

Саид что-то вспомнил, вышел. Альбина облегчённо выдохнула. Но Саид вернулся с магнитофоном. Поставил кассету с арабской музыкой, под которую восточные красавицы исполняют танец живота. Закрыл вход в пещеру огромной круглой дубовой дверью с задвижками. Подошёл к Альбине, загадочно улыбаясь:

– Ты, Альбина, кажется, под такую музыку в ресторане привыкла раздеваться догола. Разденься и перед нами!

Альбина пугливо стала отступать к двери. Саид бросил ей в лицо:

– Курица, не притворяйся святошей! Будто я таких, как ты, не знаю! – Он брал девушку на испуг. – Теперь передо мной раскроешь свой талант. Ты, Фарида, – обхватил её за шею, приблизил её лицо к своему, – будешь ждать часа своей фортуны!

Фарида видела, что утихший было шторм начинает яриться с новой силой. Взгляд её затуманился, на ресницы выступили слезинки. Она трясущимися пальцами пощупала на груди, под молнией куртки, кинжал, что всё время носила на шее.

Муса окончательно понял: кровавая игра друга неминуема. Он даже будто увидел на руках Саида капли крови. Теперь он не успокоится, пока не выпустит одной из девушек кишки. Спортивная футболка Мусы прилипла к спине. Неожиданно он стал безразличен ко всему. И всё же, пересиливая слабость в теле, молитвенно склонившись, обратился к Саиду:

– Саид, дружище… прошу тебя, не дури… Зачем тебе танец живота? Такой хороший день… Девчонки, выпивка, музыка… Там, в другом гроте пещеры, тебя дожидается застеленная кровать… Тебя согреет классная девчонка… Остаётся поднять её на руки и отнеси туда… Такая девчонка желает с тобой переспать…

– Ты, губошлёп, – Саид бросил на него злобный взгляд, – вообще бы замолчал! Если желаешь, чтобы твоя бикса не окочурилась, помоги ей быстрее раздеться! Иначе, – выхватил из ножен кинжал, приложил к шее Альбины, – скоро она будет бултыхаться в крови!

Альбина, почти теряя сознание, умоляюще обратилась к Саиду:

– Саид, миленький, за что?

– За то, что ты – ягнёнок, а я – волк! И мне хочется тебя скушать! – Истерично захохотал.

Он схватил Альбину за волосы, потащил в середину пещеры, выкрикивая:

– Вы оба, ты и ты, – ткнул пальцем в Фариду и Мусу, – сейчас же разденете её! Иначе кровью одного ягнёнка не насыщусь!

Сознание Фариды вдруг заволокло туманом. Ноги подкосились. Она отступила, прижавшись спиной к стене, чтобы не упасть. Когда Саид на мгновение отвлёкся, она резким движением дёрнула молнию на куртке. В её руках засверкало лезвие небольшого кинжала. Фарида с кинжалом в руке бросилась на Саида. Муса не заметил, как Саид змеёй увернулся от неё, а Фарида с выбитым из руки кинжалом оказалась под ним. Он прижал девушку коленом к земле, занеся над ней лезвие своего кинжала.

Фарида захрипела:

– Отпусти, бугай, мне больно! – Зелёными глазами словно ошпарила его.

Саид не отреагировал. Тогда она приникла губами к его уху, что-то быстро нашёптывая. Саид отпустил её, привстал. Фарида вскочила, извиваясь змеёй. Накинулась на Альбину, шлёпая её одной рукой по щеке, другой рукой срывая с неё одежду, нижнее бельё…

– Дура, чего сопротивляешься? Ты же бывшая стриптизёрша! Спасай себе жизнь. Что тебе стоит? Подумаешь! Не первый же раз под музыку раздеваешься перед мужчинами! И не первый раз перед мужчинами вертишь голым задом!

– Фарида, сестра! Спаси меня… пощади… пощадите… Богом заклинаю! – затряслась Альбина. – Мы должны заступаться друг за друга… А ты встала на его сторону… За что ты так со мной? – заревела Альбина, одной рукой прикрывая голую грудь, другой – срамное место…

Усыпив бдительность, Альбина как-то сумела вырваться из рук Фариды. Подхватив с земли одежду, побежала к выходу.

– Значит, су…а, ты нам не подчиняешься?! – взвизгнула Фарида, свирепея.

В два шага догнала Альбину, схватила за волосы, потащила к столу, повелевая Мусе:

– Ты чего стоишь, ушами хлопая, словно осёл? Иди помоги, пока твой хозяин и тебя не заставил раздеваться!

Альбина истошно ревела, пытаясь вырваться из рук Фариды. Муса, пугливо оглядываясь на Саида, присоединился к Фариде, стаскивая с задницы девушки прозрачные трусики.

Саид достал из тайника автомат Калашникова. Сел перед ними, перекидывая оружие из руки в руку, злорадно наблюдая возню трёх оскотинившихся друзей. Подошёл, отбросил от Альбины Фариду и Мусу. Захохотал:

– Нет, танца живота не будет!.. Я передумал… Ты, Муса, со своей су…ой лезете на шест!

Отдёрнул штору, перед глазами ничего не понимающих друзей открылся альков с подиумом, с закреплённым на нём шестом, сверкающим хромом.

– Продемонстрируйте мне, как одно время вдвоём крутились на шесте в ночном клубе и зарабатывали бабки.

У Мусы от изумления отвисла челюсть: «Как он узнал?»

– Не стесняйтесь, здесь все свои… Там за стриптиз вам платила пьяно орущая публика. А здесь я буду платить! Хорошо мной придумано, да, друг?

Не успел Муса возразить, как получил увесистый удар ногой в живот. Удар по спине, сзади, уложил его на пол. Муса встретился взглядом с Саидом. Понял: сопротивляться бесполезно. Этот ненормальный без сожаления зарежет его, как безжалостно режет краденных ими барашков.

Альбина впереди, Муса за ней пошли к шесту.

– Ты тоже, друг, на шесте по ходу раздеваешься.

Муса принялся стаскивать с себя одежду, когда дошёл до трусов, оглянулся. Не стоило ждать жалости друга. Скинул трусы.

– Теперь вы в ажуре! – противно захохотал Саид. – Фарида, – приказал девушке, – подбери подходящую музыку!

Фарида подобрала.

То, что Муса с Альбиной под угрозой оружия вытворяли на шесте, неподвластно описанию пера. Саид захлопал в ладоши, захлопала и Фарида. Саид доставал из карманов брюк доллары, пачками швырял их двум стриптизёрам, крутящимся на шесте.

Вскоре ему эта игра надоела. Его ум переключился на другую игру. Приказал:

– Всё, тохта![15] Фарида, выключай музыку! Фу, какие бесстыжие! Какой разврат!.. Стриптизёры, быстро одеваетесь!.. Начинаем новую азартную игру! Называется «Жмурки амазонок». Муса, завязываешь обеим девушкам глаза. Каждой в руки вкладываешь по одному «перу». Альбина убегает, Фарида за ней гоняется! Кто кого завалит, та бойцом входит в мою команду. За год озолочу! Всё! Начали! Время пошло!

– Этому не бывать! – напряглась Фарида.

Саид с оружием пошёл на неё. Фарида отступала, нагибаясь, рукой ощупывая пол. Куда же отлетел её кинжал, выбитый Саидом?

– Что ты на полу потеряла, крещёная? Не это ли? – протянул ей кинжал. – Ну что, обидно?! Прежде чем что-то молоть языком, сначала надо было шевелить своими куриными мозгами!

Схватил её за волосы, подтянул к своим губам, что-то горячо зашептал на ухо. Фарида больше не сопротивлялась. Муса шёлковыми шарфами завязал девушкам глаза. Каждой в руки вложил по кинжалу.

– Фарида, Альбина, игра началась! Пусть каждой из вас улыбнётся удача! Предупреждаю: кто остаётся на ногах, остаётся и в тренде!

И девушки, навострив уши, прислушиваясь к шагам, закрутились!

Саид подвёл Мусу к столу. Коньяк в бокалы налил до краёв. Выпили, закусили, ещё раз выпили. Саид повеселел. Альбина, пользуясь тем, что Саид отвлёкся, развязала глаза, приоткрыла дверь, подобрав одежду с пола, выбежала. Побежала к реке, намереваясь спрятаться среди кошар.

Саид выхватил из ниши пещеры автомат Калашникова. Передал Мусе, приказывая:

– Догнать и обезвредить!

Муса с Фаридой погнались за Альбиной. У реки Муса настиг беглянку. И первый брошенный камень попал ей в затылок. Девушка упала как подкошенная. В два-три прыжка Фарида оказалась над ней. Не успел Муса и глазом моргнуть, как Фарида профессиональным ударом кинжала между лопаток добила подружку.

Вдвоём приволокли её тело к пещере. Саид вынес лопаты. Указал на место недалеко от пещеры:

– Выкопать яму и зарыть!

Земля оказалась рыхлой, податливой. Муса с Фаридой, меняясь, выкопали яму. Закинули туда бездыханное тело, засыпали землёй. Сверху обложили могилу дёрном, чтобы никто не догадался, что здесь может быть погребён человек. А оставшуюся землю унесли подальше в лес, разбросали.

Шашлычник, будто рядом ничего не случилось, продолжал жарить мясо.

Муса, кивнув на него, спросил:

– С ним как быть?

– Да никак! Он глухонемой. Ты хоть представляешь, сколько этот хладнокровный убийца за свой век отнял жизней? Со мной сидел в одной камере. Он – могила.

На майдане обновили стол, вновь сели пировать. Втроём пили до утра, горланили песни, танцевали голыми, вызывая дух убитой ими несчастной Альбины.

Глава четвёртая

Нарима, когда ей исполнилось семнадцать лет, вышла замуж за человека в два раза старше себя. От него она родила Фариду. Затем друг за другом родились два сына. Отец был строителем-бетонщиком. В Степанакерте он строил многоквартирные дома. Но с отцом на стройплощадке случилось несчастье – сорвался с лесов, упал, разбился насмерть.

Когда со дня смерти мужа прошло сорок дней, мама сдала сыновей в детский дом. А сама привела другого мужчину. От него она одного за другим родила ещё троих детей.

Второй муж мамы, отчим Фариды, оказался человеком злым, скандальным. Подрабатывал он где попало, чаще уборщиком в кафе, ресторане. Всё, что там зарабатывал, пропивал. Мама работала официанткой в ресторане. Семья жила её доходами. Отчим каждый вечер возвращался домой нетрезвым, часто приходил еле держась на ногах. Дома, если жена не давала ему продолжить застолье, устраивал скандал. Требовал от Наримы денег на продолжение застолья. Когда она отказывала, он, человек огромного роста, вооружённый кулаками-кувалдами, зачастую избивал до синяков и жену, и падчерицу. Мама Фариды сама была не без греха. Временами возвращалась домой с запахом спиртного. Порой совсем не приходила на ночь. Своё отсутствие объясняла тем, что пришлось работать в ресторане до утра.

Отчим совсем отбился от семьи. Загулял беспробудно. Отсыпался там, где садился пить: в подъездах, подвалах… Одно время перестал приходить домой. Затем совсем пропал.

Будто этих семейных неурядиц Фариде было мало, загуляла и мама. Мало того, что пила беспробудно, так ещё и кого попало стала приводить домой. Сегодня ночью к матери приходил один мужчина, завтра – другой… Жизнь Фариды стала невыносимой.

За прогулы и аморальное поведение Нариму уволили из ресторана. Вскоре она устроилась официанткой в кафе. Раньше остатками со столов ресторана подкармливала детей, но как перешла в кафе, объедками стала угощать своих ухажёров. С работы всегда приходила пьяной. С собой приводила очередного хахаля, подвернувшегося в кафе. Закрывалась с ним в спальне, а дети оставались голодными.

Соседи, зная о проблемах семьи, помогали Фариде и младшим детям едой, одеждой. Семья часто голодала. Фарида как могла выкручивалась. Благо семью выручала пекарня, где она после школьных занятий подрабатывала. Знакомая торговка иногда давала списанные из магазина продукты. Потихоньку она где-то что-то научилась красть: с прилавка батон хлеба, палку колбасы. По ночам с братьями опустошала чужие огороды, бахчи.

Наконец терпение соседей и владельцев мелких торговых точек лопнуло. Один торговец написал на Фариду жалобу в милицию. Пришли участковый и инспектор по делам несовершеннолетних. Забрали Фариду с собой.

Она хорошо помнила день, когда состоялся суд. Подсудимая Фарида – тогда девочке исполнилось двенадцать лет – еле выглядывала из-за стола, за которым сидела. Судья, в очках, с огромными усами, впился в её лицо глазами-мышками, бегающими за стёклышками очков. Он попросил её встать.

– Дядя судья, с тех пор как меня привели в эту комнату, я всё время стою. Если вы хотите видеть моё лицо, то пусть этот милиционер, стоящий рядом, разрешит мне встать на стул.

– Зачем занялась кражами продуктов в ларьках, хорошая девочка? Разве этому вас учат в школе? Тебе за свои поступки стыдно не бывает?

– И стыдно бывает, дядя судья, и голодно бывает. – Глаза Фариды наполнились слезами; она еле сдерживалась, чтобы не зареветь. – Ведь я не единственный ребёнок в семье – ещё трое младших братьев. Других двух братьев мама отдала в детский дом. Из заработанного в кафе мама в дом почти ничего не приносит. – Тыльной стороной руки размазала по щекам слёзы. – А братья всё время плачут, есть хотят…

Судья поднялся со своего места. Подошёл к девочке. Встал рядом, затрясшейся вдруг рукой погладил её по голове. Вытащил из кармана все находящиеся там деньги. Сунул их девочке в руку, отвернулся, вытирая носовым платком глаза под приподнятыми на лоб очками. Прошептал:

– Иди, девочка… Иди, хорошая… Купи что-нибудь братьям. Больше не кради… Иначе тебя посадят в тюрьму…

Жизнь в семье стала совсем невыносимой, и Фарида в восьмом классе бросила школу. Два-три дня бесцельно шастала по улицам города, приходя домой за полночь. Затем связалась с такими же бродячими подростками, как и сама. Если Фарида сутками не возвращалась домой, кроме младших братьев, этого никто не замечал.

Вскоре она стала жить на стороне. За короткое время изменилась до неузнаваемости. Стала одеваться модно, броско. В ушах появились золотые серёжки, на руках – браслеты. Перекрасила волосы в разные цвета, вставила в ноздрю серёжку. Лицо и губы красила как уличная девка, подводила глаза, выщипывала брови. Словом, поступала так, как это делают все взрослые женщины с низкой социальной ответственностью.

Иногда Фарида приходила домой с запахом вина. Братьям подбрасывала продукты, кое-что покупала из одежды. Когда сестра изредка оставалась на ночь, младшие братья спали, облепив её со всех сторон, прижавшись к ней, как к матери, вздрагивая, иногда плача во сне.

Очередной хахаль матери решил надолго остаться жить с ней. Он исподтишка стал оказывать навязчивые знаки внимания и повзрослевшей дочери своей сожительницы. Фарида его особо не воспринимала, не боялась, не пряталась. Когда иногда приставал, достойно отстаивала себя кулаками. Но всё же Фарида попалась в лапы коварного сожителя матери.

Однажды она вернулась домой с празднования дня рождения подруги под утро, пьяная, еле держась на ногах. Братья ушли в школу, мать – на работу. Фарида, как пришла, лицом вниз упала на диван, уснула мертвецким сном. А сожитель матери, случайно оказавшийся дома, воспользовался её беспомощностью. Он раздел девочку, которая так и не очнулась, овладел ею, а потом ушёл из дома и больше не вернулся. Вечером, когда Фарида проснулась, увидела запёкшуюся кровь на коленях, между ног… Поняла, кто это с ней так подло поступил.

Матери ничего не рассказала. Свою беду скрыла и от друзей. Когда один друг предложил выйти за него замуж, Фарида не задумываясь согласилась.

Замужем была три месяца. Неожиданно поняла, что беременна. Когда грипповала, знакомый врач в городской поликлинике направил её к гинекологу. Тот выяснил, что она не просто беременна, ребёнку уже семь месяцев, а значит, он от сожителя матери. А Фарида с мужем думали, что она просто прибавляет в весе.

Муж любил свою красавицу жену. Ни в чём ей не отказывал. Он работал экспедитором на винодельческом заводе в Агдаме. Кроме того, подрабатывал у наркоторговцев. У него в карманах водились деньги.

Фарида весь день и весь вечер проплакала. Когда муж ушёл на работу, взяла из шкатулки деньги, кое-что собрала из вещей и ушла из дому. Села на автобус, курсировавший в Степанакерт. Оттуда собиралась отправиться в Ереван. В автобусе ей стало плохо. Ребёнок внутри ногами и руками бился о стенки её живота. Затем у неё невыносимо заболел живот. В аптеке вокзала купила «Но-шпу». Приняла таблетку, потом другую. Боль временно унялась.

На вокзале Фарида купила билет в плацкартный вагон. В поезде ей вновь стало плохо. От болей низ живота сводило судорогой. Она выходила в тамбур, держась за живот, обливаясь потом, часто закрывалась в туалете. Возвращалась обратно на своё место, садилась. Боли в животе не прекращались.

Пассажиры в вагоне были глухи к её страданиям. Они в основном были беженцами из Нагорного Карабаха, армянских сёл, расположенных на оккупированной Азербайджаном территории. Многие из беженцев, состоявшие в смешанном браке, не знали, куда скрыться от возмездия националистов, которые не щадили ни с той, ни с другой стороны.

Одни пассажиры считали Фариду, судя по одежде, причёске, по тому, как вызывающе накрашена, молодой женщиной лёгкого поведения и брезгливо отстранялись от неё. Другие боялись проявлять к ней жалость.

Когда Фариде стало совсем плохо, с сумкой, где были вещи, она вышла из вагона. Долго возилась в туалете, приглушая боль. Одной рукой прикрывала рот, чтобы её крики не слышали, другой придерживала живот.

Фарида родила ребёнка в туалете. Когда он издал писк, отвернувшись от его лица, придавила простынёй, на всякий случай прихваченной из дому. Молодая роженица в шоковом состоянии не знала, что делает. Словно ей кто-то извне подсказывал, как поступить. Завернула ребёнка в простыню. Вытерла с пола кровь. Привела себя в порядок, вернулась в вагон.

Когда поезд пришёл на вокзал Степанакерта, милиционеры ворвались в вагон, подхватили её с двух сторон. Повели на стационарный пост. Оттуда – в городской отдел внутренних дел.

Состоялся суд. Следствие прокуратуры и судебно-медицинская экспертиза доказали, что подсудимая родила ребёнка в поезде живым, семи месяцев. Прожил не больше нескольких минут. Скончался от асфиксии.

На заседание суда никто из родных и близких Фариды не пришёл. За решёткой на скамье подсудимых сидела девушка ангельской красоты: статная, с копной вьющихся волос, с огромными зелёными глазами. В её глазах, казалось, отражался весь зал судебных заседаний – с судьёй, присяжными заседателями, прокурором, адвокатом.

Подсудимая обливалась слезами, вспоминая случай, когда, будучи ещё девочкой двенадцати лет, сидела перед судьёй в очках, тряслась со страху. Тогда судья был другой, с Богом в сердце. И она была другой: наивной, почти несмышлёной. Теперь ей казалось, что у неё за плечами целая жизнь опытной женщины, успевшей лицом к лицу столкнуться с ликом суровой действительности. В этом зале, за огромным столом, в кожаном кресле сидел напыщенный судья. По его левую руку сидели присяжные заседатели – мужчины и женщины. Мужчины, не стесняясь, не сводили глаз с подсудимой. Перед её клеткой сидел адвокат, напротив него – прокурор. Перед ними на этот раз предстала совершенно другая Фарида: грешная, побитая жизнью. Она нутром чувствовала: ей от этих людей ничего хорошего ждать не приходится.

Никому – ни прокурору, ни судье с присяжными заседателями, ни адвокату— не хотелось расследовать, что побудило молодую женщину пойти на такое тяжкое преступление. Никто из них не поинтересовался, почему она вдруг после трёх месяцев замужества решила сбежать от мужа, с которым жила счастливо. Не поинтересовались, как она, в таком тяжёлом состоянии, одна, никому не нужная, оказалась в том поезде. Даже не спросили, кто воспользовался… беззащитностью несовершеннолетней, обесчестив, бросив её на произвол судьбы.

Судья как-то нехотя потребовал у подсудимой:

– Подсудимая, давай-ка расскажи суду всё, что произошло.

А она-то видела: ему и присяжным заседателям эта правда совершенно не нужна! Она чувствовала: в душе он давно вынес ей приговор. Ей было обидно, больно. Не хотелось жить. Ещё ей было стыдно откровенничать перед всеми этими людьми в мантиях. Она не то что говорить правду, даже смотреть на эти надменные лица боялась! Она не помнила, как родила ребёнка. И его, кажется, она не душила… Не помнила, каким образом ребёнок, завёрнутый в окровавленную простыню, оказался в её сумке.

– Подсудимая, не лги, говори правду. Это в твоих же интересах, – призывал судья. – Скажи нам, кто отец ребёнка? Может, всё-таки твой будущий муж воспользовался твоей неопытностью? Женился, чтобы отвести от себя угрозу тюрьмы, а потом бросил?

Фариде от этих слов судьи стало дурно. Она, обливаясь слезами, приподняла голову. Когда с её огромными, как два озера-близнеца, зелёными глазами встретились глаза судьи, он смешался. Таких чистых, как зелёные изумруды, глаз у молодой женщины судья никогда не видел. Веки её на мгновение дрогнули, она заглядывала ему в самую душу.

Фарида с придыханием прошептала:

– Думаю, это был сожитель моей матери…

– Кто-кто?! – один из присяжных заседателей привстал, не веря тому, что услышал.

Председатель суда взглядом усадил его на место.

– Подсудимая, продолжай говорить…

– Да-да, дядя судья, – осмелела Фарида. – Кто в нашем доме надо мной мог надругаться, если не он? Не маленькие же братья! Он до этого тоже не раз ко мне пьяный приставал… Понял, что меня защитить некому. Отец мой разбился на стройке. А отчим, которого к нам в дом привела мама, только тем и занимался, что пил, сутками не просыхал. Потом он перестал приходить, а через некоторое время вообще потерялся. Мама в последнее время работала официанткой в кафе. Иногда с подружками выпивала. Затем каждый вечер домой стала приходить в подпитии. В дом приводила то одного, то другого мужчину. Жизнь моя и моих братьев превратилась в сущий ад. Я сбежала из дому. Увлеклась улицей, друзьями. Меня заметил хороший человек, женился. Всё было бы хорошо, если бы до замужества во сне меня не изнасиловал последний сожитель моей матери. Дальше вы всё знаете…

– Кто тебя в поезде после рождения ребёнка надоумил пойти на асфиксию? – Прокурор глянул на неё с сарказмом.

– Я вас не поняла… – Фарида уронила голову на руки.

– Задушить новорождённого ребёнка кто надоумил?

– Никто, – шёпотом ответила Фарида. – Со мной никого не было. И я этого не делала… Ну, не душила ребёнка… Если даже это случилось, – вздрогнула всем телом, – я ничего не помню… Не ведала, что творила… Я с небольшой суммой денег, без документов, с парой платьиц в сумке случайно оказалась в том поезде. Когда в поликлинике узнала, что беременна, мне было всё равно, куда ехать… В поезде у меня началось кровотечение. Я побежала в туалет… Истекая кровью, могла там умереть… Я не знаю, не помню, как всё это случилось… Случилось ли оно вообще? Уважаемый прокурор утверждает, что я ребёнка задушила… Я не знаю, не помню, чтобы на ребёнка накладывала руки… Пришла в себя в вагоне, почувствовав под собой кровь. Поймите меня… Мне не то что воспитывать ребёнка нельзя, сама я ещё осталась ребёнком. Не знала, куда от позора деться… Я очень люблю детей. Всех младших братьев выводила я… Тем, что у меня есть, делилась и с братьями, находящимися в сиротском доме. Я бы никогда не посмела задушить новорождённого ребёнка… Я могла подбросить ребёнка к порогу больницы, но не лишить жизни… Я ещё раз повторяю: я находилась в агонии… Я ничего не помню…

На минуту задумалась, широко раскрытыми зелёными глазами взглянула на судью:

– Ни тогда, ни сегодня… никогда…

Судебные прения закончились. К подсудимой ни у прокурора, ни у адвоката, ни у присяжных заседателей не осталось вопросов. Суд ушёл на вынесение приговора.

Учитывая все аргументы «за» и «против», суд вынес решение: подсудимая виновна. Её осудили на три года общего режима…

В камере женской колонии Фарида попала к очень строгой, но справедливой смотрящей. Она среди сидельцев в камере была самой младшей. Смотрящая выслушала всю историю, рассказанную Фаридой о себе, которая как две капли воды была похожа на её собственную историю. И взяла её под своё крыло. Учила жизни, защищала от нападок других арестанток. Главное, определила в школу. К концу срока отсидки Фарида получила аттестат о среднем образовании. Ещё окончила в профессиональном училище, действовавшем при колонии, курсы поваров, официанток, обслуживающего персонала гостиниц, ресторанов, кафе. Что в жизни ей очень пригодилось.

После окончания тюремного срока по рекомендации, полученной от смотрящей, Фариду приняли на работу в один из престижных ресторанов Степанакерта. Там же она познакомилась, а затем и сдружилась с Альбиной, которая работала администратором. Скоро с её помощью получила место бармена в ресторане, с обязанностями которого ловко справлялась.

Со временем и с приобретённым опытом у неё на работе появлялись знакомые, друзья, снабженцы. Она хотела иметь свой уголок. Стала подрабатывать, торгуя самопальной водкой, сигаретами, иногда дурью. Хорошие знакомые снабжали её не-сертифицированными спиртными напитками, подбрасывали и наркотики… В карманах завелись деньги. Но Фариде всего этого было мало. Ей хотелось всего и сразу.

Когда Альбина рассказала ей о крутых дельцах родом из Дагестана, пожелавших с ними дружить, согласилась на встречу.

Глава пятая

После кровавой бойни, устроенной на берегу реки, у пещеры, Фарида с Саидом, заметая следы, перебрались в Дербент. И решили на время залечь там на дно. Муса вернулся в свою кошару.

Пери одно время казалось, что Саид взялся за ум. Он прервал деловые контакты со многими коммерсантами Закавказья, Северного Кавказа, городов России.

Но вместо респектабельных мужчин в дорогих костюмах, на дорогих автомобилях к ним домой заявилась молодая женщина. Жена, давно привыкшая к причудам мужа, незваным гостям, не удивилась приходу в дом незнакомки. Когда по ночам к ним зачастили разные тёмные личности: торговцы оружием, наркотиками, женщинами, – жена поняла, что муж обречён.

Появление Фариды в своём доме Пери восприняла без упрёков, слёз и обид. А когда муж поведал ей выдуманную историю беженки Фариды, которую азербайджанские боевики чуть не растерзали, сначала поверила. Стала жалеть эту женщину. Чем-то история Фариды напоминала её жизнь беженки, покинувшей Агдам из-за националистов, насильников.

Как-то раз Пери разговорилась с гостьей мужа. Фарида стала вешать лапшу на уши, как она решила, деревенской дурочке. Мол, она работала в одном из ресторанов Саида. Туда ворвались азербайджанские боевики. Она еле вырвалась из рук обозлённых националистов, жаждавших крови. В Дербенте она ищет работу. Соседи после этой истории, услышанной из уст Пери, потеряли к Фариде интерес, потому что такие беженки часто оседали у них в городе, нанимались на работу на любых условиях, выдвигаемых работодателями, лишая местных куска хлеба. Еженедельно беженки тысячами проезжали транзитом через их город на автобусах и поездах, направляясь в Россию.

Фарида была уже не той наивной девчонкой, только что освободившейся из тюрьмы. За её плечами – опыт работы в ресторане. У неё налажены хорошие связи с торговцами палёной водкой и контрабандными сигаретами, с поставщиками наркотиков.

Когда она вышла на свободу, ей очень помогло рекомендательное письмо смотрящей. Тогда Фарида поняла, каким авторитетом та пользуется и за пределами зоны. По её рекомендательному письму, адресованному директору ресторана, Фариду в Степанакерте приняли барменом ресторана, определили в общежитие. Для начала помогли и деньгами. Да и Альбина, администратор ресторана, с которой она быстро сошлась, оказалась девушкой щедрой на руку, понятливой. Она устроила Фариду к себе в комнату общежития. А свою прежнюю соседку через коменданта перевела в другую комнату. Новую подружку подвела к своему шкафу и сказала:

– Можешь надевать всё, что понравится. Если не подойдёт, пойдём на базар и купим.

У Фариды от такого отношения к себе на глаза навернулись слёзы.

– Всё, что здесь есть, могу надевать? – не поверила своим ушам.

В шкафу было столько всякой одежды, обуви, что глаза разбегались.

– Да, всё, – улыбнулась Альбина.

С того дня они стали неразлучными подругами.

Фарида столкнулась с трудностями на новой работе и могла бы сдаться, если бы не опыт, накопленный за время пребывания за колючей проволокой, уроки жизни и поддержка подруги Альбины. Со временем работа наладилась, клиенты пошли, и деньги потекли в её карманы. Однако из-за обострения ситуации в Степанакерте Фарида и Альбина собирались уехать в Ереван. Всё изменила встреча с дагестанцами.

Теперь на Фариде висело убийство Альбины, совершённое в пьяном угаре. Сначала вина перед Альбиной мучила Фариду, но неожиданно для себя она заключила: «Сама виновата. Не надо было знакомить меня с этим табасаранским беком!»

Понимала, что в ситуации, в которой она оказалась после убийства, лучше затеряться на время, поэтому согласилась на предложение Саида уехать в Дербент. Если менты начнут искать пропавшую Альбину, то в первую очередь выйдут на неё, ведь после её освобождения из зоны прошло не так много времени. Первое подозрение в убийстве падёт на неё, а второй ходки по этапу она для себя не хотела. Вот и воспользовалась предложением Саида.

Если бы не уроки, полученные в тюрьме от зэков, с которыми она чалилась на нарах, Фарида сдалась бы в первые же дни после совершённого убийства, пошла бы с повинной к ментам. Только в этот раз прохлаждаться на тюремных нарах она не собиралась. Лучше принять смерть от рук Саида, чем опять возвращаться в ряды грязных, вонючих тюремных сидельцев. Фариду обнадёживало, что Муса с Саидом даже под страхом смерти не сдадут её ментам. Не сдадут и друзья Саида, живущие по ту сторону кордона. Успокаиваясь, думала, что в это непростое время пропажей двух девушек из Степанакерта мало кто заинтересуется. В городе за сутки бесследно исчезают десятки людей. На всякий случай, чтобы до конца убедиться в надёжности Мусы, вместе с Саидом отправилась к нему в горы.

Саид сразу спросил:

– Никто не приходил, никто твоей рыжей не интересовался?

– Дыши ровно. Всё спокойно.

Муса очень хорошо их принял: зарезал барашка, организовал шашлыки – гуляли до утра.

Муса хоть и молчал, но в поведении Саида многое не понимал и давно собирался расспросить об этом друга. Вот, например, его бизнес. Он ведь оружие продаёт и мусульманам, и христианам. Утром на трезвую голову всё же спросил Саида:

– Ты оружие продаёшь и мусульманам, и врагам ислама. Как это понимать?

– Э, друг, ты многого ещё не понимаешь. Я оружие продаю кяфирам с той и другой стороны. Они, уничтожая друг друга, расчищают нам дорогу.

– Ты в последнее время увлёкся каким-то Кавказским халифатом. А я не видел, чтобы сам когда-либо ты молился.

– Опять не понимаешь… Я сам – вечная живая молитва. Молиться должны на меня, а не я!

– И я должен на тебя молиться?

– Ты – нет. Ты – помощник молитвы.

– А наши коммунары?

– У них руки по локоть в крови. Какая с них молитва? Теперь понял?

– Теперь да.

Для убедительности Фарида решила поразведать и в общежитии Степанакерта. Заглянуть и на работу. Саид с Мусой перевели её через границу Нагорного Карабаха. Оттуда она пешком отправилась в своё общежитие, а они решили дождаться её в лесном массиве.

Каково же было изумление Фариды, когда на месте общежития она увидела кучу обугленных обломков. Только теперь она обратила внимание на перемены вокруг. Многие дома на улице тоже были разрушены, сожжены. На других остались следы от пуль, осколков снарядов. Стёкла были выбиты. Из домов слышался плач женщин, скорбящих о погибших. Виделась и со сторожем общежития. Ходила на работу.

Вот что она рассказала, сверкая зелёными глазами, когда вернулась к друзьям:

– Сторожиха удивилась, когда столкнулась со мной возле руин общежития. Сказала, что всё произошло в течение нескольких минут. Поздно ночью, когда все спали, на город напали боевики. С улиц послышались грубые мужские голоса, крики, затем раздалась пальба. Хаотично стреляли по всему городу. Откуда-то открыли огонь из установок «Град». В наше общежитие попал реактивный снаряд. Деревянное здание вспыхнуло как коробок спичек. Мало кто из жильцов спасся – почти все сгорели в огне. Когда сторожиха увидела меня без Альбины, решила, что моя подруга тоже сгорела. Я быстро нашлась, на ходу придумала историю своего счастливого спасения. Рассказала ей, что в ту ночь мне не спалось и я вышла прогуляться. Когда услышала стрельбу на улицах города, свист, уханье, разрывы реактивных снарядов, успела спрятаться рядом, в подвале одного из бетонных строений. Тем и спаслась. – Хитро подмигнула Саиду. – Сторожиха сказала, что если Альбины нет со мной, значит, она сгинула в огне. Я, плача, бросилась на грудь женщины. Она успокаивала меня. Посоветовала поскорей уехать из этого ада, спасти свою жизнь. Что и сделала. – С щеки, улыбаясь, указательным пальцем смахнула набежавшую слезу. – Ходила и на работу. Ресторан «отжали» боевики. Там произошла стрельба, в пожаре пострадали кое-какие кабинки ресторана. Боевики его реставрируют. Назначили нового директора, который подбирает свой персонал. Меня решил оставить на прежнем месте. Через две-три недели ресторан откроют. А пока, мой господин, – встала на цыпочки, поцеловала Саида, – я в твоём распоряжении. – Из-за пазухи достала пистолет Макарова. – Этот ствол нашла в кустах. Подумала, пригодится.

– Оставь себе. – Саид привлёк её к себе, поцеловал.

Втроём отправились в свою пещеру. Побывали на могиле Альбины. Сам чёрт не определит, что здесь покоится тело. Их добро надёжно охраняли коммунары. На ночь остались в пещере. Допоздна бухали.

Рано утром Муса отправился в кошару, а они уехали в Дербент.

Пери сидела в семейной комнате, штопая свои носки. Она была бедно одета. Мужу было всё равно, во что она одевается. За последнее время Пери физически и морально сильно сдала: похудела, пошаливало сердце. Муж давно не интересовался её судьбой, как она живёт, как себя чувствует. Её внешний вид, её проблемы давно его не заботили. У них не было детей. Муж ей давно опостылел. Пери задавалась вопросом: почему он не вернёт её в отцовский дом? Держит из жалости, по привычке? Но у него нет к ней элементарной жалости! Надо же держать дома какую-нибудь домработницу! Вот её и держит!

Саид давно перестал относиться к жене как к любовнице. Со второй ночи после свадьбы она не спала с ним в одной постели, не делилась секретами, впечатлениями и не радовалась с ним жизни. Не обижалась, ничего от него как от мужа не просила. Редко покидала свою комнату. Из дома выходила, чтобы прибрать во дворе, в летней комнате, ткать ковёр. За ткацким станком она могла на время забыться. Вскоре убедилась: слёзы, стенания, мольбы не помогут её горю. Этот урок она усвоила с первых же дней замужества.

Саид отвернулся от неё сразу после женитьбы. Она выходила за него девушкой, мечтавшей стать хорошей хозяйкой. Не давала никакого повода, чтобы он усомнился в её верности, в чём-то заподозрил. Саид просто молчал, а когда она, будучи молодой, неопытной, досаждала ему вопросами, грубо осаживал: «Не нравится – уходи!» Вот и думай тут, что делать!

По глупости один раз ушла из дома, пожаловалась на мужа отцу с матерью. Не забудет, как они её осадили: «Посмотрите на эту кралю! Видите ли, ей не нравится муж! Превратись в камень в стене его дома!»

Вот Пери и стала с тех пор камнем в стене его дома. В последнее время её никто особо не тревожил. Жила тихо, незаметно. Даже соседи иногда себя спрашивали, жива ли она.

И вот с некоторых пор стали досаждать чужие люди, приходящие в её дом. Взять хотя бы эту Фариду. Что она у них забыла? Почему не уходит? Ведь сказала, что останется максимум на две-три недели! А живёт уже несколько месяцев! В чужом доме чувствует себя хозяйкой. Ничего не делает, даже посуду за собой не убирает. Сутками ест, спит, пьянствует с мужем Пери.

Фарида даже перестала с ней здороваться при случайной встрече, словно мимо неё прошла не хозяйка дома, а домашняя собачка. Ничего хорошего Пери в этой зеленоглазой не видела. Как бы муж по наущению Фариды не выкинул её за порог!

Бывало, Фарида вдруг уставится на неё кошкой, пуская искры, словно колдуя, зелёными глазами, отнимая душевные и телесные силы. После этого Пери несколько дней чувствовала себя совершенно опустошённой, будто из неё выкачали все жизненные силы. А когда наконец восстанавливала утраченные силы, с этой зеленоглазой ведьмой старалась не сталкиваться.

С утра Пери отправилась к больной маме, которую с помощью матери Саида положили в больницу Дербента.

Саид с зеленоглазой подружкой ещё ночью, не поставив в известность жену, куда-то укатил на автомобиле. К обеду вернулась из больницы. Она с утра вышла из дома с тяжёлым сердцем и тревогой на душе. Когда зашла во двор, это ощущение удвоилось.

Там, где обычно прятала ключ, его не нашла. Сначала подумала, что могла потерять. Забеспокоилась: «А если воры залезли в дом?!» Прислушалась. Вроде тихо. С огорода через окно залезла в коридор первого этажа. Застыла. Ей показалось, что в доме кто-то есть. Воры?!

О том, что в дом мог вернуться муж со своей зеленоглазой пассией, Пери и не подумала. Она застыла, не зная, что ей делать: подняться на второй этаж, застать воров на месте преступления или бежать за помощью? Вспомнила, что на первом этаже, в одной из комнат, которую муж превратил в складское помещение, он всегда держит заряженную двустволку. Стрелять она умела, девчонкой часто ходила в тир. А однажды стала чемпионкой школы по стрельбе из мелкокалиберной винтовки по мишеням.

Двустволка с патронташем лежали на своём месте. С ружьём наперевес поднялась на второй этаж. Из спальни мужа послышался женский смешок. Она затаилась за шторами окна. Из спальни вновь раздались хихиканье женщины, звуки поцелуев, возня, шорох постельного белья, страстное дыхание мужчины и женщины.

У Пери голова пошла кругом… Очнулась от слов женщины:

–.. Саид, милый, ну почему ты не слушаешься меня? – Пери представила, как зеленоглазая обиженно надувает губки. – Отправь её в родительский дом. Она пустая. К тому же простолюдинка. А ты бек. Не родит она тебе желанного сына. А я рожу богатыря. И какого богатыря! В моих жилах течёт благородная кровь. Я очень здорова. Когда наш сын вырастет, он станет выше и краше тебя! Что эта простолюдинка о себе возомнила? Мату Хари, что ли? Сидит вечно с лицом, похожим на лепную маску с покойника. Постоянно чем-то недовольна… За собой не следит, от неё пахнет скотиной, немытым телом. Мало того, что грязна, так к тому же очень плохо готовит. Она вообще не умеет готовить! Пробовал, когда готовлю я? Ведь ты мои блюда уплетаешь за обе щеки. Близко не подпускай её больше к кухне. Готовить тебе буду я. Ты вообще убери её подальше из дома! Пусть знает своё место уборщицы! Если не желаешь отправлять её домой, пусть переселится в летний домик во дворе, а в наши хоромы не поднимается! Скотина, двор, летний домик – вот её орбита!

Слушая всё это за шторой, Пери чуть не расплакалась. Она, униженная, расстроенная, неловко задела что-то рукой. Это нечто упало, звякнуло. Зеленоглазая змея совершенно голая выскочила в коридор, отдёрнула штору – их глаза встретились. Ночь и день! Коса и камень! Глаза у Пери карие, тревожные, с выступившими слезами. А у этой беженки – зелёные, до невозможности зелёные, как листья на деревьях, а точнее, как стекло из-под бутылки водки. Глаза колдовские, ненавидящие, сверлящие душу! У этой зеленоглазой были кроваво-красные губы с подтёками помады. Помада размазалась по её подбородку и груди… Беженка слегка улыбалась, выпятив огромные груди. Пупок на широком, чуть округлённом животе был украшен золотым кольцом-пирсингом. Лобок зарос густой чёрной курчавой порослью. Тонкий стан и длинные ноги делали её похожей на ангела, возвышающегося перед хозяйкой дома. Она словно спрашивала: «Какого чёрта ты здесь делаешь?»

Пери поняла: слёзы, расспросы, устроенная мужу семейная драма ни к чему не приведут. Кроме горя и разочарования, они ей ничего не дадут. Она оставила ружьё за шторой, отвернулась от обольстительницы мужа и ушла. Ничего не видя перед собой, стала спускаться на первый этаж. Отперла входную дверь, вышла во двор, забежала в летний домик и заревела:

– Муж мой, что же ты наделал?.. Как мне теперь жить? Скажи, теперь мне жить или умереть?

Со второго этажа семейного дома раздался противный хохот зеленоглазой. После этого уничижительного хохота Пери больше не хотелось жить.

Вечер выдался самым напряжённым в жизни Пери. От обиды, унижения, нанесённого ей откуда-то взявшейся беженкой, выплакала все глаза. Наконец, полностью выбившись из сил, притихла. Прошлась метлой по летнему домику, вычистила его от мусора, грязи, помыла полы, выхлопала паласы. Перенесла из главного дома в летний все свои вещи: одежду, кое-какую посуду. Наиболее ценные вещи, приданое из родительского дома спрятала в сундук. Сердце её замирало, предчувствуя беду. Всё вспоминала ехидную улыбку грязной куртизанки, её уничижительный взгляд. Надо же до такой степени потерять стыд! Она вышла из спальни совершенно голая, не стесняясь наготы. При неожиданной встрече с хозяйкой ради приличия даже не прикрыла срамные места! Наоборот, стала демонстративно выпячивать свои женские прелести. Руками смачно прошлась по грудям, стану, подчёркивая линии своего прекрасно сложённого тела. Наполовину прикрыв веки, вожделенно трепеща ноздрями, страстно задышала перед ней, извиваясь змеёй. Бесстыжая, гладя живот, пальцами прошлась по густой чёрной поросли между ног.

Пери вновь заплакала.

– Фу, сатана! – плюнула во двор.

Она закончила с уборкой, села за ковровый станок. Увлеклась работой. За станком просидела до полуночи. Её отвлекла от работы зеленоглазая змея. Полуголой вышла во двор, разумеется, чтобы в очередной раз позлить, потрепать перед сном нервы. Прошлась туда и обратно, плавно покачивая задом, перед её домиком. И ведь добилась своего – Пери опять залилась слезами. Она в сердцах бросила колотушку на пол. Прилегла на старую деревянную кровать и безутешно зарыдала. Плакала долго, до потери голоса. Не заметила, как задремала.

Каково же было удивление Пери, когда, проснувшись, она увидела рядом с собой мужа. Он одетым лежал рядом, разглядывая её. Пери вскочила, не понимая, чего посреди ночи он захотел от жены-нищенки.

– Чего тебе? Не разводиться ли пришёл?

– Нет, зачем же? Просто захотелось прилечь рядом с тобой.

– Смеёшься, разыгрываешь меня? У тебя есть с кем лечь и миловаться! Уходи! Я ненавижу тебя!

Нет, лежит рядом, не реагируя на её ругань. Прикрыл глаза, притворяется спящим.

Пери чувствовала: не к добру муж пришёл. Опять зеленоглазая колдунья что-то против неё замышляет. Пери встала, села у ткацкого станка, от обиды и слёз ничего перед собой не видя. Муж молча поднялся и вышел.

В это время с огорода во двор промелькнули четыре тени. Они поднялись за хозяином на второй этаж, а спустя некоторое время ускользнули со двора тем же путём.

Через минуту из спальни на втором этаже до ушей Пери долетели обрывки смеха, чередующиеся с вожделенными стонами:

– Ой как хорошо… Ещё… ещё!..

Чтобы ничего не слышать, Пери, обливаясь слезами, оделась, вышла на улицу. Прошлась на холм, на вершине которого возвышается крепость Нарын-кала, просидела там до утренней зари.

Саид утром проснулся поздно. Вышел во двор. А Пери, как всегда, возилась в огороде, копала, сажала, поливала.

В последнее время Пери, как заметила Фарида, ползучей змеёй путалась у неё под ногами. Без стука входила в спальню, когда она была занята с Саидом. Когда они после очередной попойки голыми бесились во дворе, выходила туда, выхлопывала паласы. Эта пигалица, помимо того что совала свой нос повсюду, стала интересоваться их бизнесом, гостями, приходящими по ночам. Лезла в дела, касаться которых ей вообще не дозволено! Такое поведение этой бледной моли Фарида не могла оставить без наказания. Она дожидалась своего часа. И когда он наступит, Фарида с большим наслаждением займётся судьбой этой длинноклювой!

Пери не зря тревожилась. Непонятные бородатые люди, пахнущие немытыми телами, лесом, дымом, гарью, стали появляться у них даже днём. Однажды утром она услышала, что Саид и Муса на две недели отправляются с бородатыми людьми в одну из республик Северного Кавказа. Должно быть – в Чечню. А Фарида чуть раньше отправилась в Нагорный Карабах со смуглой женщиной, похожей на бандитку, которая приехала ночью на джипе.

Накануне ночью эти бандитки вышли покурить в огород. Пери подслушала их разговор и выяснила, что с юга к ним поступает большая партия наркотиков. Фарида с бандиткой собирались встретить наркокурьеров и сопроводить до места назначения.

– Но прежде, – понизила голос Фарида, – мне надо утрясти здесь одно неотложное дело.

– Нельзя его утрясти после возвращения?

– Нет… Одна пигалица завоняла тут…

Она шёпотом поделилась своим планом с бандиткой. Та согласилась помочь.

У Пери похолодело сердце.

Утром для отвода глаз хозяйки они выехали из дома. День переждали в одном загородном кафе. Как только стемнело, вернулись на джипе обратно в город.

Через огород проникли во двор Саида. Им повезло: Пери в это время в летнем домике принимала душ.

Фарида довольно прошептала:

– Смотри, а эта готовится чистой предстать перед своим богом!

Сквозь приоткрытую дверь они заглянули в ванную. Пери не так уж плохо смотрелась голой! Фарида была поражена красотой линий её тела, белизной и чистотой кожи! Её упругие груди с коричневыми кругами вокруг сосков были поразительной формы. Тонкий стан, красивая округлая попа, плоский, как у девушки, живот, длинные мускулистые ноги без каких-либо изъянов, изящные лёгкие руки заставили её содрогнуться. Если Пери хорошо приодеть, немного поработать над ней в косметическом салоне, она затмит красотой всех своих соперниц.

Фарида подала напарнице знак. С шарфом одновременно напали на Пери сзади. Накинули его ей на шею. С разных концов потянули шарф на себя. Некоторое время их жертва, страшно выпучив глаза, покраснев лицом, судорожно дёргалась. Затем осела, бездыханная упала к их ногам.

Ещё тёплый труп, завернув в простыню, вынесли во двор. За собой везде прошлись мокрой тряпкой и шваброй. С дверных ручек ванной комнаты и летнего домика стёрли отпечатки пальцев. Насухо вытерли пол. Через огород по знакомой тропе ушли в ночь с телом Пери. В тёмном переулке закинули труп в багажник автомобиля. Выехали по маршруту, проложенному через кутаны[16], на взморье. Так они запутывали следы. По пустынным просёлочным дорогам проехали Табасаранский, Хивский, Сулейман-Стальский, Магарамкентский районы. Выехали под Малый Кавказский хребет. На другой день, вечером, по речному руслу, заметая следы, доехали до известной пещеры. Пери похоронили рядом с Альбиной.

К вечеру следующего дня, к назначенному времени, они были на границе Азербайджана и Ирана.

Глава шестая

Саид в последнее время был занят укреплением боеспособности своей дружины. Чётко распределил роли между коммунарами, братвой по масти: «блатными», «мужиками», «чертями», «петухами». Он сумел организовать очень дерзкую группу по угону легковых и грузовых автомобилей из Германии, Югославии, Чехословакии, Швеции, Норвегии, Финляндии, Прибалтики… Эта группа перегоняла автомобили через Украину, Белоруссию, страны Прибалтики. На территории России в работу впрягалась другая группа, которая растаможивала их, затем перегоняла в Москву и Питер. Оттуда, переоформив все документы через налаженные связи в ГАИ, перебив номера двигателей, кузовов, продавали в республиках Северного Кавказа, в Закавказье, Казахстане, Узбекистане, Киргизии и Таджикистане.

Другая группировка блатных, которая действовала под кличкой «ювелиры», грабила ювелирные магазины, ломбарды, музеи, храмы…

В третью группу входили профессиональные юристы, адвокаты, нотариусы. Она занималась рейдерскими захватами. «Отжимала» недвижимость у должников, частных строительных компаний и физических лиц. Через нотариальные конторы переоформляла недвижимость на подставных лиц.

Четвёртая группировка действовала на рынках Северного Кавказа, Москвы, Питера и других крупных городов России. Работая администраторами, смотрящими, охранниками, они собирали дань с рынков, со всех юридических и физических лиц, на них торгующих.

Группировка Саида занималась торговлей оружием, наркотиками, женщинами…

Работа всех групп была организована с жёсткой дисциплиной, иерархией, не хуже, чем в тюрьмах.

Руководство, управление коммуной было налажено как в армии. На коммуну работали свои разведчики, контрразведчики, службы безопасности, лица, работающие с силовыми структурами, администрациями городов, районов, судьями…

Вся работа шла без сучка и задоринки. Но вдруг два бойца из группировки Саида попали в руки работников Министерства национальной безопасности Азербайджана. Во всех силовых структурах, в том числе и в МНВ АР, Саид имел своих людей, стукачей, через которых решал неотложные вопросы. Но сколько ни старался, сколько ни предлагал денег, работники МНВ задержанных не отпускали. Это резонансное дело взял на контроль заместитель директора силового ведомства республики, заинтересовалась им и ФСБ РФ.

Над группировкой Саида нависла страшная угроза ареста всех её членов, распада и судов.

Саид давно подыскивал страну, чтобы в случае провала пересечь границу и залечь на дно. Выбор его пал на Турцию. Заграничные паспорта под чужими именами на него, Фариду и Мусу давно были припрятаны в тайниках пещеры. Через Азербайджан перейдут границу с Турцией. Оттуда переберутся в Сирию, дальше – в Ирак, Афганистан.

У Фариды и Мусы сдали нервы. Они слёзно просили Саида:

– Шеф, хватит! Бросаем всё и уезжаем, пока всех нас спецслужбы не заграбастали!

Саид их успокаивал, но когда накануне ночью Фарида с криком «Спасите!» вскочила в постели, он задумался. С такими нервами Фарида долго не продержится. Сам почувствовал, как следователи спецслужб с наручниками задышали ему в затылок.

Фарида, ощущая угрозу, нависшую над ними, днём и ночью слёзно тормошила Саида:

– Саид, ты ничего не чуешь? Что, нюх потерял?! – Зелёные глаза пугливо всматривались в него. – Бросаем всё, уносим ноги!

– Имей терпение, милая! – успокаивал Саид. – У нас в наличии не так много средств, чтобы смогли долго и безбедно там жить. Пока освоимся за границей, займём место под солнцем, то, что накопили, быстро истратим. Дальше как жить будем? Нам нужно много «зелени», а её у нас пока мало.

– Не говори так, милый! – не отставала от него Фарида. – Наша пещера «пухнет» от золотых украшений, «зелени» и другой валюты! Давай, пока нас не взяли, прикроем контору!

– Саид, Фарида дело говорит! – вступил в разговор Муса. – На последнем деле нас чуть всей группой не накрыли! Вспомни, как мы тебя вырывали из рук ментов после ограбления дома одного туза в Баку!

– А какой навар мы с него сняли! Десятки килограммов золотых, бриллиантовых изделий, миллионы долларов США, двести килограммов героина! Это был самый удачный улов из всех за последние годы!

– Навар? Да, жирный был! Зато, друг, на глазах орущих детей мне пришлось задушить этого мультимиллионера, высвобождая из рук его охранников Фариду! – не отступал Муса.

– Красные флажки вокруг нас давно расставлены. Круг сужается, Саид. Мы задыхаемся! – не отступала Фарида.

Саид сам видел: если не сегодня, то завтра вычислят и оставшуюся его братву. Тревожные сигналы он получал с рынков, от членов банды, занимавшейся угонами автомобилей, от тех, кто работал по рейдерским захватам. Менты объявили охоту, и пора было сворачиваться, залечь на дно тем, кого ещё не вычислили. Группировке Саида, занимавшейся золотом, наркотиками, оружием, первой надо было это сделать.

– Хорошо, братаны, вы меня убедили! Только вот напоследок подчистим подвалы одного зажиточного еврея в Дербенте. У него золота и «зелени» накопилось так много, что можно купить небольшую островную страну в Восточной Азии. Проведём эту операцию, а после с чистой совестью перекантуемся за границей. Загранпаспорта на нас троих есть. Остальные члены группировки залягут на дно по разным городам России, Азербайджана и Армении.

Саид вызвал в пещеру тех, кого решил привлечь к очередной операции. Расстелил схему дома еврея. Изложил свой план действий. Долго обсуждали, споря, выдвигая разные предложения, отстаивая свои. Наконец разработали наиболее оптимальный, на их взгляд, план предстоящей операции. Напоследок перекусили. Сели в автомобили, отправились в Дербент.

К вечеру группа Саида на двух автомобилях прибыла на место.

Операцию под кодовым названием «Голова Сфинкса» начали в полночь. Богатый еврей замуровал сейф с драгоценностями и валютой в подвале старинного невзрачного домика в одном из магалов[17], который упирался в крепостные стены Нарын-кала.

Группа разделилась на три части. Одни со стороны моря по дренажу, отводящему паводковые воды, пробирались в подвал. Двое в заведённых автомобилях подстраховывали их отступление с улицы. Третий недалеко от дома еврея поджидал на джипе.

Двор хозяина охраняли волкодавы. Их нейтрализовали два члена банды, чуть раньше приступившие к разработке операции. Они же проникли в дом, связали членов семьи, рты заклеили скотчем. Хозяин без лишних слов передал ключи от сейфа в подвале.

Пока операция шла гладко. Только Саида насторожил такой лёгкий ход дела. Фарида тоже пугливо озиралась, ища подвоха, повторяя: «Мне эта тишина не нравится». Слишком быстро сдался еврей. Она не раз слышала, что этот народ очень умён, осторожен и дальновиден. Со времён праотцов столько бед и невзгод претерпел этот народ. Сорок лет пророк Моисей, скрывая от геноцида, поголовного уничтожения, водил свой народ по Синайской пустыне. Миллионы евреев были уничтожены нацистами Гитлера в годы Второй мировой войны. Благодаря своему уму и организованности евреи сумели сохранить себя, свой этнос, свои богатства.

– Операция идёт слишком гладко! – тряслась Фарида. – Не к добру!

Когда Муса вставил ключ в замочную скважину сейфа, во дворе зазвучала сирена. Грабители поняли: операция «Голова Сфинкса» провалилась.

Саид приказал:

– Всем действовать по плану «Отступление»! Я поднимусь в дом.

Хорошо, что накануне, после ухода членов группировки, Саид скорректировал кое-какие детали плана отступления. Это спасло их от полного провала. Все члены банды, кроме Саида, отступили по дренажному каналу. Один из них, когда все вышли из канала, подорвал выход взрывчаткой, заложенной заранее. На автомобилях они покинули город. Первая группа, как было решено, растворилась в барханах, расположенных по трассе Дербент – Хучни. А Фарида с Мусой ждали Саида в условленном месте.

Дочка еврея каким-то образом сумела освободиться из пут, нажать тревожную кнопку и выскочить во двор. Саид услышал шум заработавшего двигателя автомобиля, скрип открывающихся ворот. Когда из злополучного двора на большой скорости выехал незнакомый автомобиль и понёсся прочь, Саид прыгнул в дежурящий автомобиль. Погнались за беглянкой, несущейся по городу на огромной скорости. Вместо того чтобы направиться в сторону поста ГАИ, она по грунтовой дороге, серпантином петляющей за крепостью, погнала к горе Джалган.

За крепостью, на дороге, вьющейся между барханами, беглянка не справилась с управлением, автомобиль перевернулся. Она вылетела из окна, вместе с ней выпала и тяжёлая сумка.

Пока беглянка недвижно лежала, преследователи догнали её. Они, улыбаясь, с автоматами наперевес стояли над её головой. Когда девушка пришла в себя, Саид ударом приклада оглушил её. Вдвоём запихнули беглянку в перевёрнутый автомобиль, облили его бензином и подожгли. Тяжёлую сумку, набитую валютой и коробочками с бирюльками, закинули на заднее сиденье своего автомобиля. По серпантину, петляющему между холмами и барханами, понеслись туда, где их за селением Джалган ждали Фарида с Мусой. Сумку передали им. Не мешкая, они дали газу в Хив по грунтовому серпантину, проложенному по Прикаспийской степи. Оттуда по заранее разработанному маршруту понеслись в горы.

Саид, захватив с собой кое-что из одежды, сумки, набитые до отказа, запер дом и понёсся в сторону барханов. К утру следующего дня догнал свою группу. К восходу солнца они были в пещере.

Глава седьмая

Саида с Фаридой теперь объединяло не только убийство Альбины, общая постель, но и масса других криминальных дел: ограбления, торговля оружием, наркотиками, женщинами, контрабанда, угон транспорта, пролитая кровь многих людей…

Накануне вечером они собрались покинуть свою пещеру, которая была опустошена. Предусмотрительный Саид всё оружие, боеприпасы, наркотики, разные товары заранее распределил по точкам. Бэтээры и военные грузовики отогнали заказчикам. Кое-что вывезли в Нагорный Карабах.

Теперь оставалось самим раствориться. Им мешало лишь одно обстоятельство: перед выездом из Азербайджана не зарезервировали надёжную конспиративную квартиру. В случае провала на границе Азербайджана и Турции им некуда будет отступать.

– У меня есть такая берлога! – вспомнила Фарида. – Она принадлежит старой владелице домов с красными фонарями и прочих злачных мест. Эта престарелая бабка неизвестного происхождения имеет в Азербайджане огромный авторитет и влияние. Она так баснословно богата, что все толстосумы Закавказья и Северного Кавказа мечтают о дружбе с ней. У неё в Баку, Тегеране, Стамбуле есть рестораны, гостиницы, супермаркеты. Она дружна с чиновниками, депутатами, градоначальниками, прокурорами, судьями республики – со всеми, кто имеет какой-то вес и влияние. Я думаю, она должна помнить меня. Надеюсь, не откажет мне в покровительстве.

– Откуда ты знакома с этой особой? – С лица Саида схлынула кровь. – Ты что, работала на два фронта?

– Успокойся, мой бек, – мягко обвилась вокруг него, целуя в губы, – с ней меня познакомили после освобождения из тюрьмы. Нищенского заработка в ресторане мне сначала не хватало даже на нормальные сигареты, а надо было снимать квартиру, прилично одеваться, обуваться… Девице на виду нужны были и цацки, и косметика, и транспортное средство. Всё это, мой друг, стоило денег. Вот и приходилось три раза в неделю выезжать с девчонками из Степанакерта в Баку, обслуживая её валютных клиентов… А эта бабуля меня вовремя приметила, не дала погрязнуть в болоте… – Видя почерневшее от злости лицо Саида, поспешно добавила: – Сам рассуди, как я, бедная девушка, без поддержки в тех условиях могла кантоваться?!

– Не гони пургу, Саид! – вступился за неё Муса. – Чего ты в прошлом капаешься? Твоя краля дело говорит – думает о нашем спасении! Лучшего места для старта перед штурмом границы не подыскать! Не кумекаешь? Фундамент заведения с красными фонарями, заложенный твоей красавицей, сегодня и нам может стать надёжной крышей!

– Муса, прикуси ядовитый язык! – Саид перенёс всю злобу на него.

Но Фарида остановила их:

– Саид, оставайся хозяином своего слова! Мы с тобой с первого дня договорились: всё, что с нами было до нашего знакомства, друг другу предъявлять не станем! Если у тебя есть более приемлемый вариант, выкладывай! Нет? Тогда делим нажитое поровну и разъезжаемся!

У Саида не было плана лучше. Присели, обговорили детали встречи со старой владелицей домов с красными фонарями.

Ночью пересекли на автомобиле южную границу Нагорного Карабаха. На другой день с помощью друзей перебрались в Баку, где старая владелица притонов приняла Фариду, выслушала. И не отказала в помощи. Муса с их добром осел в подвале одного из заброшенных домов, известных Фариде по прошлому. А сама она поселилась в домике, предложенном бабкой, и в тот же вечер привела к себе Саида.

Бабка поручила Фариде контролировать «ночных бабочек». Через несколько дней, улучив момент, она познакомила Саида с бабулей. Отрекомендовала как самого надёжного человека. Саид возглавил её службу безопасности.

С первых же дней они повели себя очень осторожно. От богатой владелицы ночных клубов, домов с красными фонарями ничего не утаивали, рассчитывались с ней до последнего цента. Каждый вечер Фарида с деньгами, собранными с ночных клубов и «ночных бабочек», отправлялась к бабуле. За короткое время они с Саидом удвоили доходы бабки. Быстро вошли в её доверие и спустя некоторое время стали самыми надёжными для неё людьми.

Прошёл месяц. Фарида успела познакомиться со всеми нужными людьми в заведениях бабки, обновила старые связи. Она сдружилась с Фаиной, племянницей бабульки, которая с первого же дня заприметила Саида. Фарида познакомила её с ним как с двоюродным братом. В один из вечеров Фаина открыла Фариде за бутылкой «Мартини» много секретов тёти.

Угораздило же Фариду рассказать Саиду о влюблённости племянницы хозяйки, о секретах, которыми она с ней поделилась.

Саид зажегся идеей:

– Понимаешь, какими богатствами мы завладеем, если через эту курицу раздобудем отмычки от сундуков старушки?

Фарида долго не соглашалась. Наконец ему как-то удалось уговорить её.

Саид стал тайно встречаться с Фаиной, которая влюбилась в него как одержимая. Он понял: ради его любви она пойдёт на любое преступление. В одну из ночей Саид поделился с Фаиной своим планом побега за границу. Та сразу же согласилась. Только для этого им нужен доступ к богатствам тёти, объяснил Саид. И с этим девушка тут же согласилась.

Саид передал своей «возлюбленной» порошок. Сказал, чтобы она добавила его в чай тёти, который та в одно и то же время пила перед сном.

Племянница, как ей и было велено, перед сном тёти подсыпала ей в чашку чая белого порошка. Старушка с пеной на губах подёргалась в кресле и испустила дух.

Саид с Фаридой отомкнули все сундуки старухи, золотые украшения, камушки и валюту переложили в сумки. На автомобиле старухи с предательницей-племянницей выехали к Мусе.

Там в подвале дурочку задушили. Её тело бросили в яму, а сверху накидали строительного мусора.

На автомобиле старухи выехали на границу. Предстоял таможенный и пограничный контроль с той и другой стороны. Таможенников с пограничниками Саид накануне подкупил за хорошую «зелень».

На границе неожиданно не выдержали нервы у Мусы, когда он увидел военных на бронетранспортёрах, в касках, бронежилетах, вооружённых до зубов. Он задёргался. Вдруг, схватив сумку, выскочил из автомобиля и побежал в сторону от границы, вглубь территории Азербайджана.

Пограничники открыли по нему огонь. Муса упал, обливаясь кровью, дёргаясь в пыли.

Пограничники окружили автомобиль с Саидом и Фаридой. Вывели их, положили лицом вниз. Надели наручники, погрузили в бронированный автомобиль и увезли.

Через месяц состоялся суд, во время которого Саид с Фаридой ограбление старухи взяли на себя, но отравление и убийство её племянницы не признали. С подсказки тех же подкупленных таможенников и пограничников убийство бабули с племянницей повесили на Мусу. Дали и показания, что всё награбленное принадлежало Мусе. Саид всего лишь являлся его телохранителем, а Фарида – уборщицей.

Убийство старушки и её племянницы следователи прокуратуры и судья, подкупленные через тех же таможенников, повесили на Мусу. Но Саида и Фариду осудили за контрабанду на одиннадцать и девять лет общего режима.

Саид отбывал срок в Восточной Сибири. Она – в Азербайджане.

Спустя семь лет Фариде каким-то образом удалось выйти по условно-досрочному. Долго пряталась в песках Узбекистана. Вышла там замуж за зажиточного узбека, владельца недвижимости в столице Узбекистана и других крупных городах. В горах он владел сотнями дойных верблюдиц и кобылиц. Вскоре муж скоропостижно скончался. Хозяйкой всего этого добра стала Фарида.

А Саид просидел в заточении от звонка до звонка. Из зоны отправился к Фариде в Узбекистан. Женился на ней. Из-за чего-то крупно поругались, и он возвратился на родину. Ушёл в горы пастухом. Пас овец на кошаре, расположенной недалеко от его пещеры.

Когда помирились, один раз в год он уезжал к Фариде в Узбекистан. Проводил с ней почти месяц, затем возвращался на родину. Саид подумывал остаться с ней навсегда, совместно вести хозяйство. Но как-то раз Фарида случайно проговорилась про убийство его жены Пери. Саид страшно на неё обиделся, вернулся домой и больше к ней не приезжал.

После похорон Фариды Саид вернулся к себе в горы. Сразу отправился в свою пещеру. На речке сделал омовение, помолился над могилами жены и Альбины. Попросил у них прощения. Затем выковырял лезвием ножа камень в пещере. Из небольшой ниши вынул наган, завёрнутый в тряпицу. Револьвер был смазан и хорошо сохранился. Покрутил его в руках, проверил барабан, взвёл курок. Встал на колени лицом к Каабе. Приставил наган к виску, прошептал: «Аллах Акбар!» – и нажал на спуск.

Одиночный выстрел долго разносился раскатами по горам.

2020 год

Об авторе

Гаджимурад Гасанов родился 1 июня 1956 года в с. Караг Табасаранского района Республики Дагестан. Окончил филологический факультет ДГУ.

Является автором трёх сборников рассказов и повестей на табасаранском языке: «Зайнаб», «След рыси», «Петля судьбы» («Дагестанское книжное издательство»).

В 2016 году в издательстве «Написано пером» вышел сборник рассказов и повестей «Зайнаб». В 2017 году в издательстве «Современники и классики» (Москва) вышел двухтомник романа «Млечный путь Зайнаб. Зарра», а в издательстве «Супер» (Санкт-Петербург) – третий и четвёртый тома, «Млечный путь Зайнаб. Шах-Зада». В 2020 году в Интернациональном Союзе писателей (Москва) опубликованы романы «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка». В альманахах и журналах «Российский колокол», «Золотые пески Болгарии», «Современник!)», англоязычном альманахе Dovlatoff Издательского дома Максима Бурдина, в издательстве «Четыре» (Санкт-Петербург) напечатаны 29 повестей, романы, рассказы.

В Ялте на конкурсе «Ялос-2017» за книгу «Зайнаб» присуждено 3-е место в номинации «Прозаическое» с присвоением звания «Лучший писатель года». За выдающиеся заслуги в области литературы выдвинут Интернациональным Союзом писателей на получение Московской литературной премии по итогам 2017 года. А в 2020 году стал финалистом и звездой Московской литературной премии. Романы Г. Гасанова «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка» стали финалистами Лондонской литературной премии 2020 года.

В 2022 году в русско-американском альманахе Dovlatoff на русском и английском языках напечатана повесть «Падчерица». В 2024 году в русско-китайском альманахе «Шанхай» на русском и китайском языках напечатана повесть «Амазонка».

За внесение значительного вклада в развитие литературы России, ближнего и дальнего зарубежья Интернациональным Союзом писателей в 2021 году награждён орденом Святой Анны, а в 2022 году – орденом Александра Невского. В 2022 году Международная академия наук и искусств наградила дипломом и золотой медалью А. Нобеля. В 2023 году внесён в «Бриллиантовый список» Международной академии наук и искусств и награждён орденом «Звезда дружбы». В 2024 году литературный клуб «Творчество и потенциал», издательство «Четыре» и «Литературная газета» наградили знаком «Золотое перо русской литературы» и орденом «Литературное единство».

Является членом Интернационального Союза писателей, литературного клуба «Творчество и потенциал» (Санкт-Петербург), членом-корреспондентом и почётным членом Международной академии наук и искусств.

Примечания

1

Пастух, преимущественно пасущий овец. – Ред.

2

Овчарня, загон для овец. – Ред.

3

Кулинарное блюдо турецкой и азербайджанской кухни из овощей или листьев (обычно виноградных), начинённых рисом, фаршем и т. п., также вошедшее в армянскую и греческую кухню. – Ред.

4

Традиционная восточная кожаная или шерстяная сумка. – Ред.

5

Дагестанские лепёшки из пресного теста с различными начинками. – Ред.

6

Дагестанский безворсовый ковёр. – Ред.

7

Пресный хлеб в форме большой лепёшки, выпекаемый на Кавказе и в Средней Азии. – Ред.

8

Крестьянин в Средней Азии. – Ред.

9

Вид телеги или повозки: двухколёсной высокой в Средней Азии, а на Кавказе, в Крыму и южных районах Украины также длинной четырёхколёсной. – Ред.

10

Заупокойная молитва перед погребением. – Ред.

11

Личная молитва мусульманина, его обращение к Аллаху на родном языке. – Ред.

12

Тобут – носилки с раздвижной крышкой. На тобут стелят одеяло, на которое кладут покойника, после чего крышку закрывают и накрывают тканью. По ряду обычаев сверху кладут одежду умершего, чтобы молящиеся знали, мужчину или женщину хоронят. – Ред.

13

Поля, на которых выращивают арбузы, дыни, тыквы. – Ред.

14

Представители армянской политической партии «Дашнакцутюн» и азербайджанской политической партии «Мусават». – Ред.

15

Остановитесь (дат.). – Ред.

16

Стоянки пастухов на зимнем пастбище. – Ред.

17

Небольшой район старинного восточного города, сосредоточенный вокруг мечети. – Ред.

Content

Гаджимурад Гасанов
Жёлтый глаз гюрзы

Зухра (повесть)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Клык Зары (повесть)

Вместо предисловия

Шакалы (повесть)

Вместо предисловия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Об авторе

Примечания