Игорь Васильевич Северянин

Слова Солнца

Оформление серии Н. Ярусовой

В оформлении переплета использованы фрагменты работы художника Ивана Билибина

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Я – противник автопредисловий: мое дело – петь, дело критики и публики судить мое пение. Но мне хочется раз навсегда сказать, что я, очень строго по-своему, отношусь к своим стихам и печатаю только те поэзы, которые мною не уничтожены, т. е. жизненны. Работаю над стихом много, руководствуясь только интуицией; исправлять же старые стихи, сообразно с совершенствующимся все время вкусом, нахожу убийственным для них: ясно, в свое время они меня вполне удовлетворяли, если я тогда жe их не сжег. Заменять же какое-либо неудачное, того периода, выражение «изыском сего дня» – неправильно: этим умерщвляется то, сокровенное, в чем зачастую нерв всей поэзы. Мертворожденное сжигается мною, а если живое иногда и не совсем прекрасно, – допускаю, даже уродливо, – я не могу его уничтожить: оно вызвано мною к жизни, оно мне мило, наконец, оно – мое!

Игорь-Северянин

Из книги «Громокипящий кубок»

1913 г.

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь на землю пролила.

Ф. Тютчев

Очам твоей души

Очам твоей души – молитвы и печали.

Моя болезнь, мой страх, плач совести моей,

И все, что здесь в конце, и все, что здесь в начале, –

Очам души твоей…

Очам души твоей – сиренью упоенье

И литургия[1] – гимн жасминовым ночам;

Все-все, что дорого, что будит вдохновенье, –

Души твоей очам!

Твоей души очам – видений страшных клиры…[2]

Казни меня! пытай! замучай! задуши! –

Но ты должна принять!.. И плач, и хохот лиры –

Очам твоей души!..

1909

Ее монолог

Не может быть! вы лжете мне, мечты!

Ты не сумел забыть меня в разлуке…

Я вспомнила, когда в приливе муки,

Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Я знаю, жгут бесценные дары:

Жжет молния надменные вершины,

Поэт – из перлов бурные костры,

И фабрикант – дубравы для машины;

Бесчувственные люди жгут сердца,

Забывшие для них про все на свете;

Разбойник жжет святилище дворца,

Гордящегося пиршеством столетий;

И гении сжигают мощь свою

На алкоголе – символе бессилья…

Но письма сжечь, – где я тебе пою

Свою любовь! Где распускаю крылья!

Их сжечь нельзя – как вечной красоты!

Их сжечь нельзя – как солнечного неба!

В них отзвуки Эдема и Эреба…

Не может быть! Вы лжете мне, мечты!

1909

Весенний день

Дорогому К. М. Фофанову[3]

Весенний день горяч и золот, –

Весь город солнцем ослеплен!

Я снова – я: я снова молод!

Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле,

Я всех чужих зову на «ты»…

Какой простор! какая воля!

Какие песни и цветы!

Скорей бы – в бричке по ухабам!

Скорей бы – в юные луга!

Смотреть в лицо румяным бабам!

Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

1911

В березовом коттэдже

На северной форелевой реке

Живете вы в березовом коттэдже[4].

Как Богомать великого Корреджи[5],

Вы благостны. В сребристом парике

Стряхает пыль с рельефов гобелена

Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,

Со страусовым веером в руке.

Ваш хрупкий сын одиннадцати лет

Пьет молоко на мраморной террасе;

Он в землянике нос себе раскрасил;

Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд

И, с отвращеньем, хмуря чернобровье,

Раздражена, теряя хладнокровье,

Вдруг видите брильянтовый браслет,

Как бракоцепь, повиснувший на кисти

Своей руки: вам скоро… много лет,

Вы замужем, вы мать… Вся радость –

в прошлом,

И будущее кажется вам пошлым…

Чего же ждать? Но морфий –

или выстрел?..

Спасение – в безумьи! Загорись,

Люби меня, дающего былое.

Жена и мать! Коли себя иглою,

Проснись любить! Смелее в свой каприз!

Безгрешен грех – пожатие руки

Тому, кто даст и молодость, и негу…

Мои следы к тебе одной по снегу

На берега форелевой реки!

1911

Это все для ребенка

О, моя дорогая! ведь теперь еще осень,

ведь теперь еще осень…

А увидеться с вами я мечтаю весною,

бирюзовой весною…Что ответить мне сердцу, безутешному сердцу, если сердце вдруг спросит,

Если сердце простонет: «Грезишь мраком

зеленым?

грезишь глушью лесною?»

До весны мы в разлуке. Повидаться не можем.

Повидаться нельзя нам.

Разве только случайно. Разве только в театре.

Разве только в концерте.

Да и то бессловесно. Да и то беспоклонно.

Но зато – осиянным

И брильянтовым взором обменяться

успеем… –

как и словом в конверте…

Вы всегда под охраной. Вы всегда под

надзором.

Вы всегда под опекой.

Это все для ребенка… Это все для ребенка…

Это все для ребенка…

Я в вас вижу подругу. Я в вас женщину вижу.

Вижу в вас человека.

И мне дорог ваш крестик, как и ваша

слезинка,

как и ваша гребенка…

1911

Янтарная элегия

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

А. Пушкин

Вы помните прелестный уголок –

Осенний парк в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло

Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные опенки

Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ[6],

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья и заплачу

Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните… О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить…

Мне хочется Вас грезами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья…

1911

Стансы

Простишь ли ты мои упреки,

Мои обидные слова?

Любовью дышат эти строки,

И снова ты во всем права!

Мой лучший друг, моя святая!

Не осуждай больных затей;

Ведь я рыдаю, не рыдая.

Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы

Моя любовь полна огня:

Ты для меня дороже славы!

Ты – все на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня! – я жалок

В своем величии больном…

1911

Лесофея

Она читает зимой Евангелье,

Она мечтает о вешнем ангеле.

Душой поэта и аполлонца

Все ожидает литавров солнца!

Умом ребенок, душою женщина,

Всегда капризна, всегда изменчива,

Она тоскует о предвесеньи,

О незабудках, о росной сени…

И часто в ложе, на пестрой опере,

Когда ей сердце мечты отропили,

Она кусает платок, бледнея, –

Дэмимонденка[7] и лесофея!..

1912

Рондели[8]

Нарцисс Сарона[9] – Соломон –

Любил Балькис[10], царицу Юга.

Она была его супруга.

Был царь, как раб, в нее влюблен.

В краю, где пальмы и лимон,

Где грудь цветущая упруга.

Нарцисс Сарона, Соломон,

Любил Балькис, царицу Юга.

Она цвела, как анемон,

Под лаской царственного друга.

Но часто плакал от испуга,

Умом царицы ослеплен,

Великолепный Соломон…

1911

В очарованьи

Быть может оттого, что ты не молода,

Но как-то трогательно-больно моложава,

Быть может оттого я так хочу всегда

С тобою вместе быть; когда смеясь лукаво,

Раскроешь широко влекущие глаза

И бледное лицо подставишь под лобзанья,

Я чувствую, что ты – вся нега, вся гроза,

Вся – молодость, вся – страсть; и чувства

без названья

Сжимают сердце мне пленительной тоской,

И потерять тебя – боязнь моя безмерна…

И ты, меня поняв, в тревоге, головой

Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно, –

И вот другая ты: вся – осень, вся покой…

1912

Весенняя яблоня

Акварель

Перу И. И. Ясинского[11] посвящаю

Весенней яблони в нетающем снегу

Без содрогания я видеть не могу:

Горбатой девушкой – прекрасной,

но немой –

Трепещет дерево, туманя гений мой…

Как будто в зеркало – смотрясь в широкий

плес,

Она старается смахнуть росинки слез,

И ужасается, и стонет, как арба,

Вняв отражению зловещего горба.

Когда на озеро слетает сон стальной,

Бываю с яблоней, как с девушкой больной,

И, полный нежности и ласковой тоски,

Благоуханные целую лепестки.

Тогда доверчиво, не сдерживая слез,

Она касается слегка моих волос,

Потом берет меня в ветвистое кольцо, –

И я целую ей цветущее лицо…

1910

На реке форелевой

На реке форелевой, в северной губернии, В лодке, сизым вечером, уток не расстреливай. Благостны осенние отблески вечерние

В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке

Хорошо мечтается над крутыми веслами.

Вечереет холодно. Зябко спят малиновки.

Скачет лодка скользкая камышами рослыми.

На отложье берега лен расцвел мимозами,

А форели шустрятся в речке грациозами.

1911

Январь

Январь, старик в державном сане,

Садится в ветровые сани, –

И устремляется олень,

Воздушней вальсовых касаний

И упоительней, чем лень.

Его разбег направлен к дебрям,

Где режет он дорогу вепрям[12],

Где глухо бродит пегий лось,

Где быть поэту довелось…

Чем выше кнут, – тем бег проворней,

Тем бег резвее; все узорней

Пушистых кружев серебро.

А сколько визга, сколько скрипа!

То дуб повалится, то липа –

Как обнаженное ребро.

Он любит, этот царь-гуляка,

С душой надменного поляка,

Разгульно-дикую езду…

Пусть душу грех влечет к продаже:

Всех разжигает старец, – даже

Небес полярную звезду!

1910

Пляска мая

В могиле мрак, в объятьях рай,

Любовь – земли услада!..

Ал. Будищев[13]

Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,

Не в лесу дремучем, но и не в селе –

Старая плотина, на плотине танцы,

В танцах поселяне, все навеселе.

Покупают парни у торговки дули[14],

Тыквенное семя, карие рожки.

Тут беспопья свадьба, там кого-то вздули.

Шепоты да взвизги, песни да смешки.

Точно гуд пчелиный – гутор[15] на полянке:

«Любишь ли, Акуля?» – «Дьявол, не замай!..»

И под звуки шустрой, удалой тальянки[16]

Пляшет на плотине сам царевич Май.

Разошелся браво пламенный красавец,

Зашумели липы, зацвела сирень!

Ветерок целует в губы всех красавиц,

Май пошел вприсядку в шапке набекрень.

Но не видят люди молодого Мая,

Чувствуя душою близость удальца,

Весела деревня, смутно понимая,

Что царевич бросит в пляске два кольца.

Кто поднимет кольца – жизнь тому забава!

Упоенье жизнью не для медных лбов!

Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!

Да царят над миром Солнце и Любовь!

1910

В парке плакала девочка

Всеволоду Светланову

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,

У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, –

Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю…»

И отец призадумался, потрясенный минутою,

И простил все грядущие и капризы, и шалости

Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

1910

Ты ко мне не вернешься…

Злате[17]

Ты ко мне не вернешься даже ради Тамары,

Ради нашей дочурки, крошки вроде крола:

У тебя теперь дачи, за обедом – омары,

Ты теперь под защитой вороного крыла…

Ты ко мне не вернешься: на тебе теперь бархат;

Он скрывает бескрылье утомленных плечей…

Ты ко мне не вернешься: предсказатель

на картахПогасил за целковый вспышки поздних лучей!..

Ты ко мне не вернешься, даже… даже проститься,

Но над гробом обидно ты намочишь платок…

Ты ко мне не вернешься в тихом платье из ситца,

В платье радостно-жалком, как грошовый цветок.

Как цветок… Помнишь розы из кисейной бумаги?

О живых ни полслова у могильной плиты!

Ты ко мне не вернешься: грезы больше не маги, –

Я умру одиноким, понимаешь ли ты?!

1910

Мороженое из сирени

– Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!

Полпорции десять копеек, четыре копейки буше[18].

Сударыни, судари, надо ль? – не дорого – можно без прений…

Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…

Ах, граждане, да неужели вы требуете крэм-брюле?

Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,

На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в верилэ![19]

Сирень – сладострастья эмблема.

В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…

Мороженое из сирени, мороженое из сирени!

Эй, мальчик со сбитнем[20], попробуй!

Ей-Богу, похвалишь, дружок!

1912

Фиолетовый транс

О, Лилия ликеров, – о, Crème de Violette![21]

Я выпил грез фиалок фиалковый фиал…

Я приказал немедля подать кабриолет[22]

И сел на сером клене в атласный интервал.

Затянут в черный бархат, шоффэр – и мой

клеврет[23] –

Коснулся рукоятки, и вздрогнувший мотор,

Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,

А ветер восхищенный сорвал с меня берэт.

Я приказал дать «полный». Я нагло приказал

Околдовать природу и перепутать путь!

Я выбросил шоффэра, когда он отказал, –

Взревел! и сквозь природу – вовсю

и как-нибудь!

Встречалась ли деревня, – ни голосов, ни изб!

Врезался в чернолесье, – ни дерева, ни пня!

Когда б мотор взорвался, я руки перегрыз б!..

Я опьянел грозово, все на пути пьяня!..

И вдруг – безумным жестом остолблен

кленоход:

Я лилию заметил у ската в водопад.

Я перед ней склонился, от радости горбат,

Благодаря за встречу, за благостный исход…

Я упоен. Я вещий. Я тихий. Я грезэр.

И разве виноват я, что лилии колет[24]

Так редко можно встретить, что путь без лилий сер?

О, яд мечты фиалок, – о, Crème de Violette…

1911

Это было у моря

Поэма-миньонет[25]

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:

Королева просила перерезать гранат;

И дала половину, и пажа истомила,

И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозо́во,

До восхода рабыней проспала госпожа…

Это было у моря, где волна бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа.

1910

Клуб дам

Я в комфортабельной карете, на эллипсических рессорах,

Люблю заехать в златополдень на чашку чая в жено-клуб,

Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах и о ссорах,

Где глупый вправе слыть не глупым, но умный непременно глуп…

О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется!

Трепещут губы иронично, как земляничное

желе… – Индейцы – точно ананасы, и ананасы – как индейцы…

Острит креолка, вспоминая об экзотической земле.

Градоначальница зевает, облокотясь на пианино,

И смотрит в окна, где истомно бредет хмелеющий Июль.

Вкруг золотеет паутина, как символ ленных пленов сплина[26],

И я, сравнив себя со всеми, люблю клуб дам не потому ль?..

1912

Когда придет корабль

Вы оделись вечером кисейно

И в саду стоите у бассейна,

Наблюдая, как лунеет мрамор

И проток дрожит на нем муаром.

Корабли оякорили бухты:

Привезли тропические фрукты,

Привезли узорчатые ткани,

Привезли мечты об океане.

А когда придет бразильский крейсер,

Лейтенант расскажет Вам про гейзер,

И сравнит… но это так интимно!..

Напевая нечто вроде гимна.

Он расскажет о лазори Ганга,

О проказах злых орангутанга,

О циничном африканском танце

И о вечном летуне – «Голландце».

Он покажет Вам альбом Камчатки,

Где еще культура не в зачатке,

Намекнет о нежной дружбе с гейшей,

Умолчав о близости дальнейшей…

За моря мечтой своей зареяв,

Распустив павлиньево свой веер,

Вы к нему прижметесь в теплой

дрожи,

Полюбив его еще дороже…

1911

Nocturno[27]

Навевали смуть былого окарины[28]

Где-то в тихо вечеревшем далеке, –

И сирены, водяные балерины,

Заводили хороводы на реке.

Пропитались все растенья соловьями

И гудели, замирая, как струна.

А в воде – в реке, в пруде, в озерах, в яме –

Фонарями разбросалася луна.

Засветились на танцующей сирене

Водоросли под луной, как светляки.

Захотелось белых лилий и сирени, –

Но они друг другу странно далеки…

1909

Квадрат квадратов[29]

Никогда ни о чем не хочу говорить…

О поверь! – я устал, я совсем изнемог…

Был года палачом, – палачу не парить…

Точно зверь, заплутал меж поэм и тревог…

Ни о чем никогда говорить не хочу…

Я устал… О, поверь! изнемог я совсем…

Палачом был года – не парить палачу…

Заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм.

Не хочу говорить никогда ни о чем…

Я совсем изнемог… О, поверь! я устал…

Палачу не парить!.. был года палачом…

Меж поэм и тревог, точно зверь, заплутал.

Говорить не хочу ни о чем никогда!..

Изнемог я совсем, я устал, о поверь!

Не парить палачу! палачом был года!..

Меж тревог и поэм заплутал, точно зверь!..

1910

Соната в шторм

На Ваших эффектных нервах звучали

всю ночь сонаты,

А Вы возлежали на башне на ландышевом

ковре…

Трещала, палила буря, и якорные канаты,

Как будто титаны-струны, озвучивали

весь корвет.

Но разве Вам было дело, что где-то рыдают

и стонут,

Что бешеный шторм грохочет, бросая

на скалы фрегат.

Вы пили вино мятежно, Вы брали

монбланную ноту!

Сверкали агаты брошек, но ярче был

взоров агат!

Трещала, палила буря. Стонала дворцовая

пристань.

Кричали и гибли люди. Корабль набегал

на корабль.

А Вы, семеня гранаты, смеясь, целовали

артиста…

Он сел за рояль, как гений, – окончил игру,

как раб…

1911

Врубелю

Так тихо-долго шла жизнь на убыль

В душе, исканьем обворованной…

Так страстно-тихо растаял Врубель,

Так безнадежно очарованный…

Ему фиалки струили дымки

Лица трагически-безликого…

Душа впитала все невидимки,

Дрожа в преддверии великого…

Но дерзновенье слепило кисти,

А кисть дразнила дерзновенное…

Он тихо таял, – он золотистей

Пылал душою вдохновенною…

Цветов побольше на крышку гроба:

В гробу – венчанье!.. Отныне оба –

Мечта и кисть – в немой гармонии,

Как лейтмотив больной симфонии.

1910

Над гробом Фофанова

Интуитта

Милый Вы мой и добрый! Ведь Вы так измучились

От вечного одиночества, от одиночного холода…

По своей принцессе лазоревой – по Мечте своей соскучились:

Сердце-то было весело! сердце-то было молодо!

Застенчивый всегда и ласковый, вечно Вы тревожились,

Пели почти безразумно, – до самозабвения…

С каждою новою песнею Ваши страданья множились,

И Вы – о, я понимаю Вас! – страдали от вдохновения…

Вижу Вашу улыбку, сквозь гроб меня озаряющую,

Слышу, как Божьи ангелы говорят Вам: «Добро пожаловать!»

Господи! прими его душу, так невыносимо страдающую!

Царство Тебе Небесное, дорогой Константин Михайлович!

1911

Мои похороны

Меня положат в гроб фарфоровый

На ткань снежинок яблоно́вых,

И похоронят (…как Суворова…)

Меня, новейшего из новых.

Не повезут поэта лошади, –

Век даст мотор для катафалка.

На гроб букеты вы положите:

Мимоза, лилия, фиалка.

Под искры музыки оркестровой,

Под вздох изнеженной малины – Она, кого я так приветствовал,

Протрелит полонез Филины[30].

Всем будет весело и солнечно,

Осветит лица милосердье…

И светозарно-ореолочно

Согреет всех мое бессмертье!

1910

Эпилог

I

Я, гений Игорь-Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

От Баязета[31] к Порт-Артуру

Черту упорную провел.

Я покорил Литературу!

Взорлил, гремящий, на престол!

Я, – год назад, – сказал: «Я буду!»

Год отсверкал, и вот – я есть!

Среди друзей я зрил Иуду,

Но не его отверг, а – месть.

– Я одинок в своей задаче! –

Прозренно я провозгласил.

Они пришли ко мне, кто зрячи,

И дав восторг, не дали сил.

Нас стало четверо[32], но сила

Моя, единая, росла.

Она поддержки не просила

И не мужала от числа.

Она росла в своем единстве

Самодержавна и горда, –

И, в чаровом самоубийстве,

Шатнулась в мой шатер орда…

От снегоскального гипноза

Бежали двое[33] в тлень болот;

У каждого в плече заноза, –

Зане[34] болезнен беглых взлет.

Я их приветил: я умею

Приветить все, – божи, Привет!

Лети, голубка, смело к змею!

Змея! обвей орла в ответ!

II

Я выполнил свою задачу,

Литературу покорив.

Бросаю сильным на удачу

Завоевателя порыв.

Но даровав толпе холопов

Значенье собственного «я»,

От пыли отряхаю обувь,

И вновь в простор – стезя моя.

Схожу насмешливо с престола

И ныне, светлый пилигрим[35],

Иду в застенчивые долы.

Презрев ошеломленный Рим.

Я изнемог от льстивой свиты,

И по природе я взалкал.

Мечты с цветами перевиты,

Росой накаплен мой бокал.

Мой мозг прояснили дурманы,

Душа влечется в Примитив.

Я вижу росные туманы!

Я слышу липовый мотив!

Не ученик и не учитель,

Великих друг, ничтожных брат,

Иду туда, где вдохновитель

Моих исканий – говор хат.

До долгой встречи! В беззаконце

Веротерпимость хороша. В ненастный день взойдет, как солнце, Моя вселенская душа!

1912

Из книги «Златолира»

1914 г.

Эгополонез

Живи, Живое! Под солнца бубны

Смелее, люди, в свой полонез!

Как плодоносны, как златотрубны

Снопы ржаные моих поэз!

В них водопадят Любовь и Нега,

И Наслажденье, и Красота!

Все жертвы мира во имя Эго![36]

Живи, Живое! – поют уста.

Во всей вселенной нас только двое,

И эти двое – всегда одно:

Я и Желанье! Живи, Живое!

Тебе бессмертье предрешено!

1912

Эхо

Ради шутки, ради смеха

Я хотел бы жить всегда!

Но ответило мне эхо:

«Да!»

Повтори… еще… сначала…

Кто бессмертен, как мечты?

Снова эхо отвечало:

«Ты!»

1909

Песенка-весенка

Итак вы снова в Дылицы?

Ну, что же, в добрый час.

Счастливица! счастливица!

Я радуюсь за Вас!

Запасшись всякой всячиной,

Садитесь вы в купэ,

Забыв уже за Гатчиной

О шуме и толпе.

И сердце вновь олетено,

Кипит, как Редерер…

И вот – Елизаветино![37]

И вот – дебаркадер![38]

Вдали столичной пошлости

Сияя так светло,

На рослой серой лошади

Вы едете в село.

Уже кивает мельница

Вам ласковый привет,

Вы снова – карусельница,

Ребенок и поэт.

У дачи бродит курочка

И рядом с ней петух…

Ликует шумно Шурочка

Среди веселых рюх…

Поймать стараясь зяблика,

Шалун бежит к лесам.

Я узнаю в нем Дьяблика,

Который – зяблик сам…

Вам сердце окудесила

Проказница-Весна.

Бежите в поле весело –

Одна! одна! одна!

Впивая радость рьяную,

Бросаетесь в траву,

Снегурочкой-Тианою

Мечтая наяву.

Как сладко этой девочке

Шепнуть: «Тоске капут», –

А в парке пляшут белочки,

И ландыши цветут.

Пускай же сердце выльется

В бокал любви полней!

О Дылица! О Дылица! –

Страна Мечты моей.

1912

Поэза без названия

Князь взял тебя из дворницкой. В шелка

Одел дитя, удобное для «жмурок»…

Он для тебя не вышел из полка,

А поиграл и бросил, как окурок.

Он роскошью тебя очаровал

И одурманил слабый ум ликером.

И возвратилась ты в родной подвал,

Не осудив любовника укором.

Пришел поэт. Он стал тебе внимать

И взял к себе в убогую мансарду,

Но у него была старуха-мать,

Язвившая за прежнюю кокарду.

И ты ушла вторично в свой вертеп,

А нищий скальд[39] «сошел с тоски в могилу».

Ты не могла трудом добыть свой хлеб,

Но жить в подвале стало не под силу.

И ты пошла на улицу, склонясь

Пред «роком злым», с раскрытым

прейскурантом.

И у тебя в мечте остался – князь

С душой того, кто грел тебя талантом.

1911

С крестом сирени

Цветы лилово-голубые,

Всего в четыре лепестка,

В чьих крестиках мои былые

Любовь, отвага и тоска!

Ах, так же вы благоухали

Тогда, давно, в далеком, там,

Зовя в непознанные дали

По опадающим цветам!

И, слушая благоуханья,

Вдыхая цветовую речь,

Я шел на брань завоеванья

С сиренью, заменившей меч…

А вы цвели и увядали…

По опадающим по вам

Я шел в лазоревые дали –

В цветы, в цветах и по цветам!

Со мною были молодые

Мечты и смелая тоска,

И вы, лилово-голубые

Кресты в четыре лепестка!

1913

Акварель

Бежит, дрожит на жгучем побережье

Волна, полна пленительных былин.

Везде песок, на нем следы медвежьи.

Центральный месяц – снова властелин.

И ни души. Весь мир – от солнца! – вымер. Но все поет – и море, и песок.

Оно печет, небесный князь Владимир[40],

И облако седи́т его висок.

С зайчатами зажмурилась зайчиха,

И к чайке чиж спешит песочком вскачь.

В душе трезвон. На побережье тихо.

И слабый бодр, и истомлен силач.

1909

Народная

Солнце Землю целовало –

Сладко жмурилась Земля.

Солнце Землю баловало,

Сыпля злато на поля.

Солнце ласково играло

В простодушной похвальбе.

И Земля его избрала

В полюбовники себе.

И доколе будет длиться

Их немудрая любовь,

Будет мир в цветы рядиться,

В зелень вешнюю лугов!

1911

Спустя пять лет

Тебе, Евгения[41], мне счастье давшая,

Несу горячее свое раскаянье…

Прими, любившая, прими, страдавшая,

Пойми тоску мою, пойми отчаянье.

Вся жизнь изломана, вся жизнь истерзана.

В ошибке юности – проклятье вечное…

Мечта иссушена, крыло подрезано,

Я не сберег тебя, – и жизнь – увечная…

Прости скорбящего, прости зовущего,

Быть может – слабого, быть может – гения…

Не надо прошлого: в нем нет грядущего, –

В грядущем – прошлое… Прости, Евгения!

1910

Из книги

«Ананасы в шампанском»

1915 г.

Увертюра

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! и берусь за перо!

Стрекот аэропланов! беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! крылолёт буэров!

Кто-то здесь зацелован! там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки! из Нью-Йорка – на Марс!

1915

На островах

На ландо моторном[42], в ландо шикарном

Я проезжаю по Островам[43],

Пьянея встречным лицом вульгарным

Среди дам просто и «этих» дам.

Ах, в каждой «фее» искал я фею

Когда-то раньше. Теперь не то.

Но отчего же я огневею.

Когда мелькает вблизи манто?

Как безответно! как безвопросно!

Как гривуазно![44] но всюду – боль!

В аллеях сорно, в куртинах[45] росно,

И в каждом франте жив Рокамболь[46].

И что тут прелесть? и что тут мерзость?

Бесстыж и скорбен ночной пуант.

Кому бы бросить наглее дерзость?

Кому бы нежно поправить бант?

1911

Валентина

Валентина, сколько счастья! Валентина,

сколько жути!

Сколько чары! Валентина, отчего же ты

грустишь?

Это было на концерте в медицинском

институте,

Ты сидела в вестибюле за продажею афиш.

Выскочив из ландолета, девушками

окруженный,

Я стремился на эстраду, но, меня остановив,

Предложила мне программу, и, тобой

завороженный,

На мгновенье задержался, созерцая твой

извив.

Ты зашла ко мне в антракте (не зови его

пробелом)

С тайной розой, с красной грезой,

с бирюзовою грозой

Глаз восторженных и наглых. Ты была

в простом и белом,

Говорила очень быстро и казалась стрекозой.

Этот день!.. С него – начало. Телефоны

и открытки. К начинаньям поэтессы я был очень милосерд, И когда уже ты стала кандидаткой

в фаворитки,

Ты меня сопровождала ежедневно на концерт.

А потом… Купэ. Деревня. Много снега, леса. Святки.

Замороженные ночи и крещенская луна.

Домик. Нежно и уютно. Упоенье без оглядки.

Валентина безрассудна! Валентина влюблена!

Все прошло, как все проходит. И простились мы неловко:

Я «обманщик», ты сердита, т. е. просто

трафарет.

Валентина, плутоглазка! остроумная

чертовка!

Ты чаруйную поэму превратила в жалкий

бред!

1914

Поэза спичечного коробка

Что это? – спичек коробок? –

Лучинок из берез?

И ты их не заметить мог? –

Ведь это ж грандиоз!

Бери же, чиркай и грози,

Восторжен, нагл и яр!

Ползет огонь на все стези:

В твоей руке – пожар!

Огонь! огонь, природоцап,

Высовывай язык!

Ликуй, холоп! Оцарься, раб!

Ничтожный, ты велик!

1914

В гостинице

В большом и неуютном номере провинциальной гостиницы Я лежу в бессоннице холодноватыми вечерами. Жутко мне, жутко, что сердце скорбью навеки вынется Из своего гнездышка – …разбитое стекло в раме…

Из ресторана доносится то тихая, то грустная

музыка –

Какая-нибудь затасканная лунная соната, То такая помпезная, – правда, часто кургузая, – …Лилию оскорбляющее полнокровье

граната…

И слышится в этой музыке души всех женщин и девушек, Когда-либо в жизни встретившихся и возможных еще в пути. И плачется, бесслезно плачется в номерной тиши кромешной О музыке, о девушках, обо всем, что способно цвести…

1914

Никчемная

Ты меня совсем измучила, может быть,

сама не ведая;

Может быть, вполне сознательно; может быть,

перестрадав;

Вижусь я с тобой урывками: разве вместе

пообедаю

На глазах у всех и каждого, – и опять

тоска-удав.

О, безжалостница добрая! ты, штрихующая профили

Мне чужие, но знакомые, с носом мертвенно-прямым!

Целомудренную чувственность мы зломозгло объутопили

Чем-то вечно ожидаемым и литаврово-немым…

Слушай, чуждая мне ближница! обреченная далёчница!

Оскорбить меня хотящая для немыслимых услад!

Подавив негодование, мне в тебя так просто хочется,

Как орлу – в лазорь сияльную, как теченью – в водопад!

1914

Тиана

Тиана, как странно! как странно, Тиана!

Былое уплыло, былое ушло…

Я плавал морями, садился в седло,

Бродил пилигримом в опалах тумана…

Тиана, как скучно! как скучно, Тиана!

Мадлэна – как эхо… Мадлэна – как сон…

Я больше уже ни в кого не влюблен:

Влюбляются сердцем, но – как, если – рана?..

Тиана, как жутко! как жутко, Тиана!

Я пил и выплескивал тысячи душ

И девьих, и женских, – все то же; к тому ж

Кудесней всех женщин – ликер из банана!

Тиана, как дико! мне дико, Тиана,

Вложить вам билеты в лиловый конверт

И ждать на помпезный поэзоконцерт:

Ведь прежде так просто – луна и поляна.

И вдруг – вы, снегурка, нимфея, лиана,

Вернули мне снова все миги тех лет,

Когда я был робкий, безвестный поэт,

О славе мечтавший, – без славы дурмана…

Тиана, как больно! мне больно, Тиана!

1913

Эстляндская поэза

Андрею Виноградову[47]

Распахните все рамы у меня на террасе,

распахните все рамы –

Истомило предгрозье. Я совсем задыхаюсь.

Я совсем изнемог.

Надоели мне лица. Надоели мне фразы.

Надоели мне «драмы».

Уходите подальше, не тревожьте. Все двери

я запру на замок.

Я весь день и весь вечер просижу на террасе,

созерцая то море,

То особое море, нет которому равных

во Вселенной нигде.

Помню Ялту и Дальний[48], и Баку с Таганрогом.

На морях – я не спорю,

Но Балтийское море разве с теми сравнится

при Полярной звезде?..

Это море – снегурка. Это море – трилистник.

Это – вишень цветенье.

Это – призрак бесчертный. Эрик, принц светлоокий.

Это море – Лилит[49].

Ежецветно. Капризно. Несказанно-больное.

Все – порыв,

Все – мгновенье.

Все влеченье и зовы. Венценосная Сканда.

Умоляя – велит.

Оттого-то и дом мой – над отвесным обрывом

у любимого моря.

Миновало предгрозье. Я дышу полной грудью.

Отдыхаю. Живу.

О, сказанья про Ингрид! О, Норвегии берег!

О, Эстляндские зори!

Лишь в Эстляндии светлой мне дано вас

увидеть

наяву! наяву!

1914

Осени предчувствие

Заалеют клены и залимонеют, будут ало-желты.

Побуреет в бурях море голубое, голубое небо,

Будет в зорях холод, в вечерах – угрозье, в полднях – хлаже золото.

Хочешь иль не хочешь – сердцем затоскуешь от немого гнева.

Ах, земле сочувствуй, – осудить опасно: после жатвы тяжко.

Надо же на отдых: хлеб свой оправдала труженица-матка,

Всех она кормила: и крестьян, и птичек, травку и барашка.

Смертно вы устали: ты, земля, и лошадь, рыжая лохматка.

Отдохните осень, отдохните зиму. Пробудитесь к марту.

С помощью Господней, помощью надежной, снова за работу.

Приходи, старуха в старой желтой кофте! вымечи-ка карту

На свою погибель, предсказавши солнцу к маю позолоту.

1914

Письмо на юг

Наш почтальон, как друг прилежный,

Которому чего-то жаль,

Принес мне вашу carte postale

В лиловый влажный безмятежный

Июньский вечер. Друг мой нежный,

Он отемнил мою печаль –

Открытки вашей тон элежный.

Мы с вами оба у морей,

У парусов, у рыб, у гребли.

Вы в осонетенном Коктэбле,

А я у ревельских[50] камней,

Где, несмотря на знои дней,

Поля вполную не нахлебли,

Но с каждым днем поля сильней.

…Скажи, простятся ль нам измены

Селу любезному? зачем

Я здесь вот, например? и с кем

Ты там, на юге? Что нам пены,

В конце концов?! что нам сирены?!

Я к нам хочу! и вот – я нем

У моря с запахом вервэны…[51]

1914

Вервэна

Как пахнет морем от вервэны

И устрицами, и луной!

Все клеточки твои, все вены

Кипят вервэновой волной.

Целую ли твои я веки,

Смотрюсь ли в зеркала очей,

Я вижу сон чаруйный некий,

В котором море все свежей.

Неистолимою прохладой

Туда, где крапчатый лосось,

Где чайка взреяла Элладой,

Влекусь я в моревую сквозь.

Но только подойду я к морю,

Чтоб тронуть шлюпки бичеву,

Со сном чаруйным впламь заспорю,

К тебе у моря воззову!

Повеет от волны вервэной,

Твоею блузкой и косой.

И, смутным зовам неизменный,

Я возвращусь к тебе с тоской.

1914

Сердцу девьему

Сонке[52]

Она мне принесла гвоздику,

Застенчива и молода.

Люблю лесную землянику

В брильянтовые холода!

Рассказывала о концерте

И о столичном том и сём;

Но видел поле в девьем сердце,

Ручьи меж лилий и овсом…

Я знаю: вечером, за книгой,

Она так ласково взгрустнет,

Как векше[53], сердцу скажет:

«Прыгай!» И будет боль, и будет гнет…

С улыбкою, сомкнув ресницы,

Припомнит ольхи и родник,

И впишет четкие страницы

В благоуханный свой дневник.

1913

Они сражаются в полях…

Они сражаются в полях,

Всё позабывшие в боях,

Не забывая лишь о том,

Что где-то есть родимый дом.

Что дома ждет тоскуя мать

И не устанет вечно ждать,

Что плачет милая жена,

В такие дни всегда верна,

И дети резвою гурьбой

Играют беззаботно «в бой»…

Они сражаются в полях,

Сегодня – люди, завтра – прах,

Они отстаивают нас.

Но кто из них свой знает час?

А если б знать!.. А если б знать,

Тогда нельзя душой пылать:

Ужасно заряжать ружье,

Провидя близкое свое…

Неумертвимые в мечтах,

Они сражаются в полях!

1914

Еще не значит…

Еще не значит быть изменником –

Быть радостным и молодым,

Не причиняя боли пленникам

И не спеша в шрапнельный дым…

Ходить в театр, в кинематографы,

Писать стихи, купить трюмо,

И много нежного и доброго

Вложить любимому в письмо…

Пройтиться по Морской с шатенками,

Свивать венки из кризантем,

По-прежнему пить сливки с пенками

И кушать за десертом крэм –

Еще не значит… Прочь уныние

И ядовитая хандра!

Война – войной. Но очи синие,

Синейте завтра, как вчера!

Война – войной. А розы – розами.

Стихи – стихами. Снами – сны.

Мы живы смехом! живы грезами!

А если живы – мы сильны!

В желаньи жить – сердца упрочены…

Живи, надейся и молчи…

Когда ж настанет наша очередь,

Цветы мы сменим на мечи!

1914

Белая фея

По слезным лестницам, как белка, прыгая,

Крепясь при публике, во сне рыдая,

Мелькает белая, святая, тихая,

Такая скромная и молодая.

И в годы – сумерки, и в зори вешние,

И жизни вечером – одна и та же:

Всегда безвестная, всегда нездешняя,

Покоя раненых она на страже.

В палатах буднично – и удивительно ль,

Что фея белая больным желанна?

Кто поднимается, кто руку вытянул,

Смеются ласково и осиянно.

Полетом голубя бинты покажутся,

Шампанским вспенится лекарство в склянке,

И что-то доброе такое скажется,

Непроизвольное, сестре-смуглянке…

Негулким отзвуком, неясным отблеском

Сестры и матери, жены, невесты

Провеет строгая героям-доблестным,

А где расплачется – то свято место!

1914

Поэза о Фофанове[54]

Возьмите «Фофанова» в руки

И с ним идите в вешний сад.

Томленье ваше, скуку, муки

Его напевы исцелят.

Себя самих не понимая,

Вы вдруг заискритесь, как Мумм[55].

Под «Майский шум»[56] поэта мая

И под зеленый майский шум,

Пропев неряшливые строки,

Где упоителен шаблон,

Поймете сумерек намеки

И все, чем так чарует он.

Не будьте ж к мигу близоруки, –

Весна и солнце отблестят!

Берите «Фофанова» в руки

И с ним бегите в вешний сад!

1913

Поэза раскрытых глаз

Арфеет ветер, далеет Нарва,

Синеет море, златеет тишь.

Душа – как парус, душа – как арфа.

О чем бряцаешь? куда летишь?

Свежо и знойно. Свежо и смело.

Чего-то надо. Чего-то ждешь.

Душа жестокость свершить посмела!

Душа посмела отвергнуть ложь!

В былом ошибка. В былом – ненужность.

В былом – уродство. Позор в былом.

В грядущем – чувства ее жемчужность,

А в настоящем – лишь перелом.

Ах, оттого-то арфеет ветер,

Далеет берег, поет залив!..

Ах, оттого-то и жить на свете

Я страстно жажду, глаза раскрыв!..

1915

Миньонет[57]

Уважать – это вовсе не значит любить,

А любя, уважаешь невольно!

Если чувства захочешь в слова воплотить –

Воплощать никогда не довольно!

Загляни ж мне в глаза, чтоб любовь углубить,

Загляни бархатисто-фиольно…

Говорить, это вовсе не значит – любить,

А по взгляду узнаешь невольно!..

1912

Начальники и рядовые

Начальники и рядовые,

Вы, проливающие кровь,

Да потревожат вас впервые

Всеоправданье и любовь!

О, если бы в душе солдата, –

Но каждого, но навсегда, –

Сияла благостно и свято

Всечеловечности звезда!

О, если б жизнь, живи, не мешкай! –

Как неотъемлемо – твое,

Любил ты истинно, с усмешкой

Ты только гладил бы ружье!..

И если б ты, раб оробелый, –

Но человек! но царь! но Бог! –

Души своей, как солнце, белой

Познать всю непобедность мог.

Тогда сказали бы все дружно:

Я не хочу, – мы не хотим!

И рассмеялись бы жемчужно

Над повелителем своим…

Кого б тогда он вел к расстрелу,

Ужели всех? ужели ж всех?..

Вот солнце вышло и запело!

И всюду звон, и всюду смех!

О, споры! вы, что неизбежны,

Как хлеб, мы нужно вас жуем.

Солдаты! люди! будьте нежны

С незлобивым своим ружьем.

Не разрешайте спора кровью, –

Ведь спор ничем не разрешим.

Всеоправданьем, вселюбовью

Мы никогда не согрешим!

Сверкайте, сабли! Стройтесь, ружья!

Игрушки удалой весны

И лирового златодружья

Легко-бряцающие сны!

Сверкайте, оголяйтесь, сабли,

Переливайтесь, как ручей!

Но чтобы души не ослабли,

Ни капли крови и ничьей!

А если молодо безумно

И если пир, и если май,

Чтоб было весело и шумно

Бесцельно в небеса стреляй!

1914

И это – явь?

И это – явь? не сновиденье?

Не обольстительный обман?

Какое в жизни возрожденье!

Я плачу! я свободой пьян!

Как? неужели? все, что в мыслях –

Отныне и на языке?

Никто в Сибирь не смеет выслать?

Не смеет утопить в реке?

Поверить трудно: вдруг – все ложно?!

Трепещет страстной мукой стих…

Но невозможное – возможно

В стране возможностей больших!

1917

Из книги «Pühajogi»[58]

1919 г.

Поэза счастья

Я не могу не радоваться маю,

И не воспеть его я не могу,

Когда тебя так пылко обнимаю

На благодатном этом берегу.

Который раз все в тот же, все в зеленый,

В весенний шелк закуталась земля?

Который раз, в мечту свою влюбленный,

Я ухожу в зовущие поля?

Но в этот год – весна совсем иная

И май иной – все лучше, все светлей!

Мечта сбылась: со мною ты, родная,

А потому – я только соловей!

Мне все равно, в какие там размеры

Вольется стих горячий, все равно! –

Кощунственны изысков камамберы,

И быть банальным снова мне дано!..

Когда тебя я к сердцу прижимаю

И твоего капота тлеет тюль,

Могу ли я не радоваться маю

И пережить любимую могу ль?

1915

Томление бури

Сосны качались, сосны шумели,

Море рыдало в бело-седом.

Мы замолчали, мы онемели,

Вдруг обеззвучел маленький дом.

Облокотившись на подоконник,

В думе бездумной я застывал.

В ветре галопом бешеным кони

Мчались куда-то, – пенился вал.

Ты на кровати дрожко лежала

В полуознобе, в полубреду.

Сосны гремели, море рыдало,

Тихо и мрачно было в саду.

Съежились листья желтых акаций.

Рыжие лужи. Карий песок.

Разве мы смели утром смеяться?

Ты одинока. Я одинок.

1915

Поэза оттенков

Есть в белых ночах лиловость,

Лиловость в белых ночах.

В нежных очах – суровость,

Суровость в твоих очах…

В фиалке бывает бледность,

Бледность в лиловом цветке.

В златоприческе – медность,

Медь в золотом волоске.

Есть что-то в весне старушье,

Как вешнее есть в былом.

В душе у тебя бездушье,

Душа – в бездушьи твоем!

1915

Избегнувшие Петрограда

Я с каждым днем к тебе все чутче,

В моей душе властнеет Тютчев.

Любовь углубней с каждым днем,

Все слаже – слаже быть вдвоем.

Мне тягостно себе представить,

Как мог бы я тебя оставить, –

Хотя на день, хотя на час,

Из деревушки отлучась…

Прощай, in pace[59] Петрограда:

Тебя избегли мы. Отрада

Да внидет к нам с крестом в руке

В уездном старом городке.

Засентябреет желтополье, –

Прости, эстляндское приволье.

Покинем мы тебя на год,

Нас в Нарве снегом занесет.

Чем больше тиши, больше снега,

Тем выразительнее Эго;

Тем упоительнее дни,

Чем дольше будем мы одни…

В дубовом синем кабинете

Я буду петь о новом лете,

Я буду новых ждать побед,

Твоим присутствием согрет…

И ты, как рыцарица духа,

Благодаря кому разруха

Дотебной жизни – где-то там,

Прижмешь свои к моим устам…

1915

Поэза о тщете

В ее руке платочек – слезовик,

В ее душе – о дальнем боль…

О, как ненужен подберезовик!

О, как несладок гоноболь![60]

И лес, не давший исцеления,

Она меняет на экспресс,

На мимолетность и движение

Она меняет тихий лес.

Как раздражают эти станции!

Олюденные поезда!

Как в город хочется Констанции!

Как ей наскучила езда!

Навстречу яркому и резкому

И скорбному наперекор,

Она по блещущему Невскому

Пускает пламенный мотор.

То в опере Консерватории,

То в блеске званых вечеров,

То в промельке пустой истории

Старается расслышать зов…

Все тщетно. Явно обесцелено.

Ни в чем забвенья не найти.

Страдать до смерти кем-то велено,

И к смерти все ведут пути!..

1915

Бирюзовая поэза

Как солнце восходит раз в сутки,

Восходит в крови моей страсть…

И счастья минуту украсть

Спешу у Тоски-Беспробудки,

Сидящей собакою в будке,

Оскалив зубастую пасть.

Вся уличка в маевой тюльке

Качается, чуть бирюзясь.

Окрепла поснежная грязь.

Эстонка проносит копчульки[61].

И в птичьем восторженном бульке

Есть с бульком крови моей связь…

Я молод! Отдайся мне, солнце!

Отдайся, вся зелень! вся синь!

Отдайся отдачей святынь

Пчелиной душе аполлонца!

Сквози, голубая коронца

Над ликом любимой! Аминь!

1915

Эст-Тойла[62]

За двести верст от Петрограда,

От станции в семи верстах,

Тебе душа поэта рада,

Селенье в ёловых лесах!

Там блекнут северные зори,

Чьи тоны близки к жемчугам,

И ласково подходит море

К головокружным берегам.

Как обольстительное пойло –

Колдуйный нектар морефей, –

Влечет меня к себе Эст-Тойла

Волнами моря и ветвей.

Привет вам, шпроты и лососи,

И ракушки, и голоса,

Звучащие мне на откосе, –

Вы, милые мои леса!

Давно я местность эту знаю,

Ее я вижу часто в снах…

О, сердце! к солнцу! к морю! к маю!

К Эст-Тойле в ёловых лесах!

1918

На лыжах

К востоку, вправо, к Удреасу,

И влево – в Марц и в Изенгоф[63], –

Одетый в солнце, как в кирасу,

Люблю на лыжах скользь шагов.

Колеса палок, упираясь

В голубо-блесткий мартный наст,

Дают разгон, и – черный аист –

Скольжу, в движеньях лыжных част.

О, лыжный спорт! я воспою ли

Твою всю удаль, страсть и воль?

Мне в марте знойно, как в июле!

Лист чуется сквозь веток голь!

И бодро двигая боками,

Снег лыжей хлопаю плашмя

И все машу, машу руками,

Как будто крыльями двумя!..

1918

В Ревель!

Упорно грезится мне Ревель[64]

И старый парк Катеринталь[65].

Как паж влюбленный королеве

Цветы, несу им строфосталь.

Влекут готические зданья,

Их шпили острые – иглой, –

Полуистлевшие преданья,

Останки красоты былой.

И лабиринты узких улиц,

И вид на море из домов,

И вкус холодных, скользких устриц,

И мудрость северных умов.

Как паж влюбленный к королеве

Лечу в удачливый четверг

В зовущий Ревель – за Иеве,

За Изенгоф, за Везенберг![66]

1918

У Сологуба[67]

Жил Сологуб на даче Мегар[68],

Любимый, старый Сологуб,

В ком скрыта магия и нега,

Кто ядовит и нежно-груб…

Так в Тойле прожил он два лета

На крайней даче, у полей

И кладбища, и было это

Житье мне многого милей.

Из Веймарна[69] к нему приехать

Мне нравилось в рассветный час,

Когда, казалось мне, утеха –

Искать в траве росы алмаз.

Я шел со станции, читая

Себе стихи, сквозь холодок.

Душа пылала молодая,

И простудиться я не мог.

Я приходил, когда все спали

Еще на даче, и в саду

Бродил до полдня, и в опале

Тумана нюхал резеду…

1918

Юрьев

Где Эмбах[70], берег свой понурив,

Течет лифляндскою землей[71],

Как центр культурный, вырос Юрьев[72],

Такой радушный и живой.

Он, переназванный из Дерпта,

Немецкий дух не угасил.

В моих стихах найдется лепта

И Юрьеву, по мере сил.

О ты, столетняя крапива,

Нам расскажи про прежний пир,

Про вкус студенческого пива,

Про лязг студенческих рапир;

Нам расскажи о глазках Гретхен,

Сентиментально-голубой,

И о беседке в парке ветхой,

О кознях, деянных тобой…

О романтической эпохе,

О рыцарстве былых времен,

Как упоенны были вздохи,

И как безоблачен был сон!..

1918

По этапу

Мы шли по Нарве под конвоем,

Два дня под «а́рестом» пробыв.

Неслась Нарова[73] с диким воем,

Бег ото льда освободив.

В вагоне заперты товарном –

Чрез Везенберг и через Тапс[74] –

В каком-то забытьи кошмарном,

Все время слушали про «шнапс».

Мы коченели. Мерзли ноги.

Нас было до́ ста человек.

Что за ужасные дороги

В не менее ужасный век!

Прощайте, русские уловки:

Въезжаем в чуждую страну…

Бежать нельзя: вокруг – винтовки.

Мир заключен, но мы в плену.

1918

Край благословенный

Отрадно сознавать, что хлеба

Нам хватит вплоть до сентября,

Что эстов возлюбило небо,

Их плодородием даря.

И как ни хмурься Мефистофель,

Какие козни им ни строй,

У них неистощим картофель:

Так здесь налажен жизни строй.

Запасов разных хватит на год,

К тому же близок урожай.

А сколько здесь грибов и ягод –

Ты, русский, лишь воображай!

Весной начнется ловля рыбы –

Не знает кто эстляндских шпрот?

Ну как же не сказать «спасибо»

Тебе, трудящийся народ?

Благодаря тебе, быть может,

Меня Россия сохранит.

Освобожденный не острожит –

Своей свободы не чернит.

1918

К морю

Полно тоски и безнадежья,

Отчаянья и пустоты,

В разгуле своего безбрежья,

Безжалостное море, ты!

Невольно к твоему унынью

Непостижимое влечет

И, упояя очи синью,

Тщетою сердце обдает.

Зачем ты, страшное, большое,

Без тонких линий и без форм?

Владеет кто твоей душою:

Смиренный штиль? свирепый шторм?

И не в тебе ли мой прообраз –

Моя загадная душа,

Что вдруг из беспричинно доброй

Бывает зверзче апаша[75]?

Не то же ли и в ней унынье

И безнадежье, и тоска?

Так влейся в душу всею синью:

Она душе моей близка!

1918

Койт и Эмарик

Эстляндская легенда о белых ночах

1

Койт, зажигатель солнца, и Эмарик, гасунья,

Встретились перед ночью в небе, весной золотом.

Встречею чаровались. Койт запылал: «Чарунья!»

А Эмарик сказала: «Счастье в тебе, молодом».

И позабыла махнуть рукавом,

И не подула на солнце июнье,

И ослепило оно новолунье

Победоносным лучом.

2

Бог, Вседержатель неба, солнечный Вседержатель,

Сам Себя сотворивший, Койта и с ним Эмарик,

Бог разразился гневом: «Дерзостные! дрожите,

План мой нарушить смели, оцепенившие миг!»

В небе раздался испуганный крик:

То растерялись – и Койт, небожитель,

И Эмарик, распустившая нити

Льняных волос на свой лик.

3

Но пережив мгновенье, пламенным чувством смелы,

Правы своей любовью, искренностью осмелев,

Койт с Эмарик вскричали: «Мы пред Тобою белы!

Мы пред Тобою невинны! Твой непонятен гнев!»

И Эмарик, от тоски побледнев,

Облако в руки взяла и запела,

Пела о чувстве своем и бледнела

Бледностью девственных дев.

4

Он справедлив, Премудрый! Бог остается Богом,

Смелое возмущенье может судью восхитить!

Месть пробуждает правда только в одном убогом,

Бог же всегда был Богом, пламя готовым простить.

И даровал Он им право любить,

В вешние ночи скрещаться дорогам,

Разным путям их, и в этом немногом

Счастье уметь находить!

1916

Из книги «Вервэн»

Музе музык

Не странно ли, – тринадцатого марта,

В трехлетье неразлучной жизни нашей,

Испитое чрез край бегущей чашей, –

Что в Ревель нас забрасывает карта?

Мы в Харькове сошлись и не в Иеве ль

Мечтали провести наш день интимный?

Взамен – этап, и, сквозь Иеве, в дымный

Холодный мрак, – и попадаем в Ревель.

Как он красив, своеобразен, узок

И элегантно-чист, весь заостренный!

Восторженно, в тебя всегда влюбленный,

Твое лицо целую, муза музык!..

Придется ли нам встретить пятилетье

И четверть века слитности – не знаю.

Но знаю, что никто-никто иная

Не заменит тебя, кого ни встреть я…

Встреч новых не ищу и не горюю

О прежних, о дотебных, – никакие

Соблазны не опасны. Я целую

Твое лицо открытое, Мария[76].

1918

Пора безжизния

Кончается октябрь, бесснежный и туманный.

Один день – изморозь. Тепло и дождь – другой.

Безлистый лес уснул гнилой и безуханный,

Бесцветный и пустой, скелетный и нагой.

На море с каждым днем все реже полотенца:

Ведь Осень, говорят, неряха из нерях…

И ходят две сестры – она и Инфлюэнца,

Две девы старые, – и топчутся в дверях.

Из скромных домиков их гонят: кто – дубиной,

Кто – жаркой банею, кто – ватным армяком;

Кто подогадливей, их просто гонит хиной,

Легко тягающейся с крепким тумаком…

Пора безжизния!.. И даже ты, телега,

Не то ты ленишься, не то утомлена…

Нам грязь наскучила. Мы чистого ждем снега.

В грязи испачкала лицо свое луна…

1918

Элегия изгнания

В моем добровольном изгнаньи

Мне трудно представить, что где-то

Есть мир, где живут и мечтают,

Хохочут и звонко поют.

Да полно! не только ль мечтанье –

Соблазны культурного света?

Не всюду ли жизнь проживают,

Как я в заточении тут?

И разве осталась культура,

Изыски ее и изборы,

Уто́нченные ароматы

Симфоний, стихов и идей?

И разве полеты Амура

Ткут в воздухе те же узоры?

И разве мимозы не смяты

Стопой озверелых людей?

Вот год я живу, как растенье,

Спасаясь от ужасов яви,

Недавние переживанья

Считая несбыточным сном.

Печально мое заточенье,

В котором грущу я по славе,

По нежному очарованью

В таком еще близком былом.

1918

Конечное ничто

С ума сойти – решить задачу:

Свобода это иль мятеж?

Казалось, все сулит удачу, –

И вот теперь удача где ж?

Простор лазоревых теорий,

И практика – мрачней могил…

Какая ширь была во взоре!

Как стебель рос! и стебель сгнил…

Как знать: отсталость от европья?

Передовитость россиян?

Натура русская – холопья?

Сплошной кошмар. Сплошной туман.

Изнемогли в противоречьях.

Не понимаем ничего.

Всё грезим о каких-то встречах –

Но с кем, зачем и для чего?

Мы призраками дуализма

Приведены в такой испуг,

Что даже солнечная призма

Таит грозящий нам недуг.

Грядет Антихрист? не Христос ли?

Иль оба вместе? раньше – кто?

Сначала тьма? не свет ли после?

Иль погрузимся мы в ничто?

1918

В роли рикши

Пятнадцать верст на саночках норвежских

Я вез тебя равниной снеговой,

На небе видя зубров беловежских,

Из облаков содеянных мечтой.

Пятнадцать верст от Тойлы и до Сомпе,

В дороге раза два передохнув,

Я вез тебя и вспоминал о помпе,

С какой поил вином меня Гурзуф…

Пятнадцать верст, уподобляясь рикше,

Через поля и лес тебя я вез…

Но, к лошадиной роли не привыкши,

Прошу мне дать обед, а не овес…

1919

К воскресенью

Идут в Эстляндии бои, –

Грохочут бешено снаряды,

Проходят дикие отряды,

Вторгаясь в грустные мои

Мечты, вершащие обряды.

От нескончаемой вражды

Политиканствующих партий

Я изнемог: ищу на карте

Спокойный угол: лик Нужды

Еще уродливей в азарте.

Спаси меня, Великий Бог,

От этих страшных потрясений,

Чтоб в благостной весенней сени

Я отдохнуть немного мог,

Поверив в чудо воскресений.

Воскресни в мире, тихий мир!

Любовь к нему, в сердцах воскресни!

Искусство, расцвети чудесней.

Чем в дни былые! Ты, строй лир,

Бряцай нам радостные песни!

1919

Из книги «Менестрель»

1921 г.

Увертюра к т. XII

Пой, менестрель! Пусть для миров воспетья

Тебе подвластно все! пусть в песне – цель!

Пой, менестрель двадцатого столетья!

Пой, менестрель!

Пой, менестрель! Слепец – ты вечно зрячий.

Старик – ты вечно юный, как апрель.

Растопит льды поток строфы горячей –

Пой, менестрель!

Пой, менестрель, всегда бездомный нищий,

И правду иносказно освирель…

Песнь, только песнь – души твоей жилище!

Пой, менестрель!

1919

Поэза правительству

Правительство, когда не чтит поэта

Великого, не чтит себя само

И на себя накладывает veto

К признанию и срамное клеймо.

Правительство, зовущее в строй армий

Художника под пушку и ружье,

Напоминает повесть о жандарме,

Предавшем палачу дитя свое.

Правительство, лишившее субсидий

Писателя, вошедшего в нужду,

Себя являет в непристойном виде

И вызывает в нем к себе вражду.

Правительство, грозящее цензурой

Мыслителю, должно позорно пасть.

Так, отчеканив яркий ямб цезурой[77],

Я хлестко отчеканиваю власть.

А общество, смотрящее спокойно

На притесненье гениев своих,

Вандального правительства достойно,

И не мечтать ему о днях иных…

1919

Поэза об Эстонии

Как феникс, возникший из пепла,

Возникла из смуты страна.

И если еще не окрепла,

Я верю, окрепнет она:

Такая она трудолюбка,

Что сможет остаться собой.

Она – голубая голубка,

И воздух она голубой.

Всегда я подвержен надежде

На этих утесах, поверь, –

В Эстляндской губернии прежде,

В республике Эсти теперь.

Где некогда бился Калевич[78],

Там может ли доблесть уснуть?

О, сказочный принц – королевич

Вернется к любимой на грудь!

Давно корабли вдохновений

Качнул к побережью прилив:

Их вел из Поэзии гений

Со сладостным именем – Лийв[79].

Запомни: всегда вдохновенна

Мелодий ее бирюза.

У Ridala, Suits’a и Ennо[80]

Еще не закрылись глаза…

И вся ты подобна невесте,

И вся ты подобна мечте,

Эстония, милая Эсти,

Оазис в житейской тщете!

1919

Письмо

Отчаянье и боль мою пойми, –

Как передать мне это хладнокровно? –

Мужчины, переставши быть людьми,

Преступниками стали поголовно.

Ведь как бы человека ни убить,

Потом в какие б роли ни рядиться,

Поставив лозунг: «Быть или не быть», –

Убивший все равно всегда убийца.

Разбойник ли, насильник, патриот,

Идейный доброволец, подневольный

Простой солдат – ах, всякий, кто идет

С оружием, чтоб сделать брату больно.

Чтоб посягнуть на жизнь его – палач,

Убийца и преступник, вечный Каин!

Пускай всю землю оглашает плач

С экватора до полюсных окраин…

Какие ужасающие дни!

Какая смертоносная отрава!..

Отныне только женщины одни

Людьми назваться получают право…

1919

Поэза весеннего ощущения

От тоски ты готова повеситься,

Отравиться иль выстрелить в рот.

Подожди три оснеженных месяца –

И закружит весна хоровод.

Будут петь соловьи о черемухе,

И черемуха – о соловьях.

Дай-то Бог револьверу дать промахи

И веревке рассыпаться в прах.

Будут рыб можжевеловой удочкой

Подсекать остриями крючка.

Будет лебедь со снежною грудочкой

Проплывать по реке, так легка.

Будут почки дышать влагой клейкою,

Зеленеть и струить аромат,

И, обрадованные лазейкою,

Ливни шейку твою обструят.

Зачеремушатся, засиренятся

Над разливной рекою кусты.

Запоют, зашумят, завесенятся

Все подруги твои, как – и ты.

Зазвенит, заликует, залюбится

Все, что гасло зимой от тоски.

Топором все сухое обрубится,

Смело сочное пустит ростки.

Чем повеситься, лучше загрезиться.

Не травись и в себя не стреляй,

Как-нибудь перебейся три месяца,

Ну а там недалеко и май!

1919

Самопровозглашение

Еще семь дней, и год минует, –

Срок «царствованья» моего.

Кого тогда страна взыскует:

Другого или никого?

Где состоится перевыбор

Поэтов русских короля?

Какое скажет мне спасибо

Родная русская земля?

И состоится ли? – едва ли:

Не до того моей стране –

Она в мучительном развале

И в агоническом огне.

Да и страна ль меня избрала

Великой волею своей

От Ямбурга и до Урала?

Нет, только кучка москвичей.

А потому я за неделю

До истечения срока сам

Все злые цели обесцелю,

Вернув «корону» москвичам.

Я отрекаюсь от порфиры

И, вдохновляем февралем,

За струнной изгородью лиры,

Провозглашаюсь королем!

1919

Поэза сострадания

Жалейте каждого больного

Всем сердцем, всей своей душой,

И не считайте за чужого,

Какой бы ни был он чужой.

Пусть к вам потянется калека,

Как к доброй матери – дитя;

Пусть в человеке человека

Увидит, сердцем к вам летя.

И обнадежив безнадежность,

Все возлюбя и все простив,

Такую проявите нежность,

Чтоб умирающий стал жив!

И будет радостна вам снова

Вся эта грустная земля…

Жалейте каждого больного,

Ему сочувственно внемля.

1919

Из книги «Фея Eiole»

1922 г.

Фея Eiole

Кто движется в лунном сияньи чрез поле

Извечным движеньем планет?

Владычица Эстии, фея Eiole,

По-русски ei ole есть: нет.

В запрете есть боль. Только в воле нет боли.

Поэтому боль в ней всегда.

То боль упоительна. Фея Eiole

Контраст утверждения: да.

Она в осиянном своем ореоле

В своем отрицаньи всего

Влечет постоянно. О, фея Eiole,

Взяв все, ты не дашь ничего…

И в этом услада. И в боли пыл воли.

И даже надежда-тщета.

И всем своим обликом фея Eiole

Твердит: «Лишь во мне Красота!»

1920–1921

Поэза отчаянья

Я ничего не знаю, я ни во что не верю,

Больше не вижу в жизни светлых ее сторон.

Я подхожу сторожко к ближнему, точно к зверю.

Мне ничего не нужно. Скучно. Я утомлен.

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.

Всюду одна нажива, жульничество и ложь.

Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши!

Лермонтов! ты ль не был прав: «Чем этот мир хорош?»

Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь корыстна.

Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.

В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.

Я ощущаю ужас. Я постигаю страх.

1920

Поэза верной рыболовке

Идем ловить форелей на пороги

В леса за Aluoja[81], к мызе Rant.

Твои глаза усмешливы, но строги.

Ты в красном вся. Жемчужно-босы ноги.

И меж двух кос – большой зеленый бант.

А я в просторной черной гимнастерке,

В узорной кэпке, в русских сапогах.

Сегодня здесь, а завтра мы в Нью-Йорке,

Не правда ль, Tiiu[82], если взоры зорки

И некая тревожность есть в ногах?

Остановись у криволапой липы

И моментально удочку разлесь:

Форелей здесь встречаются все типы,

У обезволенных так сиплы всхлипы,

А иногда здесь бродит и лосось…

И серебро, и золото, и бронза!

Широкие и узкие!.. Итак,

Давай ловить восторженно-серьезно

По-разному: плечо к плечу и розно,

Пока домой нас не погонит мрак.

Придя домой, мы рыб свернем в колечки

И сварим их, и сделаем уху.

А после ужина, на русской печке,

Мы будем вспоминать о нашей речке.

И нежиться на кроличьем меху…

1920

«Каприз изумрудной загадки»

Под обрывом у Орро[83], где округлая бухта,

Где когда-то на якоре моторная яхта

Ожидала гостей,

Под обрывом у замка есть купальная будка

На столбах четырех. И выдается площадка,

Как балкон, перед ней.

К ней ведут две аллеи: молодая, вдоль пляжа,

От реки прямо к морю – и прямее, и ближе, –

А вторая с горы.

Эта многоуступна. Все скамейки из камня.

В парке места тенистее нет и укромней

В час полудневной жары.

Я спускаюсь с откоса и, куря сигаретку,

Крутизной подгоняем, в полусгнившую будку

Прихожу, и, как дым

Сигаретки, все грезы и в грядущее вера

Под обрывом у замка, под обрывом у Орро,

Под обрывом крутым.

Прибережной аллеей эластично для слуха

Ты с надменной улыбкой приближаешься тихо

И – встаешь предо мной.

Долго смотрим мы в море, все обветрены в будке,

Что зову я «Капризом изумрудной загадки»,

Ты – «Восточной страной».

А когда вдруг случайно наши встретятся очи

И зажгутся экстазом сумасшедшие речи, –

Где надменность твоя?

Ты лучисто рыдаешь, ты смеешься по-детски,

Загораешься страстью и ласкаешься братски,

Ничего не тая.

А потом мы уходим, – каждый разной дорогой,

Каждый с тайной тревогой, упоенные влагой, –

Мы уходим к себе.

И опять сигаретку раскурив, я не верю

Ни бессмертью, ни славе, ни искусству, ни морю,

Ни любви, – ни тебе!..

1920–1921

Хвала полям

Поля мои, волнистые поля:

Кирпичные мониста щавеля,

И вереск, и ромашка, и лопух.

Как много слышит глаз и видит слух!

Я прохожу по берегу реки.

Сапфирами лучатся васильки,

В оправе золотой хлебов склонясь,

Я слышу, как в реке плеснулся язь,

И музыкой звучит мне этот плеск.

А моря синий штиль? а солнца блеск?

А небные барашки – облака?

Жизнь простотой своею глубока.

Пока я ощущать могу ее,

Да славится дыхание твое!

А там землею станет пусть земля…

Поля! животворящие поля!

1921

На смерть Александра Блока

Мгновенья высокой красы! –

Совсем незнакомый, чужой,

В одиннадцатом году,

Прислал мне «Ночные часы»[84].

Я надпись его приведу:

– Поэту с открытой душой.

Десятый кончается год

С тех пор. Мы не сблизились с ним.

Встречаясь, друг к другу не шли:

Не стужа ль безгранных высот

Смущала поэта земли?..

Но дух его свято храним

Раздвоенным духом моим.

Теперь пережить мне дано

Кончину еще одного

Собрата-гиганта. О, Русь

Согбенная! горбь, еще горбь

Болящую спину. Кого

Теряешь ты ныне? Боюсь,

Не слишком ли многое! Но

Удел твой – победная скорбь.

Пусть варваром Запад зовет

Ему непосильный Восток!

Пусть смотрит с презреньем в лорнет

На русскую душу: глубок

Страданьем очищенный взлет,

Какого у Запада нет.

Вселенную, знайте, спасет

Наш варварский русский Восток!

1921

Письмо из Эстонии

Когда в оранжевом часу

На водопой идут коровы

И перелай собак в лесу

Смолкает под пастушьи зовы;

Когда над речкою в листве

Лучится солнце апельсинно

И тень колышется недлинно

В речной зеленой синеве;

Когда в воде отражены

Ногами вверх проходят козы

И изумрудные стрекозы

В ажурный сон погружены;

Когда тигровых окуней

За стаей стая входит в заводь,

Чтобы кругами в ней поплавать

Вблизи пасущихся коней;

Когда проходят голавли

Голубо-серебристо-ало, –

Я говорю: «Пора настала

Идти к реке». Уже вдали

Туман, лицо земли вуаля,

Меняет абрис, что ни миг,

И солнце, свет свой окораля,

Ложится до утра в тростник.

Светлы зеркальные изгибы

Реки дремотной и сырой,

И только всплески крупной рыбы.

Да крики уток за горой.

Ты, край святого примитива,

Благословенная страна.

Пусть варварские времена

Тебя минуют. Лейтмотива

Твоей души не заглушит

Бэдлам всемирных какофоний.

Ты светлое пятно на фоне

Хао́сных ужасов. Твой вид –

Вид девочки в публичном доме.

Мир – этот дом. Все грязны, кроме

Тебя и нескольких сестер. –

Республик малых, трудолюбных,

Невинных, кротких. Звуков трубных

Тебе не нужно. Твой шатер

В тени. И путь держав великих

С политикою вепрей диких

Тебе отвратен, дик и чужд:

Ведь ты исполнен скромных нужд.

Повечерело. С ловли рыбы

Я возвращаюсь. Окуньки

На прутике. Теперь икры бы

Под рюмку водки! Огоньки

Сквозь зелень теплятся уютно,

И в ясной жизни что-то смутно…

1920

Блестящая поэза

Carl Sarapile[85]

Я жить хочу совсем не так, как все,

Живущие, как белка в колесе,

Ведущие свой рабий хоровод,

Боящиеся в бурях хора вод.

Я жить хочу крылато, как орел,

Я жить хочу надменно, как креол,

Разя, грозя помехам и скользя

Меж двух соединившихся «нельзя».

Я жить хочу, как умный человек,

Опередивший на столетье век,

Но кое в чем вернувшийся назад,

По крайней мере лет на пятьдесят.

Я жить хочу, как подобает жить

Тому, кто в мире может ворожить

Сплетеньем новым вечно-старых нот, –

Я жить хочу, как жизнь сама живет!

1920–1921

Из книги «Соловей»

1923 г.

Интродукция

Я – соловей: я без тенденций

И без особой глубины…

Но будь то старцы иль младенцы, –

Поймут меня, певца весны.

Я – соловей, я – сероптичка,

Но песня радужна моя.

Есть у меня одна привычка:

Влечь всех в нездешние края.

Я – соловей! на что мне критик

Со всей небожностью своей? –

Ищи, свинья, услад в корыте,

А не в руладах из ветвей!

Я – соловей, и, кроме песен,

Нет пользы от меня иной.

Я так бессмысленно чудесен,

Что Смысл склонился предо мной!

1918

Слава

Мильоны женских поцелуев –

Ничто пред почестью богам:

И целовал мне руки Клюев;

И падал Фофанов к ногам!

Мне первым написал Валерий,

Спросив, как нравится мне он;

И Гумилев стоял у двери,

Заманивая в «Аполлон».

Тринадцать книг страниц по триста

Газетных вырезок – мой путь.

Я принимал, смотря лучисто,

Хвалу и брань – людишек муть.

Корректен и высокомерен,

Всегда в Неясную влюблен,

В своем призвании уверен,

Я видел жизнь, как чудный сон.

Я знаю гром рукоплесканий

Десятков русских городов,

И упоение исканий,

И торжество моих стихов!

1918

Высшая мудрость

Петру Ларионову[86]

Я испытал все испытанья.

Я все познания познал.

Я изжелал свои желанья.

Я молодость отмолодал.

Давно все найдены, и снова

Потеряны мои пути…

Одна отныне есть основа:

Простить и умолять: «Прости».

Жизнь и отрадна, и страдании

И всю ее принять сумей.

Мечта свята. Мысль окаянна.

Без мысли жизнь всегда живей.

Не разрешай проблем вселенной,

Не зная существа проблем.

Впивай душою вдохновенной

Святую музыку поэм.

Внемли страстям! природе! винам!

Устраивай бездумный пир!

И славь на языке орлином

Тебе – на время данный! – мир!

1918

Ямбург

Всегда-то грязный и циничный,

Солдатский, пьяный, площадной,

С культурным краем пограничный,

Ты мрешь над лужскою волной.

И не грустя о шелке луга.

Услады плуга не познав,

Ты, для кого зеркалит Луга[87],

Глядишься в мутный блеск канав.

Десяток строк живого ямба,

Ругательных и злых хотя б.

Великодушно брошу, Ямбург[88],

Тебе, растяпа из растяп!

Тебя, кто завтра по этапу

Меня в Эстляндию пошлет,

Бью по плечу, трясу за лапу…

Ползучий! ты мне дал полет!

1918

Рескрипт короля

Отныне плащ мой фиолетов,

Берета бархат в серебре:

Я избран королем поэтов

На зависть нудной мошкаре.

Меня не любят корифеи, –

Им неудобен мой талант:

Им изменили лесофеи

И больше не плетут гирлянд.

Лишь мне восторг и поклоненье

И славы пряный фимиам.

Моим – любовь и песнопенья! –

Недосягаемым стихам.

Я так велик и так уверен

В себе настолько убежден, –

Что всех прощу и каждой вере

Отдам почтительный поклон.

В душе – порывистых приветов

Неисчислимое число.

Я избран королем поэтов, –

Да будет подданным светло!

1918

Двусмысленная слава

Моя двусмысленная слава

Двусмысленна не потому,

Что я превознесен неправо, –

Не по таланту своему, –

А потому, что явный вызов

Условностям – в моих стихах

И ряд изысканных сюрпризов

В капризничающих словах.

Во мне выискивали пошлость,

Из виду упустив одно:

Ведь, кто живописует площадь,

Тот пишет кистью площадной.

Бранили за смешенье стилей,

Хотя в смешеньи-то и стиль!

Чем, чем меня не угостили!

Каких мне не дали «pastilles»![89]

Неразрешимые дилеммы

Я разрешал, презрев молву.

Мои двусмысленные темы –

Двусмысленны по существу.

Пускай критический каноник[90]

Меня не тянет в свой закон, –

Ведь я лирический ироник:

Ирония – вот мой канон.

1918

О чем поет

О чем поет? поет о боли

Больного старика – отца,

Поет о яркой жажде воли,

О солнце юного лица.

О чем поет? о крае смутном,

Утерянном в былые дни,

О сне прекрасном и минутном,

О апельсиновой тени…

О чем поет? о вероломстве

Филины[91], хрупкой как газель,

О нежном с Мейстером[92] знакомстве,

О хмеле сладостных недель…

О чем поет мотив крылатый,

Огнем бегущий по крови?

О страстной ревности Сператы[93],

О торжестве ее любви!

О чем поет? о многом, многом,

Нам близком, нужном и родном,

О легкомысленном, о строгом,

Но вечно юном и живом!

1918

Обозленная поэза

В любви не знающий фиаско

(За исключеньем двух-трех раз…)

Я, жизнь кого – сплошная сказка,

От дев не прихожу в экстаз:

Я слишком хорошо их знаю,

Чтоб новых с ними встреч желать,

И больше не провозглашаю

Им юношески: «Исполать!»[94]

Все девы издали прелестны

И поэтичны, и милы, –

Вблизи скучны, неинтересны

И меркантильны, и пошлы.

Одна гоняется за славой,

Какой бы слава ни была;

Другая мнит простой забавой

Все воскрыления орла;

Мечтает третья поудобней

Пристроиться и самкой быть;

Но та всех женщин бесподобней,

Кто хочет явно изменить!

Притом не с кем-нибудь достойным,

А просто с первым наглецом – С «красивеньким», богатым, «знойным», С таким картиночным лицом!

1918

Март

Март – точно май: весь снег растаял;

Дороги высохли; поля

Весенний луч теплом измаял, –

И зеленеет вновь земля.

И море в день обезольди́лось,

Опять на нем синеет штиль;

Все к созиданью возродилось,

И вновь зашевелилась пыль.

На солнце дров ольховых стопик

Блестит, как позлащенный мел,

И соловей, – эстонский: ööbik, –

Запеть желанье возымел…

Опять звенит и королеет

Мой стих, хоть он – почти старик!..

В закатный час опять алеет

Улыбка грустной Эмарик[95],

И ночь – Ночь Белая – неслышной

К нам приближается стопой

В сиреневой накидке пышной

И в шляпе бледно-голубой…

1918

Синее

Сегодня ветер, беспокоясь,

Взрывается, как динамит,

И море, как товарный поезд,

Идущий тяжело, шумит.

Такое синее, как небо

На юге юга, как сапфир.

Синее цвета и не требуй:

Синей его не знает мир.

Такое синее, густое,

Как ночь при звездах в декабре.

Такое синее, такое,

Как глаз газели на заре.

«Синее нет», так на осине

Щебечут чуткие листы:

«Как василек, ты, море, сине!

Как небеса, бездонно ты!»

1918

А.К. Толстой

Кн. Л.М. Ухтомской[96]

Граф Алексей Толстой, чье имя

Звучит мне юностью моей

И новгородскими сырыми

Лесами в густоте ветвей;

Чей чудный стих вешне-березов

И упоенно-соловьист,

И тихий запад бледно-розов;

И вечер благостно-росист;

Он, чьи припевы удалые –

Любви и жизни торжество;

Чья так пленительна Мария,

И звонко-майно «Сватовство»;[97]

Он, чье лицо так благородно.

Красиво, ясно и светло;

Чье творчество так плодородно

И так роскошно расцвело; –

Ему слагаю, благодарный,

Восторженные двадцать строк:

Его напев великодарный –

Расцвета моего залог!

1918

Не оттого ль?..

Итак, нежданное признанье

Слетело с изумленных уст!..

Не оттого ль мое терзанье?

Не оттого ли мир мне пуст?

Не оттого ли нет мне места,

Взлелеянного мной вполне?

И в каждой девушке невеста

Является невольно мне?

Не оттого ль без оговорок

Я не приемлю ничего?

Не оттого ль так жутко-зорок

Мой взор, вонзенный в Божество?

Не оттого ль мои паденья,

Из глуби бездны снова взлет?

Не оттого ль стихотвореньям

Чего-то все недостает?..

И как судить я брата смею,

Когда я недостатков полн,

И, – уподобленный пигмею, –

Барахтаюсь в пучине волн?..

1918

Чары соловья

Но соловей не величавей

Меня, а все ж он – соловей,

Чья песнь посвящена дубраве

И первым трепетам ветвей!

В его бесцельном распеванье

Не больше смысла, чем в траве,

И все же в нем очарованье, –

В ничтожном этом соловье!

И в пенье бестенденциозном

Не мудрость высшая ль видна?

Не надо вовсе быть серьезным,

Когда томит тебя весна!

Весной упиться всем уменьем

Души безразумной умей!

Так говорим волшебным пеньем

Тебе и я, и соловей!

1918

Возрождение

Величье мира – в самом малом,

Величье песни – в простоте.

Душа того не понимала,

Нераспятая на кресте.

Теперь же, после муки крестной,

Очищенная, возродясь,

Она с мелодией небесной

Вдруг обрела живую связь.

Освободясь от исхищрений

Когтистой моды, ожил стих –

Питомец чистых вдохновений

И вешних радостей живых.

И вот потек он ручейково,

Он бьет струей поверх запруд,

И нет нигде такой оковы:

Зальдить ручей – мой вольный труд!

1918

Вне политики

Где ходит море синим шагом

То к берегу, то к островам,

Нет плаца бешеным ватагам,

Нет фразы взбалмошным словам;

Где в зелень берегов одета

Златисто-карая река,

Здесь нет ни одного «кадета»,

Ни одного «большевика».

И где в растущем изумруде

Лесов и поля дышит Бог,

Здесь братьями живут все люди

И славословят каждый вздох.

И здесь, где лишь от счастья плачет

Живой, где горести чужды,

Здесь нет политики, и значит:

Нет преднамеренной вражды!

1918

Финал

Закончен том, но не закончен

Его раздробленный сюжет.

Так! с каждою главою звонче

Поет встревоженный поэт.

Напрасно бы искать причала

Для бесшабашного пловца:

В поэме жизни нет начала!

В поэме жизни нет конца!

Неисчерпаемая тема

Ждет всей души, всего ума.

Поэма жизни – не поэма:

Поэма жизни – жизнь сама!

1918

Из книги

«Классические розы»

1931 г.

Классические розы

Как хороши, как свежи были розыВ моем саду! Как взор прельщали мой! Как я молил весенние морозы Не трогать их холодною рукой!

Мятлев 1843

В те времена, когда роились грезы

В сердцах людей, прозрачны и ясны,

Как хороши, как свежи были розы

Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы…

Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…

Как хороши, как свежи ныне розы

Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут – уже стихают грозы.

Вернуться в дом Россия ищет троп…

Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!

1925

Запевка

О России петь – что стремиться в храм

По лесным горам, полевым коврам…

О России петь – что весну встречать,

Что невесту ждать, что утешить мать…

О России петь – что тоску забыть,

Что Любовь любить, что бессмертным быть!

1925

Предвоскресье

На восток, туда, к горам Урала,

Разбросалась странная страна,

Что не раз, казалось, умирала, –

Как любовь, как солнце, как весна.

И когда народ смолкал сурово

И, осиротелый, слеп от слез.

Божьей волей воскресала снова, –

Как весна, как солнце, как Христос!

1925

Что нужно знать

Ты потерял свою Россию.

Противоставил ли стихию

Добра стихии мрачной зла?

Нет? Так умолкни: увела

Тебя судьба не без причины

В края неласковой чужбины

Что толку охать и тужить –

Россию нужно заслужить!

1925

И будет вскоре…

И будет вскоре весенний день,

И мы поедем домой в Россию…

Ты шляпу шелковую надень:

Ты в ней особенно красива…

И будет праздник… большой-большой,

Каких и не было, пожалуй,

С тех пор, как создан весь шар земной,

Такой смешной и обветшалый…

И ты прошепчешь: «Мы не во сне?..»

Тебя со смехом ущипну я

И зарыдаю, молясь весне

И землю русскую целуя!

1925

В тот май

Был май. На подстриженной Стрелке

Уже продавали фиалки.

Детишки играли в горелки,

И нежились горизонталки.

И шины колясок хрустели,

Прижатый тревожили гравий.

Был май, и на майской пастели

Все было в Островской оправе.

Белесо ночела столица

За Невками и за Невою.

И были обвеяны лица

Сиренью в тот май неживою…

Болотной, чахоточной, белой

Обвеяны были сиренью.

Дышали уста Изабеллой –

Чуть терпкой, чуть тленною ленью…

Была обреченность и гибель

В глазах, в Островах, в белой жути.

И в каждой-то каменной глыбе

Был сказ о последней минуте.

Угаслыми были горелки

И зяблыми горизонталки

В тот май полумертвый на Стрелке,

Где мертвыми стали фиалки…

1929

Предгневье

Москва вчера не понимала,

Но завтра, верь, поймет Москва:

Родиться Русским – слишком мало,

Чтоб русские иметь права…

И, вспомнив душу предков, встанет,

От слова к делу перейдя,

И гнев в народных душах грянет,

Как гром живящего дождя.

И сломит гнет, как гнет ломала

Уже не раз повстанцев рать…

Родиться Русским – слишком мало:

Им надо быть, им надо стать!

1925

Отечества лишенный

Была у тебя страна,

И был у тебя свой дом,

Где ты со своей семьей

Лелеял побеги роз…

Но, родины не ценя,

Свой дом не сумев сберечь

И мало любя семью,

Ты все потерял – был день.

Зачем же теперь видна

Во взоре тоска твоем

И в чуждом краю зимой

Ты бродишь и наг и бос?

И ждешь не дождешься дня

Услышать родную речь

И, сев на свою скамью,

Смотреть на сгоревший пень?..

И снова сажать ростки,

И снова стругать бревно,

И, свадьбу опять сыграв,

У неба молить детей, –

Чтоб снова в несчастный час,

Упорной страшась борьбы.

Презренным отдать врагам

И розы, и честь, и дом…

Глупец! от твоей тоски

Заморским краям смешно,

И сетовать ты не прав,

Посмешище для людей…

Живи же, у них учась

Царем быть своей судьбы!..

– Стихи посвящаю вам,

Всем вам, воплощенным в «нем»!

1925

Колыбель культуры новой

Вот подождите – Россия воспрянет,

Снова воспрянет и на ноги встанет.

Впредь ее Запад уже не обманет

Цивилизацией дутой своей…

Встанет Россия, да, встанет Россия,

Очи раскроет свои голубые,

Речи начнет говорить огневые, –

Мир преклонится тогда перед ней!

Встанет Россия – все споры рассудит…

Встанет Россия – народности сгрудит…

И уж у Запада больше не будет

Брать от негодной культуры росток.

А вдохновенно и религиозно,

Пламенно веря и мысля серьезно,

В недрах своих непреложностью грозной

Станет выращивать новый цветок…

Время настанет – Россия воспрянет,

Правда воспрянет, неправда отстанет,

Мир ей восторженно славу возгрянет, –

Родина Солнца – Восток!

1923

Стихи Москве

Мой взор мечтанья оросили:

Вновь – там, за башнями Кремля, –

Неподражаемой России

Незаменимая земля.

В ней и убогое богато,

Полны значенья пустячки:

Княгиня старая с Арбата

Читает Фета сквозь очки…

А вот, к уютной церковушке

Подъехав в щегольском «купе»,

Кокотка оделяет кружки,

Своя в тоскующей толпе…

И ты, вечерняя прогулка

На тройке вдоль Москвы-реки!

Гранатного ли переулка

Радушные особняки…

И там, в одном из них, где стайка

Мечтаний замедляет лёт,

Московским солнышком хозяйка

Растапливает «невский лед»…

Мечты! вы – странницы босые,

Идущие через поля, –

Неповергаемой России

Неизменимая земля!

1925

Пасха в Петербурге

Гиацинтами пахло в столовой,

Ветчиной, куличом и мадерой,

Пахло вешнею Пасхой Христовой,

Православною русскою верой.

Пахло солнцем, оконною краской

И лимоном от женского тела,

Вдохновенно-веселою Пасхой,

Что вокруг колокольно гудела.

И у памятника Николая

Перед самой Большою Морскою,

Где была из торцов мостовая,

Просмоленною пахло доскою.

Из-за вымытых к Празднику стекол,

Из-за рам без песка и без ваты

Город топал, трезвонил и цокал,

Целовался, восторгом объятый.

Было сладко для чрева и духа.

Юность мчалась, цветы приколовши.

А у старцев, хотя было сухо,

Шубы, вата в ушах и галоши…

Поэтичность религии, где ты?

Где поэзии религиозность?

Все «бездельные» песни пропеты,

«Деловая» отныне серьезность…

Пусть нелепо, смешно, глуповато

Было в годы мои молодые,

Но зато было сердце объято

Тем, что свойственно только России!

1926

Страничка детства

В ту пору я жил в новгородских дебрях.

Мне было около десяти.

Я ловил рыбу, учился гребле,

Мечтал Америку посетить.

И часто, плавая в душегубке

И ловко вылавливая тарабар,

Размышлял о каком-нибудь там поступке,

Который прославила бы труба…

Я писал стихи, читал Майн Рида,

При встречах с девочками краснел,

И одна из сверстниц была мой идол,

Хотя я и не знал, что мне делать с ней…

Дружил с рабочими нашего завода,

Но любил все-таки – больше людей –

В преддверьи своего одиннадцатого года,

Всех наших четырнадцать лошадей!

В катанье на масленице, в день третий

Когда доставляла тройка меня

В город, в котором учились дети,

По главной улице ее гонял.

И разогревшись, дав Тимофею

На чай прикопленных три рубля,

Говорил: «Понимаешь? Чтобы всех быстрее!»

И кучер гиком ее распалял.

Десятки саней оставались сзади,

Саней уважаемых горожан,

И, к общей зависти и досаде,

Мальчишка взрослых опережал!

А кончилось тем, что и сам стал взрослым

И даже довольно известным стал,

И этого достичь было очень просто,

Потому что истина всегда проста…

1929

Ночь на Aлтае[98]

На горах Алтая,

Под сплошной галдеж,

Собралась, болтая,

Летом молодежь.

Юношество это

Было из Москвы,

И стихи поэта

Им читали Вы.

Им, кто даже имя

Вряд ли знал мое,

Им, кто сплел с другими

Все свое житье…

Ночь на бивуаке.

Ужин из ухи.

И костры во мраке,

И стихи, стихи!

Кедры. Водопады.

Снег. Луна. Цветы.

Словом, все, что надо

Торжеству мечты.

Ново поколенье,

А слова ветхи.

Отчего ж волненье

Вызвали стихи?

Отчего ж читали

Вы им до утра

В зауральской дали

В отблесках костра?

Молодежь просила

Песен без конца:

Лишь для русских – сила

Русского певца!

Я горжусь, читая

Ваше письмецо,

Как в горах Алтая

Выявил лицо…

1929

Слова Солнца

Много видел я стран и не хуже ее –

Вся земля мною нежно любима.

Но с Россией сравнить?.. С нею – сердце мое,

И она для меня несравнима!

Чья космична душа, тот плохой патриот:

Целый мир для меня одинаков…

Знаю я, чем могуч и чем слаб мой народ,

Знаю смысл незначительных знаков…

Осуждая войну, осуждая погром,

Над народностью каждой насилье,

Я Россию люблю – свой родительский дом –

Даже с грязью со всею и пылью…

Мне немыслима мысль, что над мертвою – тьма…

Верю, верю в ее воскресенье

Всею силой души, всем воскрыльем ума,

Всем огнем своего вдохновенья!

Знайте, верьте: он близок, наш праздничный день,

И не так он уже за горами –

Огласится простор нам родных деревень

Православными колоколами!

И раскается темный, но вещий народ

В прегрешеньях своих перед Богом.

Остановится прежде, чем в церковь войдет,

Нерешительно перед порогом…

И, в восторге метнув в воздух луч, как копье

Золотое, слова всеблагие

Скажет Солнце с небес: «В воскресенье свое

Всех виновных прощает Россия!»

1925

Бывают дни

Бывают дни: я ненавижу

Свою отчизну – мать свою.

Бывают дни: ее нет ближе,

Всем существом ее пою.

Все, все в ней противоречиво,

Двулико, двоедушно в ней,

И, дева, верящая в диво

Надземное, – всего земней…

Как снег – миндаль. Миндальны зимы.

Гармошка – и колокола.

Дни дымчаты. Прозрачны дымы.

И вороны – и сокола.

Слом Иверской часовни[99]. Китеж.

И ругань – мать, и ласка – мать.

А вы-то тщитесь, вы хотите

Ширококрайную объять!

Я – русский сам, и что я знаю?

Я падаю. Я в небо рвусь.

Я сам себя не понимаю,

А сам я – вылитая Русь!

Ночь под 30-й год

Моя Россия

И вязнут спицы расписные

В расхлябанные колеи…

Ал. Блок

Моя безбожная Россия,

Священная моя страна!

Ее равнины снеговые,

Ее цыгане кочевые, –

Ах, им ли радость не дана?

Ее порывы огневые,

Ее мечты передовые,

Ее писатели живые,

Постигшие ее до дна!

Ее разбойники святые,

Ее полеты голубые

И наше солнце и луна!

И эти земли неземные,

И эти бунты удалые,

И вся их, вся их глубина!

И соловьи ее ночные,

И ночи пламно-ледяные,

И браги древние хмельные,

И кубки, полные вина!

И тройки бешено-степные, –

И эти спицы расписные,

И эти сбруи золотые,

И крыльчатые пристяжные,

Их шей лебяжья крутизна!

И наши бабы избяные,

И сарафаны их цветные,

И голоса девиц грудные,

Такие русские, родные

И молодые, как весна,

И разливные, как волна,

И песни, песни разрывные,

Какими наша грудь полна,

И вся она, и вся она –

Моя ползучая Россия,

Крылатая моя страна!

1924

«Моряна»

Есть женщина на берегу залива.

Ее душа открыта для стиха.

Она ко всем знакомым справедлива

И оттого со многими суха.

В ее глазах свинцовость штормовая

И аметистовый закатный штиль.

Она глядит, глазами омывая

Порок в тебе, – и ты пред ней ковыль…

Разочарованная в человеке,

Полна очарования волной.

Целую иронические веки,

Печально осиянные луной.

И твердо знаю вместе с нею: грубы

И нежные, и грубые нежны.

Ее сомнамбулические губы

Мне дрогнули об этом в час луны…

1924

«Любовь! Россия! Солнце! Пушкин!..»

Любовь! Россия! Солнце! Пушкин! –

Могущественные слова!..

И не от них ли на опушке

Нам распускается листва?

И молодеет не от них ли

Стареющая молодежь?

И не при них ли в душах стихли

Зло, низость, ненависть и ложь?

Да, светозарны и лазорны,

Как ты, весенняя листва,

Слова, чьи звуки чудотворны,

Величественные слова!

При звуках тех теряет даже

Свой смертоносный смысл, в дали

Веков дрожащая в предаже[100]

Посредственная Natalie…

При них, как перед вешним лесом,

Оправдываешь, не кляня,

И богохульный флёрт с Дантесом –

Змею Олегова коня…

1924

Закаты одиночества

Если с нею – как храм природа.

Без любимой – она тюрьма.

Я за марку улов свой отдал:

Без обеда – не без письма.

Я пишу ей, что трижды встретил

Без нее – и я жив? – закат,

Что не надо рождаться детям,

Если ждет их, как нас, тоска.

Что для счастья больной и белой,

И единственной, как земля,

Я не знаю, чего не сделал,

Но я знаю, что сделал я!

1925

Серебряная соната

Я стою у окна в серебреющее повечерье

И смотрю из него на использованные поля,

Где солома от убранной ржи ощетинила перья,

И насторожилась заморозками пустая земля.

Ничего! – ни от вас, лепестки белых яблонек детства,

Ни от вас, кружевные гондолы утонченных чувств…

Я растратил свой дар – мне врученное Богом наследство –

Обнищал, приутих и душою расхищенной пуст…

И весь вечер – без слов, без надежд, без мечты, без желаний,

Машинально смотря, как выходит из моря луна,

И блуждает мой друг по октябрьской мерзлой поляне,

Тщетно силясь в тоске мне помочь, – я стою у окна.

1925

Не более чем сон

Мне удивительный вчера приснился сон:

Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.

Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.

И слезы капали. И вился русый локон.

И больше ничего мой сон не содержал…

Но, потрясенный им, взволнованный глубоко,

Весь день я думаю, встревоженно дрожа,

О странной девушке, не позабывшей Блока…

1927

Поющие глаза

Над калиткой арка из рябины.

Барбарис разросся по бокам.

За оградой домик голубиный.

Дым из труб, подобный облакам.

Домик весь из комнаты и кухни.

Чистота, опрятность и уют.

Подойди к окну и тихо стукни:

За стеклом два глаза запоют.

Женщина с певучими глазами

Спросит, кто любимый твой поэт,

И, с улыбкой прислонившись к раме,

Терпеливо будет ждать ответ.

Назови какое хочешь имя:

Будь то Надсон или Маллармэ,

В дом, где облака таятся в дыме,

Будешь вхож, назвать себя сумев.

Если же ты скажешь: «Что мне в этом!

Знать стихов я вовсе не хочу», –

Женщина, рожденная поэтом,

Вдруг погасит взоры, как свечу.

И хотя бы кудри поседели

Пред стеклом, скрывающим уют,

О твоем тебя не спросят деле

Те глаза, которые поют…

1927

На закате

…Отдыхала глазами на густевшем закате…

Н. Лесков

Отдыхала глазами на густевшем закате,

Опустив на колени том глубинных листков,

Вопрошая в раздумьи, есть ли кто деликатней,

Чем любовным вниманьем воскрешенный Лесков?

Это он восхищался деликатностью нищих,

Независимый, гневный, надпартийный, прямой.

Потому-то любое разукрасят жилище

Эти книги премудрости вечной самой.

А какие в них ритмы! А какая в них залежь

Слов ядреных и точных русского языка!

Никаким модернистом ты Лескова не свалишь

И к нему не посмеешь подойти свысока.

Достоевскому равный, он – прозеванный гений.

Очарованный странник катакомб языка!

Так она размышляла, опустив на колени

Воскрешенную книгу, созерцая закат.

1928

Мария

Туманная грусть озарилась

Серебристою рифмой Мария.

В. Брюсов

Серебристое имя Марии

Окариной звучит под горой.

Серебристое имя Марии,

Как жемчужин летающих рой.

Серебристое имя Марии

Говорит о Христе, о кресте…

Серебристое имя Марии

О благой говорит красоте.

Серебристое имя Марии

Мне бессмертной звездою горит.

Серебристое имя Марии

Мне висок сединой серебрит.

1923

Узор по канве

По отвесному берегу моря маленькой Эстии,

Вдоль рябины, нагроздившей горьковатый коралл,

Где поющие девушки нежно взор заневестили,

Чья душа целомудренней, чем березья кора.

По аллее, раскинутой над черной смородиной,

Чем подгорье окустено вплоть до самой воды,

Мы проходим дорогою, что не раз нами пройдена,

И все ищем висячие кружевные сады…

И все строим воздушные невозможные замки

И за синими птицами[101] неустанно бежим,

Между тем как поблизости – ласточки те же самые,

Что и прошлый раз реяли, пеночки и стрижи.

Нет, на птицу, на синюю, не похожа ты, ласточка,

На палаццо надземное не похожа изба.

Дай рябины мне кисточку, ненаглядная Эсточка,

Ту, что ветер проказливо и шутя колебал…

1923

Как хорошо…

Как хорошо, что вспыхнут снова эти

Цветы в полях под небом голубым!

Как хорошо, что ты живешь на свете

И красишь мир присутствием своим!

Как хорошо, что в общем вешнем шуме

Милей всего твой голос голубой,

Что умирая, я еще не умер

И перед смертью встретился с тобой!

1928

На колокола

Ко всенощной зовут колокола,

Когда, в путь вышедшие на рассвете,

Мы различаем в далях монастырь.

Окончен лес, и пыльная бела

В полях дорога к церкви, где на третьей

Версте гора, вокруг которой ширь.

Там, за полями, на горе собор

В лучах печалящегося заката,

И не печальные ли купола?

Нам, проозеренный оставив бор,

Где встретилась с утра одна лишь хата,

Идти на нежные колокола.

У башенки зубчатого кремля,

Воздвигнутой над позаросшим скатом,

Свернув с пути, через калитку мы

Вступаем в монастырь. Его земля

Озарена печалящим закатом,

И в воздухе сгущенье белой тьмы.

Монашенки бесшумны и черны.

Прозрачны взоры. Восковые лики.

Куда земные дели вы сердца?

Обету – в скорби данному – верны,

Как вы в крови своей смирили клики?

Куда соблазн убрали из лица?

Иль, может быть, покойницы на вид,

Иных живых вы, девушки, живее,

И молодость повсюду молода?

И в ночь, когда сирень зашевелит

Свой аромат и вас весной овеет,

Не ищете ли повод для стыда?..

Молитва

Достоевскому

Благочестивого монастыря

Гостеприимство радостно вкушая,

Я говорю: жизнь прожита большая,

Неповторяемая на земле!

Все находимое порастерял

И вот, слезами взоры орошая,

Я говорю: жизнь прожита большая…

Проговорил – и сердцем обомлел:

Большая жизнь, но сколького не знал!

Мелькают страны, возникают лица

Тех, о которых некому молиться,

Кто без молитвы жил и постарел…

Чем дольше жизнь, тем явственней сигнал…

С кем из безвестных суждено мне слиться?

О всех, о ком здесь некому молиться,

Я помолюсь теперь в монастыре…

Земное небо

Как царство средь царства, стоит монастырь.

Мирские соблазны вдали за оградой.

Но как же в ограде – сирени кусты,

Что дышат по веснам мирскою отрадой?

И как же от взоров не скрыли небес, –

Надземных и, значит, земнее земного, –

В которые стоит всмотреться тебе,

И все человеческим выглядит снова!

На монастырском закате

Если закат в позолоте,

Душно в святом терему.

Где умерщвленье для плоти

В плоти своей же возьму?

Дух вокрыляю свой в небо…

Слабые тщетны мольбы:

Все, кто вкусили от хлеба,

Плоти навеки рабы.

Эти цветы, эти птицы,

Запахи, неба кайма,

Что теплотой золотится,

Попросту сводят с ума…

Мы и в трудах своих праздны, –

Смилуйся и пожалей!

Сам Ты рассыпал соблазны

В дивной природе своей…

Где ж умерщвленье для плоти

В духе несильном найду?

Если закат в позолоте –

Невыносимо в саду…

Черные, но белые

Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных.

Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных?

И когда порханье запахов в разметавшемся жасмине,

Не теряете ли истины в ограждающем Амине?

Девушки богоугодные, да светятся ваши жертвы:

Вы мечтательны воистину, вы воистину усердны!

Но ведь плотью вы оплотены, и накровлены вы кровью, –

Как же совладать вы можете и со страстью, и с любовью?

Соловьи поют разливные о земном – не о небесном,

И о чувстве ночи белые шепчут грешном и прелестном…

И холодная черемуха так тепло благоухает,

И луна, луна небесная, по-земному так сияет…

Как же там, где даже женщины, даже женщины – вновь девы,

Безнаказанно вдыхаете ароматы и напевы?

Не живые ль вы покойницы? Иль воистину святые? –

Черные, благочестивые, белые и молодые!

Все они говорят об одном

С.В. Рахманинову[102]

Соловьи монастырского сада,

Как и все на земле соловьи,

Говорят, что одна есть отрада

И что эта отрада – в любви…

И цветы монастырского луга

С лаской, свойственной только цветам,

Говорят, что одна есть заслуга:

Прикоснуться к любимым устам…

Монастырского леса озера,

Переполненные голубым,

Говорят, нет лазурнее взора,

Как у тех, кто влюблен и любим…

1927

На земле в красоте

Восемь лет я живу в красоте

На величественной высоте.

Из окна виден синий залив.

В нем – луны золотой перелив.

И – цветущей волной деревень –

Заливает нас в мае сирень,

И тогда дачки все и дома –

Сплошь сиреневая кутерьма!

Оттого так душисты мечты –

Не сиреневые ли цветы?

Оттого в упоеньи душа,

Постоянно сиренью дыша…

А зимой – на полгода – снега,

Лыжи, валенки, санки, пурга.

Жарко топлена русская печь.

Книг классических четкая речь.

Нет здесь скуки, сводящей с ума:

Ведь со мною природа сама.

А сумевшие сблизиться с ней

Глубже делаются и ясней.

Нет, не тянет меня в города,

Где царит «золотая орда».

Ум бездушный, бездумье души

Мне виднее из Божьей глуши.

Я со всеми в деревне знаком:

И с сапожником, и с рыбаком.

И кого не влекут кабаки,

Те к поэту идут рыбаки.

Скучно жить без газет мужичку:

Покурить мне дадут табачку,

Если нет у меня самого.

Если есть – я даю своего.

Без коня, да и без колеса

Мы идем на озера в леса

Рыболовить, взяв хлеб и суму,

Возвращаясь в глубокую тьму.

И со мной постоянно она,

Что ко мне, как природа, нежна,

Чей единственный истинный ум

Шуму дрязг предпочел синий шум.

Я природой живу и дышу,

Вдохновенно и просто пишу.

Растворяясь душой в простоте,

Я живу на земле в красоте!

1925

Десять лет

Десять лет – грустных лет! – как заброшен в приморскую глушь я.

Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп.

Десять лет – страшных лет! – удушающего равнодушья

Белой, красной – и розовой! – русских общественных групп.

Десять лет! – тяжких лет! – обескрыливающих лишений,

Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды.

Десять лет – грозных лет! – сатирических строф по мишени,

Человеческой бесчеловечной и вечной вражды.

Десять лет – странных лет! – отреченья от многих привычек,

На теперешний взгляд – мудро-трезвый, – ненужно дурных…

Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков и птичек

И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны!

Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых

Неземные цветы, вырастающие на земле,

И стихов из души, как природа, свободных и смелых,

И прощенья в глазах, что в слезах, и – любви на челе!

1927

Лесные озера

За пустынною станцией Орро,

От морской теплоты в стороне,

Шелестят шелковисто озера

О разве́еренной старине…

К ним лесные приводят канавы,

Тропки вьются, вползая в бурьян.

Все в слепнях мечевидные травы.

В медуницах цветет валерьян.

Скрылось первое озеро в желтый

Длинностебельный лильчатый шарф,

Что при солнце слепительно золот:

Это – тинистое Пиен-Ярв.

А за ним – удаленное к югу,

Растворенное в голубизне,

Голубому подобное лугу, –

Дремлет Изана-Ярв в полусне.

Мы идем, как лунатики, в чарах,

Отдаляясь от моря и рек,

Нас приветствует, все в ненюфарах[103],

Сонно-нежное озеро Рэк.

Под сосновою скользкой горою,

Жуть в глубины бездонные влив,

В час рассвета и лунной порою

Угрожающе озеро Лийв.

Салютуя удилищем влаге,

Мы идем к благодати полян,

Где береза сквозистые флаги

Наклоняет над озером Пан.

Но вся песня была бы бестактна,

Если б этой, последней из строф

Я не отдал для озера Акна[104],

Украшенья эстийских лесов.

1926

У лесника

Мы ловили весь день окуней на лесистых озерах,

От зари до зари. Село солнце. Поднялся туман.

Утомились глаза, поплавки возникали в которых

На пути к леснику, чью избушку окутала тьма.

Закипал самовар. Тени мягкие лампа бросала.

Сколько лет старику? Вероятно, не меньше, чем сто.

Яйца, рыба, и хлеб, и кусочки холодного сала

Были выставлены на – на приманчивый к вечеру – стол.

И зашел разговор, разумеется, начатый с рыбы,

Перешедший затем на людей и на их города.

И, когда перед сном мы, вставая, сказали спасибо,

О нелепости города каждый посильно страдал:

Ведь, не явный ли вздор – запереться по душным квартирам,

Что к ненужным для жизни открытьям людей привели?

Этот старый лесник, говоривший о глупости мира,

В возмущеньи своем был евангельски прост и велик.

1927

Любовь коронная

Ф.М.Л[105]

Она, никем не заменимая,

Она, никем не превзойденная,

Так неразлюбчиво любимая,

Так неразлюбчиво влюбленная.

Она, вся свежесть призаливная,

Она, моряна с далей севера,

Как диво истинное, дивная,

Меня избрав, в меня поверила.

И обязала необязанно

Своею верою восторженной,

Чтоб все душой ей было сказано,

Отторгнувшею и отторженной.

И оттого лишь к ней коронная

Во мне любовь неопалимая,

К ней, кто никем не превзойденная,

К ней, кто никем не заменимая!

1929

Ведь только ты одна!

Ни одного цветка, ни одного листка.

Зао́сенел мой сад. В моем саду тоска.

Взад и вперед хожу, по сторонам гляжу.

О чем подумаю, тебе сейчас скажу.

Ведь только ты одна всегда, всегда нежна,

В печальной осени душе всегда нужна.

И только стоит мне взглянуть в глаза твои

Опять весна пришла, и трелят соловьи.

И на устах моих затеплен юный стих

От прикасания живящих уст твоих.

И пусть в саду пустом ни одного цветка,

И пусть в бокале нет ни одного глотка,

И пусть в столе моем нет ни одной строки –

Жду мановения твоей благой руки!

1929

В забытьи

В белой лодке с синими бортами

В забытьи чарующих озер

Я весь день наедине с мечтами,

Неуловленной строфой пронзен.

Поплавок, готовый кануть в воду,

Надо мной часами ворожит.

Ах, чего бы только я не отдал,

Чтобы так текла и дальше жизнь!

Чтобы загорались вновь и гасли

Краски в небе, строфы – в голове…

Говоря по совести, я счастлив,

Как изверившийся человек.

Я постиг тщету за эти годы.

Что осталось, знать желаешь ты?

Поплавок, готовый кануть в воду,

И стихи – в бездонность пустоты…

Ничего здесь никому не нужно,

Потому что ничего и нет

В жизни, перед смертью безоружной,

Протекающей как бы во сне…

1926

Наверняка

Я чувствую наверняка –

Ах, оттого и боль сугуба! –

Что прозы подлая рука

Весь этот парк повалит грубо

Когда-нибудь.

Когда-нибудь

Не будет зарослей над речкой,

И будет выглядеть увечкой

Она, струя отбросов муть

Взамен форельности кристальной

Своей теперешней.

Дубы

Пойдут банкирам на гробы,

И парк мой глубоко печальный,

Познав превратности судьбы,

Жить перестанет, точно люди,

И будет гроб ему – пустырь,

И только ветер вечно будет

Ему надгробный петь псалтырь…

1923

Зовущаяся грустью

Как женщина пожившая, но все же

Пленительная в устали своей,

Из алых листьев клена взбила ложе

Та, кто зовется Грустью у людей…

И прилегла – и грешно, и лукаво

Печалью страсти гаснущей влеча.

Необходим душе моей – как слава! –

Изгиб ее осеннего плеча…

Петь о весне смолкаем мы с годами:

Чем ближе к старости, тем все ясней,

Что сердцу ближе весен с их садами

Несытая пустынность осеней…

1926

Тишь двоякая

Высокая стоит луна.

Высокие стоят морозы.

Далекие скрипят обозы.

И кажется, что нам слышна

Архангельская тишина.

Она слышна, она видна:

В ней всхлипы клюквенной трясины,

В ней хрусты снежной парусины,

В ней тихих крыльев белизна –

Архангельская тишина…

1929

Там, у вас на земле…

На планете Земле, – для ее населенья

обширной, Но такой небольшой созерцающим Землю извне, –

Где нет места душе благородной, глубокой и мирной,

Не нашедшей услады в разврате, наживе, войне;

На планете Земле, помешавшейся от самомненья

И считающей все остальные планеты ничем,

Потому что на ней – этом призрачном перле

творенья – Если верить легенде, был создан когда-то эдем;

Где был распят Христос, жизнь отдавший за атом вселенной,

Где любовь, налетая, скорбит на отвесной скале

В ужасе перед людьми – там, на вашей планете презренной,

Каково быть поэтом на вашей жестокой Земле?!

1926

Сосны ее детства

Когда ее все обвиняли в скаредности,

В полном бездушьи, в «себе на уме»,

Я думал: «Кого кумушки не разбазарят?

Нести чепуху может всякий суметь».

Но когда ее муж-проходимец, пиратствуя,

Срубил двухсотлетние три сосны

В саду ее детства и она не препятствовала,

Я понял, что слухи про нее верны.

1928

Нарва

Над быстрой Наровой, величественною рекой,

Где кажется берег отвесный из камня огромным,

Бульвар по карнизу и сад, называемый Темным,

Откуда вода широко и дома далеко…

Нарова стремится меж стареньких двух крепостей –

Петровской и шведской, – вздымающих серые башни.

Иван-город[106] тих за рекой, как хозяин вчерашний,

А ныне – как гость, что не хочет уйти из гостей.

На улицах узких и гулких люблю вечера,

Когда фонари разбросают лучистые пятна,

Когда мне душа старой Нарвы особо понятна

И есть вероятность увидеться с тенью Петра…

Но вместо нее я встречаю девический смех,

Красивые лица, что много приятнее тени…

Мне любо среди молодых человечьих растений,

Теплично закутанных в северный вкрадчивый мех.

И долго я, долго брожу то вперед, то назад.

Любуясь красой то доступной, то гордо-суровой.

Мечтаю над темень пронизывающей Наровой,

Войдя в называемый Темным общественный сад.

1927

Модель парохода

(Работа Е.Н. Чирикова)[107]

Когда, в прощальных отблесках янтарен,

Закатный луч в столовую скользнет,

Он озарит на полке пароход

С названьем, близким волгарю: «Боярин».

Строителю я нежно благодарен,

Сумевшему средь будничных забот

Найти и время, и любовь, и вот

То самое, чем весь он лучезарен.

Какая точность в разных мелочах!

Я Волгу узнаю в бородачах,

На палубе стоящих. Вот священник.

Вот дама из Симбирска! Взяв лохань,

Выходит повар: вскоре Астрахань, –

И надо чистить стерлядей весенних…

1925

Перед войной

Я Гумилеву отдавал визит,

Когда он жил с Ахматовою в Царском,

В большом прохладном тихом доме барском,

Хранившем свой патриархальный быт.

Не знал поэт, что смерть уже грозит

Не где-нибудь в лесу мадагаскарском,

Не в удушающем песке сахарском,

А в Петербурге, где он был убит[108].

И долго он, душою конквистадор,

Мне говорил, о чем сказать отрада,

Ахматова устала у стола,

Томима постоянною печалью,

Окутана невидимой вуалью

Ветшающего Царского Села…

1924

Мариинский театр

Храм с бархатной обивкой голубой,

Мелодиями пахнущий, уютный,

Где мягок свет – не яркий и не смутный –

Я захотел восставить пред собой.

Пусть век прошел, как некий Людобой,

Век похоти и прихоти минутной,

Пусть сетью разделяет он злопутной

Меня, Мариинский театр, с тобой, –

Пусть! Все же он, наперекор судьбе,

Не может вырвать память о тебе,

Дарившем мне свое очарованье.

И я даю тебе, лазурный храм

Искусства, перешедшего к векам.

Театра Божьей милостью названье!

1924

Чего-то нет…

Мне хочется уйти куда-то,

В глаза кому-то посмотреть,

Уйти из дома без возврата

И там – там где-то – умереть.

Кому-то что-то о поэте

Споют весною соловьи.

Чего-то нет на этом свете,

Что мне сказало бы: Живи!..

1928

Там у вас на земле

Меж тем как век – невечный – мечется

И знаньями кичится век,

В неисчислимом человечестве

Большая редкость – Человек.

Приверженцы теорий Дарвина

Убийственный нашли изъян:

Вся эта суетливость Марфина –

Наследье тех же обезьян.

Да. В металлической стихийности

Всех механических страстей –

Лишь доля малая «марийности»

И серебристости вестей…

Земля! Века – ты страстью грезила,

Любовь и милосердье чла,

И гордостью была поэзия

Для человечьего чела!

Теперь же дух земли увечится,

И техникою скорчен век,

И в бесконечном человечестве

Боюсь, что кончен Человек.

1929

Из книги «Медальоны»

1934 г.

Ахматова

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает четки.

Осенней ясностью в ней чувства четки.

Удел – до святости непоправим.

Он, найденный, как сердцем не зови,

Не будет с ней, в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной ее крови…

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней не много,

Но ей не жаль ее во имя Бога:

Ведь розы крови – розы для креста…

1925

Блок

Красив, как Демон Врубеля, для женщин

Он лебедем казался, чье перо

Белей, чем облако и серебро,

Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем…

Благожелательный к меньши́м и ме́ньшим,

Дерзал – поэтно – видеть в зле добро.

Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брел.

Любил Любовь[109] и Смерть, двумя увенчан.

Он тщетно на земле любви искал:

Ее здесь нет. Когда же свой оскал

Явила смерть, он понял: Незнакомка…

У рая слышен легкий хруст шагов:

Подходит Блок. С ним – от его стихов

Лучащаяся – странничья котомка…

1925

Бунин

В его стихах – веселая капель,

Откосы гор, блестящие слюдою,

И спетая березой молодою

Песнь солнышку. И вешних вод купель.

Прозрачен стих, как северный апрель,

То он бежит проточною водою,

То теплится студеною звездою.

В нем есть какой-то бодрый, трезвый хмель.

Уют усадеб в пору листопада.

Благая одиночества отрада.

Ружье. Собака. Серая Ока.

Душа и воздух скованы в кристалле.

Камин. Вино. Перо из мягкой стали.

По отчужденной женщине тоска.

1925

Гоголь

Мог выйти архитектор из него:

Он в стилях знал извилины различий.

Но рассмешил при встрече городничий,

И смеху отдал он себя всего.

Смех Гоголя нам ценен оттого, –

Смех нутряной, спазмический, язычий, –

Что в смехе древний кроется обычай:

Высмеивать свое же существо.

В своем бессмертьи мертвые мы души…

Свиные хари и свиные туши,

И человек, и мертвовекий Вий –

Частицы смертного материала…

Вот, чтобы дольше жизнь не замирала,

Нам нужен смех, как двигатель крови…

1926

Гумилев

Путь конквистадора в горах остер.

Цветы романтики над ним нависли.

И жемчуга на дне – морские мысли –

Трехцветились, когда горел костер.

И путешественник, войдя в шатер,

В стихах свои скитанья описьмил.

Уж как Европа Африку не высмей,

Столп огненный – души ее простор.

Кто из поэтов спел бы живописней

Того, кто в жизнь одну десятки жизней

Умел вместить? Любовник, зверобой,

Солдат – все было в рыцарской манере.

…Он о Земле тоскует на Венере,

Вообружась подзорною трубой.

1926

Достоевский

Его улыбка – где он взял ее? –

Согрела всех мучительно влюбленных,

Униженных, больных и оскорбленных

Кошмарное земное бытие.

Угармонированное свое

В падучей сердце – радость обреченных,

Истерзанных и духом исступленных

В целебное он превратил питье.

Все мукой опрокинутые лица,

Все руки, принужденные сложиться

В крест на груди, все чтущие закон,

Единый для живущих – Состраданье,

Все чрез него познали оправданье,

И человек – почти обожествлен!

1926

Зощенко

– Так вот вы как лопочете? Ага! –

Подумал он незлобливо-лукаво.

И улыбнулась думе этой слава,

И вздор потек, теряя берега.

Заныла чепуховая пурга, –

Завыражался гражданин шершаво,

И вся косноязычная держава

Вонзилась в слух, как в рыбу – острога.

Неизлечимо глупый и ничтожный,

Возможный обыватель невозможный,

Ты жалок и в нелепости смешон!

Болтливый, вездесущий и повсюдный,

Слоняешься в толпе ты многолюдной,

Где все мужья своих достойны жен.

1927

Куприн

Приятель балаклавских рыбаков,

Друг тишины, уюта, моря, селец,

Тенистой Гатчины домовладелец,

Он мил нам простотой сердечных слов…

Песнь пенилась сиреневых садов –

Пел соловей, весенний звонкотрелец,

И внемля ей из армии пришелец

В душе убийц к любви расслышал зов…

Он рассмотрел вселенность в деревеньке,

Он вынес оправданье падшей Женьке.

Живую душу отыскал в коне…

И, чином офицер, душою инок,

Он смело вызывал на поединок

Всех тех, кто жить мешал стране…

1925

Лермонтов

Над Грузией витает скорбный дух –

Невозмутимых гор мятежный Демон,

Чей лик прекрасен, чья душа – поэма,

Чье имя очаровывает слух.

В крылатости он, как ущелье глух

К людским скорбям, на них взирая немо.

Прикрыв глаза крылом, как из-под шлема,

Он в девушках прочувствует старух.

Он в свадьбе видит похороны. В свете

Находит тьму. Резвящиеся дети

Убийцами мерещатся ему.

Постигший ужас предопределенья,

Цветущее он проклинает тленье,

Не разрешив безумствовать уму.

1926

Лесков

Ее низы – изморина и затерть.

Российский бебеизм – ее верхи.

Повсюду ничевошные грехи.

Осмерклось все: дворец и церкви паперть.

Лжет, как историк, даже снега скатерть:

Истает он, и обнажатся мхи,

И заструят цветы свои духи,

Придет весна, светла как Божья Матерь,

И повелит держать Пасхальный звон.

И выйдет, как священник, на амвон

Писатель в справедливости суровый,

И скажет он: «Обжор Шерамур,

В больной отчизне дураков и дур

Ты самый честный, нежный и здоровый».

1927

Маяковский

Саженным – в нем посаженным – стихам

Сбыт находя в бродяжьем околотке,

Где делает бездарь из них колодки,

В господском смысле он, конечно, хам.

Поет он гимны всем семи грехам,

Непревзойденный в митинговой глотке.

Историков о нем тоскуют плетки

Пройтись по всем стихозопотрохам…

В иных условиях и сам, пожалуй,

Он стал иным, детина этот шалый,

Кощунник, шут и пресненский апаш:

В нем слишком много удали и мощи,

Какой полны издревле наши рощи,

Уж весь он слишком русский, слишком наш!

1926

Пушкин

Есть имена, как солнце! Имена –

Как музыка! Как яблони в расцвете!

Я говорю о Пушкине: поэте,

Действительном в любые времена.

Но понимает ли моя страна –

Все эти старцы, юноши и дети, –

Как затруднительно сказать в сонете

О том, кем вся душа моя полна?

Его хвалить! – пугаюсь повторений…

Могу ли запах передать сирени?

Могу ль рукою облачко поймать?

Убив его, кому все наши вздохи,

Дантес убил мысль русскую эпохи,

И это следовало бы понять…

1926

Салтыков-Щедрин

Не шутка ли, – среди губернских дур

И дураков, туземцев Пошехонья,

Застывших в вечной стадии просонья,

Живуч неумертвимый помпадур?

Неблагозвучьем звучен трубадур,

Чей голос, сотрясая беззаконье,

Вещал стране бесплодье похоронье,

Чей смех тяжел, язвителен и хмур.

Гниет, смердит от движущихся трупов

Неразрушимый вечно город Глупов –

Прорусенный, повсюдный, озорной.

Иудушки из каждой лезут щели.

Страну одолевают. Одолели.

И нет надежд. И где удел иной?

1926

Лев Толстой

Он жил у Утопии. Меж тем в Москве

И в целом мире, склонные к причуде,

Забыв об этом, ждали, что все люди

Должны пребыть в таком же волшебстве.

И силились с сумбуром в голове,

Под грохоты убийственных орудий,

К нему взнести умы свои и груди,

Бескрылые в толстовской синеве…

Солдат, священник, вождь, рабочий, пьяный

Скитались перед Ясною Поляной,

Измученные в блуде и во зле.

К ним выходило старческое тело.

Утешить и помочь им всем хотело

И – не могло: дух не был на земле…

Ноябрь 1925

Игорь-Северянин

Он тем хорош, что он совсем не то,

Что думает о нем толпа пустая,

Стихов принципиально не читая,

Раз нет в них ананасов и авто.

Фокстрот, кинематограф и лото –

Вот, вот куда людская мчится стая!

А между тем душа его простая

Как день весны! Но это знает кто?

Благословляя мир, проклятье войнам

Он шлет в стихе, признания достойном,

Слегка скорбя, подчас слегка шутя

Над всей перве́нствующей планетой…

Он в каждой песне, им от сердца спетой,

Иронизирующее дитя.

1926

Тэффи

С Иронии, презрительной звезды,

К земле слетела семенем сирени

И зацвела, фатой своих курений

Обволокнув умершие пруды.

Людские грезы, мысли и труды –

Шатучие в земном удушье тени –

Вдруг ожили в приливе дуновений

Цветов, заполонивших все сады.

О, в этом запахе инопланетном

Зачахнут в увяданье незаметном

Земная пошлость, глупость и грехи.

Сирень с Иронии, внеся расстройство

В жизнь, обнаружила благое свойство:

Отнять у жизни запах чепухи…

1926

Фофанов

Большой талант дала ему судьба,

В нем совместив поэта и пророка.

Но властью виноградного порока

Царь превращен в безвольного раба.

Подслушала убогая изба

Немало тем, увянувших до срока.

Он обезврежен был по воле рока,

Его направившего в погреба.

Когда весною – в Божьи именины, –

Вдыхая запахи озерной тины,

Опустошенный влекся в Приорат[110],

Он, суеверно в сумерки влюбленный,

Вином и вдохновеньем распаленный,

Вливал в стихи свой скорбный виноград…

1926

Шмелев

Все уходило. Сам цветущий Крым

Уже задумывался об уходе.

В ошеломляемой людьми природе

Таилась жуть. Ставало все пустым.

И море посинелым и густым

Баском ворчало о своей свободе.

И солнце в безучастном небосводе

Светило умирающим живым.

Да, над людьми в страданьях распростертых,

Глумливое светило солнце мертвых

В бессмысленно-живом своем огне,

Как злой дракон совсем из Сологуба,

И в смехе золотом все было грубо,

Затем что в каждом смерть была окне.

1927

Стихи разных лет

Искренний романс

Оправдаешь ли ты – мне других оправданий не надо! –

Заблужденья мои и метанья во имя Мечты?

В непробуженном сне напоенного розами сада,

Прижимаясь ко мне, при луне, оправдаешь ли ты?

Оправдаешь ли ты за убитые женские души,

Расцветавшие мне под покровом ночной темноты?

Ах, за все, что я в жизни руками своими разрушил,

Осмеял, оскорбил и отверг, оправдаешь ли ты?

Оправдаешь ли ты, что опять, столько раз разуверясь,

Я тебе протянул, может статься, с отравой цветы,

Что, быть может, и ты через день, через год или через

Десять лет станешь чуждой, как все, оправдаешь ли ты?

1933

Ты вышла в сад

Ты вышла в сад, и ты идешь по саду,

И будешь ты до вечера в саду.

Я чувствую жестокую досаду,

Что я с тобой по саду не иду.

О, этот сад! Он за морскою далью…

Он за морскою далью этот сад…

Твои глаза, налитые печалью,

Ни в чьи глаза – я знаю – не глядят,

Я вижу твой, как мой ты видишь, берег.

Но – заколдованы на берегах –

Ты не придешь кормить моих форелек,

А я – понежиться в твоих цветах.

Что море нам! Нас разделяют люди,

И не враги, а – что страшней – друзья.

Но будет день – с тобой вдвоем мы будем,

Затем что нам не быть вдвоем нельзя!

1930

"Вот и уехала. Была – и нет"

Вот и уехала. Была – и нет.

Как просто все, но как невыразимо!

Ты понимаешь ли, как ты любима,

Какой в душе остался жгучий след?

Переворачивается душа:

Еще вчера – вчера! – мы были двое,

И вот – один… Отчаянье такое.

Что стыну весь, не мысля, не дыша.

Мы все переживали здесь вдвоем:

Природу, страсть, и чаянья, и грезы.

«Ты помнишь, как сливались наши

слезы?» –

Спрошу тебя твоим же мне стихом.

Ты из своей весны шестнадцать дней

Мне радостно и щедро подарила.

Ты в эти дни так бережно любила…

Я женщины еще не знал нежней!

1933

Стареющий поэт

Стареющий поэт… Два слова – два понятья.

Есть в первом от зимы. Второе – всё весна.

И если иногда нерадостны объятья,

Весна – всегда весна, как ни была б грустна.

Стареющий поэт… О, скорбь сопоставленья!

Как жить, как чувствовать и, наконец,

как петь,

Когда душа больна избытком вдохновенья

И строфы, как плоды, еще готовы спеть?

Стареющий поэт… Увлажнены ресницы,

Смущенье в голосе и притушенный вздох.

Все чаще женщина невстреченная снится,

И в каждой встреченной мерещится подвох…

Стареющий поэт… Наивный, нежный, кроткий

И вечно юный, независимо от лет.

Не ближе ли он всех стареющей кокотке,

Любовь возведший в культ стареющий поэт?

1933

Могло быть так…

Могло быть так: лет двадцать пять назад,

Там, на воспетой Пушкиным Неве,

Слегка желтел зеленый Летний сад,

В осенней было небо синеве.

И Мраморный дворец[111] стоял в плюще,

Пустело поле Марсовых потех[112].

Я в мягкой черной шляпе и плаще

Дорожкой проходил с одной из тех…

И бонну с девочкою лет пяти

Мы у Крылова[113] встретили тогда.

Дитя у нас сверкнуло на пути,

Как с неба падающая звезда.

Могло быть так.

…И вот, лаская Вас,

Отделаться от мыслей не могу:

Оно – одно: сиянье Ваших глаз

И – девочки на невском берегу!

1933

Светляки

Мы на паре горячих буланых

Норовистых ее лошадей,

В чарах вечера благоуханных,

Возвращались домой из гостей.

Утрамбованный путь был извилист,

Пролегавший полями меж гор.

Вдалеке небеса озарились –

И зажег фонари Морибор[114].

Ночь, в разгаре словенского лета,

Упояла прохладным теплом,

С колокольни святая Марьэта

За своим наблюдала селом.

Чуть шуршала в тиши кукуруза,

Дальний замок стоял на горе,

Где из «То́ски»[115] – умерший Карузо[116]

В граммофоне брал верхнее «ре».

Но слова, – ими все не расскажешь, –

Приблизительны и далеки.

Вот над нашим блестят экипажем

Пролетающие светляки.

Точно взят из тропической сказки

Этот путь удивительный наш.

На проселок, от гравия вязкий,

Поворачивает экипаж.

Чужд нам город – исчадье азарта –

Узаконенный переполох.

С колокольни святого Ленарта

Хрипловатый доносится вздох.

За горами святая Барбара

Откликается глухо ему:

Раз удар и еще два удара

Упадают в душистую тьму.

А за нами – пред нами – над нами,

В отраженьи возникшей реки,

Вьются – в явь превращенные снами

Размечтавшиеся светляки.

1934

Фелисса Круут[117]

Ты – женщина из Гамсуна; как в ней,

В тебе все просто и замысловато.

Неуловляемого аромата

Твой полон день, прекраснейший из дней.

Отбрасываемых тобой теней

Касаюсь целомудренно и свято.

Надломленная бурей, ты не смята.

И что твоей глубинности синей?

Ты – синенький и миленький подснежник –

Растешь, где мох, где шишки и валежник,

Цветок, порой поющий соловьем.

И я, ловя форель коротким спуском,

Любуюсь образцовым, точным русским

Твоим, иноплеменка, языком.

1934

Гармония контрастов

Летишь в экспрессе – жди крушенья!

Ткань доткана – что ж, в клочья рви!

Нет творчества без разрушенья –

Без ненависти нет любви…

Познал восторг – познай страданье.

Раз я меняюсь – я живу…

Застыть пристойно изваянью,

А не живому существу!

1935

Гимн вокзалу

Даже странно себе представить,

На кирпичный смотря забор,

Что, оставив плевок заставе,

Можно в черный умчаться бор.

В бор, где вереск, грибы да белки,

Воздух озера молодой

И ручьи, что чисты и мелки,

Влагой бьющие золотой.

Шеломящие мозг подводы

На булыжниках городских, –

Тишины моей антиподы, –

Боже, как я устал от них!

Город душу обрек страданью,

Город душу мою связал.

Потому нет прекрасней зданья

В каждом городе, чем вокзал!

1935

Тоска небытия

Не страшно умереть, а скучно:

Смерть – прекращение всего,

Что было, может быть, созвучно

Глубинам духа твоего.

Не слышать музыки восхода,

Вечерней не узреть воды –

Всего, что может дать природа

Тебе в нагрузку за труды;

Не упиваться лаской милой

Любимой женщины твоей,

Стать смрадным падалью могилы,

Безмозглых жертвою червей, –

Ах, что же может быть скучнее

И безотрадней доли той?

О, Жизнь! Уходит вместе с нею

Восторг, повсюду разлитой!

И скука делается страшной,

И так ужасно знать, что впредь

Не повторится день вчерашний

Для тех, кто должен умереть!

3 ноября 1935

Таллин

Грустный опыт

Я сделал опыт. Он печален.

Чужой останется чужим.

Пора домой; залив зеркален,

Идет весна к дверям моим.

Еще одна весна. Быть может,

Уже последняя. Ну, что ж,

Она постичь душой поможет,

Чем дом покинутый хорош.

Имея свой, не строй другого.

Всегда довольствуйся одним.

Чужих освоить бестолково:

Чужой останется чужим.

1936

Последняя любовь

Вере Запольской[118]

Ты влилась в мою жизнь, точно струйка Токая[119]

В оскорбляемый водкой хрусталь.

И вздохнул я словами: «Так вот ты какая:

Вся такая, как надо».

В уста ль

Поцелую тебя иль в глаза поцелую, –

Точно воздухом южным дышу.

И затем, что тебя повстречал я такую,

Как ты есть, я стихов не пишу.

Пишут лишь ожидая, страдая, мечтая,

Ошибаясь, моля и грозя.

Но писать после слов вроде: «Вот ты какая:

Вся такая, как надо» – нельзя.

1940

Сноски

1

Литургия – христианское церковное богослужение, обедня.

2

Клир – собрание священников, певчих и хора.

3

Константин Михайлович Фофанов (1862–1911) – русский поэт.

4

В книге частично сохранена авторская орфография.

5

Корреджо Антонио (ок. 1489–1534) – итальянский живописец эпохи Возрождения.

6

Шале – сельский дом (фр.).

7

Дэмимонденка (от фр. demi-monde) – дама полусвета.

8

Рондель – стихотворение в 13 строк (два четверостишия и пятистишие) на две рифмы.

9

Сарон – равнина в древней Иудее.

10

Балькис – мусульманское имя царицы Савской (царицы Сабы, государства на Юге Аравии).

11

Ясинский Иероним Иеронимович (1850–1931) – писатель.

12

Вепрь – кабан.

13

Будищев Алексей Николаевич (1866–1916) – поэт, автор романса «Калитка».

14

Дули – груши.

15

Гутор – разговор.

16

Тальянка – вид гармони.

17

Злата (настоящее имя – Евгения Тимофеевна Гуцан) – первая любовь поэта.

18

Буше – порция (фр.).

19

Верилэ – шестистрочная строфа в старофранцузской поэзии.

20

Сбитень – горячий налиток из пива с медом.

21

Crème de Violette – фиалковый ликер (фр.).

22

Кабриолет – одноконный экипаж.

23

Клеврет – приспешник, приверженец.

24

Колет – военная куртка со стоячим воротником.

25

Миньонет – одна из изобретенных Северяниным строфических форм.

26

Сплин – хандра.

27

Nocturno – ноктюрн, музыкальный термин: лирическая инструментальная пьеса.

28

Окарина – род флейты.

29

Квадрат квадратов – стихотворная форма, изобретенная Северяниным: слова первого четверостишия повторяются в трех последующих, меняясь местами.

30

Филина – героиня оперы Л. Тома «Миньон».

31

Баязет – город в Турции на границе с Россией.

32

Северянин имеет в виду примкнувших к эгофутуризму Г. Иванова, Грааля-Арельского и К. Олимпова.

33

Г. Иванов и Грааль-Арельский перешли в «Цех поэтов».

34

Зане – ибо.

35

Пилигрим – паломник.

36

Эго – я (лат.).

37

Дылицы, Гатчина, Елизаветино – дачные места под Петербургом.

38

Дебаркадер – здесь: станционная платформа.

39

Скальд – древнескандинавский поэт и певец.

40

Владимир – киевский князь Владимир «Красное Солнышко».

41

Евгения Тимофеевна Гуцан, первая любовь поэта.

42

Ландо – здесь: автомобиль.

43

Острова – Каменный и Елагин острова, традиционные места гуляния в Петербурге.

44

Гривуазно – нескромно, вульгарно (фр.).

45

Куртина – участок газона в парке, обрамленный подстриженным кустарником.

46

Рокамболь – герой серии романов французского писателя Понсон дю-Террайля (1829–1871).

47

Андрей Виноградов – поэт-эгофутурист.

48

Дальний – русское название г. Далянь в Китае, где Северянин жил с отцом в 1903 г.

49

Лилит – по легенде, первая жена Адама (до Евы).

50

Ревель – ныне Таллин.

51

Вервэны – вербена – растение со светло-лиловыми пахучими цветами; по легенде изгоняет вражду и пробуждает любовь.

52

Сонка – Софья Сергеевна Шемардина (по сцене Эсклармонда Орлеанская).

53

Векша – белка.

54

Фофанов К.М. (1862–1911) – русский поэт, которого Северянин считал своим учителем в поэзии.

55

Мумм – сорт шампанского.

56

«Майский шум» – сборник стихов К.М. Фофанова.

57

Миньонет – одна из изобретенных И. Северяниным строфических форм.

58

Pühajogi – святая река (эст.).

59

Здесь: мир, покой.

60

Гоноболь – голубика.

61

Копчульки – копченая салака.

62

Эст-Тойла – местечко в Эстонии на берегу Балтийского моря.

63

Удреас (Утриа), Марц (Мартса), Изенгоф (Пюсси) – поселки в Эстонии неподалеку от Эст-Тойла (Тойла), места, где жил И. Северянин.

64

Ревель – ныне Таллин.

65

Катеринталь (Катариненталь) – парк Кадрирг в Таллине, заложенный в 1718 г.

66

Изенгоф (Пюсси) – поселок, Везенберг (Раквере) – город в Эстонии.

67

Сологуб Федор Кузьмич (1863–1927) – русский поэт, писатель.

68

Мегар – фамилия владельца дачи, где жил Сологуб.

69

Веймарн – город в Эстонии.

70

Эмбах – река, ныне Эмайыги.

71

Лифляндская земля – Лифляндия – официальное название территории северной Латвии и южной Эстонии в XVII–XX вв.

72

Юрьев – бывший Дерпт, ныне Тарту, крупный университетский центр в Эстонии.

73

Нарова (Нарва) – река в Эстонии.

74

Везенберг (Раквере), Тапс (Тапа) – железнодорожные станции в Эстонии на линии Нарва – Рига.

75

Апаш – деклассированный элемент, хулиган.

76

Мария – Мария Васильевна Домбровская, гражданская жена поэта.

77

Цезура – ритмическая пауза в середине стихотворной строки.

78

Калевич – герой эстонского народного эпоса.

79

Лийв Юхан (1864–1913) – эстонский поэт и прозаик.

80

Ридала В., Суйтс Г., Энно Э. – эстонские поэты, современники И. Северянина.

81

Aluoja – водопад в южной части реки Пюхайыги, протекающей у Тойла.

82

Тиу – ласковое обращение у эстонцев.

83

Орро – старинное название парка в Тойла.

84

«Ночные часы» – сборник стихотворений А.А. Блока (1911).

85

Карл Сарап – глава издательства «Одамеэс».

86

Петр Ларионов – поэт-эгофутурист.

87

Луга – река, впадает в Финский залив.

88

Ямбург – ныне г. Кингисепп Ленинградской обл.

89

Pastilles – пилюли (фр.).

90

Каноник – здесь: человек, придерживающийся канонов – правил.

91

Филина – героиня оперы А. Тома «Миньон».

92

Мейстер – герой романа И.-В. Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера».

93

Сперата – героиня этого же романа.

94

Исполать! – Хвала, слава!

95

Эмарик – вечерняя заря (эст.).

96

Ухтомская Л.М. – двоюродная сестра И. Северянина.

97

Стихотворения А.К. Толстого «Ты помнишь ли, Мария…» и «Сватовство».

98

Знакомый поэта Ю. Шумаков вспоминал, что в 1929 г. Северянин получил письмо с Алтая, автор которого рассказывал, что читал у костра стихи И. Северянина молодежи.

99

Часовня иконы Иверской Божьей матери у Воскресенских ворот в Москве была снесена в 1929 г.

100

Предаж – неологизм Игоря Северянина, образован от глагола «предать».

101

Синяя птица – в одноименной драме М. Метерлинка – символ счастья.

102

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) – композитор.

103

Ненюфары – кувшинки.

104

Пиен Ярв, Изана Ярв, Рэк, Лийв, Пан и Акна принадлежат к группе озер Куртна, расположенных к юго-востоку от Тойла.

105

Фелиссе Михайловне Лотарёвой, жене поэта.

106

Иван-город – город в Ленинградской обл., на границе с Эстонией, проходящей по реке Нарова (Нарва). На эстонской стороне реки находится город Нарва.

107

Евгений Николаевич Чириков (1864–1932) – писатель.

108

Намек на стихотворение Н. Гумилева «Сахара».

109

Северянин обыгрывает имя жены Блока – Любови Дмитриевны Менделеевой.

110

Приорат – местечко под Петербургом, где жил Фофанов.

111

Мраморный дворец – бывший дворец Г.Г. Орлова в Петербурге.

112

Поле Марсовых потех – Марсово поле в Петербурге, где проходили военные парады.

113

Памятник Крылову в Летнем саду.

114

Морибор – Марибор, город в Словении на реке Драва.

115

«То́ска» – опера Дж. Пуччини.

116

Карузо Энрико (1873–1921) – итальянский певец.

117

Фелисса Михайловна Круут – поэтесса, жена И. Северянина.

118

Вера Запольская – по мужу Вера Борисовна Коренди, последняя спутница поэта.

119

Токай – венгерское вино.

Content

Игорь Васильевич Северянин
Слова Солнца

Из книги «Громокипящий кубок» 1913 г.

Очам твоей души

Ее монолог

Весенний день

В березовом коттэдже

Это все для ребенка

Янтарная элегия

Стансы

Лесофея

Рондели

В очарованьи

Весенняя яблоня Акварель

На реке форелевой

Январь

Пляска мая

В парке плакала девочка

Ты ко мне не вернешься…

Мороженое из сирени

Фиолетовый транс

Это было у моря Поэма-миньонет

Клуб дам

Когда придет корабль

Nocturno

Квадрат квадратов

Соната в шторм

Врубелю

Над гробом Фофанова Интуитта

Мои похороны

Эпилог

Из книги «Златолира» 1914 г.

Эгополонез

Эхо

Песенка-весенка

Поэза без названия

С крестом сирени

Акварель

Народная

Спустя пять лет

Из книги «Ананасы в шампанском» 1915 г.

Увертюра

На островах

Валентина

Поэза спичечного коробка

В гостинице

Никчемная

Тиана

Эстляндская поэза

Осени предчувствие

Письмо на юг

Вервэна

Сердцу девьему

Они сражаются в полях…

Еще не значит…

Белая фея

Поэза о Фофанове

Поэза раскрытых глаз

Миньонет

Начальники и рядовые

И это – явь?

Из книги «Pühajogi» 1919 г.

Поэза счастья

Томление бури

Поэза оттенков

Избегнувшие Петрограда

Поэза о тщете

Бирюзовая поэза

Эст-Тойла

На лыжах

В Ревель!

У Сологуба

Юрьев

По этапу

Край благословенный

К морю

Койт и Эмарик Эстляндская легенда о белых ночах

Из книги «Вервэн»

Музе музык

Пора безжизния

Элегия изгнания

Конечное ничто

В роли рикши

К воскресенью

Из книги «Менестрель» 1921 г.

Увертюра к т. XII

Поэза правительству

Поэза об Эстонии

Письмо

Поэза весеннего ощущения

Самопровозглашение

Поэза сострадания

Из книги «Фея Eiole» 1922 г.

Фея Eiole

Поэза отчаянья

Поэза верной рыболовке

«Каприз изумрудной загадки»

Хвала полям

На смерть Александра Блока

Письмо из Эстонии

Блестящая поэза

Из книги «Соловей» 1923 г.

Интродукция

Слава

Высшая мудрость

Ямбург

Рескрипт короля

Двусмысленная слава

О чем поет

Обозленная поэза

Март

Синее

А.К. Толстой

Не оттого ль?..

Чары соловья

Возрождение

Вне политики

Финал

Из книги «Классические розы» 1931 г.

Классические розы

Запевка

Предвоскресье

Что нужно знать

И будет вскоре…

В тот май

Предгневье

Отечества лишенный

Колыбель культуры новой

Стихи Москве

Пасха в Петербурге

Страничка детства

Ночь на Aлтае

Слова Солнца

Бывают дни

Моя Россия

«Моряна»

«Любовь! Россия! Солнце! Пушкин!..»

Закаты одиночества

Серебряная соната

Не более чем сон

Поющие глаза

На закате

Мария

Узор по канве

Как хорошо…

На колокола

Молитва

Земное небо

На монастырском закате

Черные, но белые

Все они говорят об одном

На земле в красоте

Десять лет

Лесные озера

У лесника

Любовь коронная

Ведь только ты одна!

В забытьи

Наверняка

Зовущаяся грустью

Тишь двоякая

Там, у вас на земле…

Сосны ее детства

Нарва

Модель парохода (Работа Е.Н. Чирикова)

Перед войной

Мариинский театр

Чего-то нет…

Там у вас на земле

Из книги «Медальоны» 1934 г.

Ахматова

Блок

Бунин

Гоголь

Гумилев

Достоевский

Зощенко

Куприн

Лермонтов

Лесков

Маяковский

Пушкин

Салтыков-Щедрин

Лев Толстой

Игорь-Северянин

Тэффи

Фофанов

Шмелев

Стихи разных лет

Искренний романс

Ты вышла в сад

"Вот и уехала. Была – и нет"

Стареющий поэт

Могло быть так…

Светляки

Фелисса Круут

Гармония контрастов

Гимн вокзалу

Тоска небытия

Грустный опыт

Последняя любовь

Сноски