Холли Крейг

Двойное дно

Посвящается маме.

В наших сердцах на всю жизнь остались солнечные каникулы на острове, а в моем сердце еще и родилась история.

Спасибо за то, что слушала, сочувствовала и смеялась.

Спасибо за розовое вино, белый песок, закаты на террасе, за Роттнест.

Территория лжи

Holly Craig

THE RIP

Copyright © Holly Craig, 2024

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения

Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Светланы Тишиной

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

© С. В. Тишина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

От автора

Я бы хотела выразить уважение хранителям традиций Ваджемупа [1], людям племени ваджук [2] из народа нунгар [3], а также их старейшинам, ушедшим и ныне живущим. Выражаю признательность и уважение Ваджемупу, название которого означает «земля за морем, где живут духи», почитаю глубокую, личную и очень значимую связь людей племени ваджук с их землей и с этим островом.

Как частый посетитель Ваджемупа – острова Роттнест, – заверяю, что некоторые факты, имена, места и события в романе вымышлены или изменены, чтобы соответствовать повествованию.

Пролог. Суббота

Элоиза, 19:40

Говорят, на острове не случается ничего плохого. От материка до этого кусочка суши с песчаными пляжами и прибрежными рифами всего двадцать минут на пароме. Остров обладает удивительной способностью возвращать приезжающих в проведенное здесь беззаботное детство, когда можно было загорать целый день и гулять до темноты. Говорят, тут никогда не знали бед. Но я не соглашусь.

На балконе слишком много взрослых, на столе громоздятся подсохшие закуски и пустые стаканы, стоит открытая бутылка розового вина, одинокий орешек арахиса медленно тонет в хумусе.

Мы поддаемся радостной и волнующей атмосфере острова: беззаботные дни и прекрасные закаты, виллы, разбросанные по побережью, а в них – любящие семьи, чуть хмельные взрослые, ароматные и вкусные морепродукты.

В доме кто‑то затягивает песню Уитни Хьюстон, друзья Пенни собираются вместе и громко подхватывают, путая слова. Будет непросто завтра утром с похмелья заниматься уборкой.

Перегнувшись через перила, я пытаюсь прикинуть, сколько еще килограммов выдержит балкон, прежде чем рухнет прямо в песок. Не хочу присоединяться к пению или к разговорам о лодках и ценах на бензин. Картинка перед глазами плывет и покрывается дымкой, и наконец‑то, впервые с момента приезда, паранойя начинает отпускать меня. Я босиком и в легком платье, но мне не холодно. Вино уже нагрелось, еще глоток – и хватит.

На пляже под розовато-лиловым небом часть нашей компании с пивом, полотенцами и закусками обосновалась вокруг костра, как обычно делают подростки. Солнце село полчаса назад, но никто не собирается ложиться. Веселые голоса эхом разносятся над спокойной водой.

Пенни тоже там. С моим мужем Скоттом.

Она вдруг встает и в бешенстве убегает; видимо, Скотт ее чем‑то обидел. Он вскакивает, чтобы ее догнать. Преследовать ее. Я не слышу их разговора, потому что она шепчет; пытаюсь разобрать слова мужа, но тут кто‑то хлопает меня по плечу. Это Бретт, брат Пенни, и выглядит он не лучшим образом. Его качает. Сдержав отрыжку и на выдохе обдав меня пивным перегаром, он спрашивает:

– Сколько детей должно быть на соседней вилле?

– Четверо, – отвечаю я и поворачиваюсь к пляжу, но мой муж и Пенни уже исчезли, вероятно убежали по боковой лестнице.

Чей‑то смех на пляже напоминает рокот моторной лодки. Песня Уитни Хьюстон смолкает. Бретт объявляет всем:

– Праздник закончен.

Он только что проверил обстановку на соседней вилле, где сонные дети смотрят фильмы и объедаются сладким. Старшие присматривают за младшими, потому что, как считается, остров совершенно безопасен. Ничего плохого здесь не случится. Но Бретт сообщает нам, что один из детей пропал. Ребенок исчез, и никто ничего не видел.

Пятница

Пенни, 11:30

На самом деле на острове Роттнест полно опасностей, но детям мы об этом не говорим.

С нашей виллы открывается вид на залив, а прямо под балконом разросся спинифекс – прибрежная трава с острыми шипами. Морской бриз разносит по пляжу колючие шарики соцветий, отчего в песке много иголок, готовых в любой момент вонзиться в босую ступню. Нужно вытащить шип и как можно быстрее хромать оттуда, особенно в октябре, когда у местных ядовитых змей начинается брачный сезон и они стыдливо прячутся в кустах.

Кроме того, на берег выбрасывает похожих на медуз физалий; их синие перламутровые короны лопаются под ногами, а потом ступню покрывает болезненная сыпь. В заливе Томсон, за рифом, видели акул. Под лодками проплывают скаты размером с саму лодку. Из-за столкновения потоков у берега бурлят отбойные течения, которые могут утащить неосторожного пловца в море.

Если бы дети знали об этом, знали обо всех здешних опасностях, они бы никогда не согласились остаться одни.

«Этот остров – единственное место в мире, где не надо следить за детьми», – твердят мамы и папы.

Значит, можно пить сколько угодно, оставить отпрысков без внимания, и никто даже глазом не моргнет. Островная традиция. Дети колесят на велосипедах, исследуя окрестности. Родители дают им по пять долларов на сласти, лишь бы те вели себя тихо и развлекались сами, в то время как развлечения родителей набирают обороты.

Наша вилла – лучшее жилье на всем острове. В полдень половина балкона скрыта от палящего солнца, и можно выбирать: поджарить ножки или спрятать их в тенек. С балкона видна пристань. То и дело прибывает паром и высаживает на берег шумные толпы пассажиров, которые делятся на заезжих туристов и постоянных посетителей. Постоянные ведут себя на острове так, будто это их владения.

У тех, кто раз за разом приезжает сюда, действительно просыпается собственнический инстинкт. Чувство, что остров принадлежит им.

Если ты привилегированный отпрыск лодочников, как называют местных завсегдатаев, если провел здесь детство, то получаешь преимущество над остальными. Можешь смотреть на них свысока.

Это превосходство всегда заметно. В покатушках по острову на велосипеде зигзагами да еще и без шлема. В босых ногах с заскорузлыми пальцами. В том, как, заказав коктейль в баре, демонстративно тащишь стулья на песок, подальше от остального народа.

Детям лодочников на острове позволено быть гордыми и независимыми. Теперь, уже став взрослыми, они с газетой под мышкой не спеша прогуливаются по поселку, и каждый из них совершенно точно знает, какой купить пирог или где готовят лучший кофе. Они часто предаются воспоминаниям. Как детьми катались по острову до темноты. Как продолжали играть, пока желудок не сведет от голода, а потом набрасывались на сосиски в тесте.

Думаю, меня можно назвать одной из них. Я дочь лодочника и знаю остров как каждую линию на своей ладони. На мне шрамы от падений с велосипеда и веснушки от солнца – в моем детстве не было защитного крема. Меня не воротит от запахов гниющих водорослей, дизельного топлива, подгоревшей картошки фри и птичьего помета.

У нас лучшая вилла, потому что иначе я бы ее не выбрала. Если вы снимаете те, что позади, к нам можете даже не соваться.

Превосходное расположение дома дает мне возможность наблюдать за рыбаками, которые закидывают с лодок удочки, или за отдыхающими на пляже, которые лениво, как тюлени, поворачиваются с боку на бок. Отсюда я могу предсказать погоду и определить грядущую перемену ветра по тому, как он нарезает море на ровные ленты волн. С наблюдательного пункта на балконе я контролирую весь остров и любые передвижения на нем.

* * *

К отдыху на острове прилагаются некоторые сексуальные обязательства – негласный договор, на который большинству пар плевать. Но не мне.

Соленый влажный воздух напоминает пот, высохшие на солнце волоски покалывают чувствительную кожу. Все ощущается обнаженным и загорелым, горячим и страстным. От этого я чувствую себя вновь молодой. От этого я дико хочу Кева. Кев – тот мужчина на пляже, с сильными красивыми руками, и он мой муж.

Другие пары обычно изобретают отговорки, чтобы избежать близости. У них от жары болит голова, ноют мышцы после плавания, от катания на велосипеде стерлись бедра. Это все не про меня. Когда я здесь, я умираю от желания.

Кев разговаривает с Бреттом, моим братом, а рядом с ними в песке торчит бутылка шампанского, истекая слезами испарины. Вино тут льется рекой. Нагретые солнцем стаканы все в песке, потому что дети то и дело случайно пинают их. Вино ударяет в голову, и становишься легкой и свободной, ты готова сорвать верх купальника и кинуться в море, чтобы кипящий прибой оставлял пену на сосках.

Я ныряю в спокойную бирюзовую волну, слишком ленивую, чтобы вырасти во что‑то сильное и рокочущее. Волосы взлетают вверх, следуя течению, а я остаюсь под водой с открытыми глазами и плыву по-лягушачьи. По поверхности расходятся круги, будто море смеется. Даже вода здесь в отпуске.

– Иди ко мне, – зову я Кева и снова падаю в морские объятия.

Мужчины продолжают разговаривать. Бретт пьет маленькими глотками шампанское «Моэт», рядом с ним сырная тарелка. Мой сын Эдмунд строит замки из песка. Кев обмолвился, что хочет позаниматься серфингом, пока остальные не приехали. Но это мое первое купание, и я хочу его прочувствовать. Пена скользит по коже совсем как язык Кева.

Солнце уже высоко, пляж в его свете кажется ослепительно-белым. Всё еще впереди. Так начинается любой пляжный отдых. Счастье, смех, «Моэт», сыр, загорелая кожа.

Райский остров.

Элоиза, 14:02

Остров принадлежит ей. Она поэтому его и выбрала. Спрятав под шляпу длинные, соленые после купания волосы, Пенни дрейфует между холмами, людьми, деревьями и заливами, словно только она имеет право быть здесь.

Но не это стало причиной моего нежелания ехать сюда. Раньше мы всего раз были на Роттнесте, без Пенни и Кева, и на краткий миг смогли притвориться, будто остров принадлежит нам. И лишь потому, что Скотт мне во всем потакал. Помню, как мы отдыхали в прибрежном баре, заказывали коктейли, картошку фри, пиво для Скотта, а потом сидели, закинув ноги на невысокую ограду, и смотрели на тихий залив. Мы даже почти не разговаривали, а Леви часами ковырялся в песке, нырял в море и капал соленой водой в тарелку с пиццей. Но я все равно не могла расслабиться, по крайней мере до конца. Весь отдых ловила себя на том, что украдкой оглядываюсь, всматриваюсь в лица, не в силах унять дрожь от воспоминаний об этом месте. Больше никогда у меня не возникало желания вновь приехать на остров. Если в тот раз я не смогла расслабиться, то сейчас и подавно.

Отдых на Роттнесте – то, чем принято хвастаться. Скотт часто меня спрашивал, почему мы не можем поехать сюда снова. Я отвечала, что ненавижу это место.

Когда Скотт интересовался причиной, я не могла ему объяснить и лгала, что ненавижу острова в целом, что чувствую себя пойманной в ловушку, когда нахожусь вдалеке от больниц, полицейских участков и торговых центров. Муж утверждал, что на острове никогда не случалось ничего плохого, но он не знал того, что знала я.

И вот мы в очереди, готовимся сойти с парома. Как всегда в очередях, время тянется очень медленно, а мне очень нужно в туалет. Это от нервов. Слава богу, меня не тошнило в пути, но малышка Коко упирается коленом мне в живот и давит на мочевой пузырь.

– Первым делом нужно взять велосипеды, – говорю я Скотту, пока тот одной рукой усаживает Коко себе на спину.

Суперпапа. Он не отвечает, и я утыкаюсь в телефон – всегда так делаю, когда чувствую себя отвергнутой. Хочу снять, как пенятся волны. Если сосредоточиться на фотографиях и профиле в соцсетях, можно не разглядывать лица в толпе, гадая, обратили ли на меня внимание.

Еще я собираюсь мыслить позитивно и использовать атмосферу острова, чтобы наладить отношения со Скоттом. Я останавливаюсь и смотрю мужу в затылок; Леви натыкается на меня, потому что уставился в телефон. У сына ужасная осанка, он очень горбится. Я постоянно напоминаю ему, что нужно выпрямить спину:

– Тебе только одиннадцать, но к пятидесяти будешь как горбун из Нотр-Дама.

В воде отражаются облака, похоже на устричную раковину изнутри. Если верить Пенни, в выходные будет хорошая погода. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы сегодня погода была противной, пошел дождь или поднялся ветер. Не настолько, чтобы расстроить праздник Кева, но достаточно, чтобы подпортить атмосферу для Пенни. Вечно она получает все, что захочет: виллу, нужных людей, спокойное море. Остается только гадать, как она умудрилась арендовать гриль-ресторан «Бэй» в сезон свадеб.

Позади дурно пахнущая англичанка обливается по́том и влажно дышит мне между лопаток. Она практически наступает мне на пятки. Придвигаюсь к Скотту и ловлю себя на том, что обнимаю его за талию. Возникает дикое желание, чтобы он взял меня на руки, как Коко, я утыкаюсь лбом ему в спину. Но сразу чувствую, как у него на животе напрягаются мышцы, и отступаю.

Несмотря ни на что, я стараюсь быть оптимисткой и надеюсь, что отдых пойдет нам обоим на пользу. Вынужденная смена обстановки как нельзя кстати. Но Скотт отстраняется от меня, перехватывает Коко поудобнее и мимоходом целует ее в светловолосую макушку.

Потом с суровым видом оборачивается ко мне:

– Понятия не имею, почему ты не хотела сюда ехать, но хотя бы попробуй получить удовольствие.

Двери парома открываются, и в лицо ударяет поток горячего соленого ветра. Пахнет каникулами и кокосовым кремом от загара – запах моего постыдного прошлого. Я задерживаю дыхание, пытаясь не пустить этот воздух в легкие, и мысленно приказываю себе «попробовать получить удовольствие» ради мужа.

Пенни, 14:03

Все настроены на отдых. Я на заднем дворе, наклоняюсь к корзине с бельем, беру влажное полотенце и вешаю его посушиться. Мимо на велосипедах проезжает пара ребятишек, проходит компания парней с удочками.

Через дорогу, во дворе по соседству с виллой Элоизы и Скотта, скворчит в масле лук – у соседей поздний обед с барбекю. Там работает радио, в поток музыки врывается реклама о распродаже шезлонгов, мужчина у гриля помешивает еду, а я вспоминаю лето. Сосед приветственно машет мне. Я машу в ответ. Люди здесь счастливы. Внезапно я понимаю, что, когда наклоняюсь за полотенцем, платье неприлично задирается. Чтобы взять из корзины прищепки для белья, я присаживаюсь.

Завтра вечером в ресторане «Бэй» мы устраиваем ужин с морепродуктами и шампанским, приедут тридцать близких друзей Кева. Конечно, торжество сто́ит как крыло самолета, но мы можем себе такое позволить. Большинство гостей прибудут на остров завтра и на одну ночь разместятся в отеле «Бич». Выходные должны пройти благополучно, тем более у меня для Кева есть сюрприз.

Во дворе через дорогу мужчина с шумом роняет кулинарную лопатку, и женщина над ним смеется. Он шлепает жену лопаткой по попе, в этот момент громкий гудок с пристани эхом разносится по всему острову, проникая в каждый уголок. Они прибыли. Элоиза и Скотт.

В полуденном свете солнца кружится рой мошек, и я прикрываю глаза рукой. В теплом воздухе пахнет кремом от загара, жареными сосисками и пивом; я вдыхаю запахи и возвращаюсь мыслями к празднику. Остальное не имеет значения.

Снова берусь за полотенце, расправляю мокрую ткань и чувствую напряжение в плечах. В эти выходные я не позволю Элоизе занять мои мысли.

* * *

Я всматривалась в голубой горизонт, стараясь разглядеть белую точку приближающегося парома. И наконец увидела с балкона, как он причалил. Трехпалубное судно, пассажиры расползаются с него как тараканы, спокойствию на острове приходит конец. Элоиза будет жаловаться на морскую болезнь, даже если их не качало. Постарается привлечь внимание всех вокруг. Ей предложат болеутоляющее, заварят чай и заберут у нее детей. Это если они прихватили с собой няню. Однако от своего мужа Скотта Элоиза вряд ли чего‑то дождется. Разве только безразличия и усталого взгляда.

Мы с ней не дружим, а вот Скотт и Кев – очень даже, что неприятно, поскольку мне то и дело приходится взаимодействовать с Элоизой, «сексуальной мамочкой», блогером с шестьюдесятью тысячами подписчиков. Представляю, как обычные мамы крутятся сами, без чьей‑либо помощи, без уборщиков, нянь и ассистентов, а потом смотрят на экран, где Элоиза талантливо изображает идеальную домохозяйку, и гадают, почему у них так не получается. Она лгунья и лицемерка в вишневом фартуке без единого пятнышка; ей платят за то, что она публикует фото своей безупречной кухни, где на столешнице из камня красуется изысканный пирог. Никто же не видит домработницу, которая испекла этот самый пирог, а после еще и вылизала кухню.

Моя дочь Рози следит за всеми постами Элоизы и потом с жаром описывает ее брендовые вещи, косметику и современный дом. Я стараюсь пропускать мимо ушей подтекст: «Вот бы мне такую маму». Дочка не всерьез. Просто злится на меня.

* * *

Кев кричит с заднего двора:

– Скотт и Элоиза приехали?

Он вернулся с серфинга.

– Только что.

Кев оставляет доску у стены и заходит в дом. Люблю, когда после моря он еще мокрый и соленый.

Мужа я встречаю совсем не так, как обычные жены. Я стараюсь быть чувственной и никогда не спрашиваю: «Как дела на работе? Что ты хочешь на ужин? Как прошел день?» Такие вопросы убивают брак, делают его скучным и предсказуемым. Часто я даже горжусь тем, что при встрече со мной мужа непременно ждет что‑нибудь особенное. Для Кева это всегда неожиданность. Интересно, я странная или просто очень умная? Другие жены тоже планируют свое настроение? В нашей паре это лотерея: вытащит Кев билет с наградой или с наказанием – зависит от того, что я себе наколдовала.

– Как покатался? – Запускаю пальцы ему в мокрые волосы, и с них сыпется песок.

– Так себе. – Он хватает с разделочной доски корочку хлеба и запихивает в рот. – Волн совсем нет.

Кев вернулся с серфинга, потому что скоро приедут гости. Он очень порядочный, ответственный и внимательный. Кев направляется в душ, чтобы смыть песок, но я его не пускаю. Удерживаю за руку.

– Подожди.

В бровях застряли песчинки, волосы побелели от соли. После серфинга он выглядит совсем как тот подросток, которого я смутно помню по старшей школе. Тогда Кев был высоким и изящным; он и сейчас высокий и изящный. Только чуть более волосатый и загорелый. Слегка огрубевший.

Схватив его за волосы на затылке, приближаюсь губами к соленым губам Кева и шепчу:

– Поцелуй мои соски.

Удивленный взгляд и хриплый смех означают, что у меня снова получилось.

– Сумасшедшая.

Мы прячемся в кладовку на случай, если дети вернутся. Кев спускает бретели моего платья с плеч. Холодные губы обхватывают сосок. Я постанываю. Этим мы и отличаемся от других женатых пар, это и держит нас вместе.

Немного отстраняюсь, чтобы подразнить Кева.

– Лучше позвать детей домой с пляжа.

– А если по-быстрому? – Глаза у него полузакрыты.

Я отрицательно машу головой:

– Скотт и Элоиза уже здесь.

Искра и любовь в наших отношениях держатся на спонтанности. Возбуждение, секс, оргазм. Возбуждение, возбуждение, возбуждение. Вот что я запланировала для нашего отпуска. Посреди ночи вытащу его из постели, и мы поедем на великах на пляж Лимана, где так замечательно заниматься сексом. Мы порезвимся в песке, голые окунемся в воду и вернемся на виллу вымотанные и пресыщенные. А через дорогу Элоиза будет лежать в постели с мужем и жаждать любви, но ни на шаг к ней не приблизится. Я знаю, Скотт устал от нее, они не счастливы, он сам рассказал Кеву об этом. И сказал кое-что еще, после чего хочется держаться от Элоизы подальше.

* * *

Мои дети, семнадцатилетняя Рози и шестилетний Эдмунд, внизу на пляже строят огромные замки из песка. Рози сейчас совсем на себя не похожа. Такая милая. Она подзывает еще двух ребятишек и вручает им совки. Малыши уже насобирали ракушек, водорослей и косточек каракатиц.

Останавливаюсь и с удивлением наблюдаю за тем, как они играют вместе. Эдмунд копает ямку желтыми граблями. Рози, кажется, забыла все свои претензии, и мой маленький сын наслаждается ее вниманием. Я слышу, как они рассуждают о строительстве рва, о том, что для него нужен канал, по которому сможет подняться вода. Эдмунд говорит Рози «спасибо». Я не верю своим ушам.

Мы его усыновили; Перл, биологическая мать Эдмунда, – юная наркоманка, успевшая отсидеть в тюрьме. Если сын узнает об этом, то уже не сможет спокойно жить. Я знакома со стыдом. От него так запросто не отмахнешься.

Государство забрало Эдмунда под свою опеку. Когда за ним пришли, он лежал в кроватке, измазанной калом, в бутылочке не было ни капли молока. Его отняли у матери, которая ни за что не хотела с ним расставаться. Когда она родила сына, ей было пятнадцать. Всего пятнадцать. Перл. Теперь ей двадцать один, и эта женщина вызывает во мне страх и отвращение. Она из тех, кто считает забавным выкладывать мерзкие фотографии пирсинга в носу крупным планом, где видно, как оттуда стекает капля гноя.

Я вцепилась в перила и боюсь их отпустить. Ведь я так и не рассказала Кеву, что Перл недавно написала мне в соцсети. Сообщила, что долго меня искала и наконец нашла. Узнать бы, как ей это удалось. Усыновление вначале было полуоткрытым, но быстро превратилось в закрытое. Перл стала очень нестабильной, преследовала и запугивала нас; конечно, стоило это предвидеть. В интересах Эдмунда нужно было сразу соблюдать секретность. Но поначалу агенты по усыновлению убеждали нас, что Эдмунд сможет безопасно наладить отношения со своей неблагополучной биологической матерью и «излечиться» от травмы. Мы закрыли информацию об усыновлении, когда вместе с агентством пришли к выводу, что для ребенка так будет лучше. Наша семья переехала туда, где Перл не смогла бы нас найти, но она прилагала массу усилий, и это очень пугало. В сообщении она написала, что хочет вернуть сына. Дрожащими руками я ее заблокировала и постаралась забыть, как страшный сон.

Боюсь даже представить, сколько она до этого следила за мной в соцсетях, увеличивала фотографии желтыми от никотина пальцами и пристально рассматривала новый дом, дизайнерский сад и лицо Эдмунда, которого мы снимали в каждом цветущем уголке нашего жилища. Если однажды зарегистрируешься в социальных сетях, потом сложно вычистить оттуда свои персональные данные.

Я отчаянно цепляюсь за перила, и ногти царапают краску. Перл уже угрожала, что найдет нас, в самом начале, когда мы только усыновили Эдмунда. Тогда мы изменили правила общения с ней и, по настоянию полиции, сделали наши профили приватными. Как же ей снова удалось найти нас? Если я скажу Кеву, дело примет более серьезный оборот. Уверена, муж очень встревожится. Лучше помалкивать. Перл заблокирована, удалена из нашей жизни и никогда нас не найдет.

В этот момент Рози замечает меня на балконе и машет рукой. Я в конце концов отпускаю перила и машу в ответ. Кричу, чтобы они оба поднимались в дом: гости скоро приедут. Она кивает и принимается собирать лопатки.

Мы здесь, и все хорошо. Я надеюсь, что остров вновь сделает Рози нормальной. Обычно она без конца сидит в телефоне, фотографируется, надув губки, и рассылает снимки друзьям. Здесь же потоки солнечного света и свежего воздуха наполняют ее витамином D, покрывают плечи загаром и возвращают в детство, где маленькая девочка в панамке часами играла в песке и болтала сама с собой, а я лежала рядом на мокром полотенце и читала книгу.

Иногда из-за сильного чувства вины мне даже больно смотреть на дочь. Поэтому я наблюдаю за ней издалека, как незнакомец в парке. Притворяюсь, будто все хорошо. Думаю, она знает об этом и ненавидит меня. Рози нарочно старается встретиться со мной взглядом, когда отрыгивает или когда стягивает футболку с плеча, так что в вырезе появляется розовый сосок, делает в таком виде фото и кому‑нибудь отправляет. Она хочет увидеть реакцию, спровоцировать ссору, драку, хоть что‑нибудь. Но ничего не добивается, поскольку мама абсолютно бесчувственная, и Рози лучше всех знает, что больше ничто в мире не сможет меня шокировать.

Элоиза, 14:10

Он ругается на меня по пустякам: «Зачем ты отпустила Коко? Тут толпа!», «Скажи Леви, чтобы вылез из телефона и помог нести сумки!», «Чего ты туда напихала? Все свои баночки?». Я улыбаюсь и не придаю его словам значения, стараясь совладать с тревожными мыслями. Когда у тебя паранойя, сложно на чем‑то сосредоточиться, поэтому исходящие от Скотта унизительные обвинения размываются и воспринимаются как радиопомехи.

Скотт забирает у меня чемодан и увозит по бетонной дорожке, а я хватаюсь за воздух. Вот бы он взял меня за руку, а я положила голову ему на плечо, совсем как парень с девушкой позади. Потому что здесь, на острове, их ждет любовь, потому что песок слепит глаза, а солнце поджаривает голые руки, и все вокруг только и думают о первом глотке холодного горьковатого пива. У Коко потные ладошки, она постоянно хнычет, жалуясь на муху, что кружит у ее лица. Леви помогает нести сестренку, но девочка извивается, ведь в ее возрасте хочется идти до виллы бесконечно, останавливаясь на каждом шагу, исследуя пухлым пальчиком шишку, ракушку или птичий помет.

– Фу! – Скотта передергивает. – Элоиза, не разрешай ей трогать эту гадость.

– Всего лишь птичье дерьмо.

– Не выражайся при детях.

Скотт тащит чемодан дальше по гравийной дорожке, и тот ужасно гремит, нам приходится кричать, чтобы услышать друг друга, и люди начинают оборачиваться на наше семейство. Знаю я, о чем они думают. Я бы и сама так думала. Ох, бедняжки. Слишком много ответственности, слишком мало времени, слишком мало любви. Их брак рассыпается, совсем как скалы в заливе, и никакая романтика этого острова не спасет их.

* * *

Терракотовые виллы прячутся в соснах, истекающих смолой. По ночам шишки опадают и грохочут по жестяным крышам, как гранаты. Странно, что от деревьев еще не избавились. Меня бесит это место. Бесит, что все выглядит как раньше и сама атмосфера пробуждает воспоминания. Роттнест пахнет смолистой кровью сосен. Для кого‑то он пахнет морем, выпечкой, пивом, которое испаряется и дымкой висит над островом. Для меня – сосновыми шишками и смолой; напоминает марихуану, от этой мысли рот наполняется слюной. Маленький тайный порок помогает бороться со стрессом. Когда мне тревожно, хочется курить снова и снова, а то и принять что‑нибудь посильнее, вроде кокаина или болеутоляющих. Но сегодня я чувствую себя защищенной, потому что в чемодане, что подскакивает по дорожке вслед за Скоттом, в аптечке спрятан запас кучерявой зеленой травки, и сегодня вечером мои легкие наполнятся ее дымом. Коко поднимает шишку, я забираю ее и глубоко вдыхаю аромат.

– Эту, – говорит Коко и тянется за следующей.

Скотт подгоняет нас.

Посмотрим, не захочет ли Кев присоединиться ко мне. Он всегда был не прочь затянуться.

* * *

По старой крутой лестнице мы спускаемся к оранжевой вилле под номером 212, где остановились Бретт и его девушка. Вилла напротив, под номером 211, – наша. С нее не самый красивый вид, но мне без разницы. Зато можно представить, что мы на Корфу: ослепительно-голубое небо над белым песком и колючими кронами сосен. Я фотографирую это буйство цвета и вспоминаю время, когда пожить в одной из таких вилл было пределом мечтаний.

Попробуй забыть, попробуй не вглядываться в каждое лицо. Громко топая, по лестнице поднимаются Рози и Эдмунд, в руках у них совки, шлепанцы и желтые ведерки.

– Эй! – кричит Леви девушке.

Рози с улыбкой рассматривает нас из-под ладони и машет. Мой юный сын не сводит глаз с ее стройного тела.

– Привет, Элоиза. – Рози чуть ли не подпрыгивает при виде меня, забыв про Леви. Я тоже машу ей.

Затем появляется Эдмунд, мрачный, несчастный ребенок с вечно печальным лицом; он как будто сошел с черно-белого снимка. Коко хлопает в ладоши, прыгает, визжит, то есть ведет себя как обычный ребенок при виде другого, Эдмунд же стоит на месте, безвольно опустив руки и поглядывая из-под челки. Жуткий мальчик. Под стать своему имени.

Моя малышка бегом направляется к Эдмунду, тело не поспевает за пухлыми ножками.

– Коко! – кричу я. – Давай сначала распакуем вещи, а потом вы поиграете.

Переваливаясь с ноги на ногу, как пушистый утенок, она возвращается ко мне. Прижимаю ее к животу и наблюдаю за Эдмундом, который медленно разворачивается и удаляется. Рози смотрит на меня, многозначительно улыбаясь и накручивая мокрый локон на палец. Затем тоже уходит, а Леви остается только таращиться ей вслед. Рози вечно смотрит мне в рот и до смешного восхищается, ставя лайки под каждым моим постом в социальных сетях. Не знаю почему, но ее привязанность рождает во мне мстительное удовлетворение, в котором даже стыдно признаться.

* * *

Скотт настаивает, чтобы именно я взяла у Кева ключи от виллы. Но это же его друг. Причем лучший. Они даже работают вместе. Клянусь, муж меня проверяет, хочет понять, как я реагирую на его приятелей и на мужчин вообще. Это же очевидно: порой он не к месту, например когда я загружаю посудомоечную машину, завариваю чай или натягиваю колготки, произносит какое‑нибудь мужское имя и внимательно следит, не покраснею ли я. Он либо хочет меня в чем‑то уличить, либо ревнует. Оба варианта бредовые, но пусть бы лучше ревновал.

Поэтому, пока Скотт устраивает багаж у двери, а я сажаю Коко рядом с Леви, я улыбаюсь. Непринужденно. Мне просто надо взять ключи. Скотт складывает руки на груди и наблюдает, но ему не в чем меня упрекнуть. Я не волнуюсь и не смущаюсь. Разве только испытываю неловкость оттого, что он меня проверяет.

– Вставай, малышка, – обращаюсь я к Коко. – Пойдем найдем Эдмунда.

Выйдя за небесно-голубые ворота с номером 211, мы шагаем к вилле 213. К стене прислонены доски для серфа, капельки соленой воды испаряются на полуденном солнце. Ящик с рыболовными снастями, сандалии в песке и самокат возле входа придают вилле обжитой вид. Как будто она в собственности, а не арендована на время.

Слышу на кухне голоса. Смех. Она смеется. Он подхватывает. Счастливы вместе. Поджаривают тосты. Я стискиваю зубы, сжимаю руку Коко, и малышка вырывается.

– Привет! – кричу, и создается ощущение, что я не просто вошла в дом с заднего двора, а вторглась в чужую жизнь и любовь.

Скотт все еще наблюдает за мной с крыльца нашей виллы, будто ждет, что я сейчас наброшусь на Кева с поцелуями. Пусть хоть что‑то чувствует ко мне, даже если это ревность.

Резко отдернув москитную сетку на двери, ко мне выходит Кев, в руках он держит поджаренный тост.

– Ага, Уолтеры прибыли.

Он улыбается и обнимает меня за плечи своими огромными руками. Блестящая капля арахисового масла с его губ перекочевывает мне на щеку, и очень хочется уткнуться ему в грудь и еще немного побыть в его объятиях. Хочется закрыть глаза и прижаться к нему сильнее. Не потому, что он мне нравится, а потому, что меня уже давно не обнимал мужчина. К нам присоединяется Пенни с бутылкой французского шампанского, и я вижу по глазам, что она сравнивает меня с собой.

Я стираю крошки тоста со щеки и думаю о странной комбинации шампанского и арахисового масла.

– Я просто пришла за ключами, – улыбаюсь я. – Как дела, Пенни?

– Мы слышали, как причалил паром, – говорит она. – Выпьешь?

– Для меня рановато, – киваю я на бутылку, в этот момент в дверь заглядывает Коко. Эдмунд и Рози обедают на балконе.

– Мы же на отдыхе, – кривится Пенни. – Какая разница, когда начинать?

– Принесу ключи, – говорит Кев и, протискиваясь в дом, придерживает жену за локоть.

Еще раз вытираю щеку и чувствую, как липнет к пальцам арахисовое масло.

– Я бы с удовольствием выпила, но нужно сначала устроить детей. Придете к нам на виллу?

Пенни оглядывается внутрь дома.

– С нашей вид лучше. Как устроитесь, сразу приходите.

– Обязательно.

Разговор вежливый, но отрывистый и немногословный с вкраплениями улыбок. Бесит. Бесит эта натянутость. Мы не подруги. Всего лишь жены друзей. Хотелось бы мне чего‑то большего? Да. Считаю ли я, что Пенни этого хочет? Нет. Не знаю, что она имеет против меня, но между нами словно бетонная стена, и вряд ли Пенни перебросит мне веревку.

Кев выносит ключ на голубой цепочке и впечатывает его мне в ладонь, хрустя тостом и улыбаясь. Ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь в ответ. Кев всегда так действует на людей. К тому же я знаю: она смотрит.

– Провожу вас и заодно повидаю Скотти.

– Как насчет шампанского? – предлагает ему вслед Пенни.

Кев направляется к воротам.

– Принеси с собой, когда придешь.

* * *

Очень увлекательно наблюдать за Пенни; не знаю, испытывают ли другие женщины то же самое. Я уже несколько лет слежу за ней в соцсетях, и немного странно видеть ее рядом в отпуске. Как будто случайно встретил знаменитость на заправке. Нас не связывает дружба, мы не учились вместе в школе или колледже, не ходили в одну группу для беременных, поэтому на вечеринках и деловых ужинах наших мужей я слежу за Пенни издалека. Молодое подтянутое тело без намека на пластику. Вот она поправляет Кеву галстук, целует и шутливо дергает за мочку уха. Вот на семейном вечере сервирует фрукты для детей. Можно сказать, наблюдение за Пенни стало моей зависимостью. Мы далеко не подруги, однако я знаю о ней всё.

Ни разу не видела так близко ее рот, когда она ест или смеется. Не могу представить, чтобы Пенни стряхивала перхоть с пальто. Для меня она всегда была нереальным существом. Не такой, как обычные матери.

И все‑таки я наблюдаю за ней и гадаю, наблюдает ли и она за мной. Вот бы узнать ее мнение о цвете моего платья. Изумрудно-зеленый символизирует мать-природу и подчеркивает глаза. Но Пенни старается не смотреть на меня, будто устала от постоянных толп почитателей. В ее поле зрения есть только один человек, и это Кев.

Я бы никогда не стала соревноваться с другой женщиной, да и по отношению к Пенни я скорее наблюдатель, который пытается понять, что делает ее такой сильной, уверенной и не нуждающейся ни в ком, кроме своей семьи. У нее нет помощников на подхвате, нет даже няни, и при этом она справляется блестяще. Благодаря Пенни брак у них крепкий и надежный. Благодаря ей есть круг близких друзей. И ужины во дворе тоже происходят благодаря ей: уверена, она всегда готовит сама. Идеальная мать. Я такой только притворяюсь. Даже не представляю, как нам стать ближе. В любом случае она меня к себе не подпускает.

После тридцати заводить подруг становится сложнее, ведь вы не проходили вместе процесс взросления. Не были вместе молодыми мамочками и не жили по изнурительному расписанию новорожденного: сон – кормление, сон – кормление. У вас не было общих бывших. С Пенни мы ограничиваемся формальными «привет» и «как дети?», но связи нет или она фальшивая, вынужденная, по необходимости. Как цитологический тест или маммография: болезненно, но нужно нашим мужьям.

Полагаю, с первого дня Пенни поставили условие: принять меня. Двое красивых мужчин, оба врачи и будущие партнеры. Я появилась позже и знала Скотта меньше, поэтому всегда была на шаг позади Пенни. С тех пор я постоянно играю в догонялки. Но Пенни слишком нравится меня уделывать.

Пенни, 14:40

Я не собираюсь открывать марочное шампанское, пока они там устраиваются. Ни за что. Кев уже подходит к их воротам, Элоиза идет за ним, а я в раздумьях стою на пороге и чувствую, как внутри закипает ярость.

Знаете что? У меня и свои дела есть. На барной стойке лежит список, где еще не все пункты отмечены галочками. Многое можно сделать и завтра, но почему бы не заняться этим сейчас, пока не все гости собрались. Для сегодняшнего вечера мне нужен лед, еще веганский сыр для Рози, а в ресторане «Бэй» ждут оплату за организацию праздника.

Возвращаю шампанское в холодильник к копченому лососю и сливочному сыру. На улице плачет Эдмунд, которого Рози опять обидела, и я вздыхаю. Пожалуйста, пожалуйста, не испорти выходные. Я думаю о дочери, эти мысли ранят и пытаются захватить меня целиком. Встряхиваю головой и отбрасываю их подальше.

На террасе Рози встает из-за стола, оставляя грязную тарелку и младшего брата с рулетом на коленях. Так вот в чем дело: она вывернула на него содержимое тарелки. Дочка становится агрессивной, как морской ветер. Минута спокойствия, и вот уже побежала рябь, и вся та благодать, что я наблюдала на пляже, тут же испаряется.

– Что ты натворила? – спрашиваю Рози, когда она заходит.

Плечи у нее успели сгореть. На коже проступают новые веснушки. Я же говорила намазаться кремом. Обещала сама ее намазать.

Дочка останавливается и в упор смотрит на меня.

– Я? Что я натворила? Спроси у своего золотого ребенка.

Когда она проходит мимо, я со злостью хватаю ее за запястье.

– Не говори так о нем.

Но дело в том, что Рози нравится мой гнев. В глазах у нее танцуют насмешливые огоньки, а меня пронзает боль. Наше противостояние, мои ногти, впившиеся в тонкое запястье, лишь доказывают дочери мою вину. В голове стучит: «Ты плохая мать. Забыла?»

– Мам, а что я не так сказала? Разве он не золотой?

Эту фразу можно понять по-разному.

Отпускаю запястье дочери.

– Иди ко мне. – Я собираюсь обнять ее.

Она ухмыляется и посылает мне воздушный поцелуй. Я продолжаю стоять, пока моя умная и почти взрослая дочь шагает к выходу. Эдмунд подбирает рулет с коленей и жует его, шмыгая носом. Меня пробирает озноб. Нужно надеть свитер.

* * *

Мы мчимся вниз по дороге, которую никогда не ремонтировали. Эдмунд звонит в велосипедный звонок, распугивая вальяжных чаек. Мы едем. Из тени на солнце, с солнца в тень. Черные волосы сына развеваются на ветру, как крылья ворона. Он едет передо мной и первым ныряет в тень. Еще звонок, и ноздри снова наполняются запахом битума. Облизываю губы и чувствую соль, а еще – неистребимый привкус, который липнет ко всему, разъедает и отравляет.

Высказывание Рози никак не выходит у меня из головы. Эдмунд яростно крутит педали.

– Осторожнее! – кричу ему.

Сын считает себя умнее всех, ведь он едет, виляя из стороны в сторону, как змея. Но всего одна выбоина, одна сосновая шишка, один велосипедист, выезжающий с виллы, – и самоуверенный мальчишка вылетит из седла и обдерет все колени.

– Сынок, притормози.

Я не хочу, чтобы он поранился или ему причинили вред. В первые три года жизни у него было достаточно боли, но мозг предусмотрительно заморозил воспоминания о раннем детстве. Теперь в его мире есть только я, любовь, поцелуи на ночь, книжки с картинками и яблочные дольки. Чистые простыни, взбитые подушки и молоко, когда захочет, а не когда уже устал плакать.

Но я знаю. Знаю, что он сейчас чувствует. Пик детства, у тебя захватывает дух, ты несешься под деревьями, усыпанными ягодами, ловишь лучики, пробивающиеся сквозь листву, и жмуришься. Поэтому я и разрешаю ему ехать с таким глупым безрассудством.

Мы добираемся до поселка, и Эдмунд заправски тормозит с пробуксовкой, ставит велосипед в ряд с другими, щурясь, снимает шлем и вешает на руль, после чего сует руки в карманы в поисках мелочи на конфеты.

– Куплю леденец для Коко. – Он выуживает монетку, и та блестит на солнце. – Сделана в том году, когда я родился.

Мы не обсуждаем те времена. Говорим только о событиях последних трех лет. Эдмунд не понимает почему. Он не знает о Перл и ее страстном желании вернуть его. Чтобы сменить тему, показываю на поперхнувшуюся картошкой чайку и говорю:

– Сынок, побереги деньги.

Целую его в макушку и расстегиваю шлем. На игровой площадке у сосны сидит, скрестив ноги, мужчина. В одной руке у него яблоко, другая рука в кармане, он смотрит прямо на меня. И хотя он в темных очках, я замечаю, как его голова поворачивается по мере нашего движения. Мужчина весь в черном: черные кроссовки, джинсы, худи и кепка. Это странно, потому что на улице тепло и на Роттнесте так никто не одевается. Это странно, но я ничего не говорю, и он продолжает таращиться на нас.

Элоиза, 14:45

Удивительно: у меня уже плечи болят от напряжения, а Кев расслабленно стоит у стены. Я перекладываю в холодильник привезенные припасы. Молоко, пиво, масло, сыр. Скотт дает Коко совочки и ведерко, а Леви уже сходил за мясным пирогом и соусом, это радует. Как хочется, чтобы он взял в прокат велосипед и снова стал ребенком. Выдавливал бы на пирог кетчуп и запихивал в рот большими кусками, любуясь морем. И чтобы у него были невинные, как у всех детей, глаза.

Кев рассказывает о том, что на другой стороне острова волны так себе, я раз за разом ныряю в холодильник и поглядываю на дверь – жду Пенни с шампанским. Ее до сих пор нет. Я подготовила четыре бокала. Вертя их в руках, Кев жалуется на слабую волну. Скотт достает из холодильника пиво и предлагает другу, но тот отказывается. Ему нужно вернуться и помочь Пенни подготовить напитки к вечеру.

Вообще‑то я видела, как Пенни с Эдмундом уехали на велосипедах. Она даже не посмотрела в нашу сторону, даже не позвонила, чтобы объяснить, почему не собирается пить с нами шампанское. У меня тяжело бьется сердце.

– Что надо принести вечером? – спрашиваю у Кева.

– Ничего не нужно. – Он встает, чтобы идти домой. – Пенни не потерпит, чтобы посторонние портили ее сырную тарелку.

– Да уж, она такая. – И я действительно знаю. Пенни из тех людей, которые любят, чтобы было так и никак иначе.

– Во сколько сбор? – спрашивает Скотт, глотая пиво.

Кев смотрит на часы.

– Приходите, как будете готовы. Бретт и Сэл наверняка задержатся, если решат перепихнуться. Не видел их еще, но, думаю, так и получится.

Мы все смеемся, но при упоминании секса плечи у меня сводит еще сильнее. Я не могу поднять глаза на Скотта и Кева. Отвлекаюсь тем, что складываю сельдерей, морковку и шпинат в овощной отсек. Кев говорит о сексе легко и со знанием дела: так солдат рассказывает о войне, а полицейский – о преступлениях.

И он же просто предположил, что Бретт и Сэл занимаются сексом.

А вот моя суета вокруг холодильника, куда я укладываю кабачки, которые никогда не стану готовить на пару́, лишний раз доказывает, что мы с мужем как раз им не занимаемся.

* * *

Молодость кончилась в мгновение ока, мне тридцать пять, и я больше не сексуальна. Мало кто захочет признавать, что это приносит не меньше боли, чем подтяжка лица или увеличение губ. Чтобы казаться привлекательной, я испробовала все возможности пластической хирургии.

И не сработало. Скотт откровенно пожирает глазами других женщин, точно лакомые кусочки, мечтает раздвинуть им ноги и трахнуть как следует. При этом совсем не замечает моих приглашающе раздвинутых ног.

Мы относимся к старению с юмором. Обсуждения пигментных пятен, седых лобковых волос или отвисшей до пупка груди часто вызывает смех у женщин.

Но как быть, если самооценка основывается только на внешности? Я словно хрупкая оболочка, пустой кокон. Превратилась ли я по мере созревания в бабочку? Нет. По мне просто пошли трещины.

Я наблюдаю, как женщины вроде Пенни живут себе и не придают значения возрасту. Они в принципе цельные. Цельные женщины. Их разнообразные качества складываются в многомерную личность.

Эти женщины настроены на карьеру и учатся на физиотерапевта. Они тусовщицы, которые постоянно устраивают вечеринки и бранчи для друзей. Они женщины со своими увлечениями и устремлениями, организующие приюты для бездомных беременных. Они хранительницы очага, которые поддерживают и своих, и мужниных родителей, приглашая их в гости на каникулах и устраивая пикники на клетчатых пледах. Они дизайнеры, которым хватает денег на обустройство новомодных кухонь. Они спортсменки, которые готовятся пробежать полумарафон.

Это вам не просто длинные ноги и светлые волосы. Не просто напомаженные губки и накрашенные реснички. Это истинные женщины. Настоящие. Они не боятся стареть. Им не нужны тысячи подписчиков, чтобы чувствовать себя значимыми.

Такие женщины пугают меня. А Пенни именно такая.

Элоиза, 16:14

Скотта и Коко нет с тех пор, как они ушли с Кевом. Я сама убедила мужа пойти, вызвавшись распаковать вещи. На самом деле я нуждалась в маленькой передышке, в тишине и покое. Открыть окно и вместе с криками чаек впустить горячий ветер, чтобы он унес пыльный мускусный запах виллы. Постоять у зеркала, повторяя, как заклинание: «Ты в безопасности. Никто тебя не знает. Никто не догадается, чем ты раньше здесь занималась». Запах птичьего помета и шелест прибоя создают болезненное ощущение, что я вернулась назад во времени. Даже когда я раскладываю косметику и туалетные принадлежности в ванной, пытаюсь втиснуть кроватку Коко рядом с нашей, рассаживаю плюшевых мишек, боль никуда не девается. Потому что на острове ничего не меняется. Например, у нас за виллой по-прежнему есть две улицы с жильем подешевле и с видом похуже. И я невольно гадаю: а вдруг то, что происходило тогда, продолжается там и сейчас?

Приходится налить себе большую порцию джина, добавить туда побольше льда с каплей содовой и выпить залпом. Пока джин растворяется в крови и разносится по телу, я рассматриваю себя в новом бикини, выпячивая бедра и приподнимая грудь. Надо еще успеть примерить парочку вещей – надеюсь, Пенни обратит на них внимание, когда мы встретимся.

Я мажусь кокосовым маслом, и его запах постепенно заполняет пространство. Отдаваясь приятному алкогольному туману в голове, я настраиваюсь на душевный вечер в доме через дорогу.

Теперь я готова к общению.

Пока я иду к Пенни и Кеву, сырная тарелка – три вида сыра, оливки в масле, хрустящие крекеры, три клубничины – дрожит у меня в руках. Без Фредди, моей няни, я как без рук. Она умеет красиво сервировать еду, а у меня вышла откровенная фигня. Но я не хочу идти в гости с пустыми руками, и мне все равно, куда Пенни денет эту несуразную кучку закусок.

Мы никогда не встречались с Пенни с глазу на глаз, только вчетвером. Пока Скотт будет разговаривать с Кевом, мы с ней вроде как должны общаться. Разве что дети влезут, а они наверняка влезут. Хорошо бы удостовериться, что Коко не бросит меня и не уйдет с Эдмундом. Моя малышка такая энергичная, такая жизнерадостная, такая непохожая на меня. В свои два с половиной года дочка уже умеет общаться лучше меня и с легкостью заводит друзей.

Открываю дверь их виллы и сразу же чувствую себя самозванкой. Мне здесь не место. Тут совсем другая атмосфера, веселая и праздничная. Играет джаз, и сексуальный итальянец поет низким, хриплым голосом, из каждого окна виднеется море, а из кухни доносится аромат фрикаделек и чего‑то чесночного, томящегося в духовке. На столе я вижу вазу, куда Пенни сложила шишки, ракушки и круглые соцветия спинифекса, будто на картинке из журнала по домоводству. Рядом стоит кувшин с ледяной водой и дольками лайма, а вокруг всякие стаканчики и бокалы – дешевые, как позже объяснит Пенни, поэтому не жалко разбить. Она на самом деле ведет ту жизнь, которую я лишь пытаюсь имитировать. Я сдуваю волосы с глаз и выхожу на улицу.

Пенни лежит в кресле, подставив ноги солнышку и прикрыв лицо широкополой соломенной шляпой. На столе охлаждается французское шампанское, сырная доска ломится от закусок: салями, кростини [4], каперсы, медовые соты, паштет и виноград.

Увидев меня, Пенни смеется:

– Господи, не стоило ничего приносить.

Решаю отдать угощение детям, которые играют на планшете и даже не обращают на меня внимания. Эдмунд дуется из-за проигрыша в онлайн-игре, а Коко просто стоит и наблюдает за ним.

Леви сидит напротив и смотрит ролики на ютьюбе. Целую сына в макушку, волосы у него пахнут мясным пирогом.

– Шампусик? – предлагает Пенни, когда я возвращаюсь к ней.

– Да, с удовольствием.

Она наполняет бокал, и шампанское пенится через край. Пенни торопит меня, заставляет скорее отхлебнуть, пока не пролилось. Как будто мне снова пять и меня отчитывают. Наворачиваются слезы, хорошо хоть за очками их не видно.

Пенни садится на колени к Кеву, и он целует ее в шею. Я неловко пристраиваю полуголую попу в стрингах на табурете рядом со Скоттом.

– Как вам вид? – спрашивает мой муж.

– Лучший на острове, – объявляет Пенни и цокает языком. – У нас всегда все самое лучшее.

Пенни, 16:16

Обалдеть. Просто обалдеть. Понятия не имею, что за игру ведет Элоиза, но мне за нее ужасно стыдно. Будто наблюдаешь за человеком, который в первый раз встал на коньки. Меня разбирает смех, и я стараюсь не смотреть в ее сторону: боюсь не сдержаться. Могу поспорить, что Кев чувствует то же самое. Пытаясь отвлечь наше внимание, он показывает на пляж, где рыбак вытаскивает улов. Скотт стискивает челюсти, а горлышко бутылки сжимает так, будто хочет ее задушить. Вот бедняга.

Ладно бы белый полупрозрачный верх купальника, который демонстрирует фальшиво-округлую грудь и торчащие соски, которые, как я предполагаю, тоже сделаны из пластика. Вдобавок над копчиком у нее большая выцветшая татуировка в виде бабочки, и все мы понимаем, что это значит: она любит, когда мужчина сзади. Но вот низ купальника, стринги из одних веревочек, это уже слишком. Мы же не на Ибице, вертится у меня на языке, пробивается сквозь улыбку. На острове предполагается семейный отдых.

– Хотите искупаться? – спрашиваю я, подливая Кеву шампанского. И не могу удержаться от замечания: – Если честно, я порядком замерзла.

– Думаю, я бы окунулась, – подает голос Элоиза с табурета.

Она елозит голой задницей по алюминию; видимо, именно от этого у нее вся кожа в мурашках. Ей холодно. Надела бы рубашку. Беру руку Кева и оборачиваю вокруг себя, откидываюсь спиной ему на грудь. Как же мне с ним повезло.

– Возьми Коко, – бросает Скотт Элоизе, даже не глядя на нее. И он не просит: приказывает. Кев никогда не говорит со мной таким тоном.

– Дай ей хотя бы допить, – в шутку отчитываю Скотта.

У нас с ним всегда такие отношения. Близкие и дружеские. К жене Скотт обращается как к чужой. А мне улыбается.

Слышу, как Бретт и Сэл зовут нас, и встаю, чтобы встретить их. Больше не могу оставаться на балконе с Элоизой, хотя не удивлюсь, если с Сэл она подружится. Они обе блондинки, обе загорелые, обе думают лишь про губки и реснички. Единственная разница в том, что Сэл двадцать. Ей не нужно стараться, чтобы выглядеть молодо и привлекательно. Обнимаю ее стройную фигурку и чувствую себя старшей сестрой. От нее пахнет кофейней и парфюмерным магазином. Говорю ей, чтобы налила себе шампанского.

На кухне я достаю фрикадельки из духовки и краем глаза слежу за реакцией Элоизы на Сэл. Интересно, она будет улыбаться и неуверенно рассматривать девушку с головы до ног? Или станет следить, как Скотт глазеет на Сэл? На Сэл тесные рваные шорты и топ из струящейся ткани в цветочек. Волосы собраны в пучок, и видно, что верх ее розового купальника развязан. Она пожимает руку Скотту и наливает себе шампанского, для чего ей приходится наклониться прямо перед Скоттом. Элоиза это замечает и смотрит на мужа. Я не могу сдержать смех и прикрываюсь кухонным полотенцем. Есть что‑то забавное в неуверенных женщинах. Едва на горизонте появляется симпатичная девушка, они начинают дрожать, как хрустальные бокалы на подносе, готовые вот-вот разбиться.

Невероятно красивые, прозрачные и пустые. Надеюсь только, что Рози не вернется, пока гости не уйдут.

* * *

Дочь меня ненавидит. Разумеется, она имеет на это право. Но в прошлом году, когда у Кева был ужин с коллегами, куда пришли Скотт с Элоизой, Рози бросилась к Элоизе на шею, как к родственнице, хотя по факту они едва знали друг друга, и начала нахваливать накладные волосы, маникюр, кольцо с бриллиантом, дизайнерские туфли, а та с готовностью демонстрировала все это, словно нуждалась в еще большем одобрении шестнадцатилетней Рози, и тогда мне ужасно хотелось, чтобы они держались друг от друга подальше. С тех пор ничего не изменилось.

Она фальшивая мать, а я настоящая, но Рози не видит разницы.

Одержимость Элоизой – способ дочери наказать меня за свое детство, и, должна признать, он работает. Хоть медаль выдавай за прицельное наказание.

Поэтому, когда Рози с ведерком картошки фри и сливочным мороженым входит в дом и сразу бросается к Элоизе, я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать ей замечание. Швырнув рулет на колени Эдмунда, Рози в приступе гнева уехала на велосипеде, и я пытаюсь понять, где она была три часа. Скорее всего, в универмаге. Сидела в телефоне. Ела всякую гадость. Но восторженная реакция на Элоизу выводит меня из себя, и я хватаю дочку за руку.

– Хорошо покаталась? – спрашиваю я и приглаживаю ей волосы.

Она сбрасывает мою ладонь, игнорируя вопрос, и тут в поле ее зрения попадает Леви, который сидит на диване в наушниках. Рози закидывает в рот кусочек картофеля и облизывает палец, будто леденец, и я невольно отвожу взгляд, вспомнив, что нужно переложить фрикадельки на блюдо.

– Прокатимся? – спрашивает она Леви.

– Что?

Рози смеется:

– Вытащи наушники.

– Что? – переспрашивает Леви.

Голос у него ломается. Мальчик то басит, как взрослый мужчина, то срывается на фальцет. Это отбивает у Рози интерес, хотя она старательно продолжает игнорировать меня. Но с ней я давно научилась делать вид, будто мне безразлично.

– Поехали к заливу поплаваем, – предлагает Рози.

Леви собирается встать, но тут его младшая сестренка Коко вырывает у Эдмунда из рук планшет. Эдди начинает плакать.

Бросаю фрикадельки, подхожу к нему и присаживаюсь рядом.

– Солнышко, ты в порядке? – Потом сердито смотрю на Коко и твердо говорю: – Нет.

Девочка даже ухом не ведет.

– Она вечно дерется! – кричит Эдди; кулаки у него сжаты, зубы оскалены.

Я не знаю таких эмоций, такого гнева, хотя у сына подобные вспышки уже становятся привычными и пугают. Ненавижу в нем то, что досталось не от меня. Торчащие уши. Черные как смоль волосы. Эдмунд смахивает с кофейного столика стопку журналов, а Коко смотрит на него и моргает. Хочется дать ей пощечину. Она таращится на моего сына, как на идиота.

– Коко, ты обидела Эдмунда? – тихо спрашиваю.

– Мам, мы кататься, – сообщает Рози, но я не обращаю внимания.

Малышка постоянно расстраивает Эдмунда, и мне это начинает надоедать. Не хочу, чтобы он огорчался.

– Нет, – отвечает Коко и отворачивается. Она меня совсем не боится. Девочка развита не по годам.

Эдди убегает с громким плачем. Элоиза заглядывает в комнату и спрашивает, все ли нормально. Вполне в ее духе спихнуть на меня своих детей.

– Коко нужно поменять подгузник. – Когда ребенок наклоняется собрать журналы, мне в ноздри бьет ужасный запах. – Ты учишь ее ходить на горшок?

– Ну… – тянет Элоиза.

– Коко, может, отдашь планшет Эдмунда? – улыбаюсь я, наклонившись к маленькой девочке, которая заставила моего сына плакать. – Я сделаю вкусные гренки с чесноком, и вы с Эдмундом посмотрите кино.

Элоиза подхватывает Коко и ничего не говорит, но щеки у нее краснеют, а губа закушена. Стринги врезаются ей в задницу, а над ними машет крыльями татуировка бабочки, когда Элоиза, виляя бедрами, направляется к двери. Мне удалось ее смутить. Замечательно.

Элоиза, 16:30

Деревья над головой дают тень и образуют прохладный оазис. К моему велосипеду прикреплена подпрыгивающая на кочках детская коляска, в которой молча сидит Коко и пристально смотрит на залив. Прокат уже закрывался, но я успела взять велосипед и коляску до того, как парень запер дверь. Возможно, подействовала моя приветливая улыбка. Обычно мужчины легко идут мне навстречу. Но в такие моменты внутри, прямо под кожей, просыпается стыд. Похожее чувство возникает, когда видишь маленькие шрамики на лице и жалеешь, что в детстве сковыривал прыщи. Так и я каждый раз, когда мужчина на меня смотрит, подмигивает мне или свистит вслед, вспоминаю этот остров.

Единственный мужчина, который не поддается моему обаянию, – Скотт. Нога соскальзывает с педали и чуть не попадает в цепь. Когда‑то я, обычно без шлема и обуви, болталась по острову на таком же велосипеде. На скорости пролетала повороты, спускалась к бухточкам, загорала голой. И частенько ранила ноги о цепь. Вот и сейчас содрала кожу до крови.

Я останавливаюсь.

– Черт. – Облизываю палец и прикладываю к ссадине.

– Мама, лодка, – негромко пищит сзади Коко.

Хочется ее расцеловать. Полный подгузник стал хорошим предлогом, чтобы сбежать из дома Пенни и Кева. У меня тряслись руки и ноги, когда я несла вонючку к нам на виллу. Может, это глупо и даже по-детски, но присутствие Пенни меня подавляет, выводит из себя.

Сейчас у меня ощущение, что я освободилась от нее и сбросила груз с плеч.

– Нужна помощь? – раздается голос позади. Поднимаю голову и рядом с коляской вижу высокого мужчину, полностью одетого в черное. – Похоже, вы сильно поранились.

Глаз его не видно за очками, но он очень худой и такой бледный, будто никогда не был на солнце.

– Все хорошо. Обойдусь пластырем.

Слизываю кровь, у нее привкус меди. Наблюдаю, как незнакомец кивает, снова и снова. Смотрит пристально. Затем театрально, не вынимая рук из карманов, разворачивается на каблуках и удаляется в сторону поселка. Выглядит парень нелепо, но весьма эксцентрично. Самодовольной манерой держаться он напоминает иллюзиониста.

– Мама, лодка, – снова произносит Коко. Она показывает на пляж, где в полуденном солнце поблескивают белые яхты.

У меня до сих пор продолжает течь кровь, придется и правда купить пластырь.

– Да, лодка, – улыбаюсь я Коко и снова сажусь на велосипед.

Мы с дочуркой едем по дороге, волосы растрепались, губы потрескались на ветру, и мне хочется, чтобы мы с Коко остались здесь одни. Леви по большей части ведет себя точь-в‑точь как отец: равнодушный и отстраненный, погруженный в мир сенсорных технологий. Он почти не говорит и почти не слушает. Кажется, даже Скотт уже устал повторять, чтобы Леви оторвался от телефона.

Коко в том возрасте, когда она еще любит меня, стремится ко мне, нуждается во мне и полагается на меня. Телесные контакты у меня только с ней, крепкие объятия и нежные поцелуи. Оборачиваюсь к дочке и улыбаюсь. Она сидит тихо и держится за ремень безопасности. Моя крошка. Такая легкая, светловолосая, улыбчивая и беззаботная. И такая непохожая на Эдмунда. Он угрюмый и капризный, у него широкое лицо, по которому сразу можно понять, как он будет выглядеть, когда вырастет, будто он появился на свет уже стариком. Никогда не улыбнется. Никогда не порадуется. Вечно хнычет и скулит. Интересно, Пенни жалеет, что усыновила его?

* * *

Залив заполняется, катера теснятся, некоторые швартуются чуть ли не вплотную. Над водой разносится громкая музыка, которая сопровождается радостными голосами и хлопками вылетающих пробок. В выходные здесь царит атмосфера праздника. Ее праздника. Люди всегда устраивали вечеринки на острове. Поверьте, я знаю. Но у меня нет желания что‑то отмечать, я даже находиться здесь не хочу.

Зато у меня есть огромное желание улизнуть в бар, подальше от всех, заказать Коко фри, а себе коктейль с джином. Стоит ли? Будет Скотт волноваться или даже не заметит? Мне просто необходимо избавиться от гнетущей атмосферы. Коко липнет к Эдмунду, а Пенни с момента появления Бретта и Сэл вообще меня не замечает.

Направляюсь в центр поселка, где еще кипит жизнь, решаю купить пластырь и чего‑нибудь на ужин. Я по-прежнему стараюсь не встречаться взглядами с людьми, особенно с теми, кто здесь работает. Стараюсь не замечать, как мало изменился пейзаж. Те же цвета: оранжевый, золотисто-коричневый, белый и голубой. Те же звуки: смех и дребезжание велосипедного звонка. Разве можно ненавидеть такое прекрасное место?

Рядом с универмагом тусуются Леви и Рози. Девушка прислонилась к стене в вызывающей позе, выставив бедро, провоцируя моего невинного сына. Из-за спины у нее тянется дымок. Рози подносит сигарету к губам, а затем протягивает Леви. Но он мотает головой и отталкивает ее руку, отчего меня накрывает волна любви и гордости.

Он отказал ей. Она ему не нужна. Как не нужны наркотики и никотин. Закусываю нижнюю губу и заезжаю передним колесом в стойку для велосипедов. Мое пристрастие не отразилось на Леви. Это как брань: если родители сквернословят, дети не обязательно последуют их примеру. Никто не знает, что я курю. Это помогает унять дрожащие руки и лихорадочные мысли, наполняет тело сочащейся сквозь поры легкостью. А иначе я не была бы хорошей матерью. Некоторым мамам нужны пробежки, йога, медитация. Некоторым – зеленый чай. А мне – иногда покурить травку.

– Элоиза! – восклицает Рози.

Она щелчком выбрасывает окурок, втягивает дым и неспешно идет в мою сторону. Ее, кажется, нисколько не смутило, что я видела, как она курит, и у меня от гордости расправляются плечи. Ведь я посвящена в эту тайну, а Пенни – нет.

– Чем вы тут занимаетесь? – Я улыбаюсь, когда Леви отводит взгляд: он боится, что его застукали. – Нужно достать Коко из коляски.

Отстегиваю накидку, и Коко тянется к Леви, сжимая и разжимая пухлые кулачки. Солнце слепит ей глаза, и она жмурится.

– Мы собирались сходить на Лиман поплавать, – говорит Рози, пытаясь отстегнуть Коко.

Неприятно слышать это название, которое мимоходом слетает с ее губ. Лиман – это залив, где вода переливается разными цветами, почти как на Средиземноморье. При упоминании Лимана меня, как солдата с ПТСР, засасывает в воронку воспоминаний: я немного старше Рози, еду на Лиман, ныряю с головой и мечтаю уехать с острова, но знаю, что нельзя.

От волос девушки пахнет никотином, и Леви отходит подальше. Надо показать ему, что я не злюсь. Он не взял сигарету, и я горжусь им. В боковом кармане коляски пытаюсь найти двадцатидолларовую банкноту, и ворох стодолларовых бумажек выпадает на тротуар. Рози присаживается, чтобы помочь мне собрать их и засунуть обратно в карман.

Я даю двадцать долларов Леви и двадцать Рози:

– А потом можете взять в прокате сапборды.

Даже если мне неуютно на острове, Леви и Скотт не должны видеть мой страх.

Сын широко улыбается и чмокает меня в щеку:

– Спасибо, мам.

– Ух ты, Эл, обалденные часы. – Рози держит Коко на бедре и улыбается. Могу поспорить, малышка провоняет сигаретным дымом.

Повертев запястьем, поясняю:

– «Картье».

Вижу, как она удивленно поднимает брови. Рози под впечатлением от меня, от моих вещей, и, честно говоря, мне нравится, когда люди замечают эти часы. Первая моя крупная покупка на деньги, заработанные в социальных сетях.

Рози заходит мне за спину и без спроса проверяет ярлычок на плавках.

– У тебя классная фигура. Откуда такой купальник?

Каждый раз при встрече она ведет себя очень открыто. С наглой самоуверенностью и грубоватыми манерами, свойственными возрасту.

– Самый клевый бренд, – объявляет она. – Столько знаменитостей его носит.

Как ни странно, от ее комплиментов я закусываю губу. А когда она роняет:

– Вот бы моя мама была такой же классной, как твоя, Леви, – я готова разрыдаться и еле сдерживаюсь, чтобы не обнять ее.

Пенни, 17:00

Поселок гудит от туристов, которые собираются покинуть остров на пароме в пять тридцать. Одни закупаются пончиками с джемом в булочной, другие – сувенирами в универмаге; к загорелым лицам намертво приклеился хмурый взгляд. Туристы едут домой. Прощай, свобода идиллического отпуска; их снова ждут оковы городской рутины. Солнце клонится к закату, и я невольно пыжусь от гордости, оставив велосипед под смоковницей у залива Мортон и медленно проходя мимо отъезжающих. Я-то остаюсь.

– Простите.

Протискиваюсь между парочкой, спорящей, где их билеты, и замечаю Элоизу, которая прислоняет велосипед к стене булочной. Черт. Смотрю на часы. Магазин скоро закроется. Мне нужно успеть купить десерт, хотя бы кекс для Кева. Элоиза достает что‑то из сумки на багажнике и идет внутрь. Коко сидит в коляске, и, конечно, Элоиза оставляет девочку без присмотра. Жду минуту и иду следом.

Внутри прохладно, несмотря на летнюю жару. Холодок пробирает босые ступни и обгоревшие плечи. Владелец булочной Роб стоит за кассой и обслуживает очередь из туристов. Он поднимает глаза, видит меня и улыбается, показывая желтые от никотина зубы. Вот зараза. Не думала, что он все еще работает на острове. Давно его здесь не видела.

Никогда не забуду, как он раз пригласил меня и моего первого мужа к себе в дом, ветхую лачугу из рифленого железа и бледно-желтых досок, скорее заляпанных, чем покрашенных. На провисших балках болтались пенопластовые швартовные бочки. У стены притулились три изъеденных солью велосипеда. У нас тогда еще не было детей, мы с мужем выпивали в пабе, там и встретили Роба с упаковкой пива, а чуть позже остановились у входа в его дом. На кофейном столике тянулись шесть дорожек порошка, ровно отмеренные банковской картой. Помню, как отступила назад и потянула Грега за собой. Я всегда была против наркотиков, не хотела даже пробовать. Спустя несколько лет мы с Робом столкнулись снова, он расспрашивал о Рози и о моей прошлой жизни, еще до Кева. О таком обычно рассказывают только очень близким друзьям или членам семьи. Лучше бы Роба здесь не было. Лучше бы он не возвращался.

Вдруг понимаю, что накидка, которую я надела из-за жары, просвечивает насквозь. Липнет к бедрам и обтягивает грудь. Стараюсь не встречаться с Робом взглядом и надеюсь, что меня обслужит другой кассир.

Запах мускусных духов Элоизы шлейфом тянется по булочной, по нему я и определяю ее местоположение. Она наклонилась к холодильнику и изучает мороженое. К хлебному отделу я прохожу мимо нее на цыпочках, надеясь, что она не глянет в мою сторону. Притворяюсь, что читаю ценники, а сама одним глазом слежу за ней, но она слишком поглощена выбором лакомства для Коко или для Леви.

Я быстро вываливаю на прилавок буханку ржаного хлеба и булочки для хот-догов, мне уже не до десерта. За пирожными пришлось бы снова пройти мимо Элоизы. Слишком рискованно. Дети могут поесть конфет. Или фруктовый салат. Или дам им по паре штук печенья. А кекс для Кева куплю завтра. Роб обслуживает последних покупателей, молодую пару, и цокает языком, когда видит меня. Никотин окрасил его пальцы в горчичный цвет.

– Ты смотри, какие люди! – начинает он, точно волокита из кабака. – Мисс Пенни, давно не виделись. – Он бросает взгляд на булочки для хот-догов и быстро улыбается. – Какими судьбами? Семейный отпуск? Романтические выходные?

– День рождения мужа. Ему сорок.

Роб хмурится.

– У тебя новый мужик?

Не хочу объяснять, что я тринадцать лет как развелась и уже одиннадцать лет замужем за Кевом.

– Да.

– Передай мои поздравления. – Роб чуть улыбается и кладет покупки в пакет. – Он хоть врубается, как ему повезло?

Но я уже не слушаю Роба: за мной в очередь встала Элоиза. Я чувствую насыщенный запах ее духов, похожий на ладан. Сразу двое людей, с которыми я не хочу общаться. Прикладываю карточку к аппарату и выбегаю, опустив голову.

Пенни, 17:31

Сэл уходит вздремнуть перед ужином, и на балконе теперь уж точно только взрослые. Забавно наблюдать за жизнью женщины без детей: дневной сон, маникюр-педикюр, никакой ответственности. Помню, и я была такой. Но почувствовала себя счастливой только после рождения Рози.

В отсутствие Сэл мужчины наконец расслабились. При ней они как кобели рядом с сучкой, а без нее успокаиваются, вновь принимаются жевать и болтать. Сейчас Бретт, Скотт и Кев тихо обсуждают преимущества покупки дома.

Теперь мне хорошо и спокойно, я прислушиваюсь к монотонному разговору, и последние лучики солнца греют мне ноги. Рука то и дело тянется к животу. Мне не нужно вино, я и так пьяна от счастья, лежу себе на балконе, ступни на коленях у Кева, лицо прикрыто соломенной шляпой, из-под которой я иногда поглядываю в туманную голубую даль.

Энергичные голоса изнутри дома нарушают царящую на балконе атмосферу легкости.

Через секунду я уже сижу, приподняв шляпу за край, и всматриваюсь в комнату за окном. Рози, Леви и Элоиза со шлемами в руках топают по полу, подходят к комоду и сваливают в кучу ключи от велосипедных замков. Рози улыбается, в кои‑то веки улыбается. Она смотрит Элоизе в рот, будто только что нашла лучшую подругу. Смеется и трогает Элоизу за плечо, а я стискиваю зубы.

– Приходи иногда понянчиться с Коко, – слышу я слова Элоизы. – У нас возле бассейна есть домик, там можно даже поспать.

В зубах у меня застрял кусочек горькой оливки. Выковыриваю его языком и пережевываю, пока эта женщина налаживает отношения с моей дочерью.

Ладно, пора готовить напитки к вечеру. Пусть они все возвращаются на свои виллы. Кое с кем из гостей мы собирались выпить уже сегодня: с коллегами Кева, с несколькими мамочками из нашего клуба. Но почему бы не встретиться в пабе? Живая музыка, неугомонные дети, горячая картошка, пьяные друзья.

– Давай поужинаем в пабе, – говорю я мужу, надеясь, что Скотт поймет намек: пора уходить. Не хочу ее больше видеть у себя в доме. Не хочу слышать, как они весело болтают с Рози.

Кев кивает:

– Пен, я за.

– А разве мы не здесь будем есть? – удивляется Бретт.

Щеки у него раскраснелись и блестят. Я обожаю брата. Его легко порадовать, легко любить. У мамы с папой Бретт был любимчиком. Он как большой ребенок, от которого никто и не ждет взрослых поступков.

– Куда проще принять гостей в пабе, как считаешь? – обращаюсь к нему.

В детстве они с папой неделями жили на Роттнесте, пока мы с мамой торчали дома, позволяя мальчикам отдохнуть. Я заметила, как брат рассказывает об острове Сэл. Авторитетно, гордо, с чувством собственничества.

Скотт приподнимается, допивая пиво.

– Да, нужно проследить, чтобы дети были готовы.

Элоиза выходит на балкон. По крайней мере, теперь она прикрыта: прозрачный кусок ткани висит на ее костлявой фигуре. Даже не буду смотреть на нее. Хорошо хоть, соломенная шляпа позволяет сделать вид, что я случайно не заметила Элоизу.

Бретт встает и пристраивает бутылку с пивом на столике рядом с сыром, который уже начал подсыхать.

– Паб – хорошая идея. Сэл там никогда не была.

– Не была в пабе? – подтрунивает Кев. – Не пускают по возрасту?

Бретт шутливо толкает его в плечо:

– Завидуешь?

Муж притягивает меня за волосы, как за поводья, и целует прямо в губы. Запах пива ударяет мне в нос, а Кев обращается к Бретту:

– Ну уж нет, дружище. Я ведь захомутал твою сестру.

Бретт изображает, что его тошнит, а я бросаю взгляд на Элоизу: она смотрит прямо на Скотта с тем неловким напряжением, прочитать которое легче легкого. Оно красноречиво говорит: «Ты меня никогда так не целуешь».

* * *

Я женщина, у которой есть всё сразу. Многие считают, что нельзя уравновесить карьеру, жизнь, заботу о детях, о муже, о себе, секс, спорт и правильное питание. Но они не видели, как это получается у меня. Я прикрепляю листочки с расписанием на холодильник и на дверь офиса. Я женщина-блокнот, женщина-список, женщина-напоминалка, женщина-органайзер, женщина-сортировщик. Если вы не знаете, где лежат длинные белые носки, то они в верхнем ящике комода. Кокосового молока всегда три упаковки, и как только одна уходит на тайский карри, я тут же заказываю новую. У нас никогда не заканчивается туалетная бумага. Вот такая я женщина.

Офисные рубашки накрахмалены, школьная форма вычищена. У меня есть коробки для обуви, шкаф для верхней одежды гостей и любой чай, какой только существует на свете. Вы не застанете меня врасплох, да и никто не застанет: едва гость захочет латте на миндальном молоке, я уже взбиваю миндальную пенку. Этим я и славлюсь. И горжусь. У меня на груди нет бейджа, но все и так понимают, кто перед ними. Я, конечно, делаю вид, будто не слышу, но мне приятно, когда люди за спиной рассуждают: «Это Пенни, та самая Пенни, которая всё умеет? Понятия не имею, как у нее получается».

А она просто берет и делает. Да и как женщина, а тем более мать может чего‑то не уметь? Меня реально раздражает, когда мамочка в школьной группе жалуется, что у нее не получается соус бешамель для лазаньи. Да еще называет его «белый соус». Приходится поправлять.

Мамаши в наши дни совершенно беспомощные и бестолковые, они не знают, как заплести французскую косу, пришить пуговицу, нанести средство от вшей или сделать мужу достойный минет. Они считают, что тут нужны особые обстоятельства вроде дня рождения или годовщины свадьбы. Радуй его через день, и он будет смотреть на тебя с желанием, а во время мастурбации обойдется без порно и без воспоминаний о декольте секретарши.

Женщина, которая всё делает правильно, и получает всё. Это урок номер один. Я выучила его давным-давно и намереваюсь продолжать в том же духе. Вот почему я не люблю Элоизу. Она только изображает правильную женщину. Жульничает на каждом шагу.

Элоиза, 18:20

В пабе полно отдыхающих, и Пенни снова держится на расстоянии, болтая с группкой женщин в одинаковых платьях-матросках и парусиновых туфлях, с одинаковой красной помадой на губах. У нас с Пенни так постоянно. Безопасная дистанция. Короткий разговор. Разные компании для общения. И люди, много людей, за которыми можно спрятаться. Я никогда не была в этом пабе. В тот раз я еще не подходила по возрасту и тусовалась на другой стороне острова, где вечеринки длились всю ночь, а простыни никогда не были чистыми.

Во внутреннем дворике паба висят тусклые лампы, в их свете все кажутся загорелыми. Белый пляж, дымка над морем, катера у берега развернуты как попало, а значит, нет ни ветра, ни течения, которые натягивали бы их швартовые канаты. Идеальная ночь, но паранойя по-прежнему не отпускает. Сегодня вечером я сделала столько снимков, что память телефона почти заполнена. Скотт такой красивый в белой рубашке, воротник расстегнут, и на груди видны завитки. Он принял душ, побрызгался одеколоном, прошелся расческой по густым волосам, а теперь смеется над шутками Бретта. Сегодня он ни разу не напомнил, что я сама согласилась приехать на остров, и я ему благодарна.

Очень велик соблазн взять его за руку под столом. Пристально смотрю на мужа и провожу кончиком языка по губам. Он как приз, который я никогда не получу. Вроде мой, но лишь на расстоянии.

Я оглядываю женщин вокруг нас, и каждая из них стреляет голодными глазами в сторону моего мужа. Как и мне раньше, им интересно, каков он. Как целуется. Как трахается.

Делаю глубокий вдох и плавно опускаю руку по бедру под стол, теперь она касается шорт Скотта. И этого достаточно. Близости его тела достаточно, чтобы сердце начало тяжело биться. Одна секунда, две секунды, три. Я уже готова положить руку ему на бедро, но тут он приглашает Сэл сесть рядом, отодвигается, освобождая ей место, и плюхается задницей прямо мне на кисть, отчего я громко вскрикиваю.

– Что? – хмурится муж.

– Ты сел мне на руку.

– Расслабься, – ухмыляется он и продолжает свой разговор.

Я до боли прикусываю язык. Если Скотту нужно, чтобы я расслабилась, значит, придется найти то, что меня расслабит.

Когда Кев с пивом подходит к столу и подмигивает мне, пальцем подзываю его. Он именно тот, кто поможет ослабить нервное напряжение. Спокойный, беззаботный, милый Кев, при виде которого люди улыбаются. Он обходит вокруг стола и смотрит на меня с интересом и любопытством. Снова облизываю верхнюю губу. Запускаю руку в сумочку и на ладошке показываю плотно забитый косяк. Киваю в сторону дюн. Он хохочет, запрокинув голову, а я встаю и ухожу подальше от мужа, от всех этих людей, подальше от Пенни с ее вечеринкой.

Дюны похожи на мягкие шелковые простыни. Я сбрасываю сандалии и погружаю пальцы в еще теплый песок. Оглядываюсь и вижу Кева. Он идет за мной.

* * *

Ходят слухи о трагедии, случившейся с Пенни. Еще до Кева и Эдмунда. Тогда она была замужем то ли за банкиром, то ли за бандитом, не помню. Но произошел какой‑то инцидент, в котором участвовала Рози. Видимо, даже Рози вынуждена хранить тайну. Это в духе Пенни: она не любит распространяться о себе.

Кто знает, была ли вообще трагедия. Интересно, если спросить Кева, он ответит? Раньше я пробовала узнать у Скотта об отношениях Кева и Пенни, но он пробурчал что‑то невразумительное и пожал плечами. К тому же сложно обсуждать чужие отношения, любовь и брак, когда собственные летят к чертям.

Думаю, слухи распространяют специально, чтобы запятнать репутацию Пенни, а то слишком уж она безупречная. Никто не любит выскочек. Всем приятно найти трещинку в идеальной вазе. Полить грязью счастливого человека. Для людей невыносимо совершенство Пенни. Потому что мы такими никогда не будем.

Элоиза, 18:45

Мы уже поговорили о его дне рождения, о детях, о работе, но меня интересует то, что делает их счастливыми. Передаю косяк, ерзаю на пятой точке и пытаюсь зубами вытащить острую травинку, которая воткнулась в ладонь. Мне хочется знать, давно ли длится их счастье. Или это просто ширма, спектакль? Нет, вряд ли. Существуют же пары, которые по-настоящему довольны жизнью.

– Нам лучше вернуться, – говорит Кев, выдыхая дым в темное небо. Он передает мне толстый бумажный кокон, я затягиваюсь и погружаюсь в спокойствие и туман. Все замечательно, я раскуриваю косяк с мужем Пенни, а она не знает. Ветер разносит детский смех. Песок струится меж пальцев ног, бриз поглаживает бедра. Теперь мне нравится это место, этот остров, эта ночь.

– Подожди, – говорю я. – Давай докурим.

Он смотрит на сигарету. От нее идет дымок.

– А знаешь, ты плохая.

Звучит не обидно, скорее виновато. Он еще раз затягивается, и ему нравится, хотя, видимо, не должно.

– Что скажет Пенни, если узнает?

Он смеется, а потом, поперхнувшись дымом, кашляет.

– Скорее всего, не станет возражать. У меня все‑таки день рождения.

– Вы, кажется, счастливы вместе. – Собственный голос кажется чужим, фальшивым.

Кев смотрит на ямку, которую проковырял в песке большим пальцем, и несколько раз кивает:

– Так и есть.

– Как? – Облизываю губы в ожидании сокровенных знаний.

Кев хмурится, видимо сообразив, насколько личные вопросы я задаю:

– Что «как»?

– Как она делает тебя счастливым?

Смешок.

– Даже не знаю, о чем ты.

Он действительно не знает. Потому что счастливые люди не задаются такими вопросами. Они просто счастливы.

– Вы ссоритесь?

– Да вроде нет.

Я ожидала не такого ответа. Скорее чего‑то в духе «иногда», «раз в месяц, когда у нее эти дни», «все ругаются».

Я сильно затягиваюсь, бумага потрескивает и вспыхивает красным.

– А как у вас со Скотти? – спрашивает он и смотрит на меня.

Не люблю, когда на меня смотрят. Вспоминаются времена, когда мама приводила меня к психотерапевту и сажала напротив него. Если меня тщательно изучают, анализируют, пытаются направлять, тревога только усиливается. Я делаю глубокую затяжку. Легкие наполняются плотным дымом, но голова остается светлой.

– Мы в заднице, – признаюсь я, пожимая плечами.

Не верится, что я это сказала. Так и начинаются интрижки. Женщина делится семейными проблемами, мужчина утешает: поглаживает плечи, запускает пальцы в волосы, придвигается ближе; так из боли рождается связь. Но мне не нужна связь с Кевом. Не нужны его привязанность и внимание. Мне нужен Скотт. Я даже не осознаю, что у меня текут слезы. Боже, я обкурилась.

– Он меня ненавидит.

– Эл, да ладно тебе. Зачем ты так говоришь? Это неправда.

И происходит то, чего я и опасалась. Кев подается ко мне и обнимает, а я чувствую себя голодным младенцем, который умирает без еды.

И руки Кева утоляют мой голод. Их тяжесть, теплота, волоски, покалывающие мне кожу. Шепот в ухе: «Тише, тише». Я позволяю Кеву обнимать меня, пока догорает окурок. Представляю, что это Скотт и что он любит меня, как раньше.

Пенни, 19:00

Посасываю горький апельсин и взглядом провожаю Кева до столика с мужчинами.

Он думает, я не заметила. Но я видела, как он пришел со стороны дюн, как вытряхивал песок из сандалий, прежде чем вернуться к своей компании. Глаза красные и счастливые. Но не из-за алкоголя или общения. Готова поспорить, если всмотреться в дюны, я разгляжу ее светлые волосы, похожие на пучок травы посреди песка. Ее нет рядом ни со Скоттом, ни с подпевалой Джули, с которой Элоизе удалось найти общий язык сегодня вечером. Коко в летнем платьице и в грязном вонючем подгузнике бегает по пляжу сама по себе. Я приглядывала за ней и за Эдмундом, который махал голубой лопаткой, закапываясь в песок. Потом к нашей компании присоединились остальные дети, и она стала похожа на группу продленки, в которой всего один воспитатель. Я.

Я сижу с подругами, у нас на столе креветки, сливочный соус и кувшины с коктейлем «Апероль спритц». Встаю и уверенно направляюсь к Кеву. С силой сжимаю его плечо.

Он поворачивается ко мне и расплывается в улыбке, от него исходит незнакомый земляной, мускусный запах.

– Веселишься? – спрашиваю я.

– Конечно.

– Пойдем со мной. – Я улыбаюсь и тяну его за полу рубашки.

Выхожу из паба, Кев идет следом, мы останавливаемся под эвкалиптами. Он упирает руки в бедра и то ли хмурится, то ли улыбается.

– В чем дело? – интересуется муж.

Я вижу, как он нервничает, и мне это нравится. Нервозность означает, что он мной очень дорожит.

– Где Элоиза?

Он сопит, как всегда делает, если не хочет отвечать, опасаясь моей реакции. И вдруг начинает смеяться, хоть и пытается сдерживаться, как подросток перед классом, а я, точно учитель, складываю руки на груди и вопросительно смотрю на него.

– Мы просто вместе выкурили косяк, – выпаливает Кев. – Только не злись.

– Почему я должна злиться? – Хотя меня злит, что он мог про меня такое подумать.

– Я знаю, ты ее не переносишь.

– Неправда.

– Мы всего лишь пару раз пыхнули. Здесь, среди твоих друзей, она явно чувствует себя чужой.

– Что ты имеешь в виду?

Он снова смеется и медленно показывает на компанию моих подруг за столиком: струящиеся платья разных цветов, кувшины с аперолем и устрицы, блестящие, как взмокшие вульвы. От смеха мужа лицо у меня вспыхивает. Он смеется над ними, он смеется надо мной. Это оскорбление. Он выбрал общество Элоизы. Но не это меня сейчас расстраивает.

– Элоиза – самая безответственная мать, с какой я только сталкивалась. Она принимает наркотики и бросает своего маленького ребенка без присмотра ковыряться в окурках.

– Успокойся…

– Иди к черту, не собираюсь я успокаиваться.

Да уже и не могу. Чуть ли не пар из ушей идет. Понятия не имею, как мне собраться и вернуться за стол веселой и счастливой, чего от меня и ждут.

Я отворачиваюсь от Кева, который меня очень разочаровал, и обхожу вокруг дерева, отковыривая кусочки коры.

Такому браку, как у нас, люди обычно завидуют. Завидуют всей нашей семье в целом.

В воскресенье утром – блинчики и газеты в постель. Во вторник ночью – романтика. За Эдмундом присматривают родители Кева, Джорджия и Уильям, а мы вольны жить и любить. Можем поужинать в местном итальянском ресторане, где подают огромные порции спагетти с чесночным соусом и вино шираз. Можем пойти на пляж, в кафе с черно-белыми зонтиками. Иногда мы повторяем наше первое свидание в старомодном винном баре, где флиртуем, соприкасаясь ногами под столом.

А в пятницу вечером – семейный просмотр фильмов с попкорном, шоколадом и вином.

Пока мы с Эдмундом раскладываем подушки и пледы, чтобы валяться втроем, Кев, изредка вместе с Рози, делает попкорн. Каждый раз, когда дочка присоединяется к нам, в это верится с трудом, но в такие редкие случаи я стараюсь сделать побольше фотографий, чтобы напомнить себе, как прекрасна наша семейная жизнь.

Дом на берегу моря – наш храм, убежище от людей и зданий, тихий уголок, где можно погрузиться в пейзаж и освободить разум. Но временами он становится публичным местом, пристанищем для ненасытных гостей, которые остаются у нас слишком долго и ожидают от нас слишком много. Французский сыр, «Моэт», дети, которых нужно накормить домашней пиццей. В нашем доме не хватает личного пространства, потому что мы пускаем туда слишком много чужаков. Малышня, подростки, коллеги, мамочки из школьных групп.

Только киновечера могут по-прежнему собрать нас вместе.

Мы с Кевом знаем, что эти встречи не только про кино. Мы семья, мы укрепляем узы, созданные после потери, которую я с трудом перенесла и которая угрожает самой сути этого слова – семья.

Эдмунд появился в нашем доме, чтобы сделать меня лучше. Чтобы высушить слезы, пролитые мной, исцелить синяки и раны, что я получила. Он вписался в нашу семью три года назад как кусочек пазла, встал рядом со своей новой старшей сестрой, с которой они ели попкорн и смотрели мультики. Он как щенок, новая машина или запланированный отпуск. Символ, что дает нам надежду на большие перспективы и заполняет собой зияющую дыру. А поскольку он еще слишком мал и не понимает этого, мне легче оправдать себя и справиться с чувством вины. Я вроде как и не совсем лгунья.

Но Рози смотрит на брата по-другому. Она видит в нем угрозу.

Для меня же Эдмунд – исцеляющий бальзам.

При необходимости людьми можно и попользоваться в своих целях.

Элоиза, 19:28

Пенни и ее курицы порхают вокруг стола, глотают шампанское, как перевозбужденные подростки, упиваясь свободой, которую якобы дает это место. У мужчин в пабе свой уголок, там пиво из бочонков хлещет пинтами, собутыльники хлопают друг друга по плечам, смеются басом над чисто мужскими шутками и налаживают связи.

Я под кайфом, и мне нужно поправить макияж.

Сонная Коко сидит на коленях у Скотта и сосет большой палец. Перед ней тарелка с картошкой фри. Время от времени она выхватывает кусочек из кучки и кладет в рот. Дочка счастлива, довольна, и ее абсолютно не беспокоит, где я. А я понятия не имею, где Леви: скорее всего, сидит в наушниках с телефоном и смотрит ролики на ютьюбе. Вероятно, нужно его поискать. Но сначала макияж. Уверена, тушь у меня потекла.

Я рассматриваю выгоревшие волосы и бронзовые тела, потные и пропитанные атмосферой паба. Здесь светится гирлянда, играет легкая фоновая музыка и соленый запах моря смешивается с запахом солярки. Краем глаза я замечаю мужчину, который днем предложил мне помощь, когда я поранилась, и разговаривал с Эдмундом на пляже. Пенни слишком занята, чтобы обратить на него внимание. Наплевать. Я расслабленная и сонная, почти как Коко. А еще у меня абсолютно нет сил. Очень сложно притворяться, что вписываешься в компанию, и при этом чувствовать неотрывные чужие взгляды. Да еще Кев позволил мне показать собственную уязвимость.

Я сглатываю, во рту привкус травы. Нужно найти мятную жвачку или чего‑нибудь выпить, пока никто не учуял запах. Иду вдоль стены к туалету, оттуда выходит мама с дочками, стряхивая капли с рук; подмечаю, что центральная кабинка занята. Внутри кто‑то шуршит пакетом. Затем скребущие звуки: проводят ребром пластика по крышке унитаза. Постукивают. Резко втягивают носом воздух, после чего следует долгий выдох. Довольно нагло, ведь две маленькие девочки только что пи́сали в соседней кабинке.

В зеркале вижу свои обгоревшие плечи и размазанную под глазами тушь. Брызгаю на лицо холодной водой и пальцами стираю черные потеки. Я в ужасном состоянии. Но, по крайней мере, не похожа на себя прежнюю. Те, кто был на острове двадцать лет назад, не узна́ют меня. «Сейчас я блондинка, и грудь у меня стала больше», – мысленно твержу я. Пью воду из горсти и вытираю лицо бумажным полотенцем.

А теперь заберу Коко домой, точнее, на виллу. Мы можем спать с ней на второй двуспальной кровати. Пожалуй, не стоило брать детскую кроватку: ночью Коко все равно втискивается между мной и Скоттом. Из-за ее пухленького тельца секс и даже любые прикосновения сошли на нет, без всякого шанса на воскрешение. Большинство мамочек используют детей как возможность избежать интима с мужьями. А я так хочу Скотта, что занялась бы с ним сексом даже рядом с Коко.

Бросаю взгляд на кабинку. Там продолжают фыркать и шмыгать носом. Вот черт, кто же это? Теперь мне даже интересно, кто оттуда выйдет. Как будто мы связаны с этой незнакомкой: обе застряли на райском острове, обе в туалете, подальше от прочих отдыхающих, и обе под кайфом. Копаясь в сумке, ищу помаду и консилер, но тут открывается дверь и из кабинки выходит Рози.

Дочь Пенни.

Пенни, 19:32

С меня хватит, устала от вечеринки, паба и детей Элоизы, я им не мамочка. Хочу вернуться на виллу, принять душ и заварить чай. Люди уже разговаривают невнятно, напитки льются мимо, на тарелках только корки от пиццы, пустые устричные раковины и размокшие чипсы. Роб, владелец булочной, ставит велосипед у входа. Наверняка заметит меня и захочет к нам присоединиться. Прячусь за колонной и жду, пока он пройдет мимо и смешается с толпой. Не желаю, чтобы Роб завел дружбу с Кевом, а потом расспрашивал его про наши отношения и про детей. В предыдущие наши посещения острова Роб, к счастью, не работал здесь, поэтому не мог прицепиться к нам, освоиться в нашей компании и начать сплетничать о былых временах. Я давно его не видела и решила, что он уехал с острова навсегда. Но теперь Роб здесь, и он знает о бывшем муже, о прошлом, о моей травме, в тайну которой посвящены только мы с Рози.

В любом случае сейчас самое время уйти. Мы обещали Рози встретить ее в половине восьмого. Завтра предстоит долгий день, на праздник к Кеву приедут остальные гости. Эдмунд играет с другими детьми, они лазают по деревьям прямо у входа. Сын, должно быть, тоже устал.

Я смотрю на часы, целую на прощание подруг и вытаскиваю Кева из-за стола. У него все еще красные глаза, и он еле ворочает языком. Слишком обкурен. Безответственный, как подросток. Его вид меня раздражает, и, думаю, муж это понимает. Он подходит ко мне сзади и поглаживает по шее в надежде искупить вину. И он добьется своего. Я его прощу. Но по-прежнему не понимаю, как он мог пойти с этой женщиной.

Мы встречаемся взглядом со Скоттом, на коленях у него сидит Коко и сосет грязный сморщенный палец. Бедному парню приходится справляться самому, пока женушка курит травку в дюнах. Так и подмывает наябедничать, но тогда пришлось бы втянуть Кева. Если она еще раз вытворит что‑то подобное, Скотт узнает первым. Он много значит для Элоизы. Но с его стороны взаимности недостает. Вряд ли Элоиза захочет, чтобы Скотт еще больше осуждал ее.

Коко липкая и чумазая, ее не мешало бы помыть. Мне хочется взять ее и поставить под душ. Возможно, так и нужно сделать. Возможно, я так и сделаю. Да, сделаю.

– Давай я ее заберу, – предлагаю Скотту. – Ты посиди здесь еще, а я помою Коко и переодену их с Эдмундом в пижамы.

– Ты не обязана, – улыбается он. – Элоиза заберет ее домой.

Он красив как Супермен. Не мой тип. Но она ему тоже не подходит. Я бы все‑таки лучше смотрелась рядом с ним. Скотт оглядывается в поисках пропавшей жены.

– Я видела, как она уходила, довольно давно. – Беру Коко с его колен и пристраиваю пухлое потное тельце себе на бедро. – Можно посадить Коко в седло перед Эдмундом. У тебя есть ключи от виллы?

Скотт засовывает руку в карман и вытаскивает ключ.

– Ты просто суперженщина, ты в курсе?

– Наши дети слишком маленькие и слишком устали. Им нужны душ и сон. Так поступила бы любая мать на моем месте.

Любая, кроме матери Коко. Скотт часто-часто хлопает ресницами, и меня распирает от гордости за то, что я готова забрать его дочку и позаботиться о ней. Люди знают, что я всегда помогу, за это меня и любят. К тому же так удобнее скрывать правду, скрывать, какая я мать на самом деле. Это знает только Рози. И больше никто не должен догадаться.

* * *

Что происходит, если долго подавляешь воспоминания? Они все равно просачиваются наружу, словно подсвечивая тебя изнутри. Можешь с ног до головы намазаться косметикой, автозагаром, блестками, можешь даже сделать пластику, но рано или поздно воспоминания вылезают на всеобщее обозрение.

Они могут быть такими ужасными, что разум пытается скорректировать их форму, размер, цвет. Можно пригасить воспоминания, размазать, добавить клоуна, чтобы стало немного веселее. Можно изменить время и место, пусть все происходит где и когда угодно, только не в жаркую летнюю ночь в доме, где открыты все двери, приглашая комаров на пир. Можно поменять напиток в стакане: вместо джина – апельсиновый сок, а то и чай с мятой, лишь бы чуть уменьшить вину. Можно придумать множество других причин, обстоятельств, участников.

Слава богу, разум способен защититься от себя самого. Слава богу, я могу спрятаться от большинства своих воспоминаний.

Элоиза, 19:33

Глаза у Рози широко распахнуты, она что‑то мямлит в свое оправдание. Копается в сумке, пытаясь отвлечь меня, поскольку понимает, что ее поймали.

Я не знаю, какую роль выбрать: обеспокоенного родителя или молодую, современную маму. Внутри еще осталось теплое чувство после утренних комплиментов Рози. Впервые за долгое время мной восхищались. Я чувствую признательность и не хочу быть к ней слишком суровой.

– Не знала, что здесь кто‑то есть, – хихикает Рози и снова шмыгает носом.

Я пожимаю плечами.

– Классное платье. – Она трогает легкую золотистую ткань, и меня снова накрывает трепет. Так бывает, когда идешь в узкой юбке и на тебя обращает внимание продавец из палатки. Или когда на твою новую прическу оглядываются в ресторане. Или когда мамочки в школе говорят, как молодо ты выглядишь. Комплимент Рози словно возвращает меня в туалет в старшей школе: я снова подросток, и меня наконец приняли в круг избранных.

– Спасибо.

– Оно ведь дизайнерское? Видела такое в соцсети на супермодели.

Киваю. Я отдала две тысячи долларов за то, что выглядит на две десятки.

– Какая же ты модная, Элоиза.

Отвлекающий маневр. В юности я вела себя так же, когда меня ловили. Ее похвала мне приятна, даже очень. Но у меня есть и чувство ответственности. Увидев, как Леви выходит из кабинки и шмыгает воспаленным от наркотиков носом, я пришла бы в ярость.

– Рози, я знаю, чем ты здесь занималась.

Она смотрит на меня и смеется звонко и задорно. Вытирает покрасневшие ноздри.

– Может, тоже хочешь?

Я отшатываюсь.

– Что?!

– Слыхала, как Кев сказал, что ты та еще тусовщица.

– Он так сказал?

Девушка улыбается и надувает пузырь из жвачки.

– Сказал, ты прикольная.

– Мило с его стороны, но не уверена, что это правда.

Она оборачивается на унитаз, крышка опущена.

– Обещаю, Леви не узнает.

Мне не нравится, что она упоминает моего сына. Девочка всегда была взрослее своих ровесников, умела ввести в заблуждение, тут она в мать. Но Рози всего семнадцать. Она слишком юная для такого. Слишком юная, чтобы разговаривать со мной на равных, а тем более искушать. Но я не отвожу взгляда от кабинки.

– Не обязательно сейчас, но если все‑таки захочешь, то у меня есть. – Она открывает затертую коричневую сумку и показывает два пакетика с белым порошком.

Не знаю уж почему, но меня до жути манит ее предложение. Рози нашла мою слабость. Травка только разбудила во мне чувствительность и неуверенность. Может, от белого порошка поднимется настроение, появится спонтанность, я смогу веселиться наравне с другими и наслаждаться вечером. Или даже стану королевой вечеринки, гостьей, которой все рады. Скотт посмотрит на меня по-другому, увидит, что я могу быть привлекательной и уверенной в себе, совсем как Пенни.

Я уже почти готова согласиться, но тут Рози, опрокидывая все мои аргументы, добавляет:

– Леви я и не собиралась предлагать.

Со вздохом ловлю ее взгляд в зеркале:

– Надеюсь, что нет. Рози, он еще ребенок и ничего такого не знает.

Если я возьму пакетик у Рози и это выплывет наружу, Леви возненавидит меня, а Пенни наверняка потребует меня арестовать за покупку наркотиков у ее дочери.

Я стараюсь не обращать внимания на пристальный взгляд девушки и делаю вид, что ищу помаду в сумке. Затем входит женщина, Рози захлопывает сумку и вешает ее на плечо.

Это одна из разряженных подружек Пенни, она смотрит на меня с осторожностью, извиняется и проскальзывает в кабинку, где на крышке унитаза еще остались следы кокаина.

Мне хочется сорвать сумку с плеча Рози и убежать куда подальше. Но Рози просто уходит. А я остаюсь и наношу новый слой помады на дрожащие губы.

Пенни, 19:58

Я звоню дочери, но вызов переключается на голосовую почту, звучит приветственное сообщение Рози, на фоне которого орут и беснуются подростки. Мне нужно сходить на виллу Скотта и Элоизы, чтобы помыть Коко, поэтому я прошу Кева продолжать звонить, пока дочь не возьмет трубку.

Свет на вилле выключен, но входная дверь открыта. Должно быть, они отправили сына домой одного. Леви сидит в гостиной, уткнувшись в телефон, и держит на коленях тарелку с чипсами; фоном по телевизору идет шоу «Сбежать в деревню». Спрашиваю, где Рози, но он пожимает плечами и говорит, что понятия не имеет. Леви – единственный юноша на острове, и я думала, что он будет бегать за Рози, как собачонка, однако мальчик быстро потерял интерес. Или она потеряла интерес к новой игрушке.

Моя дочь довольно разумна для своего возраста, ведь ей пришлось пройти через такое, в чем даже мне тяжело признаться. Рози из тех, кто тусуется с девочками постарше и без стеснения разговаривает с учителями. Она совсем не похожа на обычных неуклюжих и робких подростков. Недавно я наткнулась у нашего дома на парня, с которым дочь начала встречаться. Он сидел в машине за рулем, поздоровался со мной сквозь зубы и даже не представился, а Рози попросила, чтобы он скорее уезжал. На нем были солнечные очки и капюшон, выглядел он гораздо старше моей дочери. Меня раздражало, что я не могу посмотреть ему в глаза; с другой стороны, мои он тоже видеть не мог: я возвращалась с пробежки и не стала снимать очки. За темными линзами я, прищурясь, оценивала его полноприводную тачку с тонированными окнами. Показуха. Ему, наверное, ближе к тридцати, если только это не машина родителей. Спросила у Рози, как его зовут, но она сказала не лезть не в свое дело. Когда я пригрозила, что больше не разрешу ей встречаться с этим парнем, она пообещала привести его на ужин после поездки на остров.

Одна мамочка из школы уверяет, что только к лучшему, если у девочки-подростка есть парень, он хотя бы отвлечет ее от опасных глупостей: наркотиков, тусовок и поездок в машине с пьяными друзьями.

Не то чтобы я особо волновалась, почему Рози еще не вернулась, все‑таки на острове безопасно, но меня это реально бесит. Она ведь знала, что мы должны встретиться в семь тридцать, и такое откровенное пренебрежение правилами приводит меня к мысли, что связь между нами окончательно прервалась. Я не чувствую к дочери тепла. Просто не могу, как ни больно признавать. Уверена, она ощущает мою холодность, но сейчас лучше отбросить эмоции. Мне ведь нужно помыть детей.

Леви даже не интересуется, где родители; может, все в его возрасте такие. Отстраненные. Хмурые. Дерзкие. Но потом я понимаю, что обманываю себя: Рози всегда была такой. С тех самых пор, как…

Я действительно винила ее. И временами задумывалась, не пора ли обсудить с психотерапевтом леденящий душу ужас оттого, что я смотрела на дочь и видела убийцу. Но потом навалилось столько дел: у Эдмунда тренировка после школы, Кеву нужно погладить рубашки, раз в месяц у нас дома проходят собрания книжного клуба.

Теперь я занята даже больше обычного. Моя ладонь скользит по животу, я улыбаюсь, а из ванной доносится приятный запах персикового шампуня.

Коко играет в душевой, визжит и хохочет, когда пузырьки, кружась, исчезают в сливе. Скорее бы завернуть ее в полотенце, а потом надеть на чистое скользкое тельце свежую пижамку.

В спальне Элоизы и Скотта нахожу упаковку с подгузниками, достаю один, утыкаюсь в него носом и закрываю глаза.

Это было так давно. Тринадцать лет – слишком долго. В горле комок.

Беру флакон с детской присыпкой, встряхиваю его и высыпаю на ладонь немного порошка, вдыхаю молочный младенческий запах. Подступают слезы. Бутылочка Коко – надеюсь, из безопасного пластика и простерилизованная – торчит из бокового кармана сумки. Пожалуй, покормлю малышку в кровати и немного полежу с ней, пусть наестся и уснет. Думаю, Кеву не составит труда уложить Эдмунда, пока я тут занимаюсь маленькой девочкой.

Ей нужна такая мать, как я. Которая подогреет молоко, наденет мягкие носочки и погладит по голове перед сном. Мне кажется, ей хорошо рядом со мной.

– Леви, ты ужинал? – спрашиваю я, заглядывая в гостиную. Для Коко я уже приготовила пижаму, расческу и зубную щетку, но Леви тоже нужно внимание. Бедный ребенок.

– Не-а. Я еще раньше съел мясной пирог. И у меня есть это. – Он запихивает в рот целую горсть чипсов.

– Но ты же голоден? У нас через дорогу есть замороженная пицца. Хочешь, я разогрею для тебя кусочек?

Он отрывает взгляд от телефона и кивает:

– Хорошо. Спасибо.

Я улыбаюсь:

– Не за что.

Вернувшись в спальню, я изучаю их личные вещи. Многое можно узнать о человеке по его багажу – ведь люди берут с собой то, что считают ценным. Даже по сумке с вещами Коко можно сложить представление об Элоизе. Бамбуковыми щетками и экологичными салфетками она пытается создать образ идеальной матери. Ее посты в соцсетях строятся вокруг концепта «Матери за чистую Землю», как будто только борцы за экологию могут стать замечательными матерями. А те, что разрешают детям смотреть телевизор и время от времени есть рыбные палочки, не могут.

Со стороны, глядя на фотографии в приглушенно-бежевых тонах, легко поверить, что Элоиза – замечательная мама. Вот у нее на коленях сидит голенькая Коко и перебирает янтарные слингобусы, свисающие на загорелый животик. Коко в белом сарафанчике бежит по высокой траве. Вот коврик для пикника, на нем ваза с ромашками, полезные овощи и фрукты и, конечно же, сэндвичи из цельнозернового хлеба. Элоизе пишут комментарии, ставят лайки, присылают рекламные продукты. Но все, что она делает, – ложь. Попав к ней на виллу, я только убеждаюсь в этом.

У ее сына-подростка явно зависимость от интернета, на ужин он поедает чипсы, а голодную, уставшую малышку так и не положили спать; одежда в чемоданах не сложена, а напихана кое‑как, расческа и зарядка для телефона лежат между носками и панамками. Элоиза не сильно‑то отличается от Перл – безразличная и безответственная. Ее жизнь хаотична и похожа на вот эти чемоданы, в которых я копаюсь. Как же приятно уличить другого во лжи.

Элоиза, 20:15

Где Коко? За столиком у Скотта ее нет. Шумные курицы в своих разноцветных шелковых одеяниях теперь уже перемешались с мужчинами, но что‑то не видно их предводительницы. Пенни исчезла. Нет и Кева. На столах бочонки с пивом и коктейли, украшенные вишенкой.

За воротами Рози разговаривает по телефону, прогуливаясь в тени агониса. Я обхожу столик и трогаю Скотта за плечо:

– Где дети?

Сначала он удивленно моргает, а потом со всей силы хлопает стаканом по столу.

– Ну что, хорошо покурили с Кевом?

Он говорит холодно, жестко и прямо, подчеркивая безразличие ко мне. Это больно, но я давно уже пытаюсь не обращать внимания на эту боль, равно как и на обрывки воспоминаний о нашем прошлом. Европейские каникулы до неожиданного появления Леви. Секс на пляже под зонтиками и восходящей луной. Мы были полностью поглощены друг другом, соединены пальцами в волосах и языком между губ. Я сглатываю ком.

– Скотт, где Коко?

– Принимает славную теплую ванну. А потом ее уложат спать.

Я хмурюсь и переступаю с ноги на ногу. Какая‑то глупость. Леви? Леви пришел и забрал ее? Я молчу, а муж смотрит на меня стеклянными, пьяными глазами.

– Пенни отвезла ее на виллу… вместо тебя.

Меня накрывает волна ошеломляющей дикой ярости, от которой сводит мышцы в ногах. Хочется примчаться на виллу и надавать Пенни пощечин. Хочется пнуть Скотта в живот. Это жестоко и необоснованно, но я знаю, в чем причина моего гнева. Он тлел во мне давно, а теперь разгорелся с такой силой, что его сложно игнорировать. Скотт считает, что Пенни лучше меня. Ну еще бы.

– Почему она вдруг забрала Коко? – Я вопросительно наклоняю голову. – Странная женщина. И очень странный поступок.

– Она просто хотела помочь.

– И что ты ей сказал? «Конечно, забирай»?

Муж смотрит с удивлением:

– А почему нет?

– Почему ты не нашел меня?

– Где? – Он повышает голос: – Где ты шлялась? Тебе плевать на детей. Их мамаши вечно нет.

Тут мы понимаем, что все за столом нас слушают. Поэтому я говорю еще громче:

– А от их папаши ни фига нет толку.

Разворачиваюсь на каблуках, глаза щиплет, картинка плывет. Я направляюсь к Рози в тень цветущих агонисов, глубже в темноту. Зову ее и вижу, как силуэт девушки делает несколько шагов вперед. Прошу пакетик того вещества и отдаю все деньги, что есть у меня в кошельке, запихивая бумажки ей в жадные руки.

Элоиза, 20:20

Еду на велосипеде по темной дороге, с правой стороны открывается вид на океан. Оглядываю качающиеся на темной воде катера; отражения их освещенных окошек горошинами рассыпаются по черной поверхности моря. Огни города мигают в двадцати километрах, напоминая, как далеко от цивилизации мы забрались. Уютные виллы, где люди на кухнях готовят чай или кофе. С тех пор, как я была здесь в последний раз, кажется, прошла целая жизнь. Играет радио, кто‑то увлечен беседой во дворике. Я качу мимо всего этого. Платье постоянно трется о цепь и пачкает ногу смазкой.

Но мне плевать.

Ведь Пенни сейчас с моим ребенком на моей вилле пытается показать свое превосходство.

Соблазнительный пакетик от Рози я спрятала подальше в сумку. Решила пока не принимать, хотя очень расстроена из-за нашей ссоры со Скоттом, из-за того, что нас слышали люди и что он назвал меня вечно отсутствующей мамашей. Хочу втянуть весь порошок в себя, чтобы очистить мозг, бросить всё и уйти. Хочу забрать с собой детей. Хочу Скотта. Я сама не знаю, чего хочу. Ветер размазывает слезы мне по щекам.

Вот я возле своей виллы, подъезжаю к воротам и соскакиваю на дорожку. Направляюсь к дому, и позади меня с грохотом падает велосипед – я забыла поставить его на подножку.

Но мне снова плевать.

Ногой распахиваю ворота и вхожу в незапертую дверь. Гостиная пуста, на диване тарелка с чипсами, все подушки в крошках. Но воздух наполнен ароматами пенки для купания и детской присыпки, так что Скотт сказал правду. Она помыла мою малышку. Но где они сейчас? В спальне их нет, хотя на кровати расправлено полотенце – настолько мокрое, что постельное белье пропиталось влагой. Качаю головой, сгребаю полотенце и несу в ванную, чтобы повесить. Скорее всего, они сейчас по дороге к ее дому.

Я прихожу в ярость. Оставив дверь открытой, широкими шагами направляюсь к вилле Пенни и Кева. Стучать я не собираюсь. Распахиваю дверь и вижу их всех. Коко сосет бутылочку у Пенни на руках, Кев баюкает Эдмунда, по телевизору идет детское кино. Леви сидит за столом с куском пиццы. Все поворачиваются ко мне и улыбаются. Как будто я ворвалась в их семейное гнездышко и нарушила идиллию.

– Что вы творите? – спрашиваю я.

Коко продолжает сидеть на коленях у Пенни, играть ее кудряшками и пить молоко. Я выхожу из себя.

– Пенни, что ты творишь? – Фраза получается грубой и агрессивной, но я ничего не могу с собой поделать.

– Рада, что ты наконец вернулась домой, – улыбается Пенни.

Но в глазах у нее нет и тени улыбки. Она распекает, стыдит, воспитывает меня, как первоклашку:

– Детям пора было спать. И Коко в первую очередь.

– Я сама знаю, что нужно моей дочери, – обрываю я Пенни.

Кев удивленно таращится на меня, словно я перешла черту. Может, и перешла, но Пенни так меня шпыняет, что я и впрямь чувствую вину. Ненавижу себя за эту реакцию.

– Эл, все хорошо? – хмурится Кев и встает.

– Нормально. Леви, пойдем. Коко, пожалуйста, иди к мамочке.

Не могу смотреть на Пенни. Не хочу видеть ее осуждающий взгляд. Благодаря мне в комнате и так повисло неловкое молчание. Леви убирает за собой тарелку, как хороший мальчик, которого просто втянули в чужие дрязги. По телевизору играет глупая песенка про цирк, Эдмунд сидит тихо, как прилежный школьник, с чистыми, идеально причесанными волосами. Здесь, на острове, никто не моет детей. Это закон. На время поездки отпрыски превращаются в дикарей, а родители вместе с простынями привозят домой горку песка и кусочки водорослей. Дети тут не выглядят как Эдмунд. Никто от них этого и не ждет.

– Коко, – повторяю я.

Малышка смотрит на меня, и Пенни помогает ей встать на ноги.

– Они вымыты и накормлены…

– Не понимаю, Пенни, с чего тебе в голову пришла такая идея.

Она корчит рожу и смеется.

– Я серьезно, – настаиваю я.

Сердце у меня колотится. Вот всегда так, если приходится вступать в конфликт. Ненавижу ссориться и скандалить. Но сейчас я по-настоящему злюсь на Скотта, я как оголенный нерв.

– С чего ты решила, что Коко нужно помыть? Тебе не кажется это странным?

– Странным? – произносит она с недоумением, будто странная здесь я. – Мы все равно шли домой. – Притворная улыбка. – Решила вам помочь, чтобы вы со Скотти могли подольше насладиться друг другом. – Она смотрит на Кева, и тот пожимает плечами:

– Эл, нет ничего странного. Пен просто пыталась помочь.

– Она вечно пытается помочь.

Пенни упирает руки в бока и пристально смотрит на меня.

– Не думала, что это плохо.

– Это…

Я чувствую себя глупо и не знаю, что сказать. Ведь нет, не плохо. Даже замечательно. Люди должны помогать друг другу, и я тоже должна. Теперь в глазах Кева я выгляжу эгоисткой. Сумасшедшей, которая ворвалась в дом и обвинила их в похищении детей.

– Это мило, – говорю я натянуто и улыбаюсь, горло сжимает стыд. – Простите. Я устала, а еще испугалась, когда не увидела Коко со Скоттом.

Пенни разводит руками и слегка улыбается, Кев приобнимает ее за плечи.

– Тебя можно понять, – утешает он. – Но мы просто хотели выручить вас со Скотти.

Коко тянет ко мне ладошки, и я беру ее на руки. От волос исходит сильный запах детской присыпки. Целую дочку в теплую щеку.

– Знаю. Простите. Я слишком эмоционально отреагировала. – Больше мне нечего добавить. Я вот-вот расплачусь и не хочу рыдать при них. – Леви, что нужно сказать Пенни и Кеву?

Эдмунд вообще не обращает на нас внимания, он сосет фруктовый лед и не отрывает глаз от телевизора. Леви благодарит и бредет к выходу.

– Не за что, дорогой. – Теперь Пенни улыбается по-настоящему. – Мне было приятно.

От ее слов у меня по телу пробегает дрожь. Совершенно очевидный выпад в мою сторону, пассивно-агрессивный, но Кев ничего не замечает. Я раздавлена. Выхожу в заднюю дверь, Леви тащится за мной, и я отчетливо слышу, как у меня за спиной Пенни произносит: «Бедная женщина». Но стоит мне обернуться, они уже обсуждают режим дня Эдмунда, и уверенности у меня нет, нет возможности придраться. Однако моя темная сторона готовится отомстить, сыграть в хитроумную игру Пенни и победить.

Пусть она страдает. Пусть сдастся. Пусть почувствует то же, что и я.

Пенни, 22:15

У всех здешних отдыхающих есть свои островные традиции. Некоторые ходят семьями рыбачить на залив Салмон. На завтрак тут едят вкуснейшие пончики с джемом из местной пекарни. По вечерам дети, сидя на краю пирса, наблюдают за рыболовными судами и за дельфинами в свете ярких прожекторов. Некоторые бегают по острову с фонариками и играют в прятки. По утрам одни жарят яичницу на плохоньком гриле, другие берут на себя заботу о кофе. Все эти мелочи превращают пребывание на острове в ритуал, а не просто в период жизни или воспоминание. Как и ежегодные церемонии в Рождество, на острове традиции не менее важны, и ожиданий от них не меньше.

И среди этих ожиданий, традиций, ритуалов – секс с Кевом на пляже Лимана.

Дети спят, Рози получила взбучку за позднее возвращение, я продезинфицировала все кухонные поверхности и загрузила посудомойку, которая теперь постанывает в темноте, а мы с Кевом ускользаем с виллы, тихонечко закрываем дверь и садимся на велосипеды, распаленные и взбудораженные столь непозволительным поведением. Сейчас я понимаю Рози. Я снова подросток. Вечер был насыщенным, у нас слипаются глаза, конечности плохо слушаются, но я лишь сильнее давлю на педали. Еду за мужем по пустой дороге мимо темных вилл, и только огоньки материка мигают в ночи. Лодки спят, остров отдыхает от приема гостей. Завтра он проснется и снова будет встречать туристов солнечными пляжами и живописными пейзажами, которые так и хочется фотографировать. Предстанет во всей своей красе. Навсегда проникнет в воспоминания тех, кому повезет здесь побывать.

Кев впереди, мы не разговариваем, просто едем.

Соленый воздух наполнен животной страстью, которая толкает нас все быстрее и быстрее вверх на холм, потом вниз, вверх на следующий и снова вниз. Мы достигаем вершины последнего холма, дыхание каждого из нас, тяжелое и частое, сливается в одно; вот и Лиман.

Наши тела похожи на этот пляж: изломанная линия скал, гладкий песок и наплывающие друг на друга волны. Я прислоняю велосипед к сосне и дотрагиваюсь пальцами до тонкой коры, тут Кев берет меня за волосы и наматывает их на кулак. Его губы целуют меня в шею, а грудь прижимается к спине. И волны бьются о берег одна за другой.

По небу, как капли краски, разбрызганы звезды, находиться сейчас рядом с океаном жутковато, но волнующе и романтично. Мы занимаемся любовью на пляже, погружаясь пальцами в песок, потом в дюнах, где я опускаюсь на четвереньки. Волны накатывают и накатывают. Мне нравится смотреть на них, когда я кончаю. Нравится кричать среди дюн, зная, что только волны услышат, как мне хорошо. Это помогает Кеву достичь оргазма.

Он держит меня за бедра и притягивает ближе к себе, я открываю глаза и теперь вижу всё четко. Клянусь, у подножия холма кто‑то прячется за большой сосной. Вот дерьмо. Сколько он уже здесь, сколько видел и слышал? Быстро отталкиваю Кева и одергиваю платье.

– Там кто‑то есть, – шепчу я и собираюсь встать.

– Где?

– Внизу, у сосен. Я видела, как он спрятался за дерево.

Но там уже никого нет. Тусклый уличный фонарь освещает велосипедную стойку и мусорный бак, морской ветер шелестит пакетом.

Кроме того, тени простираются до пляжа и пропадают в скалах. Кев застегивает шорты и слегка шлепает меня по заднице.

– Ничего не вижу.

Не отвожу взгляда от сосны; я‑то знаю, что видела.

– Он, наверное, следит за нами.

– Да ладно тебе. – Кев притягивает меня и целует в лоб. – И даже если так, уверен, ты потрясла его своим выступлением.

Мы прыгаем на велосипеды, катимся с холма и хихикаем, как подростки. Обычно после секса я расслабляюсь, но сейчас, даже несмотря на смех, мне тревожно. Не хочется ни спать, ни обниматься с Кевом. За нами наблюдали. Может, и сейчас наблюдают? Сбросив скорость, я оборачиваюсь и пристально оглядываю вершину холма. Ничего. Никого. Наше место, наша традиция, наш секс испорчены. Но Кев кричит, чтобы я догоняла.

* * *

Мы возвращаемся по дорожке вдоль пляжа и заходим в сонный дом, мечтая лечь в постель и прижаться друг к другу. Иду проверить детей. Рози похрапывает, волосы у нее еще мокрые после бассейна. В душной комнате пахнет хлоркой. По крайней мере, дочка провела это время с родителями Кева. Даже если и опоздала, она была под присмотром, скорее всего, поглощала безалкогольные коктейли и жареных кальмаров.

Иногда я стою над кроватью, смотрю на Рози и пытаюсь угадать, что ей снится. Иногда тянусь, желая погладить ее по голове и боясь прикоснуться. А иногда спешно покидаю комнату, чтобы она не услышала, как я плачу. Только мы с ней знаем всё о нашем прошлом.

Кев по-быстрому принимает душ, а я толстым слоем намазываю крем и втираю до тех пор, пока не буду уверена, что завтра утром лицо разгладится. Вид из нашей спальни открывается на океан, я распахиваю окно и впитываю в себя музыку пляжа: шум прибоя и крики дерущихся чаек. Утром те же чайки разбудят нас, топая по жестяной крыше. На соснах поднимут крик вороны. С залива понесется гул моторок, спешащих доставить газеты и свежую выпечку. Прибудет паром, его гудок раскатится по острову. В разных уголках затренькают велосипедные звонки. Наши выходные начнутся по-настоящему.

По дороге с пляжа я бросила взгляд на их виллу. Сквозь закрытые занавески слегка мерцал голубой свет экрана. Кто‑то из них не спал. Скорее всего, Элоиза размышляла о своем глупом и сумбурном поведении сегодня вечером, когда она ворвалась в наш дом. Очевидно, почувствовала угрозу в том, что я позаботилась о ее детях. Ну, может, хоть теперь поймет, насколько она бесполезная мать.

Кев выключает свет и еще мокрый ныряет в постель. После душа он побрызгался одеколоном, и, когда муж сгребает меня в охапку, я чувствую пряный аромат.

– И все‑таки она странная, – шепчу я Кеву. – Такая сдержанная, а тут вдруг вышла из себя. Не знала, что она так может. Когда говоришь с ней, она кажется такой спокойной.

– Думаю, она просто обкурилась.

Я усмехаюсь:

– И взбесилась.

– Не-а, просто обкурилась.

Он рассказывает мне, как в дюнах она разнюнилась из-за отношений со Скоттом. Меня разбирает смех, он щекочет изнутри. У меня есть любовь, есть Кев. А эта новость свежа и прекрасна, как соленый бриз, врывающийся в открытое окно. Элоиза демонстрирует миру свою идеальную жизнь, но теперь‑то я знаю правду: ее брак – подделка.

Мы лежим в тишине. Наверное, Кев задремал. А я бы еще пообсуждала Элоизу. Раньше я никогда не поднимала эту тему. Не хотела показывать, что мне не все равно. Ведь мне все равно. Но я ненавижу ложь, а Элоиза на самом деле вовсе не такая заботливая мать, как думают ее подписчики. Вовсе не идеальная жена. И вовсе не такая, какой ее видит Рози. Моя дочь ведется на гламурный образ и на количество подписчиков, которым Элоиза, возможно, приплачивает. Если бы мы когда‑нибудь поменялись местами и детьми, то вряд ли у Рози была бы чистая отглаженная одежда и какао по утрам в постель. Как только Кев начинает храпеть, я поворачиваюсь и беру телефон с тумбочки, захожу на страничку к Элоизе. Сегодня я впервые изучаю ее профиль по-настоящему. Шестьдесят тысяч подписчиков. Кто все эти люди? Прокручиваю ленту и внимательно рассматриваю фотографии фальшивой жизни. Вот Элоиза в саду, сажает тюльпаны, нацепив фартук. Коко в песочнице. Яблочный пирог, сто процентов купленный в магазине, лежит на клетчатом полотенце. Комментарии, восхваляющие ее прекрасную жизнь, в основном оставляют скучающие домохозяйки, живущие по соседству. Элоиза изо всех сил старается донести свой образ до поклонников, поэтому в ее постах мелькают слова «природа», «земля», «духовность», «материнство», «божественный», «благословенный», «благодарность» и «любовь». Но теперь я знаю правду. Она обманщица с разваливающимся браком, и мне бы хотелось подпортить ее чистенький образ.

Когда я ухожу с ее страницы, в моем профиле мигает уведомление. Я еще не размещала никаких постов с острова, но, нажав на уведомления, вижу целую кучу лайков от незнакомого пользователя. Hju_7856.

Оценено каждое фото, начиная с тех, что я выложила три года назад. Семьсот восемь фотографий. Я перехожу в свою ленту и прокручиваю ее вниз, возвращаясь к своему прошлому. Должно быть, у незнакомого почитателя ушла уйма времени. Кто этот человек? Смотрю его профиль, но там ничего нет. Ни аватара, ни постов, ни подписчиков. И в подписках у него только один человек. Я.

Элоиза, 23:58

К ночи волны от нежных поглаживаний берега перешли к мощным ударам, звук которых отдается в голове сверлящей болью. Беспокойство не дает мне уснуть, да и храп Скотта этому не способствует. Но дело не в волнах, что набирают силу под действием восточного ветра. Во время вечеринки в пабе вода была такой спокойной, что, казалось, по ее ровной поверхности можно пешком дойти до материка. Сейчас же она пенится и бьется о берег.

Я лежу рядом со Скоттом и Коко и не могу уснуть, но дело совсем не в море. И не в пухлой липкой ручке у меня на плече. И не в тяжелом дыхании Скотта.

Дело в ощущении надвигающейся беды. Надвигающейся на нас. На остров. На его гостей. В наш дом. Через дорогу. Вниз к пляжу. Она вытесняет счастье с этого клочка суши.

Убираю с себя руку Коко и осторожно, чтобы не разбудить, кладу на постель. Выбираюсь из кровати, подхожу к окну и стою перед ним голая, открытая порывам ветра. Все хорошо. Хотя…

Натянув рубашку Скотта, я решаю проверить Леви. Он спит на боку, спиной ко мне. Дыхание у него тяжелое, шумное и прерывистое. К пяткам у меня прилип песок, и я разношу его по комнате до самого окна, которое открываю, чтобы впустить свежесть. Воздух густой и удушливый. Мне хочется прохладной ночной тишины. Хочется чувствовать себя в безопасности.

Для одних этот остров – рай на земле, а для других – кошмар, именно поэтому я не хотела сюда приезжать.

Здесь всегда происходит что‑то плохое.

Суббота

Пенни, 6:17

На острове я начинаю каждое утро с пробежки. Козырек на голову, цинковую мазь на нос, волосы в конский хвост, чтобы отгонял мух, пока я бегаю. Завязываю шнурки, и тут во дворе виллы напротив появляется Элоиза, которая сжимает в ладонях чашку с горячим кофе; следом за ней плетется Коко. Пока я размышляю, помахать рукой в знак приветствия или, не поднимая головы, продолжить заниматься шнурками, с их участка раздается покашливание. Но я не подаю вида, вставляю наушники, надеваю очки, открываю ворота и направляюсь в противоположную сторону. Не очень‑то удобно, потому что я собиралась бежать в город мимо их виллы, но тогда пришлось бы здороваться. Отгоняю муху от носа и, чувствуя на себе взгляд Элоизы, припускаю вверх по холму; икры горят, навстречу едет девочка на велосипеде.

На вершине сворачиваю с боковой дорожки в тень сосен и включаю музыку погромче. Нужно избавиться от этих дурацких мыслей о Перл, то и дело всплывающих в голове. Пользователь, который оценивал мои фото, вполне может оказаться ботом. Скорее всего, так и есть. Снова отгоняю муху от лица. Кем бы он ни был, я его заблокировала и не считаю необходимым рассказывать Кеву. Ничего же не случилось. Сообщения незнакомец не оставил, а Перл обязательно что‑нибудь написала бы. Дыхание сбивается, нужно его замедлить и выровнять. Я никак не могу унять волнение. Всему виной вчерашняя выходка Элоизы.

– Пенни, – зовет меня кто‑то сзади.

Это родители Кева, Джорджия и Уильям. Их появление очень некстати, теперь придется идти с ними. Они приехали позже остальных, и мы ждали их сегодня на завтрак. Машу им и останавливаюсь, прогоняя очередную муху, решившую ко мне прицепиться.

– Как устроились? – спрашиваю я.

Пока они подойдут ко мне, есть минутка перевести дыхание. Уильям одет как игрок в гольф или яхтсмен, смотря кто вам больше нравится. Пастельные тона: оттенки персикового, лимонного и бледно-голубого, других цветов в его одежде я никогда не видела. Мокасины и белая шляпа. Наряд для загородного клуба. Джорджия подходит ко мне и обнимает, от нее пахнет кофе и духами «Шанель», и мне внезапно становится стыдно за собственный внешний вид. Надеюсь, от меня хоть не воняет.

– Очень милый номер. – Джорджия улыбается и прикрывает рукой глаза от солнца. Даже сейчас, в шесть утра, она одета так, будто направляется на ужин. Идеальная укладка, помада и золотое украшение на шее. – У нас окна выходят на океан.

– Большего и не пожелаешь.

Мы медленно спускаемся с холма друг за другом.

Отчасти из-за них я и вышла за Кева, хотя никому об этом не рассказываю. У меня замечательные родители, всегда готовые прийти на помощь, но Клиффорды – это совсем другой уровень отношений. Мне нужны близкие родственники, а не такие, к которым приезжаешь раз в месяц и пьешь чай перед телевизором. Клиффорды буквально олицетворяют собой понятие «традиционная семья». Рождественские ужины у них в саду на террасе рядом с прозрачной водой бассейна. Дни матери с изысканным чаем и слоеным тортом, куда приглашаются владелицы оздоровительных клиник со всей округи. Джорджия полностью посвящает себя семье, воскресным обедам, праздникам у них на винограднике, куда мы обязательно приглашены в полном составе. Уильям с удовольствием учит Эдмунда ходить под парусом, играть в гольф и в карты. Свекор со свекровью – очень рассудительные люди с достатком выше среднего, которые замечательно вписались в мою жизнь, как каждый год вписывается в мой дом подаренная ими антикварная мебель.

– Мы собираемся позавтракать, – говорит Уильям. Одна рука у него в кармане, другой он подбрасывает камень.

Джорджия раскрывает зонт, и я ей благодарна за укрытие от солнца.

– Мы забронировали столик в ресторане на пляже, с видом на маяк, – сообщает она.

– Как там вчера Рози? – интересуюсь у них. – Хорошо себя вела?

– Не вылезала из бассейна, – ворчит Уильям.

– А я‑то думала, куда она делась.

Джорджия слегка толкает мужа локтем.

– Она же подросток.

– Даже там сидела с телефоном, – добавляет он.

– Придет она на завтрак? – обращается ко мне Джорджия, и хотя я не вижу ее глаз за очками, уверена: она хмурится. Я понимаю это по неуверенности в ее голосе.

Рози не вписывается в семью, к тому же она не родная внучка Клиффордов, сколько бы они ни старались показать обратное. Она, со своей стороны, даже не пытается соответствовать. Когда мы на завтраках у Клиффордов лакомимся грейпфрутом с сахаром или пирожными с заварным кремом, когда на празднованиях юбилеев танцуем под джазовую музыку, Рози предпочитает есть обычный хлеб с пастой «Веджимайт» [5] и торчать в телефоне или сидит на краешке танцпола, закинув ноги на белый стул, и потягивает колу, сжимая банку в руке с облупившимся красным лаком на ногтях. Я понимаю, что чувствует Джорджия. Потому что чувствую то же самое.

– Она придет.

– А ее молодой человек? Он тоже здесь?

Щеки у меня вспыхивают. Хорошо хоть, после бега они и так красные: Джорджия не поймет, насколько мне стыдно.

– А откуда вы про него знаете? – говорю я со смехом, пытаясь скрыть неловкость.

– Кеван сказал, – сдержанно поясняет Джорджия.

Мы обходим группку детей, рисующих мелом чудовищ.

Не верится, что Кев рассказал родителям о парне Рози. Интересно, о чем именно он упомянул. О роскошном авто? О «здрасьте» сквозь зубы? О грубом поведении? Или о том, что этот нахал даже из машины не вышел, а мы до сих пор не знаем его имени?

– Его здесь нет. Они только начали встречаться.

Я стискиваю зубы, когда Уильям говорит:

– Кев сказал, парень намного старше нее.

Мне бы очень хотелось, чтобы они были настоящими бабушкой и дедушкой для Рози. Но то, что исходит от них сейчас, не похоже на любовь и заботу, скорее на досаду, как будто ничего другого они от Рози и не ожидали: взрослый парень, которого нам официально даже не представили. Я начинаю раздражаться, потому что понимаю их чувства. Дочь вечно разочаровывает меня, а теперь она разочаровала еще и тех, кого я постоянно пытаюсь впечатлить. Но поведение Рози – отражение моего ужасного прошлого, о котором Клиффорды не знают. Каждый раз, виня дочь, я виню и себя. Постоянно. Итак, есть только один способ исправить ситуацию.

– У меня для вас чудесные новости, не могу дождаться вечера, когда их расскажу.

Поведение Рози уходит на второй план, как и страшное прошлое. Не дам ей разрушить наше будущее. Я проделала слишком сложный путь.

Элоиза, 7:11

После травки мне всегда хочется есть, поэтому вчера вечером, когда дети уснули, я пробралась на кухню и нашла в холодильнике сырную нарезку и оливки. Слопала полкружочка бри со злаковым печеньем. Потом бутерброд с ветчиной, да еще прихватила три печеньки с собой в кровать. Коко громко сопела рядом, а я листала фотографии в профиле Пенни, пытаясь понять, чем она живет. Но потом желудок скрутило, во рту стало кисло, и меня стошнило, едва я успела добежать до туалета: так обычно и бывает, когда я покурю травки и объемся. Слава богу, Скотт не слышал. И слава богу, Леви крепко спал.

Скотт отправился кататься на серфе с Кевом. Не видела, как он уходил. Скорее всего, муж не будет со мной разговаривать до конца поездки. Мы с Коко во дворе, она ест кашу. Леви снова пошел за мясным пирогом, а я сижу в шезлонге и читаю журнал. Каждый раз, когда кто‑то проходит мимо, я невольно выглядываю из-за журнала в надежде поймать момент возвращения Пенни с пробежки. Этим утром она снова сделала вид, будто не замечает меня. А я до сих пор не могу выбросить из головы ее вчерашнюю выходку с Коко.

Может, по мнению Кева, я чересчур бурно отреагировала, да я и сама не горжусь своим поведением, но и с ее стороны это было слишком самоуверенно. Она ведь хотела меня выставить плохой, безразличной матерью. Скотт обвинил меня в том же. Кусаю ноготь на большом пальце и вздыхаю. Больно. И желудок болит. Я не безразличная.

Беру телефон, включаю камеру, ставлю зернистый фильтр и делаю штук десять кадров, как Коко ест кашу и болтает ногами. Сосны на заднем плане обрамляют девочку, как на рождественской открытке. Оранжевые виллы с синими прямоугольниками дверей создают атмосферу пляжного отдыха.

Я публикую фотографию Коко с хештегами «пляж», «песок», «семья». Убираю телефон и кладу журнал себе на грудь.

Возможно, неправильно создавать идеальную картинку счастливой семьи. Но люди то и дело пишут в комментариях, что мне повезло так выглядеть при наличии двух детей, один из которых уже подросток. Наша семья очень фотогенична. У нас светлые волосы и ровный загар. Сердце наполняется радостью, когда я читаю восторженные отзывы. Но потом вспоминаю правду: холодные простыни, кожа, к которой давно никто не прикасался, небритые ноги, ибо незачем.

И мне нужно перестать плакать. Нужно показать детям, что я счастлива. Нужно не обращать внимания на семейку, которая вчера вечером так уютно сидела на диване и смотрела фильм на вилле через дорогу.

Если в ближайшее время я не возьму себя в руки, то устрою Пенни что‑нибудь такое, о чем потом пожалею. Потому что только так я смогу повысить самооценку.

Элоиза, 8:01

Скотт вернулся. Гидрокостюм облегает его фигуру, как вторая кожа, Скотт расстегивает его до пояса, и мне так хочется пробежаться пальцами по груди и животу мужа, но вместо этого я еще крепче сжимаю чашку с кофе. Что он сделал бы, если бы я прикоснулась к нему, дотронулась до волос у него на груди?

– Я схожу прогуляться? – спрашиваю у него. Тело у меня разомлело от солнца.

Муж встряхивает волосами и наклоняется к Коко. Дочка идет к нему по-утиному, переваливаясь с ножки на ножку, и сосет леденец, который Леви принес из магазина. Скотт подхватывает малышку на руки, целует в шею и щекочет мокрыми волосами.

– Иди, – бормочет он мне, не отрываясь от шеи Коко.

На самом деле меня тянет поговорить про вчерашний вечер, спросить, почему он решил поругаться со мной в пабе, на глазах у друзей Пенни. Но не стоит портить выходные. Я же хочу, чтобы все наладилось.

Приглашаю Леви прогуляться со мной, но отец уже пообещал взять его на рыбалку. Мне нравится, что у Скотта с детьми особая связь. Но замечает ли сын, что между родителями связи нет совсем?

Неспешная прогулка в центр – именно то, что мне сейчас нужно, хотя я продолжаю поглядывать по сторонам. Никто на меня не смотрит? Никто меня не узнал? Встряхиваю головой, чтобы выбросить любые мысли. Просто иду, настроившись на конечную цель, и никому нет до меня дела. Но я все равно не буду сворачивать на окраины, где дома сколочены из досок и горячий воздух проникает в щели стен. Где люди спят на койках и всем слышно, у кого сегодня понос, а у кого секс. Совсем не хочется оживлять эти воспоминания.

Я вдыхаю ясный, свежий день. Солнце пощипывает плечи. Когда на мне не висит Коко или я в принципе не ощущаю ответственности за детей, на меня накатывает одиночество. Фактически сейчас я чувствую себя одинокой бо́льшую часть времени. Без Коко и без Леви я ничто, никто, человек без собственной личности. В чем мое предназначение? В чем цель существования? Не люблю такие вопросы. Я бы задала их себе молодой, когда для счастья мне было достаточно, чтобы посвистели вслед или похвалили сиськи.

Вот почему, встретив мать Кева, которая изучала витрины бутиков и, заметив меня, пригласила на кофе к ним в отель, я не смогла ей отказать. Болтовня поможет отвлечься, как и прочие мои бессмысленные занятия, когда я неделю подряд смотрю сериал, читаю новый роман Клаудии Уайлд, хожу за покупками или обновляю интерьер. Без подобных отвлекающих маневров людям приходится лицом к лицу сталкиваться с мыслями о том, кем они являются на самом деле и что в себе ненавидят. В отличие от остальных, я четко осознаю, зачем мне требуется переключать внимание.

Отстранение от самой себя – мой способ справиться с негативом. Я изобрела его, когда мы со Скоттом стали ругаться. До этого я изучала йогу, медитацию, общалась с женщинами, которые обсуждали наших внутренних демонов. Теперь существует две версии меня: Элоиза настоящая, с которой я уже давно не встречалась, и Элоиза идеальная.

Было бы интересно пожить жизнью Пенни недельку или хотя бы день, даже час. Каково это – быть ею? Когда муж смотрит на тебя, как Кев смотрит на Пенни.

– Ну, как дела у твоего красавца-мужа? – спрашивает Джорджия, пока мы идем к ресторану.

Она из тех женщин, что не ждут ответа. Любит смеяться и самозабвенно рассказывать разные истории.

– Знаешь, когда Кев и Скотт учились в университете, они обычно приходили к нам домой, приглашали своих друзей-медиков и устраивали турниры по пинг-понгу, пили пиво и вечно разливали его по всему домику у бассейна. – Она раскрывает зонтик от солнца.

– Могу себе представить, – смеюсь я.

– И твой очаровательный муж всегда предлагал оплатить химчистку. Хотя даже не любил эти игры.

– Скорее всего, он считал их несерьезными, – предполагаю я.

– Даже тогда, в двадцать лет, он уже был взрослым и ответственным.

Помню. На Скотта всегда можно было положиться. Еще подростком он приводил девушек домой к назначенному часу, это меня и привлекало. Скотт гарантировал порядок и безопасность, которых я так жаждала после дикой юности и бурной молодости. По словам женщин из студии йоги, он мне был дан как якорь, чтобы я остановилась.

Но Скотт не знает, чем я занималась раньше.

Накануне нашего знакомства я провела бессонную ночь из-за наркотиков, хотя даже не помнила, как их принимала. Истощенная отходняком, я сидела в кафе, а Скотт нечаянно пролил мне на сумочку капучино, после чего купил мне большой кофе и сахарное печенье в виде сердечка. Помню, как трясущимися руками держала стакан с кофе и пыталась согреться. А сладкое печенье оказалось лучшим лекарством.

Я никогда не рассказывала Скотту, где провела ту ночь и чем вообще зарабатывала на жизнь.

Пока мы болтали, я узнала, что он доктор, и соврала, что работаю учителем, но хочу сменить профессию. С самого первого свидания наши отношения были театром.

– Давай что‑нибудь закажем, – говорит Джорджия, после того как мы устраиваемся под зонтиком рядом с бассейном в отеле. – Сок со льдом?

– С удовольствием, спасибо.

Как бы я себя вела, будь я невесткой Джорджии? Иногда бывает весело притвориться кем‑то другим.

Но если Скотт – такой верный, такой надежный и такой положительный – когда‑нибудь узнает о моем прошлом, думаю, он не захочет меня даже видеть.

Пенни, 8:45

Они всегда выбирают столик ближе к бассейну: есть какой-никакой вид на воду, но при этом завывающий бриз не испортит прическу Джорджии. Рядом с бассейном они чувствуют себя на идеальном тропическом острове, а не на том, что Уильям обычно называет куском известняка, покрытым птичьим пометом. Джорджия частенько шлепает мужа, когда тот оскорбляет остров. Она, как и я, ребенок лодочника и ценит уникальность этого места. Но Уильям из Англии. Он не понимает до конца, что такое пляж, солнце и серфинг. Дайте ему в любой день парусную лодку на реке, и он будет счастлив. Вот почему они решили остановиться в отеле, а не сняли виллу. Благодаря компромиссам их брак столько лет остается успешным.

Когда мы проходим мимо паба, я сжимаю руку Кева, и мои каблучки стучат по дорожке из ракушек. Муж целует меня в макушку, впереди подпрыгивает Эдмунд, наряженный в белую льняную рубашку и бежевые шорты. Мы будто сошли со страниц каталога дорогого бренда; выделяется только Рози: она плетется сзади в ярко-желтом верхе от купальника и полосатых шортах, соленые мокрые волосы небрежно завязаны в пучок. Я просила ее переодеться. Просила не таскать с собой телефон. Но она никогда не слушается. Поэтому я рада, что она позади и не мелькает у меня перед глазами.

– Смотрите, Элоиза будет завтракать с нами! – Кев показывает в сторону ресторанной площадки, где рядом с моей свекровью и вправду сидит Элоиза.

Хмурюсь и откашливаюсь, потому что от беспокойства першит в горле. Какого черта она тут делает?

– Мама обожает Скотти, – добавляет Кев. – Здо́рово, что она пригласила Эл.

Ненавижу, когда он называет ее «Эл». Словно они всю жизнь были друзьями. Отпускаю руку мужа и прищурившись смотрю на Элоизу. Она нас еще не заметила. Постыдилась бы. Так и подмывает напомнить ей: «Милочка, ты не из нашей семьи. Кажется, ты заблудилась». Особенно после того вздора, что она несла вчера вечером.

Увидев Элоизу, Рози оживляется и бежит вверх по ступенькам, чтобы обнять ее. Элоиза кажется растерянной, но гладит мою дочь по голове и улыбается. Когда я вижу их вместе, зубы невольно сжимаются до боли в челюсти. Пока Рози расспрашивает Элоизу об одежде, о дорогущих беговых кроссовках и огромных золотых часах, Джорджия замечает нас и машет рукой.

– Здесь вроде уютно, – улыбаюсь я и сажусь рядом с Джорджией, напротив Элоизы, которая ерзает на стуле. Лицо у нее вытянулось и покраснело, но она старательно демонстрирует Рози циферблат наручных часов. Встряхиваю салфетку и кладу на колени, помогаю Эдмунду.

– Мы с Элоизой встретились в бутике, – с улыбкой сообщает Джорджия, поглаживая меня по руке. – Уже год прошел с тех пор, как мы все собирались. Вот бы Скотти к нам присоединился.

– Где твой муж? – перевожу взгляд на Элоизу, поправляя приборы.

– Он повел Коко и Леви на рыбалку, – говорит она и делает маленький глоток.

– Какой замечательный папа, – хмыкаю я.

– Что заказываем? – Кев хлопает отца по плечу. – Полный завтрак?

– Я хочу блинчиков, – сообщает нам Эдмунд, болтая ногами.

– Конечно, закажем. – Уильям треплет мальчика по щеке.

За столом царит дружественная семейная атмосфера, ведутся доброжелательные безопасные разговоры о вкусах: кому кофе, кому добавить бекон, кто какой коктейль предпочитает в это время суток, здесь ведь множество вариантов, от «Кровавой Мэри» до шампанского. Я то и дело поглядываю на Элоизу, которой явно неловко, она сидит тихо и потягивает сок через соломинку. Просто бесит. Что она здесь забыла? Неужели не чувствует себя идиоткой? Я бы чувствовала.

– Элоиза, ты останешься с нами до конца завтрака? – спрашиваю я, пока официант наливает мне газированную воду.

Она выходит из задумчивости и смотрит на Джорджию в надежде, что та поможет ей ответить. Судя по всему, они уже выпили по чашке кофе и перешли на сок. Сколько она еще собирается сидеть с нами и играть в счастливую семью?

– Эл, оставайся, – просит Рози.

Пытаюсь подавить смешок, но у меня не выходит.

– Нет, я, пожалуй, пойду, – говорит Элоиза.

Делаю глоток минералки и ощущаю, как пузырьки лопаются на языке. Скорее бы Элоиза ушла. Я не намерена терпеть вторжение в свою жизнь, мне не нравится, что она торчит здесь, пока я намазываю тост маслом и обсуждаю со своей семьей обустройство дома и плату за учебу Эдмунда. Эта женщина должна понять намек: «Иди уже отсюда».

Но когда Кев и Джорджия принимаются ее уговаривать, когда Элоиза кивает с улыбкой, а Рози хлопает в ладоши, я не выдерживаю и ухожу в туалет. Мне нужно подышать и успокоиться, но я только таращусь на себя в зеркало и встряхиваю головой. Еще раз и еще.

Когда я возвращаюсь, она заказывает фруктовый салат – типичная попытка выбрать здоровую пищу, если в ней не разбираешься. Элоизе приносят новую порцию сока, и я спрашиваю про детей. Она незаконно захватила место между Джорджией и Рози, сидит себе и ест, а у меня аж челюсть сводит. Рози фотографируется с ней и выкладывает фото, отметив Элоизу. Они вдвоем что‑то выбирают в онлайн-магазине, пока остальные пытаются общаться. Но мой взгляд постоянно возвращается к Рози. Она такая оживленная, переполненная восхищением, спрашивает совета у другой мамы, что ей купить для ухода за кожей. А меня не удостоила ни единым взглядом. Я слишком сильно ранила дочь, и теперь она меня наказывает.

Элоиза, 9:11

Эти люди понимают друг друга с полуслова, взаимодействуют как отлаженный механизм. Через стол тянутся руки, передают джем и круассаны, наливают сок. Они все в курсе, кто что любит, им даже не надо спрашивать. Джорджия знает, что Эдмунду нужно порезать блинчики, пока Пенни режет ему сосиски; Уильям знает, когда подлить шампанского, чтобы у Кева бокал всегда был полным. А Рози знает, что дедушке с бабушкой нужно добавить в стаканы воды, а сама пьет колу, которую ей заказала Джорджия. С кусочком лимона. Потому что Рози любит с лимоном.

Зависть гложет меня и вряд ли утихнет, пока я не уеду с острова. Я словно впала в ступор и онемела. Сама виновата, решила остаться с ними, хотя понимала, что будет плохо. Счастливая семья. Любящая семья. Семья на все времена. Я сама себе делаю больно, это длится годами, но сейчас я просто пыталась хоть чуть-чуть побыть на месте Пенни.

Мне не хватает воздуха, и я тяну сок через соломинку с таким напряжением, словно в конце будет долгожданный вдох. Фруктовый салат тонет в йогурте, но я слишком нервничаю и не могу попросить поменьше заправки, я вообще не могу ничего сказать. Как безмолвная муха, сижу на краешке мира Пенни, слушаю, смотрю и впитываю чужое счастье. Они говорят о празднике, почему решили устроить его днем: чтобы пенсионеры могли пойти отдыхать пораньше. Джорджия с Уильямом дружно смеются. Затем Клиффорды начинают обсуждать ремонт, а Рози фотографирует нас с ней.

– А что будет на кухне? – спрашивает Джорджия, нарезая розовую мякоть арбуза. Она кладет кусочек в рот с видом эксперта из кулинарного шоу. Неторопливо и с чувством собственного достоинства. Вот бы она была моей свекровью. – Думала, вы остановились на плитке в форме сот.

– Дело в цвете, – говорит Пенни, откидываясь назад и убирая за ухо прядь. – Кев любит мрамор. А мне нравятся кремовые оттенки.

– Кеван, разреши Пенни выбрать, – подмигивает Джорджия. – Ты сможешь обустроить летнюю кухню.

– Ладно, мам, спасибо, – улыбается Кев.

Они похожи на семьи из американских фильмов. На те, в которых сыновья учатся в медицинских университетах, а дочери выходят замуж за богатых и рожают белозубых детишек, которые на густой лужайке играют во фрисби со своей пушистой собакой. Я прячу руки под стол и тихонечко жую.

Если они уберут Рози из кадра, отправят, допустим, на пляж, то Пенни, Кев и чистенький Эдмунд представят картину идеальной семьи. Рози не похожа на них, и, могу поспорить, Пенни ненавидит ее за это. Я вытаскиваю кусочки фруктов из салата, отирая излишки йогурта о край тарелки. Я знаю то, чего Пенни не знает. Жую и сияю от радости, а Рози смотрит на меня и расплывется в улыбке. Дочка Пенни принимает наркотики, и воспоминание о вчерашней встрече в туалете совершенно меняет мое настроение. Внезапно жизнь становится ярче, и тяжесть в животе исчезает.

Элоиза, 14:45

Сияет жаркое солнце, раскрашивая поверхность воды в разные цвета, и все гости отмечают, что природа расстаралась для Пенни и Кева. Они много вложили в свой званый ужин. Именно так это и выглядит: не вечеринка, не встреча, не празднование сорокалетия – званый ужин в середине дня. Название, подходящее для подобных мероприятий. Я бы хотела сидеть рядом с Джорджией, чтобы она заботилась обо мне, как сегодня за завтраком. Мне неловко оттого, что я не знаю, куда податься – к мужу, который не замечает меня и разговаривает с другими мужчинами, или к сыну, который торчит в телефоне, лишь изредка отрывая взгляд от экрана, чтобы переброситься фразой с Рози.

Я просто сижу, пока остальные болтают, хихикают и чокаются. Залпом выпиваю первый бокал шампанского. Закусываю кусочком хлеба без масла. Залпом еще бокал. Запихиваю в себя два канапе с копченым лососем. Смотрю на часы. Няня, должно быть, кормит Коко полдником. Наблюдаю за парочками, которые прогуливаются по пляжу: шлепанцы в руках, полотенце накинуто на плечи. Идиллическая обстановка. Идиллический пейзаж. Кругом гребаная идиллия.

По набережной бродит парень в черном, которого я встречала раньше, он заглядывает внутрь ресторана и звонит по телефону. Его не привлекает вид океана, он пристально рассматривает нас, хотя за темными очками не видно глаз.

Делаю глоток. Еще один. Остается полбокала. Пока хватит. Мне сложно находиться в толпе и общаться с незнакомыми людьми. Не представляю, о чем с ними разговаривать. Мозг кажется пустым и бесполезным. Знаете куклу-блондинку Барби? Так вот, это я.

Фотографирую сервировку стола и размещаю в соцсети. Вот черт, парень в черном попал на снимок. Он маячит темной фигурой в отдалении. Надо бы удалить пост, но мне неохота, потому что я уже вставила хештеги: отдых, солнце, праздничный вайб. Я счастлива. В этом смысл поста. Я счастлива, а не испугана, не тревожусь, не пытаюсь разглядеть лицо управляющего – вдруг он меня вспомнит.

Рози встает из-за стола, подносит телефон к уху, и я слышу, как она говорит:

– Сейчас иду.

Намазываю маслом кусочек хлеба и передаю Леви, тот неаккуратно запихивает его в рот; надо бы сделать замечание, но мне не до того. Мое внимание приковано к Рози, которая выбежала на улицу и теперь вертит головой по сторонам, кого‑то высматривая. Из-за дерева выходит мужчина, руки у него плотно забиты татуировками, издали даже кажется, что он в рубашке. От неожиданности проглатываю кусок хлеба целиком. Он с трудом проходит в горло, и я одним глотком допиваю шампанское, чтобы протолкнуть мякиш. Рози обнимает парня, они страстно целуются, затем она отступает, убирает волосы с лица и смотрит на него, как обычно девочки смотрят на папу. Он явно не из отдыхающих. Черные джинсы в такой жаркий день. Голова у парня бритая, и по черепу тоже вьется татуировка. Я не вижу его глаз, не вижу, как он смотрит на Рози, но язык тела говорит сам за себя. От самоуверенной развязности, с какой он лапает девушку за задницу, мне становится худо. А когда он хватает Рози за руку и тянет за собой подальше от нас, я начинаю нервно ерзать в кресле.

Этот парень не внушает мне доверия. От таких одни неприятности, уж я‑то знаю.

Пенни, 15:03

Мы словно в эпизоде романтического фильма из тех, где главную роль играет Дайан Китон. Именно таким я задумывала праздник для Кева. Гости снова и снова говорят мне, что все божественно: и еда, и обстановка, и атмосфера. Обожаю слово «атмосфера». Именно ее я стараюсь создать в повседневных моментах. За завтраком: аромат кофе, бутерброды на любой вкус, легкий джаз, чтобы разбудить домочадцев и настроить на предстоящий день. На празднике я тоже постаралась. Джорджия научила меня всему: как себя вести, как строить жизнь. Знаю, она очень ценит, как много я делаю для ее сына.

Морепродукты свежие, хорошего качества, поданы на подносах со льдом и с кусочками лимона. Коктейли изысканные, но крепкие. Украшения простые: белые розы, белые свечи с ароматом ванили, белые ракушки, кораллы и фарфор с золотой каймой. Похоже на свадьбу. Но так проходят все наши праздники. Поэтому люди и стремятся попасть к нам в дом: их манят атмосфера и радушие.

Я надела мерцающее золотом платье и готова рассказать Кеву потрясающую новость. Этот ребенок изменит нашу жизнь. Мы давно его хотели. Наш общий. Не чей‑то еще. Даже не наполовину чужой. В нем соединилась кровь нас обоих.

Срок всего восемь недель, но я удивлена, что муж до сих пор не заметил. Усталость, скачки́ настроения, пристрастие к цитрусовым. С другой стороны, откуда Кеву знать? Для него такое впервые, я и сама выяснила всего неделю назад. Цикл у меня неровный и в обычное время. Только на днях сделала тест и первое УЗИ. Для Кева будет большой сюрприз, поэтому я собираюсь преподнести новость торжественно. Это его первый ребенок. Знаю, обычно будущие мамы дожидаются двадцатой недели, прежде чем рассказать, но не я. Пусть все узнают о ребенке сегодня вечером, чтобы сразу поздравить Кева, потому что это наш праздник.

Прохаживаясь по ресторану, довольная жизнью и тем, как она сложилась, я пребываю в полной уверенности, что никто и ничто не сможет разрушить маленький мир, который я построила. Я действительно считаю, что сама создала его. Заслужила доверие Уильяма и Джорджии, и теперь в Рождество на каминной полке висит носок и с моим именем, вышитым золотыми буквами.

– Уделишь мне минутку? – произносит Кев и тащит меня в центр зала.

Очень хочется выпить, а газировка, призванная изобразить джин, эту жажду не утоляет. Трудно оставаться трезвой, когда люди вокруг все выходные только и делают, что пьют. В том числе и Элоиза: вот она в платье, открывающем живот, сидит рядом с Джули, подругой нашей семьи. Если честно, мне сложно представить, как Элоиза дотянула до обеда после вина под закуски и трех бокалов «Кровавой Мэри» под основное блюдо. Она должна быть смертельно пьяна, наверняка так и есть, раз уж она ездит по ушам Джули.

Слегка приобнимая за талию, Кев выводит меня в центр зала. Целую его в щеку.

– В чем дело?

Он поворачивает меня лицом к гостям и стучит ножом по фужеру. Не верится, что муж меня опередил. Должно быть, как‑то выяснил. Улыбаюсь и поднимаю руки, словно говоря: «Понятия не имею, что он задумал». Но когда толпа замолкает, а Кев, держа меня за руку, опускается на колено, я вдруг осознаю: он не знает о беременности. Выглядит так, будто он снова делает предложение, причем так мило, что я не могу удержаться и начинаю глупо хихикать. Кев потирает большим пальцем мою ладонь, и наши взгляды встречаются.

– Годы, прожитые в браке, были абсолютно невероятными. – Муж говорит громко, чтобы все могли услышать. – И мне дорога каждая минута, проведенная с тобой.

– Мы разводимся? – шучу я, и гости смеются.

Джорджия, сидящая рядом с Уильямом, промакивает глаза салфеткой.

– Я хочу еще раз жениться на тебе, – объявляет Кев, глядя на меня. Он облизывает пересохшие губы и улыбается. – Хочу, чтобы мы вновь произнесли клятвы прямо сейчас.

Толпа охает, а Кев направляется к бару, где стоит пожилая женщина с папкой в руках. На женщине пудровый брючный костюм, а короткие золотисто-каштановые волосы красиво уложены по такому случаю. Она склоняет голову набок и улыбается, радуясь, что сюрприз удался.

– У нас даже есть личный регистратор брака, – хвастает муж.

Я качаю головой:

– Погоди.

Кев прижимается теплыми губами к моим губам. От него пахнет лаймом. Мне не хочется захватывать внимание, обращенное на Кева, но от моей новости этот особенный момент станет совсем незабываемым.

– Ты не поверишь, – шепчу я ему и прислоняюсь лбом к его лбу.

– Чему? – Он сжимает мои ладони.

Обводя взглядом толпу, я говорю:

– У меня тоже есть объявление.

Все глаза прикованы ко мне, и я жестом прошу гостей поднять бокалы.

– Не то чтобы я хотела затмить тебя, милый, – лучезарно улыбаюсь Кеву, – но у нас будет ребенок.

Элоиза, 15:20

Когда стараешься не проявлять эмоции, но они все равно бурлят внутри, сдерживаться очень сложно. Мы стали свидетелями момента, который эти двое пронесут через всю жизнь, показывая детям и внукам фото сегодняшнего вечера, и я вижу всю их дальнейшую судьбу, словно в предсказуемом семейном сериале. Я поджимаю пальцы ног в туфлях на шпильке.

Гости в ресторане сплошь в дорогой пляжной одежде с цветочными узорами. Все радостно улыбаются, глядя на Пенни и Кева, которые стоят на сцене и обмениваются клятвами. В свете ламп пайетки на платье Пенни похожи на пузырьки в бокале с шампанским, которое пенится и вот-вот польется через край.

На губах у Скотта лишь тень улыбки. Для себя я отмечаю, что он не очень‑то и счастлив. Мы единственная пара в этом наполненном летним воздухом и украшенном свечами и белыми розами зале, которая не проявляет бурных эмоций в адрес влюбленных. Я делаю глоток джина и закусываю губу, глядя на них. С лица Скотта исчезает даже тень улыбки, подбородок каменеет, как у бульдога перед схваткой.

Оборачиваюсь на стол, за которым Джорджия одной рукой вытирает глаза плотной льняной салфеткой, а за другую руку ее держит Уильям. На пальцах у обоих блестят золотые кольца. Они так счастливы, что мне даже больно. В зале буквально смердит счастьем, любовью и нежными чувствами. Я залпом выпиваю остатки джина, и лед звонко бьется о зубы. Джули косится на меня с интересом, но ее внимание вновь привлекает пара на сцене, которая теперь целуется.

Рози вернулась в ресторан, глаза у нее красные то ли от наркотиков, то ли от слез, и только у нее из всех гостей улыбка фальшивая. Похоже, девочка считает ритуал комичным. Дочь Пенни не рада происходящему, и я жажду узнать почему. Видимо, она чувствует мой пристальный взгляд и, чтобы не встречаться со мной глазами, начинает рассматривать свои ногти.

Когда обмен клятвами заканчивается и я потихонечку успокаиваюсь, некоторые гости спешат к паре с поздравлениями, остальные же разворачиваются на стульях обратно к столам, чтобы обсудить сюрприз. Джули, подруга семейства Клиффордов, первой начинает восхищаться Пенни и Кевом, попутно намазывая маслом уже третий кусок хлеба.

– Невероятно! – тараторит она. – До чего же романтично, давно не видела ничего подобного.

Скотт продолжает сидеть молча. Надо узнать, что это с ним. К тому же джин придает мне ложное чувство уверенности, и теперь я способна взять мужа за руку и посмотреть ему прямо в глаза.

– Можем поговорить?

Он приподнимает бровь и проводит языком по зубам.

– О чем?

– Давай выйдем, – прошу я. Целую в ухо Леви, который смотрит видео на телефоне, и обещаю: – Мы сейчас вернемся.

У Скотта больше нет выбора. Он не отвертится. Нам необходимо поговорить. Ему приходится следовать за мной, обходя круглые столики, украшенные ракушками, кораллами и перьями. Мы минуем очередь из желающих обнять счастливую пару.

На террасе холодно, потому что поднялся ветер. Он треплет мне волосы и задирает платье, приходится зажать подол коленями. Жду, пока Скотт закроет дверь, и стараюсь держать себя в руках. На террасе никого. Только мы, молочно-белое небо и быстрые волны, накатывающие на песчаный берег одна за другой.

– Ну и в чем дело? – Он разводит руками.

Я закипаю. С меня хватит.

– Что ты видишь, когда смотришь на них? – спрашиваю я.

Муж хмурится.

– На кого?

– На Пенни и Кева.

– Элоиза, я не хочу играть в игры…

– Это ни фига не игры, – шиплю я и делаю шаг вперед, а Скотт пялится на свои ботинки. – Знаешь, что вижу я? Я вижу счастье. Любовь. Уважение. Благодарность. Будущее.

Он поднимает глаза на меня. На лице выражение, будто он нюхает дерьмо. Ненавижу его за это. Ненавижу его.

– Я вижу перед собой полную нашу противоположность, – шепчу я, но получается писк. Изо всех сил стараюсь не заплакать. Если я запла́чу, макияж потечет, и она узнает. Пенни узнает.

– Я тоже это вижу, – кивает он.

– Почему?

– Потому что мы больше не похожи на них.

Голос у него такой безразличный, что я не выдерживаю и даю мужу пощечину. Ладонь горит. Он продолжает стоять, глядя на меня с отвращением.

– Тогда почему ты не бросил меня? – Накатывают слезы. Текут ручьем, как у ребенка, по щекам и по губам. – Ты ведь остаешься только ради детей.

Он снова упирается взглядом в ботинки и качает головой. Заметно, как дергается щека, по которой я ударила.

– Нет.

– А вот и да. Как раз в твоем стиле. Ты будешь сохранять семью ради них, не ради нас.

– Неправда. – Скотт поднимает на меня глаза. – Но неужели ты считаешь, что я должен простить тебя после того, что ты мне устроила?

Я киваю и шмыгаю носом, откуда теперь тоже течет.

– Ты ненормальная.

– Мне плохо! – кричу я. – Мы никогда об этом не разговариваем. Не просим помощи…

Открывается дверь, и выходит Рози с телефоном возле уха; экран подсвечивает ее лицо голубым мерцанием. Она видит нас, видит меня и останавливается, кривит губы, извиняется и проскальзывает мимо нас на пляж.

– Мне нечего здесь делать, – говорит Скотт, поворачивается и заходит внутрь, оставляя меня дрожать на ветру. Он возвращается в теплый золотистый зал со звенящей музыкой и перламутровыми воздушными шариками. Возвращается в ту жизнь, которая ему нравится. Целует Пенни в щечку, пожимает руку Кеву и улыбается. Мне так больно, что я едва могу дышать. Поэтому приходится переключить внимание на другого аутсайдера наподобие меня. Рози. Ноги сами несут меня за ней, чтобы сбежать подальше от этого кошмара.

Пенни, 16:05

И вот опять. Меня накрывает неожиданно, здесь и сейчас, когда вокруг веселятся загорелые гости и льется джазовая музыка. Но я только что увидела сквозь огромные окна, как Рози удаляется вместе с Элоизой. Дочь не поздравила нас, даже не подумала позаботиться о брате. Сегодня превосходный вечер, у меня есть все, чего я только хотела, но теперь оно мне не нужно. Нужна только Рози. Внутри возникает пустота, а следом страх, что я ничем не смогу ее заполнить. Ни сказочной жизнью, ни романтической любовью, ни заботливой свекровью, ни будущим малышом. Именно в такие моменты я готова упасть духом и сдаться. Я чувствую себя недостойной. Не лучшая мысль, когда вокруг люди. Но она приходит и заливает меня толстым слоем черной краски. Сжимает мне горло и стирает улыбку. Это не тревога, не депрессия – это внутри отмирает часть меня, размывается, стирается. Во мне уже нет ни света, ни цвета, я сплошь сепия, потом серый, и вот меня больше нет.

Джорджия смеется; шампанское, пенясь, выплескивается из бокала; Кев сжимает в объятиях Бретта и хлопает его по плечам; пожилая тетушка на танцполе кружит Эдмунда. Словно сцена из фильма, специально созданная для того, чтобы зрители возненавидели свою жизнь и захотели впредь жить только так. Именно в такие моменты меня и накрывает. И никто не замечает. Я рада, что вечеринка скоро закончится, хотя это только дневная часть. Потом гости переместятся к нам на виллу, но там будет совсем необязательно находиться у всех на виду.

– Извините.

Я улыбаюсь через силу и протискиваюсь мимо коллег Кева. Один из них хватает меня за руку и останавливает, чтобы поздравить, а мне хочется плакать, я еле сдерживаюсь, и на верхней губе проступают капельки пота. Потливость – обязательная часть панической атаки. Но обычно я одна, а не среди оживленной толпы гостей.

– Простите. Мне очень нужно идти.

Вокруг отпускают шутки о беременности и мочевых пузырях, а я замечаю Роба из булочной, который пробрался на праздник со своей бутылкой пива. При других обстоятельствах я бы не стерпела и попросила его уйти, по крайней мере поинтересовалась бы, почему он считает себя приглашенным. Но сейчас, когда меня оставили в покое, лучше спрятаться в туалете. Быстро осматриваюсь, нет ли других посетителей. Нет, только я. В воздухе висит резкий сосновый запах из диффузора. Я запираю дверь, и последний щелчок означает, что теперь я могу без опасений избавиться от черной смолы, подступающей к горлу. Она вырывается из меня судорожным дыханием, я обессиленно прислоняюсь к стене и впиваюсь зубами в руку, чтобы заглушить стон.

Ты не заслуживаешь такого, Пенелопа. Это счастье, эта любовь, этот праздник – они не для тебя. Ты лгунья, убийца и ужасная мать. Ты испортишь жизнь этому ребенку, как испортила жизнь Рози, Эдмунду и еще одному малышу до него. Ты останешься ни с чем. И только тогда узнаешь себе цену.

Я вынуждена признать, что не заслуживаю ничего. Что я лгунья.

И только когда я соглашаюсь, чернота наконец отступает, прячется туда, откуда появилась. И уборная становится обычной уборной с ароматом сосны и подтекающим краном. Ноги становятся моими загорелыми ногами с синяками от велосипеда. К щекам возвращается цвет. Праздник снаружи – это лишь шоу, сценка из театральной постановки про счастье. И я – главная героиня, обманывающая своего партнера по спектаклю, – одергиваю платье, приглаживаю волосы и поправляю макияж, прежде чем снова выйти под свет софитов.

Но моя дочь в этой постановке отсутствует.

Элоиза, 16:05

Мы находим местечко подальше от глаз Пенни, за холмом, усеянным погибающими чайными деревьями. Сюда наведываются разве что юные бездельники и змеи. Поверьте, я знаю.

Мы прислоняемся к стволу, и кора, похожая на бумагу, осыпается на руки белой пудрой. Тогда мы решаем присесть и устроиться поудобнее. Дыхание у Рози отдает сладким шампанским, и она никак не замолкает. Наше приключение кажется ей ужасно веселым. Тут я согласна. Но оно еще и противозаконно, и я очень рискую, если меня застанут здесь с несовершеннолетней девочкой. Но я пьяна и чертовски расстроена, поэтому мне плевать.

Через дорогу от нас другая вечеринка, на сей раз свадьба, скоро люди выберутся из бара и станут прогуливаться по пляжу. Не хочу привлекать внимание. Закрываю ладонью рот Рози, а она пытается меня укусить.

– Нас засекут, если ты не замолчишь, – предупреждаю я.

– Прости. Прости. – Рози снова заливается смехом и теперь уже сама зажимает рот ладошкой. – Завтра будет ужасное похмелье.

Часть меня содрогается при ее словах. Пока мать в блаженном неведении во второй раз связывала себя узами брака, дочь потихоньку глушила шампанское. Но я‑то должна быть ответственной. В голове всплывает равнодушное лицо Леви. А если бы здесь был он? Но ведь не он же, а Рози – пусть еще ребенок, и все же довольно взрослая. К счастью, Леви с отцом в зале ресторана.

Осматриваю унылую местность вокруг нас. Ночью она напоминает жуткое кладбище. Тут власти острова сваливают мусор: гниющую древесину, старые бетонные плиты, валуны, обломки причалов и лодок. Никто сюда не сунется.

Переменчивый ветер разносит по острову далекий смех. Запах жареных морепродуктов напоминает мне о том, где мы и ради чего. Здесь надо наслаждаться отдыхом.

Мы принесли с собой пакетики с порошком, вдобавок Рози достает из кармана косяк и подкуривает его. Предлагает мне, но поначалу я отказываюсь, скорчив гримасу. Меня мучает совесть, ведь я использую дочь Пенни и Кева, чтобы побороть поселившийся внутри ужас. Но Рози выглядит такой жизнерадостной, такой беззаботной, что я вспоминаю прежнюю себя. Мне хочется произвести на нее впечатление, быстро получить дозу одобрения. И я делаю глубокую затяжку. Это снова поднимает Рози настроение, и она принимается хохотать надо мной. До чего густой, почти сосновый вкус. Дым движется прямиком в точку назначения – в мозг. Там он притупит боль, тяжесть отверженности. Боязно, что нас застукают, но Рози такая милая и улыбчивая, и до чего же круто, когда рядом есть классная и молодая подруга, готовая предложить косяк. Я расслабляюсь и откидываюсь спиной на ствол. Рози выдыхает дым прямо мне в глаза.

– Я знала, что с тобой будет весело, – говорит она.

И от ее слов мне становится даже лучше, чем от наркотиков. Могу поспорить, в школе Рози считают крутой девчонкой. Уверенная в себе, бесшабашная, она из тех, кто во время разговора жует жвачку, из тех, с кем хочется тусоваться. Из тех, кто бесит твою маму.

– Что происходит у вас с матерью? – спрашиваю я.

– Просто она стерва.

У меня по спине пробегает дрожь.

– А раньше у вас были хорошие отношения?

Рози дерзко ухмыляется:

– В первые четыре года моей жизни.

Значит, с ними произошло что‑то плохое. Я пытаюсь усесться получше и бедром натыкаюсь на палку. Вытаскиваю ее из-под себя и швыряю в кучу камней. Рози протягивает косяк, я беру его и зажмуриваюсь, чтобы дым не попал в глаза.

– Так что случилось? – спрашиваю я.

– Не хочу говорить об этом, – отвечает она и меняет тему: – Как тебе Кев?

– Милый. – Я долго и медленно втягиваю дым в легкие, и меня тут же расслабляет. – Скотт его любит.

– Он ведь у нас идеальный муж. Но Кев просто не знает, какая мама на самом деле.

Я выдыхаю, и дым клубится прямо над нами.

– И какая же?

Будь я трезвой, тема захватила бы меня целиком и я бы сгорала от нетерпения, стараясь выяснить детали. Но я сонная, пьяная, и веки у меня слипаются.

– Не спрашивай, – бросает Рози.

Передаю ей косяк и пожимаю плечами, испытывая зависть. Кев действительно идеальный муж. Заботливый, надежный, любящий. В нем есть все, чего больше нет в Скотте.

– Мама ужасно старалась найти человека вроде Кева. Того, кто соответствовал бы всем ее запросам.

– Знаешь, ты очень умна для своего возраста.

Рози улыбается во весь рот, а потом начинает хихикать, подергивая плечами, как ребенок. Она меняет темы, будто тасует карты. Только я настроюсь на новую информацию, а она уже вытаскивает из колоды другого туза. Наркотики, алкоголь и страх мешают мне поддерживать беседу, к тому же Рози говорит слишком быстро. Она рассказывает про Кева, про усыновление Эдмунда, а у меня язык еле ворочается, невозможно тяжелый и вялый, неспособный построить фразу. Закрываю глаза и слышу, как Рози произносит:

– Ненавижу свою мать.

– Почему? – Я открываю один глаз. – Она больше любит Эдмунда? – Не знаю, зачем я так сказала. Это явно не про Пенни. Скорее всего, она и в любви к детям идеальна. – Нельзя ненавидеть свою мать. Можно ненавидеть только ее отношение к тебе.

– Я бы хотела, чтобы ты была моей мамой, – признается Рози.

К лицу приливает кровь, я не знаю, как реагировать. Девочка говорит такие вещи, что я даже смотреть на нее не могу. Она слишком откровенна со мной, будто мы давние друзья. Рози почему‑то доверяет мне, и ей до странности хочется поделиться со мной мыслями и чувствами. А меня подмывает признаться, насколько я мечтаю быть похожей на Пенни. И насколько прекрасная у Рози мама.

Но никто не сможет заменить Пенни. Она уникальна на свой сдержанный манер. Драгоценность, которая не нуждается ни в одобрении, ни в обожании, ни в оценке. Ни от Кева, ни от друзей. А я лишь пластиковая жемчужина, которая просто сплющится, если попробовать ее раскусить. Нет, Пенни совсем не такая, она незыблемая и особенная, совсем как этот остров.

Мы слышим приближающиеся шаги и напрягаемся. В голове единственная мысль: только бы нас не застукали. Я много лет старалась держаться подальше от этого острова, но не сомневаюсь: люди обязательно почувствуют запах марихуаны. Здесь нас обнаружат. Нужно найти другое место, например общественный туалет дальше по дороге. Я подношу палец к губам, и Рози послушно хранит молчание. Если она что‑нибудь вытворит, я ее убью. Стоит попасться здесь рядом с несовершеннолетней, и мне конец. Я потеряю детей, мужа, всё. Я и так уже близка к этому.

* * *

Мы перемещаемся с открытого места под чайными деревьями в безлюдный общественный туалет, где больше света и меньше шансов быть пойманными. Я слишком поздно понимаю, что Рози делает с нами селфи, требую удалить снимок, и она дает обещание. Меня до нелепости греет наша общая тайна, чувство причастности. Рози хихикает, я тоже смеюсь, но резко замолкаю, заметив, что она уже сделала дорожки на крышке унитаза.

Не хочу признавать, что тысячу раз видела, как принимают наркотики, колются. Раньше такое было сплошь и рядом. И люди быстро становились спецами, как те, кто открывает шампанское ножом или скручивает пивную пробку зубами. Рози копошится возле унитаза, распределяя кокаин, а я наблюдаю за ней в нерешительности. После травы наступило опустошение, я будто плаваю в странном сонном мире, и мне нужен толчок, чтобы проснуться. Пустая черепная коробка подает сигнал: ей необходим мощный заряд дофамина. Но Рози слишком юная, а я должна быть ответственной.

Кусаю ногти и спрашиваю:

– А что за мужчина, с которым ты сегодня стояла?

Она сморкается и в этот момент мне напоминает Коко. Свитер у Рози натянут поверх платья; уверена, Пенни пришла бы в ужас от ее внешнего вида. Грязная и растрепанная, девочка сидит на корточках возле унитаза и размазывает по крышке чужую мочу и миллиарды микробов.

– Мой парень.

– По-моему, староват для тебя.

– А что, ты теперь моя мама?

Пропускаю колкость мимо ушей.

– Он выглядит…

Рози включает надменность.

– Знаю. Специально нашла того, кто будет бесить маму.

Прислоняюсь к кафельной стене.

– А что он здесь делает?

Она закатывает глаза. Не знаю, что ее раздражает больше: мои расспросы или пластиковая карта, которая уже дважды упала с крышки.

– Думаю, он чувствует, что я хочу порвать с ним. Вот что он здесь делает. Ему нравится самоутверждаться.

Это объясняет ее красные глаза. Скорее всего, они ссорились.

– Он останется здесь?

Рози пожимает плечами:

– Я не спрашивала. Он часто бывает на острове с друзьями. Думаю, и в этот раз они приплыли на катере.

– А почему ты решила порвать с ним? Ну, если не считать того, что он слишком старый и выглядит как член банды байкеров.

Она смотрит на меня, будто я уличила ее в чем‑то плохом. Перестаю улыбаться.

– Возможно, по той причине, – поясняет она, – что его вряд ли можно назвать хорошим парнем. Он слишком агрессивный. Я видела, как он однажды откусил мужику ухо.

Она наблюдает за моей реакцией и кивает, когда меня передергивает. Неприятная картина слишком живо встает перед глазами. А я хочу быть счастлива, не хочу тревожиться.

– Рози, ты серьезно?

Девушка снова кивает.

– Я к тому, что он опасен. Считает, будто бы все вокруг ему обязаны. – Она закусывает губу, словно что‑то вспомнив. – У него есть длиннющий список людей, с которыми надо «поквитаться», и ему это всегда удается. – Рози тихонько вздыхает и рассказывает, что написала ему сообщение, в котором попросила сделать паузу в отношениях. – Вот он и приехал. Не хочет давать мне паузу.

– Он тебе что‑то сделал, пока вы разговаривали? Ты выглядела расстроенной, когда вернулась.

Девушка пожимает плечами:

– Ему нравится быть жестоким.

Плохо дело. Рози скребет картой по крышке унитаза, отделяя полоску порошка, и устраивается поудобнее. Вряд ли у нее много опыта. Мне становится не по себе, когда я смотрю на нее. Светлые, без тени загара колени сжаты. Великолепные белые зубы закусили рукав. Гладкая кожа. Она ребенок. Запутавшийся ребенок. Разве можно позволить ей заниматься такими вещами? Она наклоняется носом к дорожке и зажимает пальцем правую ноздрю.

– Рози, подожди, – тяну ее за руку. – Это отвратительно.

Она замирает.

– Ты же сама хотела.

– Хотела, – признаю я и с радостью отмечаю, что она выпрямляется. – Кто тебе это дал? Твой парень?

Она отрицает, но все и так очевидно.

– Эта дрянь вызывает зависимость. Поверь, я знаю. Если собираешься порвать с ним, порви и с наркотой. Начни заново. Познакомься с хорошим парнем, с тем, кто будет любить тебя больше, чем мама.

Свет в туалете моргает. Глаза у Рози темные и уставшие. Я ее втянула в этот кошмар. От противного чувства вины на меня внезапно накатывают тошнота и желание вымыть руки. Дешевое мыло совсем не пенится, а только издает едкий химический запах. Рози кивает и, позевывая, встает.

– Иди домой, – прошу ее. – Иди домой, посмотри кино. Обещаю, никому ни слова не скажу.

Девушка слегка улыбается и вздыхает с облегчением, будто я насильно удерживала ее здесь.

– Смешная ты, Эл.

Она кромсает мое имя, пытаясь доказать, что никому не подчиняется, что сама контролирует ситуацию. Я ее понимаю. Когда‑то и я была такой.

Рози распахивает дверь туалета, и свежий соленый воздух вбирает в себя вонь из кабинки. Я остаюсь один на один со своим отражением. Глядя на него, осознаю, что не сильно изменилась. Под глазами появились морщины и бледные пигментные пятна, и когда‑то яркий блонд превратился в мышино-серый; губы потеряли юношескую полноту, а сморщенная кожа на груди вряд ли разгладится кремами, но я все та же жалкая девочка, которой нужны наркотики, нужны внимание и любовь, потому что она не может найти их в себе.

Между мной и белыми дорожками всего один шаг. Один вдох.

Я видела, как это делают люди, похожие на парня Рози. Один миг – и призраки прошлого испарятся.

Пенни, 18:45

Гости в лучах заката перемещаются к нам на виллу, они тащат в рюкзаках пиво и вино. Вечеринка в ресторане закончилась, наступает облегчение. Нас ждет афтепати, чего и хотел Кев – бесконечный день рождения. Джорджия всегда устраивала для него особенные завтраки, роскошные обеды, изысканные ужины и афтепати. Такое чувство, что вечер только начинается. Пульсирует музыка, дети в пижамах катаются на великах туда-сюда по дороге и едят мороженое, которое капает прямо на одежду. И так до самой ночи. Сегодня можно. Сэл сидит на колене у Бретта, и он качает ее, как ребенка.

Эдмунд играет на дороге с Коко, которая бегает и кричит: «Кар! Кар!», точно осипшая ворона. Прошу их обоих вести себя хорошо, мы же здесь не одни отдыхаем. Балконы двадцати вилл выходят на пляж. На остров приезжают разные люди: юные и пожилые, пенсионеры и молодожены, одиночки и тусовщики. Надо быть разумным и никому не мешать. Делаю музыку тише и захожу в дом, чтобы взять мишку для Эдмунда и кое‑какую снедь для детей.

– Сможешь уложить младших спать? – спрашиваю у старшей дочери, которая сидит на диване и печатает сообщение. Я обратила внимание, что внешний вид ее изменился, после того как мы переместились на виллу. Губы блестят, волосы необычно уложены.

И тут меня осеняет догадка, от которой становится нехорошо: она пытается копировать Элоизу, чтобы впечатлить ее. Сегодня обязанность Рози – присматривать за детьми на вилле Сэл и Бретта.

Леви сидит на диване рядом с моей дочкой и будто передразнивает ее: голова и плечи опущены, взгляд в телефоне, тоже набирает сообщение. Мальчик уже большой, но малыши‑то нуждаются в присмотре.

– Коко самая маленькая, – напоминаю Рози, – поэтому должна лечь спать пораньше.

Дочка удивленно смотрит на меня: она только сейчас поняла, что слова обращены к ней. Рози еще ничего не сказала ни о нашей повторной свадьбе, ни о ребенке, ее будущем братике или сестричке. А я ждала.

– Что? – спрашивает она.

Бросаю ей на колени пакет с печеньем, шоколадками и чипсами, из-за чего она роняет телефон и недовольно ворчит, но я не обращаю внимания.

– Эдмунду можно съесть два печенья и маленькую плитку шоколада, – даю я указания. – Можно еще немного чипсов, но не давай их Коко. Если что‑то случится…

– Мы будем в соседнем доме. – Рози поднимает телефон с пола и встает. – Ну серьезно.

Глядя прямо на меня, открывает упаковку с печеньем и засовывает в рот две штуки. Глаза у нее злые, красные и влажные. Она нарывается на ссору. Я отвожу взгляд.

– Хорошо, тогда повеселитесь, – говорю я уже вслед им с Леви. – Звоните, если что‑то понадобится.

Я вздыхаю и возвращаюсь к гостям, которые собираются у нас на балконе. Дочь ненавидит меня. Я и сама себя ненавижу.

Пенни, 19:05

Через окошко кухни я могу подсматривать, что делают дети на вилле Бретта и Сэл.

Я возле раковины – я вечно возле раковины, – мою стаканы для гостей, которые продолжают веселиться на пляже и пьют вино вперемешку с песком. За окном соседней виллы я вижу сидящую на диване Рози, ее лицо освещается мерцанием телефона. Коко что‑то показывает Эдмунду и смеется. Полагаю, они смотрят фильм. Нужно сходить их проверить.

С того места, где сидит Рози, ей не видно, где Коко находится и чем занимается, хотя, знаете, Коко – не моя забота. Если девочке хочется погулять, пусть гуляет. Элоизе стоило бы держать двухлетнего ребенка рядом с собой, а не тусоваться у нас на балконе с Кевом и остальными.

Опускаю стаканы в раковину; вода настолько горячая, что обжигает руки, но нужно хорошенько потереть края губкой. Мое внимание привлекает кучка гостей на заднем дворе, которые столпились у шипящего гриля, свалив переносные холодильники грудой возле стены.

Роб, владелец булочной, подъезжает на велосипеде к нашему двору и опирается на ворота. В эти выходные он постоянно ошивается рядом. Вообще‑то, на вечеринке в ресторане я так и не попросила его уйти. Но после панической атаки он на глаза мне не попадался. Даже интересно, давно ли он здесь торчит. Раньше Роб был достаточно привлекательным, а теперь постарел и как будто прокис. Уверена, виноваты наркотики. Из-за них обвисла кожа, почернели зубы. Единственный новый предмет одежды на нем – рубашка с эмблемой острова. Вот бы он оставил в покое нас и наших гостей. И прекратил выспрашивать о Кеве.

Я слышу голос Бретта:

– Кажется, он за домом.

Роб воспринимает это как приглашение на вечеринку. Он спрыгивает с велосипеда, ударом ноги ставит его на подножку и открывает ворота. Мне следовало бы меньше смотреть по сторонам и больше обращать внимание на то, чем я занимаюсь: в итоге я разбила бокал, и теперь из пальца течет кровь. Поскольку я стою возле раковины и Робу придется пройти мимо меня, я быстро заматываю руку, в которой застряли осколки, кухонным полотенцем, бочком проскальзываю в ванную, прикрываю дверь и наблюдаю сквозь щелку.

Оказывается, Роб ищет Кева.

– Именинника, – поясняет он кому‑то из гостей. – Ну, который женился на Пенни.

Пенни, 19:10

Это уже слишком. Я прячусь, как в норке, в крохотной и душной ванной, а надоедливый урод шатается снаружи. Но в мои планы не входит встреча с Робом, лучше возьму новые бокалы и спущусь на пляж. Хотя для начала нужно вытащить из руки кусочки стекла. Я запираю дверь и пинцетом достаю осколки. Морщусь от боли, когда чувствую, что один движется прямо под кожей. Наконец выдергиваю его и смываю кровь под краном.

Я потею: соленые бусины висят на верхней губе и на груди. От подмышек исходит слабый запах лука, поэтому забываю про порез и обильно поливаю себя дезодорантом. За дверью раздается смех. Кто‑то разбил бокал. Начинается бардак. Потому‑то я и хочу пойти на пляж и посидеть на полотенце. Мне не хватает воздуха и пространства. А все‑таки что Робу здесь нужно?

Большинство не замечает эту мою сторону. И я ненавижу ее в себе. Она просыпается по воскресеньям, когда Кев с детьми отправляются в кафе пить молочный коктейль. Наступает и накрывает меня с головой, всегда неожиданно, хотя приходит каждое воскресенье. К тому времени, как троица возвращается – рот у Эдмунда перемазан шоколадом, от сына пахнет свежим молоком, – я успеваю замаскировать припухшие глаза консилером, освежить лицо автозагаром и заново нанести тушь, чтобы ресницы казались длиннее и гуще. Растерянный взгляд Кева слишком долго задерживается на моем покрытом пятнами лице, и я, смущаясь, отворачиваюсь. Однако муж никогда ни о чем не спрашивает, никогда. Если бы спросил, все уже не было бы таким идеальным.

* * *

Я забинтовала руку, побрызгала на лицо водой и подправила макияж. Наконец приоткрываю дверь и выглядываю в проем. Роб все еще здесь: смеется с Кевом на балконе, пока Сэл подметает осколки. Меня просто бесит, что Роб знал меня еще в прошлой жизни. Представьте, вы закончили читать книгу, открываете другую и внезапно обнаруживаете там персонажа из первой. Так вот Роб – персонаж из прошлого. Не из настоящего. Заметив меня, он скатится к фамильярности и попытается поговорить про моего бывшего и про то, как все закончилось и как Рози это пережила. Кев, конечно, может решить, что речь о разводе. А вдруг Роб расскажет правду? Мой муж не должен узнать, что все было гораздо страшнее.

Теперь в гостиной никого, и я выскальзываю из ванной. Посуду домывать не буду. Хватаю несколько чистых бокалов и пулей несусь на задний двор. Здесь Элоиза таскается за Скоттом и общается только с Джули. Потому что это единственная женщина, с которой Элоизе удалось подружиться на вечеринке. Джули – знакомая родителей Кева, болтливая и чересчур дружелюбная женщина, которая ко всем относится приветливо. А Элоизе нужны были свободные уши, вот она в Джули и вцепилась.

Скотт замечает, что я прохожу мимо.

– Что с тобой случилось?

Поднимаю руку:

– Ничего страшного. Просто порезалась.

Он ставит пиво на землю и встает.

– Дай посмотрю. – Скотт берет меня за запястье. Получается почти интимный жест, а вокруг так много людей, что я отдергиваю руку.

– Все нормально, – отмахиваюсь я и смеюсь, пытаясь показать, что ничего серьезного не произошло. Я просто хочу поскорее свалить с виллы. Думаю, по моему виду можно понять, что меня застали врасплох, и на лице читаются паника и тревога. – Я на пляж.

В окне дома Сэл и Бретта я замечаю Леви с телефоном: уши заткнуты капельками наушников, мерцание экрана освещает прыщавое лицо. Рози и малышей не видно, но слышно, как они пищат и смеются.

– Я с тобой, – произносит Скотт, пристально глядя на меня.

Он ведь доктор, поэтому замечает мою тревогу, хотя любой, присмотревшись, смог бы пробиться сквозь фальшивый фасад.

Я ухожу, громко откашливаясь и делая вид, что не слышала Скотта.

Элоиза, 19:13

В холле собралась группа друзей Пенни, они распевают песни восьмидесятых, отстукивая ритм пальцами. Джули слушает их и закатывает глаза. Она гораздо старше большинства из нас. Видимо, подруга родителей Кева. Сказала, что здесь одна и вообще не замужем, а еще ей нравится находиться среди молодежи. Уильям и Джорджия остались на пляже отеля и вряд ли придут сюда сегодня. Родители Кева – типичные представители загородного клуба. Они играют в гольф и путешествуют на круизных лайнерах. Скорее всего, оба сейчас потягивают дорогой рислинг возле бассейна с такими же приличными людьми. Услышав музыку восьмидесятых, увидев несвежие закуски и кучки песка на полу, наверняка закатили бы глаза.

Эта вилла совсем не похожа на ту, куда я заходила в первый день. Композицию, которую создавала Пенни, смели со стола, и теперь по всему дому валяются шишки.

– Давно твой муженек познакомился с нашим Кевом? – Джули наливает нам выпить и опирается на холодильник, отчего тот начинает раскачиваться.

– Когда они учились в медицинском.

– А как тебе она?

Джули произносит слово «она» с какой‑то странной интонацией: нечто среднее между ревностью и обидой. С чего вдруг? Джули вроде такая милая. Со всеми ладит: с гостями в ресторане и даже с официантом в пабе, который забыл принести ей бургер.

– Ты имеешь в виду Пенни?

– Вы с ней не ладите. – Это утверждение, не вопрос. Откуда она знает? – Его родители любят Пенни как родную дочь, едва ли не больше, чем Кева.

Неужели она и впрямь недовольна? Ни разу не встречала человека, которому не нравится Пенни. Мне кажется, у нее огромное количество самых разных обожателей. Мамочки из школы, чьи‑то жены, ищущие ее одобрения и похвалы, нуждающиеся в ее советах о здоровой пище. Уверена, если бы я была похожа на Пенни или хотя бы нравилась ей, то нравилась бы и своему мужу.

Невольно наклоняюсь ближе к Джули, надеясь, что она раскроет мне все грязные секреты. Ощущаю себя мерзкой стервой, но меня снедает любопытство. Тайна Пенни способна стать ключом к сердцу Скотта, магией, которая поможет вернуть его внимание.

– Хотя общее дитя – это счастье для них, – говорит Джули. – Кеву нужен ребенок. Ты же знаешь, у Эдмунда дурная кровь, – продолжает она. – Пару лет назад его безнравственные родители пытались вернуть сына себе. Это стало кошмаром для семьи. Пришлось вмешаться полиции, но тут мамочку посадили, и, думаю, Клиффорды вздохнули спокойнее.

А вот и пятно на репутации Пенни. Мне с трудом верится в то, что я слышу. Делаю большой глоток вина и пытаюсь спрятать улыбку. Их жизнь кажется замечательной, а они прошли через такое с Эдмундом. Интересно, Скотт знает об этом?

– Биологические родители смогли найти местоположение Эдмунда?

Изо рта у Джулии пахнет кислятиной, а говорит она прямо мне в лицо. Ее покрасневшие щеки блестят, влажные волосы прилипли ко лбу.

– Поначалу усыновление Эдмунда было открытым, – кивает она и делает глоток красного вина, которое окрашивает ее губы в вишневый цвет. – Потом возникли проблемы, поэтому Кев и Пенни решили закрыть информацию об усыновлении. С тех пор они ничего не слышали о биологических родителях.

Джули была другой, пока не опьянела. Дружелюбная, веселая и оптимистичная, прямо‑таки чуть более молодая версия миссис Санта-Клаус. Но теперь она облизывает верхнюю губу, пытаясь кончиком языка добраться до капелек пота под ноздрями. Ей нравятся грязные сплетни. Но слова Джули выглядят очень уж неправдоподобно. Безнравственные родители хотели вернуть Эдмунда?

– Странно, что я об этом не знала, – шепчу я. – Скотт ничего не говорил.

– Ты еще многого не знаешь об их семье. – Она слегка толкает меня локтем. – О Пенни. Не верь ей ни в коем случае. Думаю, она искусно манипулирует окружающими.

Мне такое не приходило в голову, но вдруг Джули права? Вдруг идеальная картинка, которую создала Пенни, – фальшивка? Не подпускать никого близко и производить впечатление хорошего человека. Но зачем? Что ее терзает?

Джули выходит во двор, я наблюдаю за шумными пьяными женщинами, которые собрались в кружок и поют, абсолютно не стесняясь своих визгливых голосов. С балкона смотрю на пляж, там люди тоже выпивают. Скотт болтает с коллегой, а Пенни с подругой над чем‑то смеются. Я обдумываю высказывание Джули: может, Пенни и правда манипулирует окружающими? Но люди манипулируют другими, только когда им страшно, или нет? Потягиваю вино и не отвожу от нее глаз.

Чего же ты так боишься, Пенни?

Пенни, 19:18

Мы сидим, касаясь друг друга коленями, будто собираемся распевать песни у костра. Все уже пьяны и разговаривают громко и оживленно, абсолютно наплевав на то, что на острове полно других отдыхающих, которые, между прочим, наблюдают за нами из окон. Я трезвая, поэтому их вижу. А еще меня потряхивает оттого, что Роб у нас на балконе.

Весь разговор крутится вокруг мысли, что дети портят брак. Мне не нравится эта тема, ее обычно заводят мужчины. Должно быть, мы с Кевом – исключение.

Небольшие волны плещутся о берег, все ближе подбираясь к нашему кругу. Я смотрю на звезды и дышу полной грудью. Мы счастливы. Все, кто здесь собрался. Нужно просто сосредоточиться на хорошем и попытаться не думать, о чем Роб болтает с Кевом.

– Пен, ты очень постаралась, чтобы выходные получились замечательными, – говорит моя подруга Сара.

– Точно, – подтверждает ее муж.

– Думаю, нужно сказать тост, – подает голос Скотт.

Я отряхиваю песок с ладоней и чувствую боль. Наверное, под кожей застрял осколок бокала.

– Не стоит, – отвечаю я.

– Какая ты скромная, – улыбается Сара.

Нужно признать, приятно, когда твои усилия ценят. В эти выходные всё по высшему разряду: и обед в ресторане, и номера, и еда. Семеро из моих гостей сейчас вокруг меня, они улыбаются, наслаждаются теплым вечером в кругу друзей, они действительно счастливы. Голоса поющих и ужасная музыка восьмидесятых эхом доносятся с виллы. Вот для чего я стараюсь. Но если бы эти люди узнали, как я жила до встречи с Кевом, они бы не тянулись ко мне. Не было бы одобрения и звона бокалов. Потому‑то я и хочу, чтобы Роб побыстрее ушел с нашей виллы. Снова ищу его взглядом, но не нахожу.

Сара держит бутылку с шампанским, друзья Кева тоже наливают пенный напиток в чистые бокалы и поднимают их. Я смеюсь и закатываю глаза.

– За Пенни, – улыбается Сара и чокается со мной.

– За Пенни, – повторяет Скотт.

– За Пенни, – говорят все хором и чокаются.

Пока остальные пьют шампанское, Скотт добавляет:

– Думаю, сегодня нужно хорошенько позаботиться о Пен, а то она выглядит слегка напряженной.

Все смотрят на меня.

– Нет-нет, я в порядке.

Он откидывается назад, опираясь на одну руку, и рассматривает меня, точно пациентку.

– Брось, Пен, уж я‑то могу распознать паническую атаку. – Скотт пьян и не думает о приличии, не думает, что ставит меня в неловкое положение. – Ты выглядела измотанной. Как рука?

Сердце сбивается с ритма, и я не знаю, как поступить. Засмеяться? Согласиться? Обратить его слова в шутку? Я не привыкла к подобным испытаниям. Я привыкла быть актрисой на сцене, где зрители мне аплодируют. Если я потерплю провал перед другими, перед друзьями и семьей, рухнет все, что я так долго строила. Я жду, что кто‑нибудь выйдет ко мне на сцену и спасет положение, но друзья молчат. Ждут ответа, нахмурив брови.

Скотт ведет себя как последняя сволочь, и мне хочется провалиться сквозь песок. Вместо этого я встаю и отряхиваюсь.

– Все хорошо, Скотт, – уверяю я. Не стоит заводиться: злость только ухудшит ситуацию, сделает ее более драматичной и привлечет внимание. Но я в ярости. Лицо у меня пылает. Я выливаю шампанское из бокала, оно шипит и пузырится на песке. Я бы все равно не стала его пить.

Все молчат. Я не могу смотреть на них. Они опустили глаза, и тишину нарушает лишь пение, доносящееся с виллы. Я разворачиваюсь и ухожу.

Скотт бросается за мной.

– Пен, все нормально? Я не хотел тебя расстроить…

– Отстань, – цежу я сквозь зубы. – Ты выставляешь меня…

– Кем? – спрашивает он.

– Неважно.

Пытаясь от него оторваться, я перехожу на бег, из-под ног летит песок. Скотт поставил меня в неловкое положение, где я не могу ничего контролировать. Люди не привыкли видеть меня такой: беспокойной и измученной.

Гости выстроились на балконе, как на подиуме; Элоиза, Бретт и остальные перегнулись через перила. На улице темно, и я с трудом различаю лицо Элоизы, но вижу, как она наклоняется сильнее и пристально смотрит в нашу сторону. Должно быть, понимает, что назревает скандал. И как мне теперь защищаться?

Я прячусь в тени балкона, подальше от любопытных взглядов и от Скотта, который проходит мимо и, не заметив меня, устремляется на берег, чтобы поискать там. Прекрасно. Представляю себе мысли тех людей на пляже: «Бедная Пенни», «Что же случилось у Пенни?». А потом об этом узнает Кев и будет удивляться, с чего я паникую. И, скорее всего, упомянет Роба. С балкона раздаются громкие голоса, и кто‑то прямо надо мной интересуется, куда я подевалась. Я, конечно, могу оправдаться беременностью. Гормоны и впрямь дают о себе знать: я устала и вымоталась.

Выхожу из безопасной тени, бегом взбираюсь по ступеням и открываю ворота во двор. Резко останавливаюсь. Музыка играет еле слышно, гости с тревогой переговариваются. Наш дом напоминает ночной клуб во время закрытия. До меня четко долетают страшные фразы: «Один из детей пропал. Один из них исчез».

От этой новости у меня перехватывает дыхание, как от удара, я прошу Джули повторить, и голос у меня срывается. Может, я неправильно расслышала? Конечно же, я неправильно расслышала.

– Что ты сказала?

Противно признаваться, но в первую очередь на ум приходит Коко. Она потерялась. Теперь‑то Элоиза поймет, какая она безответственная мать: оставить малышку, а самой пойти на вечеринку. Облизываю соленые губы и рассматриваю бледные, встревоженные лица. И где же Элоиза?

Следующие слова Джули я уже понимаю с трудом. Во дворе включаются яркие фонари, музыка перестает играть. Тяжело дыша, выходит Бретт, и отъезжает на велосипеде Роб. Кев со всей силы толкает заднюю дверь и едва не сшибает Джули с ног.

– Пен, Эдмунд пропал. – Бретт. Мой брат. Сжимает мне плечи потными ладонями. – Исчез.

Пенни, 19:52

Мой сын пропал. Рози сказала, что двадцать минут назад он был в доме, играл с Коко. На кофейном столике разложена детская версия «Монополии», бумажные банкноты валяются среди банок с газировкой и пакетов с чипсами. Прошло двадцать минут. Рози сидела в проклятом телефоне, а Леви воткнул наушники и, конечно же, не слышал, как Эдмунд выскользнул из дома – или как кто‑то его забрал. Двадцати минут хватило, чтобы он потерялся или чтобы его похитили. Похитили? Нет, не может быть. Не на этом острове. Не здесь. И никто ничего не видел.

Начинается быстрый осмотр виллы – под кроватями, за шторой в ванной, в туалете, – который заканчивается обвинениями под оглушительный стук сердца. Велосипед тоже исчез. Пешком Эдмунд не мог уйти далеко, но велосипеда нет, значит, сын уехал.

– Скажи, во что вы играли, – спрашиваю я у Коко.

– В прятки? – предполагает Кев.

– Догонялки?

– Нет, – мотает головой Коко.

– Рози? – Я с трудом произношу ее имя.

Она молчит, потому что чувствует вину. Ну а кто, черт подери, виноват? Рози не поднимает глаз. На лице отражаются шок, боль и страх.

Упираю руки в бока и осматриваю гостиную, остальные толпятся снаружи. Лучше бы уже начинали поиски. Но они стараются оставаться оптимистичными и спокойными. С детьми такое случается, малыши убегают и слоняются по окрестностям, потом им влетает. Так думают остальные. Некоторые даже продолжают пить на балконе.

– Наверное, он поехал покататься, – пожимает плечами Леви. Я еле сдерживаюсь, чтобы его не ударить, и выбегаю из дома.

Паника постепенно растет от «Почему за ним никто не смотрел?» до «Твою мать, где же он?».

Мой муж обращается к гостям с просьбой о помощи, и мы бежим на поиски: Кев в одну сторону, а я в другую. Выкрикиваю имя сына, пока не садится голос, но ответа нет, и неважно, сколько наших друзей сейчас рыскают по кустам среди дюн. Меня накрывает паника, потому что нет ответа, нет Эдмунда.

Из соседнего дома с чашкой имбирного чая выходит женщина, которую я раньше не встречала. Хватаю ее за плечи и умоляюще спрашиваю, не видела ли она здесь маленького мальчика на велосипеде.

– Черные волосы, карие глаза. Ему всего шесть. Он ушел через главные ворота. Пожалуйста, скажите, что видели его.

– Простите. – В голосе женщины слышится беспомощность. Но она не возвращается внутрь, а ставит чашку на крыльцо и вызывается помочь нам. – Я пройдусь по домам и поспрашиваю, видел ли его кто‑нибудь.

– Спасибо, – выпаливаю я. – Большое спасибо.

Я готова ее расцеловать, она такая хорошая и говорит дельные вещи. Увидев поздним вечером мальчика на велосипеде, люди могли забрать его к себе в дом или позвонить в полицию.

Бегу по улице, освещая путь телефоном, и уговариваю себя не плакать. Ведь мы плачем, когда случилось что‑то плохое. Конечно, и сейчас ситуация не блеск, но сын скоро найдется, и мы посмеемся с друзьями над нашими страхами, и выпьем чаю, и я буду чувствовать себя ужасной матерью, а соседка, рассказывая мужу обо мне, возможно, наговорит гадостей, но все будет хорошо. Я ответственная мать. Мой сын играл на вилле рядом, где его было видно. Я как раз собиралась проверить детей, вернулась бы с пляжа и проверила. Я здесь единственная трезвая. Я одна не пила.

Черт. Я чертыхаюсь снова и снова, пугая людей, которые заканчивают ужин у себя во дворах и собирают посуду.

– Вы не видели маленького мальчика? Он пешком или на велосипеде. Шесть лет. Вот такого роста, – показываю я, преодолевая стыд. – Я его мать. Мой сын исчез с виллы.

Я словно оправдываюсь за безответственное отношение к сыну. Но никто его не видел. Никто не видел моего Эдмунда.

Разворачиваюсь и бегу обратно к вилле, подгоняемая паникой. Всего раз в жизни я ощущала такой страх. Только раз. Но мне слишком знакомо это отвратительное чувство, и я не знаю, как теперь успокоиться. Твою мать, где же Эдмунд?

Женщина, которая вызвалась нам помочь, привлекла группу соседей, и теперь они, освещая себе путь телефонами и фонариками, обходят окрестности, стучатся в дома и расспрашивают людей. Кева нигде не видно. Возможно, он уже нашел сына: Эдмунд в пижаме и тапочках собирал в другом конце улицы шишки или охотился с фонариком на сов и летучих мышей. Он любит за ними наблюдать, когда мы приезжаем на остров. Совершает вылазки и рассматривает ночных животных в свете фонаря. Но не стоило уходить одному. Глупый мальчишка. Его ждет хорошая взбучка, но сначала тысяча поцелуев. Может, привлек крик птицы или гул моторной лодки? Ему нравится исследовать. Нравится быть независимым.

К черту Скотта, от которого пришлось убегать. К черту коллег Кева с их тостами. Но я держусь, я не плачу.

Когда Кев возвращается ни с чем, подняв руки вверх, словно капитулируя перед фактом, что мой сын пропал – мой сын, не его, – вот тогда у меня по щекам начинают бежать слезы. Я бью Кева по рукам, чтобы он их опустил, бью снова и снова, потом бью по лицу, и на щеке у него вмиг появляется красная отметина.

– Где Эдмунд? Твою мать, где он?

– Успокойся, Пен. Просто успокойся, – призывает муж, одну руку прижимая к щеке, а другую выставив вперед, будто защищается от нападающего монстра.

Но он не знает, что такое происходит уже не в первый раз. Я не могу потерять еще одного сына. Только не это. Падаю, как в замедленной съемке, кто‑то пытается меня поднять, но я отбиваюсь. Я будто распалась на части и не в силах собраться. Мой сын пропал. Мой второй сын. Мой сын никогда не вернется, потому что тот, первый, тоже не вернулся. И виновата Рози.

Во всем виновата Рози.

Элоиза, 19:55

Раньше Пенни всегда выглядела собранной и спокойной. Ни разу не видела, чтобы она так себя вела с дочерью или вообще с кем‑то. На самом деле наблюдать через окошко виллы Бретта и Сэл за тем, как собачатся дочь с матерью, не только противно, но и захватывающе. Все равно что наблюдать за парочкой, которая ругается на людях, или за официантом, которого унижают. Понимаешь, что неприлично, но взгляд отвести не можешь.

Я топчусь в темноте, собирая пыль кончиками пальцев. Обе они не видят меня, потому что слишком увлечены происходящим. Пенни в ярости, глаза у нее блестят, а волосы всклокочены. Она резко приказывает дочери встать. Рози немедленно вскакивает с дивана, но взгляда не поднимает. Руки безвольно висят вдоль тела, она напоминает Коко, когда ее ругаешь.

Леви пошел к нам на виллу, чтобы уложить сестру спать. Я рада, что они не стали свидетелями безобразной сцены. Гости покидают пляж, быстро трезвея от шокирующей новости. Ситуация с пропажей ребенка держит собравшихся в напряжении. Свет включили, музыку вырубили, и улицы наполнились людьми, разыскивающими Эдмунда.

Вытираю о шорты потные пальцы, и на ткани остаются грязные полосы. Облизываю губы и на них тоже чувствую пот, а еще привкус чеснока – на вечеринке я ела кебаб. Прячусь в тени инжира и наблюдаю за Пенни и Рози. Никто не знает, что я здесь. Ни Скотт, ни Кев. Они ушли на поиски Эдмунда. Похоже, я единственный зритель, к тому же незримый. Потому‑то Пенни и позволяет себе нормальное поведение, а я могу взглянуть на нее другими глазами. Никто другой не станет свидетелем ее ярости.

– Ты! – вопит Пенни, тыкая пальцем в свою дочь. – Ты специально это сделала, чтобы наказать меня.

– Ты спятила! – кричит Рози в ответ. – Сама‑то понимаешь, что говоришь?

Ее юное лицо покрыто потом и пятнами, по щекам течет тушь. Пенни окончательно выходит из себя. Зрачки расширены, будто она приняла наркотик. Когда она толкает Рози к стене, даже я инстинктивно отпрыгиваю назад и почти натыкаюсь на ветку. Я оглядываюсь, а когда снова смотрю в окно, Рози спотыкается и падает, а Пенни переступает через лежащую на полу дочь. Я бы никогда так не сделала со своими детьми, что бы ни случилось. Я теряю всякое уважение к Пенни.

Хлопает задняя дверь, а я остаюсь у окна, прикованная взглядом к Рози, разделяя ее чувства. Ловлю себя на том, что тоже тянусь к спине, как и Рози. Ужасное зрелище, когда мать и дочь вот так ссорятся. Губы у Рози дрожат, девочка падает на диван и закрывает лицо руками. Плечи у нее трясутся, я слышу приглушенные рыдания и только тогда отхожу от окна.

Это не ее вина. Внезапно я чувствую горечь и беспомощность, которую, должно быть, ощущает и Рози. У меня возникает желание ворваться в дом и утешить бедняжку. Но что скажет Пенни?

Когда Пенни выскакивает на улицу, я прячусь глубже в тень дерева. Она подходит к друзьям Кева. Слышу разговор про полицию и про родителей мужа. Кто‑то собирается позвонить им – вдруг Эдмунд пошел туда. Чувствую себя как в реалити-шоу: смотрю на происходящее со стороны, но участвовать не собираюсь. Пожалуй, останусь стоять здесь, подальше от света фонарей.

Не хочу попасть под осуждающий взгляд Пенни. Вообще не хочу нарваться на чье‑либо осуждение.

Пенни, 20:05

Теперь к поискам подключилась полиция острова, и она очень отличается от полиции в большом городе. Ребята живут здесь, поэтому привыкли иметь дело с пьяными идиотами, выпавшими из лодок, и с велосипедистами без шлемов. В поиске пропавших детей они новички. Один выглядит ровесником Рози, другой похож на старого коня на пастбище.

К нам присоединились Уильям и Джорджия в одинаковых спортивных костюмах. Мы подняли на ноги всю улицу, умоляя обитателей помочь в поисках моего малыша. Я прошу полицию оповестить всех жителей острова, но Кев напоминает, что прошло всего полчаса, а Эдмунду нравится исследовать окрестности. Он не мог далеко уйти за такое время. Но никому не известна история целиком, не известно, с кем этот ребенок связан и почему я последние годы не спускала с него глаз. Кев не знает про лайки от чужака у меня в профиле. Не знает, что Перл вышла из тюрьмы. Не знает, что я регулярно проверяю соцсети, чтобы быть в курсе ее жизни. Хотя случайные и беспорядочные фото не слишком проясняют ситуацию. Пластиковая миска с ярко-желтыми чипсами и подпись: «Ужин». Тату полуоткрытого рта вокруг ее соска: «Лизни мои губки». Пустая бутылка из-под вина, плавающая в подсвеченном бассейне: «Улет». Фото слюнявого бульдога с цепью на шее: «Щеночек».

Знаю, что выводы делать рано, но надо рассказать Кеву сейчас же. Было безответственно скрывать от него информацию, но я очень хотела уберечь счастливую жизнь, которую нам удалось построить. Любой стресс, любая проблема могут спровоцировать трещину. А я не понаслышке знаю, к чему приводит трещина в браке.

Мы стоим на улице, и я обращаюсь к Кеву:

– Мне нужно тебе что‑то сказать.

Он ждет, сопя и переминаясь с ноги на ногу. Лучше бы я призналась раньше. Вся эта ложь, все секреты лишь вбивают клин в налаженный брак, в нашу любовь.

– Мне недавно написала Перл.

Кев хмурится и закусывает губу.

– Она вышла из тюрьмы, я не хотела с ней общаться, поэтому заблокировала, на этом все закончилось. Я решила тебе не рассказывать: ты бы встревожился и начал травить мне душу.

Муж складывает руки на груди, и мне вдруг до головокружения хочется его ударить, сломать защиту.

– И что она сказала?

Кручу на пальце обручальное кольцо.

– Сказала, что скучает по Эдмунду и мы не имели права его забирать.

– И ты ее заблокировала?

– Да. Прямо сразу.

Кев смотрит мне в глаза.

– Не верится, что ты мне не сказала.

Я не отвожу взгляд, но продолжаю вертеть кольцо.

– Ненавижу, когда в наших отношениях возникает негатив.

– Ты не должна мне врать, – возражает он, качая головой.

– Я и не врала…

– Сейчас уже неважно. – Он опускает руки и оглядывается на гостей, которые разбрелись по улице. – Думаю, нужно известить полицию, хотя я не сомневаюсь, что Эдмунд просто пошел погулять.

Мы рассказываем о Перл молодому полицейскому, и он обещает связаться с властями города, чтобы те взяли на контроль биологических родителей Эдмунда. Если они еще вместе.

– Но мы пока предполагаем, что ребенок заблудился, – говорит пожилой, поправляя фонарик на поясе. – Поэтому важно сохранять спокойствие.

Знаю, что нужно успокоиться, но не получается. Куда мог пойти Эдмунд и зачем? Надеюсь, что он просто потерялся, пока исследовал остров. Он действительно из тех, кто может идти куда глаза глядят. Особенно в одиночку. Но не в темноте.

Мы снова расспросили детей. Леви и Рози сидели в телефонах, Эдмунд сам с собой играл в «Монополию». Коко объедалась сладким и смотрела фильм, явно не своей возрастной категории, с насилием и пошлыми шутками. Эдмунд доиграл до середины, а потом, видимо, пошел в туалет.

И не вернулся.

Коко была слишком занята фильмом и леденцами, подростков вообще не интересовало ничего, кроме телефонов.

А Эдмунд так и не вернулся.

Нужно активизироваться. Джули накидывает мне на плечи куртку, Джорджия заставляет надеть удобную обувь, чтобы я могла продолжить поиски. К горлу подкатывает тошнота, будто сейчас вырвет. И меня действительно выворачивает прямо в кусты. Рвоты мало, в основном желчь, фруктовый сок и чесночный кебаб. Вытираю рот рукавом и поднимаю глаза: у виллы напротив стоит Элоиза, обнимает себя за плечи и наблюдает. В ее взгляде какое‑то странное выражение, которое трудно описать. Любопытство?

– Группа людей пошла к подножию скал, – шепчет на ухо Кев, отвлекая меня от Элоизы. – На случай, если он спустился по дороге.

Я киваю, хотя не совсем уловила смысл. Мне протягивают салфетку, и я вытираю рот, пахнущий кислятиной и чесноком.

– В каком случае на острове объявляют тревогу? – спрашиваю я пожилого полицейского, который обсуждает с коллегой направление поисков. Они не сильно‑то обеспокоены. Такое ощущение, что я оторвала их от захватывающего сериала и это их единственная проблема.

Полицейский слегка улыбается и снова поправляет фонарик.

– Думаю, если не найдем ребенка до десяти, то позвоним в городскую полицию. Мэм, ведь прошло всего тридцать минут.

– Может, как раз сейчас он тонет.

У молодого полицейского на лбу пятно от угревой сыпи. Он слишком молод для такой работы.

– Ваш муж сказал, что Эдмунд любит бродить один, – напоминает он мне.

– Любит, но не ночью же. Он никогда не гулял по ночам.

– Пен, давай подождем, – предлагает Кев, берет меня за руку и сжимает ладонь. – Он не мог уйти далеко.

Мне хочется кричать. И плакать. Меня снова тошнит.

– Я ужасно злюсь на Рози.

Джорджия растирает мне плечи теплыми костлявыми пальцами.

– Сейчас, сейчас. Его ищут по всей дороге. Кто‑нибудь обязательно найдет. Давай передохнем минутку.

Голос у нее дрожит; похоже, сама волнуется, но меня хочет успокоить. Она без конца твердит, что мне надо беречь здоровье. Теперь, когда все знают, что я беременна, уязвима, меня любят еще больше. Теперь я полноправный член их клана. Если из-за стресса я потеряю и этого ребенка, он станет уже третьим.

Возможно, исчезновение Эдмунда – наказание за то, что я сделала.

Элоиза, 20:45

Пенни страдает, и теперь она хотя бы похожа на человека. Я впервые вижу ее такой. Ей наплевать на размазанную тушь, на то, что ее принародно рвало в кустах. Тревога сделала ее настоящей. Я больше не вижу в ней знаменитость, к которой нельзя прикоснуться или даже приблизиться. Но все равно предпочитаю держаться подальше, поскольку она, похоже, из тех, кто меняется в один момент. Я видела ее с Рози. Видела, на что она способна.

Мы с Джули и Сэл идем искать Эдмунда к маяку. Пару минут назад полицейские принесли карту Роттнеста, и было принято решение разделиться по трое и небольшими участками обыскивать остров с фонариками.

Пока копы разговаривали с нашей группой, я пряталась в тени, боясь попадаться им на глаза. Мы разошлись в разных направлениях. Пенни убеждена, что к девяти часам местные свяжутся с городской полицией и весь остров подключится к поискам. Но, думаю, ситуация еще недостаточно критична.

Люди действительно обеспокоены, все бледные, подтянутые, одеты в удобные куртки и кроссовки – готовы подойти к поискам серьезно. Мы собираемся осмотреть районы города, популярные туристические места, пляжи, пещеры, поле для гольфа и игровые площадки. Потом примемся за оставшуюся часть острова.

– Ему нравятся маяки? – спрашивает Джули у нас с Сэл. Она едет перед нами на велосипеде, пыхтя от напряжения. Вряд ли она регулярно занимается спортом.

– Я недостаточно хорошо знаю Эдмунда, – отвечаю я.

– Кажется, – вступает Сэл, – он любит все необычное.

– Довольно странный мальчик, – добавляю я. И тут же об этом жалею. Не самая подходящая фраза в данный момент, но ведь так и есть: в Эдмунде присутствует нечто темное, да еще это лицо, на котором вообще не отражаются эмоции. Так и вижу, как он младенцем лежит в кроватке, люди вокруг изо всех сил стараются вызвать у него улыбку, но ничего не выходит. Могу представить его персонажем «Семейки Аддамс» или фильма ужасов. Такого ребенка и врагу не пожелаешь.

Мы с Сэл едем рядом, и я сообщаю:

– Джули сказала, что его биологические родители – преступники.

Ее светлые волосы развеваются на ветру, от них пахнет персиком и подростковой косметикой. Задница обтянута дорогими леггинсами, будто Сэл только и ждала случая их нацепить. Мы едем в гору, и ягодицы моей спутницы переваливаются из стороны в сторону. Она пожимает плечами:

– И что?

Видимо, я единственная, кого это волнует.

Мы добираемся до вершины холма, оставляем велосипеды у дощатого забора и поднимаемся по скалистой тропинке вдоль океана. В темноте он кажется огромным: бесконечное черное полотнище. Здесь звезды ярче. И ветер сильнее. Я стараюсь удержать равновесие. Тут жутковато. Справа от нас волны разбиваются о скалы, словно предупреждая об опасности. Впереди над утесом нависает маяк, как призрак в белых одеждах. От него веером разливается яркий свет, а затем исчезает, но слышится шум механизма – будто где‑то далеко происходит кораблекрушение. Заброшенное местечко. Я рада, что не одна здесь.

Когда мы добираемся до вершины маяка, я почти забываю, зачем мы сюда пришли. Но тут Джули принимается звать Эдмунда, и ветер относит ее высокий сильный голос в открытое море, а я задерживаю дыхание.

– А вдруг это его настоящие родители? – говорю я волнам, поскольку Джули и Сэл не слышат меня. – Вдруг они пришли и забрали его?

Пенни, 21:03

Я боюсь, что правда выйдет наружу, а вокруг слишком много свидетелей, готовых понаблюдать за моим падением. Как только полицейский связывается из машины по радио с городскими властями, поиски приобретают серьезный характер. Я обессиленно прислоняюсь к стене виллы. Перл и биологического отца Эдмунда не могут найти. Они либо где‑то на субботней вечеринке, либо здесь, на острове. Оба не отвечают на звонки; надеюсь, полиция проверит их дом. Кев – единственный, кто знает, о чем я думаю, единственный, кто тревожится не меньше меня.

– По-моему, его похитили. – Голос у меня срывается и становится похожим на голос Эдмунда.

Кев обхватывает руками голову и смотрит на меня. Мы искали ребенка целый час, звали его. Прочесали три дороги, идущие параллельно друг другу вдоль океана, обшарили основные пляжи в бухте, пещеры, скалы, маяк, кемпинг, город, район вокруг паба. Но сын исчез. И никаких следов.

– Может, это не они, а кто‑нибудь другой, – предполагаю я.

– Откуда у тебя такие мысли? – спрашивает Кев, а молодой полицейский смотрит на меня, оторвав взгляд от телефона. Он общается с кем‑то на материке, но старается уловить мои слова. Большинство гостей вечеринки разбрелись по острову в поисках Эдмунда, оставив нас с Кевом наедине, и мы вернулись на виллу, где можно обняться и поплакать.

– За мной наблюдал странный парень, – поясняю я Кеву. – Вчера в городе. Не знаю почему, но у меня от его взгляда мурашки пробежали.

Коп заканчивает разговор по телефону и знакомит нас с положением дел: полицейские и криминалисты скоро прилетят на остров на вертолете. Так что в помощи отдыхающих нет необходимости.

– Подкрепление будет здесь через двадцать минут, – сообщает он, выходя из машины. – Мы осмотрим все виллы в этой бухте и в остальных.

– Хорошо, – говорю я ему, глядя в глаза. – Поскольку я считаю, что моего сына похитили.

– Но с кем мог уйти Эдмунд? – недоумевает Кев. – Кто‑нибудь обязательно заметил бы.

Я пожимаю плечами, губы дрожат. Перевожу взгляд на темную виллу Элоизы и Скотта. Их дети там, внутри, спят.

– Не представляю. Помнишь человека вчера на пляже? Он наблюдал за нами.

– Не уверен, что там действительно кто‑то был…

– Я своего сына знаю, – огрызаюсь я. – Не мог он сказать остальным, что просто идет в туалет, и сбежать из дома.

– Но он любит бродить по окрестностям…

– Не по ночам же! – взрываюсь я и отворачиваюсь от Кева. – Он не мог уехать ночью.

Кев пропускает мимо ушей комментарий про «своего сына». Он знает, в чем тут дело. Мы с Кевом во многом похожи. Блаженство в неведении, и мой муж ценит покой не меньше моего. Как часто мы выбираем отрицание вместо правды, молчание вместо конфликта, секс вместо ссоры? Как часто целуем губы, которые чего‑то недоговаривают, и улыбаемся в ответ на сердитый взгляд? Объятия вместо ударов, смех вместо слез, вино вместо воды. Удовольствие – вот наша движущая сила. Боль становится постоянной, если пустить ее внутрь. Лучше перевязать кровоточащие раны. Лучше увеличить дозу лжи.

Мы сами выбрали этот путь. Ложь лучше истины, секс лучше честного разговора.

– Это карма, – жалуюсь я, закрыв лицо руками. – Сплошная карма.

– Не говори глупостей, – одергивает меня Кев и садится на велосипед. – Детективы прилетят через двадцать минут. Так что у нас еще есть время на поиски.

– Это я виновата, – бормочу я, опустив голову.

Муж отъезжает, бросив:

– Ладно, пофигу, ты виновата.

Он всегда мне уступает. Так проще.

* * *

В воскресенье по утрам я отключаюсь рядом с корзиной для белья. Не знаю, почему именно там, но, видимо, это как‑то связано с раковиной в ванной. Большинство матерей купают в ней новорожденных.

Стиральная машина становится пеленальным столиком, стелется полотенце, а мыло и подгузники лежат по краям. Новоиспеченные родители наполняют ванночку, пробуют воду локтем и осторожно погружают своих толстеньких, в пухлых складочках малышей, которые гулят и по-лягушачьи дрыгают ногами. Я прислоняюсь к стиральной машине и вот тут‑то и теряю сознание.

Свой первый дом мы построили без ванной. Эдмунд мылся только в душе. Поэтому здешняя раковина, такая большая и блестящая, достаточно глубокая для младенца, вызывает во мне гнев и чувство вины.

Обычно я жду, пока все уйдут из дома. Закрываю дверь прачечной, складываю чистое белье, напеваю и уверяю себя, что на этой неделе ничего не случится. Но оно случается, как и каждое воскресенье предыдущие тринадцать лет. Жизнь становится слишком сложной, и мне трудно поддерживать баланс между своим психическим здоровьем и счастьем в нашей любящей семье.

Сейчас у меня есть все, чего я только могла пожелать. Дорогой дом, которому многие завидуют, здоровый сын, который любит школу и друзей. Мой муж счастлив и всеми силами заботится о нас, даже о Рози. Я молюсь, чтобы она снова стала нормальной. Но в целом мы здоровы и богаты, у нас нет зависимостей, а в нашем окружении нет токсичных людей. Карьера Кева стремительно идет в гору. У нас есть всё.

Но много лет назад, точнее тринадцать, я находилась в такой же ситуации. Другой любящий муж, счастливая дочь, красивый дом и восьминедельный малыш. Но вдруг семья в одночасье рухнула. Поэтому Кев ничего не знает о моей прошлой жизни. Ему лишь остается верить тому, что я демонстрирую с нашей первой встречи. Если бы в прошлом браке я была лучше – готовила бы лучше, выглядела бы лучше, лучше трахалась, лучше рожала, лучше заботилась о близких, – не случилось бы такого кошмара.

Я была виновата тогда и виновата сейчас.

Элоиза, 21:13

Мы медленно возвращаемся с маяка одновременно с остальными, со всех сторон собираются люди с велосипедами. Похоже на школьный лагерь из восьмидесятых, словно один из нас подбил остальных на ночную прогулку. Воображение уже рисует рюкзаки, фонарики и даже пассажира на багажнике. Но здесь не лагерь и нет ничего веселого. Пропажа Эдмунда приняла серьезный оборот. Это видно по искаженному лицу Бретта, по всклокоченным волосам Джорджии, которая вообще выглядит так, будто ее выдернули из постели, где она лежала в ночном колпаке и с книжкой.

Скотту пришлось остаться с Коко и Леви, но теперь он хочет поменяться со мной местами, ехидно бормоча, что от него будет больше толку и он знает, где искать.

– Где, например? – шепчу я и просовываю голову в спальню. Коко спит в моей кровати, обнимая своих медведей. А если бы потерялась Коко? Ногти впиваются в косяк двери и оставляют отметину. – Как ты поймешь, где искать?

Скотт рывком вытаскивает джемпер из чемодана.

– Кев сказал, что Эдмунд исследователь. Значит, любит бродить в парке.

Он натягивает кепку, как будто она поможет найти мальчика в темноте. На самом деле это просто привычка. Муж носит бейсболку практически каждый день и шорты даже в холодные дни. Радует и одновременно бесит, что я знаю его привычки.

– Слышала, Пенни считает, что Эдмунда похитили, – шепчу я.

Коко ворочается. Нужно уходить из спальни, оставив здесь ее сладкий молочный запах. Я не хочу открывать окно. Только не сейчас. Ведь Эдмунд пропал.

– А если это его биологические родители? Ты слышал о них?

Муж завязывает джемпер на талии и кивает.

– Да. Немного. Кеву явно не нравится говорить о них.

Ловлю себя на том, что шумно вдыхаю воздух.

– Думаешь, они могли прийти и забрать мальчика?

– Не знаю. – Скотт пожимает плечами и оглядывается на Коко. – Будем надеяться, что все обойдется.

Мы оба смотрим на нашу малышку.

– А если бы это была Коко? – спрашиваю я.

Я не вижу, но чувствую, как тыльная сторона ладони мужа касается моей щеки, и вздрагиваю от неожиданности.

– Мы бы справились, – отвечает он.

Мы смотрим друг на друга, и на короткое мгновение его взгляд замирает на моих губах, будто Скотт собирается меня поцеловать. Но потом он моргает и отворачивается, отступает от двери и от меня.

Задерживаю дыхание и наблюдаю, как он забирает со стола телефон и ключи от виллы, а щека до сих пор пульсирует от прикосновения мужа. Как мне вернуть его? Чем привлечь? Явно не минетом. И ночь без детей тут тоже не поможет. Я уже и не вспомню, когда у нас была такая ночь – с устрицами, с обширным меню и со свечами, бросающими отблески на наши сияющие лица. «Вернись ко мне, – проносится в голове. – Ну что мне сделать? Скажи, что?»

– Надеюсь, ты его найдешь. – Я всхлипываю.

– Ага, там только меня и не хватало, чтоб разобраться, куда делся Эдмунд.

Так и живем. Очень часто наши слова провоцируют или ранят разнообразными способами. Бесстрастными голосами мы манипулируем друг другом или стараемся уколоть. Повышение тона может выдать накал эмоций, поэтому мы произносим слова невозмутимо и ровно, желая причинить ту же боль, что чувствуем сами из-за отсутствия прикосновений, любви, секса, близости. К тому моменту, как Скотт выходит из комнаты, из дома, из поля зрения, тоска по его теплу и вниманию так возрастает, что я тону в ней. И сколько ни старайся, я не смогу всплыть, не смогу стать для него желанной. Вот мы и продолжаем жестко и резко кромсать друг друга колючей проволокой слов.

Когда я смотрю в окно на Кева и Пенни, крепко сцепив руки в замок, в голову лезут очень странные мысли, которые пугают. Сегодня муж дотронулся до меня впервые за долгое время. Сможет ли шок от пропажи Эдмунда снова свести нас со Скоттом?

* * *

Чтобы заняться здоровьем, человеку нужен сигнал тревоги: рак, диабет, смерть в семье, развод. Чтобы исцелиться, нужна травма. Если не страдаешь, то и не вылечишься. Я страдаю уже давно, но никак не перейду к выздоровлению. То же самое и с нашим браком. В какой момент начнется выздоровление? Еще подождать? Понять и простить? Когда уже вид моих ног, закинутых на плечи сантехника, пока тот входит в меня, исчезнет из памяти Скотта?

Это произошло в обеденное время, когда Коко была еще младенцем и спала беспробудно. Я приготовила кофе сантехнику и сосредоточилась на салате, все началось так быстро, так внезапно, что от неожиданности я невероятно возбудилась. На скамейке, ноги раздвинуты, волосы в майонезе, юбка задрана, молния у него на брюках расстегнута, руки сжимают мне бедра, он входит в меня. К тому моменту я уже забыла, как Скотт запускает пальцы мне в волосы, как легонько гладит мою руку, пока мы смотрим фильм, забыла его улыбающиеся глаза и нежный язык. Так ведь всегда бывает, когда выходишь замуж и появляются дети, верно? Секс прекращается. Прекращаются веселье, дружба, влюбленность. Ведь так?

Майонез отлетел в сторону и размазался по стене белыми потеками, и в этот момент, перепрыгнув через брошенный на пол портфель, на кухне появился Скотт с бледно-серым от гриппа лицом. Но болезнь не помешала ему ударить сантехника так, что хрустнула челюсть. Бедняга даже не отбивался: понимал, что заслужил взбучку.

Мне муж не сделал ничего. Не ударил, не крикнул на меня, даже не плюнул. Я получила лишь холодное равнодушие. Леденящее молчание. Безучастного нелюбящего мужа, который отдалился, погрузился в дела и карьеру еще больше, чем до этого случая.

Так меня наказали и продолжают наказывать. И будут наказывать дальше. Потому что мы никогда не исцелимся, даже после всех перенесенных страданий.

Элоиза, 21:23

Кев и Скотт уезжают вместе, друзья Кева решают поискать внизу на пляже, а я задерживаюсь у входа. Пенни приседает на корточки посреди гравийной дороги, прячет лицо в ладонях и тихо, по-детски плачет. Она не знает, что я за ней наблюдаю, но ее боль отзывается во мне. Хочется ее обнять.

Есть одна идея, которая мне давно уже не дает покоя. Сейчас, когда рядом никого нет, когда все гости отправились на поиски, вселенная дарит мне волшебный миг. «Вот он, шанс, – говорит она. – Действуй!»

Кев и Пенни – как семья для Скотта. Если бы мы с Пенни стали близкими подругами, из нас получилась бы великолепная четверка: вместе встречали бы Рождество, проводили весенние каникулы на винограднике. Она бы ценила меня и уважала. Раскрыла мне свои секреты. Скотт увидел бы в нас близняшек, которые вместе накрывают на стол, покупают подарки на дни рождения и делают маникюр. Я бы стала такой женой, как он хочет: практичной, экономной и ответственной.

Я решаюсь на немыслимое: на дрожащих ногах выхожу за ворота и останавливаюсь позади Пенни. Наши тени соприкасаются, меняя форму. Мы с ней одни на улице, в мигающем свете фонаря, куда стайками слетаются мотыльки.

Приседаю и обнимаю ее худое подрагивающее тело. Оно чужое и твердое, как бетон. От неожиданности Пенни резко выдыхает и поворачивается, и у меня вспыхивает лицо. Чувствую себя идиоткой.

– Ты меня до смерти напугала, – прерывисто произносит она и вытирает рукой нос и глаза. Смотрит, будто увидела чудовище из страшной сказки. Может, я и есть чудовище. Но мне необходимо попасть в добрые книжки Пенни, потому что благодаря этому я надеюсь, очень надеюсь попасть и в книги Скотта.

– Прости. – Я качаю головой и протягиваю скомканную салфетку, завалявшуюся в кармане. – Чем помочь?

Пенни берет салфетку и вытирает нос. Она все еще сидит на корточках, и я подаю руку. Пенни сначала рассматривает ее, будто хочет удостовериться, что на коже нет болячек, и только потом принимает помощь. Меня пробирает дрожь, на лбу выступает пот. Ко мне словно прикоснулась королевская особа. Глупо, но чувство именно такое. Возникает желание поцеловать ей руку, как принцессе. Но я просто улыбаюсь.

– Не могу оставить Коко, – объясняю я, – но могу разбудить Леви и отправить его на помощь.

– Нет, не нужно, – отмахивается она от моего предложения.

– Ужасно злюсь на него, – вру я. (Мой сын тут ни при чем.) – За то, что не отрывается от телефона. – Вспоминаю их ссору, когда Пенни толкнула Рози. – В каком‑то смысле виноваты старшие дети.

– По большей части виновата Рози, – возражает она и бросает взгляд на их виллу через дорогу.

Там горит свет. Скорее всего, ее дочь стыдливо прячется там от матери. Возникает мысль рассказать о парне Рози, но я отбрасываю ее. Моя задача – сблизиться с Пенни, а не разрушить девочке жизнь. Новость о парне может спровоцировать очередной скандал.

– Она же подросток, – говорю я. – Хотя понимаю, что ты имеешь в виду. Я видела, вечером Рози вышла из дома…

– Что? – Пенни дергается от моих слов, как от удара. – Она покидала виллу?

– Причем довольно надолго.

Удивляюсь, насколько мне, оказывается, легко врать. Но уже не могу остановиться – полезная информация может сблизить нас.

– Мне стало интересно, куда же она пошла, и я хотела спросить у Леви, но решила не трогать единственного, кто присматривает за детьми.

– Сколько ее не было?

– Около получаса. Ей, конечно же, не стоило уходить.

– Еще бы, – фыркает Пенни. – Зато теперь Рози придется многое объяснить.

– Но они так хорошо врут, – качаю я головой. – Я почти не верю тому, что говорит Леви.

Пенни кивает:

– Рада, что я не одна такая.

Она будто забыла об Эдмунде и обо всей этой ужасной ситуации. И лишь на мгновение, на секунду, мы просто две матери, обсуждающие детей, и это так естественно, так по-настоящему. Возможно, Пенни чувствует то же самое, поскольку она вздыхает, пожимает плечами, демонстрируя уязвимость и доверие, и бормочет:

– А вдруг мы его не найдем?

Дотрагиваюсь до ее руки, и в этот раз она реагирует спокойно.

– Обязательно найдем, Пенни.

– Для меня это самый страшный кошмар, – признается она, и по щекам текут крупные слезы.

Беру ее за плечи и прижимаю к себе. Поначалу она напрягается, беспокойная и испуганная, как раненое животное. Но потом расслабляется и тонет в моих объятиях.

В этот момент сердце у меня подпрыгивает от радости и наполняется жизнью. Похоже, прикосновение Пенни заполнило ту пустоту, что образовалась от безразличия Скотта. «Если бы ты только знала, – хочется мне прошептать ей, – как давно я мечтаю понравиться тебе». Пенни так близко, позволяет пожалеть ее, тает у меня в руках, принимает всем сердцем, и мне сложно справляться с накатившими чувствами. Закрываю глаза, прижимаюсь щекой к ее волосам и вдыхаю запах. Он не похож на тот, который я себе представляла. Мятная жвачка и аромат тела, замаскированный фруктовым парфюмом. Я ожидала почуять стиральный порошок, кофе и крем для загара. Интересно, о чем подумают курицы Пенни, когда увидят нас вместе за обедом в яхт-клубе или с детьми на барбекю возле речки? Боюсь пошевелиться, обнимая содрогающееся в рыданиях тело, открываю глаза. Потому что теперь, когда Пенни наконец приняла меня, я не собираюсь ее отпускать.

Пенни, 21:24

Вот уж не думала, что такое может произойти: Элоиза обнимает и утешает меня. Как ни странно, мне даже становится легче. Отдаюсь в ее руки. Мягкие поглаживания и успокаивающие слова возвращают в детство, и мне наплевать, насколько дико выглядят две женщины, которые сидят в обнимку посреди дороги. Хорошо бы мама и папа сейчас были рядом. Но они в круизе, и я не собираюсь их беспокоить, прерывать отпуск мечты, который случается раз в жизни. Родители ни разу не были в Европе, и когда Кев предложил оплатить круиз, они ухватились за эту возможность. Только сейчас, когда в моей жизни появился Кев, я могу себе позволить делиться с друзьями и родственниками тем, что есть у меня. Приглашать в путешествия, оплачивать обеды, покупать дорогие подарки на День матери и на дни рождения. Моя жизнь рушится, но зачем рушить жизни других? К тому же все скоро закончится. Эдмунда найдут. Обязательно.

– Надо продолжать поиски, – говорю я, вздыхая, и собираюсь встать.

Но Элоиза меня не отпускает. Держит за обе руки и убеждает:

– Думаю, стоит зайти в дом и выпить чаю, пусть они поищут без тебя.

Но я не могу прекратить поиски. Я нужна Эдмунду. Он потерялся, устал, ему страшно.

– Ты беременна, и у тебя выдался тяжелый день, – продолжает настаивать Элоиза. – Пойдем, всего минут на двадцать. За это время его найдут.

Элоиза говорит настолько уверенно, что я готова расцеловать ее. Как будто она точно знает. Почему у меня нет такой уверенности? Позволяю взять себя за руку и отвести в дом. Внутри тихо и темно, отчего возникает соблазн закрыть дверь, задернуть занавески и устроиться рядом с маленьким комочком на кровати, где, посапывая, спит Коко.

Горло сжимается. Теперь мне грустно оттого, что я была несправедлива к Элоизе. Ее дети спят дома, в безопасности, живые и здоровые. Это я безответственный родитель. Трижды безответственный. Рози, второй ребенок, а теперь и Эдмунд. Прикосновения к животу приносят мучения. Лучше притвориться, что я не беременна. Хочется спать. Хочется плакать. Хочется, чтобы Эдмунд поскорее нашелся.

Элоиза включает чайник и кладет полную ложку сахара в чашку. Наблюдаю за ней из гостиной, проникаясь ложным чувством спокойствия. Может быть, однажды мы вместе поедем отдыхать с детьми. И, сидя перед телевизором с тарелкой печенья, я буду ждать свой чай и смеяться.

– Нужно пойти поискать, – повторяю я.

– Сейчас полсотни человек заняты поисками, – мягко возражает она.

Теперь я смотрю на нее другими глазами. Элоиза больше не кажется мне грубой и наглой, а ее голос – резким и неприятным. Говорит она с придыханием, и пульс у меня замедляется. Ее нарощенные волосы отливают золотом. Откровенные шорты уже не выглядят столь вызывающими и даже похожи на мои. Цвет ногтей мягкий, бледно-розовый и подходит к румянцу и губам. Она ангел. Мать. Элоиза подает чай, делаю глоток и наполняюсь любовью. Внутри разливается тепло, а спазм, который меня душил до сих пор, наконец отпускает.

– Выпьешь, и пойдем искать, – улыбается она.

– Спасибо, – отвечаю в кружку, и пар ударяет в нос.

– Да не за что.

Мы смотрим друг на друга, и у меня внезапно возникает непреодолимое желание сказать ей, как неправа я была на ее счет. Как завидовала тому обожанию, с которым моя дочь относится к ней. Хочется спросить, как мне вновь завоевать расположение Рози. Но Элоиза начинает первой и признается, что ненавидит этот остров. Что никогда его не любила. Он всегда казался ей порочным. И она очень не хотела приезжать сюда в эти выходные.

– Не из-за тебя. – Она тихонько смеется и отхлебывает чай. – Подростком я часто бывала здесь и знаю, что на острове творились ужасные дела.

– Забавно. Во мне остров всегда вызывал совсем другие чувства. Это место, где прошло наше детство.

– Знаю, – кивает она. – Знаю, у тебя была замечательная жизнь.

Не знает. По-настоящему ничего она не знает. Делаю большой глоток горячего чая.

– А что ужасного здесь случилось?

Она закусывает губу и мотает головой.

– Тебе лучше не знать.

Но я хочу знать. Очень хочу.

– Неужели здесь раньше тоже пропадали дети?

– Нет, такого не было. – Элоиза задумывается на мгновение, а затем спрашивает: – Как считаешь, Эдмунда забрала биологическая мать?

Ставлю чашку на стол.

– Не думала, что тебе известно.

– И не было известно до сегодняшнего вечера, пока Джулия не сказала. – Элоиза закатывает глаза и вздыхает. – Потому что Скотт вообще ничего мне не говорит.

– Совсем?

Она кивает; похоже, ей надо выплакаться, кому‑то пожаловаться, и почему бы не мне.

– Если бы он мне чуть больше доверял…

Снаружи мы слышим шум и суету, на улице останавливается группа велосипедистов. Бегу к двери. Там Кев, Скотт, Бретт и Сэл. Но Эдмунда нет. На минуту я поверила, что они нашли его, но нет. Пора засунуть поглубже свои дурацкие надежды и быть готовой к любому удару. Эдмунд никогда не вернется. Я со всей силы пинаю дверь и пугаюсь, что разбудила детей Элоизы. Она подходит сзади, кладет руку мне на плечо, и я вновь заливаюсь слезами.

Элоиза, 22:27

Чтобы объехать остров на машине, понадобится около часа. Поверхность покрыта холмами и обширными солеными озерами, то и дело встречаются заросли кустов, в скалах прячется огромное количество пещер, а по береговой линии насчитывается больше пятидесяти заливов. Остров не такой маленький, как мне казалось в молодости. Найти здесь потерявшегося ребенка – задачка не из легких. Дело близится к полуночи, и беспокойство усиливается. Темнота только усложняет поиски. Но все равно лучше действовать, чем ждать до утра.

Власти остановили движение с острова и на остров. Но как они смогут отследить перемещение катеров? Пять из пятидесяти заливов забиты ими. Представители администрации ходят по домам, объезжают остров на моторках с фонарями и будят лодочников, чтобы проверить их суда. Все мы хотим спать, мозг отказывается работать от усталости и от недавних возлияний. Но тревога держит в напряжении, не дает остановиться. Нужно продолжать поиски.

Скотт вместе с другой группой велосипедистов решает поехать на южную сторону. Серьезно? Они считают, что маленький мальчик мог добраться туда за полчаса? Бо́льшая часть острова необитаема и пустынна, она густо покрыта эвкалиптами, чайными деревьями и колючими кустарниками, которые умудряются выживать в условиях соленых ветров зимой и раскаленного зноя летом. Думаю, мальчика все‑таки украли. Жуткая родная мамашка или тот странный парень, что шляется по острову. Пожалуй, стоит про него рассказать.

Кому‑то нужно остаться с детьми. Леви очень хотел присоединиться к поискам, но в итоге уснул. Дети вымоталась и спят в кроватях под моим присмотром. Может показаться бессердечным, если я прилягу, пока весь остальной остров в панике. Может показаться наглостью, если я налью себе чаю и сделаю бутерброд. Но я очень хочу есть, пить и спать.

Наша улица внезапно пустеет. Полицейские, которые осматривали виллу Бретта и Сэл, отправились на пляж, Пенни уговорила других копов взять ее с собой и уехала с ними на служебном пикапе. Думаю, один бутерброд никому не повредит. И чашка чая. Как и остальным, мне нужны отдых и еда.

Я предвкушаю, как лягу на диван, вытяну ноги, поставлю тарелку с бутербродом себе на живот и откушу кусочек хрустящего хлеба с маслом. Тут я слышу, что на улице кто‑то есть. Входная дверь распахнута, но проем закрыт москитной сеткой. Я могу наблюдать за тем, что происходит снаружи, а меня не видно. Все‑таки кто это?

Решаю посмотреть в окно, облокачиваюсь на подоконник и выглядываю. Через дорогу, у виллы Бретта и Сэл, какой‑то человек открывает центральные ворота и придерживает их, чтобы не хлопнули. Он явно старается вести себя как можно тише. Это худой высокий мужчина в толстовке. Плавными движениями он напоминает тень. Просто бродяга? Или тот, кто связан с исчезновением Эдмунда? Он похож на парня, которого я встретила днем в центре. Ставлю тарелку и с трудом проглатываю откушенный хлеб. Во рту пересохло, поэтому помогаю себе языком. Я уже готова крикнуть ему: «Ты кто? Что ты там делаешь?» Но тут в соседнем доме открывает дверь Рози, и мужчина, испугавшись, переваливается через забор и убегает вниз к пляжу. Какого черта? Что ему было нужно на вилле Бретта и Сэл? На вилле, откуда пропал Эдмунд.

Пенни, 22:27

Я считаю, что Эдмунда похитили. Не верю, что он заблудился. Думаю, полицейские и детектив, с которыми мы едем в машине, со мной согласны. Как мог ребенок пропасть на глазах у стольких знакомых? Я снова и снова повторяю это констеблю, который ведет служебный пикап по дороге, проложенной среди соленых озер. Со всех сторон была куча народу: на пляже, на виллах, на балконе. И никто не видел, как Эдмунд ушел. Никто.

Дорога узкая и неровная, от этого кабина дрожит. Никогда не была здесь ночью. Да и что тут делать? В воздухе висит острый запах серы, как от протухших яиц. В свете фар видно, как волны перекатывают через дорогу пену цвета мочи. Зачем Эдмунду сюда переться? Полная бессмыслица. Поэтому и возникли подозрения. Не зря же местные копы вызвали полицейских с континента. Конечно, пока не отдел убийств и не криминалистов. Пока. Не знаю, успокаивает меня этот факт или нервирует еще больше. Если бы прилетели криминалисты, это означало бы, что полиция рассматривает версию похищения или даже убийства. А поскольку они не прилетели, власти делают недостаточно, используют не все ресурсы, чтобы найти моего сына. Они так ничего и не выяснили о его родителях, так и не нашли жалкую наркоманку, которая родила Эдмунда. Она его и украла, я уверена. Но куда она утащила мальчика? На острове не так много мест, где можно спрятаться. Кто‑нибудь обязательно обратил бы внимание на женщину с вопящим ребенком.

Полиция начала прочесывать пляж перед виллой, виллу Бретта и Сэл, катера, пришвартованные в заливе, дома в округе. Что‑нибудь нашли? Я задаю этот вопрос снова и снова. Когда звонит телефон, поднимаю трубку и спрашиваю: «Вы что‑то нашли?», «Они что‑то нашли?», «Кто‑нибудь хоть что‑нибудь нашел?». Что‑то. Кого‑то. Эдмунда. Что они вообще ищут? Потерянный ботинок? Пижамные штаны? Прядь его волос?

Закусываю губу.

Мы въезжаем на крутую скалистую дорогу, которая огибает самое большое озеро. С моей стороны тянется пустынный холм, заросший спинифексом. Впереди виднеется заброшенный дом, сделанный чуть ли не из картона. Я думала, мы едем к следующему заливу.

– Зачем мы здесь? – спрашиваю я у следователя.

Детектив Уоллис. Он примерно моего возраста, одет в модные узкие джинсы и черную футболку поло. Интересно, какое положение он занимает? Странно, но мне внезапно это стало важно. Обычно чем выше звание, тем больше человек знает и тем больше шансов найти Эдмунда. Констебль позади меня одета в форму. Как ей удается сохранять непроницаемое лицо в такой ситуации? Есть у нее дети? Уверена, она думает: «Слава богу, это происходит не со мной». Ерзаю на сиденье.

– Мне нужно кое с кем поговорить, – отвечает Уоллис.

– С подозреваемым? – уточняю я.

Уоллис бросает на меня косой взгляд. Женщина-констебль и водитель выходят из машины.

– Это старейший местный житель, – поясняет детектив. – Кроме того, он дольше всех на острове работал в полиции, еще с восьмидесятых. Он поедет с нами.

– Такое случалось раньше? – спрашиваю я.

Собираюсь идти с ними, но Уоллис удерживает меня за руку:

– Ждите здесь.

Он так и не ответил, но я знаю полицейских. Я была в роли подозреваемого. И если эти трое не думают что‑то вроде: «Слава богу, это не мой ребенок», то на уме у них кое-что похуже: «Это сделала она сама».

У них вечно виноваты родители.

Элоиза, 22:39

Во дворе у дома напротив расхаживает Рози и разговаривает по телефону. Порываюсь позвать ее, но останавливаюсь. Даже через дорогу слышно, как она кричит в трубку: «Нет, я не могу, ты же знаешь, что не могу!»

Сажусь и наблюдаю. Она становится все агрессивнее, разговаривает шепотом, но резко; слова «сука» и «урод» так и отскакивают от языка. Непохоже, что ей страшно. Думаю, опасаться за эту девочку не стоит. Губы сжаты, хамит самоуверенно и целенаправленно, точно знает, что делает и чего хочет.

Должно быть, все это время я не дышала, мышцы пресса болят от напряжения. Потихоньку восстанавливаю дыхание и размышляю, что дальше делать. Пойти успокоить ее? Помочь справиться с переживаниями? Но прежде, чем я решаюсь, Рози пинает ворота, разворачивается на каблуках и возвращается в дом, хлопнув дверью. С виллы Пенни и Кева доносится ее приглушенный крик.

Я могу пойти и узнать, что ее беспокоит, но еще я хочу проследить за человеком, который перелез через забор Бретта и Сэл. Скорее всего, он причастен к исчезновению Эдмунда, и наверняка именно он наблюдал за нами все выходные.

В соседней комнате крепко спит, замотанная в простыни и одеяло, Коко, выпустив большой палец из открытого рта. Детей придется запереть. Но, думаю, оно того стоит.

Я слегка толкаю спящего Леви. Он бормочет: «Что?» Объясняю, что вернусь через десять минут, что телефон у меня с собой, дверь запру. Он мычит: «Хорошо» – и отворачивается к стене спать дальше.

Открываю ворота на улицу и вприпрыжку спускаюсь с холма по лестнице позади виллы Бретта и Сэл. Икры покалывает от напряжения, босые ступни утопают в песке. Азарт наполняет тело энергией. У меня появилась возможность поймать или хотя бы опознать похитителя Эдмунда. Если мальчика и правда похитили. Не стоит спешить с выводами. Но зачем этот человек в черном пробрался во двор? Хотел замести следы? Уничтожить улики? Был он среди гостей? Может, мы его знаем?

На пляже пусто. В обе стороны ни души. Лодки лежат на песке. Кто‑то забыл здесь полотенце. Мое появление беспокоит спящих чаек. Вот зараза. Край дюны порос травой, а дальше идут большие фиговые деревья, но под ними тоже никого нет. В этом конце пляжа лишь пустынные скалы и лестница, ведущая на вершину холма. В другом конце паромный причал отливает тусклым оранжевым светом. Яхты бьются бортами, волны лижут песок, прожектор маяка освещает поверхность воды. Пустые бутылки, оставшиеся после вечеринки, напоминают мне, что совсем недавно здесь был праздник и мы веселились. Куда же пошел незнакомец? Куда мог отправиться на заповедном острове? Где мог спрятаться в этой песочнице для больших и маленьких?

Не хочется, чтобы полицейские меня запомнили, но надо им рассказать о человеке в черном. Зарываюсь ногой в песок и киваю. Да, очень неприятно, но рассказать придется. И Пенни станет ценить меня еще больше. Ощущение тупика и мрачное предчувствие вынуждают набрать номер Пенни.

Этот человек точно связан с исчезновением Эдмунда.

Пенни, 23:01

Прошло уже три часа, но я посмотрела достаточно криминальных шоу и знаю: если ребенок потерялся, то первые сутки – самые важные. Малыши, которые живут в домах среди зарослей, исчезают постоянно. Дети теряются в парках. Помню, однажды я не могла найти Рози в торговом центре, пришлось давать объявление по громкой связи. Пропадают дети и на городских праздниках. Моей вины тут нет. Такое случается постоянно.

Говорю об этом пожилому мужчине, которого мы забрали из картонного домика. Его очень грязная майка обтягивает внушительный пивной живот, лицо покрывают пигментные пятна величиной с монету. Старикан выглядит помятым, и не только потому, что его вытащили из постели: результат долгого пребывания на солнце, плата за жизнь на острове. Когда он с ворчанием залез в машину, втиснувшись на сиденье к женщине-констеблю, с него слетели шлепанцы. Наряд у него совсем не для поисков ребенка, но ветеран полиции пояснил, что в последнее время носит исключительно шлепанцы.

– Такое ведь случается постоянно? – спрашиваю я у него, когда мы уже едем обратно по скалистой извилистой дороге. – Вы же сталкивались с подобным раньше?

Он хрустит пальцами, открывает окно и тяжело выдыхает.

А потом говорит, что нет, не сталкивался. Обычно родители знают, где находятся их дети.

* * *

Большинство родителей считают первый этап после появления ребенка на свет очень сложным. Даже самые успешные директора компаний, рассказывая об опыте взаимодействия с новорожденными, говорят, что проблемы со сном и надрывный плач гораздо хуже любых рабочих задач, проблемных сделок и конкурентов, и подобные признания наполняют меня благодарностью.

Мамочкам малышей нравится это слышать. После таких слов приходит ощущение, что всё не зря. Искусанные, потрескавшиеся соски, растянутая вагина, потливость – свидетельства самой трудной и недооцененной работы в мире. Нам полагалась бы зарплата на пятьсот тысяч больше, чем тем директорам компаний. Ночами напролет мы слушаем блеющее хныканье, подвергая проверке на прочность свои моральные и физические силы.

Мамочки, которые нагло врали, будто первые месяцы дались им легко, становились нашими врагами. Серьезно, у них нужно забрать детей, удалить из материнских групп и выпороть. Как вообще язык поворачивается сказать, что это легко? Если при мне мамочка рассуждала о младенчестве и уверяла, что это самое чудесное время, что на нее сошла благодать, что она готова родить еще десять тысяч детей, я с трудом сдерживалась, чтобы не плюнуть ей в лицо.

Это резиновое розовое существо, которое впивалось в мою кровоточащую грудь и высасывало из меня жизнь по капле, не могло быть любимым. Но приходилось притворяться, чтобы поддерживать отношения с другими мамочками, которые сюсюкали и ворковали над своими младенцами. Ловко пеленали их, извлекали грудь и припечатывали к ней ребенка. И щебетали, какое это счастье. Любовались тем, как он сосет и причмокивает, как сжимает кулачок, потому что хочет еще молочка: «Только посмотрите, это же совершенное творение природы».

Мой ребенок лежал в коляске, неуклюже замотанный, кулаки торчали наружу и мерзли. Когда он просыпался, приходилось его перепеленывать.

Не то что Рози – девочка со светлыми кудряшками и розовыми щечками. Ей всегда делали комплименты. Как я могла любить дочь и не любить сына? Как умудрилась стать таким чудовищем?

Элоиза, 23:01

Пенни не отвечает на мой звонок, и я возвращаюсь обратно по лестнице. Наверху вижу силуэт Рози: руки опущены, но кулаки сжаты от злости. Решимость, которую я наблюдала в ней немногим ранее, теперь направлена на меня. Она нависает надо мной, и ее вид, контур тела и скрытое тенью лицо заставляют меня остановиться на полпути и отступить. Я цепляюсь за перила, ногти впиваются в дерево. Не знаю, откуда взялось ощущение опасности. Похожее чувство толкает муравьев закупоривать входы в муравейник перед дождем. Оно нужно для защиты. Для выживания. От Рози исходит угроза.

– Если мама узнает, что ты давала мне наркотики, представь, что она скажет копам?

Ее слова звучат так резко, что чуть не сбивают меня с ног. Понимает ли она, как я дорожу своими детьми? Как боюсь потерять Скотта? Рози, может, и нет, а вот Пенни отлично понимает, и, если я испорчу с ней отношения, от меня отвернутся и Скотт, и дети. Рози даже не осознает, как сильно может мне навредить. Я лишусь детей, мужа и любой надежды на дружбу с Пенни. Но зачем это Рози? Чего она хочет добиться?

Выдавливаю из себя короткий глупый смешок: мол, я не нервничаю.

– Ты о чем?

– Следующей ночью, к двум часам у меня должны быть пятьдесят тысяч долларов, или я все расскажу. – Она показывает мне экран телефона, но я ничего не вижу. Перед глазами стоит лицо мерзавки-манипуляторши.

Прищуриваюсь:

– Что это?

– Наше с тобой фото в кабинке.

Она спускается на пару ступенек и подносит экран к моему лицу. На фотографии мы в туалете и пакетик с наркотиками на заднем плане. Рози прячет телефон в карман, чтобы я не выхватила его, снова поднимается, и ее лицо скрывается в темноте.

– Думала, ты уничтожила файл.

Я с трудом сглатываю. Можно, конечно, отобрать трубку и удалить фото, но картинка все равно стоит перед глазами. К тому же Рози наверняка сохранила снимок в облаке.

Здесь везде полицейские. Меня немедленно арестуют за употребление наркотиков и за вовлечение несовершеннолетнего. Кто‑нибудь из полиции острова вспомнит мое лицо. В крови найдут наркотики. Всего один анализ, всего капелька слюны – и меня обязательно посадят. А то и начнут подозревать в похищении Эдмунда.

– Пятьдесят тысяч, – повторяет Рози.

Кто‑то назовет ее действия шантажом, запугиванием, вымогательством. Но не я. Я скажу, что это жестокость. И я только сейчас поняла, как расчетливо, коварно и продуманно умеет манипулировать Рози Фишер. Бунтарка, которая обводит вокруг пальца мать и представителей власти, принялась за меня. Я должна была понимать, что вчерашний эпизод в туалете мне еще аукнется. Но зачем ей деньги?

– Рози, у меня нет пятидесяти тысяч. – Я стараюсь говорить спокойно, хотя подмышки вспотели.

– Фигня. Твои платья стоят тысячи долларов, ваш дом больше нашего. Да одни твои часы столько стоят. Поэтому мама тебя и ненавидит. Вечно тебя обсирает.

Качаю головой. Так и вижу, как Пенни говорит про меня гадости. Я знала, что не придумываю.

– Почему ты так со мной поступаешь? Ты это заранее планировала?

– Мне позвонила мама и сказала, что ты обвинила меня в безответственности, наябедничала, будто я сегодня вечером плохо следила за Эдмундом. – Она делает еще шаг назад.

А, вот оно что. Вот из-за чего сыр-бор. Я встала между ней и матерью. Но Рози не могла пойти на такое исключительно из мести. Подумать только, пятьдесят тысяч!

– Зачем тебе деньги прямо сейчас?

Она пропускает вопрос мимо ушей.

– Можешь перевести на мой счет.

– Боюсь, муж догадается. И в банке догадаются.

– Клянусь, я сейчас же отправлю фото маме! – орет она в истерике. – И тебя арестуют. Копы по всему острову.

– Подожди.

Вижу, что Рози собирается нажать на экран, и протягиваю к ней руку. Десять минут назад она кричала на кого‑то по телефону. Дело не только в том, что я солгала Пенни.

– Рози, тебе угрожают? Тогда давай пойдем в полицию.

– Ты даже не представляешь. – Она кладет телефон обратно в карман. – Нет другого выбора. Элоиза, ты должна дать мне деньги.

– Погоди, – стараюсь успокоить ее, – мы что‑нибудь придумаем. Сейчас ты слишком напугана.

Она закрывает лицо ладонями, и ее тело судорожно дергается. Рози очень боится. Но кого? Или чего? Прячется, как ребенок, разбивший вазу, укравший деньги или печенье. Она не просто боится, ей стыдно. И тут до меня доходит.

– Это ты? – Я облизываю пересохшие губы. – Ты украла Эдмунда?

Она мотает головой, продолжая прятать лицо. Подхожу к ней, отвожу от щек мокрые пальцы.

– Кто‑то похитил Эдмунда?

Отступая назад, Рози разворачивается и бежит вверх по ступенькам, и я опасаюсь, что сейчас вернутся Пенни или Кев и захотят узнать, в чем дело. Тогда станет только хуже. Бегу за ней и заодно осматриваюсь: нет ли вокруг кого‑то из гостей, полицейских или жителей острова. Рози продолжает закрывать лицо и плачет все громче, яростно всхлипывая. Может проснуться Коко или, того хуже, Леви. Но мы здесь одни.

А затем Рози рассказывает такое, чего я даже предположить не могла. Попытка шантажа – это одно, а последствия нашего совместного употребления наркотиков – совсем другое. Рози говорит еле слышно, опустив голову, и я с трудом разбираю слова.

– Наверное, они и сейчас наблюдают, – бормочет она в ладони.

Внутри все переворачивается, я оглядываю пустую улицу. Мигающий оранжевый свет, шепот ветра в соснах. Кто «они»? Кто наблюдает за нами?

– Боже, – прикрываю рот рукой. – Я видела кого‑то возле виллы Бретта и Сэл. Это биологические родители Эдмунда?

– Мне нельзя говорить, – всхлипывает она. – И к копам мы не можем пойти. Но если ты не дашь мне денег, Эдмунду конец.

Пенни, 23:20

Мы покидаем побережье залива Джорди по указанию Барри: старый полицейский считает, что нам нужен план. По чину он не выше Уоллиса, но возраст, опыт и манера поведения требуют определенного уровня уважения, и детектив старается относиться к ветерану соответствующе. А вот я не собираюсь. Думаю, высокомерный старый хрен никогда не был женат, поскольку он слишком много пьет и слишком часто портит воздух. И отпускает унизительные комментарии. Хотя тут я не уверена: вроде бы ничего оскорбительного он не говорил. Но намекнул, что я плохая мать. Мужик одевается как местный бомж и продолжает игнорировать мои вопросы, будто не желает снисходить до общения с дураками. А я не дура. Я напуганная мать, которая пытается сохранять спокойствие, поскольку иначе меня отстранят от поисков. Короче, Барри мне не нравится, хоть и помогает искать Эдмунда. Я спросила, есть ли у него дети, и он сказал, что нет, поэтому ему не понять всю глубину чувств родителя. Если у Эдмунда болит голова, я точно знаю, что нужно дать ему парацетамол и положить на лоб холодное полотенце. В этот момент мальчика раздражают яркий свет, громкие звуки или резкие запахи, и следует дать ему полежать спокойно, пока не подействует лекарство. Этот мужчина ничего такого не знает. Разве можно серьезно относиться к поискам чужого ребенка, не имея с ним никакой эмоциональной связи?

Вот почему я не верю Барри, когда он говорит, что хватит искать в одном месте, хватит прочесывать пляж и скалы, хватит ходить по домам и тревожить семьи отдыхающих, которые попивают пиво на террасах, хватит показывать им фотографию и просить позвонить в участок, если Эдмунд объявится поблизости. Мы еще не всё проверили. На прочесывание побережья и пяти часов не хватит.

Меня бесит, что люди в заливе отдыхают. Бесит их разносящийся в воздухе смех. Бесят вода и луна над ней, которая создает живописный пейзаж. «А если бы пропал ваш ребенок?» – хочется мне крикнуть матери, склонившейся над спящим малышом. Я завидую людям на вечеринке, их обожженным солнцем плечам и музыке в стиле регги. Всего четыре часа назад мы были такими же. И мне хочется вернуться в тот момент.

Вместо этого мы набиваемся в фургон, и Уоллис заводит мотор. Теперь я сижу не спереди, а на заднем сиденье, рядом с констеблем, и ее накрахмаленная форма больно трется о руку.

– Составим план, тогда и от гостей появится толк, – говорит старый коп Уоллису. – Нет смысла беспорядочно обшаривать остров. Чтобы сэкономить время, нужен согласованный поиск по секторам. Большинство туристов раньше никогда здесь не были. Сливки общества предпочитают летать в Европу, а не отдыхать у себя на заднем дворе.

Он считает нас с Кевом и наших гостей снобами, что утомляет и раздражает. Мы едем вдоль океана. Стараюсь держать себя в руках, но, скорее всего, надолго меня не хватит.

– Точно, – посмеивается Уоллис. – Я и сам здесь бывал всего несколько раз.

– Вот видишь. Поэтому вам и нужен местный, чтобы показать окрестности.

Их болтовня ни о чем, смех Уоллиса и пренебрежительное отношение к расследованию заставляют меня скрежетать зубами. От констебля рядом со мной исходит застарелый запах кофе и сухого шампуня; женщина-полицейский, кажется, вообще проглотила язык. Я опускаю окно и глубоко вдыхаю соленый воздух.

– Я здесь выросла, – говорю Барри.

– А я тут живу. Знаю остров, отдыхающих, их мысли и привычки. Я не просто так оказался здесь. Вы приезжаете на остров, как в ночной клуб. Но не видите, что он значит гораздо больше. Это священное место.

Сердце у меня стучит как барабан.

– «Вы»? Речь лично обо мне?

– Теперь на острове проводят выходные и праздники богатые семьи, которые не в состоянии присмотреть за собственными детьми…

– Остановите, я выйду, – рявкаю Уоллису.

Тот оглядывается на меня, а потом говорит коллеге:

– Барри, подожди. Я считаю, что ты судишь слишком строго.

Дергаю ручку двери. Если фургон не остановится, я выпрыгну на ходу, пусть даже ободрав колени, локти, ладони и лицо. Мне наплевать: я не могу находиться в одном пространстве с этим козлом. Машинам не разрешается ездить быстрее тридцати километров в час, ничего опасного. Вот возьму и выпрыгну прямо сейчас. Открываю дверцу, и та распахивается, качаясь на пружинах.

– Немного подождите, хорошо? – Констебль держит меня за руку, а Уоллис притормаживает и останавливается.

Отстегиваю ремень, выпрыгиваю, глотая слезы, и бросаюсь бежать. Дверца закрывается, и машина едет следом за мной. Слышу, как опускается окно.

– Пенни, вернитесь, пожалуйста, – зовет меня Уоллис с водительского сиденья.

Продолжаю бежать. Вдоль океана и темных лодок, к огромному холму, заросшему спинифексом. Я могу пробежать хоть сорок километров, проверено.

– Барри совсем не это имел в виду. Правда, Барри? Ты же говорил не о Пенни?

Слышу ворчание и зажмуриваюсь, чтобы сдержать слезы. Бегу дальше, теперь в гору; дышать трудно, но больше от злости.

– Я хорошая мать! – кричу я, глядя на темную, идущую вверх дорогу. Фары машины освещают крутой подъем и изгиб холма. – Я по-настоящему хорошая мать!

– Конечно, мы знаем, – говорит Уоллис.

– Нет, не знаете. – Я останавливаюсь рядом с пикапом и показываю пальцем на Барри, на этого самодовольного урода, который сидит выпятив подбородок. Шовинист проклятый. Наверняка в него ни разу не тыкала пальцем женщина. Или тыкала – например, его мать. Вот он и ненавидит всех матерей. – Вы ничего не знаете про меня. Потому‑то этот человек сидит впереди и позволяет себе судить. Потому что ничего не знает.

Идут секунды, мимо нас через дорогу пролетает облачко спинифекса, как перекати-поле в вестернах. Мотор работает, констебль на заднем сиденье ждет. Пусть Барри извинится, и тогда мы поедем дальше. А пока я буду стоять на своем.

– Ты хочешь найти сына или нет? – бурчит старый коп и складывает руки на груди.

На извинение не похоже: ни капли сожаления. Но Барри напоминает о том, что сейчас важнее всего: об Эдмунде. Поэтому я открываю дверцу и проскальзываю назад, до краев переполненная злостью и страхом. Меня поймали на крючок. Кое-кто знает, от чего я бегу на самом деле.

Элоиза, 23:20

Рози стоит передо мной, слезы капают ей прямо на большой палец ноги. Господи боже.

– Они убьют Эдмунда, и он тоже погибнет из-за меня, как и тогда, – лепечет она. – Теперь мама точно меня выгонит.

Понятия не имею, о чем она: «тоже из-за меня», «как и тогда», «мама точно выгонит».

В ушах стоит звон, меня слегка покачивает. Рози никогда не упоминала о том, что произошло у них в семье. Но я понимаю: за угрозами стоят серьезные люди, и Рози твердо намерена втянуть и меня. Я вижу это по ее глазам, которые мечутся от страха, не в силах сфокусироваться. Она взваливает мне на плечи тяжесть всего мира. Рози выставила ультиматум, и я не имею права отказаться. Волнует ее это? Вряд ли. Но девочка напугана, темные глаза полны слез, она рыдает в голос. Наверняка понимает, что делает.

Снова покачнувшись, хватаюсь за ствол сосны, чтобы устоять на ногах. Я влипла. Бедный Эдмунд. Кто же его все‑таки похитил? Скорее всего, биологические родители.

– Кто эти «они»? Кто забрал Эдмунда, Рози? – Я продвигаюсь вперед, пытаясь приблизиться к ней. – Тебе угрожают. Возможно, ты им помогла, – говорю я тихо и вкрадчиво, стараясь дотянуться до ее руки. Сейчас она как бомба замедленного действия, которая вот-вот повергнет в хаос мою жизнь, жизнь моих детей и мужа. Надо ее остановить.

Внезапно Рози осознает, что я держу ее за запястье, и яростно выдергивает руку.

– Элоиза, ты реально думаешь, что я тебе скажу? – взрывается она. – Я не такая дура.

Она ко мне обращается в таком тоне, словно она мудрый взрослый, а я ребенок, которому надо дать пощечину, чтобы лучше соображал. И теперь я вижу: Эдмунда действительно похитили, и Рози к этому причастна.

Девушка рыдает, закрыв лицо руками, и я велю ей быть потише: не хочу, чтобы нас услышали. Она хоть понимает, в какой ситуации мы оказались, куда она меня втянула? Повсюду полицейские, целый остров ищет одного ребенка. И мы в этом замешаны. Я замешана. Проклятие.

– Они знают, кто я? – Сжимаюсь в ожидании ответа.

Рози молча кивает.

– Знают мое имя?

– Да. И знают, что у тебя есть деньги.

Следовательно, если похитителей арестуют – или когда их арестуют, – они разболтают секреты не только Рози, но и мои. Меня вызовут на допрос. Понятия не имею, что теперь делать, поэтому опускаю руки и киваю. Чтобы успокоить Рози? Я даже не совсем понимаю, на что соглашаюсь. Пятьдесят тысяч. Откуда их взять? Финансами занимается Скотт. Мне выдают приличные суммы на расходы, но деньги хранятся дома в сейфе, у меня нет под рукой пятидесяти тысяч долларов. В кошельке всего несколько сотен.

– Хорошо, – произношу я.

Интересно, долго ли я смогу блефовать? Рози расправляет плечи и прекращает шмыгать носом.

– Хорошо, – повторяю я.

– Ты согласна? – спрашивает она и вытирает слезы, точно малыш, который закатил истерику и в конце концов получил леденец.

Я прикрываю глаза.

– Да.

– Сможешь достать деньги?

– Если ты скажешь, кто украл Эдмунда.

Она отрицательно качает головой:

– Не могу.

Должен быть другой выход, другое решение. Мне ни за что не раздобыть такую сумму. Но тут до нас доносится гул голосов: люди возвращаются на холм. Если нас увидят или услышат, мне конец. До боли прикусив нижнюю губу, смаргиваю слезы, киваю и вру:

– Ладно, я все устрою. Мы вернем Эдмунда.

Элоиза, 23:44

Когда группа вернулась, я старалась держаться рядом с Рози, надеясь, что мое присутствие не даст ей болтать. Только когда Скотт снова уехал, когда я осталась одна, без свидетелей, и немного перекусила ветчиной, сыром и крекерами, – только тогда мне открылась вся тяжесть моего положения. Хранить секрет и демонстрировать спокойствие непросто, но в конце концов напряжение спадет. Нужно только переждать.

Рози убежала обратно на виллу Пенни и Кева, а я хожу из стороны в сторону в своей гостиной, пытаясь унять пульсирующую боль в висках и найти выход из катастрофической ситуации, в которую меня втянули. Сползаю спиной по стене, сжимаюсь в комочек и позволяю себе поплакать, заглушая рыдания влажным полотенцем. Не хочу, чтобы дети проснулись и услышали меня, но мне нужно выпустить пар.

Потом наливаю себе большой бокал белого вина, шардоне с древесными нотками и привкусом дубовой коры, делаю три хороших глотка. Кислота обжигает горло, но алкоголь поможет расслабиться. Больше не осталось ни травы, ни порошка, а мне необходимо успокоиться. Возвращаясь с маяка, я заскочила в общественные туалеты и смыла в унитаз все запрещенные вещества. Полиция здесь повсюду, и в конечном итоге гостей опросят и обыщут. Пока придется обойтись вином.

К тому времени, как Пенни и остальные вернутся, я сделаю вид, будто ничего не произошло. Единственная беда – исчезновение Эдмунда. Ребенок пропал, и я должна выглядеть обеспокоенной подругой. Нужно сместить переживания со своей жизни, находящейся под угрозой, на тревогу за Эдмунда. Я и вправду очень озабочена его благополучием. Скорее всего, к похищению имеет отношение биологическая мать, но кого я видела в окно? Отца? Гостя с вечеринки? Жителя острова?

Не знаю, как удалось незаметно увести ребенка. Разумеется, нельзя во всем винить незрелую черствость Рози. Девочке не хватает рациональности, она в ужасе, что вполне понятно. Она слишком юна и до конца не осознает своих действий.

С другой стороны, незрелость делает Рози еще опаснее, еще непредсказуемее. Стресс проявляется в пронзительном голосе, в страхе за жизнь брата, в чувстве вины за то, что не уследила за ним. Обо мне и речи нет, на меня ей плевать. Но я‑то понимаю, как глубоко мы увязли в дерьме. Понимаю, насколько плохи дела. Я достаточно взрослая, чтобы предугадать последствия.

Элоиза, 23:54

На пути постоянно встречается кто‑то из гостей или полиции, теперь присоединились и Пенни с Кевом, обсуждая следующий этап поисков. Переполненная дорога – далеко не лучшее место для переговоров, здесь повсюду стоят велосипеды, мерцают уличные фонари, а главный детектив Уоллис отдает распоряжение молодым местным констеблям подготовить полицейский участок к приезду следователей.

– Там мы будем проводить допросы, – объясняет Уоллис коллегам, и я сжимаюсь, грызя ноготь большого пальца.

Допросы означают дознание, и мы можем сильно запутаться. Кошусь на Рози, и в ее взгляде отчетливо читается: «Молчи. Не говори им ни слова. Веди себя нормально». Отворачиваюсь.

Я не сказала Рози, но у меня есть свой план, хотя даже не понимаю, внушает он мне облегчение или еще больший страх. План следующий: вернуть Эдмунда так, чтобы никто ничего не узнал, чтобы мне не пришлось переводить пятьдесят тысяч долларов. Не стоит объяснять Рози, что дело именно в деньгах, надо просто убедить ее, что у нас все получится.

Рози сидит на ограде, обняв колени, и я представляю, как она взбеленится, если узнает, что я солгала. «У меня нет пятидесяти тысяч долларов». – «Тогда попрощайся со своей семьей!» От этой картины начинает подташнивать и вновь возникает головная боль. Рози должна согласиться. Нужно ее заставить. Доказать, что это возможно. Но первым делом необходимо выяснить, кто украл мальчика.

Успокаивает только одно: мы будем вести поиски наряду со всеми остальными. Мы хмуримся, чешем в затылке или грызем ногти, но и другие делают то же самое. Ничего подозрительного, наше поведение вполне уместно. Просто у нас больше шансов, чем у всех прочих. Мы точно знаем, что Эдмунда похитили. Знаем, что он не потерялся. Это уже немало. Вот только мне не известно, кто его забрал, и как раз эту информацию и надо выкрутить из Рози. Вся правда, или никаких денег.

В горле стоит комок, бросаю взгляд на Скотта, которому пора бы побриться и причесаться. Знал бы он, в какой я заднице. Скотт, я делаю это ради нас. Хочется взять его за руку и сплестись пальцами в крепком и надежном пожатии любви, как у Кева и Пенни. Но вместо этого я сцепляю собственные руки и сжимаю их. Не стоило Скотту жениться на мне.

Нас инструктирует детектив Уоллис, который прибыл сюда с двумя другими следователями в штатском и целой группой полицейских в форме. Они прилетели с материка. Я не особенно разбираюсь в работе копов, но помню, что в прежние времена старалась их избегать. К несчастью, теперь я у них как на ладони: лживый соучастник, который точно знает, как пропал Эдмунд. Видимо, лучше никому не говорить о мужчине, проникшем во двор виллы Бретта и Сэл: вдруг он и есть похититель, требующий пятьдесят тысяч?

– Действуем сообща, – продолжает вещать детектив Уоллис. – Ищем и наблюдаем, важной может оказаться любая мелочь, на которую раньше не обратили внимание. Весь остров должен быть в состоянии готовности.

Детектив не упоминает подозрительное поведение, беспричинное беспокойство или странные передвижения, но мы понимаем, что речь именно об этом. Ведь обычно потерявшихся детей в возрасте Эдмунда находят в радиусе километра от дома. Это намек, что мальчика похитили? Полиция уже рассматривает эту версию? Однако никто не обсуждает очевидное, и я прячусь за спину Скотта, продолжая грызть ноготь и пытаясь игнорировать скачки пульса, который то ускоряется, то замедляется. Тело не слушается меня, и наверняка Рози чувствует то же самое. Она продолжает сидеть на невысоком ограждении, пряча в рукавах кулаки и ожесточенно прихватывая зубами край рубашки. Но такое поведение Рози никого не удивляет: она подросток, а подростки вечно чувствуют себя неловко и виновато.

Всем раздают карты острова с цветной маркировкой и фото Эдмунда в тонах сепии. Мальчик и раньше выглядел ребенком с плаката о пропаже: темные волосы, серьезное лицо, грустные глаза. Рано или поздно он должен был появиться на подобной листовке. Почему полиция всегда выбирает худшую фотографию, а не такую, где милый ребенок улыбается? Потому что портрет Эдмунда рассказывает историю. Он сообщает: «Помогите, я едва жив, мне очень страшно, и это фото – тому подтверждение».

– Мы понимаем, что время позднее и вы устали, – говорит Уоллис, хотя сам выглядит свежим и бодрым, как будто собрался в город на ужин с подружкой. – С восходом солнца станет легче. Нужно верить в лучшее. Мы обязательно найдем Эдмунда…

– Вы кажетесь таким уверенным, – перебивает его Джорджия.

– Я и правда уверен. – Детектив осторожно сжимает плечо пожилого мужчины, стоящего рядом. – У нас есть Барри Маллинз.

Поначалу я решила, что он из отдыхающих, из тех, кто снимает виллу поблизости. По внешнему виду понятно, что он вряд ли входит в круг знакомых Пенни или Кева: жесткие, как проволока, седые брови, шлепанцы на толстой подошве, майка и нейлоновые шорты.

И тут, словно повестка в суд по забытому делу, на меня обрушивается понимание: а я ведь знаю его, я точно его знаю. А он знает меня. Отступаю еще дальше за спину Скотта и поджимаю пальцы на ногах. Твою ж мать.

– Барри – старейший местный житель и дольше всех служил здесь в полиции, – объясняет нам Уоллис. – Он объехал весь остров и знает его как свои пять пальцев.

Да уж, тут он прав. Джули бормочет что‑то про катера, которые могли уплыть, и Барри слышит ее краем уха.

– Милочка, их уже проверили, – заявляет он с тягучим австралийским акцентом, сохранившимся с прошлых времен, и прячет опухшие руки в карманы. – Некоторых лодочников мы отлично знаем. Тех, что живут здесь всю жизнь. С ними мы просто поговорили.

– А с кем не очень знакомы, – добавляет Уоллис, – тех проверили.

Пенни закусывает губу и смотрит себе под ноги. Скольких гостей подозревают в похищении? Считает ли Пенни, что Эдмунда украли? И на кого она думает, на биологических родителей? Я утыкаюсь взглядом в сосновую шишку на земле, и голос Уоллиса отходит на второй план. Нужно зародить сомнения и развить тему с биологическими родителями. Это отвлечет внимание от нас с Рози. По-прежнему прячась за спиной Скотта, я избегаю зрительного контакта с Барри и стараюсь дышать спокойно. Появление старого копа – еще одна проблема, с которой мне не совладать. Как будто я тушу пожар, но возникают новые и новые очаги. Внезапно чувствую руку Скотта у себя на бедре, и от неожиданного проявления внимания накатывают слезы.

– Чем больше людей участвует в поисках, тем скорее мы найдем мальчика, – заканчивает монолог Уоллис и переходит к вопросам. Толпа не успокаивается, и прохладный ночной бриз треплет бумажные карты в руках; все хотят продолжить поиски, но сначала им нужны ответы.

– Думаете, он устал бродить и уснул? – спрашивает Бретт у детектива.

– Надеемся на это. – Короткая улыбка.

– Его могли украсть? – задает вопрос Джорджия. Внезапно она кажется хрупкой и очень старой. Наверное, так она будет выглядеть в гробу: посеревшая, морщинистая, без помады. Лучше бы она не спрашивала. – Ведь ребенок до сих пор не нашелся, хотя его ищет столько людей… – Она замолкает, а Уильям массирует ей плечи.

– Пока ничто не указывает на похищение, но мы не торопимся с выводами, – отвечает Уоллис. – Поэтому просматриваем записи с камер видеонаблюдения в пабе и центральном универмаге, проводим обход по домам.

– Когда привезут собак? – спрашивает Уильям. – С ними поиски пойдут быстрее и легче. Мне кажется, мы теряем время.

– Дополнительные ресурсы прибудут, если в них возникнет необходимость.

– Какие ресурсы? – рявкает Уильям. – Водная полиция?

– Она уже здесь, – Уоллис кивком указывает на залив. – Ребята проверяют скалы и пляжи, но, опять же, днем это делать гораздо проще.

Где же похитили Эдмунда? Смотрю на Рози, закусившую край рукава. Только она знает правду. Уверена, волна вопросов и беспокойство окружающих пожирают ее изнутри.

– А вертолеты? – продолжает Уильям, и голос его становится громче. – Спасатели?

– Большинство таких дел заканчиваются тем, что ребенка находят. Обычно потерявшиеся дети просто засыпают, – говорит детектив. – Но при необходимости на рассвете будут задействованы все ресурсы. Паром не покинет остров, пока мы не найдем Эдмунда.

– На данный момент, – вступает в разговор Кев, отходя от Пенни и осматривая всех нас, – здесь собрались пятьдесят гостей, плюс отдыхающие, которые готовы помочь, и полиция. Если будем действовать сообща, быстро найдем Эдмунда.

Внезапно за спиной у Кева Пенни оседает на землю и закрывает лицо руками. Кев быстро наклоняется, чтобы помочь жене. Джорджия бросается к своей хрупкой, уставшей и напуганной невестке, а я ненавижу себя, поскольку знаю правду, но не могу рассказать. Рози отворачивается, не в силах смотреть на страдания матери, которая вот-вот сорвется. А мне приходится ждать, пока Барри вернется в пикап и его внимание переключится на других людей. Тогда я смогу подойти и поддержать Пенни, не опасаясь, что остров наблюдает за мной.

Пенни, 23:59

Я просто споткнулась и не удержалась на ногах, а толпа всполошилась. Бретт кидается ко мне, Кев поднимает с земли. Все знают, что беременные иногда теряют сознание от жары, усталости или стресса, особенно в первом триместре. Но в этот раз ничего такого не было.

Уоллис приказал всем разбиться на группы, выбрать участок на карте и целенаправленно искать Эдмунда, вместо того чтобы бесцельно мотаться по округе, выкрикивая его имя.

Рози убегает к нам на виллу, а у меня нет ни сил, ни терпения идти за ней. Пусть прочувствует вину за то, что не уследила за Эдмундом. Разберусь с дочкой позже. Гости дружно отправляют меня отдыхать: «Ты беременна, помнишь?» Можно подумать, я без них не знаю. Мне предлагают поспать в номере Джорджии, там комфортно и я буду не одна. Активнее всех уговаривает Элоиза: обещает самолично доставить в гостиницу, шутит, что с ветерком прокатит меня на багажнике своего велосипеда. Я выдавливаю фальшивую улыбку, а Элоиза клянется, что разбудит меня позже, после трех ночи, ближе к рассвету. Лично придет в номер, чтобы поднять меня, хотя это вряд ли понадобится, ведь к тому времени Эдмунда наверняка найдут. Кажется, она слишком старается быть хорошей.

– Дорогая, Элоиза права. – Джорджия мягкими движениями мнет мне руку, будто тесто для печенья. Ощущение приятное, и я погружаюсь в него целиком. Свекровь выглядит такой же измотанной, как и я, хотя у меня, наверное, вид похуже: тушь размазалась по щекам, лицо красное и осунувшееся. Готова поспорить, что Джорджия охотно согласилась бы вместе со мной дать отдых уставшим ногам. Но я не могу поддаться искушению. Эдмунд нуждается во мне, ведь я его мать.

– Нет, – мотаю головой, снова упираясь взглядом в карту. – Я буду искать дальше.

– Милая, подумай о нашем малыше, – напоминает Кев и забирает у меня карту. Такие проявления любви бесценны, и я знала, что во время беременности муж будет относиться ко мне еще бережнее. Но я продолжу искать сына, пока держат ноги.

– В поисках и так участвует много людей, – улыбается Элоиза.

Но я не из тех матерей, кто сдается. Я не стану отдыхать.

– Сын ждет, что его найду я, – объясняю им. – Он потерян и напуган, я нужна ему.

– Мы разбудим тебя, как только найдем Эдмунда, – уверяет Бретт с натянутой улыбкой.

Мой большой старший брат, который всегда присматривал за мной. Он спрашивал, почему мы еще не сообщили о пропаже ребенка нашим маме и папе, но я взяла с него обещание не звонить им до завтрашнего дня. К тому времени Эдмунда найдут. Не хочу портить им путешествие.

Кев горячими губами целует меня в ухо и шепчет:

– Пен, ты едва не потеряла сознание. У нас и так полно забот, не создавай лишних проблем.

Запускаю пальцы в свои грязные, липкие волосы. Не нужны мне советы. Я знаю, что делаю.

– Мне достаточно будет попить воды и немножко перекусить, а потом я готова.

Уильям с рюкзаком за спиной и картой в руке на велосипеде догоняет Сэл и Джули. Если уставший семидесятивосьмилетний мужчина может ездить на велосипеде, то и я могу.

– Сколько ты уже не спишь? – хмурится Джорджия.

Пожимаю плечами. Когда я проснулась? В пять утра? Той ночью мне не спалось. Я задерживаю дыхание и бросаю взгляд на Элоизу, которая стоит уперев руки в бока. Волосы у нее похожи на перевязанный пук соломы. Лицо бледное. У нас у всех бледные лица.

Кев похлопывает меня по ягодице.

– Сходи с моей мамой на часок в отель. Всего один час отдыха, хорошо? – Он устал не меньше моего, весь грязный и помятый.

Но я не в силах отказаться от поисков сына.

– Все равно не усну от тревоги.

Муж улыбается.

– Хотя бы ноги немножко отдохнут. Давай. – Он ведет меня к пикапу, в который садятся полицейские.

Часть меня рвется возразить, рвется продолжать поиски, но Кев до обидного прав: я отнимаю у них время, а в конце концов могу и вовсе превратиться в обузу. Мой муж просит полицейских отвезти нас с Джорджией в отель.

Слабо улыбаясь, забираюсь на заднее сиденье рядом со свекровью. Бретт, довольный моим решением, стучит по крыше машины и присоединяется к Сэл и остальным. Тело у меня мгновенно расслабляется.

– Ты не проверишь Рози? – прошу я Элоизу. – Она убежала к нам на виллу и, скорее всего, закрылась там.

Элоиза несколько раз моргает.

– Конечно. Буду нянькой и сторожем. – Она неловко подмигивает и отступает назад, чтобы дать машине проехать.

Дверца захлопывается, и звук разговоров гаснет; наши гости больше не гости, а охотники, они едут на велосипедах перед пикапом, фонарики светят, рюкзаки раскачиваются из стороны в сторону. Джорджия со вздохом облегчения растекается рядом со мной на сиденье, берет в руки мою кисть и начинает разминать костяшки пальцев. Массаж успокаивает, принося такое желанное расслабление.

А потом меня озаряет. Я не могу постоянно быть идеальной матерью. Иногда мне самой нужна материнская забота.

Воскресенье

Пенни, 00:08

В других обстоятельствах я бы сделала пост для соцсетей об этом месте. Номер Джорджии и Уильяма роскошен, изумителен, всюду жемчужно-белый цвет и плетеная мебель, а приятным бонусом идут всякие мелочи из натуральных природных компонентов: сандаловое мыло, органический лакричный чай, местный кофе и шоколад с соленой карамелью. Свекровь отправляет меня в душ, где я стягиваю пропотевшую одежду и отшвыриваю подальше. Намыливаю голову шампунем с лемонграссом и подставляю лицо под горячие струи воды, чтобы они смыли слезы. Выйдя из душа, заворачиваюсь в мягкий белый халат, который будто обнимает меня.

С Джорджией я ощущаю себя как дома, уютно и спокойно, словно мне некуда спешить.

Она умеет превращать обычные, повседневные дела в приятные ритуалы. Чай, приготовленный Джорджией, – не просто чай. Крепкий и горячий, в чашке с блюдцем из винтажного фарфора, с изящной серебряной ложечкой и песочным печеньем. Ночуя в их с Уильямом доме, мы погружаемся в традиции, придуманные Клиффордами еще для своих детей. Тосты с деревенским маслом и с обрезанными корочками, каждый на отдельной тарелке. После обеда разные вкусности: фрукты, мармеладки, печенье. По понедельникам Джорджия срезает цветы и тратит уйму времени, чтобы расставить их в тяжелые хрустальные вазы, которые в свете ламп блестят, как бриллианты. Когда она подает традиционный воскресный ужин, на ней оливково-зеленый передник, завязанный сзади аккуратным бантом. Покупка рождественских подарков с Джорджией становится приключением, а не наказанием: мы встречаемся в булочной в центре города, где угощаемся круассанами с джемом и багетом с маслом, потом забираем красиво упакованные подарки, обедаем с шампанским в ресторане отеля; поход по магазинам продолжается до самого вечера, и мы запасаемся шоколадными конфетами в разноцветной блестящей обертке, чтобы в любой момент восполнить недостаток сахара в организме.

Вот почему я согласилась поехать с ней в гостиницу. Мне нужно самой побыть ребенком, чтобы за мной поухаживали.

Теперь мы лежим на большой двуспальной кровати, между нами поднос с травяным чаем, овальными шоколадками и сэндвичами с курицей, укропом и соусом карри. Кроваво-красная клубника безупречно сервирована на белом фарфоровом блюде. Ветер с океана распахивает створки дверей, и прозрачные занавески раскачиваются, как призраки. По влажным ногам пробегает холодок, а Джорджия включает романтический фильм на самой маленькой громкости, так что диалоги едва слышны. Я съедаю три конфеты, а свекровь наливает мне чаю. Беру чашку обеими руками и втягиваю в себя анисовый пар, делаю глоток, и шоколад молочной сладостью растекается по языку.

– Спасибо, – выдыхаю я.

Джорджия похлопывает меня по бедру и устало произносит:

– Мы найдем его.

* * *

Видимо, у меня были проблемы, но их никто не замечал. Видимо, так и бывает, когда стараешься быть совершенством.

Мой сын Гарри почти никогда не спал. Почти не ел. У нас с ним не возникло той связи, что сразу сложилась между мной и дочкой. С ней было легко, она постоянно смеялась и мило лепетала. Гарри вечно ныл и тем самым отнимал мое внимание у Рози. Пока четырехлетняя дочь щебетала и плескалась в бассейне со своим отцом Грегом, пока бриллианты капель переливались под лучами солнца, а купальник в розово-фиолетовый горошек дарил Рози восторг, моей тюрьмой стал диван в доме. Я целыми днями сидела на нем, пытаясь накормить Гарри, но преуспела лишь в отращивании мягкой, как поролон, задницы. На улице, где резвилась Рози, было тепло и весело. Там стояла тарелка с кусочками арбуза, по радио играла музыка, а папа с дочкой швыряли в бассейн резиновых зверушек. Внутри же были холод, одиночество и вечно хнычущий младенец. На плече у меня подсыхала кислая отрыжка, рядом стоял остывший нетронутый чай, а икры сводило спазмами от бесконечных укачиваний.

Между тем время шло. Рози исполнилось четыре с половиной, и ее собирались отдать в садик. Я знала, что упускаю возможность проводить время с ней вместе. Наше драгоценное время. Наши ленивые утренние часы, которые были до Гарри, когда я делала Рози тост с сыром и резала его квадратиками. Мы делили его с дочкой под апельсиновым деревом и планировали день: сначала завтрак, потом занятия музыкой, догонялки вдоль реки, сон после обеда, а потом придет папочка. Жизнь сияла солнцем, как и волосы Рози.

Но папочка все чаще приходил домой к ночи. Когда я начинала жаловаться, он эгоистично упрекал меня, что Рози теперь всегда на первом месте. А уж когда появился розовый плачущий Гарри, который срыгивал каждые четверть часа и нуждался во мне круглосуточно, Грег и вовсе предпочел отстраниться. А я не могла ни с кем поговорить об этом. Снаружи картина нашей жизни казалась идеальной. Рози обожала смотреть мультики. Обожала мою маму. И маму Грега. И Бретта. Они вечно забирали у меня дочку, как будто проблема была в ней: «Давай я возьму Рози, а ты побудешь с малышом». А я, наоборот, хотела сбагрить Гарри. Хотела, чтобы со мной в кровати лежала Рози и чтобы утром мы обнимались, а вечером читали сказки.

А время шло; что я хорошо помню, так это бег времени. Часы, дни, ночи, кормление, еще кормление, отрыжка, укачивание, Рози уходит с мамой, снова кормление, вечерами холодает, документы в садик отправлены. Время буквально утекало сквозь пальцы.

Но я никому не могла сказать. Ведь я очень хотела быть идеальной, чтобы Грег меня любил, чтобы мамочки из детского сада восхищались, чтобы ценила моя мама, которая так хорошо справлялась со мной, поэтому мне не хватало честности признаться себе, что я ненавижу собственного новорожденного сына. Мне требовались помощь, поддержка, разговор с тем, кому можно довериться. Но какое право я имела жаловаться при такой замечательной жизни?

К тому же я была идеальной Пенни. Пенелопа Великолепная – вот как меня называли, пока я росла.

Ярлык приклеился ко мне навсегда и постепенно превратился в проблему. Может, пытаясь соответствовать идеалу, люди и скатываются ко лжи?

Элоиза, 00:08

В один миг улица пустеет. Ветер качает сосны, шуршит в кронах над головой. Вдали каждую секунду о берег бьются волны. Я с трудом сглатываю плотный тяжелый комок и понимаю, что это тревога, поскольку в подростковом возрасте в похожем случае мне проверяли горло и доктора ничего не нашли, но остальные симптомы – покалывание в руках, затрудненное дыхание – указывали на паническую атаку.

Я знаю, что должна сделать, пусть и не хочу этого. Но сейчас, когда остальные убрались с дороги, разъехавшись в разные стороны с картами в корзинках и фонариками в рюкзаках, самое время составить план.

Только нужно убедить Рози.

В доме спит Леви: одна нога свисает с кровати, руки раскинуты, и под мышками виднеются первые волоски. Мой мальчик взрослеет. Вот бы задержать его в возрасте Коко, запечатать во временах подгузников, молока и детской присыпки. Мы со Скоттом были счастливы, когда узнали о беременности, будто молодожены, которые переходят на новый этап. И как только появился Леви, такой мягкий, розовый и хнычущий, я тут же захотела второго ребенка. Но Скотт был слишком занят работой и повышением квалификации, поэтому мне приходилось стратегически планировать наш секс. По-быстрому утром, пока Леви не проснулся и звук будильника не оторвал Скотта от меня; по-быстрому вечером, когда муж приползает с работы, пропахший антисептиком и кофе; по-быстрому в душе, пока он жалуется, что опаздывает на экзамен.

Годы попыток наконец увенчались успехом. Родилась Коко. Был ли Скотт рад появлению второго ребенка? Не особенно. Он полностью посвятил себя карьере. Блестящие результаты на экзаменах, продвижение по службе, обожание медсестер и старых университетских товарищей – вот что вызывало у него эрекцию. Но не я.

Я не привыкла к подобному равнодушию. К перерывам в сексе протяженностью в год. По молодости я занималась сексом каждый день, иногда раза по четыре в сутки. Конечно, в те времена у меня был свой ценник, и претендентам приходилось платить за желаемое. А в семейной жизни предмет былого тайного стыда стал вызывать вопросы: если раньше мужчины с готовностью платили за секс со мной, почему я сейчас не привлекаю собственного мужа?

Сегодня вечером Скотт коснулся моего тела. И этого достаточно, чтобы продолжать бороться. Кроме того, выбора нет, нужно убедить Рози и вернуть Эдмунда. Старик Барри слишком долго рассматривал меня, пока я прощалась с Пенни. Уставился на меня, потирая подбородок, и я поняла, что в мозгу он собирает картину из кусочков воспоминаний. Лето 2003‑го, остров трещит по швам, виллы и кемпинг переполнены; здесь собрались семьи, с нетерпением ждущие купания, друзья, занявшие дома без ведома хозяев, гости со свадеб, с визгом разъезжающие по острову в одинаковых розовых футболках, – запоздалые рождественские праздники. Если Барри хорошо меня рассмотрел, я пропала. Столько лет я не приезжала на остров, потому что не хотела встречаться с прошлым, а теперь оно будто подносит зеркало к лицу и приговаривает: «Посмотри. Посмотри на себя хорошенько. Какая мерзость».

Последний шанс, или я потеряю всё.

Пенни, 1:13

Меня будит храп Джорджии, и около минуты я не могу понять, где нахожусь и что произошло. Просто хочу остаться в прежнем блаженном состоянии, где ничто не может ранить, где простыни обнимают тело, а подушки поддерживают голову. Моргаю. В номере темно, и лишь в углу ночник тускло освещает приличную коллекцию журналов про дом и стиль. По телевизору показывают уже другой фильм, я его раньше не видела. Сейчас идет сцена, где посредственные актеры едут по заснеженной дороге. Должно быть, я проспала слишком долго. Хотя обещала Кеву отдохнуть не больше часа.

Поднос с едой стоит на прикроватной тумбочке со стороны Джорджии. Она спит, отвернувшись от меня и натянув одеяло до подбородка. Не хочу ее будить. Ей нужно выспаться, но я – другое дело. Я мать, и сон сейчас – роскошь. Накатывает волна всепоглощающей вины, и спокойный сонный ритм сердца учащается. Достаю телефон, чтобы посмотреть время. Остался всего один процент заряда, а над сообщениями Кева высвечивается еще одно от неизвестного абонента: «Как тебе выходные? Нравятся?»

Задерживаю дыхание, подскакиваю на кровати и таращусь на номер. Какого хрена? Не могу оторвать взгляд от слов, пропитанных злобой. Это точно она. Перл. Больше некому. Как она узнала, что мы здесь, и как нашла мой номер?

Я собираюсь позвонить Уоллису и рассказать о сообщении, но в телефоне висит еще несколько непрочитанных от Кева, а батарея вот-вот умрет прямо у меня в руках, как раз в тот момент, когда мне очень нужно связаться с мужем.

1:03 Обыскали окрестности нашей виллы и дорогу. Ничего не нашли. Кев.

1:13 Кажется, полиция заинтересовалась владельцем булочной. Мы в его доме.

Роб. Вываливаюсь из кровати, засовываю ноги в шлепанцы и задерживаю дыхание. Роб. Так Роб или Перл? Сердце набирает темп. Может, это Роб написал мне и лайкал все мои фото в соцсетях? Пока Эдмунд неизвестно где, напуганный, а рядом с ним, возможно, сумасшедший, я тут сплю, эгоистка проклятая. Принимать душ и отдыхать было ужасно эгоистично.

– Пен? – хрипло окликает меня Джорджия. Она опирается на локоть и моргает, прогоняя усталость. – Который час?

Поворачиваюсь к ней.

– Они считают, что владелец булочной имеет отношение к похищению Эдмунда. Но это может быть и мать. Думаю, она пришла за ним.

Джорджия садится прямо и берет очки.

– Что? Что ты имеешь в виду? Он украл Эдмунда?

– Не знаю. – Сбрасываю с плеч халат и надеваю свою одежду. – Но я не могу просто так сидеть здесь. Кев сказал, они у Роба.

Свекровь шумно выдыхает.

– Подожди. Подожди меня. Я с тобой.

– Нет, тебе нужно отдохнуть.

Она сбрасывает одеяло с расчерченных венами ног, готовится секунду, удерживаясь за матрас, чтобы встать. Спина у нее хрустит.

– Ерунда. Я иду с тобой.

Джорджию ничто не остановит. Она открывает шкаф, и я обращаю внимание, как аккуратно размещена одежда: брюки со стрелками, приталенные белые рубашки, платья с цветочным принтом – все развешано одно за другим, как в дорогих магазинах. С полки она берет чистые спортивные штаны и кашемировый свитер с капюшоном. Пристально наблюдаю за ней, из-за усталости глаза двигаются медленно. Зеваю, с трудом удерживаясь, чтобы не поторопить свекровь. Звоню мужу, но он не успевает ответить, экран гаснет. Блин. Как я теперь узнаю, где Кев? Как мне сообщат, что Эдмунда нашли?

– Так и знала, что он ненормальный, – бормочу я, опускаю телефон в карман и допиваю остатки травяного чая.

– Кто? Владелец булочной?

– Его зовут Роб. И манера общения у него всегда была странная.

Другими словами, он слизняк, который слишком интересовался мной, моей семьей и нашими лодками, когда мы росли.

– Даже если там не будет Эдмунда, на Роба все равно что‑нибудь накопают.

Наркотики, порно, запрещенка. Мой папа давно говорил, что от Роба можно ждать только неприятностей.

Элоиза, 2003 год

Было лето, и меня в третий раз пригласили на остров. Конечно, мы не могли себе позволить виллу на первой линии: семейные отдыхающие бронировали их на год вперед. Мы жили на задворках в обшитой досками лачуге с решетчатой верандой, которая пропускала и жару, и мух. Когда я ехала на велосипеде вдоль первой линии, мимо балконов, нависающих над пляжем, мимо семей, завтракающих кашей и тостами, хотелось поскорее проскочить их. Я не могла быть на их месте. Я никогда и не была на их месте.

Фрэнк, мой взрослый кавалер, пригласил – вернее, заказал – меня сюда, от этого уже тошнило. Начнем с того, что жара высасывала воздух из острова, покрывала конечности по́том, который оставался на простынях и между волосками на коже. Летом я не могла здесь дышать, а вдобавок летом приезжали они.

На острове проводились мальчишники, катера высаживали взбудораженных мужчин, которые прибывали сюда на выходные, чтобы основательно кайфануть, прежде чем вручить себя и свою независимость невестам, которые в это время сидели дома, просматривали свадебные журналы и абсолютно игнорировали тот факт, что их будущие мужья собираются повеселиться на всю катушку.

Последняя гулянка. Последняя оргия. Последняя женщина, ведь следующие лет шестьдесят придется трахать одну и ту же. Вот что я обычно слышала, когда приезжала с Фрэнком на остров отрабатывать денежки: подливать мужикам пиво, толкать наркотики, играть роль последней разгульной девчонки в жизни женихов и прятаться за террасой, если другие отдыхающие сообщали о нас в полицию острова.

Жара. Пот. А я у всех на виду, и нужно оставаться свежей и веселой. Мужчины, босые и в майках, обычно зависали во дворе вилл и заглушали голос совести пивом. Но, едва узнав, что я здесь не только для веселья и развлечения, не только для пьяных игр и флирта, а у меня есть для них наркотики, они, как школьники, выстраивались в очередь и готовы были отдать зажатые в потной ладошке деньги за порцию вкусняшек.

Фрэнка это очень радовало. Он покидал остров с полными карманами наличных и в нетерпеливом ожидании следующего заезда. Поначалу мне, семнадцатилетней, неуверенной и наивной, тоже нравилось. Мне казалось – или Фрэнк заставил меня поверить, – что так жить очень круто. Внимание мужчин, комплименты моей упругой заднице, невероятной фигуре и улыбке. Улыбка, боже, многие говорили, что она сводит с ума. За ней можно пойти куда угодно. Меня повсюду провожали взглядами, облизывая языками пересохшие губы. Не к этому ли стремятся женщины? Не в этом ли видят свое предназначение?

Лишь одному жениху не понравилось мое присутствие. Ему предложили меня, и он залился краской, а остальные стали отпускать шуточки. Он отказался, а вот друзья не отказались. Жених смотрел на Фрэнка как на хищника, старался не попадаться ему на пути. Мой парень и впрямь был похож на зверя: мощный, устрашающий, властный. Думаю, вечеринку для жениха организовали сами друзья.

Помню, как смотрела на светловолосого парня, который сидел практически один в сторонке, пока его гости, хихикая как гиены, открывали бутылки и специально старались попасть крышкой на дорогу, чтобы кто‑нибудь проколол шину. Было ощущение, что жениха сюда притащили силой. Зато я легко могла представить, как на его розовых щеках появляются ямочки, когда он улыбается невесте и говорит «да» без тени сомнения.

Он нервно покачивал ногой, крутя в руках бутылку с пивом и иногда смеясь вместе с друзьями. А иногда я ловила на себе его пристальный взгляд. Но не затуманенный сексуальными фантазиями, как у других мужчин. Он смотрел на меня как на побитого котенка. В его глазах читались потрясение и грусть. От этого мне становилось не по себе. Я старалась прикрыть волосами слишком откровенный верх купальника, словно стояла перед отцом или братом.

Часа через два, когда мужчины пошли в паб поужинать и поиграть в бильярд, в дверь на террасе постучался полицейский.

– Милая, открой. Я знаю, что ты там, – послышалось из-за двери.

Я, одетая в сексуальный пеньюар, поднялась с пола и угодила босой ступней на торчавший гвоздь. Чтобы не заплакать, я закусила губу.

Меня поймали. Теперь уж наверняка выгонят, а Фрэнк будет в ярости. Я открыла деревянную дверь, и полицейский покачал головой, точь-в‑точь как расстроенный отец. Это был Барри, местный коп.

– Кое-кто мне сказал, что ты здесь, – пояснил он.

Жених. Розовые щечки с ямочками.

– Люди волнуются за тебя. Собирай вещи – отправишься домой.

– Но тут мой парень, – пролепетала я, прикрывая грудь.

– Ты имеешь в виду взрослого чувака с татуировками? Мы арестовали его за наркотики. – Барри снова покачал головой, и мне стало стыдно как никогда. – Сколько тебе лет?

– Достаточно.

– Недостаточно, – возразил он. – Так будет лучше для тебя, уж поверь. Хватит с тебя грязи. Ты заслуживаешь хорошей жизни.

Он позвонил полицейским на континенте и велел встретить меня в терминале парома. А значит, меня арестуют и предъявят обвинения.

Барри ждал снаружи, пока я соберу свой чемоданчик и снова надену топ от купальника и шорты. Потом он под музыку кантри отвез меня к парому. У домов с балконами вился дымок от барбекю, и мамы болтали с детьми. Розовый закат придавал морю и небу клубничный оттенок. Мимо проезжали семьи в велосипедных шлемах. Отцы рыбачили с сыновьями. А я смотрела на палец ноги, из которого текла кровь.

Пенни, 1:20

Персонал на острове живет в экологически чистых, покрашенных в черный грузовых контейнерах с бамбуковыми полами. Они приходят туда спать после вечерней смены, пока утром не прибудет паром и не отвезет их всех на материк.

Но Роб не работает сменами. Он, как и Барри и еще два десятка других сотрудников, не покидает этот участок суши. Двадцать лет они существовали без благ цивилизации и жили один на один с природой. В их привычках не осталось ничего нормального для городского человека, они не замечают в своих домах убожества, плесени, ржавчины. Их не волнуют картонные стены и жестяные крыши, усеянные сосновыми иголками и сгустками птичьего помета. Они уже не помнят, каково мыться в выложенном белым кафелем душе и пить воду без привкуса металла. Суровые, иссохшие, они просолены и потрепаны, совсем как сам остров.

– Неужели он здесь живет? – спрашивает Джорджия, пока мы блуждаем в зарослях эвкалиптов, ориентируясь на свет луны.

Дорожку не ремонтировали лет пятьдесят. Теперь она усыпана ракушками, обломками известняка и плодами эвкалипта. Ведет дорожка через самую темную и самую жуткую часть острова. Справа от нас – поле для гольфа, слева – соленые озера. Мы пробираемся сквозь эвкалиптовый лес, на другом краю которого находится лачуга Роба.

– Я уже была здесь однажды, много лет назад.

Свекровь не спрашивает, что мне понадобилось в подобном месте, и я ей благодарна.

Странно, но впереди не видно никакой суеты. Там темно, эхо не разносит по лесу голоса полицейских. Они вообще здесь?

– Может, сначала стоило пойти на виллу, взять велосипеды, а потом посмотреть, тут ли Кев? – высказывает предположение Джорджия и, оступившись, чуть не падает в канаву.

Ловлю ее за руку и помогаю устоять на месте. Конечно, нам много чего стоило сделать. К примеру, Джорджии и Уильяму стоило иметь два телефона, а не пользоваться одним на двоих, тогда я могла бы взять ее телефон. Но в таком состоянии не думаешь логически. И Джорджия права, нужно было сначала пойти на виллу, но мы уже здесь, и я хочу проверить, забрали ли Роба.

Он слишком долго крутился рядом, коварно прятался в тени, выжидая удобного момента, чтобы украсть моего ребенка. Роб всегда вел себя подозрительно и отлично подходит на роль похитителя. Наркотики, порно, выпивка. Да еще неприятная привычка разговаривать со мной, будто мы давние друзья. Слишком бесцеремонно.

– Никого не вижу, – шепчет Джорджия, словно боится разбудить спящее зло.

Стоит мертвая тишина. За деревьями виднеется темный прямоугольник хижины Роба. Я слышу стук своего сердца. Может, Эдмунда уже нашли и поэтому здесь никого. Может, сейчас моего сына проверяют врачи, дают ему воду и соленые крекеры, как в криминальных шоу.

– Если Эдмунда нашли, его поведут либо к дежурному медику, либо в полицейский участок. Нужно пойти проверить.

Но уверения Джорджии, что мы обязательно найдем ребенка, меня не утешают. Кажется, я окончательно потеряла сына. Потеряла в море, на острых валунах у основания пещеры, в отбойном течении, что утягивает воду из залива. И есть веская причина так думать.

Я до сих пор не уверена, что Эдмунд принадлежит мне.

Элоиза, 2003 год

Я обманывала Скотта с самого нашего знакомства. Прошло шесть месяцев с тех пор, как полицейский Барри вышвырнул меня с острова, и я полностью поменяла жизнь – друзей, привычки, поведение, квартиру. Я вернулась к худой как щепка матери, которая постоянно курила, целыми днями ела, сидя перед телевизором, и жила на мизерную пенсию. Моя мать была безразличной и безответственной. Она ни разу не спросила, где я провела три последних года, как жила. Окончила школу? Работала? Я просто вернулась в ее квартиру, будто выходила за молоком. Мама лишь спросила, что я хочу на ужин: мясной рулет или сосиски. Я сказала, что приготовлю еду сама. Новая я возненавидела мясо, у меня в рационе остались только запеченные овощи и салаты.

Я бросила своих друзей-неудачников, наркотики, выпивку, перестала разрушать себя и стала практиковать йогу. Записалась на занятия с тремя взрослыми женщинами, которые считали, что я хочу стать тренером. Они растолковали мне дао, научили позе скорпиона и подсадили на зеленый чай, полезный для пищеварения. Я получила там работу – мыла душевые и коврики для йоги. Трудилась ночами, соскребая жесткой щеткой пятна пота со светлых поверхностей, и пыталась накопить хоть немного денег.

Потом мы познакомились со Скоттом, и он никогда не спрашивал о моей «работе учителем» или о «смене профессии». Мне было двадцать, я легко врала, и его карьера врача значила гораздо больше того, чем занималась я, поэтому мы сосредоточились на ней. Теперь я могла не работать и проводила время в квартире Скотта на берегу реки, готовила ему овощные пироги и карри, занималась йогой на балконе, пока мимо проплывали яхты. У меня был ключ от его второй машины. Вскоре моя зубная щетка поселилась у Скотта в ванной. Я даже не предполагала, что буду так жить. Вспоминала тех людей с острова, что сидели на балконах, нависающих над пляжем, и не верила, что теперь и я такая же. Жизнь казалась раем.

Я клялась себе, что никогда не вернусь к прежним привычкам. Скотт не узнает, какой я была раньше. Узнает только ту Элоизу, которой я стремлюсь стать. И я старалась вовсю: здоровое питание и йога, ухоженные ногти, кожа и волосы, ведь такой я и представляла будущую невесту Скотта.

Медовый месяц в Европе был подарком от его родителей. Пять недель в Лондоне, Париже и Италии. Пять недель рождественских каникул после окончания университета. Выпуск состоялся в середине года, и родители Скотта уже давно запланировали вечеринку по этому случаю. Мать рассылала приглашения, организовывала банкет и делала ремонт в гостевой ванной. Окончание университета было важным событием для всей семьи. На тот момент сестра и старший брат Скотта уже работали врачами. Семья успешных людей.

В Лондоне было морозно, погода как раз для того, чтобы держаться за руки и обниматься в уютных кафе. Вокруг сверкали рождественские огни, мы со Скоттом выбрали место для ужина – ресторан недалеко от нашего отеля и знаменитого универмага «Хэрродс». Похожие на пингвинов официанты скользили там между столиками, удерживая поднос на одной руке. Все места были забронированы, но Скотт сумел договориться с метрдотелем о столике, с очень занятым барменом о бокале шампанского, а с раскрасневшейся официанткой о свече.

В этом был весь Скотт. Люди получали удовольствие, ухаживая за ним. А он ухаживал за мной.

– Тебе нравится? – спросил он, когда мы уселись за круглый столик у покрытого морозными узорами окна.

На скулах у Скотта играл теплый свет свечи. Мы потянулись друг к другу, и когда он поцеловал мне руку, на пальце у меня сверкнул огромный бриллиант, похожий на рождественские огни за окном.

– Все замечательно, – улыбнулась я.

– Хорошо, – сказал он и вновь поцеловал мои пальцы. – Всю оставшуюся жизнь нам будет так же хорошо.

И я ему поверила.

Пенни, 2006 год

Для Грега я была недостаточно идеальной, не оправдывала свой титул. Что сказали бы друзья или мама, узнай они правду? У идеальной жены всегда множество списков, где все пункты должны быть отмечены галочкой до прихода мужа. В отношениях нельзя расслабляться, нельзя выглядеть неряшливо, ходить в домашних тапочках, даже если ребенок плакал четыре часа подряд. Прежде чем расставлять посуду, нужно еще раз хорошенько проверить, нет ли пятен по кромке. В холодильнике должно быть достаточно молока для кофе, а на столе – свежего хлеба для ужина. На кровати необходимы семь подушечек, как в каталоге элитных товаров для спальни. Киска выбрита, кожа на ногах гладкая, как попка младенца, лишние волоски на бровях выщипаны. И лишь когда все галочки поставлены, можно сказать, что ты справилась идеально.

Было без пяти шесть, Рози никак не могла доесть обычное спагетти с покупным соусом и тертым чеддером. Макароны висели у нее на вилке, красные капли стекали прямо на платье, купленное моей мамой. Пол я еще не пропылесосила после завтрака, под стулом валялась корка хлеба с арахисовым маслом. Подмышки у меня заросли, а ребенок в колыбельке снова начал капризничать. На заднем фоне герои мультфильма раздражающе визжали о доброте и уважении друг к другу. На доске лежал недорезанный лук, от которого слезились глаза, а в кастрюле осталась всего ложка макарон, Грегу не хватит на ужин. Он любит чесночный хлеб, но в тот день я забыла сходить в магазин. Зато налила себе четвертый бокал вина, губы и зубы отливали красным, и даже на белом платье расплылось идеально круглое пурпурное пятно. Я нарядилась, желая соблазнить мужа. Ему нравилась моя фигура в платьях: он говорил, что в них я похожа на юную девушку. Теперь придется переодеться.

Но к тому времени, как мы улеглись в кровать рядом с младенцем, который проснется минут через сорок максимум, а Рози тоже спала в своей розовой комнате, где по стенам кружились цветные огни ночника, я уже была настолько вымотана, что и речи не шло о возбуждении. Я вообще не хотела, чтобы меня трогали, целовали, считали сексуальной или юной.

Но приходилось притворяться. Потому что мы не занимались сексом с тех пор, как родился ребенок, а быть идеальной означало угождать мужу.

– Что случилось? – спросил Грег, расстегивая рабочую рубашку.

Совсем не похоже на «Что случилось, дорогая?». Муж произнес фразу холодно, будто я его раздражала.

– Ничего, иди ко мне.

Я потянулась к нему, как ребенок, который хочет на ручки, и он смягчился до нужного состояния. Уткнулся носом мне в шею. А у меня не было никакого желания заниматься сексом.

Грег начал со слюнявых поцелуев за ухом и по шее спустился до сочащихся молоком сосков. Все это время я крепко сжимала челюсть от неловкости и беспокойства. Мышцы превратились в камень, и я старалась расслабиться, опасаясь, что он заметит и больше меня не захочет. Я уже видела признаки охлаждения. Как‑то утром поймала мужа за мастурбацией в душе, а в истории просмотров нашла скрытое порно. Пальцы Грега бегали по моему телу, как пауки. Его дыхание было жарким, слишком жарким, и я невольно отворачивалась, стараясь избежать поцелуев.

Но тут Грег сел на меня сверху, обхватив коленями мои бедра, и сложил на груди руки.

– Ладно, хватит, – сказал он.

– Ну нет же.

– Ты не хочешь.

– Я…

Конечно, я не хотела, как не хотела и его недовольства и осуждения. Я хотела поддержки.

– Ты снова пила.

– Нет.

– От тебя пахнет перегаром.

Я отвернулась, а муж вылез из кровати.

– Мы закончили.

Хотя это еще был не конец. Но он неизбежно грозил наступить, если я не научусь получше притворяться.

Элоиза, 1:20

Рози прячется на вилле, она сидит у стены, скрестив ноги, и не отрываясь смотрит в телефон, держа на коленях коробку с печеньем. В доме темно, лишь голубой свет экрана падает девочке на лицо. Она жует, громко хрустя печеньем, будто ее никогда не учили манерам. Скорее всего, слишком увлечена происходящим на экране, чтобы задумываться о приличиях. Увидев меня, она испуганно вскидывает голову и резко бьется затылком о стену с глухим стуком, будто упал кокос.

– Кого ты боишься? – начинаю я разговор. – Кто за тобой наблюдает?

Она бросает печенье обратно и облизывает средний палец.

– Не могу сказать.

Наклоняюсь к ней и запускаю руку в коробку.

– У меня есть план.

Рози вопросительно поднимает бровь. Вытаскиваю одно печенье и сажусь рядом с ней. Наши локти соприкасаются. Откусываю печенье. Я и правда очень голодная. Меня подташнивает от нервов, но в желудке пусто. Пока жую, стараюсь собраться, сделать вид, что все нормально, ситуация под контролем.

– Мы найдем Эдмунда первыми. – Я стараюсь говорить небрежно, будто это пара пустяков.

– Зачем? – От Рози пахнет шоколадом. – В чем смысл?

Я пожимаю плечами и смотрю вниз на океан. Прохладный ветерок доносит неприятный запах от тела Рози. Ей бы дезодорант.

– Я обдумала ситуацию, – поясняю я. – Если скажешь, кто забрал Эдмунда, мы найдем его первыми и вернем.

Дождавшись, пока девочка отведет взгляд, тайком кошусь на нее. Рози водит языком по внутренней стороне щеки, я жую печенье и жду ответа. Притворяюсь, что все хорошо и спокойно, что ситуация под контролем. На деле горло сжимает спазм. Нужно, чтобы Рози поверила и выслушала меня. Я ее почти уговорила. Это видно по тому, как она грызет ноготь, погрузившись в мысли.

– В конце концов мама все равно узнает правду, – добавляю я, нагнетая обстановку. – Эти люди вернутся, им понадобится больше денег, они придумают новые угрозы. – Глотаю печенье и вытираю руки о шорты. – Поэтому нам нужен план.

Рози резко поворачивается со злобным видом:

– У нас уже есть план. Пятьдесят тысяч долларов.

Я вдыхаю и задерживаю воздух. Твою ж мать. Выдыхаю и говорю:

– Я не могу отдать тебе деньги. Не могу, пока не скажешь, кто похитил твоего брата. Может, ты не хочешь, чтобы его нашли? Может, ты тоже претендуешь на эту сумму?

Она язвительно усмехается и проводит пальцем по экрану, открывая папку с фото.

– Ладно, ты знаешь условия сделки.

Рози уже собирается нажать на кнопку, но я выхватываю телефон и швыряю на пол, он скользит и со всего маху врезается в ножку кухонного стула.

– Элоиза, я сохранила копию, – надувает она губы. – Но если ты разобьешь мой телефон, как я буду с ними общаться?

Разворачиваюсь, быстро закрываю ей рот ладонью и прижимаю голову к стене, с напором, но стараясь не навредить. Просто чтобы Рози сконцентрировалась и послушала. Она еще не поняла, что угрожает мне точно так же, как похитители угрожают ей. Подростков обычно не волнуют взрослые с их проблемами, подростки думают только о себе. Поэтому я не могу ей рассказать, сколько потеряю, если она пойдет против меня: это лишь подольет масла в огонь.

Но в доме через дорогу лежит завернутая в одеяло малышка, которая обнимает мишку и видит счастливые сны. Я нужна ей. Нужны мои объятия и поцелуи, наши пикники у реки и детские праздники. А мой красивый взрослеющий мальчик, который похож на ангела, когда спит? Он должен расти рядом со мной, чтобы я стала более ответственной, чтобы видела, как он меняется. Я должна помочь ему переключиться с гаджетов обратно на спорт, наблюдать за его победами и поддерживать во всем.

А наш дом? Я не могу потерять его. Каменные скамьи, свежие цветы, бассейн с дорожками, тенистый сад. А прежде всего я не могу потерять Скотта. Я так старалась вернуть мужа, и теперь, когда усилия стали давать плоды…

Из-за своего возраста Рози не понимает, что творит. Но если она ополчится на меня, я лишусь всего.

Ее глаза широко распахнуты, она явно напугана моим внезапно агрессивным поведением. Давно уже надо было это сделать, хорошенько всыпать Рози за ее выкрутасы. Облизываю соленые губы, слезы жгут глаза. Девичье лицо потеет у меня под ладонью. Сильнее прижимаю ее голову к стене.

– Скажи мне, кто его похитил, и я помогу тебе выбраться из беды, чего бы это ни стоило.

Она моргает и кивает. Ей нужно время прийти в себя, вытереть нос. Наконец Рози соглашается и говорит:

– Хорошо, я скажу тебе. Но лишь одно слово маме или копам – и они увидят фото.

Пенни, 1:37

Пальцы погружаются в вязкий песок. Мягкие волны плещутся у лодыжек и обдают ноги прохладой. В любое время ночи на материке мерцают огни. Глаза опухли, и картинка кажется размытой, будто я смотрю в объектив со сбитыми настройками. Ветер стих, и черные лодки сгрудились в кучу, уткнувшись друг в друга носами, словно потерялись и ждут, когда им укажут направление.

Полицейские осмотрели суда, что были им незнакомы. Теперь их владельцы спят. Обхватываю себя за плечи и захожу по колено в море. Хочется просто рухнуть вниз. Так и делаю. Вода обнимает бедра, и живот рефлекторно втягивается. Я задерживаю дыхание, но потом выпускаю воздух и даю волнам возможность охладить и расслабить тело. Платье плавает у поверхности, как медуза, и я гадаю, скоро ли на мелководье оживятся скаты.

Ребенка у Роба не нашли. Набираю пригоршню воды и выливаю на лицо, смывая слезы вместе с истерикой. Сплетни заставили нас поверить в бред. Я знаю, все стараются помочь, но слишком много поваров на кухне портят ужин, а в нашем случае слишком много доморощенных детективов плодят глупые теории.

В подозрениях, павших на Роба, виновата пожилая пара, которая снимает виллу по соседству с Бреттом и Сэл.

Туристы очень рьяно взялись помогать с поисками. Уверена, жена смотрит все сериалы по романам Агаты Кристи. Жизнь у стариков скучная, и пропавший ребенок – возможность добавить красок в серую рутину. Оказалось, они заметили человека, который шел по темной улице с мальчиком, но позже Роб объяснил, что вел сына своего приятеля, который это подтвердил. Тот ребенок не был Эдмундом. В любом случае Роб веселился с нами на вилле, когда пропал Эдмунд. Мне стоило сообразить, но я ухватилась за сплетню в надежде вернуть сына.

Перл и биологического отца Эдмунда еще не нашли, поэтому я опять склонна винить ее. Их обоих. Видимо, полиция ищет их по всему городу. Но они точно здесь, я знаю, их сообщение это доказывает.

Еще одна пригоршня воды стекает по шее в вырез платья. Полиция пробила номер, и оказалось, что сообщение отправлено с городского таксофона [6]. А вдруг Эдмунда уже увезли на материк?

Я захотела побыть одна и предложила гостям пойти поспать, а тем временем Уоллис, Барри и островная полиция продолжат расследование. Я останусь на пляже, пока полицейские катера с материка не окажутся у паромного причала. Они приедут раньше, чем ожидалось, ведь ситуация стала серьезной.

Шаги позади заставляют меня обернуться. Это Кев. Думала, он с поисковой группой. Пальцами ног перебираю песок.

– Купание голышом? – пытается пошутить он.

– Мне жарко. И страшно. – Не хочу, чтобы он видел мои глаза. Тогда он поймет, что я на грани безумия. – Я жду полицейский катер.

– Он приедет разве что через час, – возражает муж и заходит ко мне в воду.

– Может, пораньше? – Опираюсь на его волосатую ногу. – Все‑таки ситуация чрезвычайная.

– Никто не будет искать в темноте. – Кев кладет ладонь мне на голову. – Я беспокоюсь за тебя.

– Не стоит, – отвечаю я, сглатывая комок. – Лучше беспокойся за Эдмунда.

Пальцы мужа перебирают мои волосы.

– Ты так и собираешься сидеть здесь в воде?

– Чувствую себя совсем беспомощной. – Я крепко зажмуриваюсь. – По-моему, никто не воспринимает пропажу Эдмунда всерьез.

Слышу, как муж вздыхает.

– Пен, пока есть только одни план: продолжать искать.

– Какой‑то бред! – восклицаю я со злостью и с размаха бью кулаками по воде. – Эдмунд не мог уйти на пять километров, по крайней мере один.

– А уехать на велосипеде?

– Ты же слышал, Уоллис сказал, что большинство детей находят в радиусе восьмисот метров от дома. Кев, Эдмунда похитили. На катере. Мамаша отвезла его на материк.

Он пристально смотрит на город за проливом.

– Судам запретили покидать остров.

– Это могло произойти до того, как мы поняли, что Эдмунд пропал! – кричу я в ярости. – Виноваты его настоящие родители. Они его украли. – Смотрю снизу вверх и вижу, как муж закатывает глаза.

– Ты слишком паникуешь. Впрочем, как и всегда, если дело касается Эдмунда.

Я поднимаюсь и становлюсь похожей на водопад.

– Это не паника, Кев. Это реальность. Ты же помнишь, какие они ненормальные, как они нам угрожали?

Он ненатурально смеется.

– Эти два ожиревших никчемных придурка живут в шести часах езды от нас. У них не может быть даже машины, не то что катера. Да и с чего бы им похищать Эдмунда именно сейчас и именно здесь? Как они узнали, что мы на острове?

– У нее навязчивая идея: найти меня и забрать Эдмунда. – Я снимаю платье и отжимаю его. – Надо было добиться судебного запрета.

– Господи! – Кев уже кричит. – Да Эдмунд сам никогда не слушает, что ему говорят, и вечно все делает наперекор. Может, для него это станет уроком. Поймет наконец: если будешь убегать, то однажды потеряешься…

– Как ты можешь так говорить! – стараюсь я перекричать мужа, бросив платье.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Я показываю на другой конец залива:

– А если его не украли? Если он упал с тех скал и его тело теперь плавает в воде? Потом тебе будет стыдно за свои слова.

Кев молча качает головой и трет руками лицо, устав от спора.

Отворачиваюсь, обняв себя за плечи.

– Не следовало оставлять его с Рози.

– Слушай, перестань винить ее во всех своих косяках.

Я закусываю губу, поворачиваюсь и влепляю ему оглушительную пощечину, радуясь, что смогла дать отпор. Но радость длится лишь мгновение, ладонь начинает саднить, и я судорожно вдыхаю, понимая, что натворила, кого обидела. Я не хотела причинять Кеву боль, но его слова задели меня за живое. Муж держится за щеку и смотрит на меня так, будто я самое большое разочарование в его жизни. Потом он уходит, бросив меня, трясущуюся от холода, на берегу одну.

Элоиза, 1:40

Вскоре мы уже вдвоем с Рози будем нести груз ужасного секрета. Она знает, кто украл Эдмунда, и готова переложить ответственность на меня. Ненавижу ее за это, смотрю испепеляющим взглядом, но молчу, потому что хочу узнать правду.

После хриплого вздоха Рози говорит, не поднимая головы:

– Его забрал Нико, мой бывший.

Вот так сюрприз. Я думала, она скажет, что подружилась с биологической матерью Эдмунда. Или брат Пенни Бретт забрал мальчика по неведомой причине. Или гость, которого я не заметила. Но не парень Рози.

– Тот, что был с тобой здесь?

Она кивает. На секунду в голове всплывает картина, как за окном ресторана Нико татуированными пальцами хватает Рози за задницу, а я злюсь. Черные джинсы и черные «конверсы». Поначалу кажется, что на нем футболка с длинным рукавом, а в действительности руки покрыты татуировками до самых плеч. Рози сказала, что они расстались. Но такие мужчины не становятся бывшими: они убивают тех, кто пытается с ними порвать.

– Он похитил Эдмунда и ты ему помогла?

– Нет! – Голос Рози пронзает воздух. Теперь она говорит искренне. – За голову Нико назначена цена. Он член банды байкеров и задолжал им деньги. Это его последний шанс. Иначе нам просто не выпутаться из этой истории, поверь, я видела его на сходке банды. – Она вздыхает и качает головой. – Хуже всего, если узнает полиция… – Рози на секунду замолкает. – Тогда мама будет следующей.

Обнимаю колени, которые дрожат от признаний Рози. Девочка связана с бандой байкеров, Эдмунд похищен, но к тому, что пострадает Пенни, если мы не отдадим деньги преступнику, я не готова. Опускаю голову и спрашиваю:

– Как ему удалось похитить Эдмунда?

– Он пришел, пока вы веселились. Угрожал, что явится к маме и Кеву, если мы снова не сойдемся и если я не отдам деньги, которые ему должна.

Выпрямляюсь и вижу, как Рози грызет ноготь.

– Эдмунд крутился рядом, и я боялась, что он услышит. Леви сидел в доме в наушниках. Я велела Эдмунду сходить в магазин за мороженым, чтобы он не встретился с Нико и не проговорился маме.

– То есть Леви даже не видел твоего парня?

– Ага. Я не думала, что Нико может похитить ребенка. Потом стала подозревать.

А дальше Нико позвонил ей и поставил перед выбором: жизнь брата или деньги. Я слышала их разговор, слышала, с какой болью кричала Рози.

Итак, Нико утащил Эдмунда. Но куда? Где на острове он мог его спрятать? Кто‑нибудь обязательно должен был видеть их вдвоем. Как укрывать на небольшом участке суши ребенка, которого все ищут? На материк он мальчика не мог отвезти, потому что Рози поставила условие: Нико возвращает Эдмунда на пляж, как только получит деньги. И это означает лишь одно…

Скорее всего, ребенок еще здесь. Он точно еще здесь!

Киваю, соглашаясь с собой, смотрю сквозь балконную дверь на темное море. А если Эдмунд все еще на острове, почему бы нам не поискать самим? Что нас остановит? Зачем вообще отдавать Нико деньги? Мы вернем мальчика своими силами, и никто ничего не узнает.

– До того, как ты пришла ко мне, я видела, как незнакомый парень пытался пробраться на виллу Бретта и Сэл. Но он не был похож на твоего Нико. Слишком высокий и худой. Ты сказала «они наблюдают». Нико один удерживает Эдмунда или работает с кем‑то?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Может, и не один.

Если у Нико есть подельник, вернуть Эдмунда будет сложнее. Но прежде чем строить планы, нужно уговорить Рози. Сейчас она продолжает верить, что отдать похитителю кучу денег – единственный вариант решения проблемы. Но я‑то знаю, что не могу достать для нее эту кучу.

– Нико никогда не оставит тебя в покое, – говорю ей, толкая плечом. – Если сейчас отдашь ему деньги, он придет снова и потребует больше. Почувствует власть над тобой.

– Нет, не придет. – Рози поворачивается ко мне. – Он обещал оставить Эдмунда на пляже.

– А потом? – Я пожимаю плечами. – Думаешь, он отпустит тебя? Ты его собственность. Когда ты порвала с ним, он воспринял это как настоящее предательство. Нико продолжит тебя шантажировать. Такие мужчины опасны и безжалостны, поверь мне. Я с ними общалась. – И я не вру. – Послушай, – беру ее за руки, маленькие и холодные, – поверь, Рози, я знаю таких парней. Ты отдашь пятьдесят тысяч, и он захочет больше. Ему нечего терять, а получить он может всё. Ты кинула его, ты поступила плохо, я понимаю, и понимаю, что ты боишься. Просто поверь мне. Я помогу тебе разобраться.

– Как?

В горле у меня пересохло.

– Я могу вернуть Эдмунда.

– Да. Передав деньги…

– Нет, я имею в виду – вернуть, не давая Нико ничего.

Она смотрит влево, мимо моего лица, будто наконец задумалась о моих словах.

– Рози, позволь мне самой разобраться с твоим парнем. – Я сжимаю пальцы девочки. – Он заплатит за то, что сделал с тобой, а теперь и с Эдмундом.

Я будто вижу себя в ее возрасте. Напуганная, покорная, я растеряла свои принципы, юность, личность, раздарила их всяким отбросам. Рози внимательно смотрит на меня и наконец по-настоящему слушает, но пока еще молча и настороженно. Беру прядь волос, упавшую ей на глаза, и заправляю за ухо. Должно сработать. Она ничего не говорит. Нужно хорошенько ее убедить, чтобы она сама с готовностью приняла мой план. Я пытаюсь понять, чего Рози больше всего хочет, чего хотят все девочки-подростки, чего недоставало мне. Дотрагиваюсь до ее щеки тыльной стороной ладони. Кожа горячая и липкая, как у Коко. Я действительно ненавижу Нико, который сбил Рози с толку. Уверена, она была прекрасным ребенком, особенно с такой уравновешенной матерью, как Пенни. Знаю, между ними что‑то произошло, до меня доходили слухи, но изначально Рози понимала, что ее любят, что всегда поддержат и помогут ей. В моем прошлом такого не было.

– Только представь, как обрадуется мама, – говорю я как можно нежнее. – Если ты вернешь брата, она будет обожать тебя. Ты же станешь героем!

Рози сглатывает. В точку. Ей даже не обязательно говорить, я и так вижу: она решилась. Давным-давно между матерью и дочерью произошел конфликт, случилась беда, которую Рози никак не может отпустить. Воображаемая картина, где мама обнимает и целует ее, где она становится маминым героем, – ключик, который поможет влиять на решения Рози. Ее переполняют чувства от представленной картины, и она кивает, соглашаясь. Я крепко обнимаю хрупкое подростковое тело и улыбаюсь.

– Мы обязательно вернем его, – шепчу ей на ухо.

Я тоже очень заинтересована, чтобы Эдмунд нашелся, ведь на меня давит, что у Рози есть фотография. Но я не стану напоминать о снимке, чтобы она внезапно не передумала. Я четко осознаю одно: если мы не найдем ее брата, если Рози поймают, она с готовностью поделится этим кадром, и моя жизнь рухнет.

Элоиза, 1:50

Рози все‑таки еще ребенок, и ей надо поспать. В ее возрасте время сна для меня наступало, когда я уставала пить с друзьями. Но Рози не такая. Ей нужно отдохнуть, вернуться к нормальной жизни, завести новых друзей и покрасить ногти в бежевый вместо черного. Она встретила Нико в компании наркодилеров, и взрослый хулиган, по-видимому, очаровал семнадцатилетнюю девчонку. Покупал ей часы, гаджеты и прочие безделушки, которые, как он понимал, нравятся юным девушкам. Часть меня жаждет, чтобы Пенни узнала, во что ввязалась ее дочь-подросток. Какие сама себе создала проблемы. Нужно вернуть девочку на правильный путь, подальше от наркотиков, преступников и байкеров.

Оставляю Рози отдохнуть и обещаю, что мы отправимся искать Эдмунда и Нико, как только она поспит пару часиков. За это время я собираюсь выяснить, где искать и есть ли с похитителем кто‑то еще. Друг? Кто‑то из обслуживающего персонала? Высокий худой парень? Мы предполагаем, что Нико еще на острове, основываясь на его обещании вернуть Эдмунда сразу после получения денег. Чтобы убедиться, Рози попросила подтверждение.

Ты отпустишь брата, как только получишь деньги?

Да.

Пляж возле виллы?

Да. 24 часа. Тик-так…

Рози решает поспать на диване за закрытой дверью и с работающим телевизором, где показывают старые фильмы из девяностых, за просмотр которых никто не стал бы платить. Прежде чем уйти, я накрываю ее простыней и убираю с лица волосы. Думаю, девочке нравятся прикосновения, это видно по тому, как блаженно закрываются ее веки. Когда Пенни в последний раз целовала дочь? Мне хочется спросить, что между ними произошло, но сейчас не время для личного.

Возвращаюсь на свою виллу совершенно измученная и вся в слезах.

Скотт ставит велосипед на подножку, открывает ворота и спрашивает, не хочу ли я с ним поменяться. Он решил сам поискать Эдмунда и теперь совсем вымотан. Муж скидывает шлепанцы, и они скользят по бетону. Хотя я застряла на вилле с детьми, мне так и не удалось поспать. Последние полчаса я мерила шагами гостиную, пила воду стакан за стаканом и кусала губы, пытаясь придумать план.

На самом деле у меня не очень получается решать проблемы. Да, иногда я смотрю передачи о преступлениях и триллеры, но личный опыт общения с криминальным миром научил меня держаться подальше от плохих парней. Мне хватило. Куда бы Нико ни спрятал Эдмунда, место очень укромное. Полиция и гости ищут мальчика уже несколько часов, теперь к ним присоединились спасательные службы, а если учесть, что в три часа прибудут еще полицейские с материка, Нико либо ничего не боится, либо совсем тупой. В любом случае, когда его поймают, он выдаст нас с Рози.

Мозг кипит, во рту пересохло, руки трясутся не переставая. Даже при желании я не смогла бы заснуть. Будет лучше, если спать пойдет Скотт. Он заходит, зевая, а я смотрю на темную виллу Пенни и Кева на другой стороне дороги.

Я обещала разбудить Рози в два тридцать. Обещала, что к этому времени у меня будет план. Но пока его нет, есть только раскалывающаяся голова и саднящие губы. Наверное, во мне говорит усталость, но так и тянет снять оборону и прижаться к Скотту. Мне необходимо дружеское участие, плечо, на котором можно поплакать. Мысли и идеи ходят по кругу. Как же хочется довериться мужу.

– Тебе надо прилечь, – говорю и легонько похлопываю его по животу.

Обычно мы стараемся проскользнуть мимо друг друга, потому что боимся прикосновений как огня. Но сегодня мне не страшно дотронуться до него. До собственного мужа. Он не напрягается и не втягивает живот. Скотт вымотан, как и я.

– Лягу на диване.

Он взъерошивает волосы, опускается и вытягивает ноги. Наливаю в большой стакан воды и добавляю лед.

– Возьми. Холодненькая.

– На улице жарко. Ветра нет. – Он берет у меня стакан. – Спасибо.

Лед звякает о зубы. Скотт выпивает воду до дна, наливаю еще.

– Нашли что‑нибудь? – спрашиваю я и передаю стакан.

– Спасибо, – снова благодарит он. На этот раз Скотт отпивает только половину, и капельки блестят у него на верхней губе. Под носом пробивается щетина. Он выглядит грубовато, мужественно и сексуально. – Знаешь, все довольно странно. Не хочется каркать, но, думаю, с Эдмундом случилось что‑то плохое. Вряд ли он просто заблудился и заснул. Мы бы его нашли.

– Согласна.

Сглатываю и наблюдаю, как муж ставит на пол стакан, который я тут же убираю на обеденный стол. Скотт откидывается на диване и складывает руки на груди. Отвратительно, что приходится ему врать. Зажимаю нижнюю губу пальцами.

– Кажется, копы думают так же.

Он закрывает глаза.

– Но они не хотят, чтобы Кев переполошился. Полицейские говорили о владельце булочной.

Отпускаю губу.

– Серьезно?

– Вероятно, это просто слухи, но кто‑то заметил, как он шел с ребенком сегодня вечером.

– Он же был с нами на празднике, – хмурюсь я.

– Это позже. Его видели после наступления темноты. – Скотт пожимает плечами и поворачивается на бок. – А может, он вообще ни при чем. Кто знает? Надо спросить у Кева.

Я знаю. В этом‑то и проблема. И я не хочу, чтобы Нико или Эдмунда нашли. Если их найдут раньше нас с Рози, мы влипли. Нам только на руку, если полиция подозревает Роба или кого‑то еще. Чем больше ложных следов, тем лучше. Вышагивая по гостиной, я прихожу к выводу, что нужно действовать методом исключения.

Нико не похож на человека, который снимет виллу или номер в отеле. Он приехал сюда с целью похитить Эдмунда, чтобы оплатить долг. Он не станет рисковать и светиться с ребенком на публике. Думаю, он держит мальчика на лодке. Но когда к поискам подключится водная полиция, Эдмунда обязательно найдут. Теперь еще Роб. А вдруг они с Нико как‑то связаны? Может Роб быть тем самым высоким худым парнем, который забрался во двор Бретта и Сэл? Вспоминаю, как выглядит хозяин булочной, и могу с уверенностью сказать, что он худой и высокий. Если Роб приведет полицию к Нико, то правда обо мне, наркотиках и пятидесяти тысячах вылезет наружу. Похититель, конечно же, сохранил сообщения от Рози, а там упоминается мое имя. Останавливаюсь и смотрю в одну точку.

Скотт затихает на диване, глаза закрыты. Ужасно, что приходится обманывать, но я стараюсь ради семьи. Мысленно обещаю, что больше никогда не подведу мужа. Моя рука зависает над его головой, словно защитное поле. Просто я боюсь, что он отвернется или оттолкнет меня. У нас получилось с ним поговорить, поговорить по-хорошему, это довольно значимый момент, который может означать, что отношения налаживаются. Закусив нижнюю губу, опускаю руку на голову Скотта и зарываюсь пальцами в его густые волосы. И он позволяет мне. Не дергается, не отворачивается, не отмахивается. Лишь негромкий храп раздается из полуоткрытого рта, а у меня сердце бьется как сумасшедшее.

Ложусь рядом, и он снова позволяет. И вдруг я проваливаюсь в сон.

Пенни, 2:31

Здесь совсем нет ветра. Холмы блокируют доступ бриза к этому пустынному пейзажу. Жарко. От озер понимается пар, воняет серой и птичьим пометом. Днем солнце поджаривает руки и бедра, пока катишь по расплавленному битуму, энергично крутя педали в надежде скорее проскочить розовые озера и добраться до залива. Затем пролетаешь полоску раскаленного песка, срываешь пропитанную по́том рубашку и ныряешь в голубой прохладный океан. Традиционный островной ритуал. Задыхаясь и потея, туристы колесят вверх-вниз по холмам, пока не проверят воду во всех заливах, голодные возвращаются на виллу, а жажду утоляют вином.

Передо мной в сдвинутой на затылок шляпе крутит педали Кев, и мы подъезжаем к большому холму. Слизываю соленые капли с верхней губы. Позади едут Бретт и Сэл, никто не говорит ни слова.

Полицейские нашли Перл в доме друзей, она пьяна и спит на диване. Значит, здесь ее не было. Но сообщение с таксофона теоретически могла прислать и она. С отцом Эдмунда они расстались, и полиция отследила его в Сиднее. Не понимаю, утешают ли меня новости. Конечно, они означают, что ни Перл, ни биологический отец не похищали Эдмунда, но тогда где он? Его украл кто‑то другой или он просто заблудился и сидит один в незнакомом месте?

Как только Уоллис рассказал нам с Кевом новости о Перл, у меня возникло желание вместе с братом и мужем съездить туда, где мы часто бывали с Эдмундом. Сыну очень нравится этот большой холм – может, к нему ребенок и отправился на велосипеде?

Мы отделяемся от остальных и едем в знакомом направлении. На полпути в гору дорога, которую едва ли можно так назвать, уходит влево. На повороте стоит зеленовато-бурый деревянный указатель безо всяких надписей. Когда‑то у этой дороги было имя. Когда‑то из камней и ракушечника складывалась тропа. Теперь она заросла травой и кустарником, ее завалило поломанными ветками. Ни тропинки, ни пути, ни дороги. Но на острове множество таких полузаросших тропок. Одни ведут к какому‑нибудь заливу, утесу или озеру, другие примыкают к проходящей рядом дороге. Часто они петляют среди эвкалиптов, колючих кустарников и покрытых солью глыб известняка. В округе слишком много укромных норок, слишком много мест, где ребенок может потеряться, заблудиться, попасть в ловушку или получить травму.

Бретт первым спрыгивает с велосипеда и опускает подножку, мы следуем его примеру. Он с хрустом топчется на тропинке и внимательно осматривает ее справа и слева. Я знаю, что он выискивает: коричневых змей. Здесь место их обитания. Если Эдмунда укусили, у него было лишь полчаса, чтобы добраться до ближайшего пункта помощи, пока яд не попал в вены. Задерживаю дыхание.

За Бреттом идет Сэл, затем Кев, а дальше я, держа в руках рюкзак и моргая опухшими глазами. Хочется спросить: «Зачем Эдмунду идти по этой тропинке?» Но я молчу. Потому что все равно не смогу остановиться, пока не обыщу каждую пещеру, каждый утес, каждую глыбу известняка, каждый куст, каждое озеро на проклятом острове. Конечно же, тропинка постепенно исчезает среди травы. Деревья склоняются все ниже, а кусты растут все гуще. Кто же воткнул указатель в сухую грязь? Кто проложил эту тропинку, а потом забросил ее?

Бретт поворачивается к нам и мотает головой. Решимость подталкивает меня к действию. Хотя в ногах чувствуется слабость и они вот-вот откажут, я не собираюсь прекращать поиски. Поэтому разворачиваюсь и иду туда, где мы оставили велосипеды, и закидываю на спину рюкзак. Я готова к дальнейшему подъему на холм.

Элоиза, 2:45

Рози стучит костяшками пальцев в окно гостиной, глаза как по команде открываются, сердце гулко бьется. Должно быть, я уснула рядом со Скоттом, с похмелья слегка подташнивает. С ужасом вспоминаю случившееся и осознаю, что мне не приснилось. Конечно, хорошо бы поспать побольше, отдохнуть как следует, но проблема никуда не денется. Поднимаю голову с подлокотника. Рози жестами показывает мне выйти и одними губами шепчет: «Быстрее». Я осторожно отодвигаюсь от Скотта, который уткнулся лицом в спинку дивана, заглядываю к спящим детям и тихо открываю дверь.

– Если мама увидит, что ты проснулась…

– Давай где‑нибудь спрячемся и решим, что делать, – перебивает она и придерживает для меня ворота. – Когда мама вернется, я уже не смогу уйти.

Это утверждение напоминает мне, сколько ей лет и как для нее до сих пор важны указания матери. Круглые щечки и длинные реснички. Все еще ребенок. Ребенок, попавший в сложную ситуацию и нуждающийся в помощи. Хочется обнять ее и спросить, что произошло у них с Пенни.

– Пошли, – говорю я. – Сюда.

Мы быстро идем, вдалеке раздаются голоса гостей, возвращающихся с поисков. Не надо, чтобы нас видели вместе.

– Собаки-ищейки и криминалисты, возможно, приедут в три, – напоминаю я. – Нужно срочно что‑то придумать. Есть предположения, куда он мог спрятать Эдмунда?

– Я тебе уже сказала, – отвечает Рози. – Без понятия.

Плохо.

– Они найдут его раньше, если ты не напряжешь мозги.

– Вообще‑то, это ты должна была все продумать. – Рози быстро снимает с себя ответственность и пристально смотрит на меня. – Как дела с планом?

– Я уснула. – Чешу взмокшую от пота голову и стараюсь игнорировать наглый подростковый тон. Обвинения. Раздражение в голосе. – Но я все‑таки успела подумать. В прошлый раз ты сказала, что иногда Нико приезжает на остров. Где он обычно останавливается – в отеле, на вилле?

Рози пожимает плечами:

– Не знаю.

Качаю головой и тяжело вздыхаю. Она и не старается помочь. Даже скорее намеренно отказывается помогать. Вот бы встряхнуть ее хорошенько. Рози впереди меня спускается по лестнице, ведущей к пляжу и крытым беседкам. Легкий бриз скользит над океаном, охлаждает мою вспотевшую шею.

– Думаю, нужно проверить отель, – наконец выдает Рози, будто нашла единственный верный вариант. – Спросить про гостей с таким именем. Если нам ответят.

– А если он поселился под вымышленным именем? Он же не собирается прятать Эдмунда в душевой или под кроватью. – Смотрю на Рози, она снова пожимает плечами. Останавливаюсь и усаживаюсь в беседке. Барабаню пальцами по скамейке и говорю: – Может, раньше он приплывал сюда на катере? Или рассказывал про рыбалку, водные лыжи или что‑нибудь в этом духе?

Она качает головой. Над нами садится чайка и пронзительно кричит, обозначая свою территорию. Какое‑то время мы сидим молча, уставившись на белые лодки, думаем. Затем Рози поворачивается ко мне и улыбается:

– Парома не было! – Лицо у нее светится, она хлопает в ладоши так громко, что я подпрыгиваю.

– Что?

– На вечеринке. – Рози машет руками, будто я должна понимать, о чем она говорит. Будто мы играем в шарады и мое время заканчивается. – Когда мы встретились, он сказал, что только приехал. Я знаю, паром отчаливает в два тридцать, мы на нем всегда уезжаем. Но он не был пришвартован, он к тому времени уже уплыл.

Я все еще пытаюсь разгадать, что она имеет в виду и как это относится к делу.

Рози трясет руками, чтобы сбросить возбуждение.

– Он не мог приехать на пароме.

Теперь я понимаю, что она хочет сказать. Я тоже улыбаюсь и уточняю:

– Значит, он приплыл на чьем‑то катере?

– Конечно.

– Ты точно помнишь, что он так сказал?

– Да, – радостно кивает она. – Я спросила, зачем он здесь и когда приехал, ведь он появился очень неожиданно. Нико сказал, что хотел меня удивить и только‑только приплыл. Ботинки у него были все в песке, я вспоминаю, как он выбивал их о дерево.

Хочется подпрыгнуть и завизжать, но вместо этого я встаю и быстро шагаю вверх по пляжу, подстегиваемая адреналином. Рози старается поспеть за мной.

– Было бы слишком рискованно снимать виллу или номер на ночь, – говорю я. – Так и знала, что он еще здесь.

Рози кивает.

– Видимо, один из приятелей дал ему катер.

– Уверена, так и есть. Теперь понятно, как он собирался оставить Эдмунда на пляже, когда получит деньги. Скорее всего, здесь Нико и обосновался.

Задерживаюсь прямо у входа на паромную пристань. В этом заливе около пятидесяти судов. И маленького Эдмунда держат в заложниках на одном из них? Прикусываю щеку изнутри и скольжу взглядом по судам, рассматривая каждое из них. Там есть большие современные катера, которые стоят сотни, а то и тысячи долларов. Есть маленькие, образца восьмидесятых-девяностых, с уродливыми окнами, придающими суденышку обиженный или суровый вид. А еще есть яхты, они стоят с опущенными парусами и слегка покачиваются на волнах.

Поворачиваюсь к Рози и говорю:

– Но ведь все лодки обыскали.

– Прямо все до единой?

– Должны были, – пожимаю плечами.

– А вдруг он переплыл из одного залива в другой? Например, в залив Джорди?

– Копы сказали, движение остановлено.

Летом люди на катерах очень активны. Они ныряют с палубы, моют окна, пьют шампанское и пиво, пока загорают. Чем меньше движения на лодке, тем она подозрительнее. Чтобы узнать, точно ли Эдмунда прячут на судне, нам следует шпионить за пристанью в течение дня, отмечать, где завтракают, где чистят корпус, где рыбачат с борта и кто приплывает с берега. И есть еще одна проблема.

– У Нико может быть сообщник.

Я хмурюсь, пристально наблюдая за лодкой, где в рубке горит свет. Не уверена, что мужчина, которого я видела у виллы Бретта и Сэл, помощник похитителя. Может, это был сам Нико.

В сотне метров от нас в окне катера виднеются два мелькающих силуэта. Свет горит только там. На перилах ходового мостика сушатся полотенца, мерцает экран телевизора – скорее всего, обычные отдыхающие. Я вспоминаю слова старого полицейского.

– Барри говорил, есть лодочники, которые практически живут на судне. Может, сообщник один из них?

Рози непонимающе смотрит на меня.

– Если он ответственный и его хорошо знают на острове, судно могли не досматривать, – поясняю я.

– Но ответственный рассказал бы копам.

– Возможно. Но давай хотя бы попробуем, – улыбаюсь я. – Начнем, когда посветлеет. Я правда думаю, что Эдмунд на катере.

Рассказываю, как будем действовать. Утром Рози скажет, что плохо себя чувствует и не может участвовать в поисках, затем устроит наблюдательный пункт на балконе. Будем фотографировать, отслеживать активность, чтобы исключить катера с обычными отдыхающими. У нас есть план. Пусть он не безупречен, но уже что‑то, с чего можно начать.

От предвкушения сердце бьется чаще, и я решаюсь заговорить о том, что меня тревожит. Сдерживая волнение, тихим голосом спрашиваю:

– Можешь удалить наше фото?

Рози смотрит в упор, меняется в лице и качает головой:

– Нет. Ты забыла, о чем мы договаривались?

– Не забыла. Правда не забыла, но…

– Верни брата, и я удалю снимок. – Она пинает кучку песка. – Проще простого.

И уходит, а я чувствую себя несчастным глупым ребенком.

Пенни, 3:00

Мы никак не можем найти Эдмунда, а я устала, плохо себя чувствую, и хочется кого‑нибудь обвинить во всех своих бедах. К несчастью, первой я вижу Элоизу, которая сидит с моей дочерью на небольшом ограждении возле своей виллы. Болтают, как мама с дочкой. А может, как подросток с другом. Три часа ночи, а она, вместо того чтобы отправить Рози спать, тусит с ней. Что у Элоизы на уме? Настроить дочь против меня? Ночной воздух душит, кожа покрылась липким по́том, меня еще колотит от потрясения: Эдмунд пропал. Его нет.

Рози в своей обычной манере жует край свитера, и я знаю, что она чувствует вину из-за брата. Невольно ухмыляюсь с горечью: пусть помучается, осозна́ет, пусть повинится в том, что не смотрела за ним как следует. Когда я вижу дочь с Элоизой, кровь закипает, а гнев, который я так долго сдерживала, вот-вот вырвется наружу, точно пар из чайника.

– А ну-ка спать, бегом! – кричу я через всю улицу. Сейчас меня не волнует, что я могу кого‑то разбудить. Они обе поворачиваются ко мне. – Господи боже, уже ночь, Рози, и всем не до веселья.

Дочь спрыгивает с ограждения, рукав свитера свисает, закрывая кисть, будто она Капитан Крюк. Я испугала ее, их обеих. Такое ощущение, что их застали врасплох. Выглядят они как кролики в свете фар.

– Не могла уснуть, – лепечет Рози, когда я подхожу ближе.

Элоиза натянуто улыбается.

– Думала, будет неплохо, если Рози поможет искать Эдмунда…

– Почему мне не позвонила? – срываюсь я на Элоизу.

Она складывает руки на груди, открывает и закрывает рот.

– Ты знала, что полиция подозревает Роба в похищении моего сына, но и словом не обмолвилась мне. Интересно почему?

– Не пришло в голову…

– Любая мать, – я делаю ударение на этом слове, – сообразила бы мне сообщить.

– Пенни, честно, я не подумала. Но даже если бы подумала, Кев предупредил, что тебе надо беречь будущего ребенка, надо поспать…

– Ты ведь наслаждаешься, да? – улыбаюсь я и вопросительно смотрю на Элоизу.

– Мам, – пытается остановить меня Рози, защищая свою любимицу.

– Заткнись, Рози, – рявкаю я. – Возвращайся на виллу. – Поскольку дочь колеблется, я указываю на дом и ору: – Живо!

Плечи опускаются, Рози срывается с места, забегает внутрь и хлопает дверью. Меня вполне устраивает такое развитие событий. Я снова поворачиваюсь к Элоизе, которая теребит ожерелье.

– Пенни, я знаю, ты расстроена…

– А я знаю, что тебе нравится, когда я в таком состоянии, – фыркаю я.

Она хмурится и коротко усмехается.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, но обидно слышать.

– Ты завидуешь мне, – бросаю я, и она замирает в растерянности, во всяком случае притворяется растерянной. – И всегда завидовала. Ты хреновая мать и радуешься тому, что беда случилась со мной, а не с тобой. – Она пытается меня перебить, но я не уступаю: – Внезапно ты стала умницей, которая все делает правильно. Ты даже стараешься очаровать мою дочь.

Со слезами на глазах Элоиза спрашивает:

– Почему ты так разговариваешь со мной? – Она тяжело дышит от возмущения, приближается ко мне и тычет пальцем прямо в лицо: – Рози нужна мама…

– Откуда ты знаешь?

– Она сказала…

– Что сказала?

– Может, дашь договорить?

– Не дам.

Элоиза судорожно вздыхает.

– Ей тяжело.

– Пытаешься накопать грязь на меня? – интересуюсь я.

Она склоняет голову набок.

– Какую грязь, Пенни? Разве тебе есть что скрывать?

Злобные слова против воли готовы сорваться с языка. Я ее обидела. Видно, что Элоиза вот-вот заплачет. Но она обидела меня еще сильнее, перетягивая Рози на свою сторону. Не могу ее больше слушать. Она пытается вызнать, что между нами произошло, но я разворачиваюсь на пятках и бегу прочь – прочь от виллы, от Элоизы, от моей несчастной дочери, от собственных ядовитых, убийственных слов. Бегу мимо домов под затухающими фонарями, вниз по расшатанным деревянным ступеням, спотыкаюсь и почти падаю. Хватаюсь за перила и продолжаю бежать, останавливаюсь только на пляже под соснами. Ладони в занозах, лодыжки ноют. Со всего маху опускаюсь в мягкий песок, и он нежно обнимает меня, хотя не уверена, что заслуживаю такую нежность. Пытаюсь вдохнуть и никак не могу. Легкие пульсируют от напряжения. Над губой выступил пот. Меня накрывают рыдания, и я наконец признаюсь себе, что сама во всем виновата. Рози. Что же я сделала с Рози? Я больше не могу сопротивляться чувству вины. Тело дрожит от угрызений совести, они готовы меня задушить.

Ненавижу себя. По-настоящему ненавижу себя за то, что не была идеальной матерью.

Элоиза, 3:10

Когда я возвращаюсь к себе на виллу, Скотт все еще похрапывает на диване; руки сложены на груди, будто он молится за нас. Не мешаю его молитве и отправляюсь в спальню в надежде найти покой и утешение рядом с раскинувшейся на кровати Коко. Я ложусь, и дочка утыкается мне в живот, словно только этого и ждала. Мать и ребенок навсегда связаны невидимой нитью. И наконец приходит облегчение, которого я так долго ждала. Нюхаю взмокшие волосы Коко, отдающие молоком, осторожно целую ее в лоб, и на коже остается след моих губ. Еще от нее пахнет подгузниками и резиновыми игрушками. Лежу и слушаю, как дочка дышит и причмокивает во сне, стараюсь не плакать.

Пенни не виновата. Она просто поднесла зеркало к моему лицу. Когда злишься, очень неприятно увидеть себя со стороны. Но я и так знаю, какая я, знаю, как обидела Скотта и чего заслуживаю. Рози не удалит фото. Я в самом настоящем тупике. Но это мое искупление, и я всегда знала, что оно меня настигнет.

Снова поворачиваюсь к Коко и смотрю, как моя дочурка спит. «Обещаю, я стану лучше ради тебя, – мысленно говорю я и глажу ее по пухлой щечке. – Ради тебя и Леви. И ради Скотта. Но сначала мне нужно пройти через наказание».

Пенни больно. Она расстроена, что полиция шла по ложному следу, но ее слова о моем материнстве глубоко ранили меня, внушили страх и неуверенность. Она снова обернулась против меня. Мы больше не друзья, теперь она видит во мне угрозу. Возможно, глупо было с моей стороны считать, что мы вообще можем дружить. Мы как богиня и демон, и она рано или поздно все равно распознает мои уловки.

Элоиза, 6:30

На столе стоит блюдо с круассанами, два латте, чаша с виноградом, а в центре – слойки с черникой. Джорджия накрыла на стол и приказала нам со Скоттом присесть на пять минут и поесть. Она торопится, велосипедные корзины до краев наполнены продуктами: они с Уильямом собираются отвезти завтрак Пенни и Кеву. Джорджия стала мамой для нас всех, проверяя, чтобы каждый поел и отдохнул, прежде чем продолжить поиски со службами спасения. Даже не успеваю сказать спасибо. Когда она убегает, я стою на пороге ванной, вытираю голову полотенцем, теперь чистая и вроде даже бодрая.

Стараюсь не думать об обещании Рози разослать фото, если я не верну Эдмунда. У нас есть план.

У нас есть план. У нас есть план.

При виде еды желудок начинает урчать. Коко и Леви еще досыпают, так что мы со Скоттом можем насладиться банкетом без детей.

По телевизору передают новости, их звук спасает от тягостного молчания. Скотт жестом указывает на стол, и сердце у меня начинает усиленно биться, когда я встречаюсь с мужем глазами. Нужно чем‑то заполнить неловкую паузу. Подхожу, беру латте, снимаю крышку и добавляю два пакетика сахара. Пластиковой ложкой перемешиваю пену, снова надеваю крышку и подаю Скотту. Он всегда пьет кофе с двумя ложками сахара. Не помню, когда в последний раз делала ему кофе. Но вот подвернулся случай, и Скотт принимает от меня стакан с легким намеком на улыбку.

– Правда у Кева замечательные родители?

Беру другой стакан и отхлебываю горячий кофе. У него такой приятный сливочный вкус, что на мгновение хочется забыть о происходящем – о полиции, собаках, вертолетах, о журналистах, прибежавших на запах жареного. Хочется просто сидеть с мужем за столом, наслаждаться завтраком и болтать, будто мы на отдыхе и снова влюблены. Отбрасываю назад мокрые волосы, рассыпавшиеся по голым плечам, и разрезаю круассан. Пусть дети поспят подольше, чтобы продлился этот момент. Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание.

– Джем? – предлагаю Скотту.

Он кивает, выдвигая стул из-под стола, и, на удивление, садится напротив меня. Помню, инструктор по йоге мне как‑то сказала, что наша жизнь – лишь отражение. Будешь доброй, и люди непременно будут добры в ответ. Ты улыбаешься – они улыбаются. Ты хмуришься – они тоже. Теперь я это вижу. Словно между нами зеркало. Намазать круассан, добавить сахар в кофе – и Скотт почувствует мою заботу и откликнется. Слизываю джем с большого пальца и передаю круассан мужу.

– Сегодня холоднее, – вступает в разговор Скотт.

По-видимому, он принимает правила игры. Мы на отдыхе, счастливы, дети спят. Похоже на свидание, и от этого по телу пробегает дрожь. Разрезаю круассан для себя и намазываю его маслом.

– Мне кажется, не стоит больше приезжать сюда летом. Слишком жарко. Как думаешь? – Я облизываю губы, удивляясь, как легко мне дается беседа. Будто у нас есть совместные планы на отдых, на путешествия семьей и мы всегда так разговариваем.

– Осень и весна куда лучше. И для серфинга в том числе.

Он посмеивается, я улыбаюсь. Мы еще не можем смотреть в глаза друг другу, но уже сидим лицом к лицу: я занимаюсь завтраком, он жует.

– В следующий раз нужно взять Леви на серфинг. – Я наконец откусываю булочку. Вряд ли мне захочется сюда вернуться, но я продолжаю притворяться ради мужа. – Ему понравится покорять волны вместе с тобой.

В этот момент наши глаза встречаются. Я с набитым ртом перестаю жевать. Муж сглатывает и как-то неуверенно улыбается.

У него особый взгляд. Я еще помню, как Скотт вот так смотрел на меня. Видел меня и снаружи и внутри с той проникновенностью, что называют любовью. А если он знает, о чем я думаю? Наверняка знает. Он моргает и делает глоток, а я снова начинаю жевать.

– Поедешь с нами? – спрашивает Скотт, уже глядя в тарелку. Он собирает пальцем крошки, а мою душу переполняет радость.

– Конечно, – соглашаюсь я, стараясь не дрожать. Бросаю быстрый взгляд на Скотта, и он тоже смотрит на меня.

– Ма-ама, – тянет голосок сзади.

Это Коко, она обнимает мишку. Мягкие светлые волосы спутались, розовые щечки помялись. Она хорошо поспала. Отодвигаюсь от стола, чтобы дочка могла взобраться ко мне на колени.

Она ерзает мягкой пухлой попой, усаживаясь поудобней.

– Доброе утро, моя красавица. – Щекочу ей шею носом, и дочка обнимает меня. – Выспалась, Кокс?

Скотт встает и целует ее в макушку.

– Рад, что хоть кому‑то удалось.

Чувствую, как он хлопает меня по плечу, и улыбаюсь.

– Пойду проведаю Кева, – добавляет муж.

Киваю и целую Коко в теплую щеку.

– Я скоро присоединюсь к поискам.

– Не торопись, – говорит Скотт и берет свой кофе со стола, а кепку с дивана. – Позавтракай как следует.

По кухне растекается тепло, словно после долгой мрачной зимы выглянуло солнце. «Не торопись», – сказал он. Не торопись! Он обо мне заботится. Как раньше. В его словах слышны нежность и мягкая легкость. Пусть неидеально – прежде он долго целовал меня в губы, подтверждая нашу взаимную любовь, – но это первый шаг к возобновлению дружбы. Связи. Я ни за что не упущу момент. Теперь мне как никогда нужно найти Эдмунда.

Пенни, 6:45

Меня накрыло одеялом тьмы, и я не знаю, как выбраться. Домашние разговаривают тихо и осторожно, будто я медведь и съем их, если меня разбудят. Пахнет поджаренными тостами и кофе. Запах горячего хлеба великолепен. Меня стараются не беспокоить, но приготовили кофе, тосты и душ. За окном над материком встает солнце, мазками высвечивая небо. Остров Роттнест продолжает жить. Минута за минутой. Одна чашка кофе за другой. Час за часом. И неважно, что произошло с Эдмундом.

Отдыхающие будут обеспокоенно переговариваться, собираясь у центрального магазина и у кафе. Будут рассказывать друг другу о пропавшем мальчике, о масштабных поисках. Будут выдвигать теории о похищении, о плохом обращении с детьми, пообещают присоединиться к поискам, заказывая большой макиато и рогалики. Затем найдут солнечное местечко, сядут, положив ногу за ногу, развернут газеты и насладятся завтраком с видом на океан. Им запретили покидать остров. Можно и дальше радоваться затянувшимся выходным. Они позвонят начальникам и семьям, притворятся, будто переживают и сожалеют, но на материк вернуться не могут: запретила полиция. Затем снова вернутся к газете, изредка посматривая, как люди в ярко-оранжевой форме спасательных служб проходят мимо. Будут бормотать своим спутникам: «Мы нужны здесь, пока идут поиски». И продолжат жевать рогалики, пробегая глазами статьи.

Я знаю, как ведут себя люди. Человеческие создания иногда очень эгоистичны. Мне пришлось стать этому свидетелем, видеть своими глазами. Обеспокоенность сменяется равнодушием. Могу поспорить, большинство гостей уже злятся и хотят уехать. Они завидуют остальным отдыхающим, тем, кто с нами не знаком и не обязан подключаться к поискам. Тем, кто просыпается великолепным летним утром, планирует день по собственному усмотрению и беспечно катается на велосипедах.

Веки опухли и с трудом открываются. Подушка мокрая. Пустота быстро приводит к истощению. Я будто приклеена к матрасу. В любом случае лучше спать, чем прокручивать в голове свои действия в то время, когда сына похищали. Разговариваю со Скоттом на пляже, мою бокалы, приглашаю гостей, стараюсь быть идеальной хозяйкой – впрочем, как всегда. А сейчас я зажимаю простыню в кулаке, и слезы скатываются по щеке прямо в ухо.

Мне нужен еще часик. Когда Джорджия постучала в дверь и спросила, буду ли я чай с мятой и лимоном или имбирем и ромашкой, пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть ее. Свет из гостиной ослепил меня. Желтые стены слишком яркие.

– Не буду ничего, – сказала я, ожидая, что она закроет дверь. – Дай мне еще часик.

Но я знала, что понадобится больше времени. Может, я вообще не выйду из спальни, чем очень напугаю Кева и Джорджию. Потерявшийся сын – связь с ужасной тайной в моем прошлом.

Элоиза, 7:15

Рози переслала мне последнее сообщение Нико: «Тик-так, твою мать. 19 часов».

Читаю, и щеки горят от гнева. Лучше бы она удаляла эти сообщения, а не отправляла их мне. Никакой связи со мной, никакой связи с ней, никакой связи с Нико. Но я не знаю, выполнит ли она мои приказы, да еще та ужасная фотография не выходит из головы. Если к снимку добавятся сообщения от Нико, дела у меня хуже некуда.

Я расчесываю Коко, и ее волосы рассыпаются по спине. Это меня немного успокаивает, заглушает страшную тревогу перед предстоящим делом, которое будет стоить мне невероятных усилий. С того самого момента, как Рози вчера ночью явилась ко мне и втянула в этот кошмар, я прошла через всплеск адреналина, через изнуряющий ужас, а теперь эмоции у меня заблокировались. Думаю, для мозга это единственный способ справиться с шоком.

Сейчас мне нужно сконцентрироваться на шелковых прядках, на ровных дорожках, что рисует расческа во влажных, пахнущих клубникой волосах. Коко, вымытая и накормленная, счастливо избежала ужаса минувшей ночи. Дочка просто ждет, когда продолжатся веселые каникулы на острове: поездки на велосипеде, замки из песка и купание в океане. Практически каждое утро Леви спит до половины одиннадцатого, поэтому пока нет необходимости придумывать, чем его занять. Мы со Скоттом сошлись на том, что детей нужно держать подальше от поисков. Я не могу объезжать соленые озера с хнычущей Коко в коляске. Вряд ли Кев и Пенни ждут от меня этого, что и к лучшему. Есть возможность прогуливаться по пляжу, фотографировать катера и исключать те, на которых люди отдыхают. Через дорогу, на вилле 213, Рози будет делать то же самое.

На пороге появляется Скотт с пустым стаканчиком из-под кофе: кепка надвинута на глаза, вид удрученный. Пенни не хочет вставать с постели и выходить из дома.

– Похоже, у нее нервный срыв, – говорит он. – Кев очень волнуется.

Заканчиваю завязывать Коко хвостики.

– Я могу чем‑то помочь? – спрашиваю, нахмурив брови.

Вряд ли она захочет видеть меня после вчерашней ссоры.

– Ей нужно побыть одной. – Муж откашливается и ждет, пока Коко слезет с колен и скроется в спальне. Только тогда он шепчет: – Полиция уже начала опрашивать гостей. Интересуются, кто где был, когда исчез Эдмунд. Можешь остаться с детьми здесь, пока нас с Кевом не будет?

Киваю. Я ожидала допросов, но все равно новость меня пугает. Значит, версию похищения рассматривают всерьез.

– Конечно. Полиция что‑то нашла?

– Собаки нашли.

Облизываю губы и отрываю виноградину. А если они продвинулись в поисках дальше нас с Рози? Впиваюсь зубами в ягоду и случайно прикусываю язык.

– Похоже, что‑то унюхали внизу, на пляже.

Ясно. Картина вырисовывается. Скорее всего, Нико посадил Эдмунда в шлюпку и отвез на катер.

– Хотя дети играли на пляже и запах мог остаться с того времени, – добавляет Скотт. – Полиция предполагает, что Эдмунд пошел на скалы и упал. Вызвали дайверов обыскивать риф.

Я вздрагиваю.

– Надеюсь, что копы ошибаются. А его биологические родители?

Скотт хмурит брови и поправляет кепку.

– Их нашли.

В глубине души я рассчитывала на обратное. По крайней мере, пока полиция сосредоточена на них, мы с Рози могли бы воплощать свой план, не привлекая внимания.

– А катера? – спрашиваю у Скотта. – Вдруг мальчика увезли до того, как мы обнаружили его исчезновение?

– Я узнавал у Кева. Он сказал, что полиция связалась с яхт-клубами на материке и проверила записи видеонаблюдения. Но он не понимает, с какой стати похитителю приходить на виллу, где играют дети, и забирать Эдмунда.

Это тот самый недостающий кусочек пазла, который заставляет остальных верить, что Эдмунд уехал на велосипед один. Он и был один. Но с разрешения Рози и с деньгами на мороженое. Как никто на острове не видел, что ребенок гуляет без взрослых в восемь вечера? Как никто не заметил Нико, похищающего ребенка?

– И что думает Кев? – спрашиваю я, беря еще одну виноградину. – Что мальчик потерялся?

Скотт повторяет мои действия и тоже отрывает ягоду от кисти.

– Кев сказал, что это похоже на Эдмунда. Уйти куда‑то и не думать о последствиях.

Мы болтаем, как раньше. До рождения Леви такие посиделки были лучшей частью дня. Я за кухонным столом с бокалом вина, Скотт помешивает овощи в тяжелой медной сковороде, негромко звучит любимая музыка, по дому плывут запахи чеснока, соевого соуса и имбиря, а мы делимся новостями за день. Мне надо изменить текущую ситуацию, вернуть Скотта, снова включить его в свою повседневную жизнь.

– Но далеко ли мог уехать ребенок?

Я задаю вопросы, будто не знаю, что случилось с бедным Эдмундом, и, возможно, только притворство помогает мне оставаться в здравом уме. От мысли, что я в этом замешана, начинает мутить. «19 часов». Скотт пожимает плечами и отщипывает виноград, а тем временем к вилле подъезжает группа велосипедистов. Собираются гости, скоро нас всех вызовут для допроса. Коко сидит на полу, одевает куклу и бессвязно лепечет. Слышу, как она произносит «мама», и у меня замирает сердце. Я не могу ее потерять. Скотт снова выходит, и солнце прячется. Мужа я тоже не могу потерять.

* * *

Мне совестно сидеть на ярко освещенном пляже рядом с Коко, которая копается в песке совочком в виде божьей коровки. Дочка случайно засыпает меня песком, и я стряхиваю его с коленей. Ее панамка в форме цветка расшита блестками, она щурится от пробегающих по лицу солнечных зайчиков и наконец спрашивает:

– Где Эдмунд?

– Это хороший вопрос, малышка, – говорю я и делаю штук двадцать фотографий судов, пришвартованные в заливе. Море сегодня ярко-бирюзовое и спокойное. Приближаю картинку и мысленно благодарю последнюю версию телефона, позволяющую рассмотреть названия, лица, цвета, все то, что я никогда не увидела бы невооруженным глазом. На маленькой яхте с оранжевыми полосками мужчина в нижнем белье мочится прямо с борта. Он явно старше Нико. На современном белом катамаране еще никто не показывался. Делаю пометку в телефоне проверить его позже. На катере под названием «Удача» завтракают двое влюбленных, можно удалить кадр из альбома. Продолжаю процесс исключения, пока не остается пятнадцать судов, на которых еще не показались обитатели. Спят? Занимаются сексом? Завтракают внутри? Или прячут чужого ребенка? Рози сидит позади меня на балконе с тарелкой хлопьев и тоже ведет слежку.

– Мам, смотри! – Коко показывает на замок из песка, который я построила для нее. Она украсила его ракушками, водорослями и спинифексом. Коко пинает сооружение пухлой ножкой и смеется.

Но ее смех не отрывает меня от основного занятия. Камера телефона снова поворачивается к скалам. Несколько дайверов из морского патруля плавают на поверхности, как тюлени. Они зря теряют время, и я не задерживаюсь на них.

Коко идет вперевалку к краю воды и подбирает ведерко.

– Смотри, мам!

– Хорошо, солнышко. Ты умница.

Увеличиваю изображение лодки вдалеке.

– Хочу Эдмунда! – кричит дочка из воды.

Задняя часть катера замаскирована чем‑то черным. Судно довольно старое. Ржавчина и ракушки усеивают корпус, точно болезненная сыпь. Владелец вряд ли гордится своей посудиной и не особо заботится о внешнем виде, что здесь редкость. Не могу разглядеть название, поскольку ветер толкает лодку в мою сторону, но на палубе никого. По какой‑то причине мной овладевает странное возбуждение. Большинство пришвартованных здесь катеров ухожены. А этот – нет. Почему? Может, его используют для недолгих поездок и рыбалки? Хотя он не похож на рыболовное судно. Метров пятнадцать в длину, но корма скрыта черным чехлом. Зачем? Большинство палуб открыты морскому бризу, солнцу и окружающему миру. Делаю фото и кладу телефон на колено. Не знаю почему, но мне кажется, что я нашла подходящий вариант. Намного левее залива, прячется за большой яхтой, выглядит слегка подозрительно. Надо сплавать туда позже. Лучше ночью, когда владелец меньше всего ожидает гостей. Не уверена, что Рози с радостью отнесется к ночному купанию, но это единственный шанс не попасться.

Бросаю взгляд на балкон, где сидит Рози, и знаю, что внутри страдает Пенни. Даже представить не могу, каково ей. Вот почему нужно вернуть Эдмунда. Ради нее, ради Рози, а в первую очередь – ради меня.

Пенни, 9:38

Большинство гостей полиция уже опросила, и я теряю последнюю надежду. Камеры наблюдения паба, центрального универмага и магазинчиков с окраин засняли только покрытых солью и песком туристов. Ни следа Эдмунда. Это может значить, что он ушел в северную часть острова. Но по словам Джорджии, которая постоянно мониторит новости, собаки не взяли след в том направлении. В северной стороне меньше заливов с виллами, больше зарослей, больше опасностей, там скалы выше и течения сильнее. Вертолет несколько часов тщательно обследовал остров, бухты, рифы, море, но ничего не нашел и вернулся на материк, чтобы заправиться. Я погружаюсь в бесконечный сон и выныриваю из него, леденею от шока и в ту же минуту покрываюсь горячим по́том. Сбрасываю простыни и меняю промокшую подушку.

Кев уговорил полицию пока не допрашивать меня. Считается, что я слишком слаба. Прошло больше двенадцати часов с тех пор, как мы обнаружили, что Эдмунд пропал, и я могу побыть слабой. Дела идут неважно. Записи с камер яхт-клуба и лодочной пристани со стороны материка полиция тщательно изучает, ищет хоть какие‑то следы Эдмунда. Это означает лишь одно: похищение. Здесь. На тихом, чудесном острове.

Наматываю одеяло на кулак и тяну обратно на себя. Паром застрял у скалистого причала. Никто не уедет, пока не найдут Эдмунда. Или хотя бы его следы. Я со стоном зажмуриваюсь. Следы. ДНК. Копы даже проверили наш дом. Зачем? Подозревают нас?

В небе кружит еще один вертолет, над заливом нарастает гул, дребезжат стекла. Репортеры. Зависнув над нами, они вещают о моем пропавшем сыне. Натягиваю одеяло на голову. Мне предлагали обезболивающее и снотворное. В дверь стучала незнакомая женщина и с английским акцентом звала меня «мисс»: это островная медсестра явилась меня проведать. Я всех отослала. Под дверью стоят вода, тарелка с тостами и холодный кофе. Мне ничего не нужно. Только Эдмунд. И вдруг…

– Мам. – Голос такой далекий, что кажется нереальным. – Это Рози.

Три слезинки скатываются к носу. Оставшаяся без внимания дочь. Я не вынесу эту боль. Рози снова зовет меня тонким юным голоском, пронизанным чувством вины; слова неуверенные, она произносит их осторожно, в любой момент готовая защищаться.

– Входи.

Я почти не узнаю свой голос: низкий и охрипший от плача. Дверь открывается, и яркий луч ослепляет меня. Зажмуриваюсь, и Рози просит прощения.

– Перестань.

Раньше я пыталась научить ее извиняться, но сейчас мне это не нужно. Своими извинениями Рози заставляет меня осознать, насколько я облажалась. Насколько мать может испортить жизнь ребенку.

– Сделать тебе чаю?

Облизываю пересохшие губы и вглядываюсь в темноту. Рози закрыла дверь, и я с трудом различаю очертания дочери. Вот бы увидеть ее сейчас четырехлетней, когда она была любовью всей моей жизни. Куда делись эти годы? Наша связь истощилась, выродилась во враждебность, сожаление и вину. Мы насквозь пропитались маслянистой субстанцией, к которой любовь не прилипает.

– Нет, спасибо.

– Мам, – произносит она снова.

– Что?

– Я за тебя волнуюсь.

– Перестань, – повторяю я.

– Прости за Эдмунда.

Слышу, как голос у нее срывается, и напрягаюсь, стараясь не потерять самообладание. Если я сдамся и выпущу наружу бесконечное горе, мне с ним не справиться. Пока оно заперто глубоко внутри, хотя то и дело дает о себе знать. Я умею склеить рассыпавшиеся части, туго перебинтовать душевные раны и двигаться дальше, тут мне нет равных. Но теперь Эдмунд пропал, и кошмар, в котором я теряю ребенка, вновь повторяется, отбрасывает меня в прошлое, и я больше не могу быть идеальной, не могу даже притворяться. Я сдаюсь и смиряюсь. И мне все равно, кто это видит.

Слышу, как Рози шмыгает носом, и понимаю, что она плакала.

– Мы вернем его, Роуз. – Давно ее так не называла. – Я приду в норму. Все придет в норму.

– Это из-за меня! – рыдает она, закрыв лицо руками.

Я больше не выдержу. Она переложила мою вину на себя. Вчерашние слова Кева звенят в ушах, и теперь я понимаю, почему не могу встать с кровати. Дело именно в этом. В непомерном бремени, которое я взвалила на хрупкие плечи Рози. Она несла его вместо меня долгие годы, и теперь ситуация повторяется.

– Не хочу, чтобы тебе причинили боль, – всхлипывает она. – Я боюсь за тебя.

– Откуда такие мысли? Никто не собирается меня обижать, глупышка. – Хлопаю по кровати рядом с собой. Дочка явно напугана исчезновением Эдмунда. – Иди сюда.

Ее не нужно просить дважды: Рози мигом оказывается у меня в кровати. Сидит скорчившись и плачет, как четырехлетняя девочка, чья жизнь перевернулась в один момент. Рози старается не дотрагиваться до меня, но это и понятно. Я предала ее доверие. Я представляю опасность для ее психического здоровья, она научилась держаться на расстоянии и быть осторожной. А когда‑то, давным-давно, я была для дочери неразрывно связана с мягкими поцелуями, крепкими объятиями, книжкой на ночь, с любовью. Когда она лежала в коляске и дрыгала ногами, я была лицом, что вызывает улыбку. Руками, что кружили ее и подкидывали вверх до хохота. Теплотой, что укрывала, когда она замерзнет, и ладонью, что проверяла лоб, когда заболеет. Я была настоящей мамой. Я принадлежала Рози, а она принадлежала мне. А кто я теперь? Чужой человек. Разочарование. Причина посещать психотерапевта всю оставшуюся жизнь. Горькая, как кожура лимона, и опасная, как удар молнии. Озарение заставляет меня посмотреть правде в глаза и спросить у себя: «Что же ты сделала с дочерью?»

Боль успевает накатить до того, как срабатывает контроль, и его жесткая рука ослабляет хватку.

– Ты не виновата, – говорю я. – И никогда не была виновата.

Но губы у меня никак не перестанут дрожать.

Элоиза, 12:18

Нажимаю пальцем на плечо и вижу, как пятно из бледного превращается в розовое. Обгорела. Солнце жарит нещадно. Хорошо, что Коко уехала с Леви в центр за сосисками в тесте. Но ей в любом случае надо поспать днем, к тому же я хочу проверить обстановку, узнать, какие версии у полиции и как Скотт с Кевом пережили допрос.

Хватит валяться на пляже, делать вид, будто все хорошо, и рассматривать лодки; пора возвращаться на виллу, к горю Пенни, к напряжению среди гостей. Как замечательно здесь, внизу, даже несмотря на давящий страх. Вдали от всех, только Коко лепечет рядом. Я окунулась с головой, поплавала на спине, притворилась, что я все‑таки на отдыхе. Полицейские не приглашали меня поговорить. Пока. Неужели мне удалось избежать их внимания, неужели про меня забыли, упустили из виду? Надеюсь, меня не станут дергать. Собираю совки, полотенца, ведерки, вытряхиваю песок. Нет никакого желания возвращаться. Я могла бы сидеть здесь до захода солнца, иногда окунаясь в воду.

Но рано или поздно обо мне вспомнят и вызовут в полицейский участок для допроса. К счастью, у меня железное алиби на момент исчезновения Эдмунда: вчера вечером я была у всех на виду. Сидела на балконе, в доме пели песни восьмидесятых, а мой муж и Пенни, поссорившись, убежали с пляжа. Не знаю, что между ними произошло, и знать не хочу. Мы со Скоттом разговариваем, ведем себя вежливо, а дальше будет только лучше. Еще лучше.

Но тут в голову приходит мысль, которая заставляет меня сесть обратно на влажное полотенце: я вспоминаю про Барри, бывшего полицейского. Только его мне не хватало.

Интересно, он будет участвовать в допросе? Сильно сомневаюсь. Из того, что он хорошо знает остров, не следует, что он теперь главный. Здесь руководят другие шишки. Надеюсь, Барри вернулся в свою хижину, подальше от расследования, подальше от вилл, подальше от меня.

Я на пляже уже два часа, и из четырнадцати катеров, за которыми мы следили, на восьми проявилась активность. Люди на шлюпках направляются к берегу, семьи обедают на палубах, кто‑то ныряет и плавает с маской, отдыхающие возвращаются на борт после ночи на острове. Осталось шесть лодок, и среди них – грязное суденышко, укрытое тентом, которое медленно покачивается на волнах вдалеке от всех. Не спущу с него глаз.

Пять других – современные катера, у трех к корме привязаны шлюпки, у двух – нет. Те, что без шлюпок, скорее всего, приплыли с материка: некоторые туристы так делают, чтобы сэкономить на пароме.

Но на тех, что со шлюпками, наверняка есть пассажиры. Может, у них похмелье? Или их подкинули до берега? Катера чистые, ухоженные и дорогие. Такие покупают семьи или арендуют вскладчину друзья. Не могу представить Нико на одном из них. С другой стороны, подобное судно может быть хорошей маскировкой. Барри говорил, что некоторые завсегдатаи острова живут на своих судах. Но кто из них?

Полиция обыскивала катера вчера ночью и сегодня утром. Не знаю, удалось ли им проверить все и каждый, но я видела ребят из морской полиции, которые сновали по заливу, разбившись на пары. Владельцы любезно впускали их. Смех разносился над побережьем. Даже в кризисной ситуации люди не могут находиться в постоянном стрессе.

Я собираю влажные полотенца Коко, и у меня вибрирует телефон. Это Рози. Ругаюсь про себя.

– Ты не должна мне звонить, – рявкаю я в трубку. Но потом слышу, как тяжело она дышит, и понимаю: что‑то произошло.

– Он только что написал мне. Если не отдам деньги вовремя, он продолжит давать Эдмунду наркотики, пока тот не умрет.

– Подожди, успокойся…

– Значит, он накачивал брата наркотиками? Но какими? А если Эдмунд и правда умрет?

– Нико не станет его убивать. – Я поворачиваюсь к морю и вздыхаю. – Слишком хочет денег.

Рози берет себя в руки и снижает голос до шепота:

– Мама наконец встала, и мы собираемся на поиски Эдмунда. Пытаюсь уговорить ее отдохнуть, но она не слушает. Я не смогу наблюдать за лодками.

Смотрю на балкон, но Рози там больше нет.

– Ничего страшного. Сейчас ты нужна Пенни.

Хожу вдоль полотенца и объясняю, что Нико начинает нервничать, но у нас еще есть время.

– Под подозрением шесть лодок. На остальных люди. Мы вернем твоего брата.

– Ты видела полицейский катер? – спрашивает Рози.

– Да. Но я не уверена, что проверяли каждое судно.

– Даже если проверяли, если были на катере у Нико, он мог спрятать Эдмунда там, где его не найдут.

– Хм-м… – с сомнением тяну я. – На катере не так много мест, где можно спрятать ребенка.

Мне кажется, лодку Нико просто не досматривали. Оборачиваюсь на ту, что накрыта тентом.

– Нико подготовился, спланировал, где будет держать Эдмунда, – говорит Рози.

– Согласна. Думаешь, он знал, что ты не сдашь его копам?

– Конечно, знал. – Слышу, как она недовольно фыркает. – Он угрожал навредить маме. И еще он в курсе того, что произошло между мной и мамой.

Я хмурюсь.

– А что произошло?

– Неважно, – грубо бросает Рози, и я злюсь. В такой ситуации она как минимум должна быть честна. – Важно, что он знал, и это натолкнуло его на мысль о похищении. Только так он мог вернуть деньги. Я просто идиотка. – Слышу, как она что‑то швыряет. – Влипла по самую макушку.

– И меня втянула. – Отмахиваюсь от мухи, которая кружит у рта. Кожа горит под солнцем. – Ты рассказала обо мне Нико и втянула в историю. Когда заявила, будто у меня деньги торчат изо всех карманов.

Она спокойно переваривает мой упрек. Сожалеет? Готова говорить начистоту? Тогда мне было бы гораздо легче. Сжимаю ведерко и совочки так, что пальцам становится больно.

– Если что, никогда не поздно признаться маме. – А про себя добавляю: «И оставить меня в покое».

– Нет, – произносит она твердо и решительно, давая понять, что ее не удастся ни одурачить, ни убедить. – Нет. Не сейчас. У нас только… Мы с мамой только начали нормально разговаривать. Нет.

Не понимаю, о чем речь, но Рози явно не даст мне выбраться из задницы. Бреду по горячему песку, еле волоча ноги.

– Элоиза, помнишь наш уговор? Если струсишь, то клянусь…

– Не струшу.

Я щурюсь от яркого света, пытаясь разглядеть катер с накрытой тентом кормой. Через шесть часов солнце скроется. Шесть часов допросов, поисков, теорий и домыслов. Шесть часов репортеры с камерой наготове будут пытаться взять интервью. Сегодня вечером, когда мы улизнем, телефон я оставлю в спальне. На случай, если кто‑то спохватится, пошлю Скотту сообщение, что мы отправились на поиски. Мол, Рози переживает, что сегодня не участвовала, и я тоже. Мы поищем немного и скоро вернемся. И поставлю крестик в знак поцелуя.

Тем временем мы сплаваем к лодке с накрытой кормой.

– Я не струшу, – повторяю неуверенно.

Рози вешает трубку, а я остаюсь с телефоном у уха.

Я продумала, как действовать, но не слишком довольна своим планом. При мысли о том, что нам предстоит сделать, у меня почва уходит из-под ног. Желудок скручивает спазм, и я сглатываю горечь. Но другого выхода нет, Рози не пойдет на уступки. И мало-помалу я начинаю смиряться с неизбежностью.

Пенни, 2006 год

Да, мозг защищается от себя самого: прекрасный парадокс. Разум может заблокировать память, исказить или стереть воспоминания, заострить внимание или сфокусироваться на каких‑то моментах. Придумайте себе другой конец или развитие событий, запутайте память – и нау́читесь мириться с собой в любых ситуациях.

Но триггеры подстерегают нас, как мины. Наступил – и тебя унесло в прошлое. Они приходят в виде запахов, звуков, картинок, а их сочетание заставляет работать память в полную силу. Аромат лавандового масла, вкус джина с грейпфрутом, жужжание комаров, воздух на кухне, жирный и жаркий, мультики Рози. Плач младенца.

Вода в ванной слишком горячая, открываю кран с холодной, проверяю температуру запястьем. Грейпфрутовый джин проливается в ванну, и с губ слетает ругательство. Нужно быть осторожнее. Не хочу, чтобы Рози заметила. Любое небрежно сказанное слово, стук дверцы шкафчика на кухне, бульканье напитка в стакане моя четырехлетняя дочь, моя маленькая совесть слышит тут же. Недавно я налила себе джин в чашку и сказала ей, что это травяной чай. «Он так вкусно пахнет, мамочка. Можно попробовать?» – «Нет, он слишком горячий».

Следующим утром я проснусь, сгорая от стыда. Рози начнет прыгать на кровати, рядом будет холодная подушка Грега, а в воздухе – запах его одеколона. Но сейчас, благодаря джину, план на предстоящую ночь кажется вполне сносным и осуществимым.

Добавляю в воду пену для ванн, а рядом со мной в люльке плачет ребенок. Это его привычное состояние. Он умолкает только после того, как Грег берет его на руки. Но Грег задерживается. Снова. Мой муж вечно где‑то шляется. А джин – это эликсир, понимающий друг, теплые объятия. Он заглушает плач младенца и спасает от боли в груди.

Ставлю джин на комод в ванной и помогаю Рози развязать шнурки. Младенец вопит, лицо у него красное и мокрое. Рози уже привыкла. Мы все привыкли, даже соседи, даже собаки на улице. Детский плач – часть нашей жизни, ее музыкальное сопровождение. Рози поет братику песню, снимает носки и закидывает ногу в ванну.

– Ай, мамочка, горячо!

Она хихикает, чтобы не расстраивать меня. В последнее время девочка все чаще издает этот смешок. Своего рода нервный тик, когда Рози понимает, что у меня уже нет сил слушать плач и справляться с ежедневными проблемами. Например, если вода слишком горячая. Если шнурки не развязываются. Если Грег задерживается.

– Я добавлю холодной.

Язык заплетается, и я выкручиваю кран, так что из него бьет струя холодной воды. Затем Рози маленькой ладошкой раскручивает воронку, и в ней кружатся пузырьки и резиновые уточки, которых она запустила в ванну.

Надо позвонить Грегу. Я пыталась раз пять, он уже должен быть дома. Ужин остыл, Рози нужна сказка на ночь, а малышу – отец. Закрываю кран, Рози снова трогает воду и говорит, что теперь хорошо, и продолжает играть с утками. Мама-утка, утенок, а папы-утки нет. Сжимаю челюсть и тянусь за джином. Возле уха жужжит комар, отмахиваюсь, засекаю направление его полета и хлопаю себе по бедру. По коже размазывается кровь. От громкого шлепка Гарри прекращает плакать. Щека у него грязная, потому что он срыгнул. Надо позвонить Грегу.

– Рози, я посажу к тебе Гарри, – говорю дочери и перемещаю малыша из люльки в ванну, где его сиденье надежно прикреплено присосками к дну.

Девочка кивает и продолжает играть, погружая уточек под воду.

Гарри снова начинает кричать и дрыгать ногами, на кухне звонит телефон. Допиваю остатки джина и ставлю стакан у ванны; голова кружится, будто на карусели. «Просто заткнись!» – хочется наорать на Гарри. Брызгаю водой ему на лицо и шею. Телефон продолжает звонить. Это Грег. Скорее всего, собирается сказать, что опоздает. Встаю, поскальзываюсь на пене и хватаюсь за вешалку.

– Присматривай за ним, – прошу Рози.

Слышу, как она ласково разговаривает с братом. Мурлычет что‑то вроде: «Тихо, тихо, Гарри. Все хорошо, мама вернется». Телефон звонит.

На кухне я понимаю, что не закрыла дверь. Мошки летят на свет и бьются о плафон. Телефонный звонок обрывается.

Моргаю, глядя на экран. Это не Грег. Это мама. Где его носит? Сердце бешено колотится от ярости. Ужин остыл, картофельное пюре покрылось корочкой. Захлопываю дверь и улавливаю летний лавандовый аромат, от которого мне становится плохо. От обезвоживания стучит в висках. Джина было слишком много. Муж поймет, когда вернется домой.

Открываю ящик, достаю вилку, загребаю картошку и запихиваю себе в рот, глотаю не жуя, лишь для того, чтобы заполнить желудок. Малыш не плачет. Рози продолжает бормотать. Накалываю сосиску, откусываю и наблюдаю за садом. Выброшу ужин Грега в мусорное ведро. Как и каждый вечер на этой неделе. Бесполезные старания. Абсолютно бесполезная трата денег, времени и сил. Запихиваю сосиску полностью в рот, прислоняюсь к столешнице и жую с закрытыми глазами.

Из ванной доносится вопль, я выхожу из ступора. Локоть в картофельном пюре, пережеванная сосиска изо рта вываливается на грудь.

– Что?

Я роняю вилку, которая со звоном бьется о тарелку, и, шатаясь, бегу по коридору в ванную. Рози сидит в воде, закрыв глаза ладошками.

А мой сын лежит на дне лицом вниз.

Элоиза, 15:13

Вопросы летят в меня как пули; вероятно, такова стратегия. Чем быстрее спрашивают, тем быстрее отвечаешь, а соответственно, скорее выдашь себя. Нет времени подумать, отрепетировать или спланировать реплику. Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Два детектива так насели на меня, что я едва могу произнести слово. Горло сдавило, и звук получается слабый, а полицейские терзают меня, как гиены свежую тушу. Скотт и Леви убеждали, что на допросе ко всем относятся с сочувствием, но только не ко мне. Они едва не лают, требуя ответа: чтобы получить повышение, им нужно побыстрее закрыть дело. А у меня тем временем потеет пятая точка. Старый дребезжащий кондиционер абсолютно бесполезен, он дует на стол теплым воздухом. Еще здесь воняет немытым телом, сосновым освежителем и древним вытертым ковром, который пережил не одну соляную бурю и не одно жаркое лето. Кажется, он разваливается прямо под ногами, и в нем остаются следы, как в вязкой болотной жиже. Обветшалый полицейский участок напоминает декорации вестерна.

Первый вопрос:

– Вы оставили своего маленького ребенка под присмотром дочери Пенни?

Я улыбаюсь и киваю.

– Да. Рози почти восемнадцать. За Коко обычно присматривает…

– Ваш сын сказал, что вы называли Эдмунда странным.

Я принужденно смеюсь. Ну спасибо, Леви.

– Что вы имели в виду?

Пожимаю плечами.

– Просто он не похож на других. Ну не знаю…

– Вы не хотели, чтобы ваша дочь с ним общалась?

– Я бы так не…

– Эдмунд обижал вашу дочь?

– Никогда.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Точно не помню…

– Постарайтесь вспомнить.

– Я не следила, – бормочу я.

– Хотите сказать, что не проверяли своих детей? – Молодой детектив бросает взгляд на партнера и усмехается.

Старый коп хмыкает и продолжает пристально смотреть на меня, прислонившись к обитой жестью стене и сложив руки на выпирающем животе. Женщина-полицейский на другом конце стола печатает на компьютере. И охота ей работать с этой парочкой?

– Мы оставили детей с Рози и Леви на часик. Мой сын достаточно ответственный.

Еще ухмылка.

– Вы считаете одиннадцатилетнего парня ответственным?

– Мы были в соседнем доме.

– Ладно. – Он вдруг хлопает ладонью по столу, заставив меня подскочить. – Вы все были в соседнем доме. И никто ничего не видел. Интересно, почему?

Пожимаю плечами:

– Я не…

Пожилой детектив щурится.

– Вы принимаете наркотики, Элоиза? Кстати, можно вас так называть?

– Это мое имя.

– Итак, наркотики? – Он вопросительно изгибает бровь.

– Нет, никогда. Почему вы спрашиваете?

– Возможно, потому, что никто ничего не видел и даже не озаботился проверить своих детей. Обычно наркотики затуманивают разум родителей.

Сердце у меня бьется так быстро, что не удивлюсь, если полицейский заметит лихорадочный пульс. По вздувшейся вене у виска. По капле пота у ключицы. Ритм просто бешеный. Неужели на этом меня и поймают? Заклеймят как плохую мать – удар ниже пояса, который не пожелаешь услышать ни одному родителю.

– Вчера вечером не было никаких наркотиков, – отвечаю я.

– Только выпивка. Своего рода жидкий наркотик.

Сцепляю на коленях потные руки и сглатываю.

– Мы считаем, что кто‑то похитил Эдмунда, – сообщает молодой коп. – Что скажете?

Я снова сглатываю, и детектив это замечает. Как же мне перестать? В горле нещадно першит.

– Я тоже так думаю.

– Вот как? – Взгляд на коллегу. – Тогда просветите нас.

– Думаю, если бы мальчик потерялся, его бы уже нашли.

Хочу рассказать им, что видела мужчину, который пробрался к дому Бретта и Сэл, но ведь это мог быть Нико. А если они найдут Нико раньше нас, то прочитают все сообщения Рози обо мне и Эдмунде. Поэтому решаю молчать.

Детектив выпрямляется на скрипучем стуле и кладет руки себе на живот.

– И кто, по-вашему, мог его похитить?

– Не знаю. Может, биологические родители?

Он вздыхает, пристально глядя мне в глаза, а языком пытается что‑то вытащить из зубов. Детектив молод. Хорош собой. У него длинные ресницы и густые волосы. Напрашивается на комплименты. Его привлекательность пугает. А еще больше пугает, что я не понимаю ход его мыслей. А мне необходимо знать, даже быть уверенной, что эти мысли не имеют ничего общего с Нико, Рози или со мной.

– Их проверили. Но на острове, который, по общему мнению, так безопасен… – Полицейский наклоняется ко мне через стол. От него пахнет мятной жвачкой и приторным одеколоном. – Считаете, его могли похитить?

Я киваю, затем пожимаю плечами:

– Ну или он упал и поранился. Может, сорвался с обрыва.

– Сколько теорий, Элоиза. – Он снова поднимает бровь. – Вам бы в полиции работать. Такое ощущение, будто вы серьезно обдумали ситуацию.

– Обдумала.

Он приподнимает вторую бровь, а я продолжаю:

– А если бы это был мой ребенок? Если бы он потерялся, поранился, если бы его украли? Разумеется, я все обдумала.

– Как и мы, – наконец говорит молодой детектив, глядя на меня и кивая, будто и раньше знал ответ. – Как и мы.

Я выхожу из участка дрожа, шатаясь и чуть не плача. Держись. Выпрями спину, расслабься, ты же на отдыхе. Они будут наблюдать за мной из окна, задаваясь вопросом, почему волосы у меня мокрые и спутанные. Лучше бы я не купалась. У меня слишком расслабленный вид, слишком спокойный. Возвращаясь мыслями к тому, что я наговорила, понимаю, насколько подозрительно выглядели мои ответы. К чему было умничать? Зачем я согласилась с предположением, что Эдмунда похитили? Бьюсь пальцем ноги о камень, отскакиваю и останавливаюсь, наклоняюсь проверить. Ничего страшного, небольшая ссадина. Интересно, за мной еще наблюдают?

Скотт уверял, что детективы тактичны, что мне не о чем беспокоиться. Возможно, поначалу так и было. Но теперь они теряют терпение, им нужны ответы. Возможно, им жарко и они устали. Если бы я была полицейским и не могла найти решение в непростой ситуации, тоже злилась бы. Но все‑таки не отпускает чувство, что они знают мои тайны. Видят меня насквозь, и не помогает ни льняное платье, ни золотой браслет, ни дизайнерские очки: во мне видят семнадцатилетнюю девочку, которой платили за развлечения и наркотики. Девочку, которую арестовали, предъявив обвинение.

Хромая, я возвращаюсь на виллу и замечаю в окне кухни Пенни. Она пристально смотрит на меня, и я невольно задаюсь вопросом: знает ли она, что у меня есть сведения об Эдмунде?

Пенни, 18:36

Надвигается шторм, до завтра поиски отменили. С момента пропажи Эдмунда прошло почти двадцать четыре часа. Боюсь, что на этом следствие и закончится.

Полиция привлекла все ресурсы для поиска и спасения – дроны, тепловизоры, вертолеты, береговую охрану, водолазов, морскую полицию, волонтеров, спасательные службы, – но Эдмунда так и не нашли. Гостей с вечеринки и постояльцев с нашей улицы уже опросили. Более подробные допросы проведут завтра, когда прибудут дополнительные полицейские подразделения, которые попытаются выяснить, где находился каждый из отдыхающих, когда пропал мой сын.

Спасатели прочесали север и юг острова. Они предупредили, что завтра утром нам с Кевом нужно будет поговорить со СМИ. Это если Эдмунд не найдется. Но он обязательно найдется. Поэтому я не хочу и не буду разговаривать со СМИ, хотя полицейские утверждают, что это целесообразно. Вдруг мальчика опознают. Люди могли заметить что‑то подозрительное. Но у меня уже был опыт общения с журналистами. В них ни капли сострадания, им нужен лишь горячий материал. Мой сын не станет материалом для выпуска новостей. Он не появится на первой полосе газеты или в репортаже, который покажут на всю страну. Мы не станем семьей, которой сочувствуют, отправляют пожертвования, цветы и открытки, нам не нужны благотворительные фонды от нашего лица. Я не собираюсь зарабатывать известность на пропаже сына.

Темнеет, и становится прохладнее, жара наконец отступает, давая нам передышку. Летний шторм грозит сорвать поисково-спасательную операцию. Я сижу с травяным чаем на балконе, откуда видно, как цвет моря из чисто-голубого постепенно переходит в серовато-синий. Волны бушуют и обрушиваются на берег, то и дело разбиваясь о скалы у края залива. Небо темнеет, и на лодках зажигается свет. Владельцы готовятся к ночи. Покидать остров запрещено. У Бретта и Сэл тихо. Уверена, они увидели меня на балконе и поспешили спрятаться в доме. Все избегают находиться рядом со мной, и я их не виню. Я как темная грозовая туча, что испортила отдых. Даже Элоиза не пришла проведать меня. Но хотя бы оставила Рози в покое.

Я пью чай, внимательно разглядывая утес. Водолазы сегодня обследовали скалы и рифы у подножия. Эдмунд упал? Поскользнулся на обрыве и сломал шею? Или его растерзала акула?

Никто из гостей ничего не видел, но они и не обязаны. Это полностью наша родительская ответственность. И не только Рози должна была следить за ребенком: Леви тоже виноват. Разве можно быть таким невнимательным?

– Дорогая, принести тебе что‑нибудь поесть? – На балкон выходит Джорджия с завязанным на шее свитером. Я качаю головой. – В любом случае принесу сыра и печенья.

Внутри Уильям болтает с Рози о последней модели айфона, Кев моется в душе, а Джорджия принимается резать сыр и раскладывать крекеры на тарелке. По телевизору идет ситком, и закадровый смех меня раздражает. Будто мы вернулись в нормальную обстановку и забыли, что Эдмунд вообще существовал. Но когда‑то в нашей жизни и правда не было этого ребенка. Проблема в том, что мы его усыновили? Поэтому никому нет дела? Потому что он нам не родной, а старинная поговорка гласит, что кровь не водица. А когда настанет черед Рози, когда она уедет в университет или решит учиться за границей, про нее тоже все забудут?

Залпом допиваю чай и со стуком ставлю чашку на стол. Отодвигаю стул, влетаю в комнату, толкаю дверь в ванную и дергаю шторку душа. Кев моет голову, поднимает на меня взгляд, и пена сползает ему в глаз. Мы практически не разговаривали с тех пор, как утром я влепила мужу пощечину. Но сейчас он мне нужен. Он должен убедить меня в том, что я хорошая мать. Ведь я хорошая.

– Что с тобой? – спрашивает он и смывает пену под душем.

– Как ты считаешь, что произошло с Эдмундом? Скажи мне.

– Пожалуйста, закрой дверь в ванную. – Он кивком показывает на вход.

Я пинком захлопываю дверь, а муж не отрываясь смотрит на меня.

– Где он? – спрашиваю я, уперев руки в бедра.

Кев становится под душ, капли стекают по его телу. Брови сведены, и он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Пен, я не знаю.

– У тебя должны быть предположения. Я хочу знать. Скажи мне.

Он поднимает руки:

– Я… что ты хочешь услышать?

– Скажи мне, где он! – ору я.

– Полиция считает…

– Ну!

Плечи опускаются, Кев вздыхает.

– Лучше тебе не знать, Пен.

– Говори!

Вода продолжает литься, и от пара лицо становится влажным. Муж мылся моим гелем и пахнет по-женски сладко. Я хочу, чтобы он мне помог.

– Полицейские считают, что он утонул.

Я мотаю головой. Мы смотрим друг на друга. Муж стоит, качаясь, голый и беспомощный. Я снова мотаю головой.

– А что думаешь ты сам? Скажи мне.

Он отвечает не сразу. Смахивает воду с глаз.

– Думаю, Эдмунд упал с обрыва и…

Я шагаю в душ, полностью одетая, и прижимаюсь лицом к мокрой груди мужа. Вода льется потоком, шорты и майка облепляют тело, а намокшие волосы – череп. Кев сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе. Он пахнет как я. И мне кажется, что он и есть я. Я обнимаю саму себя. Принимаю себя. Прощаю себя. Баюкаю и утешаю. Я не плачу, не издаю ни звука, но тело сотрясается от спазмов горя. Кев начинает плакать. Его рыдания прорываются сквозь шум воды, грудь ходит ходуном.

Мы оба сознаем, что Эдмунд упал с обрыва.

Мы оба сознаем, что потеряли сына.

Элоиза, 20:11

Скотт наливает мне большой бокал красного вина, и плечи у меня расслабляются под булькающий звук.

– Спасибо, – говорю я, делая глоток.

У вина богатый насыщенный вкус, оно обволакивает язык, действуя как успокоительное. Полчаса назад Коко уснула, едва коснувшись щекой подушки. Свежий воздух, море и солнце свалили ее с ног. Сонный Леви сидит у себя в спальне, пишет друзьям об отдыхе. Я поцеловала его на ночь и велела сворачиваться через двадцать минут.

Леви должен держать события этих выходных в секрете. Не стоит распространять слухи, которые причинят Пенни и Кеву еще больше боли. С прошлой ночи Пенни избегает меня, но Скотт старается не втягивать Кева в нашу размолвку. В последний раз, когда я видела Кева, он ехал из магазина, на руле болтался пакет с готовым ужином. Он выглядел раздавленным и, слезая с велосипеда, едва не упал, после чего снял пакет и, пошатываясь, зашел в дом. Кев из тех мужей, кто ведет семью по жизни, точно корабль сквозь бушующее море. Гусь, вот с кем я сравнила бы Кева: плавный и спокойный на поверхности, но под водой лапы работают с бешеной скоростью. Если сломается Кев, некому будет поднять Пенни. Он замечательный муж.

Смотрю на Скотта, который наливает себе вина. Он такой же, как Кев. Лучший муж на свете. Был таковым, пока я его не предала. Отец, который поиграет с сыном вечером в футбол, искупает детей и почитает им на ночь. Муж, который снимет белье с сушилки, загрузит посудомоечную машину и погладит мои платья. Купит цветы без повода. Устроит романтический ужин. Постарается, чтобы домашним было хорошо.

Но теперь все это похоронено под обидой. Чтобы докопаться до него настоящего и вытащить на свет, придется сломать не одну лопату о камни. Вот почему я помогаю Рози. Нужно поскорее с этим закончить.

Я не смогла рассказать Скотту о полицейском допросе, о том, как ко мне придирались. Вдруг детективы что‑то знают обо мне; не хочу, чтобы у Скотта закрались подозрения. Но все‑таки хочу, чтобы он меня утешил, пусть даже он не понимает причины.

Сейчас я мечтаю оказаться дома. Выбросить пляжную одежду, чтобы не напоминала об этих выходных. Приготовить семье бефстроганов и съесть его возле бассейна, утром сварить Скотту кофе, как он любит, и взять для него в библиотеке интересные книги. Мечтаю собирать завтраки и заправлять постели, мечтаю быть снова нормальной. Делаю большой глоток вина.

– Пойду прогуляюсь по пляжу, – говорю я Скотту. – Нужно немного расслабиться.

Он включает телевизор, падает на диван и кладет ноги на подлокотник.

– Конечно, прогуляйся.

– Ужасные выходные.

Муж косится на меня из-под кустистых бровей и закатывает глаза.

– Хуже не бывает. Но скоро они закончатся.

– Когда найдут Эдмунда?

Скотт откашливается.

– Ну да. – Делает глоток. – Когда его найдут.

– Даже представить не могу, через что они сейчас проходят. – Смотрю на виллу, где Кев и Пенни скрылись от всего мира. – Меня не отпускает чувство, что мы должны делать для них больше.

– Мы можем, – соглашается Скотт, – и, конечно, будем. Но завтра. Сейчас нам нужен отдых. – Он переводит взгляд на экран, где идет глупое кулинарное шоу. – Ты вроде собиралась на прогулку.

Все устали от разговоров и размышлений. И только у нас с Рози нет времени для отдыха. Скоро мы поплывем к катеру, где, по нашим предположениям, прячут Эдмунда. Будет ли там Нико? Мы не знаем. Будет ли там кто‑то еще? Надеемся, что нет. Но нужно подготовиться к любому повороту событий. Пока не начался дождь, я хочу спуститься и проверить катер на отшибе. Посмотреть, зажегся ли там свет, есть ли какая‑нибудь активность. Я собираюсь определить маршрут и продумать, как мы попадем на борт незамеченными.

Беру вино с собой и снимаю шлепанцы.

После дневного сна Коко мы бродим по берегу и собираем ракушки. Пока малышка складывает кусочки кораллов в ведерко, я прячу бодиборд [7] Леви у скал и обследую шесть подозрительных лодок. Пять из них наконец подали признаки жизни. На первой отец с дочкой прыгают с мостика. На второй семья из шести человек загружается в шлюпки. Компания пожилых женщин за столиком играет в карты, немолодая пара возвращается на борт, на палубе пятой двое детей едят фруктовый лед.

И только на одном судне никого. Это катер с тентом, чье написанное краской потрескавшееся название я наконец могу различить: «Черный лебедь». Больше подошло бы «Гадкий утенок». Я уверена, что Эдмунд там.

С вином и шлепанцами в руке прогуливаюсь мимо виллы Бретта и Сэл и сквозь окно кухни вижу, как они обнимаются. Тяжелые выдались сутки. Столешница завалена пивными бутылками и открытыми пачками чипсов. Пара начинает целоваться, я отвожу взгляд и, продолжая прогуливаться, спускаюсь к пляжу по шаткой лестнице. Теплый шелковистый песок удерживает дневную жару. Сейчас поднялся сильный ветер, который раздувает мне платье. В окнах лодок горит свет, и в его лучах поблескивают белые барашки волн между корпусами. В темноте будет сложно найти «Черный лебедь», но я все предусмотрела. Днем на листке в клетку я нарисовала карту и детально обозначила каждое судно. Могу посчитать огни и сравнить с картой: одиннадцать лодок слева, остальные – справа. Уже сейчас трудно что‑то рассмотреть, а когда придем мы с Рози, будет совсем темно. Но «Черный лебедь» пришвартован с краю, ближе к скалам. Судя по всему, света на нем вообще нет. Эдмунда держит там одного? Связанного? Мы знаем, что его накачали наркотиками. Я содрогаюсь от одной лишь мысли о ядовитой хрени в крови Эдмунда. Делаю глоток вина и решаю больше не пить. К моменту заплыва нужно быть сосредоточенной.

Я постаралась по возможности предусмотреть каждую мелочь, но на предсказуемость Нико рассчитывать не приходится. В голове целый день крутятся сомнения: а если Эдмунда здесь нет? если он в другом заливе? или вообще не на катере?

Допиваю вино и настраиваюсь на спокойствие, но подавить тревогу не очень‑то просто. Я прохожусь по списку фактов, которые подтверждают, что Эдмунд на судне. Только так мне удастся успокоиться и остановить надвигающуюся панику.

Поисковые собаки учуяли след Эдмунда на пляже. Рози сказала, что Нико приплыл на частной лодке. Нико обещал доставить мальчика в целости и сохранности прямо к вилле. Кроме того, ни полиция, ни гости, ни спасатели, ни волонтеры ничего не обнаружили на острове. Если бы Нико спрятал Эдмунда на суше, что‑нибудь наверняка нашлось бы. Обязательно. Скорее всего.

Вдобавок меня пугает мысль о предстоящем заплыве в темноте. Под черной толщей воды прячутся акулы, скаты и много чего еще. Рози возьмет бодиборд, а мне придется преодолеть страх и погрузиться в ночное море. Я должна это сделать для Эдмунда, для Пенни, для Скотта и даже для Рози. Я действительно считаю, что мальчик на катере. Это единственное место, где Нико мог надежно спрятать свою жертву. А если нет? Пока даже думать об этом не хочу.

С верой в успех дела, хоть и не без сомнений, пробегаю обратно по лестнице мимо виллы Бретта и Сэл. Надо напоить Скотта, пусть отключится. Потом принесем на берег сухие вещи, чтобы переодеться после плавания. И я припасла еще кое-что на всякий случай.

Сворачиваю на нашу улицу и вижу тучного мужчину с пивом, который прислонился к невысокому ограждению и разговаривает со Скоттом. Останавливаюсь. Это Барри. Бывший полицейский. Муж замечает меня и знаком просит подойти.

– Вот она, – говорит Скотт.

Улыбаюсь, разглядывая свои ноги в песке и опустив бокал. Блин. Вот блин. Сейчас все полетит к чертям. Можно было и не суетиться с планом. Мне конец.

– Холодновато для прогулки по пляжу. – Барри говорит с явным австралийским акцентом.

Стараюсь не встречаться с ним глазами. Здесь темно, только слабо светит уличный фонарь. Шагаю мимо толстяка к воротам и улавливаю резкий запах пота и пивных дрожжей. Он чиркает бутылкой по каменному ограждению, и получается резкий скрежет, как от железа по стеклу. У меня по позвоночнику бегут мурашки.

– Кажется, мы еще не общались, – говорит Барри. – Я уже поболтал с твоим мужем и практически с каждым гостем Пенни и Кева.

– Элоиза, – представляюсь я, продолжая улыбаться, и, глядя вниз, ковыряюсь ногой в пыли.

– И где же ты сегодня была, Элоиза?

Он напоминает актера из австралийского сериала. Акцент нарочитый, словно предназначенный подчеркнуть крутую, грубоватую, вульгарную манеру речи.

– Присматривала за нашей дочерью, – объясняет Скотт. – Девочке два года.

– Сложный возраст, – подмечает Барри.

Вздыхаю и наконец поднимаю глаза, но нарочно прячусь в спасительной тени ворот.

– Еще какой сложный. И ей уже пора спать.

Какое‑то время Барри пристально смотрит на меня, я ощущаю его взгляд и мгновенно понимаю: пытается вспомнить, где видел меня. Он щурится и моргает.

– Насколько вы близки с Пенни и Кевом?

– Мы с Кевом лучшие друзья, – отвечает Скотт. – Учились вместе.

– Точно, я видел, ты целый день крутился около бедняги. Хорошо, что у него есть такой друг, как ты, Скотти. – Однако Барри продолжает смотреть на меня.

– Пойду приму душ, – говорю я и хлопаю шлепанцами один о другой.

– Да-да, помой свои светлые кудри.

Звучит неуместно, и Скотт напрягается. Раньше такое нередко случалось, когда со мной пытались завести разговор в баре, когда рабочий, чистящий бассейн, присвистывал при виде меня. Скотт снова готов стать на мою защиту, чего давно не было. Хороший знак, очень хороший. Но сейчас прежде всего нужно избавиться от Барри.

Я шагаю в ворота, однако старый коп окликает меня:

– Погоди, милая.

– Дружище, – решительно вмешивается Скотт, – моей жене нужно в душ.

Толстяк не обращает на него внимания.

– Я из тех, у кого хорошая память на лица, и могу поклясться, что мы раньше встречались, Элоиза.

Оборачиваюсь через плечо и хмыкаю. Нужно постараться говорить непринужденно. Он не должен заметить, что у меня пересохло во рту.

– Правда? Где, на острове? Я вас не видела.

– Нет. Уверен, мы долго разговаривали.

Снова смеюсь и хлопаю шлепанцами.

– Вряд ли.

– Точно. Мне знакомо твое лицо.

Пожимаю плечами:

– Забавно. Мы со Скоттом редко здесь бываем.

Барри, щурясь, продолжает глазеть. Скотт подходит и впервые за несколько лет касается меня. Поддерживает под локоть и говорит:

– Дорогая, иди в душ. Барри, хочешь еще пива? Смотрю, твое закончилось.

– Не-а, приятель, все нормально. – Барри машет рукой. – Я только что из паба.

Это объясняет неподобающий характер его высказываний. Скотт старается поскорее спровадить меня, и хотя причина непонятна, нет никакого желания ее выяснять. Я забегаю в дом и направляюсь прямиком в ванную.

Тут же включаю душ, но стою полностью одетая, прислонившись к двери. Меня всю трясет, трудно дышать. Не будь Барри пьян, он бы меня узнал. К тому же на улице ночь. А завтра, когда в свете солнца будет четко видна каждая морщинка и родинка, – что тогда? Барри вспомнит, кто я, расскажет Скотту о моем прошлом, и станет уже неважно, что там с Эдмундом. Моя жизнь в любом случае закончится.

Пенни, 21:44

Итак, остров спит. Кев исчез для мира, он лежит поверх одеяла, поскольку не хватило сил даже укрыться. Он громко храпит, и я не стану его беспокоить. Я сегодня отдохнула, пусть не мозгом, но хотя бы телом, а он – нет. Кев не спал сорок восемь часов. Я тоже мечтаю выспаться, но не дает чувство вины. Даже душ кажется сейчас неправильным. Разве можно в такие минуты думать о собственной чистоте? Жевать холодную пиццу тоже неправильно. Будто заняться привычными делами значит забыть Эдмунда. Но маленькому человечку у меня в животе нужно питание. И жидкость.

Наливаю стакан воды и выпиваю в три больших глотка, снова наполняю. Окна и дверь на балкон открыты, далеко над городом раздаются раскаты грома. Море вторит ветру и погоде, дробит и перемешивает отражение огней с паромной пристани. Не могу смотреть на воду и представлять сына. Закрываю глаза, допиваю и поворачиваюсь к спальне Рози. Там темно, свет не горит. Наверное, дочь спит. Ставлю стакан, подхожу к двери. В животе плещется вода, и я представляю, как ребенок там кувыркается. Нажимаю на старую дверную ручку, потихонечку открываю створку и заглядываю внутрь. Рози лежит, лицо подсвечивается экраном. Она поднимает голову и встречается со мной взглядом.

– Все нормально? – сонно спрашивает Рози.

Киваю и подхожу ближе к кровати.

– Я собираюсь поспать. Тебе тоже нужно отдохнуть.

– Хорошо. – Она кладет телефон на столик.

Я стою в дверном проеме, наблюдая, как дочка поворачивается на бок. Возникает неловкая пауза, поскольку я не ухожу, и Рози снова поднимает на меня глаза:

– Мама?

Мама. Мамочка. Мать. Заслуживаю я такое звание? К горлу неконтролируемо подступает комок, и я бормочу:

– Можно тебя обнять?

Дочь приподнимается и удивленно смотрит на меня. И снова накатывает щемящее чувство, горе парализует меня. Я мечтаю вернуть ее, нас, то, что между нами было: понимающий взгляд, близость, поцелуи, прикосновения.

– Ну так обними, – говорит Рози срывающимся голосом.

Шаг, два, три, и я уже лежу в кровати и обнимаю ее костлявые плечи, вдыхаю аромат шампуня для подростков, а еще… ее запах. Тот самый. Запах моей малышки. Малышки Рози, которой я когда‑то не могла надышаться, вечно тоскуя по ее мягкому, теплому аромату. Сейчас она пахнет так же. И ощущается так же. Будто совсем не изменилась. Прижимаюсь губами к ее волосам и целую их снова и снова, роняя слезы на пряди. Слышу, как Рози всхлипывает, а потом наконец обнимает меня в ответ. Могу поклясться, она шепчет: «Мамочка». Как раньше. Годы рассыпаются. Время сжимается. И злость лопается, как пузыри в ванной. Ей четыре, и ничего не было. Просто маленькая девочка сидит в ванной. Девочка с уточками.

– Прости меня, – выдыхаю я. Говорила ли я ей это? Кажется, будто я выпускаю изо рта дым. Рози сжимает меня крепче, выдавливая воздух из легких. Прощение иногда делает чувство вины только сильнее. Особенно прощение от собственной дочери. Но тяжесть ее рук успокаивает. Прижимаюсь к ней головой. Темнота, тепло, прощение. И я проваливаюсь, проваливаюсь в мирный сон.

* * *

Кто пошел ко дну первым, я или мой сын? Неужели Грег не видел, что я задыхаюсь? Меня, как и Гарри, нужно было взять на ручки, пожалеть, убаюкать. Меня нужно было покачать, спеть мне колыбельную.

Три секунды. Всего лишь три секунды понадобилось Гарри, чтобы захлебнуться, набрать в крошечные легкие воды и утонуть.

Почему Рози не видела, как он тонет? Неужели не заметила, как он бьет ножками, кричит и погружается под воду?

Грег ушел из дома и из семьи неделю спустя: забил машину старыми дисками и деловыми костюмами, взял несколько вещей на память о Рози и решил открыть магазин в другом месте. Сказал, что не может и не хочет видеть меня. Не может оставаться в этом доме. Но я знала: он уже давно был готов уйти. Несчастье стало идеальным предлогом, чтобы бросить меня, когда я больше всего нуждалась в поддержке. Тогда я возненавидела мужа еще сильнее, и ненависть затмила боль расставания.

Заслуживала ли я тюрьмы? Нет, Грег не хотел заходить так далеко. Кроме того, Рози нужна была мать, и он не горел желанием забрать ее к себе насовсем. Кроме того, все в один голос твердили: это несчастный случай. Ужасный несчастный случай, который можно было предотвратить.

Грег прятал свой позор, как мерзкий прыщ, который стыдно показать. Правда состояла в том, что он отсутствовал, пока я мучилась, ухаживая за нашим новорожденным сыном, к которому не могла почувствовать ту же привязанность, что и к Рози. Грега не было рядом, хотя он отказывался признавать вину. А я везде таскала собственный стыд с собой, будто вопящего ребенка, цепляющегося за подол. Стыд за то, что нуждалась в помощи Грега, за то, что слишком много пила. Как провозгласил в суде прокурор: «Такие обстоятельства привели к смерти младенца».

Но что было первым: курица или яйцо? Безразличный муж или безразличная мать? А потом? Журналисты, раздувающие скандал, адвокаты, старающиеся держать прессу подальше, расследование, выясняющее, не я ли утопила сына, полиция, допрашивающая мою четырехлетнюю дочь, аккуратные вопросы от брата: «Пен, ты намеренно это сделала?»

В один миг жизнь перестала быть идеальной, солнечной, розово-золотой картинкой из глянцевых журналов. Дом продали, мы с Рози переехали в гостевую спальню к родителям, и мне было необходимо найти виноватого.

Себя я винить не могла. Такое возможно только при отсутствии самолюбия. Но у меня‑то оно было. Я же идеальная Пенни. Пенелопа Великолепная. Обвиняя себя, невозможно стоять перед зеркалом и делать прическу. Невозможно встретить другого мужчину на своем пути. Обвиняя себя, невозможно мириться с собой.

Грег исчез из поля зрения, на него вину не свалишь. Мама и папа слишком переживали за меня – за человека, которому, вероятно, место в тюрьме. Друзья признались, что понятия не имели о моих безмолвных страданиях, их я тоже не могла винить. Тогда кого?

Я винила Рози.

Понедельник

Элоиза, 00:33

Скотт отрубился, как последний пьяница из бара, Леви сопит в своей спальне, Коко свернулась калачиком на кровати среди мишек и натянула любимое одеяльце до носа. Пора выдвигаться. Я написала записку от руки и внизу поставила целых два крестика. Надеюсь, Скотт поймет, что мне не все равно. Я взяла ключи, тапочки, бутылку с водой и карты. Все должно выглядеть так, будто нас с Рози мучает совесть оттого, что мы не участвовали в поисках Эдмунда днем. У нас два фонарика, выданных полицейскими, и водонепроницаемый рюкзак Леви. Внутри наволочка с сухой одеждой в пакете, чтобы переодеться, когда вытащим Эдмунда с катера. Именно «когда», а не «если».

– Готова? – спрашиваю у Рози, как только мы встречаемся снаружи.

Сверкает молния, и передо мной, будто в свете стробоскопа, проявляется бледное, потное лицо Рози.

Она пожимает плечами, и я ее понимаю. Я тоже не готова. На ней купальник, а одежду она держит в пакете. Девочка ничего не знает о моем плане. Обнимаю ее.

– Мы подготовились. Мы вычислили, на каком он судне, – перечисляю я вслух, потому что себя мне нужно убедить не меньше, чем Рози. Грохот грома отражается от стен домов. Мы идем вдоль виллы Бретта и Сэл.

– Мама уснула в кровати рядом со мной, – делится Рози. Говорит она скорее грустно, чем испуганно.

Сжимаю ее ладошку.

– Мы стараемся и ради нее. Не забывай.

Она кивает.

– А если мы его не найдем…

– Ш-ш-ш… – Я выдавливаю улыбку, которую освещает следующая вспышка молнии. – Ты обязательно должна мне рассказать, что между вами произошло.

Рози отрицательно мотает головой. Не желает признаваться.

Мы прячем пакеты и телефон Рози в высокой траве у края скал. В горячем влажном дыхании ветра чувствуется металлический привкус. Снова закидываю рюкзак за спину.

Глядя на меня, Рози аккуратно завязывает волосы в хвост.

– Зачем тебе этот рюкзак?

– Там всякие штуки, которые могут пригодиться.

Я отворачиваюсь от нее и направляюсь в сторону скал. Почти бегу к пещерам, желая прибавить действию скорости. Чем быстрее мы справимся, тем быстрее моя жизнь вернется в нормальное русло. Свобода буквально за углом, но присутствие Барри ощущается физически. Нужно спасти Эдмунда до того, как Барри узнает меня.

– Что ты тут спрятала? – Рози еле поспевает за мной, осторожно ступая по камням.

– Бодиборд Леви. Нужно будет переправить Эдмунда на берег.

– Надо же, ты реально продумала план.

Доска спрятана в проеме между камнями. Передаю ее Рози.

– Даже лучше, чем ты представляешь.

Карта с лодками в рюкзаке, достаю, разворачиваю и считаю клетки. Указываю на «Черный лебедь». На нем темно, никаких огней. Несколько катеров освещены, но этот по-прежнему покрыт мраком.

– Нам нужно пробраться туда, и единственный способ – вплавь, – объясняю я Рози. – Эдмунд там, один или с Нико.

Мы спускаемся к кромке залива. Вода не пугает меня. Леви и Скотт часто занимаются серфингом, и во времена, когда сын был гораздо младше, я ходила с ними за компанию. Правда, раньше не плавала ночью. Рози придет в ужас, надо ее успокоить. Необходимо вести себя тихо. Она заходит за мной в воду и судорожно вздыхает. Море не холодное, но страх внушает обратное. Над материком сверкает молния и освещает нам путь. Тут недалеко. Сто метров, максимум сто пятьдесят.

– У меня с собой наволочка, которую мы наденем Эдмунду на голову, – объясняю я, окунаясь по плечи. Прохлада окутывает кожу. – Это может показаться странным и даже ужасным, но совершенно необходимо, чтобы он нас не узнал.

Глаза Рози темнеют и сверкают.

– Что? Нет! Нельзя его так пугать. Ему нужны ласка и родное лицо…

– Хорошо, тогда твои предложения?

Она дрожит, больше от потрясения, чем от холода.

– Нико сказал, что накачал его наркотиками.

– Мы не можем полагаться на Нико.

Я погружаюсь, и скользкие водоросли обвиваются вокруг лодыжки, будто пытаясь вернуть меня на берег. На самом деле я не хочу разговаривать, хочу подумать. Но позади на бодиборде шумно дышит и работает ногами Рози. С паникой в голосе она спрашивает:

– А как мы заберем Эдмунда, если Нико будет там?

Рано или поздно она должна была задать такой вопрос. Если я скажу правду, то Рози, скорее всего, развернется и поплывет к берегу. Но мы заходим все глубже, и под ногами уже не чувствуется песчаное дно.

– Давай я сама разберусь, ладно?

Рози натыкается на меня в темноте. Я не спецназовец, не шпион, не коп или боевик, умеющий подобраться к преступникам, похитившим ребенка. Чем больше я думаю о том, насколько опасен наш план, тем больше меня разбирает злость. Погружаюсь с головой под воду и ору, выдыхая гнев с пузырьками воздуха. Потом выныриваю и вытираю глаза, не обращая внимания на мокрое, блестящее лицо Рози, и продолжаю плыть, сильно загребая руками. Я злюсь на свою подельницу, и эта злость толкает меня вперед. Именно Рози втянула меня в это дерьмо. Оставляю ее на несколько метров позади, подплываю к пустынному причалу, цепляюсь и жду, переводя дыхание. Волна плещет мне в лицо, и я заглатываю полный рот соленой воды. Почти задыхаюсь. Хочется плакать.

Рози оглядывается, будто сейчас выскочит акула и схватит ее. Девочка в панике. А в таком состоянии сложно продумывать действия. Но с меня хватит: пусть хоть раз поможет мне.

– Когда мы найдем Эдмунда – молчим. Ясно? То есть не разговариваем. Совсем. Надеваем ему на голову наволочку, даже если это кажется ужасным.

Боже. Я на мгновение закрываю глаза, крепко зажмуриваюсь, а в воображении вспышками молний проносятся отвратительные картинки, где точно так же поступают с Леви и Коко.

– Во всяком случае, тогда он скорее вернется к маме и Кеву, – поддерживает Рози.

Я киваю:

– В чем и состоит наша цель, верно?

Мы отпускаем грубую веревку причала и плывем дальше; впереди еще семь лодок, на одной из которых веселая компания слушает рок. Мы стараемся не попадать в освещенные участки. Вспышки молний то и дело выхватывают из темноты резкие контуры волн, напоминающие гребни акул. Вдалеке гремит гром. Будет шторм, он уже дал о себе знать. Мы не думаем о том, что под нами: о глубине, водорослях, о неведомых тварях в темной воде. Нужно сосредоточиться на том, что впереди. «Черный лебедь». В ночи неясно вырисовываются его очертания, и он кажется кораблем-призраком. Снаружи обшивка облеплена ракушками, разъедающими корпус, как кариес разъедает зубы. Крошечные частички пятнают судно, напоминая татуировки.

– Вот он, – шепчу я Рози. – С этого момента не разговариваем.

Она дергает меня за плечо:

– Подожди.

– Рози, нам нужно на борт.

– Я боюсь Нико.

Киваю:

– Знаю. И зря боишься. Нико считает, что при помощи запугивания может управлять тобой. Но он не представляет, насколько ты сильная. И как много Эдмунд и мама значат для тебя.

Я знаю, каково находиться под контролем у мужчины, бандита, преступника. И больше не допущу такого. Рози сбежит от жесткого мерзавца, как и я когда‑то.

Мы плывем вдоль борта, волны бьются о корпус. Света нет ни в кабине, ни в каютах. К тому моменту, когда мы подплываем к корме, мне уже хочется поскорее подняться на борт. Надоело болтать ногами, не доставая дна. В то же время перспектива забраться под черный тент вызывает тошноту. От соленой воды стянуло губы. Показываю на перекладину, куда Рози может перелезть с бодиборда. Девочка дрожит, карабкаясь вверх. В очередной вспышке молнии замечаю, что вся кожа у нее в мурашках.

Черный тент разрезан посередине, открывая доступ к невысокой дверце. Из рюкзака достаю прочный фонарик в алюминиевом корпусе, который выдали полицейские. Я не собираюсь им светить, но при необходимости он сгодится как оружие: достаточно тяжелый, чтобы проломить череп или хотя бы оглушить мужчину. Еще у меня есть нож. Рози я его не показываю, но в крайнем случае готова им воспользоваться. Будет замечательно, если Нико нет на борту. Мы спокойно заберем Эдмунда. Но если похититель там, нож может пригодиться.

Рози ждет от меня инструкций. Я вхожу первая, глаза привыкают к темноте под тентом. Тяжелый дизельный выхлоп заполняет пространство, а еще здесь воняет протухшей рыбой, лаком и мокрыми грязными полотенцами. Осматриваюсь, моргая. Рози идет за мной, наклонив голову; она продолжает вести себя как ребенок. Но она и есть ребенок. Груз ответственности камнем оседает в животе.

Гул грома нарастает. Я продвигаюсь вдоль пластиковой мебели и оказываюсь в каюте, где старые складные стулья, убогий обеденный стол и потрепанные шторы говорят о низком уровне жизни владельца.

Я замираю и поднимаю руку: внизу слышится голос, как у дикторов новостей из прошлого. Это радио. Поворачиваюсь к Рози, прижимая палец к губам, спускаюсь на три ступени и оказываюсь перед дверью в главную каюту. Внутри работает радиоприемник. Слышу, как мужчина откашливается, бросаю взгляд на Рози. Нико. Он здесь. Но где Эдмунд? В другой каюте? В машинном отделении? Заперт в крошечной уборной? Я слегка приоткрываю дверь, просовываю голову внутрь, и у меня перехватывает дыхание: в каюте при тусклом свете ночника на койке лежит голый мужчина лет восьмидесяти. Он меня замечает, и я отпрыгиваю, угодив затылком прямо в нос Рози.

– Какого хрена, кто там? – кричит старик.

– Быстрее, – говорю Рози, толкая ее вверх по лестнице.

Владелец выходит из каюты, обернув бедра полотенцем. Я поворачиваюсь к нему и хлопаю себя по лбу ладонью:

– Простите ради бога. Это же не лодка Пола и Линды.

– Чё? – удивляется он.

– Мы ошиблись катером, простите. Друзья сказали, что они по ту сторону от причала, и мы попали не на то судно.

– Убирайтесь. – Он машет рукой в сторону выхода. – Мне плевать, куда вы хотели попасть.

Он не понимает, что происходит, и у него явно нет сил. Мне стыдно, что мы напугали старика.

– Простите, – извиняюсь я снова и бегу вверх по лестнице, затем через камбуз, выныриваю из-под тента и направляюсь к корме. Рози прыгает в воду и тянет к себе бодиборд, а я бросаю фонарик в рюкзак, застегиваю молнию и ныряю за ней.

– Вот зараза, – бормочу я, а у самой колотится сердце. – Такого я не ожидала.

Мы отплываем от «Черного лебедя», чтобы скрыться из поля зрения владельца, цепляемся за ближайший швартовый конец и переводим дыхание. Сейчас мы за другой лодкой, старик нас не увидит.

– И что теперь? – спрашивает Рози, загребая рукой. – Не верится, что мы так вляпались.

– Целый день на палубе никого не было.

– Ну да. Просто жуткий старикан прятался внутри.

– Но теперь‑то ты понимаешь, почему я решила, что это нужный нам катер?

– Ты говорила, у тебя предчувствие.

– Так и было.

Девочка закатывает глаза.

– А если он позвонит в полицию?

Я прислушиваюсь и качаю головой. Как и ожидалось, никто не кричит и не возмущается.

– Не станет он звонить. Скорее всего, сочтет нас пьяными или тупыми. Все хорошо.

– Нет, не хорошо. – Она ложится на бодиборд. – У нас остается меньше часа, а потом Нико возьмется за Эдмунда и… – Рози не заканчивает предложение, но я и так понимаю, о чем речь.

Я ложусь на спину, погрузив затылок в воду. На небе нет звезд, только грязные облака, подсвеченные огнями материка. Я больше не вижу катеров. Не верится, что я ошиблась. С другой стороны, почему нет? Неужели я реально надеялась на пару с малолетней наркоманкой найти Эдмунда и тем самым заставить Скотта снова полюбить меня? Какое‑то время, совсем короткое мгновение, у меня была та жизнь, о которой я мечтала. А потом я спустила ее в унитаз, трахнув сантехника. Меня уже тошнит от вранья. Тошнит от попыток вернуть былое счастье. Подняв голову, пытаюсь рассмотреть на берегу виллы, где остались Пенни, Кев, Скотт и мои дети. Наверное, проще выполнить условия Рози. Пусть расскажет маме, Кеву, всем и каждому о том, что я натворила. Своих ошибок мне уже не исправить. Но тут у Рози загораются часы: пришло сообщение от Нико. «Осталось 15 минут. Попрощайся с братишкой».

Пенни, 1:43

Раскаты грома вырывают меня из глубочайшего сна, а мелатонин затягивает обратно. Но отсутствие дочери ощущается даже в бессознательном состоянии: Рози нет рядом. Простыни соскользнули, и я замерзла. В памяти всплывает: Эдмунд пропал. А теперь пропала и Рози.

Истосковавшиеся по отдыху руки и ноги отказываются слушаться, веки слипаются. Ощупываю холодную постель в поисках дочери. Пусто. Наконец до глаз доходит сигнал от мозга, и они открываются, разгоняя последние остатки сна.

На мерцающем экране 1:43. Рози только что была здесь. И где она теперь? У меня уходит несколько секунд, чтобы спустить ноги с кровати и встать. Так вымотана я была лишь однажды, когда умер Гарри, когда моя жизнь рухнула в одно мгновение. Мне нужно убедиться, что с дочерью все в порядке.

На кухне стонет и скрипит холодильник. Снаружи ветер стучит створками окон. Кев храпит в спальне, не замечая грозы. Темно. Нет света. Нет Рози. И на балконе ее тоже нет. Уперев руки в бока, я поворачиваюсь на месте, будто жду, что диван, раковина или обеденный стол расскажут, где моя дочь. Но вместо этого вижу под стаканом записку, которая трепыхается на ветру. Поднимаю стакан, беру листочек и читаю, подсвечивая текст телефоном, который заряжается тут же, у раковины.

Мама, я не могла уснуть. Все время думала об исчезновении Эдмунда, о том, что это я виновата. И что не сильно его искала. Написала Элоизе, чтобы она взяла меня с собой, пока ты отдыхаешь. Она была только рада. Вернусь утром.

Целую, твоя Рози

Вздыхая, складываю записку и оставляю на столешнице. Не знаю, что и думать. Рози просит Элоизу взять ее на поиски Эдмунда, и Элоиза ее берет. Допустим, но посреди ночи?! Я могу понять, что Рози чувствует себя виноватой и что у нее возникла крайняя необходимость отправиться на поиски, но Элоиза‑то должна соображать. Ей следовало настоять, чтобы Рози подождала до утра. Будто они что‑то разглядят ночью, тем более когда надвигается дождь. И все‑таки мне понятно их желание продолжать поиски, ведь я тоже не хочу останавливаться. Но мозгу и телу нужен отдых. Прикладываю руку к животу. Особенно этому телу.

Чувство вины у Рози – следствие моего к ней отношения. Порицание, отстраненность, недостаток любви. Дочка пытается доказать, что ей не все равно. Она еще не поняла: больше не нужно ничего мне доказывать. Я люблю ее. Она есть у меня, и этого более чем достаточно. Но сегодня мы наконец смогли нормально поговорить о том, что нас давно мучило, и это подстегнуло решимость Рози. Она хочет продемонстрировать заботу обо мне, о брате, о семье. И я не злюсь на нее. Разве что удивляюсь, почему она вечно тянется к Элоизе.

Сил нет, все тело болит. Беру чистый стакан и наливаю воды, выпиваю до дна и представляю, как жидкость, текущая по моим артериям, наполняет их жизнью.

Наверное, дело в том, что Элоиза молода душой: наряды по последней моде, крошечные купальники, наращенные светлые волосы. Она как Барби, на которую стремятся походить девочки-подростки. Не сомневаюсь, что Элоиза пытается подлизаться ко мне. Но зачем? Я же орала на нее вчера ночью. Стоило бы загладить вину перед ней. Что же ей все‑таки нужно от меня? Чтобы мы подружились?

От усталости кружится голова. Не стоило кричать на Элоизу. Надо бы извиниться. Возвращаюсь в спальню, поправляю подушки и простыни. Пожалуй, мило с ее стороны взять с собой Рози. К тому же сейчас мне сложно понять разницу между «мило» и «мерзко». И разве я с таким‑то прошлым имею право судить других? Разве вообще могу соображать в нынешнем состоянии?

Снова забираюсь под одеяло, и тело, кажется, само собой принимает удобное положение. Уже ничего не осознаю. Я очень, очень устала. Нет больше мыслей об Эдмунде, о том, куда он делся. Лицо Элоизы – белое пятно, будто из рамы вырезали картину. Рози уже не имеет значения. Храп Кева смешивается с шумом разбивающихся волн. Ребенок в животе – только воздух. Спальня – черное пространство. И я сама – ничто. Лишь сон.

* * *

Мы познакомились осенним вечером, когда холод лизал мне щеки и покусывал за нос. Мы встретились на улице, где были сплошные кафе и бары. Оранжевые, красные, коричневые, желтые, лимонно-зеленые листья кружились, падая с деревьев, и поблескивали в свете гирлянд. Люди в длинных черных пальто, шарфах и шапках выдыхали облачка пара и заходили в уютные кафе, где было тепло, горели камины, где ждали мягкие диваны и романтика. Бар казался частью улицы, которая была частью города, который был частью декораций к фильму. Там ужинали приветливые люди с дружелюбными лицами, по мостовой катили дорогие внедорожники, огромные ворота особняков открывались для людей с толстыми кошельками. Он жил на этой улице в одном из особняков. Я обитала в десяти километрах оттуда, в квартире с родителями и Рози, в спальне с раздвижной кроватью.

Идею предложила подруга: пойти в богатый район и подцепить богатого парня, вести себя как богатые, пить дорогое вино, притворяться, будто мы здесь свои. Дело в том, что я не заслуживала этого. Ни богатого парня, ни роскошного кафе, ни возможности побыть свободной женщиной в поисках мужчины. Чувство незаслуженности преследует меня всю жизнь, как аромат прокисших духов, который невозможно смыть. Я ощутила неловкость уже в тот момент, когда вошла в кафе-бар за парой в тренчах. Они знали, как себя вести: как развязать шарфы и отдать их управляющему, как выбрать столик и получить его, как заказать французское вино и правильно произнести его название. Я сидела позади них, ждала подругу, задыхалась от жары в пальто и шарфе, но стеснялась попросить управляющего забрать верхнюю одежду. Не знала, как читаются названия в разделе белых вин, поэтому заказала воду с газом. Отец прочитал бы. Будь он здесь, чувствовал бы себя как рыба в воде.

Я сидела в баре, наблюдала за людьми и завидовала их беззаботной манере общения, тому, как искренне они смеются и улыбаются друг другу. Я мечтала снова стать такой же. Такой, какой была до появления Гарри.

Я потягивала горькую газированную воду, посасывала лимон и наблюдала за дверью, в которую входили и выходили клиенты. Стул напротив меня пустовал. Подруга опаздывала уже на пятнадцать минут, и мне становилось всё жарче. Наконец я неуклюже сняла пальто, и вдруг сзади кто‑то его подхватил. Это и был Кев. Парень, который улыбнулся мне, а потом знаком показал официанту забрать одежду. Парень, которого я помнила со старших классов. Я мгновенно узнала это лицо: ямочки, острый нос и те самые глаза. Он пришел к нам в школу только в выпускном классе. Мы даже толком не разговаривали. Кев считался крутым, хотя часто погружался в себя, не ходил на вечеринки и не выпускал из рук учебники. Теперь понятно почему: ему нужны были отличные оценки для поступления в медицинский университет.

– Кажется, ты согрелась.

– Даже сжарилась.

Он щелкнул пальцами.

– Пенни, верно?

Я улыбнулась и глотнула воды.

– Как это ты запомнил мое имя?

Он пожал плечами и не стал отвечать.

– Ну а как меня зовут?

– Кеван. Но у тебя не самое обычное имя.

– Рад, что помнишь. – Он отодвинул стул и пригладил пепельно-русые волосы, а я засекла безымянный палец без кольца. – Надеюсь, ты не возражаешь. Я тут жду друзей, но они никак не идут.

Я закатила глаза:

– Та же история.

– Тогда давай выпьем.

Он заказал розовое французское вино и правильно произнес его название. Заказал фри с соусом, говяжьи щечки и пюре из цветной капусты. Потом заказал еще вина, в этот раз красного, и к тому моменту я уже понимала, что могу в него влюбиться. Я сразу рассказала ему о Рози, о Греге, о болезненном разрыве. Умолчала только о Гарри. А Кев, будучи доктором, слушал, сочувствовал и понимающе кивал. И я знала: если сегодня вечером я пойду домой с ним, мне придется вновь исполнять роль Идеальной Пенни, но в этот раз я постараюсь как следует. Буду заниматься сексом по первому его зову. Буду забивать холодильник едой. Буду носить одежду в химчистку и смотреть любой фильм, какой он пожелает. И он никогда меня не бросит. Не лишит внимания. Исполнит каждую мою просьбу, потому что я буду идеальной. Все захотят стать такими же, как мы. У нас будут общие дети, и теперь я буду любить всех одинаково. Кева, малыша, Рози. Мы будем самыми счастливыми на свете.

Потом оказалось, что мы не можем иметь детей, и пришлось усыновить ребенка.

Но все шло хорошо. Пока Эдмунд не пропал.

Элоиза, 1:44

Он должен дать нам больше времени, еще час, полчаса – хоть сколько‑то, нам нужно еще время. Рози смотрит на меня и ждет инструкций, пока мы держимся за канат и болтаем ногами под водой, но мне впервые нечего ей сказать. Я отрицательно качаю головой. А она протестующе трясет своей.

– Скажи, что делать! – визжит Рози, уже не боясь, что ее услышат.

Я закрываю ей рот, но она отталкивает руку, царапая мне пальцы острыми ногтями.

– Моего брата вот-вот убьют. – Она задыхается, соленая вода попадает ей в рот, и Рози, поперхнувшись, откашливается.

Я осознаю угрозу. Осознаю настолько, что даже не могу думать. Рози кашляет, плачет и орет, опустив голову под воду.

– Нам потребуется больше времени, – говорю я и тоже погружаю лицо. Открываю глаза специально, чтобы ощутить боль. Внизу темно. Так темно. Рози поднимает мою голову за подбородок.

– Как мне выпросить отсрочку?

Она в панике, голос срывается, ей кажется, что я бросаю ее в беде. И мне так кажется. Но все тело сковал страх.

– Он способен убить?

Рози бросает на меня полный отвращения взгляд:

– Хочешь подождать и узнать?

– Нет, я хочу сказать, что он может просто пугать, откуда мы знаем…

– Элоиза, Нико на крючке. Его жизнь на кону. – Вид у Рози дикий. – Он никогда не остановится, ни на Эдмунде, ни на мне, пока не получит деньги, которые ему нужны.

– Но способен ли он…

– Твою мать, да, он способен! – Голос у нее дрожит. – Я знаю это, потому что он похитил моего брата и накачал наркотиками, причем делает подобное не в первый раз. Я слышала жуткие истории, понятно?

Девочка отворачивается и уплывет, удаляется к берегу, будто мои вопросы вызвали в ней непреодолимое отвращение. Но ее ответы пугают настолько, что у меня мутнеет сознание. Я не могу двигаться, думать, говорить. Теперь уже я жду указаний от Рози.

Через несколько метров она оборачивается.

– Элоиза, серьезно, давай быстрее.

Ее глубокий голос вырывает меня из объятий сковывающего страха. Я бросаю канат, отталкиваюсь ногами, чтобы ускориться и догнать ее. Тело совершенно замерзло, подбородок трясется, и я никак не могу остановить его. Сжав челюсть, стараюсь заглушить стук зубов.

– Нужно попросить еще времени, – повторяю ей в спину. Рози плывет как морской котик. – Он может согласиться, если мы ему что‑то дадим.

Она останавливается и нарезает круги. Мы за темной яхтой, ее мачта скрипит и качается на ветру.

– Но у тебя же нет денег. Сама сказала.

– Что мы можем ему предложить? – Дыхание перехватывает, да еще эта трясучка. Нам нужно добраться до пляжа, до твердой почвы, там я смогу рассуждать логично. – Надо пообещать ему что‑нибудь, подкараулить и проследить за ним.

– Ты до сих пор думаешь, что Эдмунд на лодке? – В этот раз Рози старается плыть рядом. – Мы их все проверили.

А если я ошиблась и мальчик не на судне? Если его спрятали на какой‑нибудь вилле? Спрашиваю у Рози, сколько еще осталось. Она смотрит на часы. У нас десять минут, чтобы придумать план, как выторговать больше времени.

Когда ноги наконец касаются дна, тело немного расслабляется. Мы на суше, а не болтаемся в темной воде. Я сажусь на нос перевернутой шлюпки и обнимаю колени, рассматриваю лодки, обращенные к северу. Рози подсаживается ко мне и набирает сообщение на экране часов: «Нико, нам нужно больше времени, пожалуйста».

– Подожди, сначала стоит что‑то предложить, иначе он выйдет из себя.

Кто‑то пробегает мимо нас, и Рози визжит. Это водяная крыса. Наша активность ее спугнула. Она мчится обратно в заросли спинифекса и, шурша, прокладывает путь к убежищу. Ко мне внезапно, как волна в лицо, приходит идея. Я ложусь спиной на шлюпку и смеюсь во весь голос, глядя в облачное ночное небо. Рози смотрит на меня и ждет. Почему я не подумала об этом раньше? Нико – гадкая крыса. Нужно просто выманить его, как делают с крысами. Сыром, лакомством, посулами, против которых он не сможет устоять.

Элоиза, 2:29

Он согласился. Крыса сказала «да», как я и думала. Нико получит от нас бонус, если будет хорошим мальчиком и даст нам больше времени. Но он очень жадный и поэтому не понял: когда он выскочит из своей норки, мы будем наблюдать.

Мы спрячем для него мои отделанные бриллиантами часы «Картье» за пятьдесят тысяч долларов в скалах у края залива. Уверена, крыса уже сравнила наши фотографии часов с картинками из интернета и теперь вылезет на свет божий, щуря глазки-бусинки и пытаясь удостовериться, что мы положили обещанное. Он дал срок до шести утра. Но теперь нам и не нужно столько времени. Я очень взволнована и готова прямо сейчас ринуться вызволять Эдмунда, но пока нам остается только ждать, пока крыса высунется из норки.

Пробравшись мимо спящего Скотта, я вынимаю часы из футляра. С того места, где мы оставили рюкзак и бодиборд, отправляем сообщение Нико. Затем делаем фото, вместе крадемся по улице и аккуратно прячем часы среди камней, завернув их в футболку, чтобы не поцарапались и не разбились. Теперь мы, насквозь промокшие и замерзшие, возвращаемся, поднимаясь по ступеням около виллы Бретта и Сэл, а дальше будем ждать и наблюдать, через какое время и с какой стороны появится крыса.

Мы спокойны, так спокойны, что не разговариваем с тех пор, как спрятали часы. Но обе чувствуем, что это лишь затишье перед бурей. Новый план гораздо лучше, и, надеюсь, скоро мы узнаем, где Нико прячет Эдмунда.

На спине у меня рюкзак, а в нем в длинном носке Леви спрятан нож. Если понадобится, я воспользуюсь им. Покончу с этим бандитом.

Я сказала Рози, что придется подождать. Ведь Нико хитер, как крыса, он знает о полицейских патрулях, которые доложат о любой подозрительной активности. Кроме того, ему нужно предпринять дополнительные меры предосторожности, чтобы Эдмунда случайно не нашли. У Нико может быть сообщник, это тоже необходимо проверить.

Обвожу взглядом погруженные в темноту виллы, лестницы и дорожки, ведущие к заливу. Изучаю пляж, пытаясь заметить движение. Прислушиваюсь, не звенит ли где‑то велосипедная цепь, не скрипят ли колеса. Поднимается ветер и приносит отдельные капли теплого дождя. И наконец, спустя пятнадцать минут засады в тени виллы Бретта и Сэл, где я, дрожа, держу ледяную руку Рози, мы слышим плеск. В заливе недалеко от причала начинает движение шлюпка. Рози сжимает мою ладонь, но я шепчу:

– Подожди. Это может быть кто‑то другой, – хотя понимаю, что в это время бар закрыт, все закрыто, люди спят, измотанный остров отдыхает. Похоже, это все‑таки Нико, но я повторяю: – Подожди, – а сама вглядываюсь в темноту в направлении звука.

Там.

Рози высвобождает руку и показывает на группу судов у причала, между которыми плывет шлюпка, держа курс на скалы. Лодкой управляет один человек. Он отплыл с небольшой яхты семейного типа, пришвартованной к паромному причалу. Это он. Точно он.

Мы рискуем быть замеченными, но нужно действовать быстро. Если Нико нас засечет, всему конец. Знаками призываю Рози бежать по улице к самой дальней дорожке, ведущей вниз к пляжу. Нико не увидит нас за домами, к тому же передвигаться по бетону гораздо проще, чем по песку. Рюкзак бьет по мокрой спине, камни впиваются в босые ступни, но мы бежим к спуску со всех ног. Теперь мы возле павильонов на другом конце залива, дальнем от Нико и скал. Рокот лодочного мотора разносится над поверхностью моря. Замечательно. Он нас не услышит. Одним прыжком мы ныряем в воду со всей силы молотим руками и ногами, направляясь к яхте. К Эдмунду.

Элоиза, 3:09

Наверное, «Черный лебедь» был тренировочным забегом, трамплином к настоящему делу. Чему я научилась? Видимо, не судить о книге по обложке. Теперь я понимаю, что необходимо лучше подготовиться и хорошенько подумать о том, где могут держать Эдмунда. Но при этом действовать быстро и тихо.

Поразительно, как адреналин уменьшает чувство страха. Я плыву в океане, будто в бассейне, не задумываясь о том, что скрывается в глубине. Странно, но в этот раз руки кажутся сильнее и крепче. Я готова выхватить тяжелый полицейский фонарик и дать кому‑нибудь по голове, если потребуется. Готова надеть на Эдмунда наволочку, погрузить его на бодиборд и отвезти к берегу. И при этом меня не тошнит, как раньше. Хочу, чтобы урод получил по заслугам, а мы наконец вернулись к нормальной жизни.

Рози плывет по-лягушачьи, стараясь не плескаться и не привлекать внимание. Тем временем на голову падают несколько крупных капель дождя. Гроза проходит стороной, но над нами висят тяжелые облака, готовые вот-вот излиться. Может, и к лучшему. Заглушит шум.

Когда мы подплываем к скользкой корме, Рози уже не нужно инструктировать. Она аккуратно закидывает бодиборд на палубу, где дождь уже барабанит по белым сиденьям. Яхта дышит богатством, но в то же время тут воняет чем‑то противным. Все белое, ослепительное-белое. Блестящее. Ступни скользят по доскам, отполированным до идеала. Почему полиция не обыскала это судно? Рози крадется позади меня, снова обняв себя за плечи. Шум лодочного мотора затих, значит, Нико добрался до берега. Быстрее, надо действовать быстрее.

В этот раз я крепко держу фонарь в руке, готовая обрушить его на голову возможного напарника Нико. Свет нам не нужен, глаза уже привыкли к темноте. Задняя дверь закрыта, и я медленно-медленно поворачиваю ручку, чтобы не скрипнула. К счастью, на нас обрушивается дождь, сопровождаемый раскатами грома. Быстро распахиваю дверь и ступаю на толстый белый ковер. Медленно отпускаю ручку и закрываю дверь за Рози. Я бы, конечно, оставила ее открытой, но, если внизу кто‑то есть, он заинтересуется, почему в каюту проникают ветер и шум дождя. Слава богу, ковер заглушает звук наших шагов.

Вода с волос течет по спине и капает под ноги. Вот и хорошо, теперь ковер испортится. Поджечь бы эту яхту. Кто ее владелец? Один из дружков Нико? Завсегдатай острова, которому доверяет полиция? Не понимаю, почему ее не обыскали.

Рози продолжает тихо двигаться за мной, мы минуем кухню и столовую, где запах кожи и полированного дерева куда роскошнее вони гниющей рыбы на «Черном лебеде».

На столе стоит недопитый стакан молока и тарелка с обрезанными хлебными корками. Что‑то еще привлекает внимание Рози. Она хлопает меня по плечу и широко распахнутыми глазами укрывает на духовку. Под ней спрятан шлем Эдмунда. Мы на нужном судне.

Колени начинают трястись, но я все равно крепко держу фонарик. Сглатываю и быстро осматриваю остальные предметы вокруг: на кухне, на обеденном столе, на кресле. Солнцезащитные очки Нико. Автомобильный журнал. Несколько бутылок из-под пива и начатая бутылка виски. Открытый пакет с сырными чипсами, пустая сигаретная пачка, пепельница и зажигалка рядом с молоком.

На столешнице у раковины упаковка игл. Пакет с белым порошком. Согнутая ложка. Определенно то самое судно.

Есть кое-что еще. Две коробки с таблетками: оксиконтин [8] и снотворное – этим похититель успокаивал Эдмунда.

Останавливаюсь и закусываю нижнюю губу, обдумываю план. Если подельник Нико спит внизу, как лучше избавиться от него? Ударить тяжелым фонариком по голове, а потом привлечь внимание полиции, чтобы его нашли? Думаю, не прокатит. Рози стучит мне по спине и пожимает плечами, как бы спрашивая, почему я остановилась. У меня появился план, вот почему. Но для начала нужно понять, есть ли еще кто‑то на яхте.

Машу головой Рози, показывая, чтобы шла за мной, и мы спускаемся по маленькой лесенке к каютам. Планировка здесь такая же, как на «Черном лебеде». Спальня хозяев слева, напротив большая семейная каюта с двухъярусными кроватями, направо ванная. Перед тем как заглянуть в хозяйскую комнату, настраиваюсь и делаю глубокий вдох. Дождь барабанит по верхней палубе, и я снова радуюсь тому, что нас до сих пор не услышали. Ладно, пора.

Осторожно заглядываю в дверь и одним глазом осматриваю кровать. На ней никого. Постель разобрана, простыни смяты, подушки взбиты для отвратительной головы бандита. Но в каюте пусто. От облегчения хочется расцеловать Рози.

– Пусто, – шепчу я. – Здесь никого. Нико действовал один.

Двухъярусные кровати в каюте напротив тоже пусты, постели не тронуты и аккуратно заправлены. Только возле стены валяется брезентовый рюкзак с вещами. Наверное, багаж Нико. Эдмунда здесь нет.

Очень сомневаюсь, что мальчика стали бы держать за хлипкой дверью в ванную, но не стоит исключать и такую возможность. Дверь закрыта. Снова глубоко вздыхаю, прежде чем потихоньку повернуть ручку. Кажется, я уже совсем близко к Эдмунду, к завершению всех испытаний, к счастливому будущему со Скоттом и детьми. Вот оно. Вот сейчас. Но на всякий случай я крепко сжимаю фонарик.

В ванной пусто. Капает душ, висит запах одеколона. Бритва, крем для бритья, а вокруг баночки с болеутоляющим змеей обернулся дешевый массивный браслет из серебра. Рози узнаёт украшение и встряхивает головой. Взгляд полон стыда. Будто она сама не в силах поверить, что связалась с таким ужасным парнем. Догадываюсь, что резкий запах напомнил ей о времени, проведенном с Нико. Она выглядит бледной и нездоровой; похоже, воспоминания вызывают в ней отвращение. Сжимаю ей руку.

Она выдыхает.

– Где мой брат?

– Возможно, в машинном отделении. Там всегда есть свободное место.

– И как мы это выясним?

– Где‑то должен быть люк, на палубе или под каким‑нибудь ковром. Ты посмотри здесь, а я поищу наверху.

Оставляю Рози и иду на палубу, по дороге задерживаюсь на кухне, чтобы изучить этикетки на лекарствах. Оксиконтин. Не знаю, что это, но, судя по красной наклейке и предупреждающим надписям на упаковке, средство сильнодействующее и опасное, если принимать не по назначению. Другое лекарство – знакомое мне снотворное, Скотт когда‑то пил такие таблетки. Неужели Нико травил Эдмунда этой дрянью, чтобы тот не создавал шума? Так обычно и поступают похитители, пичкают бедных детей препаратами? Эдмунд может быть в большей опасности, чем мы представляли.

– Элоиза! – кричит Рози из семейной каюты.

Забыв про лекарства, несусь вниз. Она указывает на люк у одной из кроватей:

– Я сначала его не заметила, но захотела посмотреть багаж Нико, подняла рюкзак и под ним увидела люк.

Делаю ей знак успокоиться. Хотя, если Нико накачал Эдмунда, тот нас не услышит.

– Похоже, люк специально накрыли вещами, – шепчу я. – Может, прятали от полиции?

Поддеваю пальцем металлическое кольцо и тяну вверх. Люк открывается. Это помещение, где хранят веревки, рыболовные снасти, брезент. Не нужно даже присматриваться, чтобы понять: Эдмунд здесь. Рози начинает плакать, но я делаю ей знак замолчать. Мальчик не должен знать, что это мы. В рюкзаке у меня наволочка, и я готова надеть ее на голову Эдмунду, но для начала нужно до него добраться, а у нас мало времени. Представляю, как Нико рыщет в скалах.

Наклоняюсь и шарю рукой в люке, нащупываю простыню, подушку, но на ней никого. Натыкаюсь на пластиковый стакан. Тут полно всего, но нет Эдмунда. Тянусь дальше, вожу рукой из стороны в сторону, но ловлю лишь пустоту.

Потому что Эдмунда здесь нет.

Эдмунда здесь нет.

Элоиза, 3:31

– Его нет.

Заглядываю внутрь и осматриваю место, где держали мальчика. Рози наклоняется, чтобы проверить самой, повторяет мои движения, вытаскивает простыни и подушку, в приступе дикого гнева и паники комкает белье и швыряет под ноги.

– Куда он дел моего брата? – Рози обращается к простыням, мокрые волосы падают ей на лицо.

Но я ее не слушаю. Метрах в пятидесяти раздается нарастающий звук мотора: это шлюпка приближается, качаясь на волнах.

– Живее, он возвращается!

– Но Эдмунд…

– Бери бодиборд и спрячься с другой стороны лодки.

– А ты?

– Я остаюсь. – Не могу сказать ей, зачем хочу остаться.

Рози бежит вверх по лестнице, почти падая. Она выскакивает на палубу, я собираю простыни и подушку, запихиваю назад в люк и закрываю его. На кухне вытираю наши следы полотенцем, надеясь, что у Нико тоже мокрые ноги и он не обратит внимания на влажный ковер, не заметит моего присутствия.

Под дождем поверхность моря становится плоской. Капли отскакивают обратно в воздух, струи барабанят по бодиборду. Рози прячется за корпусом, и я велю ей в любом случае оставаться на месте. Она моргает, ждет и слушает. Потом обреченно кладет голову на доску, будто сдалась и готова дожидаться смерти. Когда Рози крепко зажмуривается, оставляю ее и возвращаюсь внутрь. Мы не сдадимся. Только не сейчас.

Звук мотора смолкает, и резиновая лодка причаливает к корме. Слышно, как Нико приземляется обеими ногами на палубу. Я спряталась за двухъярусной кроватью, свернулась калачиком за огромным вещмешком Нико. Он меня здесь не увидит, а я смогу наблюдать за ним. Дверь закрывается, и звук дождя становится тише. Наконец появляется Нико и сбрасывает грязные «конверсы» прямо на обеденный стол. Не вижу его полностью, но удается разглядеть, как он разворачивает футболку и вынимает оттуда часы. Улыбка на лице означает, что мерзавец в восторге. В диком восторге. Но куда, на хрен, он дел Эдмунда?

Нико – лысый, крепкий, весь в татуировках – бережно кладет часы обратно на футболку, и я слышу, как он что‑то сминает. Щелкает зажигалка, и по каюте ползет землистый запах никотина. Решил отпраздновать победу перекуром. Теперь Нико на кухне, и я по звукам пытаюсь понять, что он делает. Открывается ящик, звякает посуда, загорается газ на плите, с хлопком отлетает крышка с пивной бутылки. Затем Нико возвращается в зону гостиной и усаживается перед обеденным столом. Теперь я вижу его во всей красе: он углом рта посасывает сигаретку, кладет перед собой иглу и ложку и откидывается назад. Готовится к победному кайфу. Вытаскивает ремень из штанов, затягивает вокруг предплечья, глаза полуприкрыты. Нико вводит наркотик в вену и тут же ловит кайф. Ослабляет ремень, вынимает иглу, и голова откидывается назад. Скорее всего, героин. Я и мечтать не могла, что все сложится так удачно. Что преступник будет беззащитен, как собака под наркозом. Держу нож наготове и несколько минут наблюдаю. Жду, пока Нико окончательно вырубится. Отключится настолько, что сигарета изо рта упадет на грудь, скатится на колени, оттуда на пол и прожжет ковер.

У меня был план. Я собиралась подойти к нему сзади, приставить к горлу нож и спросить, где Эдмунд. Или разбить голову тяжелым фонариком. Но я знаю себя и знаю, насколько дорожу семьей, браком, свободой. Я очень хочу вернуть Эдмунда родителям, хочу, чтобы Рози вернулась к нормальной жизни, взялась за ум и стала лучше, как я когда‑то. И уж точно не хочу, чтобы меня поймали. Но больше всего я хочу, чтобы эта пытка закончилась, причем как можно скорее. Мы в любом случае найдем Эдмунда, он где‑то рядом, ведь Нико планировал высадить его на пляже. Избавиться от Нико означает освободиться от него, от Рози, выбраться из хаоса, в который они меня втянули. Сейчас или никогда, надо рискнуть.

Необязательно убивать его грубо и жестоко. Нет, есть способ получше.

Вылезаю из-за кровати, прячу нож обратно, застегиваю молнию и надеваю рюкзак на плечо. По палубе бешено барабанит дождь, заглушая шум, заглушая шаги.

Нико полностью расслабился и почти храпит.

Я собираюсь измельчить таблетки снотворного и оксиконтина, смешать с наркотиком и растворить в воде. Потом наберу в шприц как можно больше зелья: часть снотворного, часть оксиконтина, часть того, что Нико сам себе вводил.

Шприц нужен для того, чтобы вколоть раствор ему в шею. Ввести одним резким движением.

Во рту соленый привкус, я сглатываю и слышу, как Нико издает булькающие звуки то ли в экстазе, то ли в предсмертных судорогах.

Тупица даже не догадался, что на яхте кто‑то есть. И этот кто‑то сейчас на цыпочках крадется вверх по лестнице на кухню. Берет зажигалку, запасную иглу, ложку, коробки с лекарствами и так же на цыпочках возвращается.

На упаковке сказано: принимать по одной таблетке в день вместе с едой. Вряд ли это смертельная доза. А мне нужна именно она. На коробке предупреждение: «Осторожно: несовместимо с алкоголем». Могу поспорить, ублюдок заходил в паб.

В темном углу спальни на ночном столике я готовлю убойный коктейль, ложкой и зажигалкой измельчая таблетки. Заливаю водой и прогреваю на зажигалке получившуюся смесь, чтобы можно было набрать раствор в шприц. Руки трясутся, но зелье, пусть и не сразу, плавится и начинает пузыриться. Ложка нагревается и обжигает пальцы, и я хватаю кухонное полотенце, чтобы обернуть черенок. Наконец результат достигнут.

Задерживая дыхание и вытянув руку вперед, вновь крадусь по лестнице, готовая вонзить иголку в толстую, покрытую татуировками шею Нико. Только бы он оставался в отключке.

Вблизи он кажется более костистым и жилистым; развалился на диване, глаза полузакрыты. Сейчас или никогда. Нельзя терять время. Резко наклоняюсь и втыкаю иголку правее челюсти. Каждый имеет право на последний шанс, и я его предоставлю. Глаза Нико широко распахиваются, и он смотрит на меня не мигая, пытаясь сообразить, что произошло.

Чтобы напугать его, говорю низким голосом:

– Только дернись – я введу тебе в шею коктейль, и ты умрешь. Где Эдмунд?

Нико отталкивает меня, отбивается и не оставляет мне выбора: я глубже загоняю иглу и ввожу все содержимое шприца ему в кровь. Вытащив иглу, Нико разворачивается и пытается наотмашь ударить меня по голове. Сколько времени пройдет, прежде чем препараты подействуют? Сколько – минуты, часы? Он скрючивается на диване, тело содрогается, лицо искажают ужасные гримасы. Я не знаю, что делать. Просто не знаю. Подхожу к нему, жду и наблюдаю.

– Где Эдмунд? – спрашиваю снова.

Нико встает, замирает и падает обратно на диван. Он потерял голос, тело больше не слушается. Он качается, стонет, хватается за голову, будто в ней копошатся жуки. Сработало. Препараты начали действовать, но мы до сих пор не знаем, где Эдмунд.

Нико, теряя сознание, боком падает на диван. Я оседаю на скамью, зрение туманится, дышать тяжело. Нико не встает. Бьется в конвульсиях, глаза закатились, рот открыт. Меня трясет, я смотрю на него, нервно моргая, не в состоянии осознать содеянное.

Думала, потребуется больше времени. Но за ухом проходят несколько главных вен и артерий, куда я, видимо, и попала. От этой мысли меня тошнит, желудок схватывают спазмы.

Тут я вижу шприц, который валяется на полу, и понимаю, что на нем мои отпечатки. Полиция обязательно их найдет. Хватаю шприц, ложку, зажигалку, упаковки с лекарствами и вытираю о свой мокрый купальник, уничтожая знаки своего присутствия, и снова вытираю, только теперь влажным полотенцем, которым убирала наши следы. Держа предметы полотенцем, вкладываю каждый в руку Нико, чтобы остались его отпечатки пальцев. Тыльной стороной кисти проверяю его пульс. Глухо. Нико умер от передоза.

Копам достаточно увидеть наркотики, разузнать про его образ жизни и про друзей, и они обязательно поверят. Только все должно выглядеть так, будто нас здесь не было. Нужно забрать телефон Нико с кухонного стола. Достать оттуда симку, сломать и закопать где‑нибудь на острове. Лекарства, зажигалку и ложку вернуть на место. Не оставлять отпечатков. Место заключения Эдмунда нужно закрыть, будто это обычный чулан для хранения веревок, снаряжения или брезентовых чехлов.

Когда полиция попадет на судно, все будет выглядеть как передозировка наркотиками. Наведя справки о Нико и других членах банды, копы даже заморачиваться не станут. Просто умер очередной преступник. Мир стал только лучше.

Быстро складываю простыни и подушку Эдмунда на кровать, забираю свои часы и надеваю на запястье. Запихиваю футболку и кухонное полотенце в рюкзак. Все это время меня колотит, трясет от страха. Достаю шлем Эдмунда из-под духовки и осматриваюсь: вроде чисто, я убрала все следы нашего с Рози пребывания. Оглядываюсь на тело Нико и, пошатываясь, выбираюсь на палубу.

По-прежнему идет сильный дождь. Рози лежит на доске, обхватив ее обеими руками.

– Рози.

Губы у нее посинели, зубы стучат от холода, она поднимает взгляд на меня.

– Он?.. – Девочка не заканчивает вопрос, но я киваю и выбрасываю шлем Эдмунда в океан. Шлем не тонет, но и ладно. Рано или поздно его прибьет к берегу, как и сотни других шлемов и велосипедов, которые ленивые туристы бросают где попало.

Зато теперь, когда найдется Эдмунд, где бы он ни находился, ко мне это уже не будет иметь никакого отношения.

Элоиза, 3:52

Наш путь обратно превращается в долгую беспощадную борьбу. Дождь внезапно усиливается, струи яростно хлещут по глазам и голове, стена воды скрывает берег. Мы хотя бы плывем в правильном направлении? Каждый вдох кажется последним. Я нахлебалась морской воды. Желудок скручивает от спазмов, тошнота измотала настолько, что я вот-вот потеряю сознание. После очередного приступа кашля Рози подплывает ближе, переворачивает меня на спину, крепко берет под подбородок и тянет за собой. Зажмуриваюсь, позволяя буксировать себя к берегу. Мысли возвращаются к Эдмунду, к предположениям, где он может быть. Что же Нико с ним сделал? Я едва замечаю, что дождь стал тише: меня переполняют эмоции от этих выходных, картины смерти Нико. Я действительно надеялась, что он подскажет, хоть намекнет, где Эдмунд.

– А если мы его не найдем? – спрашивает Рози.

– Найдем, – говорю я и в самом деле в это верю. В горле першит от соли. – Он где‑то на острове.

Нико мертв. И это главное. Повторяю себе снова и снова: он больше не причинит вреда Эдмунду. И Пенни. И Рози. И, что важнее всего, мне. Но я слишком устала и наглоталась воды, чтобы расслабиться.

Мы уже почти у берега, когда я спрашиваю:

– Эдмунд знал, что Нико твой парень?

Вопрос получается медленным и нечетким, челюсть свело от холода и морской воды. Рози продолжает меня тащить, и я чувствую ее горячее дыхание возле уха. Нужно убедиться, что нас с ним ничего не связывает.

– Я не говорила. Но Нико мог сказать. Эдмунд никогда не видел нас вместе.

– Хорошо, – произношу я, облизывая соленые губы. – Очень хорошо.

Теперь нам нужно избавиться от его телефона и от сообщений Рози. Мозг снова включается, начинает планировать, ведь мне необходимы мир и спокойствие. А Рози до сих пор не удалила фото.

Над нами бушует гроза. Последние несколько дней настолько вымотали меня, что я уже не понимаю, действительно ли я лежу на спине в темной холодной воде, а Рози сквозь волны тащит меня к берегу.

Наконец Рози отпускает мою шею, и ноги утыкаются в песок. Слава богу. Теперь мы бредем по пояс в воде.

– Ты должна удалить фото. – От морской воды голос звучит глухо. – Из облака, из телефона, отовсюду. Я хочу убедиться.

– А как же Эдмунд?

Мы выбираемся из океана абсолютно обессиленные.

– Мы найдем его, но ты обещала.

Рози выкручивает волосы, вода течет на песок. Девочка намеренно тянет время. Дождь стучит по пляжу, волны накатывают на берег, и у меня возникает мысль, вызывающая новый прилив тошноты: а если она не удалит фото?

– Рози!

Что‑то привлекло ее внимание, она смотрит в небо и просит меня помолчать.

– Удали фото, ладно?

Ее телефон лежит в пакете в кустах у скал, где мы его спрятали вместе с остальными вещами.

Она склоняет голову набок.

– Ты слышишь?

Тихие, очень слабые рыдания. Они тонут в звуках дождя, в шуме накатывающих волн и в звоне яхтенных цепей, которыми играет шторм. Мы смотрим друг на друга. Откуда доносится плач? Он долетает с порывами ветра, и я поворачиваюсь в том направлении. Кажется, плачут у паромного причала. Кто‑то очень слабый, очень маленький и очень уставший. Я вижу его.

– Ты тоже слышишь? – спрашивает Рози.

Горло сдавило, и я, не ответив, плетусь к причалу. Чуть впереди маленькое тело пытается ползти к пляжу. Это он. Должен быть он. Бегу на негнущихся ногах, изо всех сил, а слезы струятся по щекам и падают в песок.

Пенни, 4:13

Перед тем как полиция продолжит поиски, перед тем как начнется еще один кошмарный день, я решаю с чашкой кофе прогуляться до маяка. На мне тапочки и пижама, глаза опухли, грязные волосы замотаны в неряшливый узел, который придется распутывать с ножницами. Не хочу видеть Кева. Не хочу видеть Джорджию. Мне не нужны одобряющие слова, глупые вопросы, постоянное внимание прессы, объятия и похлопывания по плечу. Мне нужен вид с маяка, бесконечный океан, рассвет после шторма, оранжево-золотистый свет солнца, который, пробиваясь сквозь тучи, становится пастельно-розовым. Нужен ветер, грубо и резко бьющий в лицо. Нужен соленый туман, поднимающийся над океаном.

Пью кофе небольшими глотками, но его горечь слишком приятна. Все вокруг слишком приятное и красивое, что совсем не соответствует моему настроению. Я пришла сюда в предчувствии кораблекрушения. Маяк ведь создан предотвращать их. Это мне и нужно. Маяк.

Выливаю темную жидкость на колючие кусты, ставлю чашку под ними и хватаюсь за решетку. Закрываю глаза. Затем снова открываю.

Внизу вьется дорога, проходящая с севера на юг острова, и я осматриваю окрестности, как птица из гнезда. А потом слышу голоса. Знакомые голоса.

Рози. Смеется.

Отпускаю решетку и случайно пинаю чашку, которая катится вниз, гремя по гравию, а я пристально смотрю на дорогу. Там никого нет. Конечно, ведь еще рано и для пробежки, и для поездки на велосипеде, особенно после прошедшего дождя. Видимо, последствия травмы: сходишь с ума и начинаешь видеть и слышать то, что хочешь увидеть и услышать.

Так было и после Гарри. Каждый младенец плакал в точности как он. Помню, даже однажды сунулась в чужую коляску убедиться, что в ней не Гарри. Я откинула одеяльце и рассматривала лицо малыша, но тут его мама стукнула меня по руке, посмотрела как на сумасшедшую и быстро увезла коляску, а по дороге еще и пожаловалась управляющему магазином. С пылающим от стыда лицом я выбежала на улицу. И с того момента игнорировала любой детский плач. Это не мог быть Гарри, сколько бы я ни хотела его вернуть.

Возвращаюсь к чашке, наклоняюсь, подбираю и снова слышу смех. Бросаюсь к решетке и пристально смотрю вниз. Из эвкалиптовой рощи выходят три фигуры.

Две женские. Одна мальчишеская.

Я роняю чашку, и она разбивается, рассыпаясь осколками по гравию. Перепрыгиваю через забор и приземляюсь в колючем спинифексе, который ломается под моим весом. Бегу вниз по мокрому холму, лавируя между колючими кустами и обломками известняка, острые края которых врезаются в толстую подошву шлепанцев. В конце концов тапки сваливаются, но мне все равно. Я бегу босиком по мокрым палкам и камням.

– Эдмунд! – Голос у меня срывается, резкий и встревоженный. Я не могу дышать.

Перепрыгиваю через валун и протискиваюсь меж двух кустов, царапая кожу. Наконец оказываюсь у подножия холма, под кронами эвкалиптов и под небом с зарождающейся зарей. А напротив, на дороге, между Элоизой и моей юной дочкой, стоит Эдмунд.

Сморгнув слезы, я улыбаюсь и бегу к нему. Уже через секунду заключаю хрупкое тело в объятия, а он заливается плачем, как младенец. Как новорожденный. Малыш, которому очень нужно тепло матери. Присаживаюсь на корточки, ощупываю его, обнимаю, целую – плечо, липкую шею, щеку, личико. Ресницы, слипшиеся волосы, левое ухо, правое ухо.

– Я думала, уже никогда тебя не увижу. Думала, ты утонул, – бормочу ему, уткнувшись в футболку. Он мокрый. Насквозь мокрый. – Думала, ты утонул.

– Мы нашли его на берегу, у паромной пристани, – говорит Элоиза. – Он был совсем без сил.

– Ты потерялся?

Эдмунд кивает. Я на корточках, поэтому приходится разговаривать с ним задрав голову. Но я присела, чтобы рассмотреть его полностью. Это он, мой сын, только ужасно изможденный и уставший. Как будто прошел через войну. И он не говорит ни слова.

– Ему нужно попить. – Ощупываю тело, словно пытаюсь отыскать настоящего Эдмунда. Словно на самом деле его здесь нет, а передо мной призрак, привидение. Разве я заслуживаю второго шанса? – Ему нужно попить, поесть и хорошенько помыться. В отеле, в ванной с пузырьками. А еще как следует выспаться. – Мысленно составляю список того, что может пригодиться. Он получит всё. Всё, что захочет.

– Мы дали ему воды, – сообщает Элоиза.

Эдмунд крепко обнимает меня за шею, из глаз снова брызжут слезы, машу Рози, чтобы присоединялась к нам. Она плачет, закрыв рот руками. Изможденное лицо Элоизы тоже мокрое от слез. И ее я хочу обнять. Мои героини. Они обе – мои героини.

Рози садится с нами на дорогу, и я обнимаю своих детей.

– Спасибо, – говорю я Рози и целую ее мокрые волосы, затем целую Эдмунда и снова Рози. – Моя необыкновенная девочка. Ты нашла его. Моя умница.

Рози смеется сквозь слезы и притягивает к себе меня и Эдмунда.

Поднимаю взгляд на Элоизу, смотрю ей в глаза и благодарно киваю:

– Спасибо.

Элоиза, 10:42

Праздничную сцену на вилле Пенни и Кева можно объяснить либо отрицанием, либо умственным переутомлением. Понятно, Пенни рада возвращению сына, но это совсем не та реакция, которой ожидаешь через пять часов после счастливого воссоединения.

Обеденный стол в доме Пенни и Кева заставлен стаканчиками с кофе, свежими кексами, множеством пончиков, тарелками с разноцветными фруктами и кувшинами с соком; мы будто снова вернулись на банкет. Атмосфера званого обеда. Играет музыка, повсюду люди. У всех на устах одно слово: «облегчение».

Гости вечеринки вновь собрались на вилле, где все и началось, и Пенни сообщила нам, что необходимо завершить это тяжелое испытание, эти выходные, этот кошмар улыбками, смехом и вкусной едой. Есть что‑то странное в том, как Пенни пытается стереть из памяти кошмар минувших дней. Мы на нервах после травмирующих и изматывающих событий, вид у всех помятый, а она порхает вокруг в ярком халате и подливает шампанское, будто у нас своя реальность, а у нее своя.

– Сегодня днем мы ступим на паром, – вещает она гостям в доме и на улице, воцарившись на балконе. – И я хочу ступить туда с облегчением.

Раздается хлопок, кто‑то открывает третью бутылку шампанского и вручает мне золотистый напиток с пузырьками. Это Пенни, она улыбается и целует меня в щеку, будто я ее ребенок. Она никак не может остановиться. То сожмет мне руку, то погладит по плечу, то уткнется лбом в мой и без конца шепчет и шепчет слова, которые я уже раз двадцать слышала за утро: «Спасибо. Спасибо, что нашла его».

Я думала, что буду пузыриться, как это шампанское. Думала, испытаю облегчение после пережитого. Думала, буду веселиться с Пенни, осознавая, что мы с Рози достигли всех поставленных целей. Нико мертв. Никто не свяжет его передозировку с исчезновением Эдмунда. Яхта, пришвартованная в заливе, простоит там еще несколько дней, а то и недель, пока кто‑нибудь найдет на борту тело. Никто не знает, что Нико и Рози были вместе. Ни родители, ни друзья. И теперь я собираюсь разломать и закопать его телефон.

Но я не чувствую облегчения. Не чувствую счастья. Я сижу с Коко на коленях и наблюдаю безучастным оцепеневшим взглядом, как Леви наливает сок, а Эдмунд смотрит фильм на диване, и глаза у него слипаются от огромного количества съеденных кексов и пирожных. Я должна быть в другом месте. В темной комнате с пакетом льда на голове. Или в тюрьме. Или в комнате для допросов.

Как и обещала Пенни, Эдмунда помыли в ванне с пузырьками. Потом ему задавала вопросы полиция. Потом допросили нас с Рози, наше алиби проверяют. Мы нашли его на пляже, он сидел один, весь мокрый, и мы вернули мальчика матери.

Умный мальчишка сбежал с лодки Нико. Когда мы его нашли, он стоял на пристани на четвереньках. Рассказ Эдмунда был сбивчивым и запутанным, он вообще походил на лунатика. Стало понятно, что Нико дал ему огромную, опасную для здоровья дозу препаратов. Потом Эдмунд свалился в воду. Когда мы спрашивали откуда, он не мог вспомнить. Он очнулся в темноте, увидел огни острова и поплыл на них. Все решили, что мальчик упал со скал. И только мы знаем, как было дело.

Сейчас Рози сидит на диване и смотрит в телефон пустыми глазами, ноги Эдмунда лежат у нее на коленях. Девочка вымотана не меньше меня. Но по крайней мере, она удалила фото из телефона. Пока трясущийся от холода и потрясения Эдмунд сидел у меня на коленях и маленькими глотками пил воду, Рози сбегала к скалам, забрала свой телефон и удалила глупый снимок изо всех папок и из облака. Потом стала стирать фото и сообщения Нико. Она даже обнимала меня и рыдала, извиняясь за то, что втянула в неприятности. Но теперь это уже не имеет значения.

Сейчас Джорджия кружит по дому и подливает гостям шампанское, Уильям и Бретт разговаривают на балконе. На кухне Кев и Пенни обнимаются, тихо что‑то обсуждают и улыбаются. Она трясет головой, и улыбка становится еще шире. От этой картины в животе пенится легкость. Но я ищу большего. Подтверждения, что все было не зря. Отворачиваюсь от них и делаю глоток шампанского. Оно щекочет пузырьками язык.

Скотт подходит сзади и кладет горячую руку мне на плечо. Поднимаю взгляд: муж отпивает шампанского, смотрит на меня и подмигивает. Неожиданно мы с ним снова заодно. И тогда оно наконец приходит. Облегчение.

Вот чего я ждала, чего искала. Ради чего страдала. Остальные гости празднуют воссоединение, и я в этот самый момент через подмигивание, через прикосновение тоже воссоединяюсь с мужем, вновь обретаю почву под ногами. «Я сделала это для тебя, для нас, для нашего будущего», – думаю я, улыбаюсь Скотту и откидываюсь на его волосатую руку, а Коко соскакивает с моего колена.

– Представляю, как ты устала, – говорит Скотт.

Как чудесно, когда тебя понимают.

Закрываю глаза.

– Не представляешь.

– Я волновался. Проснулся утром, а тебя нет, – признается он и делает еще глоток.

– Правда волновался?

Если бы он только знал, как я хочу к нему прикоснуться, взять его за руку. Как хочу рассказать, какой ужасной была для меня эта ночь. На что мне пришлось пойти, чтобы не потерять его. Темная вода, игла. Рано или поздно я найду способ забыть случившееся.

– Потом прочитал записку и понял, какая ты хорошая.

Снова поднимаю на него взгляд:

– Хорошая?

– Ты ведь помогала Пен и Кеву.

– Пенни сделала бы то же самое для меня.

Отпиваю шампанское. На самом деле зря: голова и так ужасно болит. Я приняла уже две таблетки обезболивающего, но монотонный гул никак не стихает. Мне нужно отдохнуть и хорошенько выспаться. Скотт пожимает плечами, словно не согласен.

– Ты его нашла, – говорит он, – и это главное. Теперь ты ее героиня.

Тут вмешивается Уильям, показывая Скотту на большую яхту в заливе, а я продолжаю гадать, как Нико добрался с Эдмундом до судна. Уильям рассказывает Скотту, как ставить мачту. Меня радует, что можно немного побыть одной. Коко подсаживается к Эдмунду на диван. Я распрямляю ноги, откидываюсь на спинку, зажимаю коленями бокал с шампанским, и по коже пробегает холодок. Потом я закрываю глаза и слышу шум волн и далекий смех.

Но едва у дверей раздается голос Барри, покоя как не бывало.

* * *

После того как Эдмунд нашелся, нас с Рози допросили, но мы как следует проработали свою версию. Она стала главной частью плана: если бы наши слова не подтвердились, полицейские начали бы копать дальше, поэтому рассказ следовало тщательно продумать и донести без ошибок и путаницы.

Мы сказали, что нашли мокрого Эдмунда на берегу.

Его трясло от холода и усталости.

На самом деле мы минут пятнадцать сидели с Эдмундом под дождем, отрабатывали историю, поили ребенка и ждали, пока он выйдет из наркотического дурмана и вернется к реальности. Помнит ли он Нико, приятеля сестры? Нет, не помнит. Помнит, что Рози дала ему денег на мороженое? Нет. Он вообще не мог сказать, где был.

Наконец придя в себя, мальчик узнал нас, потянулся к старшей сестре, чтобы обнять, а у нее от облегчения хлынули слезы. Мы рассказали, как обрадовались, когда нашли его. Дали ему воды, а он плакал на руках у Рози. Мы сочинили историю, которую Эдмунд позже расскажет полиции, Пенни, всем и каждому. Как он поехал ночью покататься, забрался слишком далеко и потерялся. Слабый, уставший Эдмунд смотрел на нас и только моргал. Дождь не прекращался, с волос мальчика текло, одежда промокла насквозь. Он сказал, что ничего не помнит. Что очнулся только здесь. Только сейчас.

– Ты уехал слишком далеко, – объяснила я ему.

– Но я не нарочно! – Он заплакал.

Я обняла ребенка и сказала, что никто на него не злится, что все поймут. Он заехал слишком далеко. Заблудился. Испугался и не знал, где находится. В конце концов Эдмунд, измученный и обезвоженный, кивнул и согласился. Не знаю, какими препаратами Нико напичкал ребенка, но, боюсь, Пенни могла бы потерять сына, если бы мы не нашли его вовремя.

– Мы тебя отведем к маме и папе, хорошо? – сказала Рози, неся брата на спине. – И ты расскажешь им правду. Ты сбежал и заблудился.

– Ладно, – ответил Эдмунд, утыкаясь маленьким подбородком в плечо сестры.

Он посасывал мятную конфету. Мы дали мальчику еще воды, и я попросила его пить помедленней. А потом мы увидели его маму.

Полиция поверила нам. Поверила Эдмунду. Прежде всего он нашелся, целый и невредимый, а это главное. Врачи не смогли провести нужные медицинские исследования, для этого им пришлось бы вернуться на материк, поскольку на острове не имелось необходимого оборудования. Но ребенку осмотрели рот, глаза, все тело, измерили давление. В заключении стояло: обезвоживание и сильное переутомление. Посовещавшись с медсестрой, копы пришли к выводу, что насильственных повреждений нет, а все синяки и ссадины получены в результате блужданий по острову.

Как бы то ни было, Пении не хотела, чтобы у Эдмунда брали еще какие‑то анализы. Она хотела мыть сына в ванне с пузырьками и вытирать пушистым полотенцем. Кормить горячей картошкой, поить молочным коктейлем и вообще исполнять каждое его желание. Полицейские стали сворачиваться, наконец прибыл паром, залив опустел, отдыхающие покинули остров. А я вернулась на виллу к Скотту, чтобы спасти наш брак, притворяясь героиней, нашедшей Эдмунда.

Пенни, 10:50

При свете дня Барри выглядит по-другому. Теперь, когда мой сын нашелся, майка бывшего полицейского уже не кажется такой грязной. Или он переоделся и даже причесал редеющие волосы? В руке он сжимает букет желтых рудбекий, которые уже начали вянуть. Цветы доставляют на остров раз в день. Фрукты, овощи, прочие свежие продукты и цветы продают здесь втридорога. Но старый детектив увидел букет и подумал обо мне. Это смахивает на… извинения за грубость при нашей первой встрече. Мило с его стороны, и я смотрю на Барри с той же теплотой, как и на Уильяма, своего отца или другого симпатичного пожилого мужчину.

Приняв букет, я целую старика в красную потную щеку. Она пахнет мылом, а значит, со вчерашнего дня успел помыться. Барри моргает, будто вспоминая, когда его в последний раз целовали. Потом касается лица.

– Рад, что парня нашли невредимым.

Кев подает ему бокал с шампанским, а Джорджия забирает букет и шарит по шкафчикам на кухне, пытаясь отыскать вазу.

– Спасибо за всё, – говорю я. – Хотя вы считали меня никчемной матерью…

– Ну-ну! – грозит он пальцем. – Просто мне случалось видеть примеры безответственного отношения родителей. – Барри ставит бокал на раковину, даже не отхлебнув. – Послушай, Уоллис позвонил мне, потому что не смог связаться с тобой. Похоже, вам с мужем будет интересно.

– Мы слишком увлеклись празднованием. – Никак не могу найти свой телефон среди стаканчиков с кофе и пакетов с булочками. – Даже не знала, что мне кто‑то звонил.

– Так о чем речь? – спрашивает Кев.

Кивая на дверь, Барри отодвигает москитную сетку и пропускает нас обоих.

– Поговорим на улице, подальше от малыша.

Мы проходим под бельевой веревкой, где на ветру колышутся мокрые вещи детей. Начинается жара, но снова сгущаются грозовые облака, и в плотном воздухе дышать становится тяжелее.

– Речь о биологических родителях Эдмунда, – говорит Барри, складывая на груди толстые руки.

Его розовая в веснушках кожа покрыта белыми и рыжими волосками. Рассматриваю их и медленно киваю. Я знаю, что он собирается сказать, всегда знала. Даже когда Эдмунд нашелся, я чувствовала подвох, мне все равно было неспокойно. Ребенок не мог сам потеряться. Перл как‑то в этом замешана.

– Они все‑таки причастны к исчезновению Эдмунда?

– Не-е, – тянет Барри, качает головой и слегка улыбается, а я опускаю плечи. – Ваш парнишка чересчур самостоятельный и сам влип в неприятности. Ну, будет мальчонке урок.

– А при чем тогда родители? – спрашивает Кев, хмурясь.

– Видимо, в выходные на острове был кто‑то из их приятелей и следил за вашим сынишкой.

Господи. От этой новости начинает подташнивать. Складываю руки на груди, а Кев похлопывает меня по спине.

– Следил? То есть охотился за ним?

– Несколько отдыхающих сообщили о подозрительном человеке, который совершил кражу в магазине, испугал детей. Отобрал велосипед у ребенка и уехал на нем.

Смотрю на Кева, который мрачнеет на глазах, и говорю:

– Помнишь, я тебе рассказывала про мужчину, который пялился на меня? Интересно, это он?

Барри кивает.

– Высокий, худой, весь в черном…

– Точно, – щелкаю я пальцами и поворачиваюсь к Кеву: – Он и правда выглядел странно. Неуместно, что ли. Значит, его прислала сюда Перл? Но зачем?

Старый детектив шумно выдыхает.

– Если честно, мы не совсем уверены. По его словам, мать Эдмунда просила фото вашего сына. Он уверяет, что все безобидно. Пока мы с вами разговариваем, полиция на материке разбирается с ним и с биологическими родителями.

– А как понять, что этот парень не похищал Эдмунда и не причинял ему вреда? – спрашивает Кев у Барри.

– Эдмунд ничего не говорил о нем, – отвечаю я вместо Барри. – Полиция подробно расспросила мальчика. Думаю, если бы с Эдмундом кто‑то был, он сказал бы.

– Верно, и вчера утром этого мужика как раз допрашивали в полиции, потому что на него заявили родители девочки, у которой он отнял велосипед, – объясняет Барри. – Чуть раньше он совершил кражу в магазине, а прошлой ночью напился и учинил беспорядок в пабе. Ему приказали покинуть остров. Так что он был у всех на глазах, а не прятался вместе с вашим сыном.

Качаю головой. Этот человек писал мне с местного телефона. Перл знала, что мы здесь, – интересно, откуда, в данный момент это очень важно. Я встревожена новостями, но все‑таки рада, что полиция осведомлена о маниакальных преследованиях Перл и действиях ее дружка. Барри объясняет: предписаний суда и тюремного срока Перл достаточно, чтобы не подпускать ее к ребенку. Он уверяет, что полиция работает над этим, и успокаивающе похлопывает меня по плечу.

– Если бы парень попытался что‑то сделать Эдмунду, уже знала бы каждая собака. Люди на острове мигом реагируют на любое странное поведение.

Элоиза на кухне наливает себе шампанского.

– Пен, тебе добавить? – спрашивает она через москитную сетку.

– Не нужно, спасибо. – Я поворачиваюсь к Барри: – А как он попал сюда? На лодке или на пароме?

– На пароме. Все лодки обыскали, помнишь? Кроме тех, что принадлежат семьям Сэма, Ричи и Дикона. – Он замолкает и чешет шелушащуюся кожу над бровями.

– А почему не обыскивали те лодки? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся в дом.

Барри берет свой бокал и выпивает шампанское одним глотком. Неожиданно: я думала, он вообще не притронется к дорогому напитку. Отставной детектив вытирает губы тыльной стороной ладони и, щурясь, смотрит на Элоизу.

– Сэм, Ричи и Диконы уже сотню лет приплывают на остров на катерах, – говорит он, переводя взгляд на меня. – Да они почти живут здесь со своими семьями. Дед Сэма был членом гребаного правления острова. Незачем их проверять. Они честные ребята. Хотя я бы тебе не стал говорить, если бы мальчишка не нашелся. – Барри подмигивает мне.

Господи, я действительно рада, что он умолчал об этом, пока мы искали Эдмунда. Я бы поколотила его за поблажки своим приятелям, когда следовало обыскать все лодки до единой. Известие, что за нами следил друг Перл, все еще беспокоит, но Барри, похоже, считает, что ничего страшного не случится. Да и Кев его поддерживает. Оба заверяют меня, что теперь полиция в курсе и Перл не сможет даже близко к нам подойти. Первое, что сделаю, когда вернусь в город, – подам заявление на запретительный приказ.

Барри не отрываясь смотрит на Элоизу и, когда она собирается выйти, окликает ее:

– Эй, ты же Элоиза?

Она поворачивается и улыбается. Часто моргает, словно в глаза попала пыль.

– Да.

– Я понял, почему ты показалась знакомой. – Барри щелкает пальцами, а потом указывает на нее, будто направляет пистолет. – Дочка моей бывшей. Ты просто вылитая она. Не видел ее лет десять, но клянусь, ты – ее копия.

Он поворачивается к Джорджии и просит еще шампанского, Элоиза бросает на старика безразличный взгляд и направляется обратно к мужу. Она кладет голову Скотту на плечо, а он обнимает ее за талию. Вместе они смотрятся очень мило. Уверена, именно о таких отношениях и мечтала Элоиза.

Полиция взяла Перл и того странного чувака. Все наладилось. Дотрагиваюсь до живота и выравниваю дыхание. Люди вокруг нормально общаются, и мне становится спокойно и комфортно. Ведь все мы стремимся к балансу, адекватности, семейному счастью. Нам не нужны конфликты, драмы и боль. Мы хотим лишь размеренной мирной жизни. Разговоры о погоде, тепло в доме, бокал вина у камина рядом с любимым человеком.

С любимыми людьми. Я смотрю на измученного Эдмунда и улыбаюсь. Потом смотрю на мою красавицу Рози и улыбаюсь еще шире. Они оба со мной.

Год спустя

Пенни

Теперь отпуск получится идеальным. Два пледа для пикника, сапборды, колонка и переносной холодильник с напитками для обеих наших семей.

Если бы нас сняли для рекламы туристического агентства, вы бы точно захотели приехать на остров. Элоиза сидит откинувшись Скотту на грудь, длинные светлые волосы гармонично смотрятся на фоне солнца и песка. Она смеется, глаза блестят от вновь обретенного чувства – так выглядят влюбленные подростки или молодожены в медовый месяц. Скотт целует ее в макушку, и она ложится на спину. Кев передает мне вино. Наконец‑то и я могу позволить себе бокал, не задумываясь о кормлении грудью. Мы оставили малыша Джека в отеле с Джорджией и Уильямом. Позже у нас запланирован ужин с морепродуктами. Там нас ждут прохладное вино, плотные белоснежные салфетки и отблески люстр на загорелой коже. Мы будем наслаждаться обществом друг друга.

Вокруг разложены яркие полосатые полотенца, малыши копаются в песке, пока Рози и Леви катаются на сапбордах, маневрируя между лодками, пришвартованными в бухте.

В этот раз вилла Элоизы и Скотта находится рядом с нашей. Мы здесь на семь ночей, чтобы стереть прошлые обиды, ужиная вместе, катаясь на велосипедах по острову, загорая, занимаясь серфингом у рифа и наслаждаясь массажем в спа отеля. И у нас получается. Прошло три дня, и мы влились в ритм жизни на острове. Он обладает способностью расслаблять мышцы, смягчать кожу, превращать гримасы в улыбки. Жизнь снова прекрасна.

На острове никогда не случается ничего плохого. Но мы слышали жуткую историю о наркомане, который арендовал судно у кого‑то из приятелей Барри. У Диконов? Или у Сэма? Не могу вспомнить фамилию, но они из королей острова, практически его владельцы: у них в собственности паб, рестораны и пляжи. И они одолжили преступнику яхту как раз в то время, когда потерялся Эдмунд. Наркоман умер от передозировки прямо в каюте. Полиция считает, что у семьи есть связи с бандой байкеров. Впрочем, мне все равно, вот только странно: я много лет посещаю этот райский уголок, и подобные ужасы на моей памяти произошли впервые, причем оба практически в одно и то же время.

Я отрезаю кусочек сыра и кладу в рот Кеву, потом передаю Элоизе тарелку с оливками. Она закидывает одну в рот, встает, отряхивает песок с плавок и удаляется под музыку. Скотт наблюдает, как высокая фигура его жены двигается к кромке воды. Улыбаюсь. Я счастлива за них. Счастлива, потому что они счастливы. Элоиза то и дело поднимает Коко на руки и целует пухлые ножки. Девочке уже три, и она милашка.

Моя дочь подплывает на сапборде к Элоизе, едва замечает ее у воды. После того как они вместе нашли Эдмунда, между Рози и Элоизой существует какая‑то незримая связь. Словно тот момент сроднил их. Нет, я не завидую: у нас с дочкой чудесные, близкие и доверительные отношения. Мы вместе ходим по магазинам, устраиваем киновечера, ужинаем в ресторанах. Она помогает мне готовить и следить за домом. Мы выбираем ей университет, посещаем театр. Нет, я не ревную.

Посасываю оливку и, щурясь, наблюдаю, как Элоиза берет весло у Рози и помогает сойти на берег. Оставив сапборд, они садятся у края воды так, чтобы до них докатывались волны. Не знаю, о чем они говорят, поскольку обе сидят к нам спиной. Рози рисует пальцем на песке. Я не ревную. Совсем нет.

Но иногда у меня слегка перехватывает дыхание и сжимается сердце. Когда я вижу их вместе, внутри просыпается старая враждебность, и приходится улыбаться, делая вид, будто я счастлива за них. Неправильно и нечестно с моей стороны. Но я не ревную. Правда.

Это чувство гораздо сильнее и глубже, будто воет тревожная сирена. Я пытаюсь ее отключить, не принимать всерьез, отстраниться. Но она срабатывает снова и снова, и тело напрягается, а дыхание сбивается.

Я не ревную.

Я подозреваю.

Пока мы на острове, Эдмунд порой выдает странные вещи. Вероятно, обрывки воспоминаний. Они стали всплывать, когда он увидел Элоизу и Рози вместе. Возможно, запахи песка, сосен, соленой морской воды помогли подсознанию найти путь к мозгу, и теперь оно восстанавливает образы, делая картину более четкой. Прошлой ночью сын крепко уснул и бормотал во сне. «Меня забрал парень Рози». А утром сказал, что «приплыл с лодки». Что за лодка? О чем вообще речь? Я попыталась расспросить подробнее, и Эдмунд ответил, что там было «страшно и холодно», но потом решил, будто ему приснилось.

Вот почему я не ревную, а подозреваю. Задаю себе вопросы: вдруг это они? Вдруг Рози и Элоиза имеют отношение к исчезновению Эдмунда?

– Мам, посмотри, – сын показывает на замок из песка, и я улыбаюсь, обращая все внимание на него.

– Очень красиво!

После того случая я больше не отмахиваюсь от ребенка. Я всегда рядом.

Горячее солнце обжигает кожу, слепит глаза, и от яркого белого света наворачиваются слезы. Смотрю на Элоизу и Рози, и слезинка стекает по щеке. Это просто вода, чистая, прозрачная, ничего не значащая вода. Просто лодки, пришвартованные носом к северу. Просто голубое полотно неба. Вверху кричит чайка, отстаивая свою территорию, волны бьются о скалы. Идеально. Все идеально. Как и должно быть.

Но меня не отпускает смутное чувство. Я встаю, отряхиваю песок, говорю Эдмунду, что скоро вернусь. Скотт разговаривает с Кевом, а я иду по пляжу к Элоизе и Рози. Песок обжигает ступни. Подхожу ближе, и они меня слышат, потому что я откашливаюсь.

Становлюсь прямо между ними; волна накатывает на берег, охлаждая ноги. Они обе поднимают головы, щурясь от слепящего солнца, и не понимают, зачем я пришла.

Благодарности

Это опять я. Снова писать слова благодарности так же волнительно, как и в первый раз. Для начала хочу сказать спасибо читателям, которые прочли мой роман «Отмель» и настолько увлеклись, что взялись и за «Двойное дно», а также тем, кто не был знаком с моим творчеством, но решил посвятить ему свое время. Для меня действительно важно понимать, что мои книги приносят удовольствие реальным людям. Еще мне очень дорог остров Роттнест (Ваджемуп) близ города Перт в Западной Австралии, и я надеюсь, что вы однажды посетите его белые пляжи.

Недавно мы с моим агентом Джейд Кавана и редактором Викторией Хэслэм встречались в Лондоне и в Харрогите, и это были поистине незабываемые выходные. Мы обедали и разговаривали о книгах, фильмах, о написании текстов и о книжной индустрии. Я чувствовала себя абсолютно счастливой в обществе двух умных и приятных женщин, ощущала связь с ними, потому что им нравились мои идеи и работы, потому что они были готовы меня поддержать. Спасибо вам обеим за то, что верите в меня и в мои книги, за то, что вселяете веру в себя!

Всей остальной команде литературного агентства Дарли Эндерсон, и особенно Камилле Болтон, Джорджии Фуллер, Мэри Дарби и Ребеке Финч: я обожала встречаться с вами в офисе и ужасно благодарна вам за неустанную заботу. А также благодарю невероятно дружелюбную и доброжелательную команду «Амазон паблишинг»: Оуэна Пёрселла, Самию Хеймер, Касима Мохаммеда. Спасибо за вашу постоянную помощь и поддержку.

С тех пор, как была опубликована «Отмель», я встретила множество замечательных авторов, вдохновляющих меня: Джона Маррса, Марка Эдвардса, Лизу Грей, Тину Пейн, Энди Маслена, Сюзи Холлидей, Сару Брэгг, Эмму Стил, Мерседес Мерсье, Эли Лоу, Элли Рейнолдс, Мэттью Спенсера, Джо Ливерс, Кэт Стедман, Барри Диволу, Керри Мейн.

Спасибо также нашему писательскому сообществу, которое помогло выпустить «Отмель»: Джошу Хортинеле, Карине Мэй, Шелли Гарднер, Моник Маллиган, Луизе Аллан, Полли Филлипс. Передаю слова благодарности замечательным членам «Писательского клуба», которые разделяют со мной восторг творчества: Деб, Фионе, Кристи, Кармелине, Скай, Сэм, Кел, Камилле, Саллиэнн, Джорджии, Айк, Айони, Саре и Люси. Всего в нашем клубе сорок человек, кто‑то с нами давно, кто‑то только что присоединился. Ценю вас всех и обожаю наше сообщество!

Еще раз спасибо моей семье за интерес, любовь и поддержку, особенно благодарю Дэррил, которая постоянно читает мои рукописи, а также позволяет мне разглагольствовать и фонтанировать идеями на протяжении всего процесса. Лучшим друзьям спасибо за то, что дают возможность отдохнуть от обсуждения книг и писательства.

Благодарю Тифф, которая поддерживает меня и вдохновляет на продолжение работы. Мне повезло иметь сестру, которая обожает читать триллеры и не скупится на ценные советы (например, отмечает, что моя героиня не может любить текилу).

Безмерная благодарность Курту, который свозил меня в Лондон, чтобы я увидела будущее собственными глазами. Спасибо за твою решительность, за безоговорочную преданность мне и моим мечтам, за то, что всегда ставишь меня на первое место, а также за подсказки по сюжету, за чтение и редактирование. Ты – лучший партнер, о таком можно только мечтать. Спасибо, спасибо, спасибо! Нет предела моей благодарности.

И наконец, самое главное: спасибо ярким, умным, творческим и увлеченным девушкам, моим дочерям Милли и Эмме. Роттнест мне дорог именно благодаря вам. Люблю отдыхать с вами. Люблю, когда мы собираемся дома все вместе. Просто люблю вас.

Об авторе

Холли Крейг живет на Западном побережье Австралии. Детство, проведенное в море и на острове Роттнест, вдохновило писательницу на создание второго романа. Пляж и река заменили ей детскую площадку и стали основным местом действия ее произведений. Холли – преподаватель английского языка. В настоящее время она обучает взрослых писательскому мастерству, готовя их рукописи к публикации, а также пробует себя в качестве соведущей подкаста «Листая страницы», посвященного взлетам и падениям в жизни писателей.

Веб-сайт: hollycraig.com

Примечания

1

Название острова Роттнест на языке аборигенов Австралии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Название одного из племен аборигенов, живущих в районе Перта.

3

Общее название племен юго-западного побережья Австралии.

4

Маленькие закусочные бутерброды с разнообразными добавками.

5

Национальное австралийское блюдо, паста на основе дрожжевого экстракта.

6

Австралийцы часто пользуются таксофонами, которые представляют собой современные аппараты, выполняющие множество функций, в том числе и отправку текстовых сообщений.

7

Доска для буги-серфинга, на которой плавают лежа.

8

Опиоидный анальгетик.

Content

Холли Крейг
Двойное дно

От автора

Пролог. Суббота

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Год спустя

Благодарности

Об авторе

Примечания