Татьяна Устинова, Наталья Полякова, Анна и Сергей Литвиновы

Детектив на пороге весны

Сборник

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Татьяна Устинова

Закон обратного волшебства

Гертруда и Роналд обвенчались. Счастье их было безоблачным.

Что тут можно еще добавить?

Да, еще вот что. Через несколько дней граф был убит на охоте.

Графиню поразила молния. Дети утонули.

Итак, счастье Гертруды и Роналда было совершенно безоблачным.

Стивен Ликок, «Гувернантка Гертруда, или Сердце семнадцатилетней»

На глаза ему попалась красивая девушка, и он стал смотреть на нее – чтобы хоть куда-нибудь смотреть! Кроме того, смотреть на нее было приятно, она как будто из журнала выскочила.

Из такого – он пошевелил лбом, подгоняя умные мысли поближе, – из такого… как это называется-то?

Ну, картинки красивые и на обложке непременно ангельское личико, а по бокам заголовки: «Шестнадцать способов соблазнить шефа», «Роскошные ресницы – счастливая судьба, новая удлиняющая тушь от…», «Весна – время заняться фигурой», «Загляни ему в душу».

Последнее, про душу, ему особенно нравилось, учитывая, что путь то ли к этой самой душе, то ли к сердцу пролегал через желудок. Каково это – заглянуть в душу через желудок? Красота небось откроется, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Как же называется-то это все?..

Ах, да! Глянец, вот как! Гламур, вот еще как.

Девушка, выскочившая из глянца или гламура, обежала свою машинку, похватала с заднего сиденья сумочку, зонтик и еще что-то очень дамское, побежала, на ходу натягивая обуженную донельзя светлую дубленку, не глядя, вытянула руку с брелком. Машинка подмигнула фарами, как будто попрощалась с ней.

Он зевнул, чуть не вывернув челюсть, и захлопнул рот – зубы клацнули.

Спешит она. Торопится. На работу, должно быть, опаздывает. Он подчиненных за опоздания гонял в хвост и в гриву, и мысль о том, что она опаздывает, доставила ему удовольствие.

«Вот работала бы она на меня, – мечтал он. – Вот опоздала бы, а я бы вызвал ее, и давай мозги вправлять! Я бы вправлял, а она бы краснела, мялась, негодовала, стреляла своими глазищами. Шестнадцать способов соблазнить шефа!..»

Но девушка повела себя странно. Она перебежала дорогу, ввинтилась в толпу на троллейбусной остановке и на некоторое время пропала из глаз. Он все смотрел, позевывая. Подошел троллейбус.

Он был переполнен уже в тот момент, когда подходил, да еще столько же народу, сколько было внутри, собиралось штурмовать его снаружи – и глянцевая девушка тоже!

Он ее увидел. Сделав решительное лицо, она сунула под мышку сумочку, получше укрепила в руке зонтик, одернула кургузый пиджачок и бросилась на штурм.

Штурм был краток и страшен.

Все лезли, ругались, пихали друг друга локтями в бока, тащили за одежду. Одежда трещала и рвалась. Лица наливались кровью и ненавистью. На мокрый асфальт летели пуговицы и проклятия.

Троллейбус постоял-постоял, а потом вздохнул и поехал – двери не закрывались, и от народа его кренило на одну сторону, вот-вот «рожки» слетят.

И чего ей на машине не ехалось?.. Чего лучше, сиди себе, слушай музыку, что-нибудь возвышенное и гламурное, к примеру, «тонкий шрам на любимой попе, рваная рана в моей душе», подпевай да продвигайся потихоньку.

Лишь солнце взойдет, собирайся в дорогу и следом за ним поезжай понемногу. Покуда вернется оно в небеса, объедешь ты в двадцать четыре часа.

На самом деле – отличный лозунг для участников и регулировщиков московского движения. Двадцать четыре часа в машине, и это еще не предел! Вы можете сделать больше!..

Скособоченный троллейбус уехал, а он остался, и смотреть ему стало не на что.

На кого-то она похожа, та странная девушка. На кого-то из книжки или с картинки. А может, из телевизора.

Нет, он не мог вспомнить, на кого именно.

Человек, наблюдавший за ним издалека, усмехнулся, заметив мечтательное выражение, мелькнувшее на простецкой и не отягощенной интеллектом физиономии. Должно быть, мечтает, как тюлень на лежбище.

О чем может мечтать тюлень на лежбище?..

Этот тюлень сослужит свою службу, участь его решена. За несколько вонючих тухлых рыбок он станет выделывать всякие трюки и фокусы, крутить на носу мяч, беспомощно загребать ластами манеж и обиженно реветь, не понимая, что происходит, когда его тушу поволокут на убой.

Жалко, конечно, – такой отличный экземпляр, еще не подпорченный никакой цивилизацией! – но что поделаешь! Задуманное предприятие потребует жертв. На роль жертвы тюлень подходил идеально.

Из подъезда вышла бывшая тюленева жена, посмотрела вверх – на небо, посмотрела в стороны – на дома.

Посмотрела на тюленя, при этом лицо у нее приняло странное, как будто жалостливое выражение, впрочем, едва заметное. Потом она мазнула глазами и по его машине, совершенно равнодушно, впрочем. И наконец перевела взгляд себе под ноги, прикинула, куда шагнуть. Как раз вовремя, потому что под ногами у нее простиралась огромная лужа, плескалась и важно ходила в асфальтовых берегах. На жене были короткие белые замшевые сапожки и некий «макинтош», как определил он для себя, – что-то летящее, взмывающее, изнутри подбитое тонким светлым мехом, а снаружи атласное, расшитое яркими восточными цветами.

Тюленева жена была женщина со вкусом.

– Илюша! – негромко сказала она в сторону «мерина», в котором вздыхал и ворочался тюлень. – Илюша!

Илюша, ясное дело, ни слова не слышал. Зевал по сторонам, и радио у него играло громко. Почему-то все из их тюленьего племени обожают именно громкую музыку и именно «мерины». В их тюленьи головы даже не приходит, что музыка может быть тихой и ненавязчивой, а машина – не «мерин».

Жена вытащила из кармана волшебного «макинтоша» крохотный белый телефончик на жемчужной петельке, как в рекламе, нажала кнопочку и стала ждать.

Телефон соединился, тюлень заворочался и завозился с удвоенной силой, нашел свой аппарат и спросил, кто там. Может, он как-то по-другому спросил, но отсюда было плохо слышно.

– Илюш, – попросила жена в телефон, – подъезжай поближе. Здесь такая лужа, я через нее не перелезу.

Илюша стал оглядываться по сторонам, очевидно, так и не поняв с первого раза, кто именно его «вызывает». Она повторила еще нежнее:

– Илюша!

Тюлень наконец сориентировался во времени и пространстве, потому что дорогущий тарантас заурчал, дрогнул, тихонько тронулся с места и остановился прямо у ножек, обутых в белые замшевые сапожки.

Открылась широкая дверь, блеснула на ярком солнце полировкой. Жена подхватила подол своего «макинтоша» и красиво опустила себя на переднее сиденье.

Вообще она все делала красиво. Красиво шла, красиво поворачивала голову, красиво разговаривала по телефону. Как пить дать, с тюленем ей было несладко. Не зря развелась, хотя она до сих пор использует бывшего, вот сегодня, как извозчика.

Наблюдавший пропустил «мерин», солидно и неспешно выруливший на проезжую часть, и, расплескивая лужу, лихо вкатил во двор.

Он все успеет. Выехав из дома, она возвращается поздно, но ему-то, чтоб взять что надо, трех минут хватит.

Он пролетел лужу, въехал в арку, задвинул машину между помойкой и шикарным лимузином.

Вот все в этой стране так, подумал он неодобрительно. С одной стороны помойка, с другой – лимузин.

С одной стороны – многоквартирный элитный дом высотой в сто пятнадцать этажей, а снег от него не убирают. Отгребают от подъездов, и только. Весной все тает, течет, льется, струится, и прямо на тротуарчики, и к подъездам, и под ноги прямо. Элитные многоквартирные жильцы подхватывают полы своих элитных «макинтошей» и, как все простые смертные, продвигаются к машинам все больше галсами и кенгуриными прыжками.

С одной стороны – модный и пафосный ресторан с усатым швейцаром в ливрее, который величественными жестами показывает, как и куда следует шикарно припарковаться. С другой – прямо напротив ресторана – районная помойка со всеми районно-помойными прелестями – бомжами, сборщиками бутылок и бродячими собаками. Когда за помойкой приезжает машина, грузчики матерятся, машина ревет, помойка грохочет, клиенты ресторана радуются жизни.

Слева – школы, справа – больницы. Поселяне и поселянки на заднем плане носят вещи в кабак.

Какое-то время он просто постоит за лимузином, оценит обстановку. А потом поднимется в квартиру и сделает все, что задумал.

Вряд ли это понадобится, но как подстраховочный вариант вполне может пригодиться.

Он был очень предусмотрителен, всегда и во всем. Его собственная жена когда-то поражалась этой его предусмотрительности, а она еще о многом не знала и даже не догадывалась. Ничего, скоро она попляшет.

Покрутив ручку – очень неудобную, потому что шарик давно вывалился и приходилось крутить гладкую пластмассовую палку, которую пальцы никак не могли ухватить, он опустил стекло, закурил и выдохнул. В солнечном луче повисло было облачко, но дунул ветер, легкий, прозрачный, – и нет облачка.

Он умилился. Вот и весна пришла.

Если кому-то суждено умереть весной, значит, суждено. Каждый судит по-своему. Он уже осудил, значит, все решено.

Нет преступления без наказания.

Анфиса Коржикова влетела в торговый аптечный зал как раз в тот момент, когда Лида уже выдвинула из-за стойки свои монументальные формы, собираясь прошествовать по ослепительно чистому полу к двери, чтобы перевернуть табличку на длинном шнурке.

Было закрыто. Стало открыто.

Опоздала, опоздала!.. Заведующая очень не любит, когда ее «девочки» вбегают на работу «с последним звонком». Надо же подготовиться как следует – халат, шапочку надеть, руки помыть, и непременно с каким-нибудь дезинфицирующим раствором.

Аптека была старинная, огромная, с ореховыми диванами, фикусами в кадках, с деревянными шкафами, полными лекарств и загадочных бутылей темного стекла, по горлышку опоясанных бумажными шарфиками. Без новомодных глупостей, типа магазинных витрин и пластиковых зеленых корзин, в которые следует набирать «товар».

«Лекарства – не товар, – говаривала заведующая наставительно. – От лекарства, бывает, человеческая жизнь зависит!»

Анфиса Коржикова любила свою работу и гордилась ею.

– Анфиса! – с удивленной укоризной воскликнула Лида, словно видела коллегу первый раз в жизни. – Что это ты так сегодня?

– Как?.. – огрызнулась Коржикова.

Заведующая ей все выскажет – непременно, – уж Лида могла бы воздержаться! Хоть и невелик грех, а выскажет. Может, даже и не сейчас, а через месяц, к примеру. Заведующая очень любила «накапливать» факты, а потом вываливать их в самую неожиданную минуту, когда все уже расслабились и о своих грехах и проступках позабыли.

– Да вот опоздала, – нараспев сказала Лида. – Все уж давно по своим местам…

Дверь за их спинами – с табличкой «Закрыто» – неожиданно распахнулась, и показалась Лена Андреева. На лице у нее была тревога.

– Еще не открывала? – тяжело дыша, спросила она Лиду. – Вот и хорошо! Сегодня с троллейбусами прямо что-то жуткое.

– Это точно, – подтвердила Анфиса.

– Девочки, идите скорее, сейчас уже открываться будем.

– Да мы идем, идем!..

– Анфиска, а ты тоже в троллейбусе застряла?

– Я в метро время потеряла, – на ходу придумала Анфиса. – Вроде и встала вовремя, и будильник зазвонил, и все нормально, а в метро…

– Что в метро? – издали спросила Татьяна Семеновна. За стеллажами ее было совсем не видно. – Опять в метро?!

Все трое повернули головы в сторону стеллажей, но никакой Татьяны Семеновны не увидели.

– Девочки?! Что там в метро?!

– Да ничего, – начала Анфиса, не приготовившаяся врать дальше, – просто я говорю, что опоздала из-за того, что в метро…

– Что в метро?! – Это уже заведующая вскрикнула. Она выскочила из-за перегородки и поверх очков смотрела на них с ужасом. В руках у нее были какие-то листы бумаги, и один вдруг упал и спланировал на пол.

– Да ничего нет в метро, – на всю аптеку закричала несчастная Анфиса Коржикова, – я опоздала из-за того, что поезда долго не было. Я на платформе ждала, а его все не было, а потом пришел, и я в него не влезла, а влезла только в следующий!

В дверях маячили лица сотрудников, привлеченных криками в торговом зале. Лида смотрела на Анфису в изумлении, как будто та призналась в том, что только что встретила на улице кабана-бородавочника. Лида всегда умела оказаться на стороне начальства – даже в большей степени, чем само начальство.

Заведующая нагнулась и подняла листок.

Никто ничего не сказал вслух, но ужас, охвативший всех при слове «метро», словно повис в воздухе.

– Вот жисть какая, – сказала уборщица Нина, – это же господи спаси! Всякий день то горим, то тонем. То режут, то взрывают. А все потому, что небо космосом проткнули и сатана теперь…

– Нина! – одернула ее заведующая строго. Уборщица еще побормотала и затихла.

Заведующая оглядела свое «бабье царство» сначала поверх очков, спустив их на кончик носа, а потом снизу, задрав их на лоб.

– Девушки, все по местам. На три минуты опаздываем.

В аптеке все без исключения именовались «девушками», даже бывшая кассирша Целя Израилевна.

Она состояла на пенсии последние лет тридцать и работала фасовщицей, потому что жить без аптеки не могла. Ей было лет сто или двести, и она имела привычку время от времени спрашивать у всех, помнят ли они, как в Москву приезжала Айседора Дункан и «прелестно, прелестно» танцевала.

Все мялись и от прямого ответа уклонялись, потому что, в случае если кто Айседору Дункан в Москве не видел, Целя Израилевна пускалась в рассказы, которым не было конца. Подчас не было и начала, но ее это не смущало. При этом она нещадно курила, напоминая собой Фаину Раневскую из фильма «Свадьба», и пряталась от заведующей, которую, по ее словам, помнила «еще ма-аленькой девочкой».

«Маленькая девочка» – заведующая – с куревом всех нещадно гоняла, презирала и строгим голосом говорила, что «медицинский работник не может себе позволить такие безобразные безобразия».

– Коржикова, переодевайся, и на рабочее место, – строго сказала заведующая. – Лидия Андреевна, открывайте. Вон уже первые посетители! – и она кивнула за стеклянную дверь.

Все оглянулись. За дверью действительно маячили две тени. Эти тени – два старика из соседнего дома – приходили каждый день в одно и то же время, к открытию. Они покупали по очереди – валидол и «таблетированную валериану». Должно быть, у них был строгий график, кто из них что именно сегодня покупает. Ни на что другое у них не хватало денег, и они приходили «общаться», а валидол с валерианой покупали «из вежливости». Им казалось, что если они покупают, значит, у них есть дело, не просто так они таскаются и занятых людей от работы отвлекают.

Аптечные «девушки» жалели и любили их, особенно Целя Израилевна, которая рассказывала им, какой дивный магазин «Пуговицы» стоял на том самом месте, где нынче построили гостиницу «Минск». Впрочем, старики были ненавязчивы и интеллигентны, особенно никому не досаждали, и, если «девушкам» было не до них, они мирно сидели на диванчике под раскидистой пальмой с жесткими листьями, которые каждый день протирала тряпочкой уборщица Нина. Вставала на табуреточку и протирала, листик за листиком. Варвара Алексеевна, заведующая, была большой поборницей чистоты.

– По местам, – как капитан на мостике, скомандовала Варвара Алексеевна, – рабочий день начинается.

Анфиса помчалась переодеваться, очень отчетливо осознав, что команда адресована лично ей.

В раздевалке у нее был самый крайний шкафчик, доставшийся ей по наследству от Клавы Ковалевой, которая год назад ушла в декрет. Клаву в аптеке любили, вспоминали и из уст в уста передавали всем, кто только желал слушать, историю ее жизни. Как в детдоме выросла, как потом в фарминституте выучилась, как оказалась она богатой наследницей, как маньяк полоумный ее чуть не убил, а майор Ларионов спас, а потом женился…

Анфиса знала историю наизусть, но все равно всегда слушала, а в той части, где речь шла о «богатой наследнице», – особенно внимательно.

Анфиса стянула клетчатый пиджачок, сунула его в шкафчик и выхватила халат, хрусткий и переливающийся от избытка крахмала. Заведующая любила только такие халаты, и в прачечной, куда сдавали аптечное белье, все об этом знали, потому что прачечная существовала столько же, сколько и аптека, – наверное, с начала прошлого века.

Анфиса пристроила на короткие волосы легкий белый колпачок, глянула на себя в зеркало и побежала к двери, но вдруг остановилась, вернулась и вновь распахнула шкафчик.

Нужно перевесить пиджак. Конспирация, к которой она давно привыкла, иногда вдруг начинала давать сбои. Какая, к черту, конспирация, когда все вокруг давно стали своими, а она ведет себя с ними, как с врагами!

Но изменить ничего было нельзя, по крайней мере пока, и Анфиса Коржикова прекрасно это понимала.

На пиджачке, под самым воротником, пришита приметная этикеточка одной известной французской фирмы, и именно ее следовало спрятать от посторонних глаз. Эти самые глаза могли быть только у уборщицы Нины, которая иногда, как бы по ошибке, заглядывала в чужие шкафы, и хотя вряд ли она знала, что это за фирма, все равно нужно быть осторожной.

Анфиса завернула пиджачок так, чтобы этикетку никто не увидел, туфельки тоже задвинула подальше и по длинному и чистому коридору, застланному линолеумом и освещенному ровным аптечным светом, побежала в торговый зал.

В коридоре было множество дверей, и на каждой своя табличка. На одной красовалось загадочное слово «Материальная», на другой грозная надпись: «Перед тем, как вымыть руки, не забудь снять халат», на третьей нарисована рюмка и куриная нога, сопровождавшиеся скромной надписью: «Столовая». Рюмку с ногой придумала Анфиса – шалила, – а нарисовал на компьютере талантливый программист Славик, подрабатывающий в аптеке составлением лекарственных таблиц и ведомостей. И Славику, и Анфисе казалось, что это очень остроумно, а заведующая не возражала.

Анфиса уже почти выскочила в торговый зал, когда в кармане халата у нее зазвонил телефон. Звонить ей в такое время мог только один человек.

Этот самый человек и звонил, поняла Анфиса, взглянув на высветившуюся в окошке надпись.

– Привет, бабуль.

– Здравствуй, моя дорогая. Ты уже открыла свою аптеку?

– Бабуля, ты же знаешь, что аптеку открываю не я! Ее открывает всегда Лида!

– Ну и что?! – фыркнула бабушка. – Церемония поднятия флага уже состоялась?

Бабушка всегда так выражалась – чуть более сложно и витиевато, чем все обыкновенные люди.

– Состоялась, состоялась, – поспешно согласилась в трубку Анфиса, прикрывая ее рукой, – я сейчас говорить не могу, бабуль, мне работать нужно. Я опоздала.

– Почему?!

– В пробку попала, – прошептала внучка, – на Триумфальной. Я тебе потом позвоню, хорошо?

– Не потом, а сейчас, – отрезала бабушка. – Ты помнишь историю про собаку Баскервилей?

Анфиса насторожилась так, что даже ладошку убрала, которой прикрывала телефон. С бабушкой следовало держать ухо востро – чуть зазеваешься, упустишь, и потом ни за что не догонишь, вот такая у нее бабушка!..

– Бабуля, ты о чем? Если о старике Конан Дойле, то помню. Что это ты вдруг про него вспомнила?

– Да я не вдруг и не вспомнила, а у Петра Мартыновича на участке собака Баскервилей завелась.

Петром Мартыновичем звали соседа, с которым бабушка никогда не дружила и отчасти даже презирала его, потому что сосед, по ее словам, был «бестолочью» – забор с его стороны участка давно упал бы, если бы не Юра, который ведал в бабушкиной усадьбе всеми хозяйственными вопросами. Соседские собаки через дырки все в том же заборе лезли на усадьбу и вытаптывали ирисы. По весне сосед разводил в старой детской ванночке «гуано», которое воняло так, что со всех помоек слетались тучи проснувшихся раздраженных мух. Марфа Васильевна, Анфисина бабушка, в тот угол усадьбы, ближе к которому располагалось «гуано», старалась не заходить, туда направлялся Юра, перелезал через забор и отволакивал ванночку подальше. Сосед неизменно притаскивал ее обратно и устанавливал на место с мстительным и озабоченным видом. На участке у него, по бабушкиным словам, все равно ничего путного не росло. Путного – это значит ни цветов, ни травы, ни мелких белых роз, которые она обожала. Картошку и «помидорья», как это называлось на бабушкином языке, она не признавала. Сосед же считал Марфу Васильевну «барыней» и белоручкой, и эта война продолжалась столько, сколько Анфиса себя помнила.

Откуда он вдруг взялся, этот Петр Мартынович, что это бабушка решила о нем заботиться?!

– Коржикова, ты что на рабочее место не идешь?! Народу уже полно, там Татьяна Семеновна одна пропадает!

– Иду-иду!.. – Анфиса поглубже задвинулась в угол со своим телефоном. – Бабуль, я не могу! Ты мне вечером все расскажешь, хорошо? Особенно то, что касается собаки Баскервилей!

– Ты вечером собираешься к нам? – осведомилась бабушка.

– Собираюсь. Я приеду, и мы с тобой все обсудим, ладненько?

– Я терпеть не могу этого слова, – отрезала далекая бабушка. – Говори правильно, ты же не водопроводчик!

Кроме «ладненько», бабушка еще не признавала слов «кушать», «тепленький» и всякое такое. В бабушкином понимании все, кто употреблял вышеупомянутые слова, годились разве что в водопроводчики.

– Хорошо, я не буду. Но мы сможем поговорить только вечером.

Бабушка помолчала.

– Ну?

– Что? – нетерпеливо спросила Анфиса.

– Больше ничего?

Внучка лихорадочно соображала, чего же больше.

– Больше ничего. Бабуль, я вечером приеду, и ты мне расскажешь.

– В таком случае, не приезжай.

– Почему?! – простонала Анфиса. – Почему не приезжать?!

Бабушка помолчала. Как пить дать, затянулась сигаретой. Анфиса представила, как она сидит, положив ногу на ногу, и покачивается в кресле. Бабушка любила кресла-качалки не потому, что в них удобно «валяться», а потому, что можно «баловаться» – качаться, отталкиваться ногой, смотреть, как появляется и пропадает в зеркале собственное отражение.

– Ты сегодня до шести или до десяти?

– До десяти.

– Прямо с работы поедешь?

– Да.

– А на чем?

– Бабушка! Ну какая разница?!

– Большая.

– Бабуль, я уже взрослая девочка.

– Раз ты такая взрослая, можешь не приезжать.

– Бабушка! Ну что такое!

– Я не хочу, чтобы ты шла со станции одна в темноте!

– С чего ты взяла, что я пойду со станции?!

– Не морочь мне голову, – отрезала Марфа Васильевна. – Ключ от ворот у нас один. В одиннадцать часов я смотрю новости. Ты работаешь до десяти, значит, на машине приедешь как раз в одиннадцать. Ты знаешь, что я не люблю, когда мне мешают смотреть, и не попросила меня заранее открыть ворота. Значит, собираешься ехать на электричке и зайдешь в калитку на той стороне. И думать не смей. Лучше не приезжай.

– Бабушка!

– Вы все надеетесь, что я скоро выживу из ума, а я все никак. Я не разрешаю тебе идти в темноте одной. Юра тебя встретит.

– Хорошо, я приеду на машине.

– Смотри, а то я не усну!.. Или Юру отправлю.

– Не надо, – взмолилась Анфиса. Она не любила, когда Юра ее встречал. – Я приеду на машине, обещаю тебе.

– Но ведь собиралась на электричке? – ехидно осведомилась бабушка и, судя по звукам, перестала качаться туда-сюда в своем кресле. – Надуть меня хотела?..

Анфисе пришлось сознаться, что да, собиралась, и следом за признанием немедленно услышала вопрос, что у нее с машиной. И еще некоторое время пришлось объяснять, что с машиной ничего такого, просто сегодня она осталась в очень неудобном месте, потому что на Садовом были пробки, а Анфиса торопилась.

Анфиса говорила и прислушивалась к шуму аптечного зала за белой перегородкой. Мимо проплыла Лида, посмотрела неодобрительно. Потом, громко топая, промчалась Наталья Завьялова и на ходу улыбнулась Анфисе. Короткие черные кудри торчали в разные стороны из-под белой аптечной шапочки. Анфиса улыбнулась ей в ответ.

– Что вам выписали? – громко спросила вдалеке заведующая Варвара Алексеевна. Анфиса со своим телефоном чувствовала себя выключенной из утренней жизни, с каждой минутой набирающей обороты. – Татьяна Семеновна, посмотрите, что у больного с рецептом!

– Бабушка, все, я правда больше не могу. Я должна бежать.

Она сунула телефон в карман халата, поправила поясок, чтобы выглядеть безупречно, и за высокими белыми стойками пробежала на свое место.

Заведующая Варвара Алексеевна, втолковывавшая что-то худой и нескладной тетке, похожей на старую лошадь, покосилась на нее.

Заметила, поняла Анфиса. Все заметила. Теперь обязательно припомнит.

Как только она оказалась за чистым стеклом, в окошко сразу сунулся заморенного вида мужичок в брезентовой куртке.

– Мне бы, дамочка, чего-нибудь от кашля. Мучает, проклятый!

И, словно боясь, что ему не поверят, он несколько раз конфузливо кашлянул. Анфиса задумчиво его изучила. Предлагать ему новомодное средство за триста пятьдесят семь рублей не имело никакого смысла.

– Курите? – лекарским тоном спросила Анфиса у мужичонки, выдвигая ящик.

– Курю, дамочка, – покаялся мужичонка, – куда нам без курева, нам без курева никуда…

– Бросить надо, – посоветовала Анфиса, – вредно очень.

– Да мы знаем, знаем мы, – забормотал мужичонка виновато, – и в телевизоре, и везде… Мы же слушаем, в газетах тоже… Не на деревне живем… Бросать надо… а так… с утра не покуримши… как же…

Анфиса выложила на сверкающий прилавок ленту таблеток, подумала и достала еще коробочку мятных пастилок.

– Возьмите еще эти, они недорогие, но горло хорошо смягчают.

Мужичонка закивал, достал заскорузлой рукой несколько мятых десяток, сунул в окошко, аккуратно собрал сдачу, а лекарства затолкал во внутренний карман.

Следующей была молодая женщина с коляской, в которой подпрыгивал жизнерадостный розовощекий малыш, тряс погремушку и жмурился. Этим было нужно очень много всего – и витамины, и масло, и носовые платки, и зубную пасту.

Анфиса возилась с ними долго и весело.

Им было радостно покупать и бить в погремушку, а Анфисе радостно продавать. Она продала все, что им требовалось, и еще вдобавок хорошенькую бутылочку для сока с двумя ручками из яркой пластмассы, чтобы мальчик – такой великан! – мог сам ее держать, и еще некое приспособление для прорезывания зубов.

Анфиса советовала, а покупательница оценивала и прикидывала, и отчего-то они обе чувствовали себя заговорщицами.

Потом покупатели пошли безостановочно, и только в двенадцать Анфисе удалось выпить чашку чаю. Чай пили на беленькой кухне с нарисованными на двери куриной ногой и рюмкой. К чаю ничего не предполагалось, кроме маленькой шоколадки, и Анфиса загрустила было, но прибежала запыхавшаяся Наталья, сразу же сорвала с кудрей шапочку, швырнула ее на стул и немедленно полезла в холодильник.

– Хочешь колбасы? «Докторской»?

Анфиса немедленно согласилась, и Наталья соорудила ей бутерброд, какие умела сооружать только она, – толстый кусок свежего черного хлеба, очень толстый кусок «Докторской» колбасы и свежий огурец сверху. Круглую мягкую, как будто вздыхающую черную коврижку она каждый день привозила из своего пригорода, и все аптечные «девушки» отрезали от нее по куску к обеду.

Анфиса всегда ленилась себе готовить и ела большей частью, только когда приезжала в Аксаково, к бабушке, где вечная и неизменная домработница Клавдия всегда подавала «полноценный обед», как это называлось в семье. Зато Наталья поесть обожала – и одна, и в компании – и Анфису угощала.

При этом Наталья страшно расстраивалась, что «такая толстая», и завидовала Анфисе, которая была «прелесть какая тоненькая».

Аптечный остряк программист Славик называл их «толстый и тонкий», демонстрируя таким образом не только остроумие, но и знание классической русской литературы, полученное в средней школе.

Остроумие Славика не мешало Анфисе с Натальей дружить, хотя даже ее Анфиса не могла посвятить в свои тайны. Единственное, что было известно подруге, это что у Анфисы богатая бабушка, живущая где-то за городом.

– Вкусно, – с набитым ртом сказала Наталья, – ужас как вкусно! Вот скажи мне, почему все, что вкусно, вредно, а все, что полезно, – невкусно? Чайку налить еще?

– Сиди, я сама налью.

Наталья со всех сторон любовно осмотрела бутерброд, улыбнулась ему и еще раз откусила.

– У меня к чаю шоколадка есть, – похвасталась Анфиса. – Съедим?

– Калорий больно много. И вообще сейчас пост. Я в прошлом году на посту сидела, пять килограмм скинула.

– Так нельзя говорить, – сказала Анфиса серьезно. – Ты же образованная, Наталья! Что это значит – на посту сидела! Ты что, милиционер?

– Почему милиционер, я не милиционер, – быстро отказалась Наталья, – а только когда пост…

– Ну, так и говори – соблюдала пост, а не на посту сидела!

– Тьфу ты! – обиделась Наталья. – А я-то решила, что…

– Сидеть можно на диете, – перебила Анфиса, – а пост надо соблюдать.

– Ну ладно, ладно, вот в прошлом году я соблюдала и на пять кило похудела! В этом году тоже собиралась, только Витька мне сказал, что если я ему опять ни разу котлет не пожарю и он всю весну всухомятку…

Анфиса почти не слушала.

Натальиного Витьку она терпеть не могла, чего никогда не скрывала. Бабушка Марфа Васильевна даже определение вывела для такой породы мужчин.

Порода называлась «никчемушник» – потому что ни к чему не нужен. Бабушка их терпеть не могла и всегда говорила, что эта порода получила особенное распространение в последнее время, как декоративные собачки.

«Никчемушник» Виктор ничем особенным не был занят на работе, ничем особенным не был занят после работы, как, впрочем, и по выходным и праздникам. Свой драндулет он чинил лениво и неохотно, и посему драндулет также лениво и неохотно ездил. Наталье приходилось все время уговаривать «никчемушника», чтобы он заехал за ней на работу, особенно во вторую смену, когда аптека закрывалась в десять, а идти по московским подворотням до троллейбуса или метро было страшно. По магазинам он ходил тоже неохотно, объяснял это тем, что к магазинам он «не приспособлен», жарко ему там и вообще как-то нехорошо делается. Поэтому Наталья таскалась на троллейбусе с сумками – приспособлен или не приспособлен, а поесть «никчемушник» очень любил и обижался, когда ему ничего не давали или давали что-то не то.

Помимо прочих прелестей, существовала еще «никчемушникова» мама, которая объясняла сыночку, что для такой простой девки, как Наталья, он просто подарок судьбы и надо хорошенько подумать, стоит на ней жениться или не стоит. Такого принца еще поискать, а Наталья кто такая? Да никто, провизорша в аптеке, восемь тысяч получает!..

О том, что сам «никчемушник» ударно зарабатывает три, мама скромно умалчивала.

– …а я ему на это говорю: Витюш, ну что ты все лежишь да лежишь, давай сходим куда-нибудь, в бильярд, хочешь, поиграем, ты же любишь в бильярд! А он мне на это – никуда я не пойду, одеваться надо, да и вообще у меня машина вся разобрана, мне бы в гараж. А я знаю этот гараж!.. Машину не соберет, только придет на рогах, а он когда на рогах…

– Наташка, – серьезно сказала Анфиса, – тебе его надо срочно бросить. Знаешь, как это называется?

– Что? – перепугалась Наталья и от испуга откусила слишком большой кусок. Щека у нее оттопырилась.

– Ну вот это все, чем ты занимаешься со своим Виктором?

– А что?

– Да ничего!

– И как это называется?

– Мазохизм, вот как. Медицинский термин.

– Да ну тебя, Анфиска, – возмутилась Наталья и захлебнула бутерброд чаем. Чай был горячий и сладкий, и она от удовольствия зажмурилась и еще посмотрела в кружку, сколько там осталось. Осталось довольно много, значит, пока можно не спешить.

– Тебе хорошо говорить, ты вон какая красивая! И машину водишь, и самостоятельная такая…

– Наташ, при чем тут моя машина? Ну и ты научись машину водить, и тоже будешь самостоятельная.

– Да ладно! Где я ее возьму, машину-то? Зачем мне учиться, если ее у меня все равно никогда не будет?

– Да почему не будет? Или у Виктора возьми, у него же есть!

– Так он мне ее и дал! Ни за что не даст!

– Брось ты его, – повторила Анфиса, – на что он тебе нужен? Ухаживать за ним всю оставшуюся жизнь?! Вот радость какая.

– Да тебе, может, и никакой, а мне радость.

– Ну а тебе какая радость?

– Он на мне женится, вот какая.

– И дальше что?

– Что?

– Будет всю оставшуюся жизнь на диване лежать, а ты ему котлеты жарить?! Он же ничего не умеет, и не выйдет из него ничего и никогда!

– А может, меня больше замуж никто не возьмет! – крикнула Наталья страстно. – И что мне тогда?! Вон как Лена Андреева, до сорока лет в девках, а потом в старухах?! Не хочу я так. Я хочу, чтобы у меня дом был, и дети, и муж!..

– Даже такой?

– А чем он хуже других? Пить – не пьет особенно, машина у него, мама с папой опять же, если с детьми пересидеть или что там…

– Ну понятно, – вздохнув, заключила Анфиса. Этому спору не было ни начала, ни конца, и он мог продолжаться сколько угодно. – Значит, поженитесь и через год разведетесь, ты останешься с ребенком, а он с машиной, мамой и папой.

– Хорошо тебе говорить, ты вон какая красивая… – опять заскулила Наталья. – А я?! Кому я нужна такая?!

– Ты очень красивая, – упрямо сказала Анфиса. – Просто очень.

– Ну да, – кивнула Наталья и выразительно потрясла бюстом. – Сказать, какой у меня номер лифчика, или не говорить?

– Иди ты со своим номером и лифчиком!

– У меня номер F. Сначала идут A, B, C, D, а потом только F! И обувь у меня сорокового размера!

– Ну и что?

– А то, что я, корова такая, ни разу в жизни ни с кем даже на танцы не ходила, потому что меня не приглашал никто! И что Витька меня любит – это редкость большая и удача!

Дверь распахнулась, и на пороге показалась заведующая, как всегда собранная, элегантная, с пучком и в очках.

– Девушки, – сказала она довольно строго, – про ваши лифчики уже знают все сотрудники, но клиентов лучше пока не оповещать.

– Простите, – пробормотала совершенно пунцовая Наталья, – простите, Варвара Алексеевна.

– А замуж выходить только потому, что берет, и впрямь не стоит, – не меняя тона, продолжала заведующая. – Потом не отделаешься.

– Да меня никто и не берет пока, – пробормотала несчастная Наталья.

– Вот и хорошо, – заключила заведующая и добавила озабоченно: – А плохо то, что договоры у меня со стола пропали, и найти их не могу. Анфиса, ты не брала?

Анфиса чуть не поперхнулась своим чаем.

Заведующую, несмотря на все ее строгости и чудачества, все очень любили и старались никогда не подводить.

– Н-нет, Варвара Алексеевна, я не брала. А что за договоры?

– Да с фирмами! – сказала заведующая с досадой. – Целая пачка! Только вчера все выложила, отчетность надо сдавать, конец месяца, и нет договоров! Коржикова, ты в торговый зал когда вернешься, попроси Татьяну Семеновну ко мне зайти, может, она взяла?

Татьяна Семеновна была одной из ее заместительниц.

– Хорошо, – кивнула Анфиса, намереваясь немедленно бежать, – обязательно.

– Ты допивай, допивай спокойно, – хладнокровно посоветовала заведующая. – Не лети. И про лифчики можете продолжать, но потише только.

И дверь за ней закрылась.

– Вот, все из-за тебя, – зашипела Наталья, – вечно так!.. Неудобно ужасно.

– Ничего, нормально, – тоже шепотом отвечала Анфиса, хоть и чувствовала себя неловко.

Наталья одернула на себе халат, с отвращением оглядела свою грудь и попыталась заткнуть ее за край стола. Грудь туда никак не умещалась, и Наталья сильно сгорбилась.

– Распрямись, – велела бесчувственная Анфиса. У нее-то грудь была в полном порядке, маленькая, аккуратненькая, загляденье просто!

– Не распрямлюсь, – мрачно отрезала Наталья.

Бутерброда ей больше не хотелось, а съеденный кусок давил на желудок стыдной тяжестью. Зачем она опять так налопалась?! Пусть бы Анфиса ела, а ей зачем?

Два листика салата, мелко нашинкованная капуста, полторы ложки тертой моркови, все заправить оливковым маслом холодного отжима, выложить на тарелку, украсить веточкой укропа и зонтиком петрушки. Есть медленно, как бы нехотя.

Впрочем, кто же такую красоту добровольно захочет есть?!

Неожиданно Наталья вспомнила, что есть же волшебное средство! Еще не все потеряно, ура!..

– Анфис, а «Ксеникал» вчера привезли?

– Вроде привезли.

– Вроде или точно привезли?

– Да не я товар принимала!

– А кто принимал?

– А Наталь Иванна принимала!

– Ах ты господи, – озабоченно сказала Наталья, – побегу узнаю.

– Да привезли, Наташ, – успокоила ее Анфиса, – мы же заказывали. Я сама и заказывала. А раз заказали, значит, привезли. Там на коробках должно быть написано «Хоффманн – Ля Рош».

Так красиво и очень «загранично» называлась фирма, которая производила волшебный препарат «Ксеникал».

– Знаешь, как я от него худею? – заговорщицким полушепотом спросила Наталья, как будто вокруг стояли толпы конкурентов, мечтающих наброситься на «Ксеникал» и отобрать у Натальи надежду на похудение. – Прям ужас один! Вот наешься, а потом надо только одну таблеточку – заесть, – и жир не усваивается!

– Неужели?

– Точно тебе говорю. Только одну таблеточку, и…

– Что?

Наталья перестала заправлять бюст за столешницу, нагнулась к Анфисе и зашептала. Анфиса внимательно слушала.

– Да ну?

– Точно тебе говорю, – истово повторила Наталья, – все проверено! А худеешь, словно с тебя ножом срезают! Я сегодня две упаковки возьму. Хоть без наценки.

– Так он рецептурный, – припомнила Анфиса. – Или у тебя рецепт есть?

– Выписала. Специально к эндокринологу сходила и выписала. Он даже удивился: «…надо же, какой пациент грамотный пошел – с врачом консультируется, вес снижает по швейцарской системе, в общем, все по-научному!» А я ему говорю: «Михаил Семенович, а как же иначе! Ведь хочется и здоровье сохранить, и красивой стать! А тут без «Ксеникала» не обойтись…» А он мне…

Дверь распахнулась, и в проеме появилась та самая Наталья Ивановна, вторая заместительница заведующей, что вчера принимала товар.

– Приятного аппетита, девочки. Чайник горячий?

– Только вскипел.

– Вот и хорошо.

Заместительница полезла в холодильник, долго там шуровала и вылезла с трофеем – объемистым кульком, в котором было что-то круглое и что-то длинное. Она быстро распотрошила кулек – круглое оказалось хурмой, очень размякшей, а длинное банкой с гречкой. Сверху гречка была приплюснута котлетами. Наталья Ивановна открутила крышку и стала искать сковородку – разогревать. Анфиса деликатно сунула нос в воротник своего халата и посмотрела на Наталью. Та усердно прихлебывала чай.

Они переглянулись и заторопились – из-за котлет.

Почему-то холодные котлеты пахнут исключительно неприлично.

– А договоры-то Варвара Алексеевна не нашла, – сообщила заместительница, вываливая на сковородку гречнево-котлетную массу, – как в воду канули.

– Найдутся, – безмятежно махнула рукой Завьялова, – хотите хлебушка, Наталья Ивановна? Отрезайте!

– Уж отрежу, спасибо тебе! Так я этот хлеб люблю, который у вас в Жуковском пекут, сил нет.

– А куда могли договоры деться? – сама у себя задумчиво спросила Анфиса. – Может, она их домой забрала? Забрала и забыла!

– Да ладно тебе, Анфис, – энергично сказала заместительница, помешивая в сковородке свою бурую массу, – когда это мы из аптеки документы забираем?! Что нам с ними дома-то делать? Мы ведь не ученые-физики и не адвокаты, мы на дом работу не берем!

– Найдутся, никуда не денутся! – Наталья ополоснула чашки – свою и Анфисину, – сунула их на полку и покосилась на котлеты. Они уже не воняли так оглушительно, но выглядели не слишком аппетитно.

– Анфис, ты идешь?

– Иду-иду.

Длинным и чистым коридором они пошли к торговому залу. Лампы сияли, отмытый линолеум сверкал, и сильно пахло лекарствами. По дороге им попалась магазинная тележка, доверху наполненная яркими коробочками.

– Вот прокладки стали делать, – на ухо Анфисе пробасила Наталья, – как будто это не прокладки, а карамель в пакетиках. А помнишь вату по сорок две копейки – дефицит!

Анфиса кивнула. Вату она помнила и всегда безудержно радовалась, что, как говорила бабушка, «прошли те времена». Вообще-то, никаких стенаний насчет «трудностей жизни» бабушка не признавала и считала, что если у человека есть руки, ноги и голова, то никаких таких неразрешимых проблем быть не может, все лень и глупость людская. Анфиса не всегда с ней соглашалась. Взять хоть вату, к примеру. Вот если ее в аптеке не продают, то где ее взять, даже если у тебя есть руки, ноги и голова?! Персональное хлопковое поле, что ли, завести, для личного пользования?

В торговом зале было многолюдно, но большинство посетителей пока просто глазели, и очередей не было. Вот и отлично.

Анфиса протиснулась к своему прилавку, захлопнула дверцу шкафа, поправила плакатик в рамочке, призывавший после сорока лет принимать кальций, кивнула Оксане, которая, наверное, совсем замучилась в ожидании, когда ее отпустят пить чай, переложила рецепты слева направо и глянула в окно.

В узком и тесном Воротниковском переулке по вчерашним лужам скакало солнце, брыкалось, попадало на стекла кривобоких особнячков, еще не прикупленных богатыми дяденьками, а потому облупленных, кое-как подлатанных, за низенькими изломанными решетками. Кое-где решетки покосились и «порвались», торчали гнутые кованые прутья.

Анфиса вздохнула. Она очень любила Воротниковский переулок.

– Может, мы им окна помоем? – предложил рядом ехидный голос заведующей. Анфиса от неожиданности чуть не свалила локтем какие-то пузырьки со стойки.

– Кому, Варвара Алексеевна?

– Да соседям! – Заведующая перебирала бумаги, которые вытащила из тумбочки, и мельком глянула на Анфису поверх очков. – Смотри, окна какие грязные! Наверное, с тех самых пор не мыли, как Айседора Дункан приезжала и танцевала в магазине «Пуговицы».

Анфиса хихикнула.

– Что за хозяева! – бормотала заведующая, опять углубившись в свои бумаги. – Горе, а не хозяева! Ты бы сказала Наталь Иванне, Анфиса, что нам тоже на следующей неделе надо окна помыть. До праздников рукой подать. И рекламу, рекламу повесить, чтоб ей пропасть!..

– Что вы ищете, Варвара Алексеевна? Может, я помогу?

– Договоры! – в сердцах выговорила заведующая и переложила последнюю пачку. – Мы тоже хозяева – дай бог! У нас документы из-под носа пропадают, финансовые, а мы их найти не можем!..

– А… где они были?

– Господи, они всегда на одном месте лежат! – ответила заведующая нетерпеливо. – У меня в кабинете, где же еще! В кабинете, на столе, справа!

По тому, как она говорила, Анфиса поняла – не только озабочена, но и встревожена.

– А… никто их не брал, вы у всех спросили?

– Кто у нас в аптеке сыщик-любитель? – негромко спросила заведующая и снова взглянула на нее, на этот раз внимательно. – Если сами не найдем, придется в милицию звонить, ты это понимаешь?

Анфиса кивнула.

– Значит, надо искать.

Анфиса снова кивнула.

– Если ничего не выйдет, придется аптеку закрывать. А это форсмажор на весь район. И так вчера из управы телефонограмму прислали, что мы все майские праздники дежурим, а тут мы ни с того ни с сего на полдня закроемся!..

Они помолчали.

– Все, Анфис. Рабочий день в разгаре. И больной тебя ждет.

Анфиса встрепенулась. За чистым стеклом, отделявшим ее от торгового зала, покачивался сказочный красавец в длинном пальто нараспашку. Он на самом деле покачивался, сунув руки в карманы, и лицо его выражало смесь брезгливости, раздражения и страдания.

Заведующая кивнула – давай, мол, работай! – и удалилась.

– Что бы вы хотели?

Красавец секунду помолчал, как бы оценивая Анфисину любезность.

– На самом деле больше всего я хотел бы умереть, девушка.

– Боюсь, что в этом я ничем не могу вам помочь. Мы, российские медики, принципиально против суицида!

Красавец дико на нее взглянул. Как видно, оценить Анфисин юмор по достоинству вот так, с ходу, он не смог из-за своего болезненного состояния. Он хищно шмыгнул своим безупречным носом, моргнул, собрался было что-то сказать, но сморщился и чихнул.

– Вы простужены? Хотите чего-нибудь жаропонижающего, да?

– Я не простужен. И больше всего я хочу умереть. По-прежнему.

Анфиса вежливо смотрела на него.

Он покачивался с пяток на носки и не вынимал рук из карманов.

– У меня аллергия, – признался он наконец, – утром началась. Дайте мне чего-нибудь.

– А что вы принимаете обычно?

Красавец произнес название допотопного лекарства от аллергии.

– Как?! – поразилась Анфиса, словно он признался, что принимает от аллергии морилку, настоянную на сушеных клопах.

Он перестал шмыгать, полез в карман и достал снежной белизны платок, который и прижал к своему многострадальному носу.

– А что такое? Чем вы так потрясены, девушка?

Анфиса пожала плечами:

– Да нет. Это очень старый препарат, и не всем подходит. И седативный эффект опять же. А кто вам его рекомендовал?..

Красавец утер нос, еще раз напоследок им шмыгнул и с некоторой натугой принял высокомерный вид.

– Мой аллерголог, разумеется.

– Вот попробуйте «Кларитин», он очень быстро снимает аллергию, и без ненужного снотворного эффекта.

– Девушка, – простонал красавец, занавесившись платком окончательно, – я вас умоляю!.. Ну что вы понимаете?! Мне мой аллерголог всегда…

– А вдруг он ошибается? – простодушно осведомилась Анфиса и пододвинула на прилавке упаковку таблеток в сторону страдающего красавца.

– Мой врач ошибается?!.. – поразился красавец и щелчком отфутболил упаковку обратно. – Да мне анализы в Лондоне делали!..

Анфиса вздохнула.

Ну конечно. Анализы в Лондоне – это великолепно. Почему не в Нью-Йорке? Лететь далеко? Не довезут? Первая свежесть будет утрачена?

Ах, сколько изумительных способов отъема денежных средств в рамках Уголовного кодекса было изобретено в последнее время! Такие, как этот мальчик, заработавшие свои денежки недавно и теперь прилежно выискивавшие, на что бы такое, правильное, их потратить, – самая лучшая и самая простодушная мишень для всякого рода проходимцев.

Бабушка Марфа Васильевна, покачиваясь в креслице и почитывая журнальчик или поглядывая в телевизор, где показывали и описывали «новейшие технологии похудания» или прелести «SPA-комплексов», всегда говорила что-то вроде «на всякого мудреца довольно простоты».

На данного мудреца хватило самой простой простоты.

Не то чтобы Анфиса была очень в нем заинтересована, но ей вдруг захотелось поэкспериментировать.

Так сказать, проверить себя на сообразительность.

А последняя задача, как говаривала математичка, на смекалку!

– Вы знаете, – доверительно сообщила она и даже посмотрела по сторонам, как бы давая понять красавцу, что боится подслушивания. Наталья из-за соседнего прилавка мельком глянула на нее, отвернулась к своему покупателю, а потом уставилась пристально, сообразив, что Коржикова начала «резвиться». – Вы знаете, этот препарат мы только что получили. Вот… утром буквально. У нас его постоянно покупает Ирина Буфер, понимаете?

Продолжая игру, Анфиса понизила голос до заговорщицкого шепота, призывая тем самым красавца сунуть ухо почти в окошко. Он не хотел совать, и Анфиса отлично видела его колебания, но сознательно говорила очень тихо.

Уловив аристократическую фамилию Буфер, клиент дрогнул лицом, даже как будто тоже оглянулся и приблизил ухо к пластмассовой арочке, для чего ему пришлось несколько ссутулить безупречные кашемировые плечи. Ссутулившись, он моментально утратил весь свой величественный вид.

– А… Ирина Буфер – ваша клиентка? – спросил он негромко.

Готово дело! Заговор состоялся. Доверчивый кролик пошел в мешок. Сейчас ловкий охотник выбьет колышек и затянет петлю покрепче!

– Да, – подтвердила Анфиса, – у них же здесь рядом салон. Вы что, не знаете?

Ирина Буфер содержала сеть тренажерных залов и салонов красоты для «самых-самых». Очевидно, кролик решил, что он должен бы знать о салоне поблизости и незнание выдаст его недостаточную осведомленность, а значит, недостаточную вовлеченность в жизнь «больших».

– И… сама Буфер к вам приходит? И покупает препараты?

– Да! – заверила его Анфиса горячим шепотом, словно вступала в комсомол и обещала служить делу Ленина.

Наталья за соседним столиком пробила чек толстой пергидрольной тетке с красным лицом, по виду уличной торговке, отпустила лекарство, быстро подошла к шкафчику с желудочными средствами и полезла в него. Шкафчик располагался на границе Анфисиных и Натальиных владений, и из-за него было лучше слышно.

– Так будете брать или нет? – продолжала «резвиться» Коржикова. – Но если вам нужно непременно посоветоваться с доктором, конечно, посоветуйтесь!

– С доктором? – с сомнением переспросил красавец. Он уже очень верил в чудо-препарат, который покупает сама Ирина Буфер!

– Да, – подхватила Анфиса простодушно. – Потому что если у вашего врача концепция медикаментозного лечения аллергических ринитов другая, то я не могу вам этот рекомендовать! Да и «Кларитина» у меня осталось мало…

Наталья Завьялова неловко вылезла из-за шкафа, едва протиснулась, так что зашатался чистый фикус, стоявший сверху, вытянула полную ручку и прихлопнула дверцу. За дверцей располагалась плотная батарея чудодейственного препарата.

– Я возьму, пожалуй, – пробормотал красавец и посмотрел просительно. – От того лекарства, что прописал мне врач, и вправду спать хочется…

Но Анфиса Коржикова еще не наигралась.

– Зря я вам его предложила, – она покачала головой, как бы сокрушаясь, выдвинула и задвинула ящик, словно проверяя, сколько там коробочек, и виновато подняла глаза, как бы удостоверившись, что коробочек мало. – И боюсь, Ирине не хватит…

– Девушка, ну вы же сами…

– А ваш доктор? Не станет возражать?

– Но если Буфер принимает!..

– Буфер принимает. Буфер все принимает на себя, – пробормотала Анфиса и, сжалившись, выбила наконец чек. Уборщица Нина, протиравшая фикус и замершая на табуретке, как соляной столб, тихонько вздохнула, нагнулась и прополоскала в ведре чистую тряпку.

Шоу подходило к концу.

– Спасибо вам, девушка, – прочувствованно поблагодарил красавец, не отрывая глаз от ее рук, пока Анфиса складывала коробочку и проспектик с полезной информацией о «Кларитине» в хрусткий зеленый пакетик.

Анфиса подала ему пакетик и глянула в окно.

– У вас какая машина?

Красавец моментально насторожился. Даже его кашемировое пальто насторожилось и приобрело официальный вид.

В конце концов, он просто разговорился у прилавка с простой аптекаршей! Она не должна интересоваться его машиной!..

– Что?..

– Какая у вас машина?..

– А вам зачем?

Анфиса щелкнула степлером, пристегивая чек к пакетику.

– По-моему, вы забыли поставить ее на «ручник».

– Что-о?!

Анфиса ловко сунула ему сверток, потянулась и повернула его лицом к окну. За чистым стеклом, вдоль залитого солнцем Воротниковского переулка, медленно разгоняясь, ползла шикарная иномарка, скатывалась с небольшой горки, на которой хозяин ее оставил.

– Черт побери, черт, черт!!!

Красавец рванулся к выходу, сметая все на своем пути. Взвизгнула полная дама, вооруженная дорогостоящим прибором для измерения давления и кружкой Эсмарха, именуемой в простонародье клизмой. Уборщица Нина уронила тряпку, которая гулко шлепнулась в ведро.

– Что ты ему сказала?!

– Ничего особенного. Сказала, что его машина вот-вот выедет на Садовое.

– Надо же! – басом сказала Наталья. – А как ты догадалась, что это его машина?

– По брелоку, который он постоянно крутил на пальце. Знаешь, бывают такие брелоки – с символикой фирм-производителей. Я просто предположила…

– А что с машиной, угнали, что ли?!

– Да не угнали! Он ее на той стороне поставил, а там же уклон, вот она и покатилась!

Наталья протопала к окну и наполовину высунулась в него, прикрываясь ладошкой от солнца. Рама гулко стукнула о решетку.

– Ой, девочки, догнал, догнал!.. Смотрите! – Она оглянулась, кудри торчали из-под шапочки, в глазах горел огонь.

– А бежит-то как, сердешный!..

– Так ему теперь еще дверь открыть надо!

– И сесть!..

– Да как ты в нее сядешь, когда она едет!

Красавец бежал, пальто развевалось, и казалось, что он мчится как ветер, хотя машина двигалась не слишком быстро. Лакированные ботинки разбрызгивали воду из сверкающих луж, и зрелище было радостным, праздничным.

Редкие прохожие останавливались на тротуарах и глазели ему вслед.

Подскочила Таня и тоже стала смотреть в другую створку. Нина раздвинула листья фикуса и уставилась в окно со своей стремянки. Полная дама с только что приобретенной в пользование кружкой Эсмарха шустро, но деликатно запихнула пакет в матерчатую сумку и просеменила на крыльцо. Аптечные старики, обсуждавшие на клеенчатой скамейке положение с банковской системой, приподнялись и вытянули тощие шеи. Молодой невзрачный мужчина, что-то покупавший, глянул искоса и опять уткнулся в свои рецепты.

– Девушки, у нас пожар? Мы эвакуируемся в окна?

Наталья оглянулась назад, смутилась и слезла с подоконника. В дверях, ведущих во внутренний аптечный коридор, стояла заведующая, смотрела поверх очков. И все ее боялись, знали, что, когда она смотрит из-под очков, значит, недовольна.

Она была довольно строгой, их заведующая.

– Завьялова, Наташа!

– Да, Варвара Алексеевна!

– Встань пока на место Коржиковой. Анфиса, а ты зайди ко мне.

Лида покачала головой и закатила глаза. Она всегда была на стороне начальства, даже когда начальству не требовалось, чтобы кто-то его поддерживал!

Анфиса сунула ручку в нагрудный карман, едва заметно пожала Наталье локоть и вышла из-за загородки. Заведующая откуда-то издалека громко распоряжалась относительно тележки с прокладками.

– Девушки! – доносился ее насмешливый голос. – У нас аптека, а не гинекологический кабинет для женщин-военнослужащих! Почему прокладки посреди коридора стоят уже полдня? Если мы не знаем, куда их деть, давайте не будем их заказывать и продавать не будем! Татьяна Семеновна, распорядитесь!

– Да-да, сейчас, Варвара Алексеевна.

– И зайдите ко мне! И Наталь Иванну позовите! Я в кабинете.

Анфиса быстро подошла и задвинула злополучную тележку в помещение с загадочным названием «Материальная», чтобы – боже упаси! – она не попалась на глаза заведующей еще раз.

Бабушка, время от времени заезжавшая в аптеку, увидев это название, спрашивала: «Материальная» на месте, а где же «духовная»?»

На этот вопрос никто не мог ответить толком.

В кабинете заведующая не села за стол, заваленный бумагами, и вошедшая Анфиса сразу поняла, что та нервничает.

Варвара Алексеевна захлопнула папку, которую все время держала на весу открытой, со стуком положила ее на стол. И строго посмотрела на Анфису.

– Анфиса, договоров нет. Я все обыскала. Нет.

Анфиса молчала. Пропажа договоров – серьезное дело.

В дверь постучали условным стуком, приоткрылась щель, и в нее всунулась голова Натальи Ивановны. На голове были кудри, а на носу очки.

– Заходи, Наталь Иванна! И дверь за собой прикрой получше.

В кабинете заведующей всегда было прохладно и сильно пахло лекарствами, хотя никаких медикаментов там никогда не хранилось. Анфисе нравился этот запах.

Он помнился ей с детства. Мама всегда так пахла – лекарствами. А еще она пахла чистотой и иногда забиралась в узкую Анфисину кроватку, просто так, чтобы они могли полежать, обнявшись. Они обнимались, и Анфиса отпихивала любимого медведя, чтобы быть как можно ближе к матери, и слышала, как стучит ее сердце, как она дышит и улыбается.

Никогда потом Анфиса не слышала, как человек улыбается.

– Варвара Алексеевна, вызывали? А то время к обеду, у нас народу полно!

– Татьяна Семеновна, заходи. Там и без тебя справятся.

Заместительница вошла и закрыла дверь, за которой мелькнула вездесущая Лида, которая всегда стремилась быть как можно ближе к начальству, даже когда начальство в ней решительно не нуждалось.

– Договоров нет, мои дорогие, – сказала заведующая серьезно. – Обыскала все. Если Коржикова не найдет, придется милицию вызывать. Со служебно-розыскной собакой.

– Господи! – воскликнула Татьяна Семеновна.

– Еще не хватает – милицию с собакой! Антисанитария полная! – пробормотала Наталья Ивановна.

Анфиса молчала.

– Мы в последний раз милицию вызывали в аптеку в шестьдесят шестом году, когда у нас наркотики пропали.

– Боже мой, – пробормотала Татьяна Семеновна.

– Еще не хватает – опять вызывать! – возмущалась Наталья Ивановна.

Анфиса молчала.

– А если вызывать, аптеку закрывать придется. Скандал на весь округ! Мне только вчера в управе Виктор Семенович комплименты делал, что наша аптека как часы работает, а округ-то Центральный!

– Господи, помилуй, – пробормотала Татьяна Семеновна.

– С управой шутки плохи, – огорчилась Наталья Ивановна.

Анфиса молчала.

– Главное, они финансовые, договоры-то, – негромко продолжала заведующая, – а это дела серьезные. Там лекарств на великие тыщи! И никогда у нас договоры не пропадали, сколько лет мы по ним работаем!

Анфиса пальцем потрогала шпингалеты на окнах, передвинула цветочный горшок и, задрав голову, изучила форточку.

– Все было закрыто! – с нажимом сказала заведующая, заметив ее манипуляции. – Мы аптеку на охрану каждый вечер сдаем. И вчера сдавали. Кто сдавал вчера, Наталья Ивановна?

– Таня сдавала.

– Тимофеева?

– Тимофеева.

Заведующая прошла за свой стол и нажала кнопку на селекторе. Этим селектором аптека страшно гордилась.

– Завьялова, ты там?..

Селектор загудел и сообщил непонятным голосом, что да, это Завьялова.

– Пришли Тимофееву ко мне. Много там народу?

Селектор провыл, что много, но Тимофеева сейчас будет.

– Сейчас придет, – продублировала сообщение заведующая. – Но ничего такого быть не может! Если бы вечером она не смогла аптеку сдать или…

– Варвара Алексеевна, вызывали?

– Тань, ты вчера аптеку на охрану сдавала?

Наталья Ивановна и Татьяна Семеновна разом обернулись к Тане и замерли в ожидании, словно она должна была открыть им новый закон природы или что-то в этом духе.

Тимофеева переводила взгляд с одной на другую и растерянно поправляла зеленую, безупречно отглаженную шапочку, потом заправила выбившуюся челку.

– Да… а как же иначе? Как же я могла ее не сдать?! Все, как обычно, заперла, позвонила, они приняли…

– Все как всегда было?

– Ну… да. Как всегда. А что такое, Варвара Алексеевна?

– Договоров нет, – отрезала заведующая. – Надо искать. Дело-то уголовное!..

Таня перепугалась еще больше. В том, что «дело уголовное», было нечто, угрожающее лично ей, а она здесь ни при чем, ни при чем!..

– Варвара Алексеевна, я последняя уходила и все сделала, как надо. Можете позвонить и проверить, потому что утром я же охрану и снимала, и ночью ничего подозрительного не было. Вы же знаете, они всегда говорят, если там вдруг сигнализация срабатывает или еще что-то. Ну, вы же знаете!.. И нас вызывают, а вчера меня никто…

Она вдруг всхлипнула и отвернулась.

Анфиса протиснулась в узкую щель за директорским столом, одернула форменную робу и проверила шпингалеты на втором окне. Это окно вообще никогда не открывалось, потому что стол стоял так, что окно было как раз за спиной, и заведующая постоянно жаловалась на ревматизм и на то, что из него «немилосердно дует».

– Танечка, никто тебя ни в чем не обвиняет, но документы надо найти. Коржикова, что ты там разглядываешь?! Эти шпингалеты намертво забиты! Или… ты что думаешь?

– Я вот думаю, Нина, когда окна мыла, открывала эту створку или нет?

– Да Нина окна две недели назад мыла!

– А тогда открывала?

– Анфис, – начала Наталья Ивановна, – если бы она тогда плохо закрыла, у нас аптеку на сигнализацию после этого не поставили бы!.. А все было нормально! Девочки, точно все было нормально?!

«Девочки» хором согласились, что все было отлично и никаких претензий со стороны «сторожей» не возникало.

Анфиса еще некоторое время поизучала шпингалеты и рамы, повернулась и взглянула на толпу поклонников и зрителей.

«Девочки», включая заведующую, смотрели на нее с надеждой и некоторым благоговейным интересом. Должно быть, именно так капитан Гастингс взирал на папашу Пуаро, когда тот восклицал, что все дело в серых клеточках!

Все в аптеке знали, что никто лучше Коржиковой не разгадывает маленькие житейские головоломки, вроде потерянных записных книжек, странных телефонных звонков по ночам, загадочных стуков и подозрительного старика с первого этажа.

Аптечные неприятности ей тоже удавалось улаживать, а каких только неприятностей не происходило в аптеке!

Пропала пачка дорогостоящих витаминов, у заведующей из сумки стянули пятьсот рублей, Таня Тимофеева мыла руки, оставила кольцо, хватилась, а его нет!

Анфиса задавала вопросы, выслушивала ответы, сопоставляла факты, выстраивала «логические цепочки» – и витамины находились, кольцо возвращалось и даже практикантка, стянувшая пятьсот рублей, всхлипывая, вернула их заведующей и поклялась больше «никогда-никогда» ничего подобного не делать!

– Варвара Алексеевна, вы вчера во сколько уходили?

– Виктор Семенович приехал в пять, а я ушла… ну, минут через пятнадцать.

Виктором Семеновичем звали аптечного водителя, который возил заведующую, и его же время от времени посылали по всяким мелким нуждам.

– Он отвозил бумаги в аптечное управление, вернулся к пяти, и я ушла.

– Наталья Ивановна, а вы остались, да?

– Ну да, – подтвердила вторая заместительница и поправила громоздкие очки на носу. – Татьяна Семеновна была в первую смену, а я во вторую, все как обычно.

Анфиса подумала секунду.

– Нужно опросить всех, кто вечером работал, – озабоченно сказала заведующая. – Потому что вчера, когда я уходила, документы точно были! Я еще печать поставила на договор по «Ксеникалу», который только привезли! А утром они пропали.

И она вопросительно взглянула на Анфису. Та подозрительно помалкивала.

По-своему оценив ее молчание, заведующая покачала головой:

– Да не мог никто влезть, Анфиса! У нас самый центр, и в ночь-полночь народ ходит, и сигнализация ни разу не срабатывала, и вчера все как положено было – на охрану сдали, пароль записали. Так ведь, Таня?

– Ну конечно, Варвара Алексеевна!

– Или Клавиному мужу звонить, что ли? Может, он по-тихому разберется, чтобы нам милицию не вызывать?

Муж Клавы Ларионовой, бывшей Ковалевой, работал в уголовном розыске и имел репутацию первоклассного сыщика. В свое время он даже спас Клаве жизнь, когда какой-то придурок вздумал стрелять в нее в аптечном дворе, и все аптечные барышни после этого преисполнились к нему самого горячего уважения. Андрей Клаву спас, собой закрыл – прямо как в кино, девочки, ну, как в кино! – а потом женился.

С Клавой Ларионовой, бывшей Ковалевой, Анфиса связывала все надежды на собственную «легализацию».

Клава тоже была «неправильной». Клава, детдомовский заморыш, оказалась богатой наследницей – на самом деле богатой, с недвижимостью за границей, со счетами в надежных банках в надежной стране Швейцарии, с виллой в Марбелье и всеми остальными радостями жизни, – и тем не менее аптеку не бросила, все продолжала работать до той самой минуты, пока не отправилась рожать. В роддом ее провожали всей толпой, потому что Виктор Семенович увез ее прямо с рабочего места, а майор Ларионов, настоящий муж и будущий отец, разумеется, опоздал и, утратив всю свою милицейскую сообразительность, примчался в аптеку, а не в роддом. И ему долго втолковывали, куда нужно ехать, а он только смотрел по сторонам и мотал лобастой башкой, а потом заведующая принесла валокордин в мензурочке. Он дико взглянул на нее, опрокинул валокордин в себя, как водку, и пропал из виду, только протопали по крыльцу тяжелые башмаки.

Весь день в аптеке никто не работал, все тихо переговаривались, украдкой утирали слезы, каждую минуту звонили в роддом и сами бросались к телефону, хотя в обычные дни он звонил совершенно без толку, трубку никто не брал, потому что всем и всегда было некогда. Уборщица Нина, как тень отца Гамлета, бродила по аптеке и выдвигала ящики в соответствии с верной приметой – когда женщина рожает, все ящики должны быть выдвинуты, а двери открыты. Следом за ней ходила заведующая и задвигала – в соответствии с инструкцией о хранении медицинских препаратов.

Клава благополучно родила и собиралась вскорости снова выйти на работу, хотя, судя по счетам в банках, у нее не было никакой такой необходимости.

Ларионов регулярно заезжал к ним за подгузниками и детским питанием и олицетворял собой «полную аптечную безопасность». Все знали, что «в случае чего» нужно немедленно звонить Ларионову, и все будет хорошо. Несмотря на то, что никто ему отродясь не звонил, такое знание добавляло им уверенности в себе и в жизни.

– Подождите, – попросила Анфиса, – не надо Ларионову пока звонить. Вы мне лучше скажите, Варвара Алексеевна, а кто вчера вечером к вам заходил? Перед самым вашим отъездом?

– Господи помилуй, – сердито ответствовала заведующая, – да кто только не заходил! У меня не кабинет, а штаб-квартира в Смольном, ты же знаешь!

Она сняла очки, посмотрела на них и нацепила обратно.

– Значит, так. Наталья Ивановна заходила точно. Мы про крем от загара говорили, который на реализацию взяли – он у нас не идет, потому что не сезон. А у него срок годности ограничен, и с ним нужно что-то делать. Да ты знаешь, наверное.

Анфиса не знала, потому что крем продавался в соседнем отделе, в Натальином. Отдел назывался красиво – «готовых форм».

– Но я не брала ничего, никаких договоров, как вы можете, Варвара Алексеевна, ей-богу!

– Да никто не брал, – перебила ее заведующая. – Однако же они пропали!

– Да я к столу близко не подходила! – заговорила заместительница в полном возмущении. – Вы же знаете, я никогда не подхожу, Варвара Алексеевна! Я всегда здесь сажусь!

И она простерла руку и указала на стульчик, примостившийся за полированным шкафом. В шкафу заведующая держала «вкусное» к чаю, записные книжки, старые и новые, которые дарили аптечному руководству на каждый Новый год по полтора десятка, рождественский веночек из искусственных веток и три парадные чашки с блюдцами на случай приезда какого-нибудь начальства.

Стульчик и впрямь был любимым местом заместительницы, все об этом знали.

– Так. Оксана заходила, заявление на отпуск я ей подписала, это я уже одетая была… Ну, Виктор Семенович… Он сумку мою забрал. Да, еще Лида, она льготников принесла… Славу я вызывала, у меня принтер не работает, я просила его приехать и посмотреть. По телефону вызывала, его вечером в аптеке не было. Потом Нина зашла, она у меня вчера мыла. А больше… не помню никого.

– Завьялова, – подсказала Татьяна Семеновна, – она к вам заходила, точно. Я мимо шла, а она из кабинета выходила, и дверь за собой прикрыла.

– Не помню, – задумчиво сказала заведующая, – Завьялову не помню. А может, я с ней и не разговаривала. Самое главное, что вечером договоры все на месте были! Вот тут, справа лежали. Целая стопка.

– Самое главное, – сказала Анфиса, – что они не нужны никому, наши договоры. Вот это самое главное. И странное. Зачем их взяли?

Заведующая пожала плечами.

– Может, я пойду? – с надеждой спросила Татьяна Семеновна. – А Завьялову пришлю. Вы у нее спросите, заходила она или нет? А то там народу полно небось!..

– Идите, – махнула рукой заведующая. – Анфис, тебе Завьялова нужна?

Анфиса покачала головой.

Значит, Оксана, водитель Виктор Семенович, Лида. Они заходили все по очереди, и договоры еще были. Заведующая помнит точно, потому что на один из них ставила печать. И программист Славик, присутствовавший виртуально, по телефону.

Оксана хотела в отпуск, водитель забирал сумку, Лида принесла льготные рецепты, а Наталья Ивановна сидела на своем любимом месте. Славик получил указание починить принтер, который не работал, но вечером его в аптеке не было.

Договоры пропали.

Они никому не нужны, кроме сотрудников. Да и сотрудникам не нужны, только заместителям и бухгалтерше, для отчета.

– Ну что? Звоню Ларионову? – И заведующая протяжно вздохнула, словно прощаясь со своей спокойной жизнью, в которой все было так хорошо.

– Подождите, – попросила Анфиса, – подождите, Варвара Алексеевна!

Что-то важное было в списке тех, кто приходил вчера в кабинет, что-то такое, что все объясняло, и она просто не может ухватиться за это важное, ухватиться и вытянуть на свет…

– Сейчас, сейчас, – бормотала она. – Сейчас…

Татьяна Семеновна замерла в дверях, Наталья Ивановна от волнения примостилась на свой любимый стул за полированным шкафом, а заведующая снова сняла очки.

– А сегодня?

– Что?

– Сегодня принтер работает?

– Да я и не смотрела даже, – удивилась заведующая. – И понятия не имею!

– Славик утром был, – объявила Наталья Ивановна. – Он еще до открытия пришел, что-то тут поковырял, да и ушел.

Ну конечно. Был и ушел.

Анфиса протиснулась мимо заведующей, подняла крышку принтера и вытащила из него неровную стопку бумаги.

Договоры.

Татьяна Семеновна ахнула. Наталья Ивановна вскочила со стула. Заведующая нацепила очки.

Анфиса королевским жестом подала бумаги Варваре Алексеевне.

– Они?

Заведующая быстро перелистала.

– Они, – помедлив, ответила она. – Спасибо тебе, Коржикова. Придется премию выписать.

– Ну, слава богу, – пробормотала Наталья Ивановна.

– А вы все – милицию вызывать! – сказала Татьяна Семеновна.

– Ты объясни мне, как они в принтер попали?! Это Славик, что ли, баловался?!

– Да никто не баловался, – Анфиса была очень довольна собой и впрямь чувствовала себя папашей Пуаро. – Он утром пришел, принтер настроил и, чтобы проверить, как он работает, сунул в него первую попавшуюся пачку бумаги, только и всего! Вы же всегда ругаетесь, когда мы на чистой бумаге черновики пишем!

– Ругаюсь, – подтвердила заведующая, – а как же мне не ругаться, когда это расточительство сплошное! Два слова напишут, и листок в корзину! А бумага денег стоит, и деревья надо жалеть!

– Ну вот он и взял листочки, на которых с одной стороны что-то такое уже напечатано было, да и сунул в принтер! Для проверки.

Заведующая подумала секунду и улыбнулась от души.

– Ну, гора с плеч! А как ты догадалась, что их не крал никто?!

– Кому они нужны, Варвара Алексеевна, наши бумажки? Да никому. И диверсант вряд ли какой-то нагрянул, который хочет лично вам неприятности доставить! Так что я решила, что из кабинета их никто не выносил, а значит, они где-то здесь. А когда про Славика услышала, догадалась, что они в принтере.

– Одной премии мало будет, придется две выписать, – заключила заведующая весело, – а теперь все по местам, и работать, работать!..

– Ты молодец, – сказала Анфисе Татьяна Семеновна, когда они шли по коридору к торговому залу, – а то и вправду бы пришлось милицию вызывать. Позор какой!

– Спасибо, – с чувством сказала Анфиса.

Ей нравилось, когда ее хвалили – особенно за ее сыщицкие заслуги. Ничего ей так не нравилось, как время от времени почувствовать себя «папашей Пуаро»! И бабушке очень хотелось рассказать, и чтобы она непременно похвалила!

Как только они вышли в зал, лица всех «девушек» до одной обратились к ним, а Наталья Завьялова, изнемогая от любопытства, нетерпеливо кивнула снизу вверх.

– Все в порядке, – сказала Анфиса одними губами.

Оксана подскочила к Татьяне Семеновне, и та быстро зашептала ей на ухо. Оксана округляла глаза и прижимала ко рту растопыренные пальцы. Анфиса быстренько пробралась на свое место.

– Нашла?

– Нашла, конечно.

– Ну и кто, кто? Кто взял?..

– Никто не брал!

– Как не брал?! – поразилась Наталья. – Они же еще утром пропали!

– Пропали, но их никто не брал, – зашептала Анфиса, – их Славик по ошибке в принтер сунул. Он принтер чинил и сунул туда всю пачку – чтобы проверить, печатает он или нет!

– Вот дурак, а? – в голос сказала Наталья. – Вот дела, а?

– Он не дурак, он ничего такого не хотел. Просто случайно получилось.

– А что ты так радуешься, Коржикова? – спросила Лида и усмехнулась недобро. – Тебе лишь бы начальству показать, какая ты умная и правильная, да? А что тут люди по полгода работают и без отгулов, и без праздников, это тебе все равно, да?

И понесла про какой-то проездной, который ей не оплатили, и про дом отдыха в Вялках, и про витаминизированную диету и еще про что-то непонятное.

– Не обращай внимания, – посоветовала Наталья тихонько. – Это она оттого, что несчастная.

– Ну да, – неопределенно согласилась Анфиса.

Ей не было жалко несчастную Лиду. Она была твердо убеждена, что Лида никакая не несчастная, а просто злобная дура.

– Девушки, – позвали с той стороны прилавка, – девушки, у вас есть препарат?..

Анфиса моментально переключилась на покупательницу.

– Какой именно?

– Я не знаю, как называется. Ну, такой, от которого ребенок отличником становится!

Анфиса и Наталья переглянулись.

Заполошная мамаша, которой не понравились их переглядывания, посмотрела на них с плохо скрытым отвращением. Лопоухий пацанчик рядом с ней равнодушно ковырял в носу.

– Вы что? Рекламу не знаете?

– Простите, – очень вежливо сказала Анфиса, – какую именно рекламу вы имеете в виду?

– Ах, господи, ну какую же! Такую. Где родительское собрание, а все учителя говорят – он моя гордость, отличный математик, прекрасный художник, и всякое такое! Ну? Не знаете, что ли?

– Знаю! – воскликнула Наталья радостно. – Знаю! Там еще что-то такое… про природу, да? Все это, мол, от природы. Ну, способный он от природы то есть, – пояснила она неосведомленной Анфисе.

Анфиса не очень разбиралась в рекламе и в природе тоже с ходу не разобралась.

– Так где же мы возьмем вам… природу?

– Ах, господи, да не нужна мне никакая природа, что вы, в самом деле! Мне нужно, чтобы мой сын стал отличником!

– Заниматься с ним надо, – пробормотала Анфиса. – Если заниматься, то он станет…

– Ах, господи, я сама знаю, что надо, а что не надо! Своих детей родите и занимайтесь с ними, а мне нужно средство, чтоб, как в рекламе, он научился рисовать и рекорды ставить! Там ясно сказано – принимай препарат, и станешь!

– А я знаю! – вскрикнула Наталья. – Это витамины такие!..

– Петя, перестань ковырять в носу, сколько раз говорила, не ковыряй, когда руки грязные!

– Когда чистые, тоже лучше не ковырять, – не удержалась Анфиса.

– Ах, господи! Вас, девушка, не спрашивают! Своих родите и учите, а я своего сама выучу!.. А от этих витамин точно умнеют?

– Я не знаю, – растерялась Наталья. – Витаминки, конечно, необходимы растущему организму, а насчет ума…

– Но в рекламе ясно сказано, что умнеют! Или вы мне не то подсовываете, девушка? Петя, вытащи палец из носа! Там же ясно говорится – он наша гордость!

– Нет-нет, точно. Вам нужны эти витамины.

– Да зачем мне просто витамины, мне надо, чтобы как в рекламе, чтобы гордость и чтоб он рисовал!.. Рисовать совсем не умеет! Как будто руки другим концом приделаны!

– Попить витамины очень полезно, – опять вступила в дискуссию Анфиса, – но с рисованием это никак не связано.

– А вас, девушка, не спрашивают! Что вы все суетесь?

– Я не суюсь.

– Вот и не суйтесь! А сколько надо пить, чтобы поумнеть?

– Да я точно не знаю, но там инструкция есть, и в ней норма ежедневного приема, – успокоила ее Наталья, подцепила ногтем крышку и показала. Внутри действительно была инструкция. – Вы почитайте и все поймете.

– А вы почему не знаете, девушка? Или вы мне не то подсовываете?!

– Да все то! Как в рекламе. Вы берете или нет?

– А от него точно умнеют?

Анфиса поняла, что конца этому не будет никогда, и решила предоставить Наталье самой разбираться. Ведь она первая догадалась, что это за препарат волшебный, от которого «умнеют и рисуют», пусть теперь и расхлебывает!

Искренняя и безграничная вера телезрителей и радиослушателей в рекламу поражала Анфису до глубины души.

Ну ведь в здравом уме и твердой памяти человеку должно быть понятно, что невозможно похудеть путем ношения специальных штанов, к примеру! Ведь если бы было можно, человечество, нарядившись в чудо-портки, навсегда распрощалось бы с проблемой лишнего веса! А бедные стесняющиеся тетеньки с кривыми зубами, настиравшие целую кучу чужих белых вещей, которые нелепо выкрикивают: «Только «Глайд»!»? А волосы, которые привязывают к бамперу грузовика, чтобы доказать, что они стали «еще сильнее и еще длиннее»?! Что значит – «еще сильнее», вот вопрос? А когда были «менее сильными», выдерживали только вес легкового автомобиля?!

Анфиса вздохнула, искоса посмотрела на Наталью, которая все пыталась втолковать покупательнице и Пете, продолжающему изыскательные работы в своем носу, что вряд ли от витаминов он необратимо поумнеет, и продала средство от головной боли и но-шпу.

За будущей гордостью отечественной науки Петей и его высокообразованной мамашей уже выстроилась небольшая очередь. Наталья слегка занервничала, но мамаша была кремень и позиций сдавать не собиралась. От Натальи требовалось твердое обещание, что Петя поумнеет, как только «пройдет курс», которое Завьялова дать никак не могла.

За аптечной дверью вдруг произошел какой-то шум, движение, и девушка с зонтиком под мышкой тоненько взвизгнула, что-то загрохотало, и охранник выглянул из-за своей загородки: глаза у него округлились, как у маленького. Истерически задребезжал колокольчик, который заведующая привезла из какой-то дальней поездки и пристроила над дверью, чтобы было «как в замке». Петя внезапно вынул палец из носа, уборщица Нина истово закрестилась, а Наталья Завьялова бедром задвинула кассовый ящик с деньгами и налегла грудью на аппарат, закрывая телом аптечное достояние.

В аптеку ввалился молодой мужик в залитой кровью рубахе. Ладонью он прижимал висок и щеку. Все шарахнулись от него в разные стороны, и он как-то в одну секунду оказался в полном одиночестве в залитом солнцем аптечном зале, и Анфиса видела только, что из-под его пальцев, как в замедленной съемке, стекает кровь и большими каплями падает на недавно вымытый Ниной пол. Капли шлепаются, как маленькие взрывы.

– Помогите! – прошептала рядом Наталья и зажмурилась.

Охранник с растерянным лицом неловко двинулся навстречу истекающему кровью посетителю и еще вокруг оглянулся, как бы спрашивая у притихшей аптеки, что теперь ему делать. С непривычки трудно убедительно изобразить из себя Рембо, даже если все ждут от тебя именно этого!

Окровавленный мужик оторвал руку от щеки – кровь полилась сильнее. Он досадливо смахнул ее ладонью, и она потекла у него по руке, прямо за белую манжету рубахи. Его качнуло – все ахнули, – он схватился за белую стену и устоял.

Потом обвел всех взглядом и рявкнул неприязненно:

– Ну?!

Мика задумчиво положила на стеклянный стол трубку и посмотрелась в зеркало.

Трубка ее расстроила, а зеркало порадовало.

В трубке никто не отвечал, хотя должен был, а в зеркале отражалась она сама и девушка, которая укладывала ей волосы. Мика очень любила, когда ей укладывают волосы, и вообще парикмахерские она любила.

Фены гудели бодрым низким гудением, пахло какой-то специальной «салонной» парфюмерией, музыка играла по-утреннему бодро, девушки порхали за спиной, улыбчивые, любезные, ловившие каждый взгляд или самое смутное движение клиента.

Проверяя это, Мика потянулась лениво и осторожно, выпростала из пачки сигарету. Осторожничала не потому, что ногти были накрашены, а потому, что ей нравилась… эта игра.

Фен, теплом обдававший затылок, моментально смолк.

– Пепельницу, Марина?

– Хотелось бы, – ответила Мика лениво, и та, что укладывала ей волосы, оглянулась по сторонам. Подскочила другая, маленькая и чернявая, они пошептались, и через полминуты пепельница была перед ней.

– Может, кофе? Или чаю?

– Минеральной воды без газа, если можно, – попросила Мика нарочито тихо, заставляя обеих нагибаться к себе, – не очень холодную. И с лимоном.

– Одну минуточку.

Чернявая пропала с глаз, а вторая осталась и спросила почтительно:

– Я могу продолжать?

– Конечно, – наслаждаясь властью, разрешила Мика, – продолжайте, на самом деле у меня времени не так уж и много!

Времени у нее было сколько угодно, и на свою встречу она вполне могла опоздать, но это была игра, и Мика самозабвенно в нее играла.

Сигарета хорошо пахла, тоненько дымилась, и фен опять загудел, мягким теплом обнимая затылок и шею. Мика закрыла глаза.

Илья почему-то не отвечал на звонки, и это ее слегка беспокоило, как беспокоит человека, лежащего в гамаке, звенящий в отдалении комар. Вроде бы и не кусает, и не приближается вовсе, но даже просто мысль о том, что прилетит и нарушит послеобеденную истому и гармонию, – отвратительна и почти невыносима.

Мика не любила неудобств, ни крупных, ни мелких.

Фен опять смолк, и она, не открывая глаз, вопросительно подняла брови.

– Ваша минеральная вода, – прошелестели рядом, – и я хочу вот тут чуть-чуть поправить. Можно?

Приятное звяканье ножниц, дрожание пряди у виска.

Мика приоткрыла глаза, но в зеркало смотреть не стала – взглянула на свою руку, лежащую на ручке кресла.

Все отлично. Рука очень красивая. Косточки тоненькие-тоненькие, кожа розовая и белая. Никакой грубости, самая изящная работа. Кольцо… очень правильное. Белое золото, тонкая оправа, солидный бриллиант.

Она, Мика, как раз из тех женщин, которым подают лимузины прямо к ковровой дорожке. Каблучки которых никогда не месят земную грязь, а пальчики не стирают пеленки и не зажигают газ под замызганным чайником. Которые расплачиваются золотыми кредитными карточками – если вынуждены расплачиваться сами, – и за которых платят по карточкам «Dinners Club» уверенные в себе, глянцевые, подтянутые и загорелые мужчины класса «люкс». Которые живут только на виллах с прислугой и держат очаровательных маленьких собачек, придающих им особый шарм. Для собачек покупаются пальтишки и ошейники с бриллиантами. Такие женщины имеют в своем гардеробе полтора десятка «маленьких черных платьев» и столько же ниток натурального жемчуга разного оттенка. Они не проводят все время в салонах и на пляжах, что за расхожие глупости! Они заняты очень серьезными и важными делами, и эти дела отнимают у них все свободное время. Они возглавляют комитеты по спасению тутового шелкопряда и комитеты по освобождению женщин Буркина-Фасо от рабского труда. Они помогают беженцам Ганы и осуждают режим Уганды. Они борются за права своих сестер, которые до сих пор томятся в гаремах и лишены возможности получить профессию водителя-дальнобойщика. Оставляя на руках почтительных швейцаров легкие шубки, они включаются в борьбу за права животных и спасают их от варварского истребления! Они устраивают благотворительные приемы в фонд помощи медузам Эгейского моря и замерзающим детям Чукотки.

Впрочем, в последнее время Чукотка замерзать решительно отказалась, и пришлось даже отчасти переключиться на высыхающие реки Сахары.

Затем их, усталых и измученных, разбирают по домам водители на лимузинах, и дома все повторяется вновь – доклад гувернантки о проделках Фролушки и Аксиньи, доклад домоправительницы о поведении Чарли – «Чарлик, прелесть моя, сколько раз я говорила, чтобы ты не грыз мамины туфли!». Доклад садовника о том, что мимоза – «тудыть ее так!» – засохла. Фролушка в свои шесть уже пробует курить, а Аксинья полила сиропом папин смокинг – «Сколько раз я говорила, Галина Петровна, что детям не место в гардеробной!». Затем приезд папы, маленькое черное платье, нитка жемчуга, вечеринка в «Царском селе» или Дворянском собрании.

Напряженная жизнь трудовой современной женщины.

Мике казалось, что это самая лучшая жизнь, которая только может быть, и она всей душой стремилась к ней. А если не удавалось, так хотя бы чтобы было похоже!

Курить ей не хотелось, но дым сигареты, старательно оберегаемый от фена, приятно щекотал нос. Не поднимая глаз, она взяла стакан с минеральной водой и осторожно глотнула, опять с удовольствием посмотрев на свою руку.

Мика не любила теплую воду, да еще с лимоном, но пила, потому что китайский чай и теплая вода свидетельствовали о том, что «все в порядке». Правила игры выучены назубок и применяются с блеском.

Фен все еще гудел.

Она потушила сигарету и еще раз набрала номер Ильи. Длинные гудки и больше ничего.

Куда он запропастился?! Вечная с ним история – как только он пропадает из поля зрения, так сразу что-то происходит!

Даже не верится. Мика старалась не выпускать его из виду, контролировать если не каждое движение, то все-таки большинство движений – и ей это удавалось. Он-то думал, что просто поддерживает бывшую жену «из благородства и дружеских чувств», а на самом деле она руководила им – ловко и осторожно. Мужчины частенько не видят того, что у них под носом, зато отлично разбираются в том, что «там, за горизонтом»!

Ну где это видано, где это слыхано, чтобы бывший муж возил бывшую супругу в салон, к примеру, вот как сегодня! Или провожал на бал, когда Мике было не с кем выйти. Или привозил деньги, когда они у нее заканчивались. Впрочем, его деньгами Мика старалась не злоупотреблять, он и так был щедрым, и она боялась перегнуть палку. На поддержание того образа жизни, который был для нее важнее всего, ей вполне хватало и отцовских, а Илья требовался совсем для других целей.

Куда более важных.

А Илья, улучшенный чутким Микиным руководством, был вполне безмятежен и уверен, что всё делает «как все» – провожает, возит, денежки дает. То есть полностью подконтролен.

Мика долго, незаметно и очень упорно, как китайский крестьянин, создавала и возделывала свое рисовое поле под названием Илья Решетников, и скоро станет ясно, насколько ей все удалось.

Мастерица выключила фен, сунула его в кольцо, прикрепленное к стеклянной столешнице, и принялась разбирать ее волосы на пряди, одну за одной. Мика откинула голову и улыбнулась. Ей очень нравилось, когда возились с ее волосами.

Цель близка, и Мика ее достигнет.

Пальцы впились в подлокотник. В конце концов, она обещала, что решит все проблемы. Она и решит, именно потому, что сильная, гораздо сильнее остальных.

Она обещала и выполнит обещание. Она сильная, сильнее всех…

Не помогло. Вдруг накатила тошнота, самая настоящая, первоклассная, от которой вся жизнь словно сосредотачивается на уровне горла и кажется, что вот-вот задохнешься, и нужно как-то остановить это, удержать в себе, нельзя выворачиваться наизнанку!..

Мика задышала глубоко, резко выпрямилась, дернула головой, и мастерица выпустила тугие пряди.

– Мариночка, вам неудобно?

– Нет-нет, все в порядке. – Тошнота отступала, перед глазами светлело. – Прошу прощения.

– Ничего-ничего, – заторопилась мастерица. – Я, наверное, слишком сильно потянула.

Она не тянула. Это Мика потянулась за своими мыслями, которые оказались острыми, как отточенная железка, впились в горло, не давая дышать.

Она обещала и выполнит обещание, но думать об этом больше не станет.

Пока не станет. Так и до беды недалеко.

Чур меня, чур, чур…

Телефон зазвонил, и она схватила трубку, потому что отточенные железки все еще угрожали ее беззащитному горлу.

Номер не определился.

Мика перевела дыхание, секунду посидела и нажала кнопку:

– Слушаю, Илюша! Это ты? Я тебе звонила, а ты куда-то пропал!

– Это не Илюша.

Да, это не Илюша.

Она думала об Илье и поэтому ошиблась. Сегодня она ошибается все утро.

Что-то с ней случилось. Или только случится?..

Самое страшное впереди, и она это знает. Самое страшное, самое темное, и она, Мика, в центре этого, как в середине черной дыры. Считается, что выбраться из нее невозможно, но она выберется, по крайней мере, сделает попытку.

Илья ни о чем не догадается – трудолюбивый и недалекий китайский крестьянин, застрявший в болоте своего рисового поля, и он ей послужит.

– Валечка, прости, пожалуйста, я думала, что это Илья! Быть тебе богатым…

– …и счастливым, – подсказал тот.

– И счастливым, – согласилась Мика.

Сердце заныло. Этот звонок мог означать, что срок уже близко.

Господи, когда же наконец она перестанет бояться его звонков и будет просто радоваться им как нормальная женщина, которой звонит любимый мужчина?!

– Ты где?

– Я еще в салоне, Валя, но я почти освободилась, – и короткий взгляд в зеркало на мастерицу. Та кивнула, подтверждая – да, да! – и опять взялась за пряди.

– Я уже на Тверской, – сказал он недовольно, словно нащупав привычный тон после ее ошибки.

Он ревновал ее к Илье – или делал вид, что ревнует, Мика точно не знала.

С ним она ничего не знала точно.

– Я на Тверской, ты закончишь и приходи во «Французскую кофейню». Кофейку попьем. Мне есть что тебе сказать.

– Что?! – вскрикнула она, и мастерица опять глянула – на этот раз изумленно. – Что? – повторила Мика потише. – Что случилось?

– Ничего, – помедлив, сказал он, и из-за того, что он медлил, из-за этой секундочки Мика поняла – случилось. – Давай заканчивай, и я все тебе расскажу.

– Валя, скажи мне сейчас.

– Я за рулем, и я не люблю разговаривать наспех.

О да, это она знала! Он готов был всю душу из нее вынуть, но не «разговаривать наспех»! У него были «принципы», которых он железно придерживался. И могло происходить все, что угодно, он никогда не станет их нарушать. Даже если она рыдала и умоляла, а бывало и такое!..

Почему-то после разговоров с ним ей иногда становилось стыдно, хотя ничего такого он не говорил. И после секса с ним ей тоже было стыдно. И хотелось скорее в ванную, хотя бы для того, чтобы остаться одной, посмотреться в зеркало и увидеть в нем… себя.

Это она. Опять она. Ничего страшного.

Мика убеждала себя, что должна любить его, и старалась изо всех сил – как будто выполняла порученную работу.

Кем? Зачем?..

Что за работа?..

– Валечка, я сейчас освобожусь, но все же скажи мне, что случилось?

– Не надо на меня давить, – моментально ответил он. – Что за привычка!.. Если твой муж был кретином, это не означает, что и я кретин!

Мике захотелось сказать, что Илья вовсе не кретин, просто он… другой, но она благоразумно промолчала.

– И не доставай меня! Ты же знаешь, что я…

– Ты не любишь разговаривать наспех, – быстро закончила она, – но все-таки скажи мне, ничего страшного?

– Приходи в кофейню, – ответил он сухо, – там и поговорим. И вообще, что за манера таскаться в эти салоны?!

Она вздохнула.

– Мне хочется тебе нравиться, – это было сказано с попыткой кокетства и потому, должно быть, прозвучало так глупо.

Он пробормотал что-то в том смысле, что ему и так все нравится, и повесил трубку.

Мика нажала кнопку на своем телефоне, посмотрела и осторожно подышала в окошко. А потом протерла его пальцем.

Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!

Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!

Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!

– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…

Мика посмотрела так и эдак.

– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!

Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!

Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»

Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.

На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.

Он-то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!

Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!

Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.

«Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал?»

«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.

«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»

«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»

Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!

«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»

«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»

Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.

Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:

«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».

«Я умею. Но если кому-то что-то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что-то поделать!»

Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.

А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься», и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс-мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!

Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!

Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горiлки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.

Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.

Когда сало подходило к концу, Мика уже твердо решила с Ильей развестись.

Впрочем, она долго не отваживалась переговорить с ним, все жалела его, маялась, уверенная, что он без нее пропадет.

У нее были свои представления о долге перед семьей, перед мужем и обществом.

«Идеалистка!» – нежно фыркал отец, и она привыкла считать себя идеалисткой.

Только такая идеалистка, как она, могла выйти замуж за Илью, чтобы, как выражались в ее семье, «возродить веру в русский народ».

Правда, племянник Боренька однажды поинтересовался с осторожным ехидством, стала бы Мика возрождать эту самую веру в народ, если бы у конкретного народного представителя не было денег, но Мика с гневом отвергла эти гнусные предположения!

Она шла по Тверской, и ей хотелось поскорее добраться до «Французской кофейни», она чувствовала себя на улице неуютно. Ей казалось, что все на нее смотрят, но это не доставляло ей никакого удовольствия. Она полагала, что от скромности. Она знала, что очень хороша собой, особенно сейчас, «после салона», когда пряди разлетаются именно так, как должны разлетаться, кожа сияет, а в глазах легкая настороженность. Эта самая настороженность должна сводить мужчин с ума и сводила, Мика вполне отдавала себе в этом отчет. Короткий, словно умоляющий взгляд, чуть-чуть виноватый, чуть-чуть испуганный и еще как будто с надеждой на что-то – Мика умела так смотреть, чтобы каждый уважающий себя мужчина немедленно испытал благородный порыв защитить это слабое и нежное существо, погрузиться в его сладостные тайны, утонуть в этих бездонных озерах.

Кажется, именно так пишут в статьях про то, как знаменитый актер Андрей Безухов увидел на вечеринке свою будущую супругу – порыв испытал, нежное существо защитил, в сладостные тайны погрузился, в бездонных озерах потонул.

Мика к глянцевым журналам относилась как к библии современной молодой женщины – там есть все, все рецепты счастья, все правильно очерченные границы и практические советы. Так сказать, проект ловушки с приложенным чертежом в трех измерениях.

Пока что ловушки действовали беспроигрышно – вот и Валя попался, хотя уж как ей пришлось потрудиться, прежде чем заманила его! И Илюша пока вполне предсказуем, а это очень важно, ибо у Мики есть цель, и он должен послужить ей в достижении этой цели.

И послужит.

Валентин Певцов во «Французской кофейне», окруженный запахами кофе, еды и табака, читал газету и думал о том, что газета невыносимо скучна и в окно видно только узкий московский дворик, вымощенный серым камнем, и не видно Тверскую, откуда должна прийти Мика. Не то чтобы он так ждал ее, что обязательно должен был смотреть в окно и считать минуты, но он всегда играл в эту игру – раздраженный опозданием мужчина и лепечущая оправдания женщина. Для того чтобы играть правдиво, нужно непременно увидеть ее заранее, желательно в окно, сделать лицо, собрать на лбу складки, углубиться в газету, а когда она подойдет совсем близко, отогнуть манжет и посмотреть на часы.

Ему хотелось поскорее разделаться с делом, для которого, собственно, он и вызвал Мику сегодня, и, хорошо зная ее, он все же не мог предсказать ее реакции, и это слегка его беспокоило. А беспокойство он не любил. Оно, как палка, которой тычет в омут мальчишка, поднимало со дна ил и черноту, сознание мутилось, извивалось, и в нем невозможно было что-то отчетливо разглядеть.

А ему нужно смотреть в оба. В эту, последнюю минуту ничего не должно сорваться.

Столько усилий потрачено!..

Молоденькая официанточка принесла ему заказанный кофе с минеральной водой – лед и лимон отдельно, – он закурил и, отогнув манжету, посмотрел на часы. На всякий случай, если Мика уже поблизости и видит его.

Официанточка быстро ему улыбнулась – видимо, понравился, – но он не обратил на нее никакого внимания. Зашуршал газетой, подвинулся и продолжал думать.

Если его расчеты верны, все будет сделано уже на этой неделе. Контейнер приготовлен, и содержимое его тоже.

Он не хотел марать руки, но быстро понял, что, не замарав их, ничего не достанешь из той кучи дерьма, что простиралась перед ним. Однако думать о том, что не только руки, но и он сам, весь, по самое горло, как-то незаметно и быстро оказался в этом самом дерьме, ему не хотелось.

Он двинул ногой – от раздражения и брезгливости – и оглянулся по сторонам.

Кафе было «специальное», куда приходили не столько есть, сколько разговаривать и решать «деловые вопросы». Еще здесь назначали свидания – сытенькие девочки и мальчики, потому что «голодным» оно было не по карману: крохотная чашечка двойного эспрессо и апельсиновый сок тянули рублей на двести пятьдесят.

Даже сейчас, утром, в кофейне было многолюдно, но никакого шума, грохота музыки или разговоров во все горло. Все по-утреннему оживлены, сдержанны и готовы к наступающему дню. Шуршат газеты, бармен разливает кофе – и никакого виски! – барышни накалывают на серебряные вилочки раннюю израильскую клубнику. У нее нет никакого вкуса, только название и вид, но это так возвышенно – клубника в середине апреля! – что все едят и не морщатся. В белых чайничках зеленый чай, в малиновых салфетках начищенные приборы, сказочные десерты выложены на сверкающие подносы, медные ручки горят огнем, стойка с журналами почти опустела, и солнце вот-вот выглянет из-за весенних туч, просто затем, чтобы заглянуть сюда и порадоваться, что все так чудесно устроено.

В кофейню частенько захаживают знаменитости, но не те, что поют с эстрады глупые песни или ведут сомнительные телешоу, боже сохрани, а вполне приличные люди. Валентин Певцов два раза поздоровался – один раз со знакомым, другой раз с вовсе незнакомым, но много раз виденным по телевизору банкиром. Банкир вежливо и безучастно кивнул в ответ. Еще Валентин увидел генерального продюсера Первого канала, тоже будто сошедшего из телевизора, но с ним поздороваться не удалось, ибо тот вообще по сторонам не смотрел, прихлебывал кофе и внимательно слушал собеседника, сильно наклонив голову.

Громогласный и веселый Павел Каплевич что-то объяснял томной девушке средних лет, словно чуть-чуть побитой молью, по виду редакторше, и, видимо, ему нравилось все то, что девушка ему отвечала, потому как время от времени он радостно оглядывался вокруг, будто приглашая всех разделить его хорошее настроение.

Если бы не нынешнее мутное беспокойство, Валентин Певцов сполна насладился бы и кофе, и столь изысканным обществом, но не получалось.

Мика появилась совершенно неожиданно, он даже не успел соответствующим образом подготовить лицо.

Она была очень хороша собой – высокая, тонкая, как будто устремленная вверх, в летящей шубке. Не женщина, а мечта.

Может быть, в другое время он и занялся бы ею поосновательнее – она вполне стоила того, чтобы поиграть с ней как следует. Сейчас он не мог, никак не мог. Как только он понял, что она подходит для его цели, он больше ничего не мог с собой поделать. Она стала инструментом, таким же, каким в детстве была его скрипочка. Он даже запах канифоли все время слышал, как только Мика приближалась. Он спал с ней и слышал запах канифоли, смешанный с духами, и от этой смеси его тошнило.

Ничего. Терпеть осталось совсем недолго.

– Валечка, здравствуй, ты не сердись, что я опоздала, я просто немножко позже выехала, и поэтому получилась такая задержка, но ты же не так давно ждешь, а если бы…

– Сядь, – сказал он. Запах канифоли перебил все остальные. Утренние, приятные. – Сядь и остановись, Мика.

Она послушно села, сложила руки на столе. Глаза у нее лихорадочно блестели – волновалась.

Очень хорошо, пусть поволнуется. Он не станет ей помогать. Мика должна сыграть свою роль, и она ее сыграет, а для этого нужно, чтобы она как следует прочувствовала важность положения.

– Валя, что случилось? – Она поправила прядь, не забывая о том, что только что из парикмахерской, и нужно быть осторожной. – Ты так сказал по телефону…

– Ничего особенного я не сказал. – Он махнул рукой, подзывая давешнюю улыбчивую. – Ты вечно себя накручиваешь, а я почему-то должен…

– Ты ничего не должен, – быстро перебила она. – Ничего! Просто ты же знаешь, как я беспокоюсь из-за этих дел!

Он помолчал, а потом как будто признался:

– Я и сам беспокоюсь.

– Ну? – Она впилась в него глазами, даже сигарету из пачки не вытащила до конца.

Он чуть-чуть ослабил вожжи:

– Нет, ничего страшного. Просто я думаю, что мы должны действовать быстро.

Он смотрел фильм, где Роберт Редфорд укрощал лошадей. Лошади оказались разные, к каждой нужен был свой подход, и только Редфорд умел найти правильный.

Валентин Певцов тоже был один, а лошадей вокруг много!

Подошла официанточка, наклонилась почтительно, и, не глядя в карту, он заказал Мике зеленый чай, йогуртовый тортик и морковный фреш с глотком сливок. Высший пилотаж.

Теперь, следуя за Робертом Редфордом, нужно было бы вожжи поднатянуть.

– Время не терпит, – произнес он, как только официанточка отошла. – Если ты на самом деле уверена, что сможешь, нужно действовать. Ты уверена?

Вот это он спросил зря.

Напрасно.

Он дал ей возможность выбора, а этого не следовало делать. Это он выбрал ее для дела, а уж никак не наоборот!

Как утопающий за соломинку, она моментально схватилась за его оговорку и спросила тихо-тихо, не поднимая глаз:

– А ты думаешь, что у… нас есть выход? Ну… какой-то еще? Другой?

Он тут же вышел из себя.

– Мика, я сто раз говорил, что выход у тебя, – он приналег на это слово, – только один. Или собираешься в «Матросскую Тишину»?

– Я никуда не собираюсь, просто мне… – она вытащила сигарету и прикурила нервным быстрым движением, – просто мне очень страшно, Валечка. Так страшно…

Зачем, черт побери, он спрашивал, когда надо приказывать?

Он молчал, и она снова заговорила. Сигарета мелко дрожала в тонких пальцах, белым колючим светом сверкнул бриллиант кольца, и запах, боже мой, запах!..

Канифоль. Опять канифоль.

– Валечка, я так боюсь! Я сама не знала, как боюсь, и только теперь поняла. А ночью мне сон приснился, ужасный, гадкий! Я проснулась вся в слезах и до утра просидела, не могла уснуть…

– Не хочешь, – перебил он. – Не надо. Все отменяется. И мы закрываем тему.

Вот это было стопроцентное попадание.

– Нет! – вскрикнула она горячим шепотом. – Нет. Как же можно… отменить?

– Ну так. Если ты не хочешь.

– Я хочу. Но не могу.

– Мика!..

– Да-да, – согласилась она быстро. – Да, конечно. Я возьму себя в руки. Сейчас. Сейчас…

Павел Каплевич за соседним столом радостно захохотал и вольготно положил ногу на ногу. Ах, как Мика завидовала ему, и его спутнице, и его понятным и, должно быть, легким и приятным делам!

Валентин Певцов – Валечка – с другого края стола пристально следил за ней, и ничего она не могла понять по его взгляду. А о том, как именно следует читать мысли, глянцевые журналы не писали!

– Валя, я на все согласна, только ты… пожалуйста, приезжай вечером ко мне. Очень страшно одной. Мне все время кажется, что… что за мной следят.

– Кто? – спросил он насмешливо. – Кто за тобой следит?!

– Валя, не смейся надо мной!

Хрупкие пальчики оставляли на стекле с морковным фрешем влажные, мутные отпечатки, и внезапно отчетливая мысль пришла ему в голову.

У него в портфеле была целлулоидная папка с какими-то ничего не значащими бумажками.

Он расстегнул портфель и достал папку, а уж предлоги он всегда изобретал виртуозно.

– Мика, посмотри, пожалуйста, эти бумаги как-то связаны с Николаем Петровичем? Или мне показалось?

От загадочности того, что ему что-то такое «показалось», ей стало совсем нехорошо, и она схватила папку обеими руками. Схватила, ощупала со всех сторон, словно специально.

– А где ты их взял? А? Что-то все-таки случилось, да, Валя?!

– Да ничего не случилось. Ты… посмотри, посмотри.

Документы ничего не значили, какие-то глупые финансовые ведомости, переданные ему секретаршей, – самая большая выплата семьсот три рубля восемнадцать копеек! – но Мика выхватила их из папки, лихорадочно пробежала глазами, приостановилась и заставила себя читать внимательно.

Конечно, ничего такого она оттуда не вычитала.

– Нет, – сказала она несколько растерянно и подняла на него глаза, – нет, это не имеет никакого отношения… А почему тебе показалось?..

Ух, как она ему надоела! С ее подозрениями, страхами, постоянным волнением. Он не стал бы связываться с ней, если бы у него был выбор.

Но выбора не было.

Он аккуратно собрал листочки, сунул их обратно в папку, держа ее двумя пальцами и не опасаясь никаких подозрений со стороны Мики, а папку кинул в портфель и сказал холодно:

– Ты должна сделать это завтра или послезавтра. Я все приготовлю, а ты сделаешь. Потом я улечу, и мы встретимся только в Германии. Я надеюсь, что ты не напортачишь.

– Я постараюсь.

– Я позвоню тебе, а сейчас мне надо уходить. Я в Воротниковский.

Это было словно из какого-то кино – он поднялся, снял с вешалки куртку, кивнул ей и пошел по проходу в сторону двери, а она с ужасом смотрела ему вслед.

– Девушки, что здесь такое?

– Варвара Алексеевна, у нас ЧП!

– Господи, что случилось?!

– Да вот этот вломился, а мы не знаем, что теперь делать!

– Как что делать? Милицию вызывайте, срочно!

– Да не надо никакую милицию, мне кровь нужно смыть, и все! Делов-то!..

– Ай, не подходите ко мне!

– Милиция, милиция!..

– Помогите ему кто-нибудь, смотрите, как сильно течет!

– Нина, Нина! Где Нина?! Нина, сюда, и захвати тряпку!

– Петя! Беги к двери и кричи «пожар»! Громко-громко!

– Зачем?

– Еще пожара нам не хватает!

– А что? Пахнет дымом, кажись?

Анфиса Коржикова, хладнокровно копавшаяся в своем ящике, распрямилась, бедром захлопнула его и выскочила из-за стойки:

– Быстро приложите. Вот этой стороной. Ну!

– Ай, щиплется!

– Ничего не щиплется, это перекись.

– Господи помилуй, да что нам с ним делать?

– Ничего страшного, Варвара Алексеевна!

– Да ничего мне не надо, сестренка. Мне бы вот… кровищу смыть, и я… поеду.

Заведующая, которую он назвал «сестренкой», вдруг усмехнулась и поправила на переносице очки, поверх которых смотрела. Уборщица Нина, разинув рот, глазела на них, с ее белой тряпки капала на пол вода. Гениальный Петя опять засунул палец в нос и кричать «пожар!», кажется, пока не собирался. Мать, подталкивая его в спину, шустро продвигалась к двери.

Залитый кровью мужик морщился и шипел, прижимая марлю к щеке, а потом вдруг шагнул и сел прямо на чистую скамеечку, под фикус. Этими скамеечками «для больных» аптека № 5 особенно гордилась.

– Мне бы посидеть малость, – прохрипел он преступным голосом. – Я посижу и того… пойду.

Анфиса посмотрела на заведующую, а та на Анфису.

– В милицию его сдать, – пробормотала из-за Натальиного плеча какая-то бабка, – ишь, расселся!..

– Из-за них, сволочей, всю страну под откос пустили! – поддержал ее гражданин в шляпе и посмотрел воинственно. – Хоть бы передохли все!

– Так, – решительно пресекла прения заведующая, – Анфиса, проводи его на кухню и… займись с ним. Только… одного не оставляй.

– Да я не вор!

– Откуда мы знаем?!

– Варвара Алексеевна, как же можно… внутрь? У нас там препараты дорогостоящие, деньги, наркотики… – Это, конечно, Лида влезла.

– Анфиса, на кухню проводи его! Пусть посидит, там и умыться можно. Девочки, стерильное полотенце принесите туда! И я думаю, что надо все-таки вызвать милицию.

– Да не надо милицию, это я сам, сам того…

– Поскользнулся, упал, очнулся – гипс? – Анфиса за локоть потянула его со скамеечки.

Он поднялся, и все шарахнулись в разные стороны, а бабка даже перекрестилась, как будто сегодня в Воротниковском, почти на Садовом кольце, повстречалась с сатаной!..

– Вот вам смешно, барышня, а я и вправду того… упал.

Придерживая его за локоть, похожий на медвежий окорок, очень горячий и влажный под тонкой тканью рубахи, Анфиса повела его за собой, во внутреннее помещение. Он послушно пошел, придерживая рукой марлевую подушку на щеке.

Вся аптека провожала их глазами.

В кухне – на двери плакат с рюмкой и куриной ногой! – он плюхнулся на стул, прислонился затылком к чистому кафелю и выдохнул с присвистом.

Поглядывая на него, Анфиса достала из морозильника лед, проворно завернула его в очередной кусок марли и сунула раненому в ладонь.

– А?

– Приложите.

Он посмотрел с сомнением. Лед под марлей был жестким и холодным.

– Приложите, приложите, это же лед, ничего такого!

Очень осторожно, морщась и с опаской поглядывая на ком марли, он приложил компресс к щеке и виску.

– Е-мое! – Холодная повязка обожгла кожу, он дернул головой и стукнулся об угол полки. Как-то боком стукнулся, сильно и, кажется, очень болезненно. Даже Анфисе вдруг стало больно в виске.

– Вы что, не видите, что здесь полка?!

– Нет. Не вижу. Я вообще в последнее время как-то не очень… вижу.

– Дайте я подержу! Отпустите!

Она решительно перехватила у него марлю, прижала, а другой рукой крепко обхватила его затылок – чтобы не дергался.

Он почти перестал дышать и только косился из-за марли на ее запястье.

– Вам нужно бросить пить.

– Да не пью я!..

– Быть такого не может.

– Да ладно!..

– Не «да ладно», а бросить! Если вы ничего не видите, значит, дело зашло далеко.

– Девушка! Вот клянусь вам чем угодно, не пью я! Здоровьем поклянусь, хотите? Или дыхну! Хотите, дыхну?!..

– Боже сохрани!

– Вот ей-богу не пью!

– Значит, вы на трезвую голову деретесь. Нехорошо. Вы же не маленький.

– Девушка! Вот те крест, не дерусь я! Я просто чего-то… того… этого… как-то не так стало, как раньше было… Раньше-то, когда служил, так медкомиссии каждый год, и там ничего такого… Никогда. А теперь какие медкомиссии, и некогда мне, а в тот раз я вообще ничего не понял, как оно вышло!..

– Стоп, – прервала Анфиса совершенно хладнокровно. – Я ничего не понимаю. Ни слова. О чем вы говорите? Кто вас ударил? Или вы и этого не помните?

– Да никто, блин, не ударял меня! Извиняюсь. Я б тому ударил, кто меня!..

– А тогда почему у вас щека разорвана? Вон смотрите! – Она осторожно отняла от его лица марлю. Он перестал косить и моргнул, преданно таращась на нее. – Даже края у раны рваные. Сейчас кровь остановится, и надо будет чем-нибудь залить.

– Ой, девушка, миленькая, не надо лить, а? Я этого еще с детства не выношу, когда мать зеленкой… того. Не надо, а?

– Вам бы рубашку переодеть. Вся в крови. Вас в милицию заберут на Садовом кольце.

– Не заберут, я тут близко работаю, мне бы только до машины, а там…

– А где ваша машина?

– А черт ее… там где-то… справа. Нет, слева вроде.

Вот тут Анфиса начала всерьез подозревать, что он психопат.

Это не добавило ей оптимизма.

Она кинула в раковину окровавленный тампон и приложила следующий. Кровь еще сочилась.

– А вы… не помните?

– Да говорю же, с головой у меня что-то.

– В каком… смысле?

– Не, не в смысле! В глазах часто в последнее время темнеет чего-то, и я уж больше ничего… Вот сегодня за сигаретами вышел, два шага шагнул, и как будто ночь наступила, бац, и все, и не помню ничего. А потом очухался мордой в заборе каком-то, и щека… того.

– И вы точно не пьете?

– Девушка! У меня организм не принимает. Я последний раз портвейн пил двадцать лет назад, в школе еще! Попробовать хотел, так еле-еле… того…

– Чего?

– Так еле-еле откачали в этой… в реанимации.

– Вам надо к врачу, уважаемый.

Как только она упомянула врача, он моментально перепугался, и она поняла это. Видимо, как все молодые мужчины, он до смерти боялся медицины вообще и любых врачей в частности.

– У нас в соседнем переулке отличная поликлиника. Я могу дать вам телефон главврача. Он к нам часто приходит. – Анфисе очень хотелось сбыть его с рук куда угодно, хоть бы в соседнюю поликлинику! – Обязательно сделайте рентген. Если вы подвержены обморокам, это может быть симптомом сосудистого или мозгового заболевания.

– Да не, не подвержен я!

– Вот его карточка. Позвоните и запишитесь.

– Да говорю, не подвержен я!

– Только звонить надо сначала в регистратуру.

– А может, того? Само пройдет?

– Но не проходит же! Вы же сказали: часто темнеет в глазах. В следующий раз, когда вы так упадете… мордой в забор, – она намочила марлю дистиллированной водой из большой стеклянной бутыли и оценивающе посмотрела на его разорванную щеку, – вас ограбят или… еще что-нибудь похуже.

– Да чего хуже-то?!

– Убьют, – выговорила она хладнокровно. – Сходите к врачу.

Он вздохнул и спрятал карточку в нагрудный карман испорченной рубахи.

– Умойтесь, только осторожно, иначе все опять закровоточит. Давайте я вам помогу.

Он поднялся – Анфиса придерживала рукой угол полки, чтобы ненароком опять не треснулся! – шагнул и нагнулся над раковиной. Он умывался и смотрел в зеркало – изучал не столько себя, сколько Анфису за плечом, которая деловито прибиралась на столе, собирала бинты и пузырьки с перекисью и зеленкой.

Она чувствовала его взгляд, но позволила себя рассмотреть.

У него были умные и быстрые глаза.

– А как вас звать, девушка? Вы же меня… того… почти что от смерти спасли, а я… того… не знаю, как вас звать.

– Меня зовут Анфиса.

– А меня Илья. Решетников Илья. У меня… бизнес.

Она хмыкнула, не в силах удержаться.

Вот зачем он сказал, что у него бизнес?! Затем, что мужик без бизнеса – все равно что мужик без штанов – почти что и не мужчина?! Она видит его в первый и последний раз в жизни – бог даст! – какое ей может быть дело до того, бизнес у него или нет?!

Доблестный рыцарь, сэр Квентин, убивший в последнем крестовом походе трех сарацинов, поскакал к пределам Паннонии, чтобы убить турка, а потом еще в Каледонию, чтобы заколоть там каледонца, что свидетельствует о бесконечной доблести сэра Квентина!

Бизнес у него, надо же!..

– А если мне медицина лекарств каких-нибудь пропишет, я, девушка, к вам приду. То есть, Алина.

– Анфиса.

– Извиняюсь.

– Ничего страшного. – Господи, хоть бы ушел уже!

Последовала некоторая пауза, словно он позабыл, о чем говорил.

– Договорились, да, девушка?

– Договорились, – согласилась она любезно и настежь открыла дверь в коридор, что означало – прошу вас, или, по-простому, проваливай!

Он протиснулся мимо нее, косясь и пятерней закрывая испачканную рубаху, чтобы не задеть ее крахмальный белоснежный халат – вежливый и культурный мужчина!

Анфиса повела его к двери, забежала вперед и распахнула перед ним дверь в торговый зал. Все замерло, как в плохом кино, пока они медленно-медленно шли через зал, пока он медленно поворачивался к ней, кивал ей сверху вниз и брался за ручку двери. На крыльце он застегнул пиджак, долго шарил в нагрудном кармане, искал что-то. Не нашел, тяжело сошел со ступенек и пропал из виду.

Плохое кино кончилось.

Анфиса повернулась и оказалась нос к носу с Лидой и Таней Тимофеевой.

– Вы чего, девочки?

– Надо было милицию вызвать, – заявила Лида и взглянула на Таню, ища поддержки. – Мало ли кто это! Может, бандит!

– Не похож он на бандита.

– А ты почем знаешь? – язвительно осведомилась Лида. – Или ты с ними на короткой ноге?

Таня вздохнула:

– Господи, чего только не увидишь на нашей работе. Сериал прям.

– Это точно.

– А кто его так?

– Да говорит, что никто. Говорит, что упал.

– Откуда он упал?!

– Да я не знаю, Танюш. Странный он какой-то…

– Говорила, милицию надо позвать!

– Да ладно тебе, Лидка!

– А что такого? И заведующая предлагала…

Тут Анфиса вдруг вспылила:

– А тебе самое главное, что заведующая сказала, да?

Лида смерила ее долгим взглядом прекрасных карих глаз и ответствовала жестко:

– А что нам, простым, делать? Нам только к начальству поближе держаться. Мы-то ведь не Ковалевы, не Ларионовы, да и не Коржиковы даже…

Углубляться в эту тему Анфисе решительно не хотелось, и Лидина осведомленность ее страшила. Она пожала Тане Тимофеевой локоть и пошла на свое место.

– Проводила? – спросила из-за своего стола Наталья.

– Проводила. И телефон дала Соломона Израилевича. Чтоб он проконсультировался. А то что-то странное. Говорит, в глазах темнеет, и он падает.

– Больной, может?

– Может, и больной.

– Жалко, – вдруг сказала Наталья. – Симпатичный, я его видела несколько раз тут недалеко с очень красивой женщиной, прямо как с обложки журнала.

С Анфисиной точки зрения, он был вовсе не симпатичный – наголо бритый, здоровый, ушастый, да еще с разорванной щекой!

Под окнами в сторону Садового кольца проползла черная иномарка представительского класса, и Анфиса почему-то твердо решила, что это машина сэра Квентина, давеча заколовшего каледонца.

На крылечко поднимался программист Славик, из-за которого утром было столько шума, и помахал Анфисе рукой.

Она помахала в ответ и прищурилась, потому что солнце вдруг полоснуло прямо по зрачкам.

Одно из окон особнячка напротив было вымыто до блеска и сверкало на солнце.

Анфиса протерла глаза и посмотрела еще раз.

Ни разу за все время своей службы в аптеке она не видела в этом особнячке вымытых окон!..

Машинка фыркнула, как будто мотнула башкой, переступила копытцами и рванулась из-под светофора вперед. Анфиса взглянула в зеркало заднего вида, улыбнулась оставшимся позади соперникам, перестроилась в левый ряд и прибавила скорость.

Она любила ездить быстро и никогда не отказывала себе в этом удовольствии. Бабушка Марфа Васильевна, которую она то и дело возила «в город» на старой машине – попить кофейку и прикупить новые туфли или брюки, – оценив внучкину езду, купила ей новую.

– Я слишком стара, – заявила она безмятежно, – чтобы мне еще за тебя волноваться, когда ты в этом корыте колупаешься! И что такое? Я что, не имею права подарить тебе машину?!

Анфиса даже не стала ломаться и делать вид, что ни за что не примет подарок.

Машинка – английская, добротная, похожая на картинку 30-х годов – показалась ей верхом элегантности и лукавства. Несмотря на консервативную и сдержанную внешность, она оказалась приемистой и быстроходной, и Анфисе доставляло прямо-таки чувственное удовольствие на ней ездить.

Даже приемник был соответствующий – как будто ламповый, с зеленой стрелкой за чуть мутноватым стеклом панели, с латунными ручками. Потом оказалось, что его Марфа Васильевна заказывала отдельно, высмотрев по каталогу.

Вот какая у нее бабушка!

Анфиса притормозила и повернула направо.

Дорога шла сначала через поле – и тут ее Анфиса не очень любила, а сразу за перелеском начинала любить очень сильно. Двухрядная ухоженная шоссейка ныряла сначала в рощицу, где были перепутаны березы и елки, потом сваливалась к речке, от которой весной и осенью по вечерам поднимался густой белый туман, а потом выбегала в поля и холмы – до самого горизонта. Весной, когда снег сходил с вершин холмов, здесь было как-то особенно просторно и чисто и пахло талой водой, прошлогодней травой и землей, а островки темного ноздреватого снега еще лежали в низинах, проткнутые ломкими стрелами черной травы. Иногда Анфисе удавалось увидеть зайца. Зимой он был белый, а весной и осенью облезлый, серо-болотный, и Анфиса его очень жалела – небось холодно ему, и страшно, и нужно бежать, чтобы не пристрелили от нечего делать охотники, чтобы лисица не догнала. В этих местах всегда водились лисицы. Бабушка видела, и Юра видел, а Анфисе не довелось.

Она выключила приемник, распевавший про французскую любовь хриплым голосом Эдит Пиаф, и опустила стекло. Воздух был холодный и острый, колол глаза и легкие. Анфиса открыла рот и подышала немного – от холода сразу заломило зубы и лоб, зато все дурацкие мысли, разложенные было по полочкам и обдуманные со всех сторон, заледенели, покачались-покачались на своих полках, покатились и разбились вдребезги.

Она поехала помедленнее, подставив ветру лицо и мечтая, как она сейчас станет вкусно ужинать и расспрашивать бабушку о собаке Баскервилей, и слушать ее истории, и поддакивать, и ахать, а потом ляжет спать – нигде и никогда она не спала так хорошо, как в бабушкиной усадьбе.

Дорога вернулась в лес, и здесь следовало еще раз повернуть направо. Поворот был не слишком приметный, и над ним висел новенький «кирпич» – въезд запрещен. Собственно, въезжать никто и не пытался, но бабушка очень настаивала на том, чтобы знак был, и Юра, поставив на ноги всю местную поселковую администрацию, добыл его.

Анфиса очень веселилась такой бабушкиной настойчивости.

– Ты что? – спрашивала она. – Секретный объект?

– Ну и что? – воинственно вопрошала Марфа Васильевна. – Если всякий захочет здесь поворачивать, что мы будем делать?

– Да никто не захочет, бабушка!

– А ты почем знаешь? И так с той стороны нам дач понастроили! Еще не хватает, чтобы они здесь на своих машинах ездили!

«С той стороны» означало, что лет тридцать назад местный дачный кооператив оттяпал себе значительный кусок леса и появились дачи – не такие, как у Марфы Васильевны, а просто домики на участке. И Петр Мартынович, доставлявший бабушке столько хлопот своим «гуано», явился тогда же, и бабушка этот кооператив терпеть не могла.

Ее бы воля, она бы всех повыгнала с участков, дома снесла, кое-где насадила бы яблонь и сирени, а остальное оставила под лесом. Владения обнесла бы забором и принимала у себя лишь редких знакомых.

Тогда, тридцать лет назад, здесь была глухая глушь, и бабушкина усадьба еще не была усадьбой – просто большой и запущенный участок со старым домом, доставшимся Марфе Васильевне в наследство от деда. После революции дом у него не отобрали и в пользование пионерам не передали – то ли потому, что он стоял все-таки далековато и от Москвы, и от поселка Аксаково, то ли потому, что в поссовете кто-то прошляпил, то ли еще почему-то.

Шоссейка сузилась, сошлась в однорядную, перелетела через мостик над ручьем и уперлась в ворота.

Ворота были сказочные – каслинского литья и до небес. Анфиса улыбнулась. Эти ворота словно первый привет от бабушки. Просто так их было не открыть, нужно сначала совершить некий шаманский ритуал, и его всегда совершал Юра – из дома.

Если его не было на месте, то есть рядом с кнопкой, которой ворота открывались, Анфиса простаивала под забором по полчаса. Бабушка на телефон отзывалась не всегда – все зависело от ее настроения или занятости, а не предупрежденный заранее Юра мог быть где угодно.

На этот раз, как только машинка приблизила к литым завиткам аристократическое английское рыльце, ворота стали медленно отворяться, и за ними открылся парк, и желтыми веселыми огнями зажглась по краям подъездная дорожка.

– Э-гей! – закричала Анфиса в камеру, хотя точно знала, что Юра ее не слышит. – Э-гей, это я приехала!!!

Как только щель стала достаточно большой, чтобы в нее могла протиснуться машина, она нажала на газ, так что ее мягко толкнуло назад, а шины взвизгнули, и влетела на участок.

Впрочем, бабушка бы страшно оскорбилась, если бы услышала, что ее усадьбу обозвали участком!

От ворот дома не было видно, и подъездная дорожка петляла между соснами, словно специально запутывала следы. Потом деревья расступились, и открылся дом – двухэтажный, широкий, всегда напоминавший Анфисе дворец «Монплезир» в Петергофе.

Все, что перестраивалось, затрагивало только «внутренности» дома – снаружи он навсегда остался таким, каким его построил прапрадед, году примерно в тысяча восемьсот восемьдесят шестом. Когда-то были флигели, стоявшие боком к дорожке, и еще купальни на Клязьме, которая лежала в двух шагах, и еще конюшни, и какие-то службы, и ничего не осталось, конечно.

Не снижая скорости, Анфиса лихо обскакала клумбу, потом осадила своего «британца», заглушила мотор, похватала с соседнего сиденья сумочку и журналы и выбралась наружу.

Было холодно и сумеречно, и в воздухе вовсю пахло весной – так обещающе, так волшебно!.. Дом сиял огнями, как будто радовался Анфисе. И свет сочными дольками лежал на круглой клумбе, с которой только-только сошел снег. На широком крыльце с закругленными перилами сидел толстый кот и с равнодушным видом созерцал окрестности.

Кота звали Архип, как у Паустовского, которого бабушка называла дядей Костенькой. Дядя Костенька когда-то был другом семьи.

– Привет, Архип.

Архип, не меняя выражения усатой морды, уставился на нее.

– Ты чего?

Архип сказал, что ничего такого.

– А что ты здесь сидишь? Ночь уже!

Архип ответил: ничего, что ночь, ему на свежем воздухе посидеть приятно.

– Ну и молодец.

Она потянулась, погладила кота по голове – он с неудовольствием отстранился – и оглянулась в сторону темнеющих деревьев.

Там явно кто-то был, стоял за черными стволами.

Вода мерно капала с крыши: кап-кап-кап…

Точно так же капала на чистый пол аптеки кровь, капли разлетались маленькими взрывами – шлеп-шлеп-шлеп…

Анфиса сильно сжала кулачок.

Она у бабушки. Ничего плохого не может случиться.

Ничего и никогда.

Она перевела дыхание и негромко сказала в сторону темнеющих кустов:

– Добрый вечер, Юра.

После паузы оттуда ответили:

– Добрый вечер. Машину загнать или вы в город вернетесь?

– Не вернусь.

– Тогда я в гараж поставлю.

– Спасибо. Вот ключи.

Он материализовался перед ее носом, будто из мрака сгустился, и гораздо ближе, чем ей представлялось. Он всегда появлялся с неожиданной стороны и на неожиданном расстоянии.

Анфиса толком не знала, где бабушка его взяла и почему здоровый молодой мужик довольствуется должностью садовника, домоправителя, телохранителя и шофера при пожилой царственной особе. Кажется, его откуда-то добыл Иван Иванович Калитин, старый друг и милицейский генерал по совместительству. Иван Иванович слыл давним бабушкиным обожателем, каждую субботу приезжал «на кофе», а по средам еще и на партию «дурака» – бабушка обожала карты и, как толстовский герой, гордилась тем, что может любить такое глупое занятие.

Лет пять назад, тоже весной, Иван Иванович вдруг зачастил и даже однажды остался переночевать в гостевой спальне, чего с ним никогда не бывало. О чем-то они с бабушкой шушукались, шептались и принимали важный вид, как только Анфиса входила.

Анфисе было смешно и любовно, она обожала «своих стариков», но все же вместе с Архипом они чувствовали себя отверженными и не у дел.

Потом Иван Иванович уехал, жизнь вернулась в обычное русло, и вскоре появился Юра. Анфиса долго приставала к бабушке с вопросами, откуда он взялся и что за человек, а та выкручивалась – довольно неуклюже, как это ни странно. Обычно бабушка врала виртуозно и с огоньком, и Анфиса редко могла поймать ее на слове. Она попыталась было Марфу Васильевну запугивать – чужой человек на участке и в доме, ко всем тайнам допущенный, во все двери вхожий, что это такое?! Бабушка отмахивалась, но в конце концов заявила внучке, что Юра – человек проверенный и можно его не опасаться, она точно знает.

– Иван обещал, что мы за ним будем как за каменной стеной. Он никакой не бандит, а наоборот!..

– Что наоборот?! Пограничник?!

– Может, он и не пограничник, но человек проверенный. И доверенный.

– Бабушка, ну зачем он тебе нужен, этот доверенный человек?! У тебя Клавдия есть, – Клавдией звали домработницу, – и я тоже есть! Зачем тебе еще мужик чужой?!

– Иван сказал, что это ненадолго. И не кричи на меня, я слишком стара и слаба, чтобы слушать твои вопли!

– Господи, что это значит – ненадолго?! Он что, шпион, которому нужно… отсидеться в глуши?

– Что ты смотрела в последнее время?

– «Ошибку резидента»!

– Оно и видно.

– Бабушка!

– Внучка!

Анфиса знала – когда ее называют внучкой, нужно остановиться, а бабушка первой останавливаться не умела.

С тех пор прошло пять лет, и Анфиса к Юриному присутствию попривыкла и удивляться перестала тому, что молодой мужчина проводит все время на участке или в обществе Марфы Васильевны и вроде даже рад этому. У него бывали какие-то выходные, когда он уезжал на целый день, но к ночи всегда возвращался. Ни бабушка, ни внучка не имели никакого понятия о том, есть ли у него семья и какая она, есть ли друзья и какие они, есть ли еще какие-то близкие люди и кто они. Однако дом он содержал безукоризненно, машину тоже, в воровстве замечен не был и пил всегда за закрытой дверью своего коттеджика, примостившегося на краю усадьбы.

Юра взял у нее с ладони ключи и помедлил рядом, словно ожидая, что она задаст вопрос. Она задала.

– Как бабушка?

– Спасибо, хорошо.

То, что он поблагодарил ее, рассмешило Анфису.

– Вам спасибо, Юра!

Они почти никогда не разговаривали. Анфисе казалось, что он ее недолюбливает, и еще она не знала, как к нему относиться – как к прислуге? Другу семьи? Беспризорнику, в котором принимает участие друг семьи Иван Иванович?

Впрочем, на беспризорника он явно не тянул.

Они еще постояли, не зная, что сказать друг другу, и Анфиса наконец изрекла:

– Весна.

Юра подтвердил:

– Весна.

– Я никогда не замечаю, как она приходит, – продолжала светскую вечеринку Анфиса, – вроде вчера еще снег лежал, а сегодня… – и она повела рукой в перчатке вокруг себя.

Юра сосредоточенно проследил за рукой.

– Сегодня за домом сильно припекало, – сообщил он и звякнул ключами от ее машины.

– Поздравляю вас.

– С чем?

Архип встал, подошел к двери и вопросительно мяукнул. Вечеринка ему надоела.

– И пахнет так хорошо, – сообщила Анфиса. – Как я люблю весну!

– Марфа Васильна просила кофе сварить, – неожиданно сказал Юра, – а ей на ночь бы не надо.

Анфиса изумилась:

– Вас попросила?!

– Ну да.

– Как?!

– А… что такое?

– Как что такое?! – возмутилась Анфиса. – Вы что, не понимаете?! Почему она просит вас, когда есть Клавдия?!

Он улыбнулся.

– А я лучше кофе варю.

– Лучше, чем Клавдия?!

– Конечно. И Марфа Васильна об этом знает.

– А я почему не знаю?

– Понятия не имею.

Разговор с каждой минутой становился все содержательнее.

Архип еще раз мяукнул, на этот раз сердито.

– Доброй ночи, Юра. И кофе не надо варить, а с бабушкой я разберусь.

– Доброй ночи.

Она подошла к двери и уже взялась за холодную ручку, а Архип переступил лапами, выражая некоторое высокомерное нетерпение.

– Хотите, я вам завтра сварю? – вдруг предложил Юра.

– Что?

– Кофе. Заодно вы убедитесь, что я варю хороший кофе. У меня джезва есть.

– Что у вас есть?!

– Джезва. По-вашему, турка. Для правильного кофе.

– Что значит – по-нашему?

– Европейцы так называют. А арабы говорят – джезва.

– А вы… араб?

– Нет.

Архип сердито и настойчиво мяукнул – сколько можно на крыльце стоять, когда давно уже хочется домой, к камину, теплу, в любимое кресло! Хоть и не хотел напоминать о себе, а пришлось, раз уж они ничего не понимают!

– Извините, что задержал вас.

– Ничего, спокойной ночи.

И Анфиса шагнула в дом, а Юра остался.

В доме было тепло и вкусно пахло чем-то очень домашним – пирогами, что ли?..

– Девушки, – громко позвала Анфиса и один о другой стащила башмаки. Она терпеть не могла развязывать шнурки. – Девушки, я приехала!

«Девушки» появились с двух разных сторон – бабушка из гостиной, а домработница Клавдия из кухни.

– Наконец-то! – воскликнула Клавдия и кинулась обниматься.

– Наконец-то, – проворчала бабушка и скрылась за широкими «зальными» дверьми. Внучка должна была подойти к ней и никогда не наоборот.

– Господи, девочка, что ж так поздно?! Ты себя уморишь, разве можно по ночам кататься в эдакую темнять! И луна сегодня…

– Что луна, Клава?

– Луна оглашенная сегодня! А в такие ночи волки всегда на дорогу выходят, по весне-то особенно!

Из комнаты, куда сразу направился Архип, которому не надо было разуваться, донеслось фырканье.

– Что ты, Клава, какие волки?!

– Да ей везде волки мерещатся, – сказали из комнаты. – А может, черти.

– Тьфу на вас, Марфа Васильна!

– На вас-то тьфу, Клавдия Фемистоклюсовна!

У домработницы было диковинное отчество, и хозяйка сорок лет отчетливо его выговаривала, и никогда не позволяла себе говорить просто Клавдия.

– Бабушка, ты как тут?

– Отлично, а ты как там?

Анфиса пристроила на вешалку дубленку и кургузый пиджачок, который Клавдия сразу же подхватила, чтобы снести на место – в гардеробную.

– А худая! – жалостливо сказала она, рассматривая Анфису. – И что ты с собой делаешь, девочка? Небось на работе твоей ни поесть как следует, ни попить!

– Клава, нынче модно быть худой.

– Не знаю я, что модно, а ты тростиночка прямо! И зачем ты на работу эту ходишь? Ну что тебе дома не сидится?!

– Клавдия Фемистоклюсовна, не портите мне ребенка!

– Сердца у вас нет, Марфа Васильна!

– У вас зато на двоих хватает!

– У меня-то хватает! А вот здоровье девочка угробит, что будем делать, Марфа Васильна?

– А вы не каркайте, Клавдия Фемистоклюсовна!

– Девушки! – подала голос девочка Анфиса, чьей судьбой обе дамы были так озабочены. – Не ссорьтесь. Дайте лучше поесть.

Клавдия моментально убралась в кухню, а Анфиса прошла в гостиную. Бабушка качалась в кресле, а Архип мыл заднюю ногу. Увидев Анфису, он перестал мыть, встряхнул ушами и уставился на нее неопределенным взором.

– Привет, дорогая моя, – сказала Анфиса, подошла к креслу, остановила его и звонко чмокнула бабушку в нежную щеку. Бабушка ответно поцеловала ее и снова принялась качаться.

Она была в белой блузке с пышными рукавами, черных брюках и замшевых туфлях на низком каблуке. На блузке лежала плоская золотая цепочка шириной примерно с мизинец. Цепочка шла в брючный кармашек, где помещались часы. У нее был дамский «Брегет» знаменитой швейцарской фирмы, купленный в прошлом году в Женеве.

Швейцария бабушке тогда не понравилась, и она заявила, что больше никогда в эту страну «жвачных животных» не поедет.

Ах, как Анфиса любила свою бабку!

– Ну что? – спросила та, перестав качаться. – Завтра опять уедешь?

Это был давний и бессмысленный спор о том, где внучке лучше жить. Семья, то есть Марфа Васильевна, Клавдия и Иван Иванович, находили, что жить непременно следует в Аксакове, чего Анфиса решительно не могла себе позволить. Аксаково слишком уж ее расслабляло.

– Уеду, бабушка. Расскажи, как у тебя дела и что это ты вздумала на ночь кофе пить?

– Уже нажаловались?

– Да никто не жаловался, Юра мне сказал, что он варит тебе кофе. С каких это пор?

– А с тех, – издалека крикнула домработница, – что я отказалась! У ней сердце болит, а она кофе пить! Сказала, не стану варить, и не стану! А Юре вашему наплевать на вас!

– Бабушка, ты же знаешь, что кофе на ночь тебе нельзя!

– Знаю. Мне про это говорил еще Марк Захарович покойный, папаша нашего Захара Марковича! Нельзя, говорил, вам кофе, Марфа Васильна! И курить, говорил, лучше бросьте! Сам не курил никогда и рюмки в рот не брал! Он когда помер-то, Клавдия Фемистоклюсовна?

– Да уж… уж лет двадцать пять как. На Пасху.

– На Рождество он помер.

– На Пасху.

– Да тогда снег лежал!..

– Потому что Пасха ранняя была!

– Девушки, – перебила Анфиса, – какая теперь разница, когда он помер?

– А и правда никакой, – уже в дверях сказала домработница. – Ты руки мыла, девочка?

– Нет.

– Немедленно марш мыть руки и за стол! И так позднотища такая, разве ж можно так поздно ужинать?

– Может, я не буду?

– Я тебе дам, не буду! Не будет она! Марфа Васильна, скажите ей, чтобы руки шла мыть!

– Анфиса, вымой руки и за стол.

– Иду.

В просторной ванной с окном, выходящим в темный сад, было тепло и хорошо пахло лавандовым мылом и чистой водой. Хрусткое льняное полотенце было пристроено на рогатую вешалку, и еще стоял кувшин с синим цветком на выпуклом боку. Анфиса помнила этот кувшин столько, сколько помнила себя. За окном, в чернильной и очень весенней темноте, политой сверху холодным светом, росли старые деревья. Яблоневый сад примыкал прямо к дому, а лес начинался уже за ним, и там ничего нельзя было разглядеть, так плотно стояли деревья.

Анфиса никогда и ничего не боялась, особенно в бабушкиной усадьбе, а тут вдруг почувствовала себя неуютно, как будто с той стороны тонкого стекла, из весенней чащи, кто-то смотрел на нее, не отрываясь и не моргая.

Или луна смотрела?..

С этой стороны дома никого не могло быть – Юрин коттеджик стоял у ворот, – но она чувствовала, что там кто-то есть!

Дом был очень старый, построенный «без дураков», как это называл Иван Иванович Калитин, поэтому звуков с улицы никаких не доносилось, только иногда булькала вода в трубах отопления.

Анфиса вытерла руки, изо всех сил стараясь не волноваться, погасила свет – как будто с ходу упала в банку с тушью – и приблизилась к окну. Ничего не было видно, кроме массы деревьев, которые стояли, не шелохнувшись, и стекло моментально запотело от ее дыхания.

Анфиса протерла его ладошкой.

Ничего. Ничего.

Луна светила и впрямь очень ярко, и казалось, что свет ее с каждой секундой прибавляется, и черно-белая картинка за окном проявляется все четче – глаза привыкали к темноте.

Ничего.

Но она твердо знала – там, в этой темноте, что-то затевается.

– …А я сколько раз вас просила, Клавдия Фемистоклюсовна, никаких пирогов нам не печь! А вам все равно, хоть я сто раз скажу, хоть двести!

– Да лучше моих пирогов ничего на свете нет!

– А фигура?

– На что нужна ваша фигура, если поесть как следует нельзя!

Анфиса шла по коридору, и голоса становились все громче, будто накатывались на нее. У дверей гостиной она приостановилась на секунду и, помедлив, оглянулась назад. В конце широкого коридора тоже было окно, плотно прикрытое толстыми шторами.

Да что за ерунда!.. Никого там нет и быть не может!

Анфиса отворила дверь и вошла в гостиную.

Домработница и хозяйка с двух сторон сидели за круглым столом, где было приготовлено место и для Анфисы. Белая скатерть с бахромой свешивалась веселым краем, и что-то вкусное было расставлено на ней, и пироги, пироги – горой на овальном блюде!

Клавдия, оттопырив толстый мизинец, откусывала от пирога с капустой, а Марфа Васильевна ничего не оттопыривала и откусывала от ватрушки. От самоварчика к лампе поднимался уютный пар.

Неизвестно, как это получалось, но к приезду Анфисы всегда поспевал самовар, и зимой и летом. Клавдия топила его в кухне, где была специальная вытяжка для самоварной трубы. Когда ее делали, прораб чуть ума не лишился – все никак не мог понять, зачем на современной кухне вытяжка для трубы!

– Садись, садись скорее, все остынет. Вот курочки кусочек, – домработница захлопотала, вкусно звякнула тарелка, салфетка зашуршала. – И овощей тебе положу.

– Спасибо, Клава!

– Ешь без разговоров, исхудала вся!

– Ужасно, – пожаловалась бабушка, примерилась и взяла с блюда второй пирог, – и как это можно на ночь так трескать!

– Так если вы днем не трескаете ничего!.. Анфиса, она целый день тебя ждала, вот первый раз только села! А за весь день чашку бульона…

– Я на диете!

Домработница закатила глаза, всем своим видом демонстрируя отвращение к диете. Анфиса уже грызла свою курицу, и так вкусно ей было, и так весело, и так нравилось, что она у бабушки!

– Все правильно, – сказала она с удовольствием. – Бабушка все правильно говорит. Надо есть мало, и тогда дольше проживешь.

– Тю! – непочтительно отозвалась домработница. – Да от голода и злости раньше всех помрешь!

– Господи, как вкусно, – пробормотала бабушка и взялась за третий пирожок.

– И не говори, – поддержала Анфиса и взялась за первый.

– Ешьте, девочки, ешьте, а вот эти, с краю которые, с мясом. Анфиса, ешь, ты любишь с мясом!

– Бабушка, а про что ты утром загадками говорила? Про собаку Баскервилей какую-то?

– Тут сплошные загадки, дорогая моя.

– Где?

– У Петра Мартыновича, соседа.

– Мало он нам крови попортил, – вступила Клавдия, – вы еще загадки его разгадываете!

– Да откуда он взялся, сосед-то? Ты же с ним никогда в жизни не разговаривала!

– Никогда не разговаривала, а вчера вот побеседовала.

– Анфиса, чаю налить?

– Налей, Клава. Так что там с соседом?

– А с мясом я Юрке отнесу. Он ведь тоже человек. Небось пирожка-то охота!

Бабушка изящно доела, отряхнула пальцы, убрала с колен салфетку, откинулась на спинку и с удовольствием закурила. Расслабленно она всегда сидела только в кресле, а на стуле – с прямой спиной и сомкнутыми коленями, как солдат на параде. Считала, что разваливаться женщина решительно не может себе позволить, если только она настоящая женщина, конечно. То, что она откинулась на спинку, могло означать, что сейчас «будет история».

Однако бабушка никогда не начинала «просто так». Слушателей надо было как следует подготовить.

– А что у тебя в аптеке, моя дорогая?

– Все в порядке. Ты мне лучше про соседа…

– А почему ты опоздала?

Анфиса, как давеча Клавдия Фемистоклюсовна, закатила глаза, но спорить не стала и рассказала все сначала – как застряла в пробке, как потом поехала на троллейбусе, потому что Садовое кольцо стояло, как у заведующей договоры пропали, а Анфиса их нашла!..

– Так сразу было понятно, что они никому не нужны! Чего их искать-то понадобилось?!

– Бабуль, а я не сразу догадалась…

– Вот и плохо, что не сразу! Если бы я была не так стара и слаба, я бы их сама нашла. И вообще ты зря мне не позвонила.

– Бабушка!

– А все ваши затеи детективные, – вступила в дискуссию Клавдия. – Ужас один! Вот Иван Иванович-то прав. Как затеетесь расследовать, так хоть пропади совсем!

– Вам-то что, Клавдия Фемистоклюсовна?

– А мне то, Марфа Васильна, что накличете беду на весь дом, будете знать! И так третьего дня я знак видела.

– Какой знак, Клава?

– А такой. Вот слушайте. – Она подлила всем чаю и сделала таинственное лицо. – Иду я по саду, вот в сторону леса. Иду себе, посмотреть решила, сошел на берегу снег или нет, потому что качалку там мы каждое лето ставим. А из самой чащи на меня как смотрит кто-то. – Представляя, она обернулась через плечо, и Анфиса поежилась, словно опять почувствовала взгляд. – Я быстрей, быстрей, по той дорожке, что правее! Не по той, которая слева, а по той, которая…

– Справа, – нетерпеливо подсказала Марфа Васильевна.

– Ну да. Вот я оглядываюсь назад-то, а дома уж не видать, только у Юрки в машине радио громыхает, и музыку-то я вроде как слышу. И вдруг все будто темнеет, и все тише, тише, и смотрю я по сторонам… – Клавдия повела очами и дрогнула плечами, словно в испуге или ознобе. Анфиса смотрела на нее с интересом, а тем временем непонятное беспокойство вдруг стремительно приблизилось со стороны леса к дому и прильнуло к окнам.

Анфиса оглянулась на окна. Там никого не было, но даже в шее свербело, так отчетливо казалось, что есть.

– И вот уж полная темнять, и стою я как будто одна на лесной полянке, а передо мной… ох, господи… – и Клавдия размашисто перекрестилась.

– Кто? – спросила непочтительная Марфа Васильевна. – Сам Господь?!

– Да что вы такое говорите, Марфа Васильна?

– А вы что такое говорите, Клавдия Фемистоклюсовна?

Домработница с возмущением надула пухлые щеки:

– А я говорю, что на самой опушке-то он и стоит! Утопленник. Стоит и кивает мне как будто, а я на него смотрю, смотрю, а вокруг-то все темней и темней, а он зовет меня, рукой машет. И вот так отчетливо я это вижу, и даже ветки качаются, он рукой-то ветки задевает, когда машет.

– Подожди, подожди, – перебила Анфиса, – какой утопленник?!

– Да тот самый! Ну наш! Ты что, забыла?

Конечно, Анфиса не забыла. В бабушкином доме, как в любом уважающем себя старинном доме, разумеется, водился свой утопленник. И история была – из-за чего, собственно, он из нормального человека и стал таковым. Утопленником.

Когда-то в усадьбе жила некая барышня, а к ней похаживал некий медицинский студент, и у них был чудесный роман под луной. Они часами сидели в беседке над Клязьмой и мечтали о будущем. Он мечтал после университета уехать в деревню и пользовать там крестьян и крестьянок. На Троицу прыгать через костер, плести венки, за васильками в поле ходить и в бор по грибы, на Рождество колядовать и одаривать «конфектами» румяных крестьянских детей и вообще создавать народный театр, школы и больницы. Она мечтала окончить курсы милосердных сестер, уехать с ним и во всем служить ему опорой и быть товарищем. В беседке на берегу тихой и провинциальной Клязьмы, где так надрывно и сладко квакали лягушки и пахло липовым цветом и свежим сеном, мечталось как-то особенно складно. И даль манила, и молодость была, и крестьянские дети представлялись похожими на ангелов.

А потом студента утопили. Пробирался он ночью из беседки к своей лодке – усадьба его батюшки на той стороне была, – увидал мужиков, тех самых, что лечить собирался. Они мешки какие-то в лодки грузили. Он, дурачок, подошел поближе, любопытствовать стал, а они ему мешок на голову – и утопили. Они из господских амбаров зерно каждую ночь воровали, на самогон, испугались, что донесет.

О том, что случилось, узнали не сразу, и барышня несколько недель потом напрасно ждала по вечерам в беседке, а когда дознались, слегла с мозговой горячкой. С тех пор утопленника в студенческом сюртуке и с мешком на голове нет-нет да и видели на берегу или в лесу. Говорили, что он ищет беседку и никак не может найти. А когда долго ищет, плакать начинает, и плачет так жалобно, так страшно.

Маленькая Анфиса страсть как хотела увидеть утопленника, и вместе с мамой, такой же авантюристкой, они забирались в лес поглубже и даже ночью бегали к реке, за что Клавдия очень их ругала.

Клавдию они нисколько не боялись, а утопленника увидеть так ни разу и не пришлось, зато в лесу они набирали чернику, возвращались с черными ртами, а в Клязьме купались, в лаковой, почти стоячей, очень теплой воде.

– Клавдия Фемистоклюсовна, полно вздор молоть!

– Какой еще вздор! Никакой не вздор, Марфа Васильна!

– Да все вы придумываете!

– Да разве ж я такое придумаю!

– Клава, и что, что?!

– Ну вот, постоял он так-то и пошел, пошел и в лесу пропал. А вокруг все сразу просветлело, и солнышко как будто вышло, а у меня сердце так зашлось, и дыхания не стало…

Анфиса разочарованно протянула:

– Ну Кла-ава! Значит, ты к нему так и не подошла?

– Куда ж я к нему пойду, когда он утопленник?

Марфа Васильевна щелкнула серебряным дамским портсигаром и вытащила еще одну сигаретку. Клавдия вскинулась было возражать, но бабка ее опередила:

– И не говорите мне ничего, все я сама знаю. Курить – здоровью вредить, но я слишком стара и слаба, чтобы тратить оставшееся мне время на отвыкание!

– На привыкание-то тратили, не жалели!

– Вот лучше скажите, зачем вы нам это все рассказали!

– А затем, что покойный-то появляется, только когда вы в свои детективы играете. Тьфу! Накличете на весь дом беду!

– Вот вы и накличете, Клавдия Фемистоклюсовна, а не я! Взялась каркать!

– Не каркаю я, а предупреждаю! И Иван Иваныч давеча рассказывали, как одна колдунья порчу на этот… как его… Совет Федерации навела! И все они, бедные, как начали чихать, так и чихали все заседание! А вы говорите – вздор!

– Иван Иванович пошутил.

– А это еще неизвестно!

– Брейк! – объявила Анфиса. – Оскар де ла Хойя в правом углу ринга, Костя Дзю в левом.

Обе бабки посмотрели друг на друга, а потом на Анфису. Клавдия чопорно поправила оборку на клетчатом фартуке и просто сложила руки, что означало, что она осталась при своем мнении.

– Там ведьма, а у нас утопленник, – пробормотала она, – еще неизвестно, кто лучше.

Анфиса оглянулась на окна, за которыми лежала мглистая лунная тьма.

Утопленник?.. Привидение?..

– Бабушка, ну что за собака у Петра Мартыновича?

– Значит, так. Вчера Юра возил меня в город. И только мы выехали за ворота, вдруг откуда ни возьмись Петр Мартынович. И почему-то на нашей дороге стоит!

– А тебе, конечно, жалко, что он на нашей дороге стоит, – тихонько заметила Анфиса.

Бабушка высокомерно задрала подбородок.

– Мне не жалко, только он там отродясь не стоял! На его участок с нашей дороги попасть никак невозможно! Как он туда забрел? Да и вид у него был… причудливый.

– Какой?

– А такой, что он был… неглиже.

– Как?!! Голый?!

– Анфиса, это неприлично! Разве девушка?..

– Клава, современные девушки все распущенные, это я тебе точно говорю, как современная девушка. Кроме того, Петр Мартынович без штанов меня решительно не привлекает!

– Анфиса, он не был без штанов!

– Бабушка, ты сама сказала!..

– Я сказала – неглиже.

– А что это значит?

– Кому-нибудь налить чаю, а то остынет!

– Добавьте мне, Клавдия Фемистоклюсовна. Стоит наш Петр Мартынович в исподнем и вроде даже… покачивается немного. Ну, думаю, как видно, гуано себя показывает, которое он день и ночь нюхает! А Юра мне: что-то вид у него больно бледный, может, плохо ему? Ну, пришлось остановиться. Может, и в самом деле человеку плохо?

Марфа Васильевна поднялась, взяла с дивана большой белый платок с ажурным краем, накинула на плечи и пересела в качалку.

– И дальше что, бабушка?

– А дальше смотрим мы с Юрой – и вправду не в себе он. – Бабушка покрутила рукой возле лба. – Как в бреду. Юра ему: как ты сюда попал, мол? А он отвечает: не помню, не знаю… Ну, повезли мы его домой к нему.

– Да ты что? – поразилась Анфиса. – Петра Мартыновича?! К нему домой?!

Бабушка повела плечом:

– А что тут такого? Он же сосед? Если у него беда какая, разве я помочь не могу?!

– Можешь, можешь, что дальше-то?

– Ну, подъехали к дому. А участок-то, – не удержалась бабушка, – как концлагерь, на зоны расчерчен, и в каждой зоне по парнику! Дорожки по линейке, и в углу куча навоза! Уже запасся!

– Бабушка, тебе не должно быть никакого дела до его навоза. Ты можешь себе позволить жить без навоза, а он не может!

– А в доме…

– Бабушка!

– Ну ладно, – быстро согласилась бабушка. – Не буду. Юра его на диван уложил, а Петр Мартынович вдруг вцепился в него и умоляет: не уходите, Христом богом прошу, потому что, если вы уйдете, тут оно меня и достанет!

– Кто?!

– Кто, кто! Привидение, вот кто!

Анфиса почувствовала легкий холодок в шее. Как будто подуло слегка.

Привидение?..

– Юра хотел «Скорую» вызвать, потому что мы так поняли, что он давно по улице бродит, из дому убежал. А он чуть не плачет, говорит, что в доме призрак его покойной матери, и она его к себе, мол, зовет. Он ночью чуть было к ней и не отправился. Со страху.

– Господи прости, – пробормотала Клавдия и перекрестилась, – а вы говорите, Марфа Васильна! Накличете и на нас беду, будете знать!..

Анфиса зашла за бабушкину качалку и немножко покачала ее туда-сюда.

– Ну? И что? Ты что-нибудь… выяснила?

– Мало, – задумчиво сказала бабушка, – мало. Только способ-то не новый.

– Не новый, – подтвердила Анфиса. – И все же?..

– Ну, племянники, конечно, есть, – неожиданно заявила бабушка. – Аж двое. Только им уже за сорок, и вроде бы такие игрушки им… не к лицу. Вполне… приличные люди. На вид, по крайней мере.

– Ты их видела?

– На фотографиях. Специально посмотрела.

– Какие игрушки? – вступила Клавдия. – Что за игрушки еще?

– Клава, – нетерпеливо сказала Анфиса, – ты что, не член нашей семьи?

– Почему? – натурально перепугалась Клавдия. – Как же не член! Конечно, член!

– Ты что, детективов не читала?

– Как же не читала?! Конечно, читала!

– Значит, знаешь: нет никаких привидений, кроме, может, утопленника нашего! Похоже, Петра Мартыновича кто-то свой пугает. В каких-нибудь гнусных целях. Наследники или что-то в этом роде, кто хочет его пораньше к покойной матери отправить. Про это сто книг написано!

– Так что же выходит?..

– Выходит, что на соседнем участке собака Баскервилей бегает. Чудовище. Исчадие ада. Да, бабуль?

– Ну, собака, не собака, а призрак покойной матери.

– А ты спросила… как он выглядит? Призрак матери?

– Да никак он не выглядит. Классическое привидение – в белом балахоне и с веревками.

– А веревки зачем?

Бабушка пожала плечами:

– Веревки вместо цепей, наверно. Цепи нынче не достать. Разве что в собачьем магазине.

– А ты ему сказала, что это не привидение? Что призраков не бывает и так далее? Про племянников спросила?

Бабушка махнула рукой:

– Спросила! Владимир Геннадьевич в плановом отделе какого-то КБ подвизается, а Геннадий Геннадьевич врач-гинеколог. Весьма почтенные люди, хорошие специалисты. Так сказал их дядюшка. Ни в какую их причастность он не верит, конечно. Говорит, что дом в любом случае завещан им, но стоит он дешево, потому что старый, и участок небольшой. Много за него не выручить.

– Смотря для кого, – задумчиво пробормотала Анфиса, – смотря для кого.

– Мотив неясен, – заключила бабушка, – решительно. Племянники давно при квартирах, под мостом не живут. Впрочем, конечно, можно предположить, что у нашего Петра Мартыновича бабушка когда-то эмигрировала в Швейцарию и оставила ему там пару миллионов, но что-то не верится мне.

– И мне не верится, – поддержала ее Анфиса. – И ты у него там…

– Что?

– Ничего… ничего не проверила? Не посмотрела?

Бабушка качнула ногой.

– Совсем-совсем ничего?

– Да как она могла в чужом доме шарить? – Клавдия даже перестала посуду со стола убирать. – Разве это кому позволено?!

– Посмотрела, конечно. Только так. По верхам.

– И что?

– Ничего. Никаких следов. Но нужно на участке тоже смотреть, потому что в последний раз мать ему за яблоней померещилась. Может, он со страху придумал, а может… кто его знает.

Анфиса подумала про залитый лунным светом сад, в котором явно кто-то был, глядел в ее окно, покуда она мыла руки.

Кто-то был?

– Ну и что ты решила?..

– А решила я, что завтра отнесу ему Клавиных пирогов для поправки здоровья.

– Как?! – вскрикнула пораженная Клавдия. – Соседу?!

– Потолкую с ним про племянников, про дом, про мать. Может, что-то и узнается!

Анфиса подумала секунду.

– Только ты одна не ходи, – сказала она. – Ты с Юрой иди. Пусть Юра у него лопату попросит. Или грабли, что ли! Заодно в сарае посмотрит. У соседа один сарай или нет, ты не видела?

– У него сарай и погреб, – заявила бабушка. – Погреб еще наш. То есть когда-то наш был. А когда усадьбу поделили, он так и остался отрезанным стоять. А потом участки продавали, и соседу с погребом продали. Твой отец всегда мечтал тот участок тоже купить. И не успел.

Они помолчали.

Смерть Анфисиных родителей по-прежнему оставалась табу для домашних разговоров.

Все пережито и пройдено, и никогда и ничего не начать сначала, но горечь словно вдруг капала откуда-то. Капала по капле, никогда не прорываясь до конца. Все трое слишком щадили и любили друг друга, чтобы позволить себе… убиваться.

Да. Жалко. Все до сих пор могли бы быть вместе.

И когда звонит телефон, Анфисе до сих пор кажется, что это звонит кто-то из них – с работы, сказать, что задержится. И она радостно бежит, вприпрыжку, легкомысленно и точно уверенная, что так будет всегда – они позвонят и приедут позже, просто позже, и ей даже в голову не приходит, что больше они не приедут никогда. На полдороге к телефону она останавливается, потому что в самое сердце откуда-то сверху ей капает эта капля.

Капает и разбивается, и горечь брызгает на все, что внутри.

Нет. Они не могут ей звонить, что задержались на работе. Они задержались где-то еще – и навсегда.

Какое глупое, безысходное, необратимое слово – навсегда. И кто только его придумал?..

Невозможно, невозможно говорить себе – «а помнишь?», и ей даже удается не говорить, но она помнит. Помнит, черт побери!.. Хотя лучше бы забыть. Где там это слово?

Ну да. Навсегда.

С тех пор навсегда изменилась жизнь. Анфиса пошла работать в аптеку – мать всю жизнь проработала в аптеке, и Анфиса была готова работать там за один запах лекарств, крахмального халата, дезинфицирующего раствора, такой родной и привычный.

Отец мечтал купить соседский участок – и не купил, не успел. Он несколько успел купить, а соседский – нет. Как только у него появились деньги, он первым делом восстановил «родовое гнездо», хотя тогда это еще было немодно, всех как магнитом тянуло на Рублевку и на Молодогвардейскую, в министерские и цековские квартиры. Про элитное жилье тогда еще никто ничего не слыхал, зато с иссушающей злобой все обсуждали «привилегии» – сотая секция ГУМа и госдачи.

Дачи отобрали было, правда, потом одумались и вернули. Жилья понастроили, башен до небес, и все шатрами, шатрами, и все на юрту похожи, мечта любого уважающего себя татаромонгола. А бабушкина усадебка осталась такой, какой построил ее прапрадед в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году!

Спать все разошлись задумчивые.

Бабушка думала про соседских племянников и предполагаемое наследство из Швейцарии.

Анфиса про давешнего чемпиона по борьбе, который уверял ее, что «просто упал», и еще про стекло, которое оказалось чисто вымытым, хотя окна в доме напротив никто и никогда не мыл.

А Клавдия думала, что ей жалко пирогов, которые намеревалась отнести соседу-«никчемушнику» строптивая Марфа Васильевна.

Человек в саду, выждавший, когда все наконец угомонятся, думал о том, что непременно должен довести дело до конца.

Оно того стоит.

В институте было холодно, как в склепе, потому что отопление выключили раньше срока – за долги. Предприятие было государственным и за тепло, свет, газ, телефон и телеграф платить решительно не могло. Валентин Певцов склепы никогда не посещал, но знал, что там тоже не жарко.

Из трех лифтов работал один, и Валентин решил, что дожидаться его в обществе усталых – с самого утра! – женщин в болоньевых курточках и затурканных мужчин в нечищеных ботинках себе дороже, и побежал по лестнице.

Сначала он бежал – просто оттого, что у него много сил и нравилось гарцевать, а потом пошел помедленнее, посолиднее.

Эхо его каблуков отдавалось по всем лестничным пролетам, и ему чудилось, что стены тоже радуются тому, что наконец он пришел на работу, разогнал чудовищную сонную институтскую скуку, простучал итальянскими подметками – внес дыхание жизни, как писали в каком-то старом романе.

Это дыхание – свое – он ощущал очень отчетливо, потому что в институте ему всегда казалось, что только он один живет в реальном времени, а все остальные как будто в замедленном кино. Издают странные, растянутые звуки, похожие на продолжительное кваканье, медленно разевают рты, медленно ставят ноги на ступени, медленно открывают двери в комнаты, медленно поворачиваются друг к другу.

И еще ему представлялось, что все это – черно-белое, и только он один цветной, в белой рубашке, ярком галстуке, коричневом пиджаке и светлых брюках.

Он один умеет жить, а все остальные умеют только прозябать – и прозябают от рождения до смерти. Они совершают скучные поступки, скучно влюбляются, скучно женятся и рожают скучных детей, которые всего лишь должны продолжить прозябание. Они тянут лямку от утренней яичницы и до вечернего сериала про богатых, но несчастных, которые постепенно становятся все счастливее и счастливее.

Валентин поймал свое отражение в запыленном дверном стекле и усмехнулся.

В метро они читают гнусные детективы гнусных детективных авторш, заполонивших нынче книжные полки, – укачивают себя плавным движением поезда, плавным движением сюжета и самодовольным сознанием того, что они умнее всех, и уж, по крайней мере, умнее авторш! Валентин детективы не любил, искренне считал их макулатурой и, будь его воля, издал бы указ, запрещающий такого рода чтиво.

Хочешь читать – читай что-нибудь приличное! Про японскую любовь, к примеру. Очень поучительно.

Про то, что истина всегда где-то рядом, а мы ищем ее за тридевять земель и подчас находим, только вернувшись домой, – тоже хорошо.

Вот это настоящие книги и настоящие авторы!

Правда, последнее напоминало Валентину сказку Андерсена о принце, который искал-искал свое счастье, а потом приехал в отцовский замок, и оказалось, что принцесса все время ждала его там. Но Андерсен никогда не выступал в роли учителя человечества! Он был просто сказочником, и его сказки всегда были просто сказки, а никакая не «высокая литература». И сознание этого отчасти мешало относиться к великому бразильцу, который, собственно говоря, как раз и выступал в роли учителя человечества, с почтительным уважением. Все время свербела мысль о том, что и без него, кажется… вроде бы… или нет?.. Скорее всего… быть может, отчасти…

Все время свербела мысль, что и без него, великого, это всем известно!..

Но это не повод, вовсе не повод, чтобы читать детективы.

Особенно бабские!..

Баб Валентин Певцов не уважал, хотя отлично умел ими пользоваться и знал, для чего они нужны.

Мику он нашел именно тогда, когда ему понадобилась помощь, и моментально сообразил, как именно он сможет ее использовать. Для этого ничего не требовалось – он просто сказал ей то, что заранее планировал, и она поверила!.. Поверила во все, от первого до последнего слова, а ему только того и надо было.

Еще он умел отлично в них разбираться. У него даже своя классификация имелась.

По этой классификации Мика принадлежала к категории «цыпочек», для которых самое главное, чтобы в них кто-нибудь был непременно влюблен. Всех мужчин она делила на «достойных», то есть потенциально подходящих в мужья, и «недостойных», то есть неподходящих.

В «недостойные» зачислялись те, кто почему-то был плох – или не слишком богат, или не очень управляем, или бесперспективен. Самое замечательное, что Мике в голову не могло прийти, что кто-то из них, хоть бы даже из «недостойных», может остаться к ней… равнодушным. Она пребывала в убеждении, что стоит ей только один раз взглянуть попристальней – и любая особь мужского пола падет к ее ногам.

Она искренне верила в то, что, как только разведется со своим танкообразным мужем, блестящий и образованный Валентин Певцов немедленно кинется к ее ногам, осыплет ее дождем из роз и бриллиантов – если только можно одновременно кидаться к ногам и осыпать дождем, – сделает предложение, вытащит из кустов заранее припасенного священника, как всегда бывает в мелодрамах, и немедленно с ней обвенчается.

Мика развелась, а Валентин ничего того, что она от него ждала, не сделал. Ни дождя, ни роз, ни бриллиантов.

Он очень гордился собой, и именно тем, что умел получать от очередной бабы все, чего хотел, – и удовольствие, и практическую помощь, – и никогда не попадаться на крючок.

На данной стадии отношений, все еще уверенная в том, что он «давно готов», Мика выполнит любые его требования, даже самые дикие. Во-первых, потому, что он держит ее на крючке, во-вторых, потому, что ей хочется доказать, насколько она может быть ему полезной.

Ну что же, охота, как известно, пуще неволи.

Он тряхнул головой, ощущая собственный тонкий запах, который ему очень нравился, особенно в прокуренных и вонючих институтских стенах, толкнул дверь и вышел в коридор.

Этот этаж назывался «директорским», и здесь, как правило, было не слишком много народу. Коридор и вправду оказался пуст, и он пошел в сторону своей приемной, размышляя о том, какая странная штука жизнь.

Он долго и упорно учился, защищал диплом, а потом диссертацию, и отвратительного качества вьетнамские джинсы казались ему верхом роскоши, а сардельки верхом эпикурейства – и все для того, чтобы оказаться в этом коридоре, всегда напоминавшем ему картинку из медицинской книжки под названием «слепая кишка в разрезе»?! Он просиживал ночи над заданиями, переписывал «Капитал» в тетрадку по философии, дежурил в общежитии с красной повязкой на рукаве и при этом чувствовал себя идиотом – для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Он бубнил на механике, объясняя ехидному преподавателю, почему бочка по плоскости катится именно так, а не иначе, он сдавал зачеты по гражданской обороне, он покупал на остановке пирожок за девять копеек и никогда не мог донести его до общаги, где его можно было запить чаем, – для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Длинном, как мерзкий день, слепом коридоре с черными институтскими полами, со стенами, до половины выкрашенными масляной краской, с обшарпанными дверьми. Только две двери были обиты малиновой кожей, его собственная и директора института академика Тягнибеды.

У Мики девичья фамилия была Тягнибеда, и это очень смешило Валентина Певцова. Вполне замечательная такая малороссийская фамилия!

Сказочная фея с фамилией Тягнибеда – это просто улёт. Как в комедии.

Он дошел уже почти до собственной двери, уже взялся за витую холодную ручку, на которой, кажется, даже иней выступил – топить-то перестали, а за окнами не Ташкент все же, а апрельская Москва! – когда позади него загремели радостно:

– Валя! Вот хорошо, что я тебя встретил! Зайди ко мне! Зайди ко мне немедленно!

Ему некогда было заходить, ему хотелось быстрее пристроить к делу папку, которую он вчера подсунул Мике в кафе, но не остановиться никак нельзя!

Он помедлил секунду, потрогал подушечками пальцев холодную ручку, состроил радостное лицо и повернулся к своему шефу.

– Валя! Здорово! – Академик и директор института подбежал и с размаху пожал его холодные от ручки пальцы. Ладонь у академика оказалась липкой, как будто он вымазал ее конфетой, и это было противно. – Начальство не опаздывает, оно задерживается?! Так я понимаю?!

– Вы у нас главное начальство, Николай Петрович!

– Ну-ну, какое из меня начальство! – Академик дернул на шее галстук, скособочил его еще больше и посмотрел на Валентина с добродушным лукавством – так ему, видимо, казалось. – Вот ты у нас как раз начальство! Красавец! Красавец! Зайди ко мне!

Певцов помолчал.

– Что-то случилось?

– Ученый совет завтра, вот что случилось! А я еще ни ухом, ни рылом.

Нравилось Тягнибеде представлять некую помесь самобытного ученого с деревенским стариком-лешим. Почему-то ему казалось, что на фоне более молодых и пройдошистых, зато менее талантливых, этим своим обликом он поразит всех, особенно иностранцев.

Всех, и особенно иностранцев, поражал талант академика, и к этому таланту, по большому счету, не нужно было прикладывать никаких внешних раздражителей.

Академик же добросовестно прикладывал.

Певцов не знал хорошенько, где кончается балаганный старикашка и начинается «большой русский ученый», следом за Капицей внесший огромный вклад в теорию сверхпроводимости и в физику низких температур, и подозревал, что академик и сам этого не знает.

Тягнибеда был никудышный организатор, плохой руководитель, отвратительный директор, но – гений, гений!..

Кроме того, он то и дело получал различные международные премии и гранты, содержал семью, в том числе и свою дочь, которая стоила очень дорого, был уважаемым и почетным членом десятка различных европейских академий и пары американских. Обретя в лице Валентина Певцова отличного заместителя, он быстро перестал интересоваться административными делами института и полностью погрузился в свою горячо любимую физику.

Так было лучше для всех.

Певцов управлял, как мог.

На дорогую машину, английские костюмы, итальянские туфли и визитные карточки с серебряным обрезом ему хватало.

Сотрудники – полторы сотни пожилых мужичков, сотни три пожилых женщин и четыре десятка молодых тунеядцев, которые не хотели от жизни ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое, – худо-бедно получали зарплату, на октябрьские и майские всласть гуляли по две недели, перемывали кости начальству и истово ненавидели олигархов. Физикой в институте занимался один только академик Тягнибеда, но делал это с исключительным энтузиазмом.

Академик ввалился в собственную приемную – фанерная мебель, оранжевые капроновые шторы, пишущая машинка «Москва» под клеенчатым капюшоном, графин, два стакана и три дисковых телефона – желтый, красный и белый. Секретарша в шали и с красным от холода носом сидела в кресле и читала толстый журнал «Новый мир» за семьдесят восьмой год.

– Здравствуйте, Нонна Васильевна.

– Здравствуйте, Валентин Дмитриевич.

– Что нового пишут?

– Да вот такой роман замечательный… Такой замечательный роман. «Вечный зов» называется.

– Чудесная вещь, – поддержал академик Тягнибеда, усиленно таская себя по приемной за галстук, как будто его таскал кто-то другой. – Вроде бы про инопланетян, да? Ужасная чепуха. Я имею в виду инопланетян.

– Ой, что вы, Николай Петрович, это про Сибирь, про белобандитов и еще…

– Ах, ну да, ну да!.. Куда же я это сунул? Нонна Васильевна, куда вы дели приглашения от Колумбийского университета?

Секретарша привстала со стула и тревожным взором обвела приемную, словно приглашения представляли собой парочку книжных шкафов.

– Что ж вы, Нонна Васильевна?!

Валентин Певцов подошел к окну и стал смотреть на улицу. Внизу была стоянка и несколько старых академических лип, которые ему очень нравились.

Он стоял и думал про то, что скоро лето, и еще про то, что этим летом он будет далеко отсюда. Там, где нет никаких лип.

И он даже слегка грустил из-за этого.

Академик сам себя утащил за галстук в кабинет, и его вопли доносились теперь оттуда:

– А! Вот же они! Нонна Васильевна! Не ищите! Они у меня. Валентин Дмитриевич, Валентин Дмитриевич!

– Да, Николай Петрович?

– Вот же они!

– Что вы потеряли, Николай Петрович?

– Ничего я не потерял, а это две замечательные работы! Мне прислали их из Питера. Молодые работы, да ранние. Я хочу, чтобы вы прочли и дали свое заключение. Быть может, имеет смысл пригласить авторов и включить их в мою группу.

Во всем институте работала только одна «группа», которую возглавлял сам академик. Молодым и среднего возраста дарованиям в этой группе отлично платили, Певцов заботился об этом лично. Покупалось дорогое оборудование, их отправляли на европейские конференции, для них выписывали специальные журналы и проводили семинары.

– А приглашения?! Приглашения нашли?!

– Какие еще приглашения?!

– В университет.

– Бог мой, какой университет?! Валентин Дмитриевич, займитесь этими работами! Как там моя дочь? Я сто лет ее не видел!

– Все в порядке, спасибо.

Старый хрен наверняка решил, что заместитель вскоре станет и его зятем, и институт, таким образом, перейдет на «семейный подряд».

Скоро все будет кончено, и издалека ему весело и сладко будет вспоминать, как он всех обвел вокруг пальца!

Но до этого нужно дожить – сцепив зубы и сжав кулаки, стараясь не обращать внимания на окружающих его придурков и на старые липы за окном, заставлявшие его быть сентиментальным!

– Вы хотели что-то узнать у меня об ученом совете, Николай Петрович.

– О совете? Ах да! Впрочем, нет. Вам нечего там делать, дорогой Валентин Дмитриевич! Нам обоим известно, что вы отличный администратор, но наукой в этом месте буду заниматься я, и только я!..

Он так настаивал, словно Певцов собирался с ним спорить!

Зазвонил телефон, и секретарша долго и мучительно соображала, какой именно звонит.

Потом неуверенно взяла трубку. Валентин усмехнулся. Она поднесла ее к уху – в ней заунывно гудело, – посмотрела с тоской и взяла следующую:

– Вас слушают. Слушают вас!

– Вы, наверное, и теорему Гаусса не сможете мне продекламировать! А, Валентин Дмитриевич? – кричал академик.

Певцов опять усмехнулся. Нет, он не даст им ни одного очка форы – ни одного!

– Теорему Гаусса? – переспросил он. – Значит, так. Поток вектора через замкнутую поверхность равен интегралу от дивергенции данного вектора по объему, ограниченному данной поверхностью.

Академик выпустил свой галстук и посоображал немного.

– Вы правы! – воскликнул он с энтузиазмом. – Нонна Васильевна, он прав! Это и есть теорема Гаусса!

Как ни странно, Валентину было приятно это слышать. Так приятно, что даже щеки загорелись немного, словно хорошего ученика похвалил любимый учитель.

Какой учитель?! Какой, к черту, ученик?!

Телефон все звонил. Какой-то «молодой специалист» в обветшалых джинсах и седой бороде сунулся было в приемную, но увидел Валентина Дмитриевича, заробел и сдал назад. Спиной он налетел на кого-то, посторонился, засуетился, чуть не уронил папку и наконец окончательно скрылся за дверью.

В приемной как будто взошло солнце, никакого другого сравнения Валентин не смог придумать.

Мика вошла – в белой короткой курточке и белых же джинсах, – сразу очутилась на середине приемной и громко сказала:

– Здравствуйте все!

– Мика! – закричал из кабинета академик Тягнибеда. – Девочка, это ты?!

– Я, папа! Здравствуйте, Нонна Васильевна!

Академик за галстук выволок себя в приемную, подскочил к дочери и нежно поцеловал ее.

– Здравствуйте, Мариночка!

– Мика, почему ты не здороваешься с Валентином Дмитриевичем?

– Здравствуйте, Валя!

– Доброе утро.

Ему не понравилось то, что она приехала в институт. Не должна была приезжать.

Она не может и не должна выйти из-под контроля!

– Какими судьбами, дочь моя?

Да, подумал Певцов, вот именно. Какими судьбами, Марина Николаевна?

– А я… я мимо проезжала и решила с вами повидаться! Пап, я тебя сто лет не видела. Как там мама?

Академик удивился.

– Мама? А что мама? Мама отлично. Она всегда отлично. Она на раскопках, кажется, в Сирии. Она ведь в Сирии, да?

Мика вздохнула и кивнула.

Женщины умеют вздыхать так, что этот вздох может означать решительно все. Из Микиного вздоха следовало, что она любит отца, но сознает, что жить с ним абсолютно невозможно, и еще она сознает, что он гений, а гениям прощается все.

– Ты зайдешь ко мне? Впрочем, мне нужно готовиться к ученому совету, а я толком не знаю, состоится он или нет!

Отец говорил так не потому, что не хотел ее видеть, а потому, что понятия не имел о такте, и это тоже всегда ему прощалось – гений, гений!..

– Если тебе нужны деньги, то я готов…

Мика вдруг пятнами покраснела, словно отец сказал какую-то непристойность, схватила его за руку – как за галстук, – уволокла в кабинет, успев напоследок крикнуть Певцову, что она к нему зайдет, и Валентин остался в приемной вдвоем с секретаршей.

Секретарша, помедлив, стыдливо потянула к себе «Новый мир», а заместитель директора большими раздраженными шагами вышел в коридор.

Под дверью маялся пожилой «молодой специалист», который пристал к нему словно банный лист, и пришлось потратить на него еще минут двадцать. К тому моменту, как в его собственной приемной появилась Мика, Валентин был основательно раздражен.

Его приемная была вполне современной, стильной и не слишком вызывающей. Черная мебель, белые стены, легкие телефоны. И Маша, секретарша, была дорогостоящая и сдержанная, как из журнала.

Мика его секретаршу невзлюбила. И недаром. Под настроение Валентин Дмитриевич с ней спал, делал ей подарки, возил в рестораны. Маша была ему как будто… ровня, в отличие от Мики, которой он просто пользовался. Маша изо всех сил делала карьеру, а Валентин Дмитриевич уважал такое… служебное рвение. По его мнению, достойными людьми были только те, кто, цепляясь зубами и ногтями, медленно, но верно полз вверх, не останавливаясь ни перед чем.

Какая разница, как именно сделана карьера? Хоть бы и в постели! В конце концов, такой способ ничуть не хуже любого другого.

С ним Маша немного ошиблась. Валентин-то отлично знал, что никуда продвигать ее не станет, а она этого не знала, и он чувствовал себя немного виноватым.

Надо потом куда-нибудь ее пристроить. Поспособствовать. Порекомендовать. Он так и сделает, если у него будет время.

Не будет – пусть справляется сама.

Маша пропустила Мику в кабинет и секунду постояла, ожидая указаний относительно кофе, но Певцову не хотелось унижать ее. О его связи с Микой она, конечно, знала.

– Зачем ты приехала? – строго спросил он, как только за Машей закрылась дверь. Мика потянула с шеи тоненький шарфик и посмотрела жалобно. Это она умела.

– Я… боюсь, – сказала она, и глаза у нее налились слезами. – Я так боюсь, Валя! Что будет, если мы… если я… Что будет со всеми нами?!

Да. Ситуация выходила из-под контроля, это уж точно.

Он подозревал, что в последний момент она может сдрейфить, но надеялся, что этого не произойдет – слишком велико было его влияние на нее.

– Что будет? – переспросил он и медленно опустился в кресло. – Я тебе скажу, что будет. Твоего отца посадят, следствие продлится несколько лет, «Человек и закон» раструбит об этом на всю страну.

– Валя!

– Знакомые перестанут с тобой здороваться, деньги у тебя кончатся раз и навсегда, потому что на все авторские права наложат арест. Нет, ты послушай! – прикрикнул он, потому что дочка академика замотала головой, и слезы полились по розовым детским щекам. – Во время следствия он будет сидеть в «Матросской Тишине», и по вторникам и пятницам, или когда там у них приемные дни, ты будешь выстаивать очереди, чтобы передать ему чай и кальсоны!

– Валя!..

– У него начнется туберкулез, а суда все еще не будет. Твою мать немедленно отзовут из Сирии, и ее карьера кончится! Суд покажут по всем каналам, если твой отец, конечно, до него доживет!

– Валя!..

– Ты станешь дочерью врага народа. Хотя, конечно, сейчас не тридцать седьмой год и на поселение тебя, видимо, не вышлют.

Она уже рыдала, как ребенок, размазывала по лицу горючие слезы. Интересно, подслушивает Маша или нет?..

Он бы на ее месте подслушивал. То, что он намеревался сказать дальше, не было предназначено для Машиных ушей, поэтому он поднялся из кресла и ушел в «комнату отдыха», где стоял телевизор, диван и небольшой шкафчик с бокалами, виски и минеральной водой. Все как у больших.

Мика потащилась за ним.

– Ну… что? Что же… делать? Что делать, Валя?

Валентин Дмитриевич плеснул себе виски, хотя пить ему вовсе не хотелось, но так принято было. Демонстрация глубоких душевных мужских переживаний – стопка и сигарета!..

– Я сказал тебе, что нужно делать. Или ты сумеешь отправить весь компромат… туда, где он не будет опасен, или нет.

– Но откуда ты знаешь, что у них… не останется ничего… такого?! Откуда ты знаешь, что, если мы… если я… смогу переправить эти бумаги, отцу больше ничего не будет угрожать?! Ты же не работаешь… в спецслужбах!

Вот до чего она додумалась! Молодец!

Это был самый… трухлявый пункт во всем его плане, и он знал об этом. Если только она начнет разбираться, всему придет конец. Он должен заставить ее безоговорочно верить ему – и только. Выполнять его распоряжения.

Как это называется в кино?

Зомби. Вот как. Книга про инопланетян «Вечный зов».

– Твой отец гений, – сказал он с нажимом. – Он гений во всем. Он неосторожен и неразборчив в контактах. Он и не подозревает, за что именно ему платят. Ты что, маленькая? Ты не знаешь, откуда берутся деньги?! На твою сытую жизнь, на твои шмотки и салоны?! Или ты думаешь, что у российских ученых такая зарплата?!

– Нет, я знаю, но у него гранты…

– В десятки тысяч долларов?! Ты хоть когда-нибудь смотришь телевизор?! Ты знаешь, что там показывают!? Сейчас сажают за меньшее! Какой-то идиот на Дальнем Востоке продал японцам метеорологическую карту, так его три года таскали по судам и следственным изоляторам! А твой отец не метеоролог, черт возьми!

Валентин Певцов гремел и бушевал и словно со стороны оценивал ее состояние – удалось ему запугать ее окончательно или еще нет. Поднажать, «прибавить газу», или уже достаточно.

Мика больше не рыдала, закрывала лицо руками и таращилась на него огромными испуганными глазами.

Вот уж точно Тягнибеда, одно слово!..

– Никто ни о чем не узнает, если нам удастся скрыть эти бумаги. Это я тебе гарантирую. Если нет, то это больше не мои проблемы. Я не стану тебе помогать. Выпутывайся как знаешь!

– А может… Валя, ты не сердись, а послушай меня… Может, лучше… просто поговорить с Ильей, а? Ну, просто объяснить ему все, и он…

Валентин Дмитриевич поперхнулся своим виски и закашлялся.

Вот до чего дошло! Она просто поговорит с Ильей!..

– Хорошо, – сказал он холодно. – Говори с ним. Говори с кем хочешь, только ко мне больше не обращайся. Я ничем не смогу тебе помочь.

Он залпом допил виски, поморщился и поднялся. Сеанс окончен. Граждане, довольные, расходятся по домам.

Мика натурально пришла в ужас.

– Валя, я же просто предложила! Я не справлюсь одна! Как же так!..

– Я устал тебе повторять, – сказал он медленно. – Если ты хочешь спасти своего отца, ты должна переправить его бумаги на Запад. Заодно это будет… страховка, если хочешь. С такими бумагами его примут везде. Если ты боишься, я готов уважать это чувство, но помочь уже не смогу. Может, твой бывший муж придумает лучшую схему. Поговори с ним. Почему бы нет?

Это прозвучало как приговор. Тот самый, который окончательный и обжалованию не подлежит.

Он и сам порадовался тому, как трагично это прозвучало.

И в тот же момент он почувствовал, что она приняла решение. Она вся собралась под белой курточкой, вытянулась, как на смертном одре, – и решилась.

– Ты прав. – Она вскинула голову и бесстрашно посмотрела ему в лицо. – Ты прав. Я сделаю все. В конце концов, это мой долг. Говори, что нужно делать, и давай бумаги.

Он выиграл. Рубикон перейден, и мосты сожжены.

Впрочем, он всегда путал Рубикон с Карфагеном.

Наталья Завьялова торопливо причесала перед зеркалом кудри, будь они неладны, посмотрела так и эдак и вздохнула протяжно. Водолазочка была узковата, подсела после стирки, и бюст выпирал над лифчиком двумя «плюшками».

Ужасно. Но ничего. В аптеке она наденет халат, и будет не так заметно.

Все же она попыталась законопатить «плюшки» краем лифчика, но безрезультатно, и посмотрелась в зеркало еще раз. Ничего хорошего, только щеки покраснели, отчего физиономия стала казаться еще полнее.

Ну почему, почему она не так хороша и стройна, как Анфиса?! Почему одним все, а другим ничего?

– Почему-у одним все-о-о, – пропела она на мотив «Я люблю тебя, жизнь!», – а другим ничего и не надо?! Витя, вставай! Вставай, я уезжаю!

Из комнаты донеслось сонное мычание, которое означало, что сердечный друг Виктор повернулся на другой бок, что стоило ему массы усилий, и заснул еще крепче.

– Витюша! Вставай, Витюша, солнышко!

За окном лил дождь, и от этого дождя, холода, весенней маеты и серости спать хотелось ужасно. Зарыться бы в нору, навалить на себя одеяло потеплее, сунуть нос в любимую подмышку и спать, спать…

Наталья зевнула тихонько, одернула водолазочку, посмотрела на себя сбоку – изо всех сил втягивая живот, так что дышать не было никакой возможности.

Все равно ничего хорошего. Ничего, ничего…

Глаза, что ли, накрасить?

Альтернатива была не слишком радостной. Или она красит глаза и опаздывает на маршрутку, которая идет в семь тридцать, и едет на следующей, которая, как пить дать, будет переполнена. Или она не красит глаза и остается… несовершенством во всех отношениях.

Красить или не красить, вот в чем вопрос!

– Витя-я-я! Вставай!

– М-м-м?..

– Витя, я ухожу, завтрак остынет! Вставай!

– М-м-м?..

Наталья перестала втягивать живот, потому что очень хотелось дышать, кинула в раковину щетку и бросилась в комнату.

– Солнышко мое, вставай! – пропела она и чмокнула Виктора в лысеющую макушку. – Ласковый и такой красивый, может быть, это любовь, я не знаю, но очень похоже на рай. Лай-ла-лай – ла-лай!

Какая любовь? Никакая это не любовь, и на рай не похоже, и красоты тоже нету!

– Опять вставать, – проныл из подушки Виктор, – а может, я сегодня на работу не пойду, а? Может, я заболею?

Эта мысль так его воодушевила, что он приподнялся и посмотрел на Наталью.

– Слушай, имеет право человек заболеть?

– Не знаю, – сказала Наталья, вытаскивая из гардероба курточку. – Наверное, имеет. А что? Ты плохо себя чувствуешь?

– А ты хорошо? – язвительно поинтересовался Виктор.

– Нормально.

Красить глаза или не красить? Стоит красота места в маршрутке или не стоит?..

– Тебе всегда хорошо, – обессиленно пробормотал Виктор и снова упал, – а вот мне плохо. Вызову-ка я врача, а? Весна, а у меня, может, грипп?

– У тебя грипп?!

Глаза не накрашены, так хоть куртку весеннюю надеть!.. Для разнообразия и улучшения жизни!

– У меня все болит, – пожаловался он, – все кости ноют! Если ты просыпаешься утром, и у тебя ничего не болит, значит, ты умер! – продекламировал он.

– Это кто тебе сказал? Евгений Петросян в «Смехопанораме»?

– При чем здесь панорама?! Я не хочу вставать! Я устал, как сапожник! Я вымотался! Может человек устать, в конце концов?!

Наталья промолчала. «Молния» на куртке не застегивалась.

– Ну что ты молчишь?! Ну что ты молчишь, а?

– У меня «молнию» заело!

– И черт с ней!

Наталья сопела, тянула «молнию». Как же «черт с ней», когда ее заело, и глаза не накрашены!

– Завтрак на столе, – пропыхтела она, – только уже все остыло, наверное!

– А где у нас градусник?

– На кухне, в аптечке.

– Принеси мне.

– Вить, возьми сам, а?

– Я не найду!

– А я опаздываю!

– Да ладно, подумаешь, стратегический объект – аптека! Ну, опоздаешь на десять минут, и что?

«Молния» не застегивалась. Наталья стянула куртку, кое-как пристроила ее в гардероб и выхватила зимнее пальто. Она в этом пальто под дождем с ума сойдет, как монгол в войлочном халате! Сначала под дождем, а потом в метро!

Громко и отчаянно топая, она ввалилась в кухню, пошуровала в обувной коробке, где держала лекарства, нащупала шершавую картонную трубочку с градусником и вбежала в комнату.

– На.

– Ну слава богу. Сподобилась.

– Вить, я сегодня допоздна. Ты меня встретишь?

– А если у меня температура?

– Нет у тебя температуры!

– Есть!

– Нет!

– Я заболел, – объявил он, выпростал градусник и сунул в заросшую подмышку. – Где телефон поликлиники?

– В книжке.

– А где книжка?

– Под телефоном.

– Принеси мне трубку и книжку.

– Витя, я не могу, опаздываю!..

– Невелика беда!

– Витя, я не могу!..

Наталья схватила пакет с нарисованной голубой розой, в котором был ее завтрак и новая книжка Дарьи Донцовой, единственная сегодняшняя отрада!..

Ничего, ничего, она успеет, влезет в маршрутку, протиснется к окошечку, откроет Донцову и обо всем позабудет. Даже о том, что у нее не накрашены глаза.

Только вчера по телевизору умные и красивые мужчины в пиджаках и стильные и длинноволосые женщины в шалях рассуждали о том, что детективы читать глупо. Что они дурно влияют и вообще заполонили. Что недавно кому-то не тому дали премию, а тому, кому надо, не дали. Что кругом засилье рекламы и плохого языка. Наталья слушала, позевывала, ждала кино, которое обещали после дискуссии, и радовалась, что на завтра у нее припасена Донцова.

Она уже обувалась, когда из комнаты показался Виктор. Волосы у него стояли дыбом, мятые трусы присползли, а в подмышке торчал градусник.

– Ты это… – сказал он и зевнул, – ты привези мне чего-нибудь. Витаминчиков там… Колбаски…

– Колбаса есть в холодильнике.

– Ты мне копчененькой привези. Ладно, Наташ?

– Вить, пойдем вечером в кино, а?

– Какое, блин, кино! Я заболел! Ты что, не видишь?

Наталье было стыдно за него. Так стыдно, что она ничего не сказала.

– И матери позвони, – велел он, – чего-то она там мне вчера высказывала и просила тебе передать, а я не помню. Позвони, короче.

Это означало, что будущая свекровь, как пить дать, примется учить ее жизни. Почему-то всегда и во всем была виновата Наталья. Даже в том, что Витя плохо работает и мало зарабатывает.

Была бы ты активная, ты бы заставила, говорила свекровь. Мало ли чего он не хочет! У других вон матеря по два раза в год в санаториях отдыхают, а мой даже за свет денег не дает! А все потому, что ты не заставляешь!

Может, права Анфиса? Может, бросить его, пока не поздно?

Только вот как его бросишь, он же… свой. Наталья покосилась на него, натягивая шапку так, чтобы не слишком помять то, что она называла прической.

Стоит, почесывается, босые ноги поджимает на холодном полу, вид несчастный – и впрямь поверил, что заболел! Еще затемпературит, не дай бог, вообще от него никакого житья не станет.

И в кино хочется.

Хочется не только в кино.

Хочется капучино и мороженого, – «но за столиком в любимой кафешке разреши поцеловать тебя в щечку»! – и чтобы это была не просто еда, а лакомство, праздник!.. Хочется в отпуск на теплое море, и чтобы там, под старыми платанами, непременно посидеть в ресторане. И чтобы ветер развевал льняные скатерти и отдувал подол платья, и чтобы в синем просторе непременно плыл белый пароход, и чтобы в чистом бокале играло вино, и утром солнце светило в окна, и чтобы ни о чем не думать, дурачиться, искать в прибое камушки и чувствовать себя королевой.

Будет это хоть когда-нибудь или никогда не будет?!

Она схватила ключи, удостоверилась, что в пакете лежит Донцова и улыбается ей с фотографии заговорщицкой женской улыбкой, побежала, но вернулась и быстро чмокнула Виктора в щеку.

– Я тебе позвоню, – пообещала она и тоже улыбнулась. – И ничего ты не болеешь, так что не кисни!

Виктор собрался было возмутиться, но поздно – Наталья выскочила и закрыла за собой дверь.

На маршрутку она успела и даже пристроилась удачно – на переднее сиденье рядом с водителем, но читать не смогла. Как только вытащила книжку, водитель немедленно закричал, что она закрывает ему зеркало, и пришлось детектив спрятать.

Маршрутку сильно трясло, и Наталья думала.

Как-то все… нескладно получалось. Как-то все так… как у всех, а она так не хотела! Пусть это самонадеянно, пусть глупо до ужаса, но ей всегда хотелось чего-то… особенного. Чтобы не как у всех.

Мама ее понимала. Мама была оптимисткой.

Она звонила дочери и рассказывала, какую чудесную передачу про остров Крит видела сегодня по телевизору.

При этом она говорила так:

– Когда мы с тобой поедем на Крит, надо будет обязательно посмотреть оливковые рощи. Их еще со времен Древней Греции разводят. А так на острове зелени почти нет, представляешь? И еще мы посмотрим храмы! Обязательно закажем экскурсию, чтобы просто так на пляже не валяться.

И Наталья в этот самый момент верила, что они поедут на Крит, и будут там смотреть храмы, и гулять в оливковых рощах, и белый пароход будет плыть по синему морю, и во всем этом нет ничего невозможного.

Ей не хватит на Крит, даже если она перейдет на круглосуточный режим работы. У нее на руках Виктор и его мама, и хозяйство, и она даже никогда не может «вытащить» Виктора в кино!

Вот почему одним все, а другим ничего?

Как это так получается?!

Анфиса – дурочка! – скрывала от всех свои деньги, наряды, и даже свою английскую машину, и старалась оставлять ее обязательно где-нибудь далеко от аптеки, но, конечно же, все знали. Заведующая однажды даже инструктаж провела, как следует обращаться с Анфисой, у которой в аварии погибли родители. Она тогда только-только пришла на работу, и заведующая очень ей сочувствовала. Она знала Анфисину мать, которая работала в аптеке на Садовой, и закончила тот же самый фармацевтический факультет мединститута, что и Варвара Алексеевна. Знала, что Анфисин отец из научных сотрудников среднего звена потихоньку-полегоньку вышел в миллионеры, а мать даже и после этого не бросила свою аптеку, хотя в ее работе уже не было никакой необходимости.

Анфиса тогда заканчивала тот же самый фармфакультет, куда поступила по настоянию родителей, потому что, как трогательно рассказывала заведующая, отец намертво встал и сказал, что «ни в журналистки, ни в артистки, ни в певицы» дочь не пустит.

Как хочешь, будто бы объявил он дочери, а позориться я тебе не дам. Там и без нас есть кому позориться.

– Вот какие молодцы люди, – с сердцем сказала тогда заведующая, – вот как надо самим жить и детей воспитывать! Тогда бы и к богатым по-другому относились! Поэтому, девушки, с Анфисой поосторожней. Не хочет она, чтобы мы знали, – и не приставайте к ней! Так что теперь две миллионерши у нас – Ковалева и Коржикова.

К Анфисе никто и не приставал, кроме, может, Лиды, которая все делала какие-то намеки – из зависти. А Наталья – нет, не завидовала.

Наталья с Анфисой дружила и однажды в программе «Дачники» видела ее бабушку и бабушкин дом. Маша Шахова в клетчатом шарфике гуляла по парку, трогала рукой стволы берез, рассуждала о вечном, и на заднем плане между облетевшими деревьями проглядывала беседка, а за ней река – свинцовая, осенняя, холодная. Наталья, чуть не уткнувшись носом в экран, все рассматривала и рассматривала подробности, и грустно думала о том, что у нее нет и никогда не будет таких корней, и Маша Шахова никогда не приедет в ее малогабаритную квартирку, где ее родители и она сама прожили всю свою жизнь!

Кроме того, Наталья даже не подозревала, что дома из программы «Дачники» бывают у обычных людей, а не у Аллы Пугачевой, к примеру! Анфиса оказалась удручающе нормальным человеком, и Наталье было легко с ней дружить.

Может, они когда-нибудь и в кино сходят, а потом Анфиса подвезет ее домой на своей шикарной машине! Виктор увидит ее в окно и станет ревновать, спрашивать, что это, мол, такое, кто это, мол, тебя катает, а она ни за что не признается – пусть помучается, очень даже хорошо!

В таких успокоительных и теплых мечтаниях Наталья доехала до аптеки и обнаружила там некоторую сумятицу и неразбериху – второй день подряд!

В зале еще никого не было, даже аптечные старики пока не приходили за своей таблетированной валерианой, зато была Нина со своим пластмассовым ведром, Лида с сонным выражением на лице, Анфиса Коржикова и вчерашний молодчик с разорванной щекой.

Щека у него была нездорово красной, но вместо марлевой нашлепки заклеена тонкой полоской пластыря.

Анфиса сердилась – издали было видно, как сердится, – а молодчик что-то очень активно ей втолковывал.

– Опять приперся, – сказала ей на ухо Лида, зачем-то переставлявшая флаконы в шкафчике с шампунями, – видно, клюнул на скромницу нашу!..

Наталья дернула плечом и секунду соображала, подойти к ним или нет. Подходить было незачем. Не подходить значило пропустить что-то интересное.

И она подошла.

– Привет.

Анфиса оглянулась, полыхнула сердитыми глазами и вдруг схватила Наталью за руку.

– Ну вот, вот, – заговорила она. – Вот и Наталья вам скажет, какие это глупости все!

– Что такое? Какие глупости?

– Здрасти, – сказал Наталье молодчик. – Меня Илья зовут. Решетников Илья. А вас?

Наталья вдруг смутилась. Редко кто спрашивал, как ее зовут.

– Наталья меня зовут. Наталья Завьялова. А что случилось?

– А я это… – сказал Решетников Илья, – на прием вчера… Вот она мне карточку дала, этого, как его…

– Соломона Израилевича нашего, – подсказала Анфиса раздраженно и ткнула пальцем в монументальный пиджак, словно хотела его просверлить. – Вчера он упал, – пояснила она, будто Наталья не знала или забыла, – как вы сказали?.. А, да. Мордой в забор. А сегодня у него грандиозная идея на почве падения созрела!

– Какая идея? – спросила Наталья. На самом деле происходило что-то интересное.

– Да ладно, девушка, ну что вы шумите?

– Я не шумлю. – Анфиса начала все сначала. – Вчера он упал мордой в забор, и я ему дала телефон нашего Соломона Израилевича. Он вчера же к нему побежал, правильно я понимаю?

– Ну да, – согласился Илья Решетников и неприязненно потянул из рукава пиджака манжету, словно она ему мешала. – Я к нему пошел, а то, думаю, правда в другой раз меня кто-нибудь… того… уконтрапупит!

– Что сделает?!

– Уконтрапупит. А что?

Анфиса посмотрела на Наталью, ища у нее поддержки, и Лида перестала переставлять флаконы в шкафчике.

– Ничего. Дальше что? Зачем вы сегодня пришли?! Вы рассказывайте, выкладывайте, вот Наталье расскажите!..

– Так этот ваш Израилевич анализы сделал. Кровь там взял и…

– И, видимо, мочу, – любезно продолжала Анфиса. – Вы хотите посвятить нас в ваш анализ мочи?

Тут Илья Решетников смутился почти до слез.

– Да не, не то я хотел!.. Просто… можно мне с вами поговорить?

– Да вы уже говорите!

– Так проблемы у меня! Или, может, этого… кофе? Вот тут рядом…

– Господи, какой еще кофе?! У нас рабочий день начинается!

– Уже давно начался, – заявила Лида, и все трое уставились на нее. Она прошла, покачивая бедрами, как роковая соблазнительница из немецкой кинокартины времен вермахта, и зачем-то пощупала кожистый лист фикуса, который только вчера протирала Нина.

– А и правда, – вдруг нашлась Наталья, – пойдемте на кухню, кофе попьем! У меня булка есть! А то я утром даже и не позавтракала!

Илья Решетников при упоминании о булке очень оживился и выразил немедленную готовность идти на кухню и пить кофе.

Анфиса пожала плечами. Лида громко фыркнула.

– Пошли, пошли. Туда, молодой человек! Вот, в белую дверцу. Проходите!

Он пошел вперед, и в коридоре Анфиса зашипела на ухо Наталье:

– Ты что? С ума сошла?! Зачем он нам там нужен?!

– Да лучше там, чем у Лидочки под носом шептаться!

– А если Варвара Алексеевна придет?

– Она сегодня с утра в Москомимуществе!

Илья Решетников взялся за ручку двери, на которой была нарисована рюмка и куриная нога, и обернулся вопросительно.

– Сюда, сюда, – заторопилась Наталья, – проходите.

Он «прошел», оглянулся и сел на вчерашнее место, под полку.

– Берегите голову, – пробурчала Анфиса. – Она вам еще понадобится.

Наталья выбежала на минутку и вернулась уже в халате – как будто посвежевшая, – и захлопотала над чайником.

Анфиса присела напротив Ильи и уставилась на него, не мигая. Он все пытался выпростать манжету из рукава пиджака, но остановился и спросил:

– Что?

– Ничего.

– Нет, что вы на меня так смотрите?

– Я жду, когда вы расскажете о том, что с вами и с вашей мочой сделал Соломон Израилевич.

И тут он поведал им совершенно дикую историю о том, что великий и могучий Соломон Израилевич нашел у него симптомы отравления пестицидами – потому и в глазах темнеет, потому и обмороки. Короче, теперь он не знает, что ему дальше делать.

Анфиса посмотрела на Наталью, а та посмотрела на Илью Решетникова.

– Ну? – спросил Решетников. – Чего теперь делать?

– Вы у нас спрашиваете?

Он удивился:

– А у кого?

– Нет, я не понимаю. Ну, отравление у вас, и что? Мы-то при чем? Пусть доктор назначит вам медикаментозное лечение, а мы, если сможем, достанем вам препараты. Вы нам позвоните, и мы для вас…

– Да при чем здесь препараты, девушка!

– Меня зовут Анфиса!

– Анфиса. Дело-то в том, что этот ваш… лечила… доктор то есть, он сказал, что обмороки эти от того, что я… что я их постоянно потребляю, пестициды эти, понимаете, девушка?

– Анфиса.

– Ну да! Так чего делать-то? Вы мне этого… вашего… подсунули, а теперь чего?

– Да никого она вам не подсовывала, – вступила Наталья, – она вам помочь хотела, а вы что?..

– А я что? – он пожал необъятными плечами. – Я хочу, чтобы вы мне еще раз… помогли.

Анфиса пригубила кофе, обожглась и подула в кружку. Наталья подумала и тоже подула в свою.

– А вы уверены, что солите вашу яичницу именно солью, а не удобрением для цветов?

– Да что я, ненормальный, что ли?!

В его нормальности были кое-какие сомнения, но посвящать в них Решетникова явно не стоило.

– Тогда откуда пестициды?

– Так и я тоже вот думаю – откуда?! Это кто-то… того…

– Чего?

– Решил меня на тот свет проводить.

– Наймите частного детектива.

– Не, не пойдет. Куда я дену его, детектива этого?! И чего он сможет?! Прослушку на офисные телефоны поставить?! Да она у нас и так есть, потому что у фирмы своя охрана имеется! А еще чего?! Придет на работу и у всех станет спрашивать – не хотите ли вы шефа отравить?!

– Я не знаю, как работают частные детективы. Скорее всего, вовсе не так топорно.

– Да не надо мне детективов! Мне надо, чтобы кто-нибудь по-тихому выяснил, кто эта падла, которая… Ой, извиняюсь я!..

– Ничего, – великодушно сказала развеселившаяся Анфиса. – Мы вас прощаем. И я не понимаю, зачем вы в аптеку пришли. Вам нужны какие-то… лекарства?

– Да не в аптеку я пришел! – энергично возразил он. – Я к вам пришел! Я хочу, чтобы вы мне… еще помогли.

– Как мы можем вам помочь, Илья… как вас по отчеству?

– Да не надо меня по отчеству! Илья, и все.

– Хорошо. Илья. Как мы вам можем помочь? Мы ведь даже и прослушку вам на телефоны не поставим.

– Вот витаминчиков можем продать, – опять вступила Наталья. Ей тоже почему-то было весело. – Хотите? От них все умнеют и хорошо рисуют.

– Мне не надо рисовать! Мне надо по-тихому выяснить, кто меня… кто решил от меня… Короче, кто решил меня уморить, вот что.

– Да откуда мы можем знать, кто решил вас уморить!

Он вдруг рассвирепел, вскочил – Наталья и Анфиса отшатнулись в разные стороны, – стянул пиджак и швырнул его на соседний стул.

В дверь заглянула Оксана, сделала большие глаза и убралась обратно в коридор.

– У нас рабочий день начинается, а вы нам голову морочите!

– Я не морочу. Я вас… о помощи прошу, а вы не понимаете, что ли! – Он оперся двумя руками о стол. Стол, казалось, охнул и просел от тяжести. – Ну, мне не к кому больше обратиться, а вы мне вчера помогли! Я заплачу́!

– За что вы заплатите?!

– Да за работу я вам заплачу! Вы придете ко мне в офис, будто я вас нанимаю на службу, будто вы новый менеджер.

– Я?! – поразилась Анфиса.

– Ну, помощник. В производстве-то вы сразу не разберетесь, я думаю. Ну, имеете право в кабинет входить в любое время и с любыми вопросами. Ну, всякие вам бумаги покажу, отчетность и прочее, а вы… понаблюдаете, кто на меня зуб точит. А?

– Вы хотите, чтобы я у вас на службе шпионила за вашими сотрудниками!?

– А? – переспросил он. – А, ну да.

После этого все замолчали.

Манжета у него сползла, и он со зверским лицом опять потянул ее вверх. Тянуть было трудно, потому что мешала запонка. Наталье показалось, что он в последний момент едва удержался, чтобы не выдрать ее с мясом.

– Глупости какие, – задумчиво сказала Анфиса.

– Да не, не глупости это, девушка! Вы же мне вчера велели к врачу сходить, а мне бы и в голову!.. И я пошел, а тут дела такие! Вам-то точно не нужно меня травить!

– Мне не нужно, – подтвердила Анфиса. – Зачем мне вас травить?

– Вот и я считаю, незачем. А у меня на этот счет… нет никого. Ну, на все случаи есть, а на этот нет!.. Кого я стану просить?!

– Она у нас, между прочим, мастерица загадки отгадывать, – тихонько сообщила Наталья.

– А я, между прочим, знаю! – свирепо сказал Илья Решетников, и девицы воззрились на него в изумлении.

Ох, как он ненавидел, когда девицы пялились на него с изумлением! Это еще от жены пошло – та все изумлялась, как он чего не скажет! И было в этом изумлении столько тонкости, столько сарказма, столько скорби, что под этим взглядом его обуревало желание немедленно выброситься в окно.

– А откуда вы знаете?

– Оттуда, что я вчера на улице встретил Славку-программиста! Он теперь у вас работает, а когда-то у нас работал!

– Наш Славик?! У вас работал?!

– Ну да. Славик. А что? Почему он не мог у нас работать?! Мы тут рядом… в двух шагах!

– И что он вам сказал, интересно знать?

– Он сказал – вон в окне Анфиска-сыщица. Вы то есть, я извиняюсь. Я спрашиваю, почему сыщица? А он отвечает – потому что все находит и любые загадки отгадывает.

Анфиса молчала, но по ее носу Наталья видела, что рекомендация Славика ей польстила.

– А я и думаю, значит, она – вы то есть – не только медсестра, но и… детектив, так сказать.

Так как Анфиса продолжала молчать, он еще раз с тоской рванул свою манжету, покрутил запонку и уставился в окно.

– Ну, не к кому мне обращаться! – сказал он с тоской. – Какой еще частный детектив!.. Выдумки из телевизора!.. А мне надо… разобраться. Этот ваш… Израилевич сказал: в следующий раз вы того… помрете. Он говорит: накапливается отрава-то. Во мне накапливается.

Он отвернулся от окна, покачнулся и взялся рукой за голову.

Этот жест был странным, болезненным, каким-то натужным. Загорелые пальцы на бритой голове казались толстыми и неуместными, он неуверенно потер висок и опустил руку.

Скулы у него покраснели.

Он не собирался устраивать никаких демонстраций, а получилось, что устроил.

Устроил словно специально для девиц с их «тонкостью» и изумленными взглядами!..

Та, которая с кудрями и шикарным бюстом, немедленно оказалась рядом с ним и вцепилась ему в локоть, уставилась в глаза и приоткрыла рот, и он стряхнул ее пальцы со своего локтя.

– Извиняюсь.

Кудрявая с бюстом куда-то отвернулась и сунула ему под нос стакан воды. Он взял стакан и попил немного.

Во рту было горько и так гадко, словно он жевал пенопласт и долго не мог проглотить. Вода вся застряла в пенопласте, в горло ничего не пролилось.

Анфиса смотрела на него довольно холодно.

– А… вы точно не алкоголик и у вас нет белой горячки?

– Точно и нет. Спасибо, Наташа.

– Пожалуйста, – пробормотала Наталья, никак не ожидавшая, что он запомнил ее имя.

Дверь открылась, и вошла Лида со своей чашкой в руке. Она никогда не оставляла чашку в шкафчике, всегда с собой носила. Она вошла, окинула медленным взглядом авансцену и перевела его в партер, где сидела Анфиса.

– В зале народу полно, – сообщила она скучным голосом, – а за столом одна Оксана. Как заведующей нет, так и в зале никто не работает, да, девочки?

Тут Наталья вдруг вышла из себя.

Она никогда не выходила из себя. А тут вдруг внезапно обозлилась.

– Чего тебе здесь надо, а? – спросила она пронзительным голосом. – Что ты все шпионишь, Лидочка?! Чего тебе не хватает?!

Она говорила и напирала на Лиду бюстом, и та хоть и нехотя, но начала отступать.

– И чашку свою прихвати отсюдова!

– Я чай пить хочу!..

– Вот когда мы уйдем, тогда и будешь пить! Не раньше и не позже! Поняла?

– Да что ты ко мне лезешь?! Не лезь ко мне!

– Это ты к нам не лезь!..

– Да я к вам не лезу, а только всяким бандитам в аптеке делать нечего! Их надо в милицию сдавать, не приглашать туда, где материальные ценности!

Наталья вдруг покраснела, как помидор, воинственно тряхнула бюстом и пихнула Лиду в коридор.

– А… а он не бандит, – выпалила она и зачем-то показала Лиде фигу, – он, может, ко мне пришел!

– А зачем это он к тебе пришел?!

– Ухаживает он за мной! Ну что? Съела?!

Илья Решетников распахнул глазищи и замер. Анфиса хохотала. Наталья захлопнула дверь перед возмущенным Лидиным носом, повернулась, погрозила Илье Решетникову пальцем.

– Что вы надо мной смеетесь?!

– Я? – удивился он. – Я не смеюсь.

По правде говоря, смеялась Анфиса. Наталья и ей погрозила.

– Нам надо работать, – сказала Анфиса, поднимаясь. – Извините нас, пожалуйста.

– Как работать? – поразилась Наталья. – Ты что? Разве не будешь ему помогать?!

– Наташ, ты с ума сошла!

– Да ничего я не сошла! – с досадой сказала Наталья. – Человек тебе говорит, что ему обратиться некуда, а ты что?

– А что я?

– А ты из себя… Лидочку строишь! Ну?! Ты же всякие головоломки, как орехи, щелкаешь!

– Ну вот, – оживился Решетников, – и Славка-программист мне то же самое сказал! Говорит, Анфиска все загадки отгадывает! Ну, соглашайтесь, девушка!

– А Славка-программист всем на вашей работе расскажет, что я Анфиска-сыщица из аптеки, да? И вся наша конспирация рухнет.

– Да никому он не расскажет! Он два года назад уволился, так я его в первый раз увидел вчера! Соглашайтесь, а? Я вам все расскажу, где бываю, что делаю, с кем встречаюсь, а вы на работе посмотрите, может, заметите чего!..

Он подумал и вдруг добавил совершенно другим тоном:

– Помирать мне за просто так неохота. Радости никакой в этом нету.

– Это точно, – согласилась Анфиса.

– А вы не маньяк? – осведомилась Наталья.

– Да какой, блин, я маньяк! Я грузовыми перевозками занимаюсь. Фуры у меня, понимаете?!

– Так вы води-итель?!

Это Наталья зря спросила. У него на лбу было крупными буквами написано, что он не водитель, а хозяин. Впрочем, может, подобного рода надписи были отчетливо видны только Анфисе?

– Да какой я водитель! Я директор. У меня фирма, грузовыми перевозками занимается. Мы все подряд возим. Машины. Пиво. Панели. Бревна. Ну, канистра у нас есть, ее нам всякие химики часто заказывают. Ну… еще там кое-чего. У нас даже лошадиный фургон есть и платформа для гоночных машин. И страничка в Интернете! – Видно было, что страничкой он особенно гордится. – Нам ее Арсений Троепольский сделал. Слышали про такого?

Так звали самого именитого в стране дизайнера сайтов. Он был молод, амбициозен, хорош собой, зубаст и профессионален. Его любили показывать по телевизору, и интервью с ним печатались в разных деловых газетах для посвященных, вроде «Ведомостей».

– Да, – пробормотала Анфиса. – Троепольский – это хорошо, он сайты не всем делает, насколько я знаю, но я-то не Троепольский! Как вы это себе представляете?! Вот завтра я явлюсь в вашу контору и скажу, что я… кто там я? Помощник?

– Ну, помощник. Или секретарша. Нет, секретарша у нас есть, куда я ее дену! Помощник, значит. И понаблюдаете, что там у нас происходит. Потому что если кто-то меня… того… отравить решил, это, значит, только на работе. Дома у меня не бывает никого. Только мать да тетя Света, домработница. Ну, жена заезжает, раз в год по обещанию, а больше… никого не бывает.

– Гости, собутыльники? Партнеры?

– Да не пью я, сколько раз говорить-то! И в гости ко мне не приходит никто, я не люблю… чужих! Это только на работе, точно!

– Анфис, случай как раз для тебя, – вдруг опять выдвинулась Наталья, – ну что ты, правда?..

– А если я не найду никого? Я же не профессиональный сыщик!

– Ну, значит, похороните меня тогда, – сказал Илья Решетников и улыбнулся, как все молодые мужчины, твердо уверенные, что не умрут никогда. – Все равно мне больше специального сыщика искать некогда. Мне прямо сейчас нужно!..

Анфиса допила из кружки остывший кофе и посмотрела в окно, за которым опять принялся дождь.

Единственное окно особняка напротив даже и под дождем блестело, как отполированное.

Вот странность какая.

Наталья почесала свои кудри, стрельнула глазами в Илью и замерла.

Ей-то что за интерес, вдруг подумала Анфиса с раздражением. Она-то что так уж хлопочет?

– У меня работы полно, – произнесла она, прислушиваясь к этому самому раздражению, – кто за меня работать станет?

– Да мы поменяемся! Хочешь? Я за тебя выйду пару раз в день, а потом у тебя вечерние смены будут, и ты к трем сможешь приходить. Правильно, да?

Илья Решетников кивнул, потянул со стула свой пиджак, напялил его и сверху оглядел обеих барышень.

– Я вам заплачу, – энергично пообещал он. – Сколько скажете, столько и заплачу. В пределах разумного.

– Ну, это понятно, – заключила Анфиса, поднялась и сосредоточенно поправила на кармане пластиночку со своим именем. – Хорошо. Я согласна.

Кажется, Илья Решетников ничего подобного не ожидал, потому что уставился на нее во все глаза.

– Только вот что. У вас рабочий день во сколько заканчивается?

– У нас?.. Как у всех. В шесть, а что? – ответил Илья.

– А то, что у меня смена завтра до десяти. Если придется изображать вашу помощницу, мне надо как можно быстрее посмотреть, что к чему. Где у вас… контора?

– Ну гараж-то у нас на Дмитровском шоссе…

– Что-о?!

– А офис рядом, в соседнем переулке, – договорил он быстро. – До вас два шага. Вы, значит, как завтра работу закончите, так приходите, а я вас встречу и все покажу.

Он вытащил из нагрудного кармана визитную карточку, написал на ней мобильный номер, покрутил ее перед Анфисиным носом, но застеснялся и тихонько положил на стол.

Наталья вытянула шею и прочитала надпись на карточке.

«Илья Решетников» было выведено, разумеется, золотом. Генеральный директор.

Бедный, бедный Илья Решетников, генеральный директор!

– Вот что, я завтра во вторую смену выхожу. Я к вам перед работой зайду.

– Вы с подругой приходите, – вдруг сказал он, – чтоб на первый раз. А потом пообедать можно. У нас там рядом ресторанчик ничего…

Девицы опять воззрились на него с изумлением. Он поморщился, кивнул, стал отступать в коридор, задел белый аптечный стул, который страшно загрохотал. Генеральный директор подхватил стул, поставил его в центр кухоньки, кивнул в неопределенном направлении и исчез за дверью.

Анфиса с Натальей посмотрели друг на друга.

– Ужас какой-то, – задумчиво сказала Анфиса. – Во что мы ввязались?!

– Да ничего страшного, – пробормотала Наталья неуверенно. – А что?.. Приключение.

– Вот только приключений нам и не хватает, – язвительно произнесла Анфиса. – Надо бабушке позвонить, вот что!

– Слушай, а я завтра никак не смогу с тобой пойти. К нам должна мать Виктора прийти.

– Нет уж, матушка, – сердито заявила Анфиса, – это ты меня втравила, значит, со мной пойдешь! Никуда не денешься! Тем более болезный наш с тебя глаз не сводил!

– Да ладно!

– Не ладно!

Наталья подумала, а потом повторила с удовольствием:

– С меня? Глаз не сводил?

– Ну конечно. Я же вижу, Наташка!

– Да ничего ты не видишь!

– Я не слепая! У него на лице все написано!

Наталья еще немного подумала, а потом вдруг стала бешено шарить по карманам халата.

– Где мой «Ксеникал»? – завопила она. – Мне надо срочно принять таблетку!

В обед вдруг заявилась бывшая жена, чего он никак не ожидал.

В приемной сильно шумели водители, и он несколько раз выходил и орал на них, чтобы они перестали вопить. Они переставали, но ненадолго, хотя старались, это он понимал. Водители хорошо к нему относились, считали за «своего», в отличие от зама, который был «дипломированный менеджер» и считать безграмотного начальника «за своего» решительно отказывался.

В конце концов Илья заорал, что сейчас же всех уволит, если они сами не разойдутся, потому что у него куча дел и сегодня он намерен сидеть допоздна, и Гена, один из водителей, быстренько вытолкал всех в коридор. Но минут через двадцать они снова набились. В приемную их тянуло как магнитом. Собственно, тут их было два – магнита, имеется в виду. Секретарша Раиса и телевизор, разорявшийся в красном углу. Раиса телевизор не выключала никогда.

Секретарша заглянула к нему в кабинет, когда он как раз просматривал бумаги, а это занятие он ненавидел. Еще он думал о том, какую глупость сделал, что ввязался в историю с этими аптечными девицами. Кроме того, голова болела ужасно и было как-то гадко, как будто стыдно, что у него так болит голова. Он не признавал никаких таких «тонкостей».

Как она может болеть, думал он, морщась от боли, когда она – кость?!

– Илья Сергеевич, к вам Марина Николаевна приехала.

– Вот черт побери, – пробормотал он, по опыту зная, что приезд Марины Николаевны для него ничего хорошего означать не может, – принесло!..

Бывшая жена, трепетавшая крылышками за секретарским плечом, впорхнула в кабинет и закружилась, закружилась, как большая белая бабочка.

Очень красивая. Илья просто смотреть на нее не мог, до того она была красива.

– Илюша, я просто проезжала мимо. – Мика вдруг подумала, что такая формулировка стала у нее в последнее время популярной. Кажется, сегодня она проезжала мимо всего на свете. – Я просто так.

– Денег, что ли, нужно?

Мика вздохнула.

У нее такая беда, а они все заладили – денег, денег!.. Впрочем, можно и денег!

– Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя… неважный.

– Какой вид, так и чувствую.

– Тебе нужно заниматься своим здоровьем, – сообщила Мика, – серьезно! Ну что это такое, ты же молодой, не пьешь, а лица на тебе нет!

– А что на мне есть?

– И щека! Что у тебя со щекой?

– Шел, упал, очнулся – закрытый перелом, – сказал Илья Решетников и потрогал щеку. Впечатление было отвратительным, словно трогал холодную спину дохлой жабы.

– Ты что? Подрался?

Белая дверца распахнулась, и показался секретаршин зад. Илья уставился на зад. Мика тихонько вздохнула.

И за этим человеком она была замужем! Она спала с ним в одной постели и даже завтракала за одним столом! Завтракать гораздо труднее, чем спать, Мика была в этом уверена.

– Вы кофе просили, Марина Николаевна, – прощебетала секретарша. – Я приготовила. Вы будете, Илья Сергеевич?

– Выпей, Илюш, – посоветовала Мика, – я хорошего привезла. У тебя в офисе, между прочим, всегда ужасный кофе! Отвратительный просто.

– Выпью, – решил Илья.

Мика из-за чашечки рассматривала его.

Вид у него и вправду был не очень. Под глазами синяки, если так можно сказать о желто-коричневых кругах, из-за которых он напоминал заболевшую насморком очковую змею. Бритая башка отливает синевой, галстук распущен, ворот расстегнут, и проглядывает смуглая волосатая грудь.

Гадость какая.

И как она могла выйти за него замуж, хоть бы и для «возрождения веры в русский народ»?! Впрочем, племянник Боренька считал, что Мика не столько возрождала веру, сколько заботилась о своем материальном положении. В конце концов, Илюша оказался благородным и после развода она получила даже больше, чем предполагала. Впрочем, и отцовских денег ей всегда хватало, как и академических дач и академических квартир!..

Вспомнив об отце и о цели своего «случайного» визита, Мика покрепче сжала чашку – от страха.

– Я еще привезла тебе яблок, – быстро сказала она, чтобы он ничего не заподозрил. Он был очень проницательным, ее муж, несмотря на то что мужлан и деревенщина. – Очень красивых, ты такие любишь!

Он поднял на нее совершенно больные глаза:

– Чего тебе нужно, Мика? Денег?

Она промолчала. Она никогда бы не призналась в том, что ей нужно денег. Всегда она умела повернуть так, что деньги предлагал он, отчасти даже навязывал.

Он поднялся и открыл сейф у себя за спиной. Упоительно толстенькая пачечка непередаваемо зеленого, отрадного цвета оказалась у нее под носом. Она прибрала ее рукой, на которой сверкнул «правильный» бриллиант, и стыдливо смахнула в сумочку.

Он даже не посмотрел, слава богу.

Скоро, скоро конец всем ее мучениям, всем ее самоуговорам и торговле с самой собой.

«Вот сегодня в последний раз. Я обещаю. Больше никогда-никогда. У меня есть Валя и папа, и я справлюсь без бывшего мужа. Если и брала у него деньги, то только из-за крайней необходимости и потому, что мне больше не у кого взять. Только поэтому. И когда-нибудь я их отдам. Обязательно отдам. Я стану богатой и независимой, потому что у меня есть Валя, который… который…»

Тут вдруг Мика Решетникова – в девичестве Тягнибеда – с ужасом осознала, что она понятия не имеет, как именно ее драгоценный Валя относится к деньгам и станет ли он давать их ей по первой просьбе, как это делает бывший муж.

Это была довольно страшная мысль, и она решила, что додумает ее позже. Не сейчас. Не у него на глазах.

– Ну что? – спросил бывший муж. – Все? Ты за этим приезжала?

Да, он дает ей деньги, но он не смеет ее унижать, а вопрос был унизительный, по крайней мере с Микиной точки зрения.

– Я привезла тебе яблок и кофе, – сказала она тихонько, – я хотела тебя порадовать.

– Порадовала и вали! – скомандовал хам и деревенщина. – У меня голова болит, сил нет.

– Сходил бы ты к врачу, Илюша! Хочешь, я тебя запишу на прием…

– Я уже был на приеме!

– Когда?!

– Вчера.

– Где?!

– У врача.

– Как?! – поразилась Мика. – И мне ничего не сказал?!

Он пожал плечами, с ненавистью посмотрел на манжеты и стал вытаскивать запонки. Он сопел и вытаскивал, и у него не получалось.

– А почему я должен что-то тебе говорить?!

Мика растерялась.

– Но… как же?! Как же иначе?! Я бы тебе порекомендовала…

– Да мне и так порекомендовали!

Он вытащил запонки, швырнул их в бутафорскую чернильницу из настольного прибора и закатал рукава. Руки тоже были волосатые и отвратительные.

– И что он у тебя нашел?

– Ничего он у меня не нашел! Мик, ты деньги получила?

Не допив свой кофе, она поднялась – сказочно красивая, очень красивая и очень несчастная.

Когда-то он ее любил. Восхищался. Переживал, что «не соответствует» ей. А потом перестал.

Хватит.

Но она должна была задать главный вопрос – тот самый, из-за которого пришла. Она пришла из-за вопроса, а вовсе не из-за денег. Деньги просто попутно подвернулись.

И она задала его – очень неловко.

– А как твои дела?

Он собрал лоб мучительными складками и вытаращил глаза:

– В смысле?!

– Ну… как твой бизнес?!

– Да нормально все, а что такое?

– Да ничего. Говорят, что сейчас с перевозками очень сложно. На таможне всех задерживают и проверяют на… наркотики, оружие…

Складки стали еще мучительнее.

– Что ты несешь, усохни, моя душа!

Иногда он выражался витиевато, и это было еще ужаснее, чем его обычные, менее витиеватые выражения!

– Я просто беспокоюсь о тебе, – быстро сказала Мика, – и о твоей работе. Я вчера программу «Вести» видела, и там как раз…

В дверь постучали, и в щель сунулся заместитель ее мужа.

– Илья, можно к тебе? Привет, Мика.

– Здравствуй, Дима.

– Заходи! Садись. Мик, у меня дела. Программа «Вести» к нам не приезжала.

Заместитель с любопытством посмотрел на них обоих, но садиться не стал – Мика стояла, а заместитель, в отличие от начальника, был человеком воспитанным.

Все помолчали, а потом Илья Решетников спросил раздраженно:

– Ну чего, чего? Что тебе, Дима?

– У меня… договоры.

– Я просто хотела узнать, все ли у вас в порядке, – тихо сказала она. Мика умела правильно разговаривать с Димой и знала, что она ему нравится. – С вашей работой. Я слышала, что сейчас с перевозками большие проблемы.

– У нас нет проблем, Мика, – любезно сказал заместитель. – Мы работаем… как часы.

– Это очень приятно слышать, – улыбнулась Мика. – Илюша, спасибо тебе большое. Я… пойду.

Она вышла в крохотную комнатку, служившую приемной, где стоял секретарский стол и всегда паслись водители, уезжающие за границу. Перед самым отъездом они получали бумаги в «центральном офисе», как шикарно это называлось в конторе.

Мика не любила здесь бывать, потому что водители таращились на нее во все глаза, и под их веселыми и внимательными взглядами она чувствовала себя голой.

Здесь и сегодня было много народу, но знала она только одного, Гену, который возил Илью время от времени и саму Мику, и даже ее родителей, когда им нужно было уезжать за границу. Гена был красив киношной, совсем не водительской красотой, обладал чувством юмора и известным шиком.

В комнатке все затихло, как только Мика вышла из кабинета, хотя было шумно – и голоса доносились сквозь тонкие стены, и русалочий хохот секретарши, и самодовольные мужские смешки.

Все уставились на нее. Щеки у Мики загорелись.

Трудно, ах, как трудно возрождать в себе «веру в народ». Помогать своим мусульманским сестрам в их стремлении избавиться от многовекового рабства и угнетения – значительно легче.

– Марина Николаевна!

– Здравствуйте, Гена!

– Вас не подвезти?

– Да нет, спасибо, я на машине.

– Как Илья Сергеевич сегодня? В настроении? – Это был вопрос, как бы возвышавший Гену над остальными, признававший за ним право разговаривать так с «барыней», хоть бы и бывшей.

Тишина стояла такая, что было слышно, как на улице чирикает удрученный непогодой воробей, а за стенкой что-то басит Илья. Слов было не разобрать.

– Он неважно выглядит, – сказала Мика и расправила плечи – что она, в самом деле, так их боится! – Наверное, от усталости.

– Да ему с нами несладко приходится, Марина Николаевна! – и Гена подмигнул остальным, признавая себя одним «из этих», но все же гораздо, гораздо выше! – Мы ребята непростые, к нам особый подход нужен!..

Мика кивнула и все в той же тишине обратилась к секретарше – вечно она забывала, как ее зовут!

– Вы, пожалуйста, дайте ему яблок. Тех, что я привезла. Это семеринка, он их очень любит.

Секретарша кивнула, кажется, едва удержавшись, чтобы не прыснуть.

– Вас проводить? – Это опять Гена с его мелитопольской учтивостью.

– Нет-нет, – поспешно отказалась Мика. Еще не хватало, чтобы ее провожал водитель! – Я знаю дорогу.

Он шикарно распахнул перед ней дверь, и она вышла, натягивая тесные белые перчатки. И как только створка захлопнулась, в комнатке зашумели, как обвал с горы сорвался, но она не стала слушать.

Сегодня. Все будет сделано сегодня, и проклятая проблема перестанет изводить и мучить ее.

В конце концов, такие, как Илья, существуют в природе, чтобы служить таким, как Мика. Иначе зачем они нужны?!

Ночевать Анфиса опять поехала в Аксаково, потому что ей обязательно надо было посоветоваться с бабушкой. Детективное расследование – да еще такое, настоящее, серьезное, вовсе не пропавшие договоры! – надвигалось неотвратимо.

Зачем она согласилась?!

В приемнике пели про весну, которая, как водится, «пора любви», и трещали про то, что, как только снег сойдет окончательно, всем немедленно и непременно нужно влюбиться, потому что весна – пора любви.

Анфиса никогда не влюблялась весной.

Впрочем, она вообще никогда не влюблялась и удивлялась, почему на радиостанциях несут такие глупости.

Потом весна и любовь ей надоели, и она выключила приемник.

– Зачем, зачем, – пропела Анфиса, поворачивая направо с Дмитровского шоссе, – вы удалились, моей весны златые дни?..

Кажется, в романсе было «куда», но «зачем» в данном случае подходило больше.

На извилистой дорожке, которая сначала шла по лесу, а потом сваливалась к ручью, Анфиса прибавила скорость и открыла окно – она всегда так делала. Ветер был студеный и крепкий, все еще морозный.

Она ехала и думала про весну.

Кажется, я знаю, кто во всем виноват.

Во всем виноват тот самый вождь того самого племени, которое с теплого юга забралось в болотистый холодный бор. Бор девять месяцев в году был завален снегом, а в оставшиеся три его то заливало дождями, то изничтожало пожарами, а племя во главе с вождем, вместо того чтобы убраться куда-нибудь, где посветлее и потеплее, упорно продолжало «осваивать территории».

И освоило, на беду всех тех, у кого весна – пора любви.

Не освоило бы, жили бы мы сейчас, к примеру, под Мадридом, где объявляют чрезвычайное положение и в школах отменяют занятия, если температура падает до минус трех.

Там, под Мадридом, наверное, не ждут весну так, как ждут ее тут – истово, из последних сил, сжав остатки воли в замерзающих кулачках. И вряд ли про нее, про весну, глупости всякие придумывают, вроде той, например, что весна – пора любви.

На самом деле, Анфиса знала это совершенно точно, любовь никак не зависит от метеорологии или вращения нашей планеты вокруг Солнца.

Вот великая мудрость, ослепительная и сияющая в своей простоте: любовь – это состояние души, а вовсе не время года!

Ждать весну, чтобы влюбиться, так же глупо, как читать поваренную книгу, чтобы найти там рецепт вечной молодости!

Весна хороша сама по себе, ибо местные жители, именуемые северянами, – потомки все тех же незадачливых племен, выбравших для жизни болотистый бор, а не солнечную лужайку. Поэтому так и радуют незатейливые весенние штучки – искрящиеся лужи, теплый ветер, добытые из глубин шкафа темные очки, потому что, оказывается, на небе все еще есть солнце, оно все еще светит и даже попадает в глаза! Дни становятся длиннее и ярче, и четыре часа – это еще не ночь, а, наоборот, разгар веселья, и от души работается и славно гуляется.

И все это не имеет никакого отношения к любви, вот как думала Анфиса Коржикова, вдыхая холодный воздух ближнего поля!

То есть она, любовь-то, хороша в любое время года. И кто ее знает, может, осенью, или летом, или зимой – ужас какой! – она бывает даже лучше, чем весной. Или хуже, чем весной, – а все потому, что ни при чем, вовсе ни при чем тут время года!

Совсем немного осталось, и все, все будет – лужи, солнце, яркие дни, вкусный воздух, новая жизнь.

Может, и любовь будет, у кого новая, у кого старая, у кого большая, у кого маленькая – она всегда бывает разная, независимо от времени восхода солнца и количества градусов по Цельсию. Или по Фаренгейту.

Весна никакая не «пора любви».

Весна, как и любовь, вот-вот должна прийти, просто потому что – пора!..

Так потихоньку философствовала Анфиса Коржикова, и ее машинка летела по пустынной дороге, и закатное солнце уже было золотым и даже грело немного, и впервые после потери родителей она вдруг подумала, что ничего не кончилось.

У нее есть бабушка, аптека, Наталья и даже Юра. У нее есть ее детективная история – самая настоящая, не чета каким-то там пропавшим договорам! У нее есть это поле и дорожка, сваливающаяся к ручью, и беседка над Клязьмой, и самовар, который Клавдия взбадривает к ее приезду, – семья, целый мир, устойчивый и надежный, как волжский утес, и этот мир не подведет ее, как подвели родители, оставившие ее в одиночестве!

Последний поворот она пролетела очень лихо, притормозила и привычно осадила своего скакуна перед коваными железными воротами.

Странное дело. Ворота были распахнуты настежь.

Сколько Анфиса себя помнила, они никогда не стояли нараспашку. Бабушка подозревала всех окрестных жителей в опасном желании влезть к ней на участок и чего-нибудь непременно своровать, потому и ворота были до неба, с острыми пиками, и Юра то и дело патрулировал территорию, и домофон был куплен самой последней модели – с видеокамерой и записывающим устройством.

От неожиданности она даже не сразу поняла, что можно въезжать, и зачем-то высунула руку и нажала блестящую кнопочку на переговорном устройстве.

Устройство запиликало, но никто не отозвался.

– Черт возьми, – пробормотала Анфиса.

Паника, охватившая ее, была мгновенной и страшной, как лесной пожар в разгар засухи.

Что-то случилось. Что-то страшное произошло. Ворота открыты, и никто не отвечает.

Сзади вдруг послышалось урчание мотора и шуршание шин, которое стремительно приблизилось и смолкло прямо за ее багажником. Анфиса напряженно взялась рукой за щиток и заставила себя посмотреть в зеркало заднего вида.

Это была машина ее бабушки, джип, купленный, чтобы разъезжать «по хозяйству». У нее еще были комфортабельный седан и огромный зверского вида мотоцикл – специально для Юры.

От страха и напряжения Анфиса не сразу поняла, что это «свой» джип, так и сидела, вцепившись рукой в переднюю панель. Открылась водительская дверь, и Юра спрыгнул на асфальт.

У него было озабоченное лицо, и он был небрит.

– Здравствуйте, Анфиса.

– Юра, что случилось!?

– Ничего особенного не случилось, не волнуйтесь. У нас… маленькие неприятности.

Он нагнулся к ее открытому окну так, что перед носом у нее оказался его светлый свитер крупной вязки. Под свитером просвечивала широкая золотая цепочка. Почему-то Анфиса не могла отвести от нее глаз.

– Какие неприятности, Юра?!

Он секунду подумал, словно прикидывал, имеет смысл сообщать ей новость или нет.

– Юра!

– Петр Мартынович, сосед… Он умер.

– Как?!

Юра пожал плечами. Вид у него был какой-то неуверенный.

– Юра! Он вчера был жив и здоров, и его пугало какое-то привидение! Бабушка мне об этом рассказывала! А Клава это привидение даже видела под елкой!

– Мне не хотелось бы…

– Юра, я не курсистка и не член общества любителей поэзии Бальмонта! Что случилось?!

– Ночью он умер. Милиция считает, что… сам по себе умер, и все. А я считаю, что его задушили. Подушкой. То есть мы с вашей бабушкой так считаем.

Она поверила сразу – и именно в то, что его задушили.

Вчера ночью в саду явно кто-то был, она не видела, но чувствовала это присутствие очень отчетливо.

Анфиса зашарила рукой по автомобильной обшивке, нащупала ручку, дернула и распахнула дверь. Бедный Юра едва успел отскочить.

Не успел бы, получил бы серьезный удар железной дверью в самое что ни на есть чувствительное место.

– Кто его задушил?! Что вы такое городите, Юра?! У нас тут никогда и никого…

Она осеклась, понимая, что вряд ли он только что выдумал всю эту историю, что это правда, от начала до конца.

Соседа Петра Мартыновича, любителя гуано, жившего в двух шагах, нынешней ночью задушили подушкой.

– А… как вы узнали?!

– Марфа Васильевна утром повезла ему пироги. Такая у нее идея возникла почему-то…

– Не почему-то, а из-за собаки Баскервилей!

Юра помолчал.

– Из-за чего?

– Из-за собаки Баскервилей, но это долгая история. Впрочем, вы знаете, наверное.

– Я знаю, что его кто-то пугал. Но… не собакой.

– Собака – это просто так, – с досадой сказала Анфиса. – Ну, дальше, дальше!..

Руки у нее стали совсем ледяными, и она сунула их в карманы.

– А дальше… ничего. Мы приехали, дом открыт, а сосед… лежит. И уже не спасти, конечно. Ну, я вызвал милицию, «Скорую», а Марфу Васильевну отвез домой. Все.

– Господи боже мой, – пробормотала Анфиса. Щеки ее тоже похолодели, и она подумала так, словно думала не она, а кто-то другой: какая холодная нынче весна. – Так не бывает.

– Бывает, как видите.

– Только не у нас.

– И у нас бывает.

– А… почему ворота открыты? И куда вы ездили?

Он вдруг усмехнулся. Ему очень хотелось ответить, что на свидание, но он не стал. Она была напугана, и ему хотелось защищать ее, а не дразнить.

Ему всегда хотелось ее защищать, хотя он отлично понимал, что никакая его защита ей не требуется.

– Я ездил на соседский участок. Мне нужно было кое-что посмотреть.

– Что посмотреть?

– Анфиса, – сказал он, – давайте заедем, а? Закроем ворота и поговорим подробно. Мы здесь все равно ничего не проясним. На это нужно много времени.

– А бабушка?! Бабушка как?

– Марфа Васильевна молодец, – сказал Юра с удовольствием. – Лучшая из женщин.

– Ее теперь нужно охранять. Вы понимаете, Юра?! Если здесь появился маньяк, который душит честных людей подушками, бабушке нужна охрана. Две пожилые женщины в таком огромном доме!

– Давайте заедем, – повторил он и кивнул в сторону ворот. – И все решим.

Анфиса посмотрела на него и, кажется, даже пошевелила губами, хотела что-то сказать – и не стала. Вернулась в свою машину, захлопнула дверь и нажала на газ. Английский ослик взвыл, как будто мотнул строптивой башкой, ударил копытами и унесся к дому. Юра вернулся в джип и медленно тронулся с места.

Он устал за сегодняшний день, устал и был удручен, как всегда бывают удручены живые, которым приходится иметь дело с мертвыми. С соседом Юра довольно мирно воевал – именно так и было! Он был задиристый и нелюбезный, но в общем совершенно безобидный мужик, а в последний раз, когда Юра разглядел его в кустах у своих ворот, еще и перепуганный и несчастный.

Едва войдя в соседский дом, Юра почувствовал запах убийства. Он не мог этого объяснить, но это было именно так. Обыкновенная смерть никогда так не пахла, он голову мог дать на отсечение.

Вдалеке за деревьями полыхнули красные тормозные огни и завизжали шины, а потом сильно хлопнула дверь – Анфиса доехала до крыльца и выскочила из машины.

Анфиса вбежала в гостиную и застала бабушку в крайнем волнении.

Она была не только в волнении, но и сердита. Это так на нее похоже – она всегда сердилась и раздражалась, когда волновалась. Она с каким-то яростным наслаждением копалась в сумочке, что-то искала.

– Бабушка, что ты ищешь?

Марфа Васильевна глянула и отвернулась. Цепкие пальчики, совсем не старушечьи, молодые, уверенные, рылись в сумке из итальянской соломки.

– Ба-буш-ка?

– Да.

– Что такое?

– Этот ваш «Бруччи» выпустил коллекцию соломенных сумок. Идиот. Я не могла выбрать приличную и пришлось брать эту.

«Бруччи» – так называлась знаменитая итальянская фирма, выпускавшая одежду и аксессуары, и бабушка, как правило, относилась к ней уважительно.

– Ба-буш-ка!

– Да.

– Что случилось?! При чем тут «Бруччи»?

– Ни при чем, конечно.

– Тогда что?

– Я потеряла но-шпу, – сообщила бабушка и от этого своего сообщения разгневалась еще больше. – Старая дура. Разве нормальный человек может жить без но-шпы?!

– У тебя болит… голова?

– У меня старческий маразм.

– От маразма но-шпа не помогает.

– Но-шпа помогает от всего.

– Бабушка!

– Только человек в маразме может потерять но-шпу!

– Подожди, я тебе дам, – предложила Анфиса. Действовать следовало осторожно, чтобы бабуля не прогневалась еще больше. – У меня она всегда с собой.

– У меня тоже всегда с собой, но в этой гадкой соломенной сумке я ничего не могу найти. А! Вот она! – и бабушка торжествующе выхватила из ридикюля блестящую упаковку. – Клавдия Фемистоклюсовна, дайте мне стакан воды! Простой воды, мне надо запить но-шпу.

– Батюшки-светы! Еще не хватает! Что у вас болит?!

– У меня болит душа, спина и голова. Дайте воды.

– Анфиса, девочка, у нас такое несчастье, такое несчастье!

– Я знаю, Клава.

– Марфа Васильна, вам надо принять две таблетки сразу.

– Без вас знаю, Клавдия Фемистоклюсовна. Я принимаю этот препарат с тех пор, как он появился.

– А спина?! Что со спиной?! У вас радикулит?

– Возможно.

– Говорила я вам, не надо шастать туда-сюда по сквознякам, нет, понесло вас!.. Анфиса, я обед не готовила, у нас такое несчастье, но есть холодная курица и белые грибы в маринаде. Я сейчас все, все подам! Вот ваша вода и немедленно примите но-шпу.

– Я это и собираюсь сделать. И уже давно бы сделала, между прочим, если бы вы сразу дали мне воды, Клавдия Фемистоклюсовна!

– Я и даю! Анфиса, девочка, что ж это такое?! Сосед-то наш… помер, бедолага! Марфа Васильна утром пирогов ему повезла, а он уж холодный!

Краем глаза Анфиса уловила бабушкино движение и оглянулась. Марфа Васильевна прижимала палец к губам, как бы говоря – тс-с-с.

Значит, Клава ничего не знает об убийстве. Значит, надо помалкивать.

– Что это вы там за сигналы подаете, Марфа Висильна?

– Я слишком стара, чтобы объясняться сигналами, Клавдия Фемистоклюсовна!

– Анфиса, сейчас я подам обед. Марфа Васильна, вы тоже будете обедать!

– Я не хочу.

– Придется! – грозно сказала домработница и уперла руки в боки. – И этого вашего зовите! Целый день на ногах и по делам!

– Я уже здесь. Разрешите мне войти?

– Входите, Юра.

– Мойте руки, – уже из кухни отдавала распоряжения Клавдия, – и будете обедать! И чтоб без разговоров! Юра, а потом мне нужна новая канистра с водой, у меня на дне осталось. Только-только самовар заправить. Так. Почему все стоят? Руки мыть, я сказала!

Анфиса посмотрела на бабушку, которая сидела на краешке дивана – прямая спина, сложенные замочком пальцы, каблуки туфель прижаты друг к другу.

Смотреть на нее было страшно.

– Юра, давайте руки помоем, – и Анфиса потащила его в коридор. Нужно было дать бабушке передохнуть. Она не любила, когда на нее таращились в минуты слабости. – Заодно я вам скажу кое-что.

Они ввалились в ванную одновременно, потому что Анфиса продолжала тащить его за светлый рукав свитера, и догадалась отпустить, только когда они застряли в дверях. Помедлив, Юра шагнул первый, потом зашла Анфиса, закрыла двери и пустила воду.

– Ну что?

– Что?

– С чего вы взяли, что он задушен?

Юра сверху посмотрел на нее. Она так ему нравилась, что нужно было соблюдать крайнюю осторожность.

– У него два дивана. Два старинных гобеленовых дивана. Почти одинаковых. На каждом по три подушки, я сам сто раз видел, когда к нему заходил. В этот раз на одном диване было две, а на другом четыре, понимаете? Кто-то зачем-то брал одну подушку и переложил ее на другой диван. Они разные, хотя очень похожи по расцветке. Кроме того, есть некоторые специфические признаки, по которым можно понять, что это насильственная смерть.

Анфиса сосредоточенно намыливала руки.

– А милиция? Почему она решила, что он умер… естественной смертью?

– Потому что им это удобно.

– Как?!

– Анфиса. – Он задрал рукава свитера и тоже стал намыливать руки. – Из дома ничего не пропало. Дверь не взломана. Мертвый пожилой человек лежит в своей кровати. Как вы думаете, какие выводы должна сделать милиция?!

– Правильные!

– Вот именно. Зачем местному участковому, который один на сто квадратных километров, какой-то дурацкий «глухарь»?! Незачем он ему. В привидения он не верит, хотя ваша бабушка пыталась ему что-то такое о них поведать!

– А он?

Юра пожал плечами.

– Понятно. Но вы почему-то уверены, что его убили?! Только из-за расцветки подушки?!

В зеркале он посмотрел на нее. У него были очень внимательные и настороженные глаза.

– Да. Уверен. И не только из-за расцветки. Думаю, что участковый тоже уверен, но ему неохота портить квартальный отчет. То, что у нас тут завелся маньяк, очень маловероятно. А закрывать дело опасно только в том случае, если здесь начал действовать серийный убийца, понимаете?

– Не очень.

– Если это серия, вернее, начало серии, значит, все будет повторяться. И тогда его придется искать. Если это… случайность, тогда повторяться ничего не будет и искать никого не нужно!

Анфиса вытерла руки, и очень домашним движением пристроила полотенце ему на плечо. Он покосился на полотенце и завернул кран.

– Вы сказали, что не только из-за расцветки. Из-за чего еще?

Он помолчал.

– Я покажу вам, если захотите.

– Захочу.

– Тогда мы пообедаем и сходим.

– Куда?

– В соседский дом. Там… много интересного попалось мне на глаза.

– А бабушка знает?

– Марфа Васильна человек очень наблюдательный. Я не знаю, что именно она заметила, но что-то, конечно, заметила.

– Юра, вы должны их охранять! Вы понимаете?! Они… последнее, что у меня осталось. Больше ничего и никого нет. Я не могу их потерять.

– Я тоже не могу, – пробормотал Юра, – и не надо меня уговаривать, я не школьник.

– Юра, Анфиса! – закричали из коридора. – Где вы там застряли?! Утонули, что ли?!

– Мы не утонули! Идем!! – крикнула Анфиса, и ее крик в небольшой комнате с кафельными стенами и плиточным полом отдался от стен, как в склепе. – Еще два слова.

– Да?

– Я вчера мыла здесь руки, и было уже темно. Штору мы никогда не закрываем, все равно эта сторона выходит на лес, – она кивнула на окно. – Там кто-то был, Юра. Там точно кто-то был. Он на меня смотрел.

– Вы видели? – спросил он быстро.

– Я не видела, но я знаю, что там кто-то стоял. И наблюдал за мной.

Тут ей пришла в голову ужасная мысль, что это вполне мог быть Юра. Вот этот самый Юра, что стоит сейчас перед ней, этот самый Юра, которого она просила охранять дом и бабушку с Клавой, этот самый, который обнаружил труп соседа и сказал, что его задушили.

По всем детективным законам самый активный ловец бабочек и есть злодей.

Злодей?!

В конце концов, она ничего про него не знает, кроме того, что старый друг Иван Иванович Калитин счел нужным сообщить. Но что они понимают, эти старики!

Он заметил, что Анфиса вся подобралась и, кажется, понял, в чем дело. Он не собирался ни помогать ей, ни облегчать задачу. Если она считает, что он укокошил соседа и теперь подбирается к ее семье, пусть скажет об этом сама.

Она ничего не сказала. Побоялась?.. Не решилась?..

– Анфиса, иди обедать! Да что вы там застряли, ей-богу!

Не взглянув на него, Анфиса вышла из ванной, и Юрий знал совершенно точно – мысль о том, что он убийца, прочно засела у нее в голове.

В вашей хорошенькой головке так много вздора, миледи!..

Хорошенькая головка, черт побери все на свете!

Когда Анфиса вошла в столовую, бабушка уже качалась в своей качалке – волшебные таблетки сделали свое дело. Клавдия подавала на стол.

– Садись, садись. Юра, вы тоже садитесь. Только пирогов нет, мне пришлось отдать их собаке. Бедный Петр Мартынович, так и не попробовал!.. Анфиса, у тебя нездоровый вид.

– У нас у всех сегодня одинаково нездоровый вид, Клавдия Фемистоклюсовна!

– Надо поесть, и все пройдет, Марфа Васильна!

– А вам бы только есть!

– Когда сердце не на месте, самый лучший способ отвлечься – поесть! Юра, вам ножку или грудку?

– Мне все равно.

– Да как же это все равно?! Что вы больше любите?!

– Больше всего, – вмешалась Марфа Васильевна, – он любит вино и женщин, но мы ему этого предложить не можем. Или можем, Клавдия Фемистоклюсовна?

– Что вы такое говорите, ей-богу, Марфа Васильна!

Есть Анфисе совсем не хотелось, но надо было есть, чтобы не взбаламутить Клавдию еще больше. Она подцепила на вилку скользкий белый гриб, посмотрела на него без всякого воодушевления и отправила в рот.

Ей очень нравилось ходить за грибами в березовую рощу. У нее была брезентовая курточка, резиновые сапоги и специальные джинсы, разношенные и удобные. Она повязывала на голову красный платочек, брала корзину и палку и чувствовала себя барышней-крестьянкой.

Один из ее одноклассников был свято уверен в том, что автор «Повестей Белкина», собственно, и есть этот самый Белкин.

Кто же еще мог написать «Повести Белкина», если не Белкин?!

Она шла, и высокая и мокрая трава хлестала по голенищам сапог, оставляла мелкое зеленое крошево, и пахло землей и разогретыми стволами деревьев, и шмель гудел, облетая радостное соцветие иван-да-марьи, листья шелестели высоко-высоко, и в заросшей тракторной колее обязательно находился крепенький белый грибок с упоительно-кофейной шляпкой. Он никогда не бывал одиноким, рядом всегда торчали его братья и сестры, а под елкой всегдашний сосед – мухомор. И корзинка тяжелела, и Анфиса перекладывала ее с локтя на локоть, и когда белые поднабирались, она возвращалась домой, разморенная жарой и июлем, и на опушке всегда набирала ромашек. Марфа Васильевна любила ромашки, особенно лесные.

Белые в расписной мисочке наверняка были те, летние, и Анфиса вдруг успокоилась немного.

Марфа Васильевна посмотрела на нее, вздернула брови и усмехнулась. У нынешних молодых все написано на лице.

– Итак, что мы должны обсудить прежде всего? – спросила она, достала из портсигара свою вечную сигарету и закурила. Все помалкивали. – Я так полагаю, что загадочную смерть нашего соседа, в первую очередь.

– А я полагаю, что нам надо прежде всего обсудить вопрос вашей с Клавой безопасности, – перебила Анфиса, отлично понимая, что как раз этот вопрос бабушка обсуждать ни за что не станет. – Вам нужно переехать в городскую квартиру.

– Полно вздор молоть! Я не живу в этой квартире сорок лет и сейчас жить не стану.

– Бабушка, здесь может быть опасно!

– Не опасней, чем в твоей дурацкой квартире!

– Бабушка!

– Анфиса, девочка, что это ты выдумала, право слово!.. – Клавдия, которая вечно спорила с бабушкой, кажется, на этот раз была целиком и полностью на ее стороне и слегка из-за этого недоумевала. – Куда же мы поедем?!

– А вдруг у нас маньяк?! Вот и Юра говорит, что это может быть маньяк. Да, Юра?

– Собственно, я ничего такого…

Анфиса упиралась только из упрямства. Оно у них передавалось по женской линии. Так сказать, наследственное упрямство.

Пришел кот Архип, оценил серьезность обстановки, и не стал бухаться на бок, и в кресле не стал разваливаться, а уселся настороженно прямо в центре ковра и бубликом сложил хвост. Уши поставил топориком и прижмурил глаза – делал вид, что ему неинтересно.

– Давайте лучше про другое поговорим, – предложила бабушка и затянулась. – А именно, про Кентервилльское привидение. Петра Мартыновича в последнее время кто-то пугал. Кто и зачем мог его пугать? У кого какие предположения?

Предположений не поступило, и бабушка продолжала:

– Его дом почти ничего не стоит.

– Смотря что имеется в виду! – подала голос Анфиса. – Тысяч тридцать-то наверняка!

– Если с участком, – добавил Юра. Он неторопливо мешал ложкой в чашке – полное спокойствие и невозмутимость, как и полагается джентльмену в дамском обществе.

– Ну, с участком.

– Убивают и за меньшее, – неторопливо продолжал Юра.

– Господи Иисусе, вечный покой, – пробормотала Клавдия, перекрестилась и утерла глаз клетчатым носовым платком, – живая душа…

– А почему мы все так уверены, что его убили? – спросила Анфиса громко. Нельзя позволять Клавдии разойтись как следует, это могло кончиться плохо.

– Во-первых, диванная подушка. Тебе Юра говорил об этом?

– Говорил, но это не самое…

– Во-вторых, когда мы приехали утром, дверь была открыта.

– Ну и что?

– Моя дорогая, я, конечно, стара и слаба, но все же не в полном маразме! Человек, напуганный кем-то или чем-то, ложится спать, забывает запереть входную дверь и ночью умирает во сне?! Это что такое? Я тебе скажу, что это такое!

– Что же?

– Это нонсенс! – торжественно произнесла бабушка. – Полный нонсенс и больше ничего! Если он так боялся, что накануне был не в себе, почему дверь-то не запер?! Он должен был ее на три замка запереть, да еще на щеколду, да еще шкапиком подпереть! А он – здрасти-пожалуйста – при открытой двери разлегся!

– Да, – задумчиво сказала Анфиса. – Это точно.

– И не только дверь, – сказал Юра негромко. – Еще кое-что.

Все повернулись к нему, он быстро взглянул на них и опять стал помешивать в чашке чай.

– У Петра Мартыновича на правой руке был воск.

– Что?!

– Воск. Капельки воска. Как будто капало со свечи. Вы… не заметили, Марфа Васильна?

Бабушка с размаху потушила в пепельнице сигарету:

– А и правда, пресвятой Панкратий! Был у него на руке воск! Был! Я еще подумала, бородавки у него, что ли?!

– Бабушка, что еще за Панкратий?! Откуда ты его взяла?!

Бабушка отмахнулась. Она любила выражаться чуть более витиевато, чем все обыкновенные люди!

– Значит, он куда-то ходил со свечой, но при осмотре места происшествия никакой свечи обнаружено не было!

Зря он сказал про «осмотр места происшествия»! Как-то само получилось, и он не успел проконтролировать себя. Очень привычное, ладное, всегдашнее выражение, удобное, как кобура с пистолетом под мышкой!

Сколько лет он не произносил его – и тут на тебе!.. Осмотр места происшествия!

Анфиса и старая хозяйка заметили, конечно. Он понял, потому что Анфиса быстро взглянула на свою бабку, а та как-то краем брови дала ей понять, что спрашивать ни о чем не нужно, не время!

Но насколько бывший мент Юрий Латышев знал Анфису Коржикову, она непременно спросит. Обязательно.

Отвечать ему не хотелось. Нечего было отвечать.

– Свечи действительно не было. И свет вчера не отключали.

– На том участке генератор есть, – машинально сказал Юра, все еще раздумывая о том, как он станет объясняться с Анфисой.

– Откуда вы знаете?!

Да. На самом деле. Откуда он знает?!

– А он ломался пару раз, и сосед просил меня посмотреть. Я чинил.

– Экий вы конспиратор, – пробормотала бабушка, – мне так ни разу и не сказал…

– Вы же его недолюбливали, Марфа Васильевна. Стали бы ругаться, зачем я во вражеский лагерь хожу.

Анфиса подумала некоторое время.

– А… как вы на участок попадали, Юра? Неужели вдоль забора обходили?!

Конечно, он не обходил вдоль забора. Она молодец, девчонка!.. Толковая.

Эта мысль доставила ему удовольствие.

– Там лазейка есть, Анфиса. Даже не лазейка, а старая калитка. За погребом.

– За новым или за старым? – уточнила Марфа Васильевна.

«Новый» погреб построили «недавно», лет пятьдесят назад, а старый стоял уже давно, года с девятисотого.

– За старым. Там когда-то сквозной проход был, и, когда заборы меняли, калитку оставили.

– Хотелось бы мне знать, зачем, – пробормотала бабушка, которая всегда подозревала, что через любую лазейку на ее участок непременно полезут злоумышленники.

– Может, как раз на такой случай.

– То есть теоретически, – подхватила Анфиса, – убийца мог проникнуть на участок Петра Мартыновича с нашей стороны?

– Да с его собственной стороны в сто раз удобней, – нетерпеливо сказала бабушка, – что там к нему проникать-то, когда забора путевого нет как нет! Одни дыры. В заборе дыры, зато парников развел!..

Но Анфиса совсем не это имела в виду.

Юра знал, где калитка, соединяющая участки. Юра знал в саду каждое дерево и каждый куст. Юра видел в темноте, как кот Архип, а может, даже и лучше.

Юра сказал – осмотр места происшествия!

– Нет, – снова начала бабушка после непродолжительного молчания, – мы думаем не с той стороны. Что мы вообще знаем про Петра Мартыновича? Кроме того, что он совал мне под нос свое гуано?

Вся компания призадумалась. Архип сдержанно зевнул.

– Я знаю, что он живет тут с тех пор, как купил участок, – продолжала бабушка. – А до этого вроде бы в аксаковской школе преподавал… вы не помните, что он преподавал, Клавдия Фемистоклюсовна?

– Вроде историю, Марфа Васильна!

– Так и есть. Историю. Пенсионер уже несколько лет. Была сестра, мать, я смутно их помню. Остались племянники, Геннадий Геннадьевич и Владимир Геннадьевич. Всю жизнь живут в Москве и ничего собой не представляют. Приезжали редко, не каждый год. Ни про каких других родственников я ничего не слыхала. А вы, Клавдия Фемистоклюсовна?

– Так и я ничего, Марфа Васильна!

– Значит, можно считать, что их нет. Похоже, дело не в родственниках.

– Что-то должно было случиться накануне, – вдруг сказал Юра. – Совсем недавно. Только что?

– Почему вы думаете, что накануне, Юра?

– Потому что его жизнь никак не менялась с годами. – Он достал из кармана сигареты, но закуривать не стал, тихонько положил пачку на стол рядом с собой. Бабушка покосилась на пачку. – А это самое привидение, которое его пугало, появилось совсем недавно, три или четыре дня назад. Незадолго до этого что-то должно было произойти. Что-то такое, что вызвало появление этого призрака, так сказать.

– Ну, мы вряд ли сейчас сможем это установить, – заметила Анфиса. – Мы его совсем не знали.

– Пионеры к нему ходили, – вставила Клавдия и деликатно высморкалась в свой грандиозный платок, – он их учил, что ли! Я сколько раз видала – идут!..

– Какие сейчас пионеры, Клава?!

– Да откуда мне знать?! Ребята какие-то из Аксакова! Идут себе и идут. Прошлой осенью меня увидели и давай кричать, – а я яблоки только собрала! – бабка, мол, угости яблочком! Ну, я и дала. А что, думаю, не дать? Не дам, думаю, так они еще, черти, сами за ними полезут! Ну, они набрали яблок в эти рюкзаки свои страшенные и дальше пошли. К нему, видно.

– Юра, – распорядилась Анфиса, – нужно выяснить, какие именно пионеры приходили к Петру Мартыновичу и зачем! Наверное, для этого вам придется съездить в школу.

Юра кивнул, как бы признавая за ней право распоряжаться.

– А дверь? – задумчиво спросила Марфа Васильевна сама у себя. – Дверь почему была открыта? Кого он мог впустить и когда? И почему на ночь глядя? Или он впустил днем?

– Нет, не получается, – тоже задумчиво сказал Юра, – если днем, то как он оказался в постели? Да еще в пижаме?! Вряд ли он пустил кого-то на ночлег. Как правило, у него никого никогда не бывало, если мы… не ошибаемся. Если он, допустим, встал и открыл дверь, то вряд ли его удалось бы так просто задушить. Если человек не спит, он должен сопротивляться, когда его душат, правильно я понимаю?

– Ну, если только он не мечтает, чтобы его задушили, – невозмутимо заявила Марфа Васильевна. – Клавдия Фемистоклюсовна, поставили бы вы чаю, право слово! Самовар совсем холодный!

– Конечно, поставлю. Господи, и печенье! Я же печенье испекла! Что ж вы молчите, Марфа Васильна, если вы этим печеньем всю плешь мне проели, когда я пекла-то! Вредно для фигуры, потолстеем! Подождите, подождите, ребята, не пейте холодный и без печенья!..

Она подхватила самовар и, громко топая, умчалась на кухню.

Бабушка вытащила из портсигара следующую сигарету.

Анфиса соображала.

– Юра, а во сколько вы вчера выпустили Грега?

Грег – московская сторожевая со слоновьими лапами и медвежьей башкой – содержался в вольере на той стороне сада, которая была обращена к реке. Выпускать его днем было опасно и незачем, потому что, при всем своем дивном добродушии и повышенной пушистости, он готов был кого угодно на участок пустить, но уж точно никого не выпускал, пока Юра ему не приказывал выпустить.

Однажды, вернувшись из Москвы, он застал на усадьбе небольшую обезумевшую толпу совершенно разных людей. Возглавлял ее Иван Иванович Калитин, заскочивший на полчаса и застрявший до позднего вечера. Почтальонша Курочкина, принесшая с почты кипу журналов, подозрительный тип в холщовых брючках, который притащился вместе с почтальоншей и был пущен на участок по недосмотру Клавдии Фемистоклюсовны. Тип утверждал, что он агитатор кандидата в депутаты Елкина. И непосредственно сам кандидат Елкин, который родства с подозрительным типом не признавал, а к бабушке заехал с нижайшей просьбой выступить перед ветеранами в его пользу. При этом охрана кандидата маялась снаружи и изнемогала от бессилия. Они то пытались подозвать невозмутимого Грега к забору – а он не шел, конечно, – то заглядывали в щели, которых не было, а один даже пистолет достал – как видно, в ажитации находился.

Юра попросил Грега всех выпустить, и они моментально выскочили и рассеялись по полю и по своим машинам, у кого они были.

У бабушки «от толпы» под вечер сделались мигрень и слабость, даже могучая но-шпа помогла не сразу, и с тех пор Юра выпускал собаку, только когда твердо знал, что никто уже не нагрянет, зато сам он точно остается на участке.

– Как всегда. После часа, наверное. Я вышел покурить и выпустил его.

– А Петр Мартынович когда умер? Никто не говорил, врачи или милиция?

– Говорили, конечно. Часов около трех утра.

– То есть Грег уже был спущен.

– Конечно. А какое это имеет значение?

С точки зрения Анфисы, это имело очень большое значение.

Значит, так. Капли воска на руке покойного соседа, в доме никаких свечей, и свет вчера не отключали.

Собаку выпустили около часа, а убийство произошло в районе трех. Дверь оказалась открытой, и никаких следов взлома или борьбы.

Убийца был или свой в доску, да еще такой, которого напуганный старик легко оставил ночевать, или у преступника были ключи.

Или – третий вариант, самый невероятный! – он вошел не в дверь.

Он вошел не в дверь, зато именно в дверь вышел.

– Бабушка, – сказала Анфиса, – мне нужно туда сходить. К Петру Мартыновичу. Завтра будет уже поздно, потому что могут нагрянуть какие-нибудь родственники, а мне надо все осмотреть до них.

– Дорогая моя, это ужасные глупости.

– Это не глупости. Нужно действовать по горячим следам.

– Нужно в милицию звонить! – крикнула из кухни Клавдия. – А не таскаться по чужим домам, приключений искать!

– Юра, мы можем туда сходить? Только прямо сейчас. Не завтра!

– Конечно, почему нет? Там, правда, все заперто, но я думаю, что мы сумеем это обойти.

Если он сумеет обойти запертые двери сейчас, стремительно подумала Анфиса, почему он не мог обойти их вчера ночью? Или позавчера, когда по дому Петра Мартыновича разгуливало привидение?

Может, сосед был подпольный миллионер Корейко, а Юра Латышев – его законный сын?!

– Юра, что за глупости?! Куда вы ее тащите?! Марфа Васильна, ну скажите вы им! Глупости какие!

– Анфиса, Клавдия Фемистоклюсовна совершенно права.

– Бабушка, – прикрикнула Анфиса, – если нам не удастся ничего выяснить, тебе придется уехать в город, поняла? Я от тебя не отстану, ты меня знаешь!

– Тогда расскажи мне, что ты придумала.

– Я пока ничего не придумала, мне надо все проверить.

– Юра, вы уверены, что это не опасно?

– Да что такое вы выдумали, Марфа Васильна?! Куда вы ее провожаете, а? Я ни за что не пущу, на пороге лягу и не пущу, пусть силой меня оттаскивают, пусть мне хуже будет…

– Клавдия Фемистоклюсовна, успокойтесь. Что еще за симфонии, право слово!..

– Да потому что ребенка хотите угробить, вот и симфонии!

– Клавдия Фемистоклюсовна, не волнуйтесь, – вмешался Юра, – сегодня там не опасней, чем у нас на участке. Я говорю совершенно точно.

Он понятия не имел, что именно Анфиса Коржикова собирается там проверять, но пойти с ней в пустой дом «с убийством» означало некое романтическое приключение, а ему вдруг очень захотелось… приключения.

У него не было никаких приключений – романтических и не романтических! – уже много лет, а Анфиса словно создана специально для них. Кроме того, она ему очень нравилась.

Он понял, что она ему нравится, уже давно, но сегодня, когда она сидела в машине, а он стоял, наклонившись к окну, и ее руки в перчатках были очень близко, можно потрогать, а на лице – отчаяние, Анфиса вдруг показалась ему… своей. Такой своей, что он чуть было не погладил ее по голове.

Какие немыслимые глупости.

Как назывался фильм, который он смотрел однажды вечером, лежа на диване в «домике охранника» и потягивая скверное пиво?

«Сестра его дворецкого», кажется?

Этот фильм называется «Внучка его хозяйки», и лучше его никогда не смотреть.

Никакое пиво не поможет.

Но именно потому, что делать этого не следует, он точно знал, что непременно это сделает. Пойдет с ней в засаду, и станет слушать ее логические рассуждения, и рассеивать ее страхи, и вместе с ней «расследовать убийство», выслеживать «кошмарного преступника», как выразилась бы Клавдия Фемистоклюсовна.

Он не очень хорошо пока понимал, что именно она придумала и при чем тут собака Грег – а должен был бы понимать! – но дух и желание приключения были главнее всех доводов рассудка.

Бывший мент Юра Латышев никогда не верил в то, что «чудеса существуют на свете». В «волшебство лунной ночи за окнами» ему тоже верилось не особенно, как-то никогда у него не складывалось ни с каким таким волшебством. Всегда все было наоборот – прозаично и просто, очень приземленно.

Скорее он верил в «обратное» волшебство, не имеющее ничего общего с «прямым». В этом «обратном» все было ясно и просто – когда ему нравилась медемуазель, он предпринимал все, что следует в таких случаях. Букетик, кафешка, кино. Ну еще раз букетик, кино, кафешка. После этого все становилось ясно – будет «продолжение» или не будет.

«Продолжение» всегда состояло в одном и том же: чужой диван, чужое белье, запах, тоже чужой. Некие совместные усилия, чтобы отведенное на «утехи» время не пропало даром. Чаще всего оно все-таки пропадало, поэтому и связи все были как будто одна-единственная связь – серость морока, секс кое-как, ни шатко ни валко, и ни какого волшебства.

Ни прямого. Ни обратного.

– Все-таки я предпочла бы, чтобы ты мне сказала, что именно ты собираешься там искать, – сухо отчеканила Марфа Васильевна. – В конце концов, на самом деле мы ничего не знаем про нашего соседа, и что бы ты там ни нашла, это не может служить уликой. Если, конечно, – и тут она посмотрела на Юру и Анфису очень строго, – никто из вас тайно не навещал его или не был свидетелем преступления.

Они поклялись, что не были, и Анфиса помчалась в свою комнату переодеваться, а Юра вышел на крыльцо, спиной чувствуя взгляд домработницы. Надо будет потом проверить, не образовалась ли в свитере дыра. Вполне могла образоваться.

Он постоял, глядя в стремительно темнеющее небо, на котором по-весеннему четко проступали черные ветви деревьев. Дверь позади него скрипнула, и на пороге показался Архип. Он вышел, огляделся, подергал боком – только кошки умеют так дергать боком, что становится совершенно ясно: ожидания не оправдались, и картина, открывшаяся взору, вовсе не та, которая должна была открыться, – неслышно прошел вперед и стал рядом с Юрой.

– Ну что? – спросил Юра негромко. – Прогуляешься?

Архип еще подергал боком и сказал, что подумает, пожалуй.

– Думай быстрей. Если не хочешь прогуливаться вместе с Грегом.

Архип подумал и сказал, что, пожалуй, не хочет. То есть, добавил он, конечно, никто не боится этого дурацкого Грега, но гулять с ним вместе радости мало.

– Тогда давай.

Архип никогда не «давал», когда говорили «давай», поэтому демонстративно уселся на верхнюю ступеньку и еще лапочками переступил, устраиваясь.

Юра вздохнул и закурил. Ну вот. Даже коты его не слушаются.

Хрустнула ветка, и Архип моментально поставил уши топориком, а Юра повернулся в ту сторону, где хрустнуло.

Никого там не было и быть не могло – он знал это совершенно точно, – но холодное чувство незащищенности вдруг окатило его с головы до ног, как из ведра.

Безобидного пожилого мужика, жившего по соседству, хладнокровно убили.

Несколько дней назад на опушке Клавдия повстречалась с утопленником.

Анфиса видела кого-то в саду.

Ветка хрустнула в ту минуту, когда он вышел на крыльцо, словно кто-то быстро подался назад, в кустистые сумерки, стремясь остаться незамеченным.

Бывший мент Юра Латышев, по старой привычке чувствовавший опасность так же остро, как тепло или холод, весь подобрался.

Опасность была где-то рядом, в сию секунду он знал это совершенно точно.

И сейчас она подобралась очень близко.

Илья Решетников выпил полбанки кофе и съел все привезенные бывшей женой яблоки, когда выяснилось, что на часах уже полдвенадцатого и хорошо бы поехать домой и поспать немного.

Его рабочий день начинался очень рано – он приезжал на работу к семи, потому что его водителям было недосуг ждать, когда начальник выспится. Он давным-давно мог бы переложить часть своих утренних обязанностей на заместителя – и не хотел этого. Ему нравилось контролировать в конторе каждый шаг и вздох, каждую отъезжающую машину и каждого водителя. Кроме того, он был уверен, что с «профессиональным менеджером» Димой его мужикам будет неловко – как ему самому неловко с ним – и работу они сделают плохо.

Этого Илья Решетников допустить никак не мог. Работа была главной составляющей его жизни, а заместитель Дима – не главной.

Когда-то он даже приревновал его к своей жене, и ревновал долго и мучительно, а потом перестал. Как-то в одночасье перестал, в один день. Ему стало все равно – наверное, когда выяснилось, что его жена в силу своей исключительной «тонкости» решительно не может с ним ладить, потому что он «мужлан и деревенщина», о чем ей не раз говорила ее многоопытная мама, а она ее не слушала и поняла это только теперь, когда «уже поздно».

– Разводиться никому не рано и никогда не поздно, – объявил он тогда, и они развелись.

Некоторое время он тягостно недоумевал, как это вышло – у него были «идеалы», и он все стремился к ним, все прилаживался «создать семью», и ему даже показалось, что создал, в том смысле, что получил фиолетовый штамп в паспорте и жену-красавицу. Поначалу он даже планировал, какой у него будет дом с лужайкой, а на лужайке чтоб непременно фонтан, а на доме чтоб затейливый фонарик. И еще дети – две или даже три штуки, он считал детей исключительно на штуки. Два мальчика и одна девочка, так примерно. С мальчиками он будет ездить на рыбалку под Астрахань и на Селигер, а девочку водить за ручку и вызывать восторг окружающих.

В процессе всех этих мечтаний выяснилось, что жена его никаких детей не хочет – ни одного, даже если считать в штуках. К жизни за городом она относилась без всякого энтузиазма и считала, что хорошо только на Рублевке, которая Илье решительно не подходила. Он никогда не понимал, почему должен платить за чашку кофе шестьсот рублей, если он точно знает, что в приличном ресторане она стоит шестьдесят. Не то чтобы у него не было шестисот рублей, но он не любил, когда его «держат за дурака». В теннис он не играл, с гольфом тоже были большие проблемы, и учиться гарцевать на лошади он вроде бы не собирался. Таким образом, ничего из принятых в данном конкретном социальном слое развлечений его не увлекало, а жить на Рублевке ради Рублевки, тащиться каждое утро по двухполосной петляющей дорожке в веренице таких же изнемогающих от утренней пробочной тягомотины бедолаг на супердорогих машинах, более всего на свете обеспокоенных своим статусом, – такая перспектива никогда его не радовала. Про все остальные загородные поселки его жена говорила, что они «для плебеев», и жить в них ни за что не соглашалась.

Кроме загородных поселков, было еще много всего, мелкого и покрупнее, что привело к тому, что под первым фиолетовым штампом о браке появился второй фиолетовый штамп – о разводе.

Илья Решетников никогда ни о чем не сожалел в силу своей крайней толстокожести, и о разводе не жалел тоже, но о том, что ему так и не удалось «создать семью», пожалуй, сожалел.

Но затея не удалась. За попытку спасибо.

Он встал из-за стола, с тоской посмотрел по сторонам, примериваясь, чего бы еще съесть, но на глаза ничего не попадалось. Только сахар остался в сахарнице, и он даже насыпал его в ладошку и отправил в рот, но есть от этого не расхотелось. Ладонь от сахарного песка стала липкой, и он вытер ее о брюки.

Он выключил свет, от которого слезились глаза. Покурить, что ли?..

От курева было погано во рту и противно в желудке, но он закурил и стал глядеть в окно. Окно было грязным, как все окна в центре Москвы, если только не мыть их каждый день, кроме того, забрано решеткой, так что смотреть было совсем неудобно, но он все равно смотрел, вытягивая шею.

Внизу был тесный московский двор, залитый синим электрическим светом, имевшим почему-то химический оттенок. Под этим светом смирно стояли большегрузные машины, завтра рано утром отправлявшиеся в поездки. Как правило, грузовики уезжали с основной базы на Дмитровском шоссе, а отсюда, из центра, только за границу.

Илья завел такое правило – отправляя машины за кордон, он сам в последний раз всегда просматривал все бумаги. Это было глупо и не нужно, и просматривая их, он неизменно чувствовал себя перестраховщиком, и водители смотрели на него жалостливо, как деревенские бабы на Алешу-дурачка, но что было делать?! Когда-то он попробовал это правило отменить, и один раз машину задержали на украинской таможне, а другой раз он всю неделю не спал, маялся, думал, все ли в порядке.

После этого, плюнув на все, он решил, что будет работать так, как ему удобно, что бы там ни говорили окружающие.

Крыши фур сверху были похожи почему-то на шоколадные пластинки в разноцветной фольге.

При мысли о шоколаде есть захотелось еще больше.

Завтра рано утром, еще до пробок, они разъедутся кто куда, и Илья Решетников станет ждать их возвращения и надеяться на то, что все рейсы обойдутся без происшествий.

Должно быть, к ночи он стал сентиментальным. Он курил, морщился, недоумевал, зачем курит, но все-таки курил и смотрел вниз. И очень гордился собой.

У него «бизнес», дело, которое ему подходит, он не ворует у пенсионеров деньги, управляя пенсионными фондами, и не качает из земли газ. Он занимается перевозками – чинно и благородно. У него везде свои – в мэрии, в управе, в ГАИ, – со всеми он ладит и ловко обходит острые углы и подводные камни. Он не получил в наследство миллионного состояния, и за границей не обучался, и – что поделать! – иногда даже путает ударения и окончания, но он смог!.. Он придумал себе дело, да еще такое, которое ему нравится, такое, при котором не надо убивать и грабить, а по нынешним временам это уже большое достижение! Ему нравятся грузовики, похожие сверху на шоколадные плитки, огромные, неповоротливые, тяжелые, и ему нравится думать, что завтра они поедут в сторону западной границы, повезут свои грузы, и вернутся, и поедут опять!

Иногда он ездил за рулем сам – когда не хватало водителей, или случался какой-то форс-мажор, и это ему тоже очень нравилось, хотя бывшая жена каждый раз, когда он «уходил в рейс», начинала биться в истерике и кричать, что она выходила замуж не «за шофера» и если узнает кто-нибудь из знакомых или родители!..

Но он любил дорогу.

Он был маленький, часто болел – опухали железки и приходилось жить с колючим платком на шее. Это называлось «водочный компресс» – под платок еще подкладывали желтую от стирок марлю и кальку, которая ломалась и царапалась. Мать работала в конструкторском бюро, приносила кальку оттуда. Водка ужасно воняла. Ему, маленькому, так казалось, он еще не умел ее пить и получать от этого удовольствие.

Они жили тогда на Севере – мать увезла семью на заработки, но из этой затеи, как и из его последующего «создания семьи», ничего не вышло. Отец как раз пил и получал от этого удовольствие. Собственно, только от этого он удовольствие и получал. В доме было холодно, на окнах намерзали толстые шубы, ничего не разглядеть, что там, на воле. Он был маленький, компресс душил его, под ним подло и невыносимо чесалось, а ковыряться, чтобы почесать, не разрешалось – платок держался плохо, мог развязаться. Он подтаскивал табуретку к окну, вставал на колени и пальцем протаивал кружочек, чтобы можно было смотреть. Кружок быстро затягивало тонкой морозной пленкой, и он опять протаивал.

Под окном шли машины, тяжелые строительные грузовики. Мутный от мороза свет фар возникал из-за поворота, секунду бил в глаза, так что приходилось зажмуриваться, грузовик грохотал под стеной, очень близко, и пропадал за следующим поворотом. Ему казалось, что там, где едут грузовики, есть настоящая жизнь – веселая, трудная, без колкого компресса на шее, без распухших железок, без отчаянного ожидания матери с работы. Ему очень хотелось туда, на дорогу.

Он бы тоже работал. У него был бы овчинный тулуп нараспашку, красное от мороза и ветра лицо, теплая кабина, маленький домик на колесах, с вырезанным из журнала портретом пляжной красотки на передней панели. Ему тогда казалось, что портрет красотки – это такой непередаваемый шик. И он поедет по раскатанной ледяной дороге, и будет сигналить встречным грузовикам, по-взрослому курить «Беломор» и обедать в придорожной столовой.

Ему очень нравилось обедать в столовой. Мать иногда его туда водила.

А по вечерам она читала ему книжку. Почему-то все время одну и ту же, или он просто так запомнил?..

Книжка была про Ходжу Насреддина, и там, в этой книжке, было столько юга, солнца, жары!.. Еще там были ароматные абрикосы, которые поедал серый ишак, горные озера, чистые, как слеза, графитовые горы, восточные базары и Большая Дорога.

Ах, как живо она ему представлялась, эта Большая Дорога, по которой выступали караваны белоснежных верблюдов, ведомых бородатым караванщиком, перевозивших афганские благовония, канибадамскую кожу и кайруанские ковры! Еще там гарцевали арабские и текинские скакуны, горячие и быстрые, как ветер пустыни. И тащился тот самый серый ишак, что от души поедал абрикосы, и на нем ехал Ходжа Насреддин и во все горло распевал прекрасную песню.

С тех пор он полюбил дороги, и когда семья вернулась в подмосковное Сафоново, где Илья заканчивал школу, он все тоже смотрел на дорогу, все мечтал о путешествиях. И потом, ему нравилось, что вся его жизнь связана с дорогой, и нисколько он не считал плебейством отсидеть трое суток за рулем – Большая Дорога, прекрасная песня, тяжелая машина, чего еще желать!..

Кажется, дождь пошел, потому что пейзаж за окном стал как-то расплываться и потек мутными каплями по стеклу, или опять в глазах потемнело, что ли?

Он ткнул сигарету в пепельницу и обеими руками взялся за голову и с силой сжал, чтобы она затрещала, как переспевший арбуз. Ему надоели эта постоянная головная боль и пограничное состояние, которое он про себя называл «закатывание глаз». Он все время жил будто под угрозой, что ему вот-вот станет плохо, его «поведет», в глазах потемнеет. Еще его бесило, что он не может контролировать это состояние, не может сказать себе «стоп», и самоуговоры не помогают.

Ты здоровый молодой мужик, говорил он себе, прекрати сейчас же!.. У тебя просто истерика, вздохни поглубже и… и…

Ни в какое отравление он, конечно, не поверил.

Кому он нужен?! За что его травить!?

Да и способ какой-то… как бы это выразиться… женский, а в его окружении решительно не было никаких женщин, которым хотелось бы таким способом с ним покончить.

Бывшая жена? Он давал ей деньги и считал, что этого достаточно, и вот вопрос – где она станет брать деньги, если Илья перестанет давать? По причине смерти, к примеру?

Любовницы? В его жизненном штатном расписании не было такой постоянно действующей единицы. Они появлялись и пропадали, и находились следующие.

Однажды он месяца полтора проваландался с кассиршей из супермаркета. Она была хорошенькая, «розовенькая», как он для себя формулировал, очень любила подарки, курила дешевые сигареты и считала себя шикарной женщиной. Очень быстро она поняла, что мужик на дорогой машине – это ее шанс, выигрышный лотерейный билет, и глупо, получив его, не воспользоваться выигрышем. Пришлось ее быстро бросить, и в супермаркет с тех пор он посылал водителя Гену, сам не ходил.

Потом была какая-то студентка, чуть-чуть получше розовенькой кассирши, но тоже так себе, не особенно. Она была образованной, то есть однажды прочитала опус Паоло Коэльо и с тех самых пор знала о жизни все. Она наивно ухаживала за ним, когда он несколько раз приезжал «в гости», то есть переночевать, заваривала слабый чай, который он терпеть не мог, занимала его умными разговорами. С разговорами как раз тоже вышла незадача, потому что очень умной была его жена, очень умной, хорошо воспитанной, во всех отношениях «тонкой», и он этой «тонкости» объелся на всю оставшуюся жизнь.

Так что, по здравом размышлении, травить его, да еще таким затяжным, иезуитским способом, нет никакого смысла.

Но кто-то же травил!..

Может, та, из аптеки, и разберется, подумал он, рассматривая мутные капли на стекле. Алиса? Анфиса, кажется.

Его немножко приободрило, что капли были вполне настоящими, ничего ему не показалось, и ни при чем тут шум в голове и темнота в глазах. Просто дождь пошел.

Зато он точно знал, как зовут вторую. Ту, из аптеки.

Ее зовут Наталья. У нее кудрявые волосы, полные руки и шикарный бюст. И пахла она хорошо, какими-то легкими духами, не сладкими и не навязчивыми. Она выглядела и пахла так, что ему хотелось ее нюхать и мять, и это был тревожный симптом.

Когда хочется нюхать и мять женщину после пятиминутного знакомства – это, скорее всего, означает, что следует быстро бежать от нее в любом, свободно выбранном, направлении.

Вспомнив о ней, он улыбнулся. Она не была похожа ни на одну из его студенток или продавщиц, и он решил, что непременно сделает еще одну попытку. В смысле, любви до гроба.

Самое смешное, что он на самом деле в это верил – в то, что все возможно. Дети, затейливый фонарик, большая собака, просторный участок за кованой решеткой, удобная постель, воскресное утро, когда за окнами дождь, старые яблони в осеннем тумане, и голоса отдаются, как будто издалека. Он верил в это и хотел этого, но никогда не знал, как этого достичь. Не получалось у него достичь.

От дыхания стекло запотело, Илья зевнул, от чего оно запотело еще больше, и протер его ладонью.

Надо ехать домой.

Хорошо хоть, живет рядом, на Покровском бульваре. Впрочем, это «рядом» по вечерам превращается в часовые страдания в пробке на Садовом кольце, продолжительные страдания на Маросейке и на бульварах. В декабре, когда всех несет за подарками и на вечеринки, он однажды поставил личный рекорд. Он одолел Солянку за два с половиной часа. Из чувства протеста, пока машины не двигались с места, он сходил в магазин и купил себе джинсы. Вернулся – все стояло, как было. Еще через час очередь добралась до аптеки. Он сходил и купил себе презервативов. Ну а потом уж до булочной. Он купил булку, быстро ее съел, и дальше все поехало с третьей космической скоростью, примерно километров двадцать в час.

Надо ехать домой.

Утром ему отправлять машины. Сверху он еще раз посмотрел на гладкие, блестевшие от дождя тенты и вдруг насторожился.

Химический свет фонаря заливал весь двор, только в дальнем углу, за фурами, было темно, и именно в тот темный угол по двору шел человек. Он не слишком спешил, длинная тень, похожая на комара из-за бесконечных сломанных посередине ног, ползла по крашенной в желтое стене соседнего дома.

– Стой! – неизвестно зачем сказал Илья Решетников. – Стой!!

Человек продолжал ходить.

Никто не должен идти по двору – на ночь охранник запирал ворота и калитку и укладывался спать в каптерке, – но кто-то шел, и явно не охранник. У того была форменная куртка. Илья Сергеевич заставлял их носить такие, похожие на ментовские, но человек был без куртки, одетый во все темное.

То, как он шел – совершенно спокойно! – взбесило Илью больше всего. Это была его личная территория, его частная собственность, его Большая Дорога, дело его жизни, черт возьми, и никто не имеет права разгуливать здесь!

Изо всех сил он рванул створку окна и не открыл – рамы были выкрашены осенью и, видно, залипли, да еще заклеены, но шум сверху, похоже, насторожил шедшего, потому что он вдруг замер посреди двора и прислушался.

Илья тоже замер за стеклом, понимая, что человек не может его увидеть, но невесть откуда взявшийся страх вдруг накатил, прижал его, заставил затаиться.

Страх? Какой еще страх, черт возьми?!

Опрокинув что-то на столе и налетая в темноте на мебель, Илья рванулся к двери, распахнул ее – в приемной горел свет – и выскочил на лестничную площадку. Грохот каблуков отдавался от стен. Он скатился вниз, в неуютную прихожую, где стояли два разномастных стула и пахло сырой штукатуркой и застарелыми бычками, и, пошарив рукой, сорвал со стены огнетушитель.

Больше ничего не было у него под рукой, чтобы защитить свою неприкосновенную частную собственность и Большую Дорогу.

Он пинком распахнул дверь, так что она ахнула, ударилась о стену и отскочила обратно, чуть не стукнув его по лбу.

Во дворе никого не было – только залитое электрическим светом асфальтовое пространство, на котором стояли грузовики. Сыпал мелкий дождь, наливший небольшие лужи. И вообще отсюда все выглядело совсем не так, как сверху.

– Кто тут есть, выходи! – заорал Илья Решетников и стукнул огнетушителем по металлической решетке. Вышел ужасный шум, отдавшийся в стенах тесного московского двора, как в колодце. – Выходи, твою мать!..

Никто ниоткуда не вышел, но он точно знал, что здесь кто-то есть, спрятался, затаился, обливается потом от страха. Илье казалось даже, что он слышит, как тот дышит в темноте.

– Выходи, кому сказал, ну!!

И он снова грохнул огнетушителем.

Человеку некуда было уйти – шлагбаум с каптеркой, в которой спал мертвым сном бдительный охранник, были за спиной у Ильи Решетникова, а через забор не перелезть.

Он попался, как в капкан, и Илья сейчас возьмет его.

Свет падал только на середину асфальтовой площадки, а за фурами начиналась непроглядная весенняя темень, и лезть туда не было никакой возможности, а человек затаился именно там, Илья был в этом абсолютно уверен.

– Мать твою! Выходи!.. Выволоку, убью!.. Выходи сам, ну!..

Но никто не выходил, и он понял, что должен сделать.

Он поставил огнетушитель на асфальт, не поворачиваясь спиной к темноте, боком пробежал несколько шагов и оказался у своей машины.

Ключи! Ключи должны быть в кармане! Он бешено зашарил по карманам, нашел, выхватил их и нажал кнопку на брелоке. Фары мигнули, и открылись двери, он сунулся внутрь и с первого раза попал ключом в замок зажигания. Мотор заурчал, и этот замечательный, привычный, всегдашний рык немного привел Илью в чувство. Он дернул рычаг, включил дальний свет, заливший все пространство, как кипятком, и посмотрел.

Машина стояла так, что фары светили немного в угол, а ему надо было, чтобы на фуры, и он вскочил в салон, не закрывая двери, сдал назад и вырулил прямо к грузовикам.

Он найдет того. Он загнал врага в ловушку, ему некуда деваться от этого ослепительного света и от Ильи!..

Илья уже почти выбрался из машины, уже поставил ногу на асфальт, он ни о чем не думал, только о том, что засек лазутчика и сейчас возьмет его!..

В глазах потемнело так стремительно, как будто кто-то с силой ударил его по голове. В поле зрения у него почему-то остались собственные пальцы, ползущие по обшивке двери и словно оставлявшие кровавый след, а потом и они исчезли.

Он упал вперед, уткнулся головой в руль и больше не шевелился.

Хлопнула пассажирская дверь, и опять все замерло.

Человек, притаившийся за фурами, ждал очень долго. Он не мог уйти, не сделав свое дело, и не мог выглянуть, чтобы посмотреть, что происходит, потому что боялся выдать себя.

Сидеть ему было неудобно, ноги затекли и болели, ныла спина и было страшно, что сумасшедший мужик все-таки вытащит его из укрытия. Человек почти не дышал, лишь иногда тоненько и почти неслышно скулил от страха и боли в сведенных ногах.

Ему хотелось бежать, спасаться, но было еще нельзя, все еще нельзя, и он заставлял себя ждать, ждать, ждать, и ему стало очень жалко себя.

Потом он выбрался из укрытия. Идти было трудно, потому что ноги не держали его, и, скуля и перебирая руками по грязным бортам фуры, он выбрался на освещенную площадку. Свет бил прямо в глаза, и человек щурился, силясь разглядеть, что там, за светом.

Там стояла машина, двигатель в ней работал и, кажется, кто-то сидел.

Ужас, которому не было названия, обжег так, что стало нечем дышать.

Все. Это конец. Его схватят и… и…

Из машины никто не выходил. Человек помедлил, а потом осторожно приблизился. В машине сидели двое. Один, кажется, спал, уткнувшись головой в руль.

Второй тоже был неподвижен.

Человек сделал еще шаг, готовый ринуться в сторону и бежать, пока не кончатся силы, но ничего не происходило.

И тут он увидел.

В боку второго, кажется, с той стороны, где сердце, торчал нож. В свете фонарей была отлично видна полированная пластмассовая ручка с длинной загогулиной.

Хуже всего оказалось то, что человек, выбравшийся из-за фуры, отлично знал этот нож.

Медленно, как в кино, человек поднял руку в грязной перчатке и зажал себе рот.

– Тише, Юра, ну что вы топаете, как слон?!

– Я стараюсь.

– Вы топаете.

– Просто я тяжелый.

Она оглянулась на него и посмотрела сердито.

Она была похожа на Одри Хепберн из старого фильма, хотя он ни за что не смог бы объяснить, что именно похоже. Глаза?.. Волосы?..

Ему очень не нравилось, что она так похожа, и, чтобы прогнать Одри, он сказал громко:

– А почему мы шепчем? Мы надеемся здесь кого-то застать?

Она зашикала на него, и он послушно замолчал.

В доме соседа было тихо и тревожно, как будто дом знал, что случилось нечто страшное, прислушивался к звукам, не спал.

Бедный дом, подумал Юра Латышев. Скоро здесь все изменится, и ничего и никогда не вернется.

Неизвестно почему, он всегда испытывал нежность к старикам и старым домам.

– А свет? – все тем же театральным шепотом спросила Анфиса. – Вы думаете, мы можем зажечь свет?

– Я бы не советовал, – сказал он быстро, вспомнив хрустнувшую в саду ветку. – У меня есть фонарь, я могу посветить, если вы скажете куда.

– Пока никуда не надо, – отозвалась она сердито. – А откуда вы знали, что в кухне можно влезть в окно?

Они влезли в соседский дом через форточку. То есть первым влез Юра и открыл Анфисе окно. Ей даже вспоминать было страшно, что она испытывала, когда лезла в чужой дом, где произошло убийство, через форточку.

Юре не хотелось объяснять, но он знал, что все равно придется.

– А я уже лазил, – прошептал он и улыбнулся в темноте, представив, какое у нее теперь, должно быть, выражение лица. – В прошлом году. Вы не пугайтесь, Анфиса.

– Да я и не пугаюсь, с чего вы взяли, что я…

– Чш-ш-ш. Меня сосед тогда попросил, Петр Мартынович. Он дверь захлопнул, а ключи забыл. И он же мне сказал, что влезть можно только в кухне, через форточку. Там грузовик впору протащить, не то что человека!.. Я влез, открыл ему, и он мне потом сказал, что теперь всегда форточку будет на задвижку запирать.

Кажется, соседу тогда не понравилось, что Юрий так легко и просто забрался в его дом. С одной стороны, он был ему благодарен, конечно, что не пришлось тащиться в Аксаково, искать там местного умельца дядю Жору с его набором инструментов и ругательств времен Первой мировой войны. А с другой стороны, Юра тоже не вызывал у Петра Мартыновича никакого доверия. Кроме того, Юра был… как бы это сказать… перебежчиком из чужого, враждебного лагеря, где не признавали гуано и не сажали помидоров, а барствовали на лужайке!

– Так если она все время была открыта… – начала Анфиса и прикусила язык. Ей не хотелось до времени посвящать Юру в свои догадки, он бы счел их смехотворными, или, что еще хуже, он мог оказаться замешанным во все это.

Анфисе не хотелось, чтобы он оказался замешанным. Не хотелось, разумеется, из соображений бабушкиной безопасности, из-за чего же еще!..

– Что? – спросил Юра. – Если форточка все время была открыта, то что?..

– Ничего.

Он решил, что должен объяснить.

– Анфиса, – зашептал он быстро, – она была не все время открыта. Утром, когда мы приехали и нашли… труп, форточка была закрыта. На задвижку. Я сам ее открыл.

Она обернулась и посмотрела на него. В полутьме старого дома ее глаза казались очень темными, и рот казался очень темным.

Интересно, какова она на вкус?

На вкус и цвет товарищей нет. Добавить липового цвету и настаивать три часа. На каждый роток не накинешь платок.

Нет, это про другое, кажется.

Одри Хепберн!..

– Зачем вы ее открыли?

– Я собирался сюда вернуться.

– Зачем?!

– Чтобы… кое-что посмотреть.

– Что именно?

– Сейчас… в комнате я вам покажу.

«А вдруг он меня убьет?» – стремительно пронеслось в голове. В доме никого нет, и здесь уже было убийство. Магия места, которую придумал Петр Вайль совсем по другому поводу, ощущалась повсюду.

Убийственная магия места.

Бабушка знает, что она пошла с Юрой «на дело». Клава тоже знает. Если с ней что-то случится, они позвонят всесильному Ивану Ивановичу, и он приедет, и Юре тогда несдобровать.

Может, имеет смысл сказать ему об этом?..

– Юра, – начала она, чувствуя себя последней идиоткой, – я все понимаю, конечно, но вы должны помнить, что если тут… – она хотела сказать «со мной», но сказала: – …если тут с нами что-то случится, бабушка позвонит Ивану Ивановичу и…

Юра Латышев вдруг захохотал во все горло.

То они все шептали, а то он вдруг захохотал так, что задрожали старые канделябры на полке и, кажется, даже шторы зашевелились.

– Что вы! Замолчите!

– Так как же? – спросил он и снова засмеялся. – Иван Иванович-то, собственно, мой главный заступник и есть. Это он меня пристроил на работу к вашей бабушке, если вы запамятовали! Сто лет назад!.. А если мы с ним в преступном сговоре?

Анфиса молчала. Он так говорил, что становилось как-то совсем не страшно и понятно, что все ее опасения – чепуха.

Бабушка любила это слово.

«Чепуха!» – говорила она, и казавшееся сложным дело вдруг теряло не то что сложность, но и всякий смысл.

– Мотивы, мотивы, – продолжал Юра, – у нас с Иваном Ивановичем в таком случае должны быть мотивы. Это, между прочим, на первом курсе проходят.

– На первом курсе чего?

На этот вопрос он предпочел не ответить, как никогда не отвечал на вопросы, связанные с ним самим.

– Какие у нас с Иваном Ивановичем могут быть мотивы? Подождите! – прикрикнул он, обнаружив, что она собирается двигаться дальше по коридору. – Давайте выясним наши запутанные отношения.

Волшебство, вдруг вспомнилось ему. Прямое и обратное, как математическая функция. Он еще не разобрался хорошенько, какое именно волшебство было во всем этом, но оно определенно было и осуществлялось по своим законам.

– Какие еще отношения, Юра?!

– Мы не можем идти на дело, если не доверяем друг другу, – сказал он совершенно серьезно. – Значит, так. Мотивов для убийства соседа у меня нет. Кроме того, оно мне очень неудобно, потому что оно заботит мою хозяйку, даму во всех отношениях самостоятельную, и я теперь должен воплощать в жизнь ее замыслы, провожать ее внучку на место событий и так далее.

– Могли бы не провожать!

– Это я к тому, что мотивов нет, Анфиса! У Ивана Ивановича вообще никаких нет. Кроме того, он обожает вашу бабушку, квохчет над ней…

– Что он делает?!

– А вы никогда не замечали?

– Нет, я замечала, но…

– И у него тоже проблемы, потому что проблемы вашей бабушки немедленно начинают волновать и его. Странно, что он сегодня не примчался. Видимо, ей удалось все от него утаить, когда он звонил.

О да. Бабушка могла утаить все, что угодно, от кого угодно!

– Если бы я хотел вас ограбить, я мог бы сделать это уже сто или двести раз, и, кроме того, мне не надо было бы вначале убивать соседа, привлекая сюда милицию, «Скорую» и профсоюзы!

– Какие… профсоюзы?

– Успокойтесь, – сказал он сердито, вдруг устав от своего монолога, – я не убийца и к соседу никакого отношения не имею. Все будет хорошо, мы благополучно вернемся домой, обещаю вам.

– Юра, – фальшиво сказала Анфиса, – вовсе ничего такого я не имела в виду!

– Имели, имели! Идемте. Сейчас по коридору направо.

– И что там?..

– Как раз спальня.

– Где он… умер?

Юра промолчал.

Анфиса заправила за ухо короткие волосы. Ей не хотелось туда идти. Все это оказалось намного серьезнее, чем ее обычные «детективные» приключения вроде украденных пятисот рублей и пропавших договоров.

Но не останавливаться же на полдороге! Она пошла «на дело» и доведет его до конца.

Значит, что там было, такого важного?..

Капли воска, открытая дверь и подушка.

К этому только что добавилась кухонная форточка, которая совершенно точно была закрыта, – Юра проверял ее, когда обнаружил мертвого Петра Мартыновича.

Но самое, самое главное – воск. Откуда взялся воск на руке покойного, если он был найден в своей постели как бы умершим во сне, а электричество точно не отключали?!

– Сюда.

Дверь тихонько проскрипела, открываясь. За дверью была лунная комната с темными бревенчатыми дачными стенами, фотографиями в латунных рамках – размытый свет равнодушно скользил по ним и скатывался, не задерживаясь. Раскрытая постель под этим светом казалась неестественной, синей, как остывший труп. За окнами лежал скучный растаявший огородик – ни одного деревца, только взрытая земля с островками залежавшегося снега.

Беда, беда…

– Юра, дайте мне фонарь.

– У вас в руке фонарь.

Ах ты господи, как же это она забыла! И правда фонарь у нее!

Желтый луч, показавшийся неожиданно ярким, проткнул темноту и уперся в бревенчатую стену.

Там кто-то стоял, наклонив голову, словно приготовившись прыгнуть.

Анфиса вскрикнула и уронила фонарь.

– Ч-черт!..

Он покатился, желтый луч описал широкую дугу и замер за ножкой продавленного кресла. Из кресла прямо в этот луч свисали лоскуты порвавшейся обивки, как внутренности выпотрошенного трупа.

– Анфиса, что случилось?! Вы где?!

– Там… там…

Она показывала рукой туда, где только что кто-то стоял, и Юра быстро посветил в ту сторону.

Там никого не было.

Совсем никого.

Но она же ясно видела, что секунду назад там кто-то стоял! И это явно не было галлюцинацией!

– Что такое?! Что вы там увидели, Анфиса?!

– Там был… человек!

– Там никого не было.

– Там точно кто-то стоял!..

Он поводил фонарем по стене, и луч уперся в старую фотографию. Анфиса схватила Юру за рукав.

– Что это такое?! – с ужасом спросила она.

Он посмотрел на нее, смутно сожалея, что не может посветить ей в лицо.

– Это фотография, Анфиса. Просто фотография. Очень старая. Видите, ретушь?

Анфиса отцепилась от его локтя и подошла поближе. Тени ползали по фотографии, словно портрет гримасничал.

– Господи, как это он такую ужасную фотографию в спальне повесил?

– Может, она ему нравилась?

– Как она может нравиться, если это…

Тут она вдруг замолчала, словно какая-то мысль вдруг пришла ей в голову.

Юра Латышев молчал, давал ей прийти в себя.

– Юр, а что здесь было раньше?

– Раньше – это когда?

– Раньше – до того, как построили этот дом? Он же не такой старый, как наш, да?

– Видимо, нет, не такой.

– Значит, тут что-то должно было быть до него. Что тут было?

Он улыбнулся, и в темноте она услышала, что он улыбнулся.

– Я не знаю, – сказал он весело, – меня тогда здесь не было. Надо у бабушки вашей спросить или у Клавдии.

– Извините. Я забыла, что вы…

«Она забыла, что я никто? Она забыла, что я садовник, телохранитель, водитель и мусорщик, как в одноименном концептуальном кино про возвышенных людей? Она забыла, что это не я вырос в бабушкином доме, а она сама? Она забыла, что я… просто прислуга?»

– Какая странная фотография. Очень странная.

– Почему? Обыкновенная фотография времен Первой мировой войны.

Анфиса взяла у него фонарь, подошла и посветила в упор.

– Юра, – сказала она сердито. – Вы как все, ей-богу! Смотрите и видите только то, что хотите увидеть! Какой еще Первой мировой войны?! Поглядите внимательно!

Он взглянул – просто потому, что она его об этом просила. Что там можно высмотреть и при чем тут фотография?!

Человек на фотографии был в фуражке и шинели, нафабренные усики лихо закручены вверх. Глаза, густо подведенные щедрым ретушером, казались очень яркими на бледном лице. Фон был расплывчатый и какой-то не слишком понятный, не разберешь. Погоны тоже были не очень отчетливые, и Юра Латышев придвинулся поближе, чтобы рассмотреть.

Вот черт побери!..

– Ну что? – спросила Анфиса и покосилась на него. Его подбородок почти лежал у нее на плече. – Увидели?

Он увидел, но… как-то не поверил своим глазам, что ли.

Изображенный на фотографии человек был в фашистской форме.

– А это, часом, не наш сосед, Юра? Может, он служил немцам?

– Нет, – сказал он сердито и сунул нос почти в стекло. – Ее надо отсюда забрать. Посмотреть. Странно…

Он приподнял портрет и заглянул за него. Приподнял еще чуть-чуть и снял с гвоздя. Осталось квадратное темное пятно и несколько колыхающихся, как водоросли, нитей мягкой домашней паутины. Юра еще посмотрел на фотографию и сунул ее за ремень, на спину, как пистолет в кино.

Анфиса проводила фотографию глазами. Юра одернул свитер.

– А почему вы думаете, что это не наш сосед?

– Анфиса, во-первых, если бы он и служил, вряд ли стал этим гордиться и вывешивать себя на стену. Предателей родины нигде не жалуют, а в нашей стране особенно. И потом, ну сколько лет было соседу? Ну, лет шестьдесят пять от силы. Человеку на фотографии… сколько? Сорок пять – сорок восемь. Война кончилась шестьдесят лет назад. Считайте.

Можно было и не считать, на самом деле.

– А вдруг это его отец?

– Немецкий офицер – отец Петра Мартыновича?!

– А может, он разведчик.

– Так, – сказал Юра. – Давайте посмотрим, что вы хотели тут увидеть, и вернемся домой. Мне здесь не нравится.

– Вы боитесь? – томным голосом американской дурочки из кино осведомилась Анфиса.

Она обожала американское кино и никогда не могла взять в толк, откуда в нем берутся такие идиотки – героини?! Зачем сценаристы выдумывают их такими дурочками?!

Если в американском кино действует маньяк, значит, героине непременно приспичит среди ночи прогуливаться по парку, хотя по телевизору и радио день и ночь говорят о кошмарных преступлениях, которые этот самый маньяк уже совершил!

Если в американском кино действует мерзавец, значит, героине взбредет в голову непременно полюбить его чистой любовью, выйти за него замуж, перевести на него все состояние ее папочки и смирно ждать, пока он не подстроит ловушку с целью засадить ее в тюрьму, сумасшедший дом или на электрический стул.

Если в американском кино действует бравый полицейский, который спасает героиню от двух предыдущих категорий негодяев и строгим голосом приказывает ей не покидать укрытия, значит, в разгар перестрелки ее непременно понесет выяснить, отчего это так мяукает кошка. В результате выяснений она непременно попадет в ловушку, ее возьмут в заложницы, будут бить и унижать до тех пор, пока полицейский не спохватится и не вызволит ее – ценой ужасных потерь.

Анфиса искренне считала, что после таких вот «разумных действий» любой разумный мужчина вместо поцелуя наградит любимую пинком под зад, и, собственно, именно этим пинком, а не поцелуем, фильм и должен закончиться.

А что?.. Находка. Финальные титры на фоне женской задницы с отпечатком мужского ботинка – это фурор. Впрочем, вряд ли прогрессивная женская общественность это допустит.

– Я не боюсь, но эта фотография… странная. Нам нужно срочно выяснить, что здесь было до войны.

– Нам нужно срочно выяснить, откуда у него на руке воск и почему дверь была открыта, когда вы приехали с бабушкой! Вот что нам нужно.

– И «пионеры», – не слушая ее, продолжал Юра, – которых видела Клавдия. Что это за ребята и откуда они взялись? Зачем они приходили?

– Ну, если он учитель истории, может, он репетиторством подрабатывал!

– Вот это нам и нужно выяснить.

– Посветите мне! – приказала Анфиса. – Давайте по порядку, одно за другим.

Она подошла к белевшей в темноте кровати, наклонилась и стала рассматривать. Юра вздохнул. Сколько раз все это было в прошлой жизни – осмотр места происшествия, протокол, эксперты!.. Все повторяется на следующем витке, только чуть-чуть по-другому.

Нет, не так. Совсем по-другому.

– Юр, а свет точно нельзя зажечь?

– Лучше пока не зажигать.

– Тогда светите, светите мне!

Он поднял фонарь над ее плечом и нацелил его на постель.

– Что вы хотите здесь увидеть?

– Капли воска. Я хочу понять, есть ли воск на постели.

– Вряд ли он лежал в кровати со свечой в руке.

– Очень смешно, – сердито сказала Анфиса. – А то я без вас не понимаю, что вряд ли! Только воск откуда-то взялся!

– Он мог быть со свечой в каком-то месте, где нет электричества.

– Вот именно. Где в доме может быть такое место?

– Сарай? – предположил Юра. – Погреб?

– Это не в доме, – отрезала Анфиса. – Он ни за что не стал бы выходить из дому, он был напуган привидением до полусмерти!

– Но мы с Марфой Васильевной встретили его на улице! Помните? После чего ваша бабушка решила, что должна все выяснить и угостить его пирогами.

– Но тогда было светло, – зашептала она в ответ, – а ночью темно! Когда светло, силы зла не действуют! Вы что? Ничего не знаете о привидениях?

– Почти ничего, – покаялся Юра. – Вам видней.

Анфиса сделала решительное лицо и, как в воду, запустила в постель руки. Переложила одеяла и подушку, осмотрела их со всех сторон. Юра светил.

– Ничего нет, – констатировала она. – Надо искать. И именно в доме. Где в доме может не быть света?

– Например, в ванной?

– Там есть свет!

– Откуда вы знаете? Может, там лампочка перегорела! Надо посмотреть, – предложил разумный и приземленный Юра. Вот кто точно не стал бы целовать бестолковую героиню взасос, а по заднице надавал бы! Не выйдет из него романтический герой!

Паровозиком, он впереди, она позади, дошли до ванной. Окна в ней не было, и, протиснувшись в крохотное помещение, они оказались к кромешной темноте, потому что фонарь Юра погасил, да еще очень близко друг к другу.

Одри Хепберн и Питер О’Тул в чуланчике!

Как назывался фильм? Кажется, «Как украсть миллион», и там все было не так, как у них, – весело, красиво и с надеждой на лучшее будущее.

Он раздраженно зашарил по стене – искал выключатель, а Одри Хепберн выразительно сопела рядом.

– Нашел!

Свет коротким ударом хлестнул по глазам и погас.

– Что такое?!

– Все в порядке. Свет есть.

Анфиса ничего не могла рассмотреть. Теперь перед глазами плавали фиолетовые круги с оранжевым ободком по краям. В центре каждого круга была старенькая раковина и водонагревательная колонка над ней. И еще Юрина рука, протянутая к выключателю.

Анфиса все терла глаза.

– Значит, в ванной свет есть, а из дома он не выходил. Юра, пойдемте на кухню.

– Зачем?

– Там должен быть подпол. Не может быть, чтобы у Петра Мартыновича не было подпола!

– А почему вы думаете, что он на кухне?

– Потому что с кухни банки в подпол проще опускать!

И тем не менее подпол был не на кухне. Они последовательно обошли весь дом, поднимая старые домотканые половики и вытертые ковры, прежде чем нашли квадратный вырез в досках, довольно большой.

– Анфиса, помогите мне!

Вдвоем, пристроив фонарь к ножке пузатого буфета, они кое-как приподняли тяжеленную крышку.

– Как же он один его открывал?!

– У него наверняка было какое-нибудь приспособление.

– Какое приспособление?!

– Кочерга или что-то в этом роде.

– Тогда странно, что поблизости ничего нет… такого. Глупо держать кочергу, которой открывается погреб, далеко от него.

– Может, и есть, – пропыхтел Юра, – только мы не знаем где!..

Крышка, сколоченная из половых досок, тяжело скрипнула, отваливаясь к стене, и открылся зев, черный и страшный, гораздо темнее и страшнее, чем окружающая их лунная тьма.

Юра подхватил фонарь – луч полоснул по стенам – и посветил вниз.

Анфиса, сдерживая дыхание, заглянула в погреб.

Оттуда пахнуло сыростью, гнилым деревом и мокрым кирпичом как будто. Был еще какой-то запах, довольно странный и непривычный, тяжелый.

– Там… кто-то еще умер?

Юра оглянулся на нее и понял, что она не шутит. Анфиса не шутила. Она была напугана.

– Нет. Это… не трупный запах. Это химия какая-то.

– Откуда вы знаете?!

И он сказал:

– Я много лет проработал ментом.

– Вы?!

– Я.

– Как?! Почему?!

– Потому что у меня была такая работа. Думаете откуда Иван Иванович меня взял?.. Кстати, на крышке погреба капель воска нет, вы заметили?

– А почему вы перестали работать ментом?

На этот вопрос он не ответил. Свесив голову, он смотрел вниз, в подпол, водил лучом по ровным рядам банок.

– Здесь закуски на много лет вперед. Если еще и самогоночка есть…

– Почему вы ушли из милиции сторожить чужую дачу?

– И грибы! Как вы думаете, если я притащу домой банку с белыми, Клавдия меня убьет на месте или будет долго пытать?

– Вам в детстве никто не говорил, что воровать нехорошо?

– Так они все равно все пропадут, а мы… под водочку…

– Вас уволили за пьянство?

– Анфиса, – он выпрямился и все-таки посветил ей в лицо, потому что она ему надоела. – Я не хочу об этом говорить. Хотите узнавать – узнавайте. Я вам помогать не буду.

– Вы что, застрелили напарника? Или соседского мальчишку-хулигана? Или вашу жену взяли в заложницы и вы не смогли ее спасти?

– Света там действительно нет, между прочим. И запах странный.

– А если я у Ивана Ивановича спрошу?

– Надо туда спуститься. Держите фонарь.

Анфиса взяла у него фонарь, стала на колени и тоже свесилась головой вниз.

В подполе оказалось просторно и холодно, как бывает только под землей. Воздух был довольно влажный, спертый, и пахло на самом деле какой-то химией.

Ряды банок уходили за горизонт – огурцы, помидоры, перец. Грибы стояли отдельно, на широкой полке, все пронумерованные по годам и месяцам. Петр Мартынович был исключительно аккуратным человеком. Видимо, он даже пыль с них стирал, потому что банки сверкали, как недавно вымытые. Анфиса повела фонарем и обнаружила бутыли, которые стояли на цементном полу. Некоторые были темного стекла, а другие прозрачные. Видимо, голубая мечта бывшего мента Юры Латышева – самогон. На горлышки темных бутылей были надеты воздушные шарики разной степени надутости, а светлые были заткнуты чистыми тряпицами.

– А окорока? – вдруг спросил Юра у самого ее уха. – Еще должны быть окорока, свешивающиеся с крюков!

– И еще неощипанные фазаны и зайцы, – поддержала его Анфиса, – как на фламандском натюрморте.

– Куда вашим фламандцам до запасливого русского мужичка!

– Это точно.

Он вытащил из-за ремня снятый со стены портрет, пристроил его на пол и вдруг лег на живот, подтянул рукав и зачем-то сунул руку в щель между бревнами.

– Что там? Дохлая мышь?

– Сами вы дохлая мышь!

Что-то звякнуло, и он вытащил руку:

– Смотрите.

Это был спичечный коробок и свечной огарок.

– Вот вам и свеча. Электричества у него в подполе нет, он здесь специально держал свечу и спички. Чтобы светить себе, когда лезешь за самогоном.

– Вам бы только за самогоном!..

– Это точно. Держите фонарь.

Он перекинул вниз ноги, нащупал ступеньку лестницы, которая была прислонена с одной стороны, подтянул себя на руках и спрыгнул вниз.

– Ну что там?..

Юра стоял в погребе и оглядывался по сторонам.

– Что, что там?..

Анфиса лежала на животе, и свет, который был у нее в распоряжении, весь сливался вниз, туда, где Юра оглядывался по сторонам и трогал рукой стены, и она изо всех сил старалась не ударяться в панику.

Теперь ей казалось, что привидение со старого портрета – в немецких погонах и фуражке с высокой тульей – сейчас приблизится неслышно, столкнет ее вниз, аккуратно закроет тяжелую крышку, а сверху поставит тяжелый буфет, и больше никто и никогда не найдет Анфису Коржикову и бывшего мента Юру Латышева!

Юра вдруг пошел по проходу между банками, пригибаясь и не торопясь, и ей стало совсем… неуютно.

– Юра, вы куда?!

– Там что-то… есть. Я взгляну.

– Юра, не уходите, я боюсь!

Он задрал голову и посмотрел вверх.

– Ничего страшного. Я здесь.

– Нет, не уходите!

– Анфиса.

– Я тут одна не останусь!

Он помолчал, нагнулся и стал рассматривать полки.

– Тут кругом воск. Белый, как у него на руке. Он был здесь в ту ночь, когда его убили. Я должен проверить.

– Юра, я с вами!

Тут она сообразила, что ведет себя в полном соответствии с правдой жизни, регулярно демонстрирующейся в американском кино, именно ей, как главной героине, он и должен поддать под зад в финальных кадрах. Все это она осознала, но тем не менее проскулила тихонько:

– Юра…

Он вдруг повернулся, сделал шаг назад, задрал голову и оказался с ней нос к носу.

– Анфиса, если хотите, я могу проводить вас домой.

– За… зачем?

Его нос возле ее собственного Анфису нервировал.

– Вы боитесь. Вы боитесь или не боитесь?

– Боюсь.

– Я провожу вас домой.

– А потом что?

Он шумно вздохнул.

– Вы будете пить чай с бабушкой и Клавдией Фемистоклюсовной.

– А вы?

– А я вернусь сюда.

– Господи, вот я и спрашиваю – зачем?!

Ничего она не спрашивала, просто тянула время, и они оба это понимали. Вариантов было два: или она отправляется домой на самом деле, или ей придется спускаться за ним в подвал и там, среди банок с огурцами и бутылей с самогонкой, искать нечто, трудно вообразимое.

А подвал – она еще немного подъехала на животе к краю и вытянула шею, – подвал довольно длинный и, кажется, сужающийся.

– Дайте мне руку. Я так не слезу.

– Вы… уверены?

Анфиса засопела и стала потихоньку съезжать в дыру под полом.

– С той стороны лестница. Можно по ступенькам.

– Я упаду. Ненавижу лестницы.

Анфиса сунула руку ему в ладонь, оттолкнулась и спрыгнула вниз. Юра поймал ее и осторожно опустил на пол.

И что?

И ничего?

Позвольте, а как же романтическое чувство, которое, по идее, должно было охватить обоих от неожиданной, особенной близости – да еще под покровом ночи, да еще в чужом подвале, да еще, так сказать, перед лицом неизвестной опасности?! А все эти запахи и звуки, а обостренное восприятие, а то, что «никто и никогда раньше ничего подобного не чувствовал»?! А случайное, мимолетное объятие среди соленых огурцов и маринованных грибов?! Даже нет, не объятие, а случайное прикосновение, дрожание волос, блеск глаз?! Все, столь любимое романистами во все времена?!

Ничего. Ничего!

Юра Латышев, озабоченный, видимо, вовсе не дрожанием волос и блеском глаз, а соседским подполом, аккуратно поставил ее на свободное место и спросил негромко:

– А где фотография? Та, со стены?

– Там осталась.

– Надо взять, – велел он самому себе, потянулся, пошарил, достал портрет и опять сунул его себе в штаны. – Видите? Вон там?..

– Что?

– Как будто дверь. Видите?

Анфиса выглянула из-за его плеча. В кирпичной стене на самом деле была дверь.

– Господи, – пробормотала она, – только этого нам не хватало!

– Хорошо бы узнать, что здесь было раньше, – опять себе под нос проговорил Юра. – Странно. Дом не слишком старый, а такое впечатление, что…

– Что?

– Что подпол старый. И фундамент тоже. Видите, какие кирпичи? При советской власти таких уже не делали.

Анфиса посмотрела. Кирпичи как кирпичи.

Юра осторожно протиснулся вперед, остановился и нагнулся, чуть было не поддав ей джинсовой задницей.

– Вот его свеча, – сказал он, рассматривая что-то на полу. – А вот чем его… усыпили.

И двумя пальцами он поднял с пола прямоугольный кусок толстой тряпки. Анфиса схватила его за плечо.

– Что это такое?

Юра издалека потянул носом и слегка отодвинул вытянутую руку, в которой была тряпка.

– Не надо ее нюхать. Нанюхаетесь, голова будет болеть.

– А что? Что это такое?

– Хлороформ, надежное проверенное средство. Как раз времен Первой мировой войны, по которой вы так скучали.

– Я не скучала по Первой мировой войне! Это вы сказали, что портрет времен Первой мировой, а я, наоборот…

– Чш-ш-ш…

– Что вы шипите? Не шипите на меня!

Он аккуратно свернул тряпку, но запихивать в штаны почему-то не стал, видимо, потому, что там уже был портрет, ошибочно принятый им за фотографию времен Первой мировой войны.

Тут Анфиса вдруг сообразила, что говорит он… всерьез. В смысле, про хлороформ.

– Юра, откуда здесь тряпка с хлороформом?!

– Я вам потом все объясню.

– Нет, сейчас!

– Нет, потом. Тише!..

Они замерли и прислушались.

Половицы скрипнули, как будто по ним кто-то шел, крадучись, осторожно. Анфиса похолодела.

Они никогда не знала, что можно так осязаемо… похолодеть: руки моментально стали ледяными и влажными, и шее стало холодно, словно ледяная сырость стен вдруг добралась до нее.

Юра погасил фонарь. Темнота обрушилась на них бесшумной холодной лавиной.

Ни шороха, ни звука. Только дыхание, горячее, человеческое.

Почудилось?.. Почудилось?!..

Она стояли так довольно долго, или Анфисе только показалось?

Потом он пошевелился рядом и прошептал ей в самое ухо:

– Стойте и не дергайтесь.

– Что?!

И опять американские героини из американских фильмов вспомнились ей некстати. Именно они в момент, когда нужно молчать, непременно начинали приставать с расспросами, детальными, сложными, к примеру, о том, кем была его бывшая жена и при каких обстоятельствах его папочка покинул семью.

Вспомнивши героиню, она замолчала и только сопела, когда он протискивался мимо нее.

Фонарь не горел.

Открытый в полу квадрат теперь казался очень светлым, как будто там, наверху, горел свет, отражался от банок с огурцами, блестел холодным сальным блеском.

Юра Латышев протиснулся мимо, нашарил ногой лестничку и полез наверх.

Куда?! Зачем?!

«Он хочет бросить меня одну. Он собирается меня замуровать. Он и есть преступник. Решил избавиться от меня, оставив здесь, а бабушке скажет, что…»

Что-то приглушенно стукнуло, Юра понадежнее укрепился на лестнице, придерживая руками тяжеленную крышку.

Анфиса подумала, что так, должно быть, закрывается гроб.

Старое дерево скрипнуло в пазах, и крышка легла на свое место.

Лунный свет – последняя надежда! – исчез, отрезанный от них деревянной стеной.

Все.

Мы погребены под землей, торжественно подумала Анфиса. Конец истории.

В финальных кадрах не будет не только поцелуя, но и пинка под зад. Только закрывающаяся крышка гроба.

– Вы здесь?

Она кивнула сосредоточенно, словно он мог ее видеть.

– Анфиса?

– Зачем вы это сделали?

– На всякий случай. Никто не должен вернуться, но на всякий случай.

– Он все равно увидит, что половики подняты!

– Не сразу, – прошептал Юра. – Не сразу. А потом черт знает, насколько он наблюдательный. Может, и вовсе ничего не заметит.

– Почему «он»? Может, «она»?

Юра зажег фонарь, и Анфиса рукавом прикрыла глаза, по которым полоснул свет.

– Он. Она не вытащила бы отсюда соседа. Он был мужчина… увесистый. Пошли.

– Юра, я ничего не понимаю.

– Видите дверь?

– Ну вижу.

Дверь была прочно сколоченная, как латами, перетянутая ржавыми железными скобами.

– Надо посмотреть, что за ней.

– Может… не надо?

– Поздно, – вдруг сказал он. – Я уже не могу отправить вас домой. Так что пойдем.

Он опять протиснулся мимо нее. Луч света плясал у него в руке. Пригибаясь, он подошел к двери и подергал ее.

Анфиса почему-то была уверена, что дверь ни за что не откроется, что это какой-то обман вроде очага, нарисованного на холсте в каморке у папы Карло, и чуть не умерла на месте, когда дверь вдруг легко открылась, даже не скрипнув.

– Стойте здесь.

– Я… не могу.

– Я только взгляну, что там.

Он шагнул в темноту, и свет фонаря сразу пропал, как отрезанный.

«Никогда-никогда больше я не стану играть ни в какие детективные игры. Пусть играет тот, кто не знает, как это страшно. А я не буду. Я-то уже знаю! Я боюсь так, что с каждой секундой мне становится все труднее дышать. Воздух тоже боится, прячется, и его остается все меньше и меньше. Меньше и меньше…»

– Анфиса, идите сюда!

Его голос прозвучал глухо, как из бочки.

– Анфиса!

Она рванулась вперед, кажется, задела что-то, потому что жалобно и испуганно зазвенело стекло.

– Здесь подземный ход!

– Что?!

Она выскочила в круг света и замерла.

Это оказался настоящий подземный ход – как в кино про старый замок. У него были… своды, обложенные влажным камнем, и в нем можно было стоять.

– Господи боже мой, где мы?!

– Пошли.

– Куда?!

– Вперед. Нужно выяснить, куда он выходит. Я догадываюсь, конечно, но все равно надо проверить.

– Юра, может, в милицию позвонить?

– Держитесь за меня. Он не должен быть слишком длинный.

– Почему?

– Это же не одесские катакомбы! – ответил он непонятно, и они стали потихоньку продвигаться вперед.

«Я хочу домой, – твердила про себя храбрая Анфиса Коржикова. – Под одеяло. Спать. Я хочу домой спать. И чтобы Юра спустил собаку Грега, и чтобы она патрулировала территорию. Я не хочу никакой подземный ход!

А что, если здесь… скелет? Разбросанные кости, череп, откатившийся в сторону?! Что, если здесь убивали и мучили людей?! Что, если здесь обосновались сатанисты, и сейчас мы выйдем в огромный и мрачный зал, где уже горит жертвенный костер, поджидая нас? И из-за стены сейчас появится человек в одежде средневекового монаха, и шагнет, и загородит нам проход?! Что, если именно здесь и обитает наше семейное привидение, студент-утопленник?!

Матерь божья, помоги мне!

Я боюсь так, как никогда и ничего не боялась, и теперь я точно знаю, что нельзя играть с огнем, что это грех, грех, права Клава!.. Нельзя от нечего делать ввязываться в такие сложные и темные дела, нельзя, нельзя!..

Я больше не буду, никогда не буду, Пресвятая Дева Мария. Кого там поминала бабушка? Блаженного Панкратия?! Панкратий, дорогой, послушай меня, я все поняла и больше не буду. Ну, ты не наказываешь детей за то, что они дети, просто заигравшиеся дети, и меня помилуй, пожалуйста!.. Я правда больше не буду!»

– Что вы там шепчете?

– Я не шепчу. Я боюсь.

– Мы сейчас выберемся. Не бойтесь.

– Мы не выберемся! – пискнула Анфиса. – Слышите, вы!..

Подземелье закончилось внезапно. Перед ними выросла глухая стена, по которой шарил луч Юриного фонаря.

Анфиса споткнулась и чуть не упала. Юра посветил. Под ногами у них валялись куски трухлявого дерева и какие-то железки. Истлевшие доски были прислонены к стене в полном беспорядке.

– Здесь должен быть выход, – сам себе сказал Юра. – Держите.

Она взяла у него фонарь, и он стал проворно разбирать доски, отбрасывать их к правой стене.

Он оказался прав. Под досками обнаружился полукруглый лаз, прикрытый вполне современной фанеркой. Эта фанерка была надеждой, приветом из мира живых – здесь были люди, живые люди, и они не умерли, а даже прикрыли лаз фанеркой!

Юра аккуратно переставил фанерку и полез в отверстие.

– Посветите мне!

Анфиса послушно светила.

– Дайте руку!

Анфиса переложила фонарь и протянула руку.

Он сильно дернул ее, и Анфиса выскочила в какой-то следующий подвал, темный и вонючий. Пахло плесенью и гнилыми досками.

– Где мы?!

Он ничего не ответил, взял фонарь и посветил по сторонам.

Какие-то пустые полки, куча тряпья на полу – Анфиса вздрогнула и спряталась за него, – кипы старых журналов, сложенные корешками наружу. В стене были сделаны ступеньки, и Юра уверенно, как к себе домой, полез по ним вверх.

– Не отставайте, Анфиса.

– Где мы?!

Он поднялся на две ступеньки, уперся руками в потолок и как будто откинул его в сторону. Еще одна крышка!

– Вылезайте, Анфиса! Ну! Последнее усилие!

Следом за ним она выбралась в тесное помещение, заставленное бочками, досками, заваленное перевязанными бечевкой старыми газетами. В углу были кучей составлены какие-то лыжи, а под низким потолком громоздились санки с оторванной спинкой.

Все это было… до странности знакомым. Словно уже виденным однажды и давно позабытым.

Пошарив рукой, он толкнул дверь, что-то зазвенело, упало и покатилось, и они оказались на улице, где было светло и радостно от луны, где воздуха – сколько угодно, где не пахло плесенью и мышами, и над головой не было сводчатого потолка.

– Юра!

– Мы на нашем участке, – быстро сказал он. – Это старый погреб. Мы никогда им не пользуемся. Что это вы? Не узнаете?

Анфиса смотрела на него во все глаза.

– Старый погреб?! Наш участок?!

– Вон там дом, – он показал рукой на веселые огни за деревьями. – Вон беседка. Узнали?

Она молчала. Он вздохнул.

– Ну что? Покурим?

Шел дождь, и на улице было серо и как-то сумрачно, хотя довольно рано. В такие дни, как писал когда-то очень любимый Алексей Толстой, «особенно не хочется жить».

Вот Анфисе и не хотелось – следом за героями «Хождения по мукам». Настроение такое нагрянуло и придавило. Чувство юмора и даже некоего ухарства, свойственное ей, а также неловкость перед бабушкой, которая отродясь не поддавалась унынию, не позволяло Анфисе признаться себе в том, что жить ей действительно не хочется.

Она позвонила на работу Илье Решетникову – господи, она еще и о нем думает! – и сказала жеманной секретарше, что задержится.

Секретарша, будь она неладна, пролепетала, что все передаст.

– Это Анфиса Коржикова. Точно передадите? – настойчиво переспросила Анфиса.

– Да-да! Ну конечно, конечно, я все передам, как же иначе! Я всегда и все докладываю! А кто это?

– Анфиса Коржикова, – произнесла Анфиса почти по слогам.

– Алиса Мурзикова, – повторила секретарша, – я все записала и передам.

– Понятно. Спасибо.

Дождь все шел, стекал по лобовому стеклу, «дворники» мерно постукивали.

Жить Анфисе хотелось все меньше.

Она набрала номер Ильи, но безрезультатно, телефон не отвечал, а на секретаршу надежды не было никакой – Алиса Мурзикова, и точка! И ничего тут не поделаешь, и ничего не изменишь.

Откуда они их берут, этих самых секретарш?! Где таких выращивают? В специальных питомниках, что ли?

От стука «дворников» заломило висок, и Анфиса их выключила. Сразу стало как-то очень тихо, словно и не ревела рядом оживленная московская улица.

Анфиса еще раз набрала номер и еще раз выслушала печальную повесть о том, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Жить с каждой секундой хотелось все меньше.

Следовало быстро принять меры, и Анфиса точно знала, какие именно.

Решительной рукой она повернула ключ зажигания. Мотор радостно заурчал, и проклятые «дворники», которые нынче сводили ее с ума, болтнулись по стеклу.

У-ух, как Анфиса сегодня ненавидела эти «дворники»!

Она медленно тронулась с места и поехала потихоньку, высматривая, как зоркий сокол, подходящую «точку».

Из-за дождя машины не ехали, а ревели, стонали и ныли, фырчали моторами, как будто стадо слонов мотало мокрыми ушами. Кое-как Анфиса втиснулась в дырку между машинами, посмотрела в боковые зеркала – не слишком ли торчит зад, – он торчал очень даже «слишком», но она решила не обращать на это внимания. Ну что поделать, раз день так не задался!

Кое-как вывернувшись, она встала коленками на свое сиденье и достала с панели у заднего стекла зонтик. Тащить его было очень неудобно, мешал подголовник, но Анфиса пыхтела и тянулась и вытащила в конце концов!

Она приоткрыла дверь, просунула в щель руку с зонтиком и распахнула его. Он, разумеется, застрял – щель была мала, и она еще выворачивала зонт, чтобы совсем не намокнуть. Потом, извиваясь, вылезла сама и получила еще одну порцию допинга.

Два молодца на тротуаре, по виду какие-то недокормленные студенты, радостно скалились прямо в ее чудный английский зонтик, и похрюкивали, и махали ей руками в замызганных рукавах одинаковых джинсовых курток, и предлагали повторить «на бис».

Видимо, наблюдали, как она мужественно лезла за зонтом на панель у заднего стекла.

Глупо было изображать из себя гордую птицу чайку Нину Заречную, но Анфиса изобразила – вскинула сумочку на плечо, нажала кнопочку на брелочке, задрала подбородок и гордо прошествовала мимо студентов.

Шествие ознаменовалось попаданием в гигантскую лужу – ноги моментально и фатально промокли, в сапожках захлюпало, а недоумки все ржали, и ей казалось, что все вокруг понимают, что они ржут над ней.

Анфиса перебежала дорогу в «неположенном месте», прямо под носом у толстого лимузина, и его толстый водитель укоризненно и необидно погрозил ей пальцем.

Она добралась до кафе на той стороне, потянула тяжелую дверь и сразу очутилась в сухом и ровном тепле.

Пахло кофе, хорошей выпечкой и еще чем-то вкусным.

Это было хорошее кафе, одно из ее любимых, новых, которых в последнее время открылось в Москве множество. И хорошее место было свободно – у самого окна, под замысловатой и стильной лампой, сейчас погашенной. Музыка была тихой, и огромный омут плазменного телевизора черен и пуст – ненавистное «Fashion TV», проклятие всех московских ресторанов, видимо, было на профилактике.

Анфиса заказала полноценный завтрак, а не какую-то там булочку с отрубями и тертую морковь.

Она заказала яичницу, апельсиновый сок, круассан, кусок орехового торта, малину и большую чашку кофе.

Испытанный рецепт спасения – сытный завтрак, много кофе и вкуснейший десерт.

Принесли яичницу, огромную, как поднос, посыпанную зеленью, сдобренную беконом и ветчиной, и Анфиса накинулась на нее, словно никогда в жизни не ела яичницы.

Когда закончилась малина и был выпит последний глоток кофе, дождь кончился тоже, на небе откуда-то взялось солнце, и машины поехали быстрее, и жить захотелось, и стало наплевать на «Хождение по мукам»!

Анфиса сунула английский зонт в сумку и отправилась жить дальше.

Жить дальше означало, что она должна тащиться в офис к Илье Решетникову и затевать там «независимое расследование», и это после того, как она поклялась этой ночью в подвале больше ничего такого не делать и даже призвала в свидетели святого Панкратия!

Впрочем, накануне они договорились, что поедут вдвоем с Натальей, но утром Анфиса позвонила подруге и все перерешила – она не могла, ну не могла прийти в аптеку после ночных приключений и делать там вид, что ничего не происходит! Наталья мигом бы ее раскусила, и заведующая раскусила бы, а радовать Лидочку своими переживаниями и испорченными нервами ей не хотелось. Обойдется. У нее, у Лидочки, и так все хорошо.

Поэтому, пообещав Наталье, что вечером обязательно ей позвонит, Анфиса отправилась в кофейню страдать и спасать себя куском орехового торта.

Бабушка чуть не умерла, узнав о том, что внучка ночью ползала по подземному ходу.

Впрочем, кажется, она только прикидывалась умирающей, на самом деле приключение ее отчасти восхищало. А вот Клавдия непосредственно после рассказа слегла с тряпкой на голове и только время от времени подавала сигналы голосом, и все о том, какую змею они пригрели на груди, точнее, зме́я, и как этот змей отплатил им за все, что они для него сделали, чуть не уморив «девочку».

Змей покаянно курил, морщился и косился в сторону Клавдии, лежавшей на диване, как косилась всегда московская сторожевая Грег, когда съедала на кухне несанкционированную миску котлет.

В ходе следствия выяснилось, между прочим, что на месте нынешнего соседского дома когда-то был барский флигель, еще когда вся усадьба принадлежала бабушкиному прапрадедушке. Флигель после войны сломали, ибо он был осколком «старой жизни», и раскатанные бревна еще долго валялись и гнили в лопухах, а потом дальние дачники потихоньку уволокли их на свои участки. Это происходило как раз в те времена, когда достать ничего было нельзя – ни досок, ни гвоздей, ни бревен. Когда любое частное строительство вызывало у партийного начальства законные подозрения в том, что конкретный дачник со своими бревнами хочет уклониться от строительства коммунизма и бросить все силы на строительство своего частного сортира. Партийное начальство никогда не ошибалось в своих подозрениях, наоборот, оно было настолько прозорливо, что заранее пеклось о возможных частных интересах граждан и гражданок и пресекало их на корню.

Поэтому флигель разобрали, – чтобы в нем никто не поселился, – а про подвал, разумеется, никто и не вспомнил.

На бабушкином участке старый погреб тоже почти не эксплуатировался, потому что лет тридцать назад был возведен «новый», там было посуше, попросторней, и рядом находилось помещение, где держали лопаты, грабли и все прочее. Про старый забыли, он зарос бузиной, жасмином и плесенью, и отец, пока был жив, все хотел его снести, да руки не доходили, а глинобитный сарайчик не слишком и мешал.

Участок был огромный, и даже при наличии ненужного погреба на нем вполне хватало места.

Все это, конечно, замечательно, но никакого света на тайну смерти Петра Мартыновича не проливало.

Фотографию в немецкой форме бабушка рассмотрела сначала через очки, а потом без очков. Затем поднесла ее стенающей Клавдии, которая тоже разглядывала ее сначала так, а потом эдак.

– Не знаю, – сказала бабушка задумчиво, и Клавдия согласно кивнула, как если бы та с точностью выразила ее мысли. – Понятия не имею. Кто это может быть?..

– Даже не это главное, – осторожно заметил Юра, стараясь не приближаться к Клавдиному одру, – главное, откуда она взялась на стене?! Или наш сосед был в душе поклонником «Майн кампф»?! И зачем он ее на стену повесил!?

– Да, – задумчиво подтвердила бабушка, – а ведь лет тридцать назад за хранение такого портрета можно было… политическую статью получить. Выходит, он его зачем-то хранил? Вряд ли она всегда у него на стене висела! Он ведь учительствовал, и школьники к нему ходили, настучали бы обязательно, если бы увидели. Тогда это было модно – стучать. Это сейчас можно хоть императора с императрицей, даже если и китайского!..

– Что китайского, бабушка?

– Ну, китайского императора на стену вешать, и все только обрадуются, что ты такой разносторонний человек, друг китайцев… А тогда…

– И все же он хранил, – громко сказал Юра. – А потом на стенку повесил. Зачем?

– Да если бы вы не были умалишенные такие, – заговорила Клавдия с дивана, – как портрет этот завидели, так и бежали бы оттудова, и в милицию, в милицию!..

– Клавдия Фемистоклюсовна, от нас до милиции бежать далеко!

– А подземный ход? – спросила Анфиса, которую этот самый ход продолжал мучить, никак не отпускал, как будто своды его смыкались у нее над головой. – Насколько я поняла, этот подземный ход был между флигелем и погребом, то есть поблизости от барского дома. Зачем он был нужен? Кому? Кто его копал?

– И-и, матушка, – отмахнулась Марфа Васильевна, – разве же сейчас узнаешь? Может, прадед рыцарские времена очень уважал? Или…

– Скорее всего, не рыцарские времена, – перебил Юра, – а подпольщиков. Простите великодушно, Марфа Васильевна. Ничего не вспоминается такого?.. Никто из семьи революционными идеями не страдал?

Все уставились на него в изумлении, словно он сказал некую непристойность.

– Идеями? – переспросила бабушка иронически.

– Ну да. Вот… совсем недавно писателей на дачах прятали, а они из себя истопников изображали. В семидесятые годы это было, Леонид Ильич Брежнев такие игры с писателями очень уважал! А тогда? Разве не скрывали?

У Анфисы загорелись глаза, и вдруг ей стало весело:

– Слушай, бабушка, а что? Это идея! Может, у нас на участке была подпольная типография?! Может, здесь «Искру» печатали?! И этот приезжал… как его…

– Кто?

– Бауман, вот кто!

Бабушка помолчала, а потом закурила.

– Почему Бауман?

– Ну, не знаю. Он вроде все эту «Искру» перевозил! Ну вот. В подполе был печатный станок, а через подземный ход они уходили, когда наезжал урядник. А?

Воцарилась пауза.

– Во всем этом нет ничего смешного, – отчеканила Марфа Васильевна через некоторое время и рассерженно постучала тонкой сигареткой о край пепельницы. Потом прищурилась и посмотрела на дым. – Решительно ничего, моя дорогая. Все это очень и очень печально. Игры с огнем никогда не кончаются ничем, кроме пожара. Они очень увлеклись, играя с огнем. Не знаю, при чем здесь наши предки, но… но это вполне возможно, – заключила она с печальной твердостью, как бы признавая и свою ответственность за содеянное. – Вы правы, Юра. Прадед, кажется, даже в Петропавловке провел несколько недель, именно за помощь «Народной воле». Отец потом его… поручился за него – или залог внес, что ли! Это они тогда все эту ерунду революционную из Германии привозили, из Дерпта. Все им казалось, что, как только они государя низложат, страна заживет по-другому, весело, радостно!.. Все будут трудиться на собственное благо и во имя высоких целей. Только твой Бауман, – язвительно заметила она, обращаясь к Анфисе, – тогда еще не родился.

– Нет, – вдруг серьезно сказал Юра. – Вы не правы, Марфа Васильевна.

– Он еще спорит! – простонала с дивана Клавдия Фемистоклюсовна.

– Никто не хотел никакого блага. Может, десяток человек из… образованных, а остальные… Для остальных это все была только борьба за власть. Не за идею. Власть привлекательнее всего остального, и ничего нового в этом нет со времен убийства Цезаря. Этих, которые боролись за идею, просто использовали те, которые боролись за власть. А террор и тогда, и сейчас – просто террор. Борьба против своих. Война с мирным населением. Идеалы тут ни при чем, Марфа Васильевна.

– Террор? Кто говорит про террор?

– Я говорю, – тихо сказал Юра. – «Отпусти им, Господи, ибо не ведают, что творят»!

Марфа Васильевна перестала постукивать папироской, Клавдия прекратила стонать и перекладывать на голове тряпку, Анфиса, страсть как любившая «умные разговоры», больше иронически не улыбалась. То ей все было смешно, когда она думала про Баумана, а тут перестало.

– Так, кажется, великая княгиня велела написать на могиле террориста, убившего ее мужа?

Все молчали. Дымилась бабушкина сигарета.

– А надо было на террор отвечать террором, – с силой сказал Юра. – Как Ленин впоследствии! Вот уж кто ничего не боялся, и за душу свою бессмертную не хлопотал! А они все прощали, потому что им так Господь велел!

– Ты споришь с Господом? – почему-то на «ты» спросила его Марфа Васильевна. – Напрасно.

– Я не спорю с Господом! Я спорю с людьми, которые позволили проделать с собой то, чего нельзя было позволять! Почему я должен прощать какому-то подонку смерть своего любимого человека?! Только потому, что Господь призывал прощать?! Но я не могу простить, я не бог! Это он может, потому что он… он знает все лучше нас и очень давно живет, а я не могу! Я готов забыть, но простить – никогда! И самое главное, что я не хочу, – вдруг добавил он свирепо, – не хочу прощать. Я здесь живу, и то, что они когда-то сделали со страной, они сделали и со мной. Я всю жизнь занимался грязной работой, подчищая за мерзавцами, которые на свет родились только потому, что великая княгиня когда-то простила того подонка! Если бы она не простила, мерзавцев было бы меньше, как вы не понимаете?!

Все молчали и смотрели на него, и Клавдия Фемистоклюсовна, сдернув с головы тряпку, приподнялась и села на диване, и у Марфы Васильевны от сигареты отвалился столбик серого пепла и неслышно упал на скатерть. Она даже не заметила.

Анфиса Коржикова подошла к нему, взяла его за запястье и пожала.

– Ничего, – сказала она. – Все нормально, Юра.

Вид у него был довольно дикий.

Бабушка моментально взяла все в свои руки. Велела Клавдии перестать валяться, смахнула пепел в пепельницу, потребовала чай, ватрушку и бутербродов с колбасой. Клавдия захлопотала, Юра посидел-посидел, закурил и расслабился, и разговор от высоких материй перешел к более приземленным.

– А вот у меня есть замечательная история, – поглядывая на Юру с каким-то новым чувством, начала Марфа Васильевна. – И как раз про революционэров, раз уж у нас такой… разговор. Вы толкуете про борьбу за власть, а я вам скажу, что там у них, у большевиков, еще была страшная борьба за мужиков. Да, да, – сказала она, заметив, что Анфиса улыбается, – всем революционэркам хотелось получше устроиться, и они боролись за свое место под солнцем. Ну, Ленин, самый перспективный в смысле власти, к тому времени был уже абонирован, и разженить его с Надеждой не было никакой возможности. Оставалось некоторое количество мужичков помельче, и за них все отчаянно сражались. Был среди них такой приличный немецкий дяденька по фамилии Ренгник. На него в свое время положила глаз Землячка, но он ее отверг, можете себе представить! Он ее отверг и женился на обыкновенной девушке, вовсе не революционэрке, можете себе представить! Она была толстушка, веселая и с чувством юмора. А сам Ренгник был такой трогательной души человек, что из пролетарского кремлевского буфета, когда в стране был голод, этой своей жене приносил кусочек курочки. У него нагрудный карман пиджака всегда был сальный, потому что он курочку клал туда.

Все слушали эту удивительную историю, не перебивая.

– Сталину даже не удалось его расстрелять, – сказала бабушка несколько хвастливо, как будто гордилась революционером Ренгником, – он умер от туберкулеза, была у него такая счастливая возможность. А я дружила с его дочерью Тамаркой, – заключила бабушка. – Вот такие дела.

Клавдия подала чай, все расселись вокруг стола, чувствуя себя чуть-чуть по-другому, не так, как до случившегося нынче вечером разговора, и разошлись спать, уговорившись, кто и чем занимается завтра утром.

Бабушка обещала выяснить, что было в старом доме во время войны и откуда могла взяться фотография. Для этого нужно позвонить Ивану Ивановичу, запудрить ему мозги как следует и убедить его в том, что ее этот вопрос интересует из чистого любопытства. Ну, может, она вступила в общество юных следопытов и теперь идет тропами Великой Отечественной войны!

Клавдия взялась расспросить деревенских знакомых про самого Петра Мартыновича и про его учительскую деятельность, а Юра обещал выяснить что-нибудь про родственников. «По своим каналам», как выразился он.

Таким образом, на сегодняшнее утро Анфису решительно не волновала судьба бритого сэра Квентина по имени Илья Решетников, и ввязываться в новую авантюру ей совсем не хотелось.

Но поздно, поздно!..

Яичница, круассан, торт и малина были съедены, кофе выпит, и ничего не осталось такого, из-за чего можно было бы еще отложить свое «независимое расследование».

– Моя дорогая, – провожая ее утром, сказала бабушка, – боюсь, что ты даже не подозреваешь, в какое отвратительное дело впутываешься! Еще только бандитских разборок тебе не хватает!

Анфиса и представить себе не могла, насколько на этот раз бабушка оказалась права!..

Примерно в полдень Мика сказала себе, что она, пожалуй, близка к истерике.

Она не знала хорошенько, что значит быть близкой к истерике, но такое состояние ей нравилось. Оно означало, что Мика готова разрыдаться – вот уже глаза налились слезами, – что все очень плохо, даже не плохо, а ужасно, что кошмары сегодняшней ночи продолжают преследовать ее, что она не может, не может больше!..

Она именно так и думала про себя – про «кошмары сегодняшней ночи» и про то, что «больше не может!..».

Утром она позвонила Валентину и все ему рассказала.

Он пришел в невообразимое бешенство.

Он орал и визжал так, что растерянно улыбавшаяся в трубку Мика должна была отнести ее подальше. Она пугалась, когда так кричали возле самого ее уха.

– Идиотка! – орал Валя. – Дура, мразь! Сколько раз я повторил тебе, что нужно сделать, а что ты сделала?! Ну, что ты сделала?!!

Она хотела заплакать и не могла – от потрясения. С ней никто и никогда не разговаривал таким тоном, даже бывший муж, хам и деревенщина. Бывший муж если и орал, то как-то необидно, легко, через пять минут забывал, что орал, становился ласковым и обычным.

Кроме того, он никогда ее не оскорблял. Мика даже представить себе не могла, что ее можно… оскорблять.

Разве можно? Никак нельзя. Она такая… славная, милая, чудесная женщина. Нежное существо. Тонкая натура. Разве таких… оскорбляют?!

– Овца!!! – отчетливо выговаривал в трубке Валентин. – Последняя безмозглая овца!! Пропади ты пропадом со своим паршивым папашкой! Знать тебя не желаю!

– Валенька, но как же так?! Я сделала все, как ты мне говорил. Я только потом увидела, что… что произошло, что случилось!.. Я тогда уже не могла… Я хотела, но не могла! Я не знаю, как я выбралась оттуда, Валенька!

– Вот теперь пойди и забери все оттуда. Прямо сейчас. Как хочешь, так и забирай. Отдашь мне и можешь считать себя свободной, твою мать!.. Поняла, дура?! Ты пойдешь и сделаешь это немедленно! В три часа я жду твоего звонка, а до того не смей мне звонить, дубина, корова!

– Валя, я не могу! Как я туда попаду?!

– А меня это не интересует, мать твою так! Как хочешь, так и попадай, я не знаю, как с вами, овцами, можно дело иметь!.. Или ты меня подставить хочешь?! Говори! Хочешь меня подставить, стервозина проклятая?!

Мика все держала трубку в вытянутой руке и растерянно ей улыбалась.

– Валя, я не хотела, просто так получилось…

– Получилось! Я же, мать твою, для тебя старался и для твоего папашки полоумного! Ты все мне вернешь и можешь считать себя свободной, поняла? И ни минутой раньше! Или я тебя урою, блин! Ты так и запомни, сука безмозглая! Не вздумай меня кинуть, слышишь?! Овца, блин!

– Валя, я не знаю, о чем ты говоришь. Я… я так старалась, я так боялась, я чуть не умерла, когда… когда… это все…

– А мне плевать, блин, как ты там старалась или не старалась! Ты мне должна вернуть то, что ты у меня взяла!!! И все, все! В три в «Ле Кадо»! И чтобы все было при тебе!.. Или я тебя… так что никакой папочка не найдет!..

– Валя, ты… о чем?

– У меня ключи есть от твоей квартиры, помнишь?! Сука! И не вздумай в ментуру кинуться! Я тебе кинусь! Я и тебя, и твоего папашку вшивого урою, поняла?

Он больше не кричал, говорил тихо, и Мика почему-то все продолжала слушать его и выключила телефон, только когда от коротких гудков заломило висок.

Она долго держала трубку в руке, рассматривала узкие клавиши, будто в этом был какой-то смысл.

Потом включила музыкальный центр, и из колонок грянула кантата Баха, но оказалось, что она не может слышать кантату Баха. Поэтому она быстро и нервно переключила кнопку на какую-то радиостанцию.

В утреннем шоу безобразничала какая-то парочка, мальчик и девочка. Безобразничала талантливо и с огоньком.

– Андрюша, – говорила девочка, – сейчас мы будем играть с нашими радиослушателями в одну веселую игру. Мы будем спрашивать у них, знают ли они, какое нижнее белье надел сегодня утром их супруг или супруга. Бойфренд или герлфренд. Андрюша, у тебя есть бойфренд?

Андрюша радостно проблеял, что бойфренда у него нет, и вообще он не понимает таких намеков.

Девочка развеселилась и сказала, что никаких намеков она не делает, а все говорит исключительно прямо.

Мика ходила по комнате и слушала.

Слушала затем, чтобы не оставаться наедине с тем, что только что голосом Вали наговорила ей трубка. Она еще до конца не верила в происшедшее, как не верила всю ночь в то, что случилось с ней, когда она была… там.

Почему-то ночью ей было не так страшно, как сейчас, после разговора.

Она знала, что, как только выключит радио, ей придется остаться наедине со всеми словами, которые наговорил ей Валя, ее любимый Валя, ее друг, ее надежда и опора, ее единственное спасение.

Не только ее, но и отца!..

Она не могла остаться наедине с собой.

Она была близка к истерике.

Просуществовав некоторое время в таком состоянии, словно ее, голую, при всем честном народе привязали к дереву и забросали собачьим пометом, Мика решила, что нужно что-то предпринять.

Он приказал ей что-то сделать, тот ужасный человек из телефонной трубки. Тот безумец, который орал отвратительные слова. Он не мог быть Валей, но все-таки это был он, и она его боялась.

Так боялась, что даже заплакать не могла.

И она не знает, что ей делать!

И еще она близка к истерике!..

Поэтому она позвонила Илье – а что ей оставалось?! Ее муж, хам и деревенщина, тем не менее был самым надежным человеком из всех, с кем ей приходилось встречаться.

На жизненном пути, добавила она про себя, ожидая, когда телефон соединится с Ильей.

С которым приходилось встречаться на жизненном пути.

Бывший муж к телефону не подходил. То ли трубку забыл в машине, то ли занят, такое с ним случалось – он совершенно забывал про телефон, если его одолевали дела. Мика представляла себе дела в виде мелких мух, которые вьются над мужниной бритой головой, а он с тоской во взоре пытается их отогнать и все шлепает и шлепает себя по лысине.

…И что это их всех теперь потянуло на бритые головы, думала она, торопливо одеваясь и улыбаясь все той же странной улыбкой. Эта улыбка как появилась при телефонном разговоре, так и осталась на лице. Странная и неуверенная. И этот актер, с хриплым голосом и немыслимым носом, нынче почитающийся красавцем, и какой-то певец, а может, спортсмен, и ее муж? Странная мода, по Микиному мнению, происходящая от недостаточной образованности!

Она кое-как оделась и даже не посмотрела на себя в зеркало. То, что не посмотрела, она отметила про себя с некоей печальной гордостью. Вот до чего довела ее жизнь – ей уже не до зеркала!

Мике очень хотелось есть, но на кухню она не заходила, ибо там, в раковине, лежал ее ночной трофей, с которого она тщательно смыла кровь, держа двумя пальцами за пластмассовую ручку. Потом намотала на кисть ком бумажных полотенец, морщась, старательно протерла его и все полотенца засунула в пакет, а нож, отвернувшись, как нашкодившая кошка от содеянной в углу кучи, кинула обратно в раковину.

Она не знала, что с ним делать! Ну откуда она может знать! Она тонкая, нежная, трепетная и вообще находящаяся на грани истерики!

Косясь, Мика проскочила дверь в кухню, замерла, подышала открытым ртом и выскочила на лестницу.

Она должна ехать.

То, непонятное и опасное существо в трубке, приказало ей действовать, и она должна действовать.

Прямо сейчас, немедленно.

А потом она придумает, куда девать нож. Обязательно придумает.

Дело сделано. Оно было сделано даже лучше, чем предполагалось сначала, потому что неожиданные обстоятельства облегчили ему работу.

Нет, все-таки все бабы – дуры. Даже не просто дуры, идиотки!..

Ту, что предала его так ужасно, он накажет.

Нет, он уже наказал ее, и ему весело было думать, как она сейчас страдает. Он заставил ее страдать, а она – коза драная! – думала, что ему это не под силу.

Однажды он слышал интервью со следователем Генеральной прокуратуры. Следователь был молодой, ироничный мужик, на собеседников посматривал малость свысока – ах, как он мечтал, чтобы у него самого получалось так посматривать на людей! – и говорил всякие интересные вещи.

Такие интересные, что он даже не пошел к холодильнику за второй бутылкой пива, что редко с ним случалось.

Следователь объяснял, что есть разные категории преступлений. В частности, две. Первая – преступления, которые раскрываются, и, соответственно, преступники, которых удается поймать. И вторая – преступления, которые не раскрываются, и, соответственно, преступники, которых поймать не удается.

И об этих, вторых, ничего не известно! То есть решительно ничего – их нет! Их так и не удалось поймать! Никто не знает, какие они. Никто не знает, что они думают, что чувствуют и как ведут себя, когда готовят свои преступления. Иногда эти преступления бывают очень сложными, иногда менее, но про людей, которые их совершили, все равно ничего не известно.

Вот поэтому все зависит от того, кто совершает преступление.

Если человек достаточно умен и осторожен, изобличить его нельзя.

Нельзя!..

Он не даст так называемому следствию ни малейшего шанса. Он слишком умен и хитер, чтобы позволить себя поймать. Он обведет всех вокруг пальца, а те, кто пытается его изловить, ничего не смогут с ним поделать, потому что они ничего про него не знают. Про его психологию, мысли и чувства!..

Потому что он умнее их.

С тех пор, с той самой передачи, он знал, что отомстит, но сделает это так, что никто и никогда не сможет до него добраться! Он долго планировал свое преступление, он знал, что оно должно быть сложным, но не слишком, с упоением рисовал схемы и чертил ведомые только ему одному знаки.

Да. Так и только так.

Он накажет беспутную бабу, переведет все стрелки на того, кого ненавидит, он уберет с дороги врага.

И это будет победа! Его победа, и втайне он станет смяться над ними, потому что они никогда не узнают, кто так ловко и безошибочно сумел отомстить сразу всем, всем!..

Он представлял это себе так живо, так отчетливо, что даже по ночам ему снился его триумф и их поражение.

Он воображал, как баба будет рыдать и метаться, как она станет биться головой о стену – он видел такое в кино, – как тюлень будет ворочаться, не понимая, как такое случилось и почему его вот-вот поволокут на убой.

Он воображал, как тюлень будет чувствовать себя на зоне, такой важный, такой уверенный в себе, такой большой начальник, которому до всего и до всех есть дело – с уголовниками в лагерном бараке! Они, по слухам, не любят выпендрежа, а тюлень горазд повыпендриваться, и жизнь у него там будет не сахар. Хорошо, если не «опустят», а ведь могут, могут!.. Он хохотал, представляя себе тюленя в роли последней лагерной шлюхи. Он на самом деле хохотал, и пиво проливалось на живот и на майку, и ему радостно было думать о том, что он уже все знает, что он уже давно все решил, а они еще ничего не знают, и остались уже считаные дни – совсем немного!

Дело, подвернувшееся ему попутно, казалось гораздо менее значительным, но и его он доведет до конца. Отныне он все свои дела станет доводить до конца, не зря же следователь из телевизора учил его именно этому!

Он не войдет в историю, потому что о нем никто, никогда и ничего не узнает. Он убивает не за тем, чтобы попадаться.

Он не войдет в историю, да ему и не надо, самое главное, что он накажет их всех, разом, и один будет знать, что это дело его рук. Ему достаточно того, что об этом знает он сам.

Да, вполне достаточно.

Он сейчас же отправится туда и станет свидетелем собственного триумфа!

Он знал, что преступления, как правило, раскрываются по горячим следам, и был абсолютно уверен, что никаких следов не оставил.

Он ни за что не попадется, и это самое главное.

Анфиса Коржикова вошла в тесный асфальтовый двор, заставленный большегрузными машинами – откуда они взялись в центре Москвы? – и огляделась по сторонам.

Посреди двора, как-то боком к выезду, стояла здоровенная представительская машина, и было видно, что стоит она тут как бы «неспроста», и Анфиса вдруг подумала, что стряслась беда.

Ощущение беды было разлито повсюду – даже в том, как стояла эта машина, мешая всем, и фуры, выстроенные в ряд за ней, выглядели беспомощными, как слоны в клетке, недоумевающие, как они туда попали. И в том, как возле крыльца с длинным козырьком столпились какие-то мужики и курили, тоже было ощущение беды. Они казались странно возбужденными и как будто сдерживающими возбуждение. На Анфису посмотрели мрачно, даже разглядывать не стали, а обычно ее разглядывали.

Она отвернулась от мужиков и осмотрела асфальт, на котором таяла переливчатая масляная пленка. Худосочные московские липы по периметру асфальтового пятачка выглядели очень черными, словно сожженные огнем или морозом. На них сидели нахохлившиеся галки, по две на каждой. За низкой кирпичной стеной грузили что-то металлическое, сильно лязгающее.

– Коля, Коля, тудыть твою!.. – громогласно распоряжались там, за забором. – Ты тудой не бросай, ты сюдой бросай!..

Под стеной еще не растаял снег, из-под темной кучи текли ручьи, смывали масляную пленку с асфальта, под фурами собирались лужи.

Анфиса точно не знала, куда идти, но дверь была всего одна – в углу, та, у которой курили мужики, и она решила, что идти надо туда, и даже спрашивать не стала. Ну их, этих мужиков!..

На лестнице было сыро, пахло кошками и штукатуркой, и у стены валялся огнетушитель. Может, ночью здесь был пожар?..

Лестничка поднималась до третьего этажа. На втором стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, а дверей никаких не было. Анфиса задумчиво изучила автомат, задрала голову и посмотрела наверх. На площадке стояли еще какие-то люди, гомонили, голоса эхом отдавались от стен.

Анфиса оробела.

Она дошла до третьего этажа, люди на площадке расступились и примолкли, и Анфиса очутилась в тесной приемной, где почему-то орал телевизор и за высокой стойкой сидела секретарша с совершенно бессмысленным лицом.

Анфиса никогда не видела у людей более бессмысленных лиц.

– Здравствуйте, – сказала она осторожно. – А как мне увидеть… Илью Решетникова?

Секретарша скривилась, будто собиралась зарыдать, но раздумала и выпалила, что Илья Решетников сейчас занят и разговаривать с посторонними никак не может.

Этого Анфиса не ожидала. В конце концов, кто кого просил о помощи – она его или он ее?!..

– Но он назначил мне встречу и просил меня…

Хлипкая белая дверь распахнулась и на пороге возник непосредственно сэр Квентин. Выглядел он скверно.

– А-а, – промычал он, завидев Анфису. – Здрасьте.

И прошел мимо нее к секретарской стойке.

– Здравствуйте, – поздоровалась Анфиса с его спиной.

– Раиса, позвоните моей матери и скажите, что вечером я приехать не смогу, – распоряжался сэр Квентин. – Всех водителей, которые должны были сегодня уехать, – немедленно ко мне. Вызовите Серова с Дмитровки, скажите, что он мне срочно нужен.

Секретарша таращилась на него, и глаза у нее медленно наполнялись слезами.

Что здесь происходит?! Куда она попала?!

– Раиса, вы что? Оглохли?! Выполняйте сейчас же!

– Хорошо, Илья Сергеевич, но только я…

– Раиса! – прикрикнул он, вернулся в кабинет и захлопнул за собой дверь.

– Вот видите! – воскликнула несчастная секретарша, которая утром называла ее Алисой Мурзиковой. – Вот видите, как все ужасно!

– Да что здесь случилось?

– Убийство, – простонала секретарша и шмыгнула носом отчаянно, – у нас ужасное, ужасное убийство!

Этого Анфиса никак не ожидала, и ей стало не по себе.

– А… кого убили?

– Заместителя нашего убили! Диму Ершова, – выговорила секретарша и зарыдала в голос, – Димочку… убили.

– Кто его убил? Когда?

– Ночью убили. Прямо тута, на работе! Ди… Димочка домой собирался пораньше, а его… убили!..

– Кто убил?

– Начальник, – икающим шепотом возвестила секретарша, – у-у, бандитская морда! Он и убил!

– Как?!

Но добиться от Раисы чего-либо связного не представлялось решительно никакой возможности.

У Анфисы был выбор. Она могла немедленно вернуться на работу и больше никогда не вспоминать сэра Квентина по имени Илья Решетников. Она могла быстро и аккуратно унести ноги, сохранив таким образом собственное спокойствие и похваливая свою интуицию за то, что она никогда ее не подводила. В конце концов, этот самый Решетников произвел на нее ужасное впечатление с самого начала.

Но… это была неправда.

Он показался ей смешным, растерянным и абсолютно безобидным. Если бы не Петр Мартынович и его привидение, она бы даже посочувствовала Квентину – в конце концов, никто не имеет права просто так травить честных людей, да еще таким образом, чтобы они посреди улицы падали в обморок и не знали потом, где были и что делали.

И потому она выбрала второй вариант, которого не было в первоначальной программе.

Посмотрев на Раису, она хотела что-то спросить, но не стала, решительной рукой открыла дверь и вошла в кабинет.

Илья Решетников сидел за письменным столом, читал и швырял на пол какие-то бумаги. Бумаг была целая куча.

– А говорят, вы человека убили, – с порога произнесла Анфиса, – правду говорят или врут?

– Врут, – не поднимая глаз, ответил Решетников и очередную бумажку швырнул не просто так, а скатал в комок и кинул его в стену. Комок отскочил и приземлился на диван, где уже валялось несколько таких комков. – Хотя со стороны оно выглядит… похоже.

– Кто оно?

Тут он поднял на нее глаза. Абсолютно несчастные и очень сердитые.

– Вы кто? – спросил он.

Анфиса неторопливо стянула с плеч дубленку и пристроила ее на вешалку, поверх длинного кашемирового пальто.

Вот черт побери, как все сэры в последнее время полюбили кашемир, хоть бы и на автобазе.

– Не придуривайтесь, – велела она хладнокровно. – Вы отлично меня помните. Я Анфиса Коржикова. Я бинтовала ваши раны на поле боя, – и она подбородком указала на его щеку. – Вы заказали мне расследование и обещали денег дать.

– Никакого расследования, – отрезал тот, – тут милиции полно. Теперь ихнее расследование будет.

– Нужно говорить «их», а не «ихнее», – невозмутимо сообщила Анфиса. – Почему здесь полно милиции?

– Слушай, дамочка, ты отвянь от меня, а? – попросил он и опять стал читать бумажки. – Ну, не до тебя мне, ей-богу!

– Не отвяну, – сказала Анфиса, свалила на пол кучу листов, вытащила стул и уселась. Листы упали безобразной кучей.

Илья Решетников проводил их глазами и вдруг рассвирепел:

– Ты чего это тута швыряешься, а?! Расшвырялась! Это тебе не Курский вокзал, ты мне всю почту перебуровила! Давай вали отсюда, а?

– Надо говорить «тут», а не «тута»!

– Мне плевать, как надо, а как не надо!

– А раз плевать, так и говори грамотно!

– А я грамоте, блин, не обучен!

– Раз читать умеешь, значит, обучен!

– А тебе какое дело, умею я читать или не умею!

– А мне никакого дела нету!

– Ну и вали отсюда! Вали, вали, пока цела! Пока я тебя в окно не выкинул!

– Не выкинешь ты меня в окно!

– Да почему не выкину-то?! – совершенно потерялся Илья Решетников и стал подниматься из-за стола. – Давай, давай отсюдова на фиг!

– Надо говорить «отсюда», а не «отсюдова»!

– Да блин!!!

– Да не блин! – перебила его Анфиса. – А на окнах у тебя решетки, и ты меня не выкинешь, понял!

– Да ни фига я не понял! Мне пять часов дали, чтобы дела в порядок привести, а тут ты лезешь! Лезут, блин, всякие! Дверь открыта, чеши отсюда!

Выговорив «отсюда», а не «отсюдова», он вдруг замолчал и улыбнулся.

– Отлично, – хладнокровно похвалила Анфиса. – Молодец. А теперь скажи мне, что случилось.

Он несколько секунд колебался – плюхнуться обратно в кресло или вылезти из-за стола – и предпочел вылезти. Анфиса следила за ним глазами.

– Куришь, нет?

Она отрицательно покачала головой. Илья достал сигарету, прикурил и посмотрел на нее сверху и сбоку.

– Слушай, – вдруг удивился он, – а я ж тебя видел!

Она повернулась, склонила голову к плечу и подняла подбородок, ну ни дать ни взять принцесса Уэльская на приеме! Королева Непала, блин!..

– Ну, конечно, видел, – сказала она спокойно, – или ты вправду ненормальный? Хотя… вроде не похоже. Мы встретились в аптеке. Ты был раненый командир, а я полевая медсестра.

– Да я тебя еще раньше видел, – сказал он с удовольствием, – ну конечно, а я все думаю где!.. На остановке. Ты из машины выбралась и зачем-то в троллейбус ломанулась. Ты зачем из машины в троллейбус ломанулась?

Анфиса помолчала, разглядывая его, а потом сказала:

– Это не имеет значения. Я тебе потом расскажу. У меня… своя игра. Ты мне лучше скажи, что у тебя случилось.

– У-у, – промычал он, прикуривая, – у меня жуть что случилось. Тебе не понять, радость моя. Вали в свою аптеку, спасибо, что зашла.

Анфиса поднялась со стула, переступила через бумажную гору, одернула узкий пиджачок и подошла к сэру Квентину.

– Значит, так, – сказала она и помахала рукой, разгоняя дым. – На работу я уже все равно опоздала, и полную смену мне не зачтут. Давай быстро расскажи мне, в чем дело, и мы попытаемся разобраться.

– Мы?! – переспросил сэр Квентин, поразивший два десятка сарацинов в первом крестовом походе. – Мы попытаемся разобраться?!

– Мы, – хладнокровно подтвердила Анфиса, – именно мы. Ты меня для чего нанимал? Для того, чтобы я разобралась, кто тебя травит. Если тебя сначала травили, а потом убили твоего зама, значит, дела совсем плохи. Так я понимаю или не так?

– Я так понимаю, – сказал он с ударением на слове «я», – что мне Игорек три часа дал, чтобы я дела в порядок привел. А ты мне мешаешь.

Анфиса помолчала. Внизу, за мутным стеклом, виднелись крыши фур, похожие сверху на цветную пастилу – длинные ровные палочки. И «мерин» стоял как-то поперек.

Нелогично.

– Два вопроса, – проговорила она сухо. – Кто такой Игорек? И почему три часа? Вначале было пять!

Илья Решетников опять засмеялся.

– Молодец, – похвалил он от души, – просекаешь!

– Что… я делаю?

– Ну, – он помахал сигаретой, – ну, схватываешь на лету, значит.

– Так сколько часов? Три или пять?

Он отвел от нее глаза и потер бритую голову рукой с зажатой сигаретой.

– Три. Наверно, три. А Игорек Никоненко – мой дружок, мент. Он майором на Петровке. Знаешь, да? Лучше у Петрова на Майорке, чем у майора на Петровке. Ну, он майор, значит. Опер. Мы в Сафонове в одну школу… того… ходили.

– И что этот майор?

– Ну, он следом приехал, за этими, которые районные. Он приехал, и… не стал меня сразу сажать. Если меня сразу посадить, так это… контору закрывать надо. Прямо с ходу. Замок амбарный вешать. А он не стал. Говорю же, в школу вместе ходили! Он говорит – дела доделай, и я за тобой вечером приеду. А ты мне мешаешь! Иди уже, а?

Он докурил, рванул раму – она не открылась, – распахнул форточку и кинул наружу бычок.

– А ты что ему сказал, этому самому Игорьку?

– А что я? Сказал – спасибо тебе, браток! Вот теперь мне надо бабки подбить и… в СИЗО.

– Чего ты там не видел?

– Где?

– В СИЗО.

Он начал сердиться, но Анфиса не сдавалась:

– Зачем тебе надо в СИЗО? Или ты убил? Кого ты убил? Зама?

Илья Решетников кивнул быстро и виновато:

– Диму Ершова.

– Так ты его все-таки убил?

Он с размаху сел на стул, с которого Анфиса скинула бумаги. Сел и поставил ботинки на чистые листы. И взялся за голову.

– Я не помню! – сказал он и кулаками постучал себя по бритой башке. – Я не помню!! Мне… плохо стало, я очнулся, а рядом Димка. Мертвый уже, понимаешь? Зарезанный. А я не помню! Ну ничего не помню!

Анфиса, поглядывая на него, стала ходить по комнате, от окна до стены. Руки она сложила на груди и теперь держала себя за локотки.

– То есть ты хочешь сказать, что это ты его зарезал и не помнишь. А где ты его зарезал?

– В машине!!! В машине, черт побери!

– Как ты туда попал?

– Я сверху увидел, что по территории кто-то… шастает, короче! Я вниз, а там темно, за фурами. И никого нет вроде. Я думал, показалось мне. Я туда-сюда, подогнал машину и… больше ничего не помню. Меня в чувство… вохровец привел. И он же ментов вызвал. Утро уж было.

– А синяк у тебя на голове откуда?

Он перестал раскачиваться на стуле и поднял на нее глаза.

– Где?

– Вот. – Она легонько дотронулась до его макушки. – Синяк. Вчера у тебя его не было.

Он тоже потрогал свою макушку. Ощущение было такое, словно он дотрагивается до затекшей руки или ноги – странный холод и мурашки по телу. Он еще потрогал, а потом сказал неохотно:

– Откуда я знаю! Ну, может, стукнулся обо что-то!

– А когда ты в машину садился, головой бился обо что-нибудь или нет?

– Да что я, дурак, что ли, головой биться?!

– Ты это… точно помнишь?

– Помню, блин!

– Значит, что головой не стукался, ты помнишь, а что убивал, не помнишь?

– Не помню, блин!

Анфиса остановилась у него за спиной и расцепила руки.

– А огнетушитель откуда?

Он задрал голову и посмотрел на нее, как на душевнобольную:

– Ты че? Сдурела, да?

– Огнетушитель, – совершенно хладнокровно продолжала Анфиса. – Нет, ну до СИЗО у тебя еще куча времени! Может, потратим его с пользой?

Он моргнул.

– А?

– Огнетушитель стоит в темном углу, у тебя в подъезде, а ты говоришь «А»! Почему он там стоит? У него там место?

– Огнетушитель?

– Господи, – от души сказала Анфиса, – ну какой ты тупой!

– Я не тупой. Огнетушитель я снял, когда на улицу выскочил. Ну когда увидел, что по двору кто-то шастает! Я выскочил, в руках у меня не было ничего. Ну, я и снял со стены огнетушитель-то!

– А потом зарезал зама, – подсказала Анфиса.

Бывший сэр Квентин и будущий узник воли промолчал.

– А потом кто-то из вас, то ли твой зарезанный зам, то ли ты сам в сомнамбулическом состоянии, встал и отнес огнетушитель в подъезд. Правильно я понимаю?

За серым стеклом пошел серый дождь, и в комнате потемнело, и стало как-то так маятно, как будто дождь этот шел всегда, и будет идти всегда, и никогда не кончится, а если и кончится, то вместе с ним кончится жизнь, такая же серая и маятная, как этот дождь. И хорошего больше ничего и никогда не будет.

Весна. Пора любви.

Илья молчал, и Анфиса продолжала, стремясь отделаться от мыслей о весне и дожде, начавшемся так некстати:

– Если ты не носил огнетушитель, логично предположить, что это сделал убийца. Да или нет?

– Да.

– Тогда, может, за оставшиеся три часа мы попробуем разобраться? Если уж тебе не надо в СИЗО прямо сейчас, а я на работу все равно опоздала!

Илья Решетников вскочил со своего стула и одним махом пересел за стол. Пересевши, он вдруг стукнул кулаком по бумагам, но вышло тихо, неубедительно.

– Я не собирался никого убивать! Тем более Димку! За что мне его убивать?! Но, черт подери, я ничего и никому не могу объяснить, и все из-за этих проклятых обмороков! Все в конторе знают, что я… что у меня… Что я в последнее время… того!..

– Илья, никогда в жизни я не слышала, чтобы кто-то кого-то убил в бессознательном состоянии. Так бывает только в кино! Когда нужно для сюжета. Во сколько приедет твой одноклассник? Как его? Витек?

– Игорек. Никоненко.

– Во сколько он вернется?

Илья Решетников глянул на часы.

– Сказал, что к пяти.

– Значит, до пяти мы должны найти убийцу, – заключила Анфиса. – Правильно я понимаю? Ну, разумеется, в том случае, если не ты убил.

– Да не знаю я! Я ж тебе говорю – в бессознанке был!

– Я училась в мединституте, – объявила Анфиса громко, – и я тебе ответственно заявляю – твое состояние по симптоматике на сомнамбулизм или лунатизм не похоже.

– Чего ты говоришь?!

– Я говорю, что ты мне должен объяснить, какие дела у тебя были с замом. Только и всего.

Илья Решетников некоторое время посидел, словно не в силах поверить в такую женскую наглость, потом покрутил головой и фыркнул. Анфиса подошла к двери в приемную и широко ее распахнула.

Мужики, толпившиеся возле Раисиного стола, все как по команде, обернулись. Лица у них были скорбные, будто на подбор.

– Здрасти, – пробормотал вежливый Гена, завидев Анфису, повернулся и дернул бровью, словно призывая своих оценить барышню, которая посетила шефа в столь… неоднозначное время.

– Здрасти, – ответила Анфиса и обернулась к Илье: – Как зовут твою секретаршу, я забыла?

Он выбрался из-за стола и подошел к ней.

– Раиса.

Увидев его, мужики потупили глаза и насупили брови, как будто выносили гроб с покойником.

– Дорогая Раиса, – провозгласила Анфиса Коржикова, – я хочу кофе с сахаром и взбитыми сливками. Кофе нужно сварить, а не насыпать из банки. Поэтому вы сейчас же пойдете в магазин и купите его. Там же вы купите сливки. В баллончике. Они не очень, но выбора у нас нет, до приезда майора Никоненко осталось очень мало времени. – По приемной что-то прошелестело, словно ветер прошел, но никакого ветра не было. – Все остальные маршируют в комнату отдыха, сидят там и ждут, пока Илья… как тебя по отчеству?

– Сергеевич.

– Пока Илья Сергеевич их не позовет. У вас есть комната отдыха?

– Есть, – вылупив накрашенные сверх меры глаза, отрапортовала Раиса, – все есть!

– А вы по дороге в магазин возьмете у охранника список сотрудников, которые оставались на территории после десяти часов. И номера всех машин, которые въезжали и выезжали, поняли, дорогая Раиса?

– Все, все поняла!

– Отлично. Тогда вперед.

Анфиса, чувствуя себя бабушкой Марфой Васильевной, захлопнула дверь в приемную, повернулась и оказалась нос к носу с подозреваемым в убийстве.

– Ты чего? – спросил он. – Ты чего делаешь, а?

Анфиса прошлась по комнате, прикидывая, куда бы сесть, и выбрала диван.

На диване тоже валялись какие-то бумаги. Некоторые старые и желтые, а другие новые и белые. Еще лежали чей-то бушлат и пустая пластмассовая бутылка из-под боржоми.

Бутылку Анфиса взяла двумя пальцами и отнесла в корзину для бумаг, а бушлат положила на стул сэра Квентина. Потом уселась и придирчиво посмотрела по сторонам.

Ее обустройство Анфисе, видимо, не очень понравилось, потому что она встала, чуть-чуть наморщила нос, соображая, вытянула из принтера пару листов чистой бумаги, а из настольного прибора ручку, взяла с подоконника какой-то толстый автомобильный журнал и уселась капитально.

Илья Решетников следил за ней глазами.

– Значит, первый вопрос. Скажи мне, кому мог мешать твой Дима Ершов? Только подумай хорошенько, что ты про него знаешь. У нас времени мало, и мы не можем по двадцать раз обсуждать один и тот же вопрос.

Илья кинул на пол бушлат, сел за стол и спросил с интересом:

– У нас расследование?

– Ну да.

– И ты его ведешь?

– Ну да.

– А я отвечаю на твои вопросы?

– Ну да.

– И когда я отвечу на последний, ты мне выложишь подозреваемого как на блюдечке, да?

– Точно, – согласилась Анфиса с удовольствием. – По крайней мере, мне бы этого хотелось. Ну а если нет, генерал Никоненко отвезет тебя в КПЗ.

– Он майор, и отвезет в СИЗО.

– Ты хочешь в СИЗО?

– Нет вроде.

– Тогда думай. Соображай. Голова не только для синяков предназначена, дорогой сэр Квентин.

Илья Решетников развеселился. Вот и еще одна тетка сочла его тупым, как пробка. Его бывшая жена тоже так считала. От тонкости своей и возвышенности чрезвычайной.

– Ну, давай. Поднапрягись. Давно он у тебя работал?

– Давно. – Положение дурака его развлекало, хотя он тратил драгоценное время, которое ему оставил Игорь. А потратить его нужно было с пользой, привести в порядок дела. Хоть какие-нибудь.

Но ведь сказал ему тогда, в Воротниковском переулке, программист Славик, что она – сыщица! Сказал? Сказал! А программиста Славика никто за язык не тянул, он просто так ляпнул, видать, потому, что она на самом деле сыщица и есть! Может, она и найдет… кого-нибудь, кто на самом деле укокошил Димку Ершова, хотя надежды никакой, что там у него осталось? Он посмотрел на часы – два с половиной часа? Или даже меньше?

Надежды было мало, но ему очень не хотелось в СИЗО, и он отлично понимал, что ситуация сложилась так, что все факты были против него.

Фишка так легла.

А может, еще и поможет она ему, эта Анфиса. Скорее всего, нет, но чем черт не шутит!..

– Димка работал у меня года… четыре, наверное. Это можно по договорам посмотреть, а так-то я не вспомню. Ну чего про него?.. Ну, образованный он, в Америке учился. Или нет, в Англии вроде.

– В Англии? – удивилась Анфиса. – На автобазе работают люди, которые учились в Англии?

– Ты знаешь, какие я ему бабки платил? – вскинулся сэр Квентин, вроде уличенный в плохом отношении к своему военному вассалу. – Да он бы до таких бабок в иностранной конторе через десять лет дослужился бы! И у нас не автобаза, а предприятие, занятое иностранными перевозками.

– Сколько ты ему платил?

– А какая тебе разница?

– А такая, что теперь все равно. Он уже… умер.

– Три штуки «зеленых». В месяц.

– Прилично, – протянула Анфиса, получавшая в день зарплаты восемь тысяч восемьсот тридцать два рубля семьдесят семь копеек.

– А как ты думаешь, менеджерам надо платить? Чтобы они врагу не сдали?

– Врагу не сдается наш гордый «Варяг», – пропела Анфиса. – А сколько ему было лет?

– Димке-то? Лет двадцать… семь, наверное, а так, шут его знает. Говорю же, что надо в кадрах спросить! А что такое?

– Ничего. – Анфиса пожала плечами. – Просто я думаю, вдруг ты заблуждаешься? Вдруг он мог бы уже по пятнадцать получать, и ты ему трешник платил и уверен, что он был счастлив!

– Да по пятнадцать получает, кого папа на место определил! А больше никто таких бабок…

– Илья, успокойся. Мы сейчас не рассматриваем вопрос зарплаты. Мне просто любопытно, выгодно тебе его убивать или не выгодно. Получается, что не слишком выгодно. Платил ты ему много, он был доволен, правильно я понимаю?

Илья кивнул.

– Ну вот. Кроме того, если он давно работал, значит, должен быть в курсе всех ваших дел. Он был в курсе твоих дел?

– Ну, ясный-красный!

– То есть, как ты от налогов уходил, как ты «черные» зарплаты платил – он все знал, да?

– Да это он платил, – заорал Илья, – он платил, а не я! Он платил персоналу зарплату, он все эту кухню бухгалтерскую вел! Он в этом просекал, блин! А я как нашел, на кого свалить все это, так и свалил!.. Он и не отказывался, блин, он же менеджер, блин!..

– Не матерись, не люблю.

– Потерпишь, блин! Сама ввязалась!..

– А контрабанду? – вдруг спросила Анфиса. – Возили?

Он так опешил, что даже перестал орать и уставился на нее своими глазищами. Глазищи у него были очень темные, как будто изнутри залитые черной тушью.

– Ка… какую контрабанду, твою мать! Не возили мы никакую контрабанду! Да если бы хоть один раз взяли на границе, то все, песец! А я не хочу! Знаешь, как я создавал эту компанию?! Знаешь, сколько я ночей не спал? Знаешь, как я на Севере на дорогу смотрел и мечтал, что буду грузы возить?! Какая еще контрабанда?!

Анфиса внимательно посмотрела на него. Он не играл, не паясничал – он на самом деле вышел из себя, да так, что ей стало немного страшно.

Он не выходил из себя, когда рассказывал ей, что его обвинили в убийстве! Пожалуй, тогда он был спокоен и насмешлив, как попугай капитана Флинта…

Такое… отчаяние дорогого стоит, сказала бы бабушка Марфа Васильевна.

– Контрабанду не возили, платили хорошо, Дима Ершов был в курсе всех дел твоей… транспортной конторы, правильно я понимаю?

– Ну… да, вроде.

– А личная жизнь?

– Что личная жизнь?

– Ты знаешь, какая у него была личная жизнь?

– Понятия не имею никакого.

– Совсем никакого? – Анфиса мельком глянула на часы. Времени оставалось все меньше.

Как его зовут? Она все забывала. Игорь Никоненко был уже близко. Где-то на подступах.

– Ну… не знаю. Увел он у одного жену. Но все у всех уводят! Баба с ребенком и на шесть лет старше его, а он вроде всегда говорил, что это не имеет значения, он ее все равно любит. Какая-то теория у него была, что люди, которые должны встретиться, обязательно встретятся, и все в этом духе. Мальчишку в парк водил и радовался очень, что тот его папой стал называть. Глупо, да?

– Почему? – спросила Анфиса тихо. – Вовсе не глупо. Может, он на самом деле ее любил?

– Ну любил, и что?

– Ничего, – отчеканила Анфиса. Почему-то она вдруг позавидовала Диме Ершову, который точно знал, чего хочет. – Все правильно.

– А больше ничего я не знаю, – сказал Илья резко. – Я ни за кем не слежу. Кто там с кем трахается, на то мне плевать с высокой башни тридцать раз!

Анфиса покачала ногой.

– Ты сам ходишь в магазин? – вдруг спросила она.

– Чего?!

– В магазин. Ты сам ходишь в магазин?

– Когда как, – ответил Илья Решетников, – вискарь сам покупаю, а еду по-разному.

– Что значит – по-разному?

Он приблизился к ней, сел на корточки и сказал, уверенный, что говорит язвительно:

– Вот бывшая жена мне вчера яблоки привезла. Банку кофе еще. Это считается или не считается?

– Считается, – буркнула Анфиса. – Кто у нас бывшая жена?

– Да никто! Красавица. Дочка академика Тягнибеды. Слыхала о таком?

– М-м, – протянула хорошо осведомленная Анфиса, – кто же не слыхал. Его по телевизору день-ночь показывали, когда Нобелевскую премию давали. Значит, ты у нас выходец из академической среды?

– Не-е, – протянул сэр Квентин, видимо, лишенный чувства юмора. – Это жена у меня выходец. Да и то бывшая.

– Почему вы развелись?

– Характерами не сошлись, блин!

– Ты ее содержал?

Он помолчал, а потом вдруг пожал плечами, словно сам себе не мог ответить на этот вопрос.

– Ну… да. Деньги всегда даю, когда она просит. Вот вчера приезжала, я ей дал.

– Сколько?

– А твое какое дело? Штуку дал. «Зеленых». Ей отец дает, и я тоже.

– Она не работает?

– Да вроде работает. Какие-то книжки читает.

– Так работает или не работает?

– Говорю же, книжки читает! Работа у нее такая.

Анфиса подумала и что-то написала на листочке.

– Значит, вчера она приезжала без предупреждения? Или так обычно бывает?

– Вчера без предупреждения приезжала. Сказала, что мимо ехала и заглянула.

– Она так часто делает? Заезжает без предупреждения?

– Не-е. Всегда звонит.

– А вчера не позвонила, привезла тебе яблок и кофе. Ты яблоки съел, кофе выпил, и под вечер тебе стало плохо. Да?

Он поднялся с корточек, схватил пачку сигарет, вытряхнул последнюю, закурил и с наслаждением затянулся, как будто год не курил.

– Да этого быть не может, – сказал он тихо. – Это ты ерунду придумала, сыщица. Не может она меня… отравлять.

– Надо говорить «травить».

– Ну ладно, ладно!.. Зачем?! Я Мике денег даю, а так кто ей будет деньги давать, а?!

Анфиса пожала плечами:

– Я не знаю.

– И вообще это ерунда все, – вдруг сказал он, – что это я затеялся? Чушь какая-то. Давай вали отсюда. Спасибо тебе, и вали, потому что мне надо дела доделать, и…

– И в СИЗО, – подсказала Анфиса услужливо.

– Да все равно мы не разберемся ни черта! Ну зачем моей бывшей меня травить, а?

– А зачем тебе зама убивать? Да еще в собственной машине?! Ты что, не мог его в лесочке убить, чтобы тебя никто не заподозрил?! Так нет, ты его в машине прикончил, да еще ночью, когда на этой вашей базе никого не было!

Он походил по комнате у нее перед глазами и опять постучал по бритой башке кулаком.

– Ты думаешь, подстава, да?

– Ну конечно, – сказала Анфиса убежденно, – а как же иначе! Она и есть.

Тут случилось происшествие, которое, как написали бы в детективном романе, полностью изменило ход событий.

Хлипкая дверка в приемную распахнулась настежь, и на пороге возникло мимолетное видение, как про себя охарактеризовала оное Анфиса.

Оно было женского полу, сказошной красоты и поражено приступом отчаяния. Отчаяние оказалось таким очевидным, словно оно – видение! – было завернуто в него, как в целлофан.

– Илюша! – вскрикнула видение, завидев сэра Квентина. – Илюша, спаси меня!

И оно сильно и бурно зарыдало.

Мужики в приемной лицезрели всю сцену на почтительном расстоянии, а водитель Гена даже сунулся внутрь и налил стакан воды. Но предложить видению не решился, залпом осушил сам.

Анфисе стало смешно.

– Мик, ты… чего, а? – спросил Илья.

– Илюша, у меня беда!

Анфиса встала и закрыла дверь в приемную.

– Садитесь, – велела она видению. – Если Раиса по дороге не умерла, значит, скоро будет кофе. Вы бывшая жена, да?

– А… да, здравствуйте, – проговорила бывшая осторожно. – А вы кто?

– Нет, я не следующая, – успокоила ее Анфиса. – Я просто пытаюсь помочь вашему мужу. У него неприятности.

– Да уж, – крякнул муж. – Неприятности у меня!

Из-за спины бывшей жены Анфиса показала сэру Квентину кулак. Если он сейчас пустится в рассказы о том, что вчера убили его зама и подозревают его самого, нежное создание хлопнется в обморок, и они потеряют еще кучу драгоценного времени, приводя ее в себя.

Или не хлопнется? Может, на самом деле она куда более вменяемая, чем на первый взгляд?!

– Что у вас случилось?

– Я бы хотела поговорить с Ильей наедине, – твердо и печально произнесла Мика. – Извините меня.

– Ради бога, – сказала Анфиса. – Только ничего не выйдет. Придется разговаривать при мне. И чем быстрее, тем лучше.

Мика в отчаянии посмотрела на Илью, но тот равнодушно курил и рассматривал носок своего ботинка. Ноги у него лежали на столе – отвратительная привычка!

– Илья, если ты мне не поможешь, он меня убьет.

– Как?! – удивилась Анфиса. – И вас тоже? Что это такое здесь? Семейный подряд?

Илья мельком взглянул на нее и опустил ноги на пол. Видимо, он знал свою жену несколько лучше, чем Анфиса, потому что сразу ей поверил.

– Что случилось, Мика?

Красавица посмотрела на него так, будто поток отчаяния извергся из ее прекрасных глаз, и Анфиса даже подождала немного – не встряхнется ли Илья, как собака, попавшая под дождь.

Он не встряхнулся.

– Я не хотела, – выговорило создание. – Я не хотела, он меня заставил!

Дело принимало какой-то новый оборот, и Анфиса подвинулась поближе.

– Заставил что?

– Илюша, а теперь он говорит, что, если я ему не верну, он меня убьет и… папу тоже…

– А кошку? – осведомилась Анфиса. – Обещал пощадить? Извините.

– Мика, – сказал Илья Решетников, – я ни шиша не понимаю. Кто кого убьет, а? Чего вернуть-то? Ты денег задолжала?

– Нет! – крикнула красавица. – Нет! Я… я хотела спасти папу от позора.

Она хотела не только спасти папу от позора, но и быть полезной Вале. Она старалась изо всех сил. Она чуть не умерла от страха. Она сделала все так, как он приказал.

И, кажется, только теперь осознала, что натворила.

– Я не могу! Я так больше не могу! – Она рыдала и размазывала по щекам слезы. Анфиса подала ей салфетку. Салфетка была только одна, с коричневым кружком посередине – на нее, видно, ставили кофейную чашку, но Мике было все равно. Она утерла мокрый покрасневший нос салфеткой с коричневым кругом, уставилась в сторону мутного окна и стала раскачиваться, зажав коленями руки.

– Я все видела, – вдруг сказала она. – Это я была ночью на базе.

– Да ладно! – Илья Решетников сказал это таким тоном, что было совершенно ясно – он не верит ни одному слову бывшей жены.

Она кивнула, продолжая раскачиваться.

– Я была, Илюша. Я видела, как ты метался… с огнетушителем. Когда ты машину разворачивал, я за грузовиком сидела. За тем, дальним, – и она махнула рукой в сторону окна. – Я там долго сидела. А когда вылезла…

– Что?! Что ты делала ночью на базе?!

– Он меня заставил! Я не хотела! Правда! Он мне все дал, и я сделала так, как он велел! Все именно так я и сделала! А когда выбралась, то увидела машину, и тебя в ней. И Диму. – Она больше не рыдала, только комкала салфетку, скатывала в шарик. – Он был мертвый и сидел на переднем сиденье. Рядом с тобой. Ты… у тебя голова как-то странно лежала, на руле. Я думала, что ты тоже умер, но ты застонал, когда я подошла, и я поняла, что ты жив. А из Димы торчал нож. Понимаешь?

– Нет, – сказал Илья Решетников. – Не понимаю.

– У него впереди все было черное от крови, и нож торчал. Я его вытащила.

Она вспомнила, как тащила этот нож, и ее чуть не вырвало.

Она старалась не думать об этом, не давать себе вспоминать, и знала, что никогда этого не забудет.

Никогда.

– Зачем?! Зачем ты вытащила нож?! Мика! Ты что? С ума сошла?!

– Потому что это мой нож, – отчеканила она. – Мой собственный. Из кухонного набора. Мне папа этот набор из Германии привез. Там на каждой ручке клеймо стоит. «МИККА», это такая фирма. Он купил, потому что… на мое имя очень похоже.

Все молчали, и слышно было только, как стучит дождь по жестяному подоконнику, набирает силу.

– Что было дальше? – Это Анфиса спросила.

– Я забрала нож и уехала.

– Как вы ушли с территории?

– Пролезла под забором. Моя машина стояла в Воротниковском.

– А камер у тебя нет, что ли?

– Есть, – вдруг сказал Илья Решетников очень громко, как человек, который внезапно вспомнил что-то приятное, – есть, черт возьми! А я и забыл!

– Черт возьми, – подсказала Анфиса.

– Надо пленку посмотреть, – он засуетился, как охотник, только что осознавший, что охота продолжается, и можно еще что-то изменить, поправить, что в руках у него ружье, а не бесполезная палка. – Сейчас…

– Подожди, – остановила его Анфиса. – Успеешь. Мика, вы не видели третьего? Ну, того, который убил Ершова и посадил его в машину вашего мужа?

– Бывшего! – вставил Решетников.

– Нет. Не видела. Я так боялась, что… я даже не знаю. Я за колесом сидела и не вылезала. Я только потом вылезла, забрала нож и уехала домой. Я думала… не знаю, не знаю, что я думала!..

И она опять заплакала, на этот раз тихо, подвывая и сутуля плечи.

Анфисе было ее жалко.

– Что вы делали ночью на базе? Зачем вы пришли? Кто вас заставил?

– Валя, – сказала Мика горько. – Это папин заместитель. Валентин Певцов.

Анфиса и Илья переглянулись.

Папин заместитель?! Заставил Мику прийти ночью на автобазу?!

– Он… он… у меня с ним роман, – выговорила она с усилием. – Он меня любит. То есть я так думала, а сегодня…

– Мика! – рявкнул бывший муж. – При чем тут любит или не любит, блин! Ты ночью зачем ко мне на работу поперлась?!

– Валя сказал, что папа… папа, – нет, она решительно не могла выговорить ничего подобного. Ну не получалось у нее, и все тут!

– Что?! Говорите быстрее, Мика! – это Анфиса вступила. – У нас времени очень мало, вашего мужа должны вот-вот отволочь в КПЗ. Пардон, в СИЗО, впрочем, мы точно не знаем.

– Валя сказал мне, что папа работает на иностранную разведку, – отчеканила дочка академика Тягнибеды. – Продает государственные секреты. Он показал мне бумаги с грифом «Секретно», которые папа уже успел передать на Запад. Валя сказал, что сейчас опять стало очень модно ловить шпионов, даже какого-то дальневосточного моряка посадили за то, что он продал японцам карту погоды, а папу точно разоблачат, потому что он очень доверчивый и неаккуратный. Он на самом деле такой. Валя сказал, что необходимо вывести за границу архив отца. Тогда он сможет там остаться, если здесь начнется… преследование.

– Твою мать, – прокомментировал сэр Квентин. – Мать твою!..

– Он сказал, – продолжала Мика, – что везти это просто так через границу нельзя. Он сказал, что твои фуры все время ездят за кордон и ничего не стоит отправить документы с твоей машиной. У тебя хорошая репутация, и их никогда не досматривают… слишком тщательно. Он сказал, что наводил справки. Документы уехали бы из России, а там он бы нашел способ, как их получить. И я должна была их отправить.

– Каким образом? – перебила ее Анфиса. – Вы уговорили кого-то из водителей?

– Нет, – вид у Мики стал совсем несчастный. – Валя дал мне контейнер. Металлический, с магнитом. И сказал, чтобы я просто подсунула его под днище. В середину, чтобы не было видно из-за колес. Он сказал, что днище надо тряпочкой протереть, чтобы все как следует приклеилось…

Эта «тряпочка» прозвучала очень трогательно, но Анфисе было не до того.

– Машины должны были уйти сегодня утром. Я вчера заезжала и спросила твою секретаршу. А они остались. Потому что ночью Диму убили. Я думала, что тебя тоже убили, но потом поняла, что ты живой…

– И ты просто ушла, – сухо констатировал Илья Решетников. – Пролезла под забором и уехала домой. С ножом. Понятно.

– То есть, – подытожила Анфиса, – контейнер сейчас под одной из машин.

– Да! Да! А он велел его принести и сказал, что он меня… уроет, если я не принесу!

– Принесете, – успокоила Анфиса. – Конечно, принесете. Так, мне нужно позвонить. Илья, отправь кого-нибудь из своих мужиков, чтобы они отодрали контейнер. Посмотрим, что в нем.

Она раскопала в сумочке мобильный телефон и нажала кнопку с именем Юры Латышева.

– Ты, блин, даешь, – тихо сказал Илья Решетников своей бывшей жене. – Хоть бы мне сказала.

– Илюша!..

– Юра, – быстро проговорила Анфиса в телефон, – это Анфиса. Вы где? В городе или в Аксакове? Приезжайте в Воротниковский, я вас встречу возле аптеки. Или нет, ближе к перекрестку, хорошо? А то меня заведующая увидит, я сегодня прогуливаю. У меня тут… дело о шпионаже. Угу. Да, жду.

Она выключила телефон, повертела его из стороны в сторону и вдруг спросила задумчиво:

– Кто-нибудь из водителей вашего бывшего мужа вас подвозит?

– Куда… подвозит? – не поняла Мика.

– Ну, куда-нибудь! Домой или в салон красоты! Бывает такое?

– Илья мне всегда своего водителя дает.

– И что это за водитель?

– Гена, – вмешался Илья Решетников. – Он у меня один. Это мой личный водитель.

Анфиса посмотрела на него, не выходя из задумчивости.

– А… домой к вам он поднимается?

– Ну конечно! Когда помогает мне сумки нести.

– И когда в последний раз поднимался?

– Дня… два или три назад. А что такое?

– А вы часто готовите? Ну, еду готовите часто? Раз в неделю или каждый день?

– Какое это имеет значение?!

– Такое, что она пытается узнать про нож! – рявкнул Решетников, неожиданно начавший соображать. – Да не готовит она вовсе! Она бы этого ножа еще три года не хватилась!

– А нож приметный, – сама себе прокомментировала Анфиса. – С клеймом. Практически именным.

Они все некоторое время помолчали, каждый думая о своем.

– Ты понимаешь, да? – спросила Анфиса у сэра Квентина. – Это мог быть только кто-то свой. Кто мог беспрепятственно заехать на базу, ведь труп-то он привез на своей машине! Если у тебя здесь камеры, и ты сидел ночью допоздна, значит, Ершова он прикончил не здесь, а откуда-то привез и именно… в виде трупа. Кто отнес огнетушитель в подъезд. Чужой разве понес бы в подъезд огнетушитель?! Он заехал на базу как обычно, потому что это не вызвало у охранников никаких подозрений, поставил машину на стоянку, ушел и ночью вернулся. Кто знал, что ты будешь тут допоздна? Водители знали?

– Да. Я вышел в приемную, разогнал их, потому что они галдели очень, и сказал, что буду сидеть до ночи.

– И… Гена там был.

Решетников кивнул сосредоточенно.

– А еду тебе не он, часом, покупает, дорогой ты мой начальник?

У Ильи Решетникова на лице отобразился сразу такой набор чувств, что Анфиса поняла – она попала в точку.

Он вскочил, потряс пустую сигаретную пачку, пнул ногой бушлат, так что тот, растопырив рукава, отлетел к подоконнику.

– Илюша, – пролепетала дочка академика Тягнибеды, – Илюша…

– Вот и отравление твое, и обмороки, – продолжала Анфиса. Руки у нее похолодели, как во время сдачи трудного экзамена по химии, когда уже становилось понятно, что она знает, знает, вот-вот, и барьер будет взят! Пятерка в зачетке уже очень близка. – Только зачем? Он хотел тебя подставить, свалить на тебя убийство. А убил он зачем? Чем ему мешал твой Дима Ершов?

Илья Решетников смял в кулачище пустую пачку, кинул в корзину и не попал.

– Генина жена к нему ушла. К Диме. Помнишь, я тебе говорил? На шесть лет старше и все такое!

Анфиса помолчала.

– Ну, вот как прекрасно. И мотив есть. Все у нас есть, только майора Пилипенко нет.

– Никоненко! – рявкнул сэр Квентин. – Но я и без майора разберусь, блин!

Он в два шага добрался до двери в приемную, распахнул ее – Анфиса подошла и стала у него за плечом – и мрачно бухнул в небольшую толпишку мужиков:

– Гена, зайди ко мне!

И тут произошло следующее.

Все умолкли и какое-то время просто стояли, как в детской игре «Море волнуется раз», кто как был.

Красавец Гена улыбался.

Потом он вдруг с силой пихнул стул. Стул повалился, перегородив узкий проход между стеной и секретарской конторкой. В проеме двери, ведущей на лестничную площадку, возникла Раиса с цветастым пакетом в отставленной руке.

Водитель Гена прыгнул на нее, она завизжала, в руке у него невесть откуда взялся нож, и он страшно закричал, так, что стекла задрожали:

– Не подходи! Я ее зарежу! Не подходить никому!!!

Это было слишком неожиданно, и слишком похоже на кино, и как-то страшно и ненатурально.

Илья сделал шаг, но прыгнуть не мог, ему мешал стул, заклинивший проход. У кого-то из водителей изо рта вывалилась незажженная сигарета.

– Не подходить, сказал! Зарежу, как куру!

Раиса еще раз взвизгнула и стала хрипеть и закатывать глаза.

Илья поднял руки, и этот жест был тоже словно из кино.

Гена спиной продвигался на лестницу, волоча за собой Раису.

Выбравшись из приемной, он ногой захлопнул дверь – какие-то бумаги от удара разлетелись по полу. Потом раздался короткий шум, удар, и когда Решетников вывалился на площадку, Раиса сидела у стены, таращила остекленевшие от ужаса глаза, а больше на площадке никого не было.

Внизу взревел мотор, страшно взвизгнули шины, и все смолкло.

Во «Французской кофейне», как обычно, было прохладно. Специфический, очень сдержанный и некоторым образом даже интеллигентный шум радовал ухо и сердце.

Возможно, оба уха.

А сердце только одно.

Единственное Микино сердце стучало так, что вполне могло заглушить шум не только кофейни, но, кажется, даже стадиона.

– Здравствуйте! – сердечно сказала Мике девушка-распорядитель, которая хорошо ее знала. – Я провожу. Вас уже ждут.

Мика оглянулась на хмурого дядьку, который зашел следом за ней и теперь рассматривал витрины с «кондитерскими изделиями». Изделия были хороши, и если не знать, что их можно есть, то они вполне могли сойти за произведения искусства. Мика любила именно рассматривать, а не есть.

Нет, есть тоже любила, но «ограничивала себя».

Господи, подумала она с тоской, какая ерунда лезет мне голову. Когда я на пороге смерти, нельзя думать о пирожных.

Или нет, не так. Не на пороге, а на волосок от смерти.

Господи, опять ерунда выходит!..

Хмурый дядька, который был представлен ей как Юрий Латышев и который должен был ее «прикрывать», на Мику вовсе не смотрел. Любезничал с кондитершей, у которой, как в рассказе Бунина, были розовые ноготки, похожие на миндальные орешки. Может, из-за этих ноготков, а может, из-за того, что она находилась в милом, уютном и таком привычном кафе, все предстоящее казалось Мике совершенно нереальным, словно она из яви вот-вот должна шагнуть в сон, и хорошо об этом знает, и шагать не хочет, но… должна, должна!..

Она помялась некоторое время, ожидая, что он хотя бы взглянет на нее, так сказать, поддержит ее взглядом, но он тыкал пальцем в розаны и корзиночки, смаковал свой выбор – кондитерша млела, – и Мике ничего не оставалось, как двинуться следом за распорядительницей в прохладную полутемную аквариумную глубину.

Валентин Певцов, который еще вчера составлял основное счастье ее жизни и надежду на лучшее будущее заодно, сидел у зеркальной стены к ней лицом и смотрел на нее не отрываясь.

У Мики вдруг вспотела спина.

– Сюда, пожалуйста. – Девушка отодвинула ей стул. Мика прижимала к груди пакет, в котором обозначался контейнер. Ладони были липкими. – Что-нибудь закажете сразу?

– Кофе, – пролепетала Мика. Под его взглядом ей делалось нехорошо. – И сок.

– Свежевыжатый?

– Да.

– Апельсиновый, морковный, яблочный, ананасовый, грейпфрут?..

– А… апельсиновый.

– Принесете через десять минут, – распорядился Валентин Певцов, бывшее счастье ее жизни. – Раньше не надо.

– Хорошо, – сказала девушка несколько удивленно. – А кофе сразу? Или тоже через десять минут?

– Все, все через десять минут, черт подери!..

В зеркале Мика видела, как Юрий Латышев покрутил головой, выискивая местечко, плюхнулся у выхода и развернул газету.

Как ей хотелось вот прямо сейчас, здесь, сию минуту, снова стать свободной и легкой, положить ногу на ногу, развернуть газету, покачать ногой, рассматривая собственный замысловатый сапожок! И чтобы не было ничего гадкого и ужасного, случившегося с ней этой ночью, и чтобы она снова стала независимой и гордой, и чтобы не было тех ужасных слов, которые этот человек напротив говорил ей с такой отвратительной яростью!

Но она знала, что никогда, никогда не сможет их забыть.

Никогда – трудное слово.

– Давай, – велел Певцов, как только распорядительница отошла. – Да не под столом, дура! Так давай! Я не шпион, твою мать!..

– А… кто ты, Валя?

– Я никто. Я идиот, который доверил овце важное дело, только и всего!

Глаза у Мики вдруг налились слезами. Она не собиралась рыдать, но, кажется, уже рыдала.

– Прекрати! – велел он. – Я уйду через пять минут, и тогда начнешь свои концерты, а сейчас мне представлений не надо, твою мать!..

– Валя, ты говорил, что папа, что папины бумаги… Что, если мы не переправим их за границу, папу посадят и… А на самом деле…

– Что на самом деле? – вдруг перебил он и глянул внимательно. – Ты что? Влезла в коробку?

– Что? А… нет. – Кажется, она играла плохо, неумело, хотя всю жизнь считала себя виртуозом по части обвести мужчину вокруг пальца.

Видимо, имело значение не только, какой мужчина, но еще и какой палец!

– Нет, я никуда не лезла, но… там же ведь нет никаких папиных бумаг, да? Да?! Зачем я была тебе нужна? Чего ты от меня хотел?

– Знал я, что все бабы – дуры, – сказал он равнодушно. – Но что такие, даже не подозревал. Курица, твою мать! Без мозгов.

Он отвернулся и помешал соломинкой в стакане с водой. Даже в такой драматический момент он пил воду без газа, с лимоном и льдом.

– Валя, – проскулила Мика, – я же пошла туда! Я же все сделала так, как ты мне велел! Но что-то случилось, понимаешь?! Я не видела, как его убивали, я вышла оттуда, а он уже… труп!

– Трупом его сделал твой муж?

– Я не знаю, Валя!

– Связался, черт, – выговорил он почти добродушно, – семья кретинов. И уголовников! Отец твой кретин, муж убийца. А ты… овца безмозглая.

Она помолчала. Слеза капнула на руку, и Мика быстро ее стерла.

Наверное, она на самом деле дура. Идиотка. Последняя тупица.

Зачем она согласилась еще и на это?! Как она могла?

Они умные, сильные – она чуть было не подумала «взрослые»! – пусть сами улаживают свои проблемы, без нее! Ей надо домой. В ее уютную квартирку. Домашние туфли, плед, и чтобы кто-нибудь над ней хлопотал, укутывал, жалел.

А ей все приказывают!

Ей опять приказали, и она опять пошла… на задание.

И это «задание» ей нужно довести до конца во что бы то ни стало.

– Валя, расскажи мне.

– Да не буду я тебе ничего рассказывать, сдалась ты мне! Я думал, ты мне поможешь, а ты… идиотка.

Мика вдохнула и выдохнула:

– Валя.

– Я пошел.

– Валя, что в контейнере?

– Бывай, овца!.. – Он поднялся и потянул со стола пакет с контейнером.

– Золото? Бриллианты? Метадон?

Так спросить ее научил хмурый дядька Латышев. Он сказал… как же он сказал?.. Он сказал, что попасть надо один раз из трех, вот как.

Певцов быстро плюхнулся обратно и уставился на нее подозрительно.

– Ты что?! – спросил он тихо и пронзительно. – Открывала контейнер, или как?

– Я не открывала, – сказала Мика с ударением на слове «я».

– Значит, кто-то еще открывал?..

Она молчала.

– Отвечай, овца паршивая! Отвечай быстро, ну!.. Сдала меня, да?! Сдала, говори, сука! – Под столом он стиснул ей коленку так, что у нее от боли чуть глаза не полезли на лоб, видимо, он попал в какое-то чувствительное место, или специально так прицеливался?!

– Кто знает про бриллианты, говори?! Как ты вообще его вернула?!

В эту секунду он неожиданно понял, что это и есть главный вопрос, а он ни разу его не задал, а сейчас задавать уже поздно!.. И надо было думать сразу, а он… Но он не мог упустить контейнер. В цепочке он был не один и знал, что с ним может случиться, если… груз пропадет. Один раз он даже видел собственными глазами, что стало с человеком, который сделал что-то не по правилам.

От воспоминаний его затошнило.

«Со мной этого не случится. Со мной ничего никогда не случится. Просто быть такого не может! Не может, и все тут! Никогда!..»

Он вдруг понял, что страшно боится, так боится, что потеет, и пот проступает на рубахе под пиджаком, и сочится из всех пор, и стекает за ремень, и пропитывает одежду, и так потеть – значит, признать свое поражение и свой страх, а он победитель, а не побежденный!..

– Как ты вернула контейнер, говори! Быстро! Быстро говори! – Во рту было сухо, и он опрокинул в себя воду, сильно глотнул, закашлялся, покраснел. Пакет он держал одной рукой, цепко, как будто когтями.

– Да так, – сказала храбрая Мика. – Пошла к Илье и вернула его.

– Как?!

– Так.

– Ну говори, дура! Ну!..

– Я сказала Илье, что под днищем одной из машин контейнер. Я сама его туда прицепила. Он велел его достать, только и всего.

– Ты… знаешь, что в нем?!

– Ну конечно, – сказал из-за ее спины Юрий Латышев. – Подумаешь, фунт изюму – контрабанда. И не такое видали.

Он выдвинул стул и сел рядом с Микой. Напротив Валентина Певцова.

– Вы кто?!

– Я никто, – сказал Латышев. – Посторонний. Но со связями.

Валентина Певцова взял ужас.

Просто подошел и взял голыми руками.

Он вдруг как будто забился, стал отъезжать назад со своим стулом, потянул пакет, не удержал, и тот с грохотом рухнул на пол.

Юра не шевельнулся. Певцов полез под стол и долго не вылезал, как будто там, под столом, решал вопрос, как ему теперь спасаться и куда бежать.

– В коробочке бриллиантики, да? – спросил Юра ласково, когда тот вылез. – Якутские, да? Или смоленские? Тебе большие дяди поиграть дали или ты сам решил побаловаться, мальчик?

– Ты… ты кто?! Урод! Ты… пусти, я пойду!..

– Ты сейчас не пойдешь, а поедешь. На Петровку, 38, знаешь адресок? Я же говорю тебе, что у меня связи! У тебя в академических кругах, а у меня… вокруг Петровки. Все свои. Так что можешь запевать.

– Что… запевать?

– Строевые песни.

Тут вдруг Валентин Певцов неожиданно взял себя в руки. То есть на несколько секунд отогнал от себя ужас.

– А ты все равно ничего не докажешь, мент позорный! Слышишь, ты, урод, блин!..

Латышев Юрий пожал плечами и неожиданно подмигнул Мике.

– Да зачем мне доказывать-то? Мне не надо. – Он прикурил и посмотрел на свою сигарету. – Ты зря старался, папку ей подсовывал, а потом ее в контейнер положил! Зачем?! Для отпечатков, что ли? Да кому нужны ее отпечатки?! По ней за версту видно, что она к контрабанде никакого отношения не имеет, у нее ни связей, ничего! Зря старался. Так доказательства не фабрикуют. И доказывать мне ничего не надо! Тебя на Петровку отвезут, показания снимут, и гуляй себе. Только далеко ты без бриллиантов уйдешь?

Певцов переменился в лице.

– Вот именно, – похвалил его догадливость Юра. – Так оно и есть. А камушки мы вынули, конечно. И не вздумай на меня кидаться, я же не идиот и в кармане их не ношу! Так что…

Он затянулся. На то, что еще пять минут назад было лицом Валентина Певцова, было жалко смотреть.

– Марина, вы записали разговор?

Мика кивнула и выложила на стол узкий диктофончик, наспех купленный в большом магазине на Триумфальной.

– Вот и хорошо. – Юра поднялся. – И как это тебе в голову пришло в контрабандисты податься, мужик! Ты же… администратор! В научном институте! Какой из тебя контрабандист?! Да еще бабу втянул! Тьфу!

Он кивнул двум молодым мужчинам, сидевшим в отдалении, и они сразу встали и направились к ним.

– Ну пока, – попрощался Юра. – В следующий раз, если жив будешь, мужик, головой думай!

Он вытащил Мику с ее места, повел к выходу.

Она шла и все время оглядывалась.

Анфиса вылезла из машины и немного постояла, приходя в себя. Она всегда сильно уставала к вечеру, а сегодня день на самом деле выдался нелегкий.

Анфиса, которая обожала свои «детективные истории», на этот раз еле дотянула до дома. И чувство ответственности угнетало ее ужасно.

Никогда раньше «детективы» не имели лично к ней никакого отношения, и она решительно не знала, что нужно делать, когда они вдруг стали иметь!

На улице было свежо – в пиджаке она быстро замерзла, а доставать из машины дубленку ей не хотелось. Деревья шумели высоко-высоко, и в воздухе чувствовалась уже не просто весна, а предчувствие лета, ожидание тепла и света, которое нелегко дается всем жителям так называемой средней полосы. Под каблуком чуть поскрипывали мокрые иголки, и туфля проваливалась в них, и тонула, как в подушке.

– Зачем я во все это влезла? – спросила она себя негромко и сразу застыдилась.

В конце концов, не происходило ничего такого, из-за чего можно было вести себя как барышне, выражаясь бабушкиными словами. А если и происходило, такое поведение все равно считалось «недостойным».

Сейчас она пойдет в дом, поднимется на широкое и чистое крыльцо, простучит каблуками по плитке, и бабушка услышит, и позовет ее, и она пойдет на зов, и все-все ей расскажет, а та будет слушать и отпускать язвительные замечания.

Как хорошо, что у нее есть бабушка, и никто ей больше не нужен и не будет нужен никогда!

Анфиса всхлипнула, утерла рукавом мокрый нос, как сельская дурочка, уличенная в воровстве огурцов, и побрела по дорожке к дому.

Идти было неблизко. Бабушка всегда повторяла, что терпеть не может, когда с «проезжей дороги каждый-всякий проходимец» рассматривает ее владения, и потому дом стоял в глубине участка, так чтобы уж ни один проходимец ничего рассмотреть не смог.

Анфиса шла, каблучки цокали. Ветер стих, и сосны тоже моментально притихли. Фонари еще не зажгли, усадьба была сумеречной и очень романтичной.

Она дошла почти до крыльца и остановилась как вкопанная.

На лавочке под нераспустившимся жасмином сидел Юра в джинсовом комбинезоне и читал… глянцевый дамский журнал.

– Здравствуй… те, – пробормотала непомерно удивленная Анфиса.

Юра поднял голову, обнаружил Анфису перед самым своим носом и неловко вскочил, неловко скатал журнал в трубку и неловко же засунул его за спину, как подросток свою первую сигарету при виде грозного родителя.

– Здрасти, – пробормотал он и сделал за спиной движение рукой, будто собирался зашвырнуть журнал в кусты. – Я не слышал, как ты подъехала, – после всех этих маневров сказал он и посмотрел поверх ее головы. – Я бы гараж открыл. То есть вы подъехали.

– Я подъехала, – согласилась Анфиса и заглянула ему за спину. – Ты… читаешь?

Он неуклюже повернулся, словно пытаясь рассмотреть, что там такое у него в руке и читает ли он на самом деле.

– Я читаю.

Чувствуя свою невесть откуда взявшуюся власть над ним, она потянулась и вытащила у него из руки тяжелую глянцевую трубу.

– Юра, ты перешел на чтение глянцевых журналов?!

Он помолчал.

– Нет, не перешел.

– Ты хочешь сказать, что всегда их читал?! Тебя интересуют гороскопы и рецепты масок из клубники?!

Он вдруг вспылил и вырвал у нее журнал.

– Можно подумать, что, кроме масок, там ничего больше нет! Я купил его потому, что она очень похожа на тебя, – свирепо сказал он. – Я про нее и читаю!

– Про кого?!

Он развернул журнал, яростно перелистал глянцевые страницы и сунул ей под нос.

– Про нее! Она очень на тебя похожа. То есть, наверное, ты на нее!

Статья называлась «Непревзойденная Одри» – и фотографии олененка Бэмби в женском обличье, узкие платья, высокие прически, лукавая улыбка, темные блестящие глаза, длинные перчатки и крохотные сумочки.

Одри Хепберн. Баронесса. Звезда.

Он не верил в сказки и в законы волшебства и гордился этим, и точно знал, что не относится к этой категории «романтических мужчин». Но Одри, как и Анфиса, как раз подчинялись законам волшебства, и никаким другим.

– Я все думал, на кого ты похожа, – тихо произнес за Анфисиным плечом садовник ее бабушки. – Думал, думал, а потом понял. На нее. Одна барышня в кафе читала про Одри, а я увидел.

– Ты подглядываешь за барышнями в кафе? – не удержалась Анфиса, но он был мрачен.

– Я не подглядываю. Но она очень на тебя похожа. – Он кивнул на лукавую Одри, которая улыбалась им с черно-белых фотографий. Почему-то именно черно-белые фотографии очень похожи на человеческое лицо.

Анфиса вздохнула и не удержалась – перелистала журнал.

– А кто ты… по гороскопу?

– А?

– По гороскопу ты кто?

– Понятия не имею.

– А день рождения твой когда?

– А?

– День рождения у тебя когда?

– А… – Он улыбнулся. – Пятнадцатого августа.

– Тогда, значит, ты Лев. – Она снова перелистала яркие страницы. Смотреть на Одри, которая была на нее похожа, ей было почему-то неловко. – Вот. Лев. В этом месяце тебя ждут неожиданные события. То, что всегда казалось тебе невозможным, станет простым и понятным. И вообще для тебя это переломный месяц во всех отношениях. Ты долго готовился к этому, и теперь оно наступает. К чему ты долго готовился, Юра?

Она подняла глаза и наткнулась на его взгляд. У него были очень темные и очень внимательные глаза.

– Долго готовился? – спросил он.

Анфиса кивнула, не отводя глаз.

– Ну да. Впрочем, это женский гороскоп, наверное.

– А они бывают женские и мужские?..

И вот тут он взял и поцеловал ее.

Из-за Одри Хепберн.

Из-за того, что вокруг были сумерки и сосны стояли, притаившись. Из-за всего того, что они сегодня пережили.

Целоваться не следовало бы, кроме того, Клавдия могла выйти в любой момент, и бабушка была где-то поблизости… и вообще этот поцелуй не имел никакого отношения к жизни!..

Вернее, не мог иметь.

Они вдруг отстранились друг от друга, и Анфиса даже сделала шаг назад, на всякий случай.

– Как твой подопечный?

– Какой?..

– Ну, этот с автобазы.

– А… все нормально. Он в некотором расстройстве чувств.

– Ну, это все понятно.

– А ты? Как все было в кафе?

– Нормально, – сказал Юра Латышев. – Этот Валентин Певцов – слизняк и дурак. По-моему, он своих боится гораздо больше, чем… наших.

Анфиса посмотрела на него и поддала носком сапожка шишку. Шишка подскочила и мягко стукнулась в ствол сосны.

– Ваши… это из милиции?

– Да.

– Юра, ты никогда и ничего про себя не рассказываешь. Почему?

– А зачем?

– Что… зачем?

– Зачем мне рассказывать? Да никто особенно и не спрашивает!

Анфиса помолчала.

– Ну бабушка-то знает наверняка, да?

Он улыбнулся.

– Знает, да?

– Знает.

– Юра, – попросила Анфиса, – ты должен немедленно, прямо сейчас, рассказать мне историю своей жизни.

На этот раз он засмеялся.

– Да в ней нет ничего романтического! Правда, клянусь тебе! Меня не бросала жена, у меня не убивали напарника и в службе я не разочаровывался!

– А как тогда ты к нам попал?!

Он посмотрел на нее.

– Ты точно хочешь знать?

– Да! Ну, не кокетничай уже, расскажи!

Он вздохнул.

– У меня редкая болезнь легких, – сказал он тихо и неохотно. – Жить могу только в лесу и только в сосновом. Все. Конец истории.

Анфиса смотрела на него во все глаза.

– Ну что ты смотришь? – спросил он сердито. – Не надо на меня смотреть! Я не инвалид, слава богу, но служить не могу. И вообще гожусь только… в лесники. А ты что хотела? Полицейского в исполнении Мела Гибсона?

Пожалуй, чего-то в этом роде она и хотела. Ну, уж точно, не… редкую болезнь легких!..

– Генерал Калитин, спасибо ему, определил меня на работу к твоей бабушке. А то пришлось бы в тайгу уезжать. А тут у нас тайга под боком, своя… собственная. – И он повел рукой окрест, и Анфиса вдруг подумала, что он врет.

Врет, и все тут. Никаких объяснений или подтверждений этому не было, но она знала – врет.

Впрочем, расспрашивать дальше не имело смысла.

Он все равно ничего не скажет.

Она помолчала и спросила «про другое»:

– А про Петра Мартыновича и портрет узнал что-нибудь?

– Твоя бабушка все узнала.

– Как?!

– Очень просто. Она же у нас тоже… великая сыщица. – Он улыбнулся. – Она все правильно решила. Портрет вытащила из рамы, и там оказалось письмо.

– Что?!

– Письмо. От его матери. Она перед смертью призналась сыну, что его отец – немецкий офицер. В войну она жила на оккупированной территории и у нее был роман с фашистским офицером. Мы так поняли, что тип на портрете – отец… нашего соседа. От него у матери остались награбленная церковная утварь, несколько икон и монеты. Она их спрятала в стене, в подвале. Вместе с письмом мать передала соседу портрет отца.

– То есть ты хочешь сказать, что… в подземном ходе… клад?!

– Ну да. Или когда-то был спрятан. Какой-то человек, которому Петр Мартынович про это рассказал, решил его… получить. Он бродил по саду, изучал подступы – помнишь, ты видела привидение? Или тебе казалось, что там кто-то бродит? Помнишь?

– Ну да, – согласилась Анфиса. – Помню.

– Он решил, что напугает Петра Мартыновича, и тот в город уедет или помрет, что одно и то же, и он сможет поискать клад. На свободе, так сказать. А сосед его… застал. Он был уверен, что тот так напуган, что шагу ступить не сможет, особенно ночью, а тот все же не дурак был. Как только сосед понял, что это никакое не привидение, он сразу перестал… бояться. Ночью тот забрался к нему в подвал, между прочим, через наш погреб. Сосед услышал шум, открыл крышку, взял свечу, стал светить, и даже спустился в свой подпол, потому что он не боялся того, кого там увидел! Это был кто-то свой, я же тебе говорил. Кто-то из его родных, может быть.

– Племянников?

– Или внуков. Мы же ничего не знаем про внуков! Ну вот. Он туда спустился, и тот его задушил. Сначала усыпил, тряпку с хлороформом помнишь? А потом отнес в постель и задушил подушкой.

– А тряпка у него откуда взялась?

– Он ее с собой принес. На всякий случай. Если старик проснется или поднимет шум. Он такой… предусмотрительный преступник.

– И что теперь?

– Я постарался его выманить.

– Как?!

– Я позвонил племянникам и сказал, что мы хотим купить у них дом и участок. – Он улыбнулся. – Мы с Марфой Васильевной так придумали. Я сказал, что мы готовы предложить им любую сумму, потому что хотим на этом месте построить бассейн.

– Что… построить?!

– Бассейн. Что мы хотим тот дом снести и сделать на его месте бассейн. Преступник должен клюнуть. Он не может допустить, чтобы какие-то работяги раскопали его собственный клад. Он ради него убил. А ценности он, судя по всему, не нашел. Я осмотрел весь ход, кладка нигде не нарушена. Значит, он рассчитывал вернуться. И он понимает, что его родственники, скорее всего, согласятся продать дом, потому что денег у них… не слишком много. Он приедет. Вот увидишь.

– А ты будешь его караулить?

– Не я один, – непонятно сказал Юра Латышев. – В конце концов, у нас есть Иван Иванович, который обожает твою бабушку. Только тебя я в засаду не возьму.

– Я и сама не пойду, – сказал Анфиса гордо. – Я ищейка, а не бультерьер. Я Майкрофт Холмс, а ты инспектор Лестрейд.

Он вдруг быстро ее поцеловал и сказал тихонько:

– Не тянешь ты пока на Майкрофта Холмса. Но уже приближаешься, по-моему!

Маршрутки долго не было, и Наталья в очереди совсем измучилась. От пакета еще в метро оторвалась ручка, и теперь он все время кособочился на одну сторону, полз из перчатки, и приходилось перехватывать его, чтобы не выпал окончательно.

Из ближайшего музыкального киоска грохотал рэп, так что уши закладывало и невозможно было расслышать, что говорит объявляющая девушка.

– Автобус Выхино – Егорьевск отправляется в…

– А мне плевать, я под кайфом лечу, потому что ждать не хочу! – неслось из киоска. – Твоя подружка так мила, всю ночь мне спать не дала!..

– …по маршруту: Люберцы, Малаховка, Быково, Островцы…

– Я в школе вчера так устал, что даже пить перестал! И солнце похоже на орех, а все потому, что вокруг грех!..

– …«Совхоз», Луховицы, Егорьевск. Приобретайте билеты…

– …у подруг, которые возьмут и кинут вдруг! Твоя любовь им до звезды, у них нет душевной красоты! Только бабки им подавай, и рядом с ними не зевай!

Рядом в очереди пили продвинутое пиво какие-то продвинутые маломерки и от продвинутости невыносимо матерились.

Подлый пакет без ручки выскользнул из перчатки и плюхнулся в грязь.

– Ну что такое! – шепотом воскликнула Наталья и подхватила пакет. – Вот наказание-то!

С полиэтиленового днища текла вода, теперь на колени его не поставить, придется или держать на весу, или пристраивать на пол в этой самой маршрутке. Все будут наступать, толкаться, перелезать, а в пакете у нее батон, и колбаса, и книжка – жалко, если раздавят!

Вдалеке показался микроавтобус, и все сотоварищи по мытарству в очереди насторожились, несколько напряглись и вытянули в его сторону головы. Неизвестно было, «наша» это маршрутка или «не наша».

Она оказалась «нашей», и вся очередь моментально приготовилась брать ее на абордаж – все замучились, хотелось домой побыстрее. Только что усталые люди стояли рядком, но машина подкатила, и они превратились в штурмовое подразделение времен Второй мировой войны.

Все лезли, орали, давились. «Продвинутые» отшвырнули Наталью, которая стояла почти первой, и она поняла, что на переднее сиденье ей не попасть. Когда она взобралась по скользким и высоким ступеням, свободным оказалось только одно место – в проходе, откидное, то есть без спинки и прямо посередине «транспортного средства».

Значит, всех, кто будет входить и выходить, ей придется «впускать» и «выпускать», то есть приподниматься, согнувшись и неудобно и слегка неприлично отклячив зад, собирать свое кресло, подхватывать пакет, придерживать рукой шапку, чтобы не сбили, и все это за тридцать рублей.

– Передавайте деньги! – хриплым голосом закричал водитель из глубины ада, в котором усаживались, пихались, отвоевывали лишние сантиметры и ненавидели друг друга. – Без сдачи передавайте! У меня сдачи нету, считайте сами там!

– Мужчина, мужчина, куда вы портфелем своим, у меня тут ребенок!..

– У вас сколько?

– У меня пятьдесят одной бумажкой, а у вас?

– Вот возьмите за двоих, только там мелочь.

– Ой, блин, какая еще мелочь!

– Предупреждать надо, все рассыпалось!

– Так я вас предупредила!

– А мне наплевать, только собирать я не буду!

– Граждане, пока все не передадут, не поедем!

– Хто это там ползает?! Господи Иисусе, ползает хто-то!

– Я деньги собираю. Деньги рассыпались. Ногу подвиньте, подвиньте ногу-то! Все инвалиды, как один!

– Милый, а место для ветеранов бесплатное есть у тебя или нету?

– Нет у меня бесплатных мест, мамаша!

– Да как же нет, когда у тебя над головой написано, что одно место для инвалидов бесплатное!

– На заборе тоже много чего написано, мамаша! Или оплачивайте, или вылезайте!..

Наталья сидела, сгорбившись над пакетом и сумкой, зажав в руке тридцать рублей.

– У вас какими купюрами? – прошелестел рядом старичок в облезлой кроликовой шапке. – У меня только пятьдесят, а водитель просит без сдачи…

Наталья показала ему «купюры».

– А вы мне не разменяете?

В сумке у Натальи были еще десятки, но лезть пришлось бы очень далеко. Она ни за что не полезла бы, но старичок был такой смирный и чистенький, морщинистая шея замотана трогательным клетчатым шарфом, кое-где протертым до дыр. Наталья поглядела на шарфик, вздохнула и открыла сумку.

– Давайте я пакеты подержу, голубушка, – переполошился старичок, – давайте!

Наталья передвинула к нему тяжеленный пакет, и старичок с готовностью за него ухватился. Наталья стала рыться в сумке, искать кошелек. Все время попадался телефон, а кошелек, зарытый для безопасности на самое дно, где-то затерялся.

– Вот какое вам беспокойство, – прошелестел рядом старичок, – вы уж извините меня, голубушка.

Голубушка кивнула. Шапка съезжала на нос, мешала, и жарко было, и хотелось, чтобы маршрутка уж побыстрее поехала и доехала до Натальиной остановки, а оттуда до дома рукой подать.

– Передавайте, передавайте, – надрывался водитель, – пока все не передадут, не поедем!

Наталья нашла наконец кошелек, прижала раззявленную сумку к животу и отсчитала пять бумажек. Старичок принял их и вручил ей свою. Обмен состоялся.

Наталья вытерла лоб, выдохнула, зарыла кошелек поглубже и улыбнулась старичку.

Сил у нее не осталось.

– Давайте мне ваши купюры, я передам, – предложил старичок, и Наталье вдруг показалось, что она где-то его видела.

Какой-то он был очень знакомый, свой, что ли, с его клетчатым шарфиком, морщинистой шеей и кроличьей шапкой.

Может, в аптеку приходил?

– Что вы, голубушка? – спросил старичок негромко. – Я вам напомнил кого-то?

Наталья улыбнулась – она не ожидала такой наблюдательности!

– Не знаю, – сказала она и потянула у него пакет, – показалось, должно быть.

– Такое бывает, – согласился старичок. – Нет-нет, голубушка, я подержу, вам ведь так неудобно!

– Спасибо, не нужно, – поблагодарила Наталья, которая не любила никакой навязчивой любезности. Кроме того, она беспокоилась о своем батоне и о колбасе тоже – все это следовало беречь от чужих ног, а сбережет ли старичок?..

– Нет, нет, голубушка, я не отдам, решительно не отдам, вам ведь… далеко ехать?

– Далеко, – вздохнув, согласилась Наталья и покосилась на пакет, надежно ли стоит. Пока все было в порядке. – До конечной. А вам?

– И мне далеко, – уклончиво ответил старичок.

Маршрутка дернулась так, что все повалились друг на друга – как видно, водитель получил свой оброк сполна, – потом вильнула, все повалились на другую сторону. Потом выровнялась и наддала.

Ну все. Финишная прямая.

– Что-то вы так печальны, голубушка, – вдруг тихо спросил старичок, – или случилось что?

Наталья глянула на него и стала смотреть в грязный пол.

Вот чего она еще не любила, так это задушевных разговоров со случайными попутчиками, да еще в маршрутке!

– Вы не думайте, голубушка, я не из праздного любопытства, просто лицо у вас такое… грустное.

Наталья неожиданно разозлилась.

– А должно быть веселое? – осведомилась она грубо. – Я целый день на работе, маршрутку ждала сорок минут, я есть хочу, спать хочу и сижу на… приставном стуле. А у меня спина болит!

Зачем она только познакомилась с Ильей?!

Все было бы замечательно – сидела бы до конца дней своих с другом Виктором и его трепетной мамашей, варила бы гороховый суп, вязала бы носки и отдала бы ребенка в районный детский садик, где все такие же, как она. Где у каждой «мамочки» по своему Виктору, носкам и ребенку, а у ребенка сопли, а дома свекровь, и все озабочены проблемой «съема», желательно, чтобы недалеко от метро, и от детского сада недалеко, и от магазина недалеко.

Такого «съема» отродясь не бывало – только если палатку поставить на каком-нибудь газоне, вблизи магистрали или станции метрополитена.

Магистраль – артерия нации.

«Мы работаем, чтобы не закупоривались артерии нации!» – восклицал мистер Питкин в каком-то старом кино.

Пойдем в кино, пригласил ее Илья, а она отказалась.

Ну что он, дурак? Ну как она может пойти с ним в кино?!

Ну пойдет она в кино, ну, поверит во все на свете, ну, расслабится непозволительно.

А дальше-то что?!

Она сто лет ни с кем не ходила в кино. Нет, не сто, но лет десять точно.

На первом курсе Наталью позвал в кино ее тогдашний «молодой человек», так это называлось.

Она пошла. Очень гордилась собой, наряжалась и прихорашивалась. У нее было серое финское пальтецо с капюшоном – на капюшоне опушка неопределенного меха. Еще был красный капроновый шарфик, гофрированный, яркий, но очень неудобный и жесткий. Он кусал шею и все время вылезал из-под воротника, зато очень оживлял пейзаж. Еще были боты, правда, резиновые, но тоже красные! В резиновых ботах на сухом асфальте было не слишком приятно, но очень, очень, очень «красиво» и в тон шарфику.

Украсившись шарфиком и ботами, она еще напоследок вытянула челку перед зеркалом. Тогда все носили челки, и Наталья свою челку не любила, она все время закручивалась в разные стороны, потому что волосы кудрявые, а Наталья, понятное дело, мечтала о прямых.

Почему-то все девчонки мечтают именно о том, чего у них нет и быть не может. Кудрявая – о прямых волосах. Маленькая – о длинных ногах. Высокая – о том, чтобы как-нибудь стать поменьше.

Наталья тоже мечтала. Обо всем.

Она мечтала похудеть, уменьшиться в росте, обрести короткие прямые волосы и «приличный» размер ноги. У нее размер был исключительно «неприличный» – сороковой.

Ну вот. Она вытянула челку, налачила ее так, чтобы та стояла колом и уж никак не могла закрутиться ни в какую сторону, и пошла в кино.

С «молодым человеком».

Кино называлось «Легенда о Наройяме», и повествовало оно о жизни японской деревни конца девятнадцатого века. Там, в кино, людей закапывали живыми в ямы, насильно женили, а те, которым жен не хватало, проделывали всякие ужасные вещи с козами и овцами, некоторые с собаками, стариков отводили умирать в горы – не потому, что они были плохи, а потому, что «время пришло».

После кино у Натальи осталось такое чувство, будто она два с половиной часа просидела по горло в бочке с холодными, жирными, копошащимися червями.

– Концептуально, – оценил «молодой человек», когда они досмотрели «Легенду» до конца. – Фильм о нас.

Наталья решительно не была согласна, что фильм о ней.

Она ни за что не стала бы закапывать мальчишку, укравшего хлеб, в землю и не повела бы маму в горы, чтобы та умерла там от жары и хищных птиц!

– Ты ничего не поняла, – объяснил ей приятель. – Ты что? Тупая? Тогда были… такие условия. Закон выживания. Если не придерживаться определенных правил, все умрут. Община жертвует кем-то ради остальных. Неужели это не понятно?

– Понятно, – согласилась Наталья и сглотнула – все вспоминался глупый голодный мальчишка, укравший хлеб. Как его засыпали землей, а он кричал и рвался наверх. У него были перепуганные, остекленевшие от ужаса глаза и разинутый в крике детский рот, в который попадала земля. – Мне только одно непонятно – зачем мы пошли на этот идиотский фильм!

– Ты слишком любишь свое спокойствие, – констатировал «молодой человек», видимо, почитывавший на досуге Белинского или Писарева. – Человек не может жить в теплице. Ему нужны потрясения, чтобы не закиснуть.

– В кино?!

– Что в кино?

– В кино – потрясения?! – крикнула Наталья и тряхнула своей залаченной картонной челкой. Кажется, челка даже стукнулась о лоб, по крайней мере, звук был такой, как будто стукнулась.

– А почему в кино не может быть потрясений? Это не просто ерунда какая-то, это фестивальное кино, первоклассное…

– Я не хочу первоклассное кино, – пробормотала Наталья, думая о том, что мама в командировке, и поговорить ей не с кем, и жизнь испорчена из-за этого мальчишки, засыпанного землей.

– У тебя вкус неразвитой, – равнодушно объяснил «молодой человек», – и вообще ты слишком… мягкая какая-то. Ты боишься правды жизни.

Может, это верно, может, она и боялась «правды жизни», но слишком много ее было… вокруг, этой самой правды, чтобы еще убиваться над японской, из кино.

Тогдашний «молодой человек» из ее жизни быстро пропал. Видимо, не вынес неразвитого вкуса в отношении кинокартин и всей прочей жизни. А больше ее в кино никто не звал.

Она несколько раз пыталась сходить с Витькой, но все никак не получалось, все препятствия какие-то возникали.

Это называлось «вытащить». Она никак не могла «вытащить» его в кино.

Зато в кино ее пригласил Илья. Именно ее пригласил, а не Анфису, которая так ему помогала и которая была в сто раз красивей и умнее!

Он позвонил и сказал:

– Наталья, пойдем вечером в кино.

Он даже «здравствуй» не сказал, забыл, наверное.

Она так растерялась, что не сразу смогла отказаться.

– А… что мы будем смотреть? И где?

– Да какая разница – где, – сказал он нетерпеливо. – В кинотеатре…

– А… на что мы пойдем?

– Вышел «Заповедник» новый. Там спецэффекты, ужасы, все взрывается. Гномы, черти, нечисть всякая. Мне такое нравится. Пошли? А потом съездим, поедим где-нибудь, а? Ты что любишь поесть?

Наталья молчала.

Она с трудом собрала силы, чтобы отказаться, и отказалась, а Илья, кажется, очень удивился. Огорчился даже.

По Натальиным представлениям о жизни, огорчиться он не мог. Почему он огорчился-то?! С кем угодно можно пойти в кино, сдалась ему именно она! И жену его бывшую она видела – та была хороша, как фотография из глянцевого журнала, сказка! Стройная, высокая, ухоженная, с нежной и насмешливой улыбкой, открывавшей белоснежные зубы.

Куда Наталье до нее!

В общем, в кино с Ильей она не пошла.

И даже Анфисе не сказала, чтобы та не стала ее ругать. Наталья очень не любила, когда ее ругали.

– Напрасно вы так огорчаетесь, – прошептал рядом давешний старичок. – Не из-за чего, голубушка. Ей-богу, не из-за чего.

– Откуда вы знаете, есть из-за чего или нет?! – вспыльчивым шепотом спросила Наталья.

– Да неужто трудно догадаться, голубушка! – Совсем рядом, у нее под носом был его вытертый клетчатый шарф, морщинистая щека в красных прожилках, и пахло от него нафталином и старостью.

– И о чем же таком вы догадались?!

– Да вы не обижайтесь, не обижайтесь на меня, – заторопился старичок и, стараясь быть как можно более убедительным, придвинулся к ней еще ближе. Наталья несколько сдала назад и чуть не свалилась со своего откидного места без спинки.

Старичок вздохнул. Наталья посмотрела на его руки. Одна была в коричневой вязаной перчатке – на большом пальце дырка, – а вторая, которой он придерживал пакет, без всякой перчатки. Ей вдруг показалось, что ему как минимум тысяча лет, такими старыми были руки. С набухшими и перекрученными венами, сморщенной, истончившейся кожей, из которой вылезали шишковатые кости, и кожа не могла ни скрыть, ни приукрасить их рельефа, страшного в своих голых подробностях, как человеческий череп.

Тысяча лет?..

– Не надо так переживать, – зашептал старичок убежденно, – и не потому, что оно того не стоит. Что тогда стоит, если не это?

– Что? – опять переспросила Наталья, чувствуя себя очень глупо.

– Все будет просто прекрасно, – пылко сказал старичок. – У вас все будет просто прекрасно, я-то знаю.

– Если это вы про то говорите, что все… – она хотела сказать «старые», но в последний момент спохватилась и сказала «пожилые» – из деликатности. – Все пожилые все знают про молодых и про то, что их проблемы – ерунда, а вот раньше было время…

– Позвольте, голубушка, как же ерунда, когда совсем никакая не ерунда, – перепугался старичок. – А время ни при чем, дорогая. Время всегда одинаково плохо или одинаково хорошо. Доживете до моих лет, поймете.

В этом тоже было что-то наигранное и театральное, будто из пьесы про «вечную проблему отцов и детей», как писали в критических статьях о «современном театре и драматургии сегодняшнего дня».

– Нет-нет, – шепнул старичок ей в самое ухо. – Драматургия тут ни при чем. И театр тоже. Я, знаете ли, и сам театр не жалую. А уж греки-то… знаете, это было очень смешно, а им казалось, что они играют… трагедии. Голубушка, а маски!.. А «Царь Эдип»! А Орфей вместе с Эвридикой! Впрочем, Эсхил был довольно милым человеком, а Софокл…

Наталья кивала как заведенная, и, заметив это, старик остановился и засмущался.

– Это я, как говорится, не в том смысле, – жарко зашептал он, – вы не думайте, голубушка, что я сумасшедший и что меня бы надобно упечь… Как один из ваших написал… к профессору Стравинскому в клинику. Шизофрения, мол, и всякое такое. Тоже талант, большой талант, хоть и не Софокл, конечно.

– Кто… не Софокл? – переспросила Наталья, краем сознания опасливо отмечая, что старичок, может, и безобиден, но ненормален, это уж точно.

– Да этот ваш, – охотно объяснил старичок. – Писатель. Они все, писатели, знаете ли, немного якшаются с сатаной. Уж я-то знаю. Но когда это не переходит границ, мы смотрим сквозь пальцы, голубушка. Ну, куда же деваться! Гении, гении, мы их бережем, они наперечет. Во все времена наперечет. Да и посылать их часто нельзя, тонкие натуры, чистота восприятия, болезненность реакций!.. Вот и приходится ездить, а что поделаешь?.. Нынче все заняты!

– Кто?.. – тупо спросила Наталья и сглотнула. В горле было сухо. – Куда ездить?

– Гении, – сказал старичок с чувством и махнул рукой в коричневой вязаной перчатке. – А ездить к вам, сюда. Я очень люблю ездить, хотя мне это тоже тяжело. Слишком много впечатлений.

– Где? – снова тупо спросила Наталья.

– Да здесь у вас! – воскликнул старичок с негромкой досадой, а потом словно спохватился: – Ох, простите, голубушка! Заболтал я вас совсем, но вынужден, вынужден был вмешаться! Нельзя никогда не вмешиваться, эдак с ума сойдешь совсем.

– С ума сойдешь?

– Ну да, – сказал старичок нетерпеливо. – Так вот говорю вам, голубушка. У вас все будет хорошо. Только прошу…

Он опять придвинулся, перехватывая ее пакет, и на нее опять пахнуло нафталином и лавровишневыми каплями – глубокой, неотвратимой, печальной старостью, у которой впереди только смерть.

– Прошу вас, голубушка, вы не раздумывайте слишком долго. И не берите ничего в голову. Ведь это так просто. Проще и не придумаешь!

– Что просто? – как зачарованная, вновь переспросила Наталья.

– Любовь, – нетерпеливо сказал старичок. – Как хороша была задумка, а? Как хороша! А люди все испортили. И портите раз за разом, вот что скверно! А вас я попрошу, уж раз я сам… Слушайте только себя, поверьте: все возможно, перестаньте страдать, и все будет просто отлично.

– Как можно перестать… страдать?

– Перестаньте, и все, – приказал старичок нетерпеливо. – У вас точно нет никакого повода, я-то знаю!

– Да откуда вы знаете?! – крикнула Наталья, и тут в сумке у нее зазвонил телефон.

Звук был резкий, сверлящий – трли-инь, трли-инь!..

Наталья сильно вздрогнула и как будто проснулась.

Маршрутка ехала по скудно освещенной дороге, ее трясло и качало, и пассажиры тряслись и качались вместе с маршруткой, сгорбив спины, прижимая сумки. Полотнище газеты трепетало перед Натальиным носом, сбоку дремал старичок с ее пакетом, а в сумке звонил телефон.

Что это было?

Сон?.. Бред?.. Галлюцинации?..

Она полезла в сумку и, как давеча кошелек, долго искала телефон, который трясся на самом дне и все заливался, заливался, и сосед вынырнул на поверхность своей газеты и покосился с неудовольствием. Кажется, хотел что-то сказать, но промолчал.

Телефон звонил, двигатель надсадно гудел, газета плавала перед носом.

Тоска, тоска…

Она нашла телефон, запястьем вздернула на лбу шапку и нажала кнопку:

– Да.

– Наташ, выходи, а?

– Да, – повторила она растерянно. – Да, я слушаю!

– А я говорю, – сказали в трубке с неудовольствием. – Ты слушаешь, а я говорю. Выходи, а?

– Откуда… выходить?

– Выходи из своей маршрутки.

Наталья зачем-то отняла от уха телефон и посмотрела на него. «Частный номер» – было написано в окошечке.

Частный номер означает, что звонит Илья. Больше ни у кого из ее знакомых не было никаких «частных номеров». «Частные» телефонные номера бывают в другой жизни.

– Алло, – сказал из телефона «частный номер» приглушенным голосом Ильи Решетникова, – ты где?

– Я здесь. – Она рывком сунула трубку обратно к уху и замерла, стискивая сумку.

– Наталья, выходи. Ну что за ерунда, а? – спросил он жалобно. – Я за тобой гоняюсь, как идиот, а на самом деле я не идиот, хоть, может, и произвожу такое впечатление.

– Как… выходить? Куда выходить?

– Да на дорогу выходи! – сказал он нетерпеливо. – Попроси водилу остановиться и выходи.

– Зачем?

– Затем, что я хочу с тобой поговорить. Очень сильно хочу. Поговорить, в смысле.

– А ты… где?

– На звезде, – произнес он раздраженно. – Я еду рядом с твоей маршруткой, блин. Я тебя вижу. Ты сидишь за какой-то газетой.

Наталья моментально уронила сумку, неловко приподнялась и уставилась в окно. Сосед с газетой двинул локтем, так что чуть не заехал ей в глаз. Ничего не было видно, только непроглядная мокрая гадкая темень, кое-где размытая мутным светом желтых фонарей. Какие-то машины и впрямь ехали мимо, и их было довольно много. Дурацкая газета ей мешала, и она смяла ее рукой.

– Послушайте, женщина, что вы делаете?!

– Ты что… едешь за мной?

– Давай ты выйдешь, и мы поговорим уже, а?

– Я не могу, – неизвестно зачем пропищала она в смятении, – я домой еду.

– Да ну тебя на фиг! – сказал он и пропал из трубки.

– Женщина, вы чего? Ненормальная, да?! Чего вы хватаете?!

– Извините, пожалуйста.

– Извиняться будешь в суде. Хватает она! Я читаю, а она!..

Маршрутка вдруг резко затормозила, так что граждане повалились вперед, а потом назад, и странный старичок проснулся, и сосед выронил свою газету.

– С ума сошел, твою мать!.. – заорал водитель. – Вчера, что ль, права купил, твою мать?! Ездить сначала научись, мать, мать, мать!..

– Молодой человек, здесь дети!

– Да что вы напираете, вы не напирайте!

– Держитесь, держитесь, я вам не клумба!..

– Да что ж ты, гад, делаешь?! – надрывался водитель. – Сволочи!.. Раз у них «мерины», значит, им можно все, да? А я твой «мерин» в гробу видал!

– Мужик, мужик, ты на дорогу смотри! Смотри на дорогу, не дрова везешь-то!

Маршрутка еще раз затормозила, вильнула и, съехав на обочину, еще некоторое время потряслась по кочкам, а потом встала.

– Ну, я тебе щас! Ну, блин, щас я тебе покажу, как подрезать на темной дороге! Козлина, блин!..

Граждане пассажиры привстали со своих мест, чтобы во всех подробностях рассмотреть, как водитель будет показывать «козлине», что именно следует, а чего не следует делать на темной дороге.

Все жаждали хлеба и зрелищ.

Прежде всего зрелищ.

Водитель наотмашь распахнул дверь – моментально потянуло сыростью и запахом автомобильной дороги, – выпрыгнул и в свете фар перебежал к обочине. Граждане пассажиры присобрались и поднапряглись.

Что там происходило на обочине, так и осталось неясным, потому что заняло всего три секунды. Потом с лязгом отъехала дверь маршрутки, сидящие близко подались назад, как в комедии положений, и молодой, наголо бритый мужик всунулся в салон почти по пояс.

Наталья стянула с головы шапку и прижала ее к груди, как последнее богатство бедной девушки.

– Здрасти, – поприветствовал мужик собравшихся. – Наташ, ну чего? Выходи давай.

Черная иномарка, перегородившая маршрутке дорогу, мерно помигивала аварийной сигнализацией. Водитель на обочине курил папиросу, которая скакала у него в зубах, словно он ее жевал. Двигатель стучал. Дождь моросил. Машины неслись мимо.

В маршрутке было очень тихо.

Наталья приподнялась со своего места и полезла вперед с извиняющейся напряженной улыбкой. Про пакет с колбасой и хлебом, который держал странный старик, она позабыла.

На полдороге Илья протянул руку в коричневой перчатке, и схватил Наталью за запястье, и выдернул из людской плотности – вместе с ее сумкой, телефоном и шапкой, прижатой к груди.

– Ну и отличненько, – сказал Илья и стащил ее со скользких ступенек. Она покачнулась, и он сильно схватил ее за локоть. – Не обижайся, мужик. Чего ж делать, когда надо!..

Это было сказано в сторону водителя.

– Да ладно, – пробормотал тот и посмотрел на Наталью странно, – я и не обижаюсь.

Илья выудил из кармана какую-то бумажку и сунул водителю в куртку.

– Заправишься за мой счет, мужик. Ну, бывай. И на дороге осторожно, мало ли козлов на «меринах»!..

Тут они улыбнулись друг другу, как парочка закадычных друзей, встретившихся после долгой разлуки, и Илья с металлическим лязгом захлопнул дверь. Граждане, ловившие каждое слово, отшатнулись и замерли внутри салона, как рыбы в большом грязном аквариуме.

– Ну чего? – совсем отпустив водителя, спросил Илья. – Поехали, что ли?

– Ку… куда?

Он вздохнул.

Ну, не умеет он с женщинами! Не знает он, как с ними надо! С той, которая ему помогала, было проще – она его совсем не волновала, и он ее не волновал.

– Как ты меня нашел?

– Да чего тебя было искать-то?! Пошли. Давай мне сумку.

Господи, а пакет-то?! С хлебом и колбасой?! Она совсем забыла про пакет! Он так и остался у старичка.

– Илья, я забыла пакет, у меня там…

Он мягко вытащил пакет у нее из пальцев и сказал проникновенно:

– Чокнулась совсем.

И пошел к своей машине. Пакет с одной оторванной ручкой он тащил под мышкой.

Наталья смотрела на него во все глаза.

Маршрутка вырулила наконец, водитель посигналил, прощаясь, Илья, не выныривая из багажника, махнул рукой в ответ. Пассажиры таращились в окна, некоторые даже со своих мест встали.

Выходит, пакет-то она забрала?!

Ее сосед, удрученный всем увиденным, не к месту и не ко времени размякший, вспомнил свою Верку, и как все у них было, и как он ее любил, и как она его любила, и как в парке однажды он отогнал от нее какого-то алкогольного стручка, и потом свадьбу играли, и целовались в огороде, чтоб мамашка не застукала, а строгая была мамашка!.. Куда все делось, почему ушло? И лет-то им немного, ему сорок, а ей… сколько ей-то? Тридцать восемь, что ли? Или тридцать семь?.. Вот и лет немного, а вон какая жизнь вышла – скучная, убогая, нерадостная, унылая, как кастрированный тещин кот. И ведь не денешься никуда, куда ж деваться-то, когда квартиру на комбинате «на семью» получали, и пацан растет, отца, правда, не уважает, но ведь свой пацан-то, единственный!

Он утешился было тем, что у этих, что сейчас выкидывали эдакие коленца, все то же будет, то есть ничего хорошего. Годок поживут складно, а потом и пойдет, и пойдет – ему жратву подавай, а ей к соседке охота мужикам кости мыть, и свекровь ее невзлюбит, а теща…

Нет, сказал кто-то у него в голове странным отчетливым старческим, словно треснутым, тенорком. Не так.

Вот смотри, как у них все будет.

Она всегда будет его любить, это же очень просто. Она будет любить его разной любовью. Сейчас одной, через десять лет другой, а через сорок – третьей. В этой их любви навсегда останется привкус сегодняшней дорожной истории, залихватский, острый, волнующий, и они никогда его не забудут.

Она станет радостно печь ему пироги с мясом и рисом, а если вдруг не испечет, ну, он и сосисками обойдется!

Конечно, они будут ссориться, но так, в меру, сразу зная, что немедленно после ссоры помирятся.

Однажды он позвонит ей и скажет – собирайся, вечером мы летим в Ялту, и она радостно удивится, что это такое он придумал, а он ответит, что вот так придумал, и все. И они полетят в Крым, и в самолете станут прижиматься друг к другу, как молодожены, и шептаться, и хихикать, и тянуть коньяк, предвкушая отпуск, а потом поедут по горной дороге в маленькой неудобной смешной машинке с громогласным хохлом-водителем. И море будет сверкать под скалой, зеленое и синее, как в детстве, и парус будет белеть, и плотный теплый ветер, пахнущий кипарисами и солью, станет бить в лицо.

И он будет называть ее Натка, как называет только он.

А на склонах заросших гор будут цвести маки и лаванда, и желтые скалы станут нависать над дорогой, как нависали и сто, и двести, и тысячу лет назад, и вся эта древняя таврическая земля покажется своей, как будто они выросли где-то поблизости в рыбацком поселке. И она ужаснется немыслимой высоте, на которую вознеслась генуэзская крепость в Балаклаве, которую он непременно хотел посмотреть, и она, конечно же, потащилась за ним, несмотря на то что всю жизнь боится высоты. Но он не может смотреть один. Ему одному неинтересно.

Ему одному ничего не нужно, и, собственно, в этом все дело.

Они будут любить свою дочь Катю, разумеется, умницу и красавицу, и по ночам шепотом обсуждать ее подрастающие проблемы, и ужасаться тому, что она взрослеет, а они стареют.

А потом они отдадут ее замуж, и во время церемонии вцепятся в пальцы друг другу, чтобы поддержать, чтобы передать самое главное – мы есть, и жизнь еще не кончилась, и наша девочка выросла, просто выросла, и все.

А помнишь Крым, Ливадию и старые кипарисы вдоль каменистой дороги? Мы привезли ее оттуда, нашу девочку, которая нынче вдруг вышла замуж, из тех теплых, черноморских, пахнувших цветами и солью ночей, и поэтому все будет хорошо, а как же иначе?

И после дочкиной свадьбы они неистово займутся любовью, не понимая хорошенько, то ли это они только что поженились, то ли их дочь, а потом он скажет ей – поехали в Ялту?..

Вот так, повторил старческий голос у него в голове. Так тоже бывает. Странно только, что вы не понимаете, как это просто. А хороша была задумка, да?..

Бывший Натальин сосед очнулся оттого, что маршрутка взревела и рванула вперед.

Водитель врубил радио погромче.

– Надо же… – пробормотала рядом с Натальиным соседом тетка. – Ну, прям сериал.

Надо же, а ему казалось, что за ней вроде еще какой-то старик сидел, а теперь старика не было.

Он подумал об этом и тут же забыл.

– Как ты меня нашел?..

– Да никак. Я же знаю, где останавливается твоя маршрутка!..

– И… что?

– Я подъехал, но опоздал. Ты как раз в нее лезла. Ну, я тебя увидел. Издалека. Я бы не успел. И Анфиса как раз позвонила… Я разговаривал с ней и ехал за этой твоей маршруткой. – Он перестал шуровать в багажнике, захлопнул его и посмотрел на Наталью. – Давай. Садись.

Он не сделал попытки открыть ей дверь, просто обошел машину и уселся со своей стороны. Наталья потянула за ручку. Ручка была холодная и влажная.

– Илья, куда мы… поедем? В кино?

Он удивился.

– Ты хочешь в кино?

У нее вдруг заболела голова. Так иногда бывало – голова начинала болеть с виска, остро, как будто шило вставили.

– Я не хочу в кино. Хочу домой. Ты меня… подвезешь?

Илья сбоку посмотрел на нее и вытянул из пачки длинную коричневую сигарету. Наталья знала – он курит какие-то странные сигареты.

– Нет. Не подвезу.

– А зачем тогда ты вытащил меня из маршрутки? Такой… цирк устроил?!

– Я?.. Это ты все время устраиваешь цирк.

– Я ничего не устраиваю, Илья! Я знаю, что все это… глупости, а у меня нет времени на глупости! У меня работы полно… и семья, и… все такое!

Он выдохнул дым почти ей в лицо. Голос его изменился, стал скрипучим – от дыма, наверное. Крепкие очень сигареты. Зачем он такие курит?..

– У тебя семья?! Какая, блин, семья?! Мама с папой ждут к восьми тридцати и ни минутой позже?! Или этот хрен моржовый твоя семья?!

Наталья оскорбилась:

– Отвези меня домой.

Он нажал кнопку на двери, стекло поехало вниз, и он далеко на шоссе отшвырнул свою сигарету.

– Да и черт с тобой, – сказал он устало. – Домой так домой.

Тут Наталья поняла, что ничего в жизни ей так не хотелось, как чтоб он опять позвал ее в кино, а она бы согласилась, наплевав на все: на Виктора с его мамашей, на колбасу в пакете, на то, что сегодня у нее вечер готовки – она готовит впрок на несколько дней вперед.

Ну вот. Чтобы они пошли в кино и смотрели там… что он предлагал?.. «Заповедник» с троллями, гоблинами и поцелуем в финале – ей ведь так нравится, когда поцелуй в финале! А потом долго ели бы в ресторане, и поехали бы к нему, и он стал бы к ней приставать на диванчике перед телевизором, и гладил бы шею, и не отрывался от ее губ, и тискал, и прижимал, и делал больно. Говорят, что есть мужчины, которые все это умеют.

Илья закрыл окно, прицелился, глядя в боковое зеркало, а потом рванул с места – взвизгнули колеса, и Наталья стукнулась затылком в подголовник. В машине было тепло и очень уютно, какие-то лампочки горели, радио негромко пело иностранную песню про иностранную любовь, должно быть.

Наталья зевнула и испугалась, что зевнула. Нельзя зевать во время выяснения отношений.

Может, не заметит?

Но он все заметил. Он всегда и все замечал, что с ней происходило.

Молчание накрыло их и оказалось глухим и очень долгим.

– Со мной так нельзя, – вдруг сказал Илья твердо. – Не знаю, может, с кем и можно, а со мной нельзя.

Молчание порвалось с треском, как старое одеяло. Наталья осторожно на него взглянула. Он сунул в рот сигарету и шарил рукой, искал зажигалку. Наталья видела ее, болтавшуюся в нише на щитке, а он не видел. Она взяла зажигалку и ткнула ему в ладонь. Он опять покосился и прикурил – пламя осветило подбородок и губы.

Наталья быстро отвернулась.

Интересно, как он целуется?..

– Как… с тобой нельзя?

– Я не умею играть в эти игры! – сказал он с досадой. – Я, блин, ничего в них не понимаю! Я когда с армии пришел…

– Говорят – «из армии». «С армии» не говорят.

– Я когда пришел из армии, – заорал он неожиданно, – а эта… как ее… блин, как же ее? Ленка! Ленка замуж выходила. Понимаешь?! Она, значит, все это время знала, что мне от ворот поворот, а тому, значит, – замуж! Она мне два года писала, разлюли-малина и всякое такое. Жду, люблю, жить не могу, ты один мне отрада, ты один мне свет в окне! На присягу с матерью приезжала! А я, блин, не понимал ничего. И мать молчала, расстраивать не хотела, потому что я… ну, короче, я любил ее сильно, и мать это знала! Я пришел, а мне – приглашение на свадьбу. Это она на всякий случай мне по морде решила дать, перед тем как жениться!

– Замуж выйти.

– Ну, выйти. Это она затем, чтобы я, значит, знал свое место. А то возомнил о себе, что она меня… тоже любит, а она дочка родителей богатых и все такое прочее. А я кто тогда был? Тогда я был никто, и по морде мне съездить – одно удовольствие. И я тогда решил – все, хватит. В двадцать лет оно, конечно, весело, а потом ни за что не попадусь! И в бабские штучки я не играю.

– В какие… бабские штучки?

Он озверел.

– Да вот в эти ваши! Фигли-мигли, поеду – не поеду, отвези меня домой, подари мне розу, а я еще посмотрю на твое поведение. Может, пойду в кино, а может, не пойду! А может, замуж пойду, а тебе пришлю приглашение, блин! На открытке с цветуями!

Наталья не выдержала и хихикнула, чего делать совсем не следовало, учитывая его… озверение.

– Чего?! Ну чего ты?!

– А это еще что за слово?

– Какое слово?! Дались тебе мои слова, а?

– Ну вот… это. Цветуи. Откуда ты его взял?

– Да какая тебе разница?! Что ты к словам моим цепляешься?! Я тебе совсем не про то говорю! Ты чего, не въезжаешь, что ли?!

– Я стараюсь, – быстро произнесла она. – Стараюсь въезжать.

– Молодец, – похвалил он и сильно затянулся.

Затянувшись, он позабыл, о чем говорил. Вернее, не говорил, а орал с таким пылом. Вид у него стал растерянный, он похлопал длинными темными ресницами, которые совершенно ему не шли, как будто он украл их у всемирно прославившейся своим идиотизмом куклы Барби. Похлопал и посмотрел на Наталью беспомощно.

– Ты говорил про приглашение на свадьбу… и цветуи на открытке. Кажется, именно так ты выразился.

Он все вспомнил и опять воодушевился:

– Да я еще и не так могу выразиться!

– Илья, мне было бы значительно проще, если бы ты наконец объяснил, что ты имеешь в виду.

Он вдохнул и выдохнул. Помолчал. Вынул изо рта сигарету.

– Я тебя конкретно прошу – не играй со мной в кошки-мышки. Я этого не умею. Не понимаю.

– А я и не играю. Я ни во что с тобой не играю.

– Ты мне скажи, и я не буду вокруг тебя кругами ходить. Зачем? Только время терять!

– Что сказать?!

– Я хочу, чтобы ты была со мной, – бухнул он мрачно. – Если тебе оно не подходит, значит, скажи сейчас. Чтобы я, часом, приглашения на свадьбу не получил. На чужую, в смысле. А то я, как мальчик, пристаю – в кино, в ресторан. Вот, за маршруткой ехал!..

У Натальи мгновенно перестала болеть голова.

По идее, вместо головы должна была бы заболеть душа, но она не заболела. Она постыдно возликовала.

Да еще как возликовала! Даже дышать стало трудно.

– Наташ? А, Наташ?

Она молчала. Осознавала важность момента.

– Нет, я знаю, – сказал он тихо, – есть вещи, за которые стоит бороться. Я… Вот за тебя бы я боролся. Только если бы тебе оно было надо. А то если не надо, так я тогда не буду. Чего я стану тебе жизнь портить? А то ты говоришь, что семья у тебя, а я думал, что у тебя не семья, а какой-то козел посторонний привязался, и ты от него не отвяжешься никак. А, Наташ?

Последнее было сказано просительным тоном, который, как и ресницы от куклы Барби, очень ему не шел.

Вот беда.

Зачем он ее так торопит? Ну почему, почему не дает ей осознать важность момента, прочувствовать его до конца, ведь и вправду такие слова говорятся один раз в жизни. Такие чудесные слова.

«Цветуи», к примеру. Сказочное слово.

– Черт побери, – пробормотал он. – Все ясно.

«Прошу вас, – вспомнилось ей, – не раздумывайте слишком долго. И не берите ничего в голову. Ведь это так просто. Проще и не придумаешь».

И голос старческий, и руки, которым тысяча лет.

– Подожди, – выпалила она, – ничего не ясно.

Он быстро на нее взглянул.

– Ну, говори, – предложил он, помолчав. – Чего тебе там не ясно?

– У тебя жена такая красивая, – прохныкала Наталья, совершенно потеряв из виду спасительный берег разума и холодной логики. – Как в журнале глянцевом.

– Наташ, – прикрикнул он. – При чем тут моя жена?! И она не моя, она бывшая! Бывшая! Знаешь такое слово?

– Но она же очень красивая!

– Ну и что?

– Да ничего! Как я могу тебе нравиться, если у тебя такая красивая жена?!

– Бывшая, блин! Три года, как развелись!

– Ну, какая разница?

– Так, – сказал Илья Решетников. – Все ясно. Переговоры зашли в тупик.

Он смял в пепельнице свою сигарету, вывернул руль, притормозил – Наталья схватилась за щиток – и съехал на обочину.

Во второй раз за этот вечер.

Кажется, до дому она так и не доберется. А есть-то как хочется, несмотря на все романтические переживания!

Машина остановилась, и Илья повернулся к ней всем телом. Куртка распахнулась на груди, под ней был светлый свитер крупной вязки. Раньше она видела его только в костюмах, которые ему не слишком подходили, словно актера, который всю жизнь играл трактористов, в соответствии с требованием современной режиссуры заставили в одночасье переквалифицироваться в олигархи.

– Значит, так. Моя жена очень красивая, и она совсем ни при чем. Я даже не помню, как я был на ней женат. Честно. Вот не помню, и все. Особенно с тех пор, как тебя встретил.

– Как ты можешь не помнить? – пробормотала Наталья, старательно отводя от него глаза, потому что он сидел очень близко. И теснота салона была наполнена запахом дождя и его одеколона, и мимо летят машины, и дождик идет, и уже поздний вечер, и у них очень важный разговор.

«С армии» он пришел, надо же! Интеллектуал чертов. Бизнесмен. Деловой человек.

– Да так. Я не помню. Как будто все это было не со мной. Вот спроси меня что-нибудь из той жизни, и я тебе не отвечу.

– Илья, ты с ней ездишь по делам, я ее с тобой даже видела однажды, а сейчас ты…

– Да ни при чем тут дела! Ну, я с матерью по делам тоже езжу, и с тетей Олей…

– Подожди, – перебила его Наталья, и голос у нее задрожал. – То есть она так же важна для тебя, как… мать?

– Кто?!

– Жена.

– Да блин!! Нет у меня никакой жены, сколько раз повторять!

– Ну, значит, барышни есть! Не может быть, чтобы у тебя не было барышень!

– Стоп, – сказал Илья Решетников, пошарил рукой, нашел пачку и опять закурил. – Какие барышни, Наталья?! Что ты несешь?

«Что я несу? – ужаснулась Наталья. – Господи, спаси и помилуй, и вправду, о чем я его спрашиваю, а?»

Не она ли гордилась своим исключительно трезвым умом, умением понимать все с полуслова, ясностью рассудка и этой… как ее… холодной логикой? Правда, холодная логика все равно была исключительно женской, но она же все-таки существовала! А теперь и вовсе никакой не стало.

– Я не могу быть в списке, – отчеканила она. – Даже первым номером. Это не для меня.

Он еще помолчал. Потом вдруг улыбнулся мальчишеской улыбкой.

– И не для меня. И нет у меня списков, с чего ты взяла списки какие-то!

– С того, что я не стану тебя ни с кем делить, – отчеканила Наталья. – Ни с женой, ни с барышнями. Понял?

– Понял, – согласился он осторожно.

Кажется, он пока не делал тебе предложения руки и сердца и не навязывался в отцы будущим малюткам.

Да или нет?

– Ты вот что, – продолжал он как ни в чем не бывало, – скажи мне… ты хочешь или не хочешь со мной?.. Если не хочешь, то лучше скажи сразу! И про этого своего ты мне даже не намекай!

– Про кого?

– Про того, кто с тобой живет. Как его? Василий?

– Виктор, – проблеяла Наталья.

– Виктор, – передразнил Илья, – вот ты мне про Виктора и не намекай даже! Слышать не желаю. Потому что мне или все, или ничего, и по другим правилам я не играю. Вот так, чтобы и я, и Виктор в одном флаконе – это мне не подходит! А теперь говори, куда тебя везти. Домой или еще куда?

Наталья поняла, что это и есть самый важный вопрос за весь сегодняшний вечер.

Куда? Домой или нет?

Он не может в «одном флаконе». Ему нужно все или ничего. Он для этого гнался за ее маршруткой.

Чтобы спросить.

Он называл это – «расставить флажки».

– Наташ, а Наташ! Ты меня слышишь? А, Натка?

Кажется, он назвал ее Наткой первый раз в жизни.

У летчиков это называется «расстояние принятия решения» – точка, после которой только вперед, назад уже нельзя. Топлива не хватит.

Про это самое расстояние ей рассказал отцовский приятель дядя Володя, служивший некогда в полярной авиации.

– Наташ, а Наташ? Я с кем разговариваю, а?

– Со мной, – прохныкала она. – Ты со мной разговариваешь, но ты очень меня торопишь!

Он потер нос.

– Если я не буду торопить, ты будешь до завтра думать.

Не станет она думать до завтра. Что тут думать, и так все ясно, прав Илья Решетников!

Он совершенно, абсолютно, стопроцентно прав, и тот старичок из маршрутки сказал ей, чтобы она не слишком медлила.

Кто он такой, интересно?

Привидение?

Или бог?..

Впрочем, вряд ли бог сам стал бы заниматься ее делами.

Или все-таки стал бы?..

– Поедем в кино, Илья, – попросила она и потерлась щекой о его плечо. Он смотрел сверху загадочно. – А потом… куда ты хотел?

– В ресторан. Есть.

– Есть. Очень хорошо. Я хочу с тобой в кино и есть. Понял?

– Да. – Он погладил ее по голове очень собственническим и очень мужским жестом. – Я понял. А ты поняла?

Наталья кивнула и ничего не ответила.

У Анфисы с утра было чудесное настроение.

Все хорошо. Все просто отлично.

Она скоро поедет в отпуск…

Нет-нет, для начала она купит себе купальник, и соломенную шляпу с полями, и льняной рюкзачок, и еще что-нибудь, столь милое женскому сердцу и столь непонятное мужскому!

А в отпуске, может быть, рядом окажется кто-нибудь, похожий на Юру Латышева, а лучше бы сам Юра, и… и…

Дальше думать про отпуск не было никакого смысла.

Она перебежала дорогу и вприпрыжку помчалась к своей аптеке.

Солнце светило, было тепло, и вечером придется искать в шкафу темные очки.

Оказывается, жизнь только начинается, и весна пришла, вот, вот она!..

Весна – пора любви.

На аптечном крылечке она встретилась с Натальей, которая сияла, как начищенный пятак. Сияли лицо, зубы и, кажется, даже кудри.

– Ну как?

– Тс-с-с, – Наталья прижала палец к губам и попкой придержала дверь. – Ты знаешь, оказывается, секс – это совсем не то, что я думала. Оказывается, это совсем… другое действие!

– Сама ты действие!

– И я тоже… действие!

– Да ну тебя, – Анфиса захохотала. – Сто лет назад говорила я тебе, брось ты этого своего придурка!

– Все, все, – сказала Наталья быстро, – бросила уже! У меня теперь все по-другому.

Особнячок напротив сверкал одним чистым окном, и Анфиса на него оглянулась. Потом еще раз оглянулась.

Это окно не давало ей покоя.

Она повесила пиджачок в шкаф, как следует законспирировала этикетку шарфиком и достала халат, когда зазвонил мобильный телефон.

Звонил Юра Латышев, с которым она только что мечтала поехать в отпуск.

Может, и он мечтал поехать с ней в отпуск?..

– Мы его взяли, – сообщил он сразу. – Уже почти утром.

– Пришел?! – ахнула Анфиса.

– Приехал, – поправил Юра. – Это твой беглый водитель Гена.

– Как?!

– Да так. Он оказался сыном племянника нашего соседа. Помнишь, у Петра Мартыновича было два племянника? Один из них Геннадий Геннадьевич – врач-гинеколог. Большой специалист в области фармации и медицины. Наш водитель Гена – его сын – тоже, оказывается, в медицинском учился, но не закончил. Бросил. Потом от безденежья в водители подался. Вот отсюда и пестициды эти, и хлороформ… Ну вот, он и пришел за кладом. Прознал, что родственники собираются дом продавать, а у него там клад немецкий неохваченный! Мы его с поличным взяли, уважаемый Майкрофт Холмс.

– Юра, так не бывает!

– Не знаю, – сказал он. – Бывает, как видишь.

– Но не у нас.

– И у нас бывает.

– Что? – шепотом спросила рядом Наталья. Анфиса покачала головой.

Все в порядке. На этот раз – в полном.

– Тогда до свидания?

– Да, – согласился Юра. – Ты… приезжай вечером. Я все тебе расскажу.

– Хорошо, – согласилась она быстро. – Конечно.

Она приедет, и он все ей расскажет. Он будет говорить, а она слушать, и это так замечательно, что ничего лучше и быть не может!

Остался один невыясненный вопрос.

– Наташ, прикрой меня, я на секунду!

– Ты куда?!

Но Анфиса уже выскочила из комнаты.

Она выбралась из аптеки, протопала по крыльцу, перелетела дорогу и вбежала в подъезд особняка напротив. Там кругом шел ремонт, стояли измазанные побелкой стремянки, была свалена плитка и какие-то рулоны.

Анфиса наугад пошла по коридору, пахнущему свежей краской и залитому солнцем.

Одна дверь была открыта, и Анфиса заглянула в нее.

Пол был до половины застлан коричневой бумагой. В центре комнаты находился стол, а на столе компьютер. Рядом стоял стул, и на нем сидел очкастый молодой человек.

Окно за его спиной сияло ослепительной стеклянной чистотой.

– Здрасти, – пробормотал молодой человек.

– Что вы тут делаете? – строго спросила Анфиса.

Он поднялся со стула. Вид у него был растерянный, а в руке карандаш.

– Я… работаю. А что? Я здесь офис снимаю. Правда, пока кругом ремонт, но… мне удобно.

– А окно?

– Что окно?

– Почему оно такое чистое?

– Потому что я его помыл, – сказал молодой человек, начиная подозревать, что она ненормальная. – Невозможно работать в комнате с грязным окном!

– Ну да, – согласилась Анфиса. – Конечно. Извините. Мы работаем в аптеке напротив, если вам что-то понадобится, приходите к нам.

Молодой человек смотрел на нее во все глаза и молчал.

Она попятилась, тихонько вышла в коридор, залитый утренним солнцем, и засмеялась, только когда оказалась в Воротниковском переулке.

Татьяна Полякова

Небеса рассудили иначе

Где-то ангелы кричат:

«Прости, прощай!»

Плавится душа, как свеча.

Разлилась по сердцу печаль,

Я навеки твой, ты – ничья!

Би-2, «Ее глаза»

– Навещать родителей – наша святая обязанность, – с постной миной заявила Агатка. – Но выполнять ее сегодня как-то не хочется.

Мне тоже не хотелось, оттого я и согласилась с сестрицей, что, в общем-то, бывало не часто. Кивнула и, подперев щеку рукой, попыталась прикинуть: есть варианты избежать обязательный ужин в родительском доме? Решила, что нет, и обреченно вздохнула.

– Фимка, – позвала сестрица через минуту. Уверена, наши мысли текли в одном направлении, оттого ее последующие слова не удивили. – Двигай к предкам одна, соври, что у меня работы по горло, а я тебе лишний выходной дам. О’кей?

– Еще чего, – возмутилась я. – Отдуваться за двоих за какой-то жалкий выходной… А как же принципы, сестрица? Кто мне всегда твердит, что старшим врать нехорошо?

– Ненавижу принципы, – фыркнула Агатка. – Им нет места в юридической практике.

Сестра у меня адвокат, и я, кстати, тоже. В основном ее стараниями. Мои личные амбиции выше ставки дворника в местном ЖЭКе никогда не поднимались. Но в семье решили, что это бросает тень на наше честное имя, и Агатке пришлось взять меня в свою контору. Надеюсь, она не слишком об этом жалеет.

Не реже чем раз в неделю я кляну тот день и час, когда нога моя ступила на порог ее офиса. Наша мама – обладатель черного пояса по занудству, но ее лучшие приемчики блекнут рядом с тем, что вытворяет Агатка без всякого усилия.

– У меня встречное предложение, – ядовито произнесла я. – Почему бы тебе для разнообразия не засвидетельствовать дочернюю любовь в одиночку? Раз уж принципы сегодня отменяются, могла бы соврать, что у меня температура и ты, заботясь о сестре, оставила меня наедине с градусником и горячим питьем.

– Умная, да? – хмыкнула сестрица. – Чтобы мама тут же заявила, что я тебя работой уморила? Нет уж, я останусь у мамы на хорошем счету.

– Ну, удачи тебе…

– Как ни крути, а идти придется, – пробормотав сквозь зубы замысловатое ругательство, поморщилась Агатка и добавила: – Она кого-то там пригласила.

– Очередной жених? – нахмурилась я, теперь страдания сестры стали понятны.

У мамы навязчивая идея выдать старшую дочь замуж. На мою свободу она не посягает, замужем я уже была, причем не один раз, и, по мнению мамы, лучше б мне было в старых девах сидеть. В том смысле, что мои замужества маму совсем не порадовали. Меня, кстати, тоже, оттого я до сих пор радуюсь жизни в одиночестве. Мама мечтает о внуках. С моей точки зрения, мечтать она могла еще лет пятнадцать совершенно спокойно, а при современном уровне медицины и вовсе практически бесконечно, но у мамы на этот счет свое мнение. Она определила крайний срок в пять лет, и Агатке следовало в него уложиться, если она дочь, а не чудовище, готовое спровадить в могилу собственную мать раньше времени… Пять лет – это немало, но мама способна их так отравить, что лучше в самом деле поторопиться.

В кои-то веки я была с мамой согласна, Агатка старшая – ей и карты в руки, то есть, скорее, памперсы. А там, глядишь, и я подтянусь… Но с памперсами все не так просто – у Агатки большая любовь, к сожалению, неразделенная. Никого другого сестрица не хочет, а любовь по имени Сергей Львович Берсеньев постоянно глаза мозолит, в общем, забыть его раз и навсегда проблематично. У меня на любовном фронте полный швах, так что маму, в общем-то, понять можно…

– Ага, – отозвалась Агатка. – Оттого и говорю: выручи сестру, метнись одна.

– Есть же совесть предлагать такое, мама старалась, а ты не придешь. Меня в порошок сотрут…

– Каждый раз, когда ты говоришь «нет» старшей сестре, безнадежно портишь себе карму. Ладно, потопали, – взглянув на часы, сказала она, поднимаясь из-за стола. Мне пришлось последовать ее примеру. Я подала сестре пальто, подхалимски забежав вперед, в тайной надежде, что карму это несколько улучшит, а Агатка хмуро буркнула: – Мама умеет так долго пилить человека, точно у нее внутри вечный двигатель.

– Согласна, – кивнула я. – Этого у вас не отнимешь.

Агатка продемонстрировала мне кулак в ознакомительных целях, после чего я решила тему не развивать. Намотала шарф на шею, надела пальто и первой шагнула к двери. На работу я пришла пешком, так что ехать на двух машинах не придется. Новенький «Мерседес» сестрицы стоял неподалеку, рождая в душе легкую зависть.

– Хорошая машина, – сказала я, устраиваясь на переднем сиденье.

– Займи денег у предков и купи такую же.

– Куплю, когда сама заработаю, – ответила я.

А Агатка фыркнула:

– Не вздумай просить прибавки к зарплате. Я и так выбрасываю деньги на ветер.

– Может, мне в дворники вернуться? В ЖЭКе меня ценили.

– Я тебе вернусь… – пригрозила Агатка.

А я широко улыбнулась:

– К тебе заедем? Если у нас сегодня смотрины, тебе бы следовало приодеться.

– Сделай сестре приятное, заткнись, – ласково улыбнулась она, а я пожала плечами.

Мама с особой жестокостью расправлялась с овощами, стоя в белом переднике возле стола, и бесперебойно отдавала приказы. Я, Агатка, папа и домработница Катя сновали из кухни в столовую, испуганно переглядываясь. Судя по маминому настрою, затевалось что-то грандиозное. В люстре сияли все двадцать семь лампочек (в прочее время счастливо обходились девятью), стол накрыт скатертью с вензелем, в котором, если приглядеться, видны две буквы – «А» и «К», между прочим, мамино приданое; извлекали скатерть на свет божий, как правило, лишь на годовщину свадьбы.

– Жесть, – успела шепнуть Агатка, пролетая мимо.

Я сосчитала приборы, которые успела расставить Катя, и задумалась: стол накрыт на восемь персон, следовательно, в гости ждут четверых. Благородное семейство?

Тут в дверь позвонили, мама сбросила передник и пошла открывать, погрозив нам пальцем:

– Смотрите у меня…

– Куда смотреть-то? – ахнула Катя, которой сегодня досталось даже больше, чем нам, и оттого соображала она не очень.

– Это призыв вести себя прилично, – шепнула я, прислушиваясь к маминому голосу, доносящемуся из прихожей. – Чтоб жениха не спугнуть…

– Женихов, – жарко зашептала мне в ухо Катя.

– Мама устраивает тендер? – удивилась я.

– Мама хочет вас разом с рук сбыть, – совершенно серьезно заявила Катерина, подтвердив свои слова кивком.

– Меня-то за что?

– А то ты не знаешь? Маме внуки нужны. И ни когда-нибудь, а сейчас, пока силы есть их на ноги поставить.

– Сил у мамы немерено… – начала я.

Но тут дверь в столовую распахнулась, и в комнату в сопровождении мамы вошла пара в годах, худенькая женщина, со стрижкой каре, и представительный мужчина с благородной сединой. Я решила, что дядьке очень бы подошла военная форма, и не ошиблась: гость оказался генералом, правда, уже в отставке. Женщина, по имени Софья Васильевна, работала в канцелярии областной администрации, где мама большой начальник. Папа старательно улыбался, пожимая генералу руку, мама пояснила, кто есть кто, впопыхах едва не забыв о гвозде программы: за спинами родителей скромно стоял мужчина из породы вечных мальчиков: невысок, строен и румян. Судя по морщинкам возле глаз и наметившейся лысине, ему уже за тридцать, но если не приглядываться, можно навскидку дать лет двадцать пять. Звали его Славик, и было ясно, что в Славиках ему ходить еще долго. Агатка криво усмехнулась, а он под ее взглядом пунцово покраснел. Отличное начало вечера. Судьба последнего прибора оставалась загадкой, может, Катя зря меня пугала, и прибор предназначался ей? Принимать участие в семейных трапезах она не любила, потому что, по ее словам, есть по-благородному не умела и стеснялась, но маме-то на это наплевать.

Тут в дверь вновь позвонили, на сей раз открывать пошел папа. Вскоре он вернулся с симпатичным мужчиной лет тридцати, в двубортном костюме в тонкую полоску, с легкой небритостью и насмешливым взглядом.

Только я успела подумать: «А почему бы и нет?» – имея в виду, что Агатке и впрямь не помешает роман с продолжением или без, как сестрица, подняв брови, весело произнесла:

– Привет. А ты какими судьбами?

Мужчина покосился в сторону мамы и торопливо произнес, игнорируя Агаткин вопрос:

– Рад тебя видеть.

– Давайте за стол, – скомандовала мама.

Я плюхнулась на ближайший стул, а мама, рассаживая гостей, недовольно спросила:

– Так вы знакомы?

– Конечно, – кивнула Агатка. – Ты что, забыла? Мы с Елисеем Андреевичем в одной группе учились.

Елисей Андреевич улыбнулся, а я подумала, что жить с таким именем, должно быть, нелегко. Наверное, его мама, как и моя, считали, что обладателю редкого имени проще стать выдающимся человеком. Маму, кстати, зовут Августа, в детстве она много претерпела, и, наверное, в отместку назвала нас Ефимией и Агатой. Спасибо ей за это большое. Но Елисей, пожалуй, даже круче. Агата и Елисей, а сынка назовем Акакием, и жизнь, считай, удалась…

Тут я сообразила, что Елисей скорее всего предназначался мне, и растянула рот до ушей в ответ на его улыбку. У нас родится дочь, и назовем мы ее в честь мамы – Августой. А что? В наше время среди Аглай, Василис и Маланий она не затеряется.

Мамуля сидела напротив, между папой и Агаткой, точно триумфатор, хвастающийся пленными. Папа, впрочем, не без удовольствия болтал с генералом, а Агатка с Елисеем. Теперь я удивилась, как это сразу не разглядела в нем адвоката. Славик рядом с сестрицей чувствовал себя потерянным, его родительница поглядывала на него с материнской любовью и досадой. Елисей ей очень не нравился, глядя на него, она, против воли, начинала хмуриться. И совершенно напрасно. Он ее сыну не конкурент. Просто не будь здесь Елисея, мы б от тоски загибались, а так ужин вполне удался, по крайней мере, разговор не прерывается, гости улыбаются…

Мама хоть и улыбалась, но терялась в догадках. Славик сидел тише мышки, а Елисей заливался соловьем, но не в том направлении, что указывала мама. Короче, все опять шло наперекосяк, и мама решила, что виновата в этом я, сверлила меня взглядом, поджимая губы. Часа через полтора, когда Катя подала десерт, Елисей, взглянув на часы, сказал, приложив руку к сердцу:

– Прошу меня простить, но вынужден вас покинуть. У меня через полчаса встреча…

Мама к тому моменту заметно к нему охладела и молча кивнула, Агатка пошла его проводить до двери, и я тоже, из желания показать, что мамину заботу оценила, а еще из любопытства, конечно.

– Как тебя к нам занесло? – предусмотрительно понижая голос, спросила Агатка.

– Вашей маме не отказывают, – зашептал он.

– А где вас черт свел?

– У Вовки Свиблова на свадьбе. Его предки дружат с вашими. Надеюсь, ты об этом помнишь?

– Помню, но от свадьбы нам с Фимкой удалось отвертеться. Выходит, мало что выгадали. Значит, мама тебя Фимке в женихи наметила.

– Я – перспективный молодой человек, а когда сказал, что до сих пор не женат…

– И девушки нет…

– Ага. Об остальном-то она не спрашивала. А сестра у тебя красотка, – заявил он и подмигнул, после чего спешно покинул нашу квартиру.

– Мама с женихами не угадала, – хмыкнула Агатка, закрывая дверь за приятелем.

– Царевич Елисей девушками в принципе не интересуется? – начала соображать я.

– Еще в студенчестве зарекомендовал себя стойким педиком. Мечтал отличиться в следственном комитете, но ориентация этому воспрепятствовала, так далеко наш либерализм не распространяется. Пришлось податься в адвокаты.

– Бедная мама. Правда, у нас еще Славик остался.

– Боюсь, что нет, – со скорбным видом ответила Агатка. – Ты заметила, на царевича он смотрел с большим интересом.

– Наговариваешь на мужика, чтобы от замужества отвертеться? – хмыкнула я.

– Ни-ни… чутье прирожденного сыщика подсказывает.

Мы покинули прихожую, к тому моменту Катя уже убирала со стола, а гости переместились в гостиную. Папа с генералом засели за шахматы и, судя по всему, были вполне счастливы. Славик сидел возле электрического камина и стойко улыбался. Мамуля и гостья пытались вести светскую беседу.

– Ушел? – спросила мама, завидя нас. – Что это за дела вечером в пятницу?

– Он по пятницам ходит с друзьями в баню, – пожала Агатка плечами. – Традиция.

– Ему жениться надо, а не в баню ходить. Что за глупость, в самом деле? У приличных людей свои бани по подвалам распиханы…

– У нас финская сауна, – встряла Софья Васильевна. – И бассейн. Славик каждое утро плавает.

– Вам повезло. А мои каждый день только нервы треплют.

– Что вы, Августа Николаевна, у вас такая прекрасная семья. Константин Викторович, можно сказать, идеальный супруг, и дочки – красавицы… просто ваши копии.

– Моя погибель, – рыкнула мама и надолго замолчала.

Софья, промучившись с полчаса, подхватив генерала и Славика, отчалила. Папа, доигрывая партию в одиночестве, что-то насвистывал под нос, пока мама не рявкнула:

– Прекрати свистеть! Денег не будет.

– Что опять не так? – возмутился папа.

– Все не так. Это не дети, а какое-то недоразумение.

– Ты Славика имеешь ввиду? Мне он тоже не понравился. А вот Иван Петрович, по-моему, симпатичный человек…

– Он женат уже сорок лет.

– Так это же прекрасно… Августа, – нахмурился папа. – Ты опять за свое, оставь девочек в покое. Что за домострой, в конце концов? Почему им непременно надо срочно выходить замуж?

– Потому что природу не обманешь, а все эти новомодные привычки… Бабы с бородой в телевизоре, это нормально? Не успеешь оглянуться, все усами обзаведутся, а мужики титьки отрастят.

– Августа…

– Что – Августа? Мир с катушек съехал, а тебе хоть бы что… – Мама удалилась в свою комнату, успев напоследок шепнуть: – Паразиты…

К кому это относилось, не ясно, но мы на всякий случай почувствовали себя виноватыми.

– У мамы неприятности на работе, – вздохнул папа. – Кулагина спровадили на пенсию…

– Мама боится, ее тоже спровадят? – брякнула я.

– С какой стати? – удивился папа. – Хотя… если вам интересно мое мнение, мама с удовольствием променяла бы свой высокий пост на гордое звание бабушки.

– Если это мама так сказала, я бы не стала особенно доверять ее словам, – вклинилась Агатка. – Мама часто путается в показаниях.

– Не стыдно тебе? – хмыкнул папа.

– Мама – это святое, – в три голоса закончили мы.

Агатка села на место генерала, решив сыграть партию, а я пошла помогать Катерине.

– Досталось от мамы-то? – тут же включилась она в процесс воспитания. – И правильно. Нет бы, как людям, замуж-то выйти, детей родить… И мама бы спокойна была, ведь вам добра желает.

В общем, вечер удался. Мама из своей комнаты так и не показалась, и мы минут через сорок тихо смылись. Катя покинула квартиру вместе с нами, Агатка вызвалась ее подвезти, стало ясно: сестрица знать не знает, чем себя занять. Грустно. Обратная сторона свободы. Я простилась с ними возле машины и зашагала домой.

До дома оставалось два квартала, когда зазвонил мобильный. Звонил Димка Ломакин. Мои замужества материнством не увенчались, зато я успела обзавестись пасынком. Начинали мы с ним чуть ли не врагами: Димка считал меня виновной в гибели мужа и соответственно его отца. Но потом вдруг подружились. Временами эта дружба тяготила. Агатка утверждает, что Димка в меня втюрился, наплевав на наши родственные узы. Да что Агатка, я и сама так думала. И счастья это не прибавляло.

Взглянув на дисплей, я довольно долго слушала веселый мотивчик, прикидывая, стоит отвечать или нет. Совсем было собралась сунуть мобильный в карман, но, памятуя о настойчивости Ломакина, все-таки ответила.

– Привет! – заорал он мне в ухо, там, где он был, гремела музыка, и он меня плохо слышал, а вот я его прекрасно. – Вы где?

– Мы – это кто?

– Ты и сестрица, естественно. Серега сказал, у вас сегодня родительский день.

– Так и есть.

– Давай ты скажешь предкам, что у тебя срочные дела, а я через полчаса подъеду?

– Вы с Берсеньевым отдыхаете?

– Нет. У Сереги тоже какие-то дела нарисовались. Фенька, я тоскую без тебя и вот-вот умру. Соглашайся, выпьем, поболтаем… пятница все-таки.

– Ясно. Уже успел надраться?

– Ничего подобного…

– Я предкам обещала у них остаться. Так что перебьешься.

– Нет в тебе сострадания…

– Посмотри вокруг, на свете много женщин, жаждущих твоей любви, не стоит жмотничать. Пока.

И, поспешно отключившись, я продолжила свой путь.

Во двор я входила, когда уже стемнело, и сразу обратила внимание на мужчину в глубине детской площадки. Свет единственного во дворе фонаря туда не доходил, и толком разглядеть мужчину не удалось. Он сидел на скамейке, ссутулившись, нахлобучив на голову капюшон. Вчера я его тоже видела, примерно в десять вечера. Вернулась домой, пила чай, сидя на подоконнике, и, только выключив свет в кухне и машинально взглянув в окно, обратила внимание: на детской площадке кто-то есть. Вчера он сидел на качелях. И сердце мое сладко екнуло, потому что я на мгновение решила: это Стас, и собралась бежать к нему со всех ног. Но тут мужчина поднялся и зашагал в сторону переулка, и стало ясно: кроме высокого роста, между ним и Стасом ничего общего. Он шел низко склонив голову, слегка прихрамывая, точно жал ботинок. Разглядеть лицо было невозможно, даже когда он оказался под фонарем, а я подумала, что мужчина, наверное, в возрасте, чувствовалась в нем усталость, обреченность какая-то, точно у тяжелобольного или бомжа, но этот-то не бомж: куртка новая и скорее всего не дешевая. В тот момент ничего, кроме разочарования, я не почувствовала. Мужчина – случайный прохожий, ненадолго нашедший приют в моем дворе.

И вот теперь он снова здесь. Я была уверена – он. Хотя с качелей мужчина переместился на скамью, где его и вовсе не разглядишь. Я замедлила шаг, всматриваясь в темноту. Он сидел не шелохнувшись и, судя по положению головы, пялился в землю. Погружен в свои мысли или очень хочет, чтобы я решила: ему до меня дела нет. Я направилась к подъезду, на ходу достала ключи из сумки. На душе вдруг сделалось скверно. Смутное беспокойство – предвестник скорой беды. Я замерла в трех шагах от двери, повернулась и решительно позвала:

– Мужчина! – И даже шагнула в сторону детской площадки, сама не зная зачем. Он сразу поднялся и очень быстро устремился к переулку, почти бежал. – Мужчина! – отчаянно повторила я и тоже побежала, но тут вся нелепость моего поведения обрисовалась очень ясно, и я, досадливо выругавшись сквозь зубы, вернулась к подъезду.

Догнала бы я его, и что? Документы спросила? Человек имеет право сидеть на скамье в чужом дворе. Законом это не запрещено. Да и догнать его было весьма проблематично, так что возраст мужчины теперь под сомнением, как и больная нога. По крайней мере, она не помешала ему раствориться в темноте в рекордно короткий срок. С чего я взяла, что мужчина, точнее, его появление во дворе, имеет ко мне отношение? Он может быть влюбленным (и вовсе не в меня) или жуликом. Кем угодно. Из девиц на выданье в подъезде только я, а народ здесь живет небогатый. Если дядя надумал кого-то ограбить, то либо он весьма неприхотлив, либо его ждет большое разочарование.

Само собой, весь вечер я нет-нет да и возвращалась к мыслям о нем, и даже пару раз подходила к окну. Двор был пуст, на детской площадке ни души. Спокойнее от этого не стало.

Утро выдалось пасмурным, наверное, по этой причине проснулась я в половине десятого, и мир вокруг не порадовал. А между тем на календаре весна, правда, солнце балует редко, ночью еще заморозки, но снега в городе уже давно нет, и воздух весенний, особенный.

– Весной все живое тянется к любви, – хмыкнула я, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. С любовью проблемы, точнее, большая беда. Тут же явились непрошеные мысли о Стасе… впрочем, они никуда и не девались, но серая хмарь за окном оптимизма не прибавляла, и мысли были ей под стать.

На кухне что-то звякнуло, и я насторожилась. Жила я в коммуналке, которую когда-то делила с двумя симпатичными гражданами, как никто умевшими скрасить мой досуг. Но они меня покинули, обретя счастье в личной жизни. Какое-то время я жила в надежде на квартирантов. Даже если это будут неприятные субъекты, жизнь все равно заиграет новыми красками: мы либо подружимся, либо я куда-нибудь сбегу, но тут влез Димка и купил обе комнаты, да еще на мое имя. Большое ему за это спасибо. Я бы и сама могла, если б хотела. Но кто ж меня слушает? В общем, теперь вся квартира принадлежит мне, но кто-то в кухне гремит посудой. Глупо, но на ум сразу же пришел Стас. Оттого я вскочила и, даже не удосужившись взглянуть в зеркало, выпорхнула из комнаты.

Могла бы не торопиться. Димка возился с заварочным чайником. На столе коробка с пирожными.

– Привет, – расплылся он в улыбке, заметив меня.

– Привет, – буркнула я и направилась в ванную.

Не спеша приняла душ, почистила зубы, расчесалась и с минуту разглядывала себя в зеркало. Димка к тому моменту принялся барабанить в дверь.

– Фенька, ты скоро? Чай остынет.

– Безотвязный ты мой, – пробормотала я в досаде, надела спортивные штаны и футболку, которая висела здесь, и босиком пошлепала в кухню.

Димка прихлебывал чай из пузатой чашки (его подарок) и с веселой ухмылкой на меня поглядывал.

– Чего кислая? – спросил, отставив чашку. Отправил в рот половину пирожного и стал жевать.

– Планировала спать до обеда.

– А я помешал?

Я сочла, что отвечать не стоит, и стала пить чай.

– Давай махнем куда-нибудь? – улыбнулся Димка, а я поморщилась. – Что не так? – тут же прицепился он. – Мы…

– Дима, – погрозила я пальцем. – Никаких «мы» нет, то есть, конечно, есть, но в тебе я вижу друга и почти что родственника. И слишком большое внимание меня напрягает.

– Значит, видеть меня здесь ты совсем не рада? – развел он руками в большой печали.

– Ага. Но гнать не могу, раз уж квартира на две трети твоя.

– Квартира твоя, и давай больше не будем об этом. Я бы, кстати, ремонт сделал…

– Не надо. Не то сбегу.

Тут входная дверь хлопнула, и в кухню стремительно вошла сестрица, как всегда, не снимая пальто и забыв переобуться в тапочки. Димку удалось приучить, а эта – ни в какую. Однако в тот момент мне бы и в голову не пришло возмущаться ее поведением, появилась Агатка весьма кстати, избавив меня от неприятного разговора.

– Утро на дворе, и ты уж тут как тут, – съязвила она, адресуясь к Димке, поздороваться она тоже не считала нужным. – Или… – тут она перевела взгляд с него на меня и добавила: – Надеюсь, у тебя хватает ума не пускать его в свою постель?

– Почему это «хватает ума»? – проворчал Димка, сестрицу он слегка побаивался.

– Потому… Специально для тугосоображающих: во-первых, ты ее пасынок, а скандал нашему благородному семейству ни к чему, во-вторых, не такой зять маме нужен. Она, конечно, здорово нас достала, но доводить ее до инфаркта никто не собирается. Короче, это плохая идея. Пусть уж лучше за Берсеньева идет. Я буду рыдать в подушку, зато предки порадуются.

При упоминании Берсеньева мы с Димкой дружно фыркнули. Он тут же решил не принимать всерьез Агаткины слова. А зря.

– Сама-то чего прилетела с утра пораньше? – спросил он, помог старшенькой снять пальто и отнес его в прихожую. Сестра тем временем устроилась за столом, взяв из шкафа чашку, вернувшийся Димка налил ей заварки и пирожные придвинул.

– С ума сошел? А фигура? – буркнула она, взглянула на меня, махнула рукой и потянулась к пирожному.

А я-то надеялась, что с ней делиться не придется. Димкин вопрос повис в воздухе, но тут Агатка заговорила:

– Час назад позвонили. Скорбная весть пришла откуда не ждали. Царевич Елисей погиб…

– Как это? – нахмурилась я. Ясно, что звучало сие весьма глупо, но подобная новость в голове плохо укладывалась.

– Вот так, – вздохнула Агатка и потерла нос.

– Авария? – спросила я.

– Нет. Тело нашли рано утром, третий уровень паркинга торгового центра «Северный». Судя по всему, убит вчера вечером.

– Он про какую-то встречу говорил тебе… Папа позвонил? (Папа у нас, кстати, прокурор области, и такое предположение вполне логично.)

Агатка головой покачала:

– Секретарша Елисея. Ее пару часов назад по тревоге подняли, а она сразу мне.

– Почему тебе? – не поняла я.

– Потому что я, в некотором смысле, его наследница. Его делами теперь нам заниматься придется.

– Эй, – включился Димка. – Очень извиняюсь, дамы, но любопытство жевать спокойно не дает. Как звать царевича?

– Елисей и звать, – вздохнула Агатка. – Нилов Елисей Андреевич. Слыхал о таком?

– Нет.

– Ну и хорошо, горевать не будешь. Хотя парня в любом случае жалко.

– А Феньке с какой стати горевать? – нахмурился он.

– С такой, что вчера за одним столом сидели, – ответила я.

– Где?

– Господи… тебе-то не все равно? У родителей…

– Мамуля опять женихами допекает? – скривился Димка. – Глядишь, через пару лет и я сойду за милую душу. А чего? По всем статьям товар вы уже залежавшийся… – с трудом сдерживая смех, добавил он.

– Что делает на твоей кухне этот тип? – буркнула сестрица.

– Пирожные жрет. Дима, пей чай молча. К чужой кончине приличные люди проявляют уважение.

– Я не приличный, а он – конкурент. А с конкурентами, знаешь, что делают?

– Глубокое заблуждение: ты бы понравился ему куда больше, чем мы. Но бедная мама об этом не знала.

– Куда катится мир… – хмыкнул Димка.

А я повернулась к Агатке:

– Кончина имеет отношение к его профессиональной деятельности? Я не просто так спрашиваю, вдруг злодей на этом не успокоится, а ты, то есть мы, теперь наследники?

– Менты считают, это ограбление. Ударили сзади тяжелым тупым предметом. Нилова возле машины нашли, она в ряду последней стояла, поэтому труп и заметили не сразу. Документы оставили, айфон и бумажник забрали.

– Вряд ли в бумажнике много наличности, а картой не воспользуешься. Елисей не похож на парня, который будет в бумажнике хранить записочку с PIN-кодом.

– А что у него за тачка? – вновь вклинился Димка.

– «Мерседес», понятное дело.

– И его не угнали? Чудные грабители.

– Может, боялись, что охранник на выходе их запомнит? Уходить через торговый центр безопаснее.

– Зато «мерс» денег стоит. Такой налички в бумажнике адвоката уж точно не нашлось бы.

– Кто знает, – пожала Агатка плечами. – Надеюсь, менты разберутся. Он с кем-то встречался, вдруг этот некто вернул ему долг, к примеру?

– А с делами, которые он вел, это точно не связано? – не унималась я.

Сестра вновь пожала плечами:

– Мы ж виделись недавно, я не вчерашний вечер имею в виду… ничего такого о своих делах он не говорил. Если честно, адвокат он средненький… был. И дела вел соответственные. С какой стати адвоката убивать? – фыркнула она.

– Мне своего иногда придушить очень даже хочется, – сказал Димка. – Дерет, гад, такие деньги. И за что?

– А ты меня в адвокаты возьми, – со своей лучшей улыбкой предложила Агата.

– У меня денег не хватит, – съязвил Димка. – Вот что, барышни. Елисей ваш уже ни в чем не нуждается, а выходные бог дает, чтоб у человека была радость в жизни. Поэтому предлагаю: забыть дела до понедельника, а сегодня напиться. Помянем адвоката… можем в кино сходить…

– До чего ты надоедливый тип, – покачала я головой.

– Допустим, я сейчас уйду. А чем займетесь вы? Выпьете пять литров чая и будете гадать, кто Елисея убил? Много пользы. Короче, Фенька, одевайся и едем навстречу весне и новой жизни.

– Вообще-то он прав, – вздохнула сестрица. И я отправилась переодеваться.

Через полчаса мы покинули мою квартиру. Я была намерена как следует развлечься, если уж Агатке пришла к тому охота, и намерение мы выполнили. Полдня проторчали в боулинге, запивая пивом наши скромные победы, до отвала наелись морепродуктами в симпатичном ресторанчике и даже посмотрели кино. С этим, правда, вышла незадача: фильм понравился только Агатке, мы с Димкой, комментируя происходящее на экране, весело хихикали, а Агатка шипела и грозилась вывести нас из зала. Наконец фильм закончился, а вскоре пришла пора расставаться. Агата Константиновна слегка удивила, предложив мне заночевать у нее. Такое, скажем прямо, случалось не часто. Хоть временами сестрицу и посещают невеселые мысли об одинокой старости, наедине с самой собой ей не скучно. По крайней мере, жалоб на этот счет я никогда не слышала, зато на отсутствие времени – сколько угодно. В общем, сестрица умела занять себя, и то, что она весь день, по ее терминологии, дурака валяла, весьма удивительно, а приглашение в конце вечера удивило вдвойне. Сама я к сестрице хаживала нечасто: Агатка зануда, и общения с ней мне на работе хватало. Но я тут же согласилась по двум причинам: во-первых, было любопытно узнать, с чего такая милость, во-вторых, так проще избавиться от Димки. Его занудство в последнее время доставало больше сестрициного.

– Не поверишь, – поднимаясь по лестнице к своей квартире, заговорила она. – Этот охламон в самом деле мне нравится.

– Ну, так в чем проблема? Порадуй маму.

– Мама Диме не обрадуется, о чем тебе прекрасно известно. К тому же влюблен он в тебя. И я нахожу его хорошим парнем.

– У тебя в детстве было сотрясение мозга, так что не удивительно.

– У тебя тоже было. И не в детстве. Мозги на место до сих пор не встали. – Агатка замерла, сурово на меня взирая.

Я тоже вынуждена была остановиться и недовольно спросила:

– Начнешь вправлять их прямо сейчас? Я бы предпочла более комфортную обстановку, за чашкой чая…

– Что толку? Твои мозги – загадка природы. По мне, так у тебя их вовсе нет, – сестрица сердито махнула рукой и зашагала дальше. – Димка в тебя влюблен, это видно невооруженным глазом, и что ты собираешься с этим делать, балда?

– А у меня есть выбор? – разозлилась я. – Не реже двух раз в неделю я напоминаю ему о наших родственных узах, но ему по фигу… Отделаться от него возможным тоже не представляется. Хотя, если честно, не хочется разбивать нашу веселую компанию, не так много радостей в моей жизни.

– Парадокс в том, что вы идеально подходите друг другу, – отпирая дверь, вздохнула Агата. – Димка охламон, ты – редкая раздолбайка…

– Нет такого слова…

– Не перечь сестре. И смотритесь так, что хоть сейчас на обложку журнала.

– И к чему все эти речи? – первой входя в прихожую, задала я вопрос.

– Просто стенания по поводу несправедливости судьбы. Ты его не любишь, да?

– У тебя есть сомнения?

– Нет, к сожалению. Влюбись ты в него, и, глядишь, на свете стало бы на двух счастливых людей больше.

– А мама с папой? – удивилась я.

– Ради счастья дочери иногда можно и напрячься…

– Мама напрягаться не любит. Роман с собственным пасынком – это даже по моим меркам слишком. Какого лешего ты завела этот разговор? – всерьез разозлилась я. К тому моменту я успела оказаться в кухне и включить чайник.

– Беспокойство у меня, – плюхнувшись на стул, заявила сестрица. – Жизнь вопреки ожиданиям не становится ни проще, ни лучше. Все еще надеешься, что Стас…

– Отвали, – ласково попросила я.

Агатка кивнула, точно соглашаясь, и сменила тему.

– А куда Берсеньев подевался? Димка ему раза три звонил, но он не ответил…

– Понятия не имею, где его носит, – проворчала я и подумала: «Неужто к своей былой любви подался? Нет. Он дал слово, а такие, как Сергей Львович, слово не нарушают».

– Ну, если и ты не знаешь…

– Я что, его секретарь?

– Нет. Ты человек, которым он по-настоящему дорожит. Не Димкой и не мной, как это ни прискорбно, а тобой.

– Мама дорогая, женихи штабелями укладываются, а у меня постельный пост который месяц…

– Любовь, дурища, бывает разной, – разливая чай, с умным видом заявила Агатка.

– Ага… я люблю моченые яблоки, книжки про котов и раннюю осень.

– Точно. А Берсеньев любит тебя.

– Как моченые яблоки?

– Подозреваю, куда больше. Димка не ревнует?

– Есть немного.

– Ну и горазда же ты, сестрица, усложнять себе жизнь, – хихикнула Агатка и стала пить чай, ненадолго заткнувшись. А я подумала: «Старшенькая, как всегда, права: с легкостью бытия у нас явные проблемы».

Спать мы легли поздно, но больше не дискутировали, а тихо-мирно смотрели телевизор.

Утром объявилась мама и потребовала сопроводить ее в торговый центр, ей нужны туфли, а к ним неплохо бы сумку. Агатка, как всегда, переложила дочерний долг на меня, и я полдня болталась с мамой по магазинам. Серьезное испытание. В общем, я очень порадовалась, когда выходные, наконец, закончились.

Понедельник не обещал ничего особенного, солнце по-прежнему пряталось, я, как всегда, не выспалась, зевала во весь рот, вызывая перешептывания немногочисленных сотрудников (мы сидели в общей комнате, своего кабинета мне не полагалось). Девчонки немного похихикали на тему моей бурной личной жизни и кругов под глазами. Я списала их слова на зависть. Вспыхнувшую дискуссию пришлось прервать: в конторе появился мужчина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и манерами обитателя притонов. Кожаная куртка нараспашку и бейсболка, которую не мешало бы постирать, а лучше просто выбросить, догадки лишь укрепили. Он с ходу принялся острить, да так, что даже у терпеливой Верки желваки заходили. Когда она собралась указать ему на дверь, парень, предъявив удостоверение, заявил, что жаждет видеть Агату Константиновну. Вера улыбнулась с намеком на сочувствие и, пожелав ему удачи, доложила Агатке о прибывшем. Парень скрылся в кабинете, а минут через пять Агата Константиновна вызвала меня. Куртку Петр Сергеевич (так звали гостя) успел снять, и шутить ему уже не хотелось. Агатка нас представила, кивком предложив мне сесть, и обратилась к гостю:

– Продолжайте, господин Тарасов.

– Турова, как мне сказали, теперь защищать будете вы? – кашлянув, заговорил Петр Сергеевич.

– Правильно сказали.

– Дело абсолютно ясное… – из голоса Тарасова уверенность испарилась точно по мановению волшебной палочки, Агатка, сложив руки на столе, смотрела на него с веселым озорством. – Никаких сомнений, что именно он убил девушку…

– У меня еще не было времени ознакомиться с делом.

– Я знаю, и… собственно, я просто подумал, что нам не мешало бы поговорить и… По закону адвокат положен даже распоследнему ублюдку, прошу прощения. Но думаю, как женщина, вы согласитесь, подобные, с позволения сказать, люди, должны сидеть за решеткой.

– Если должны, то сядут. На всякий случай хочу предупредить, я занимаюсь адвокатской практикой не ради участия в игре, а ради победы.

– Вот это меня и беспокоит, – вздохнул гость.

– С какой стати? Вы ведь уверены в виновности Турова, значит, доказательства у вас стопроцентные.

– Стопроцентных доказательств не бывает, – отмахнулся Петр Сергеевич.

– Выходит, есть сомнения?

– Никаких. Вы бы рожу его видели…

– Надеюсь, ваши обвинения основываются не на визуальном восприятии подозреваемого?

Сестрица умеет и святого довести до бешенства, а Тарасов святым не был.

– У меня, между прочим, восемьдесят шесть процентов раскрываемость. Слушайте и рыдайте: восемьдесят шесть процентов. И этот ублюдок не отвертится…

– Встретимся в суде, – широко улыбнулась Агатка, и Петр Сергеевич, схватив куртку, спешно нас покинул.

– Симпатичный паренек, – кивнула я ему вдогонку. – По какому случаю дым коромыслом?

– Одно из дел, что от Елисея досталось. Убийство Софьи Смолиной, дочери известного писателя. Подозревают ее бойфренда, девчонка была беременна.

– И мы будем его защищать, – кивнула я.

– Будем.

– Потому что уговор дороже денег?

– Потому что никто его добровольно защищать не будет. Если честно, я даже не знала, что Елисей влез в это дерьмо…

– Вдруг повезет и обвиняемый сам от нас откажется?

– Когда это нам везло? Тарасов что-то слишком нервничает, небось напортачили следаки… Придется спешно заняться этим делом, то есть самого дела я еще даже не видела, знаю обо всем только из СМИ.

– А я и вовсе ничего, – покаялась я и нарвалась на укоризненную физиономию.

– Как можно жить в городе и ничегошеньки не знать из того, что здесь происходит? Это ж наш хлебушек с икоркой.

– Корысть до добра не доводит. Кстати, это один из семи смертных грехов.

– Серьезно? Жуть. Но если остальные не нарушать, может, и прорвемся. Значит, так. Ты на хозяйстве, а я побежала. Попытаюсь еще сегодня встретиться с клиентом.

– Агатка, – позвала я и за ухом почесала, демонстрируя сомнение. – Ты там насчет Елисея все-таки выспроси, вдруг на тот свет его спровадил вовсе не грабитель?

Подумав немного, она пожала плечами:

– Может, и не грабитель. Но к этому делу его убийство точно никакого отношения не имеет. Да и с какой стати адвоката убивать? Чтоб Денис Туров без защитника остался? Так другого дадут.

– Дадут. Но вряд ли ожидали, что тебя.

– Что ты хочешь сказать? – удивилась она.

– Я хочу сказать: не каждый день у нас такие визитеры. Сколько я здесь работаю? А подобного не припомню.

– Да ладно… – отмахнулась Агатка и вскоре покинула нашу контору.

Само собой, появление Тарасова живо обсуждали в коллективе, девчонки принялись вспоминать о недавнем убийстве. Правда, навспоминали немного. Убитая – дочь известного писателя Геннадия Смолина, он родился в нашем городе, и хотя уже много лет назад обосновался в Москве, но продолжал здесь часто бывать, жил подолгу. В самом центре у него была квартира, в так называемом доме творческих работников. Он ее продал и приобрел дом в поселке Бережки, в нескольких километрах от города. Место дачное и на редкость красивое. Девятнадцатилетняя дочь Смолина тут жила практически постоянно (намекали на проблемы с матерью – второй женой писателя, которая проживала в Москве). Однако ничего конкретного по поводу этих самых проблем припомнить не смогли и перешли к следующему пункту обсуждения. Смолин женат в третий раз, но смог удивить: супруга оказалась не моложе мужа лет на двадцать, а на два года старше. Говорят, они дружили еще в детском саду, потом жизнь развела в разные стороны и вдруг вновь соединила. Первая жена писателя живет здесь, так же как и внебрачный сын. Смолин-младший работает на местном телевидении самым главным начальником одного из каналов.

– А об этом Турове что известно? – задала я вопрос.

Девчонки дружно пожали плечами:

– Говорили, что он вел себя по-свински, избивал ее…

– Кто говорил?

– Кто-кто… дед Пыхто. По телевизору говорили… Ты телевизор когда-нибудь смотришь?

– В субботу смотрела. Но про Турова там ничего не было.

– Девчонку убили почти месяц назад, а ее бойфренда арестовали через несколько дней…

– И что, он сознался?

– Понятия не имею, – ответила Вера за всех.

– Ладно, сестрица вернется – все узнаем.

– А где она?

– Навещает падших в узилище.

– Значит, защищать этого упыря будет Агата? – вздохнула Вера.

– Кто, если не мы? – выпятив грудь, торжественно произнесла я.

– Хорош кривляться. Если хочешь знать, я бы таких, как этот Туров…

– Если хочешь знать, я бы тоже, – перебила я. – Но тут решают другие.

«Другие» явились только в половине восьмого вечера, когда из всего нашего сплоченного коллектива на рабочем месте оставалась лишь я. Сидела за столом, подперев щеку рукой, и ждала Агатку. Рабочий день кончился, следовательно, работать – грех, тем более что за сверхурочные не платят. А уйти не позволяло любопытство.

Наконец входная дверь хлопнула, и вошла Агата, на ходу разматывая длинный шарф, который каким-то совершенно особым способом завязывала вокруг шеи. Выглядела сестрица усталой. Лицо бледное, круги под глазами темные, не удивлюсь, если она поесть за весь день не удосужилась. Впрочем, я тоже.

– Сидишь? – спросила она с той особой интонацией, за которой обычно следовал нагоняй.

Чувствуя себя совершенно безвинной, я нахмурилась, неодобрительно глядя на Агатку, чтоб особенно не увлекалась. Она достала из сумки толстенную папку и бухнула передо мной на стол.

– Изучай.

– Прямо сейчас? – вздохнула я.

– А что мешает?

Папка была посвящена Турову Денису Яковлевичу, о чем свидетельствовала надпись на обложке.

– Ты с ним встречалась? – задала я вопрос, открыв папку без всякой охоты.

– Имела удовольствие.

– И как?

– Взгляни на фотографии.

Я, конечно, взглянула. С фотографии на меня смотрел парень лет двадцати пяти, бритый наголо, вместо волос череп украшала татуировка кобры, голова которой зависала над правой бровью.

– Симпатяга, – констатировала я, вглядываясь в физиономию с боксерским носом и глубоко посаженными глазами. Смотрел парень исподлобья, и как-то чувствовалось: окружающий мир симпатий у него не вызывал. Он у меня тоже.

– В жизни Туров еще прекрасней, – заверила Агатка, подтянула стул и устроилась на нем верхом.

Теперь мы сидели рядом, соприкасаясь локтями.

– Что говорит?

– То же, что и все. Невиновен.

– Понятно.

– Елисей был уверен: девчонку он убил. Склонял его покаяться. Но этот ни в какую. Наш покойный друг собирался его слить. Навещал регулярно, но палец о палец не ударил, чтобы все перепроверить.

– А надо? – спросила я, приглядываясь к сестре.

– Честно? Не знаю. На редкость противный парниша. Хамить горазд, а руки дрожат. Боится, но вида не показывает. В общем… я подумала, то, что он мне не нравится, еще не повод на него всех собак вешать. Не повод?

– Ну… – проборомотала я, пытаясь угадать, куда она клонит.

– Гну. Короче, займись этим. Время есть…

– Я?

– А кто? За мной общее руководство. И не перечь сестре, а то хвост вылезет.

– Какой еще хвост?

– Свиной. Старшей сестре перечат только свиньи. Запиши сие изречение и держи бумажку перед глазами.

– А если я накосячу? – с сомнением спросила я.

– Тогда невинный человек окажется в тюрьме… или сядет совершенно заслуженно.

Я пожала плечами, решив обойтись без критики. Переубеждать Агатку возможным не представлялось.

Через полчаса мы покинули контору. Сестрица вызвалась меня отвезти, но я решила проявить благородство, видя, что она с ног валится от усталости, и отправилась пешком.

Входя во двор своего дома, шаги замедлила, приглядываясь к детской площадке. Никаких подозрительных субъектов, впрочем, как и любых других. Я внимательно осмотрела двор, замерев возле подъезда. Вдруг после вчерашнего он прячется, например, за гаражами. Если и прятался, то вполне успешно. С легкой досадой я вошла в подъезд. Радости от того, что кто-то в моем дворе пасется, никакой, но еще хуже, если все еще пасется, но я об этом не знаю.

Дома я заварила чай и устроилась за кухонным столом, прихватив папку с делом Турова. Перелистывая бумаги, то и дело поглядывала в окно. Иногда во дворе кто-то появлялся, соседи или случайные прохожие, но вчерашнего типа никто даже отдаленно не напоминал. А я, вспоминая его удаляющуюся фигуру, ловила себя на мысли, что было в ней нечто знакомое. Игры разума. Говоря проще, выдаю желаемое за действительное.

Выпив третью по счету чашку чая, я посоветовала себе сосредоточиться на работе, но покидать кухню не стала. Кухонный стол для работы – место самое удобное. В моей комнате есть только журнальный стол, а в две другие комнаты я не заглядываю вовсе, не считая их своими. Димка их купил, вот пусть у него голова и болит, что с ними делать.

Часа через два я все еще сидела в кухне, погруженная в чтение, одновременно прикидывая, как подступиться к этому делу, с кем встретиться, кого опросить. На первый взгляд все вроде бы казалось очевидным. Туров поссорился со своей подругой накануне ее исчезновения. Несколько свидетелей уверяют: ссора получилась бурной, дошло до рукоприкладства, причем с обеих сторон. На следующий день они вновь встретились по инициативе Софьи Смолиной. Судя по всему, выясняли отношения, на этот раз вроде бы вполне мирно. Софья попросила отвезти ее на дачу отца, хотя ее собственная машина находилась на парковке торгового центра. Туров объяснил это тем, что Софья выпила в кафе, где они встречались, два бокала вина, и за руль садиться не стала, машину она собиралась забрать завтра. В поселок Бережки вела отличная дорога, но Туров выбрал менее удобную, сославшись на то, что она значительно короче. В принципе, вполне может быть правдой: у него джип и плохая дорога ему не страшна. Оказавшись в машине, молодые вновь ссорятся, и вскоре Туров высаживает девчонку в нескольких километрах от города, прямо на дороге, и, развернувшись, отправляется домой. Но, минут через двадцать успокоившись, решает, что повел себя недостойно, и вновь разворачивается в надежде подобрать Софью там, где оставил. Движение в тех краях интенсивным никак не назовешь, и прыгать на обочине девушке пришлось бы долго. Однако Софьи в том месте не оказалось. Проехав еще примерно километров пять, Туров решил, что Софья уехала на попутке. Совсем рядом был перекресток, и там, возвращаясь в город в первый раз, он вроде бы заметил машину. Но ни номер, ни даже марку назвать не смог. В общем, он вторично возвращается в город. Пока он катается туда-сюда на своем джипе, в полицию поступает звонок от неизвестного. Мужчина сообщает, что некий молодой человек избивает девушку, указав примерное место, где это случилось. Место то самое, где Туров высадил Софью. Скорее всего не просто высадил, и отношения они опять выясняли бурно, чему случайный водитель и стал свидетелем. Однако Туров категорически настаивал, что из машины даже не выходил: Софья, потребовав остановить джип, выскочила, хлопнув дверью, а он развернулся и уехал… После телефонного звонка к месту происшествия отправилась патрульная машина, но полицейские никого не обнаружили.

На въезде в город машину Турова остановили сотрудники ДПС. Одному из них показалось, что Туров нервничает, его попросили открыть багажник, а еще проверили, не употреблял ли он алкоголь в тот день. Тест Туров благополучно прошел. Сотрудник ДПС заметил у него кровь на рукаве рубашки, Туров пояснил, что у него из носа кровь текла, вот и испачкался. Парень казался неадекватным, но повода задерживать его не было, и в конце концов Турова отпустили.

В тот день Смолин несколько раз звонил дочери. В час пятнадцать дня она сообщила, что едет к нему. Дорога занимала самое большее сорок минут, поэтому в три семнадцать он вновь позвонил. Телефон оказался отключен. Отец, само собой, начал беспокоиться. На следующее утро, так и не дозвонившись дочери, он обратился в полицию.

Машина Софьи находилась на стоянке, сама девушка исчезла. Похоже, последним ее видел случайный водитель. Полицейские осмотрели местность в указанном районе и в кустах рядом с дорогой нашли кусок ткани красного цвета. В тот день на Софье была красная куртка. Там же обнаружили клок волос и пятна крови. Экспертиза показала: это кровь Софьи Смолиной. Однако, несмотря на все поиски, труп девушки до сих пор не найден. Выяснилось еще одно обстоятельство: накануне Софья была у врача и узнала о своей беременности.

Тут я поразмышляла немного и набрала номер сестрицы.

– Чего тебе? – голосом мученицы осведомилась она.

– Что за хрень? – удивилась я в ответ. – Я чего-то не поняла или нет никакого убийства, а есть без вести пропавшая девушка?

– В самую точку, сообразительная моя.

– Ага, – кивнула я. – А чего тогда Туров в тюрьме делает?

– Дочитать до конца терпения не хватило? При виде оперов он попытался скрыться, да так рьяно, что одному бедняге сломал руку. Короче, оказал сопротивление, за что сейчас и отдыхает в местном санатории. Симпатий к нему все это не добавило. Девушка исчезла почти месяц назад. Требований о выкупе не поступало. Плюс обрывки одежды, ее кровь и волосы. Ни у кого никаких сомнений: в живых ее нет. А труп он мог спрятать.

– Когда? Его же менты останавливали.

– Менты, те, что были на патрульной машине, в кусты не полезли. Туров мог вернуться позднее, вечером или ночью, и спрятать труп. Только у него был повод разделаться с девчонкой.

– И какой? Ее беременность?

– Для некоторых повод не хуже других. Алименты платить не хотел… потому что жмот.

– А чем он вообще занимался? В деле об этом ничего.

– Вроде программист, сам себе командир. Если интересно – узнай поточнее, а я спать хочу.

– Еще вопрос, и я от тебя отстану. Кто видел, как они ссорятся на дороге, и позвонил в полицию?

– Мужчина не пожелал назвать своего имени.

– А звонил откуда?

– Из телефона-автомата, который находится в деревне Воронки. Надеюсь, тебе известно, что во всех населенных пунктах нашей Родины теперь обязательно должны быть телефоны, и, как ни странно, некоторые из них работают.

– Получается, что у Турова времени совсем не было. Он убил девушку и оставил тело возле дороги. И только потом за ним вернулся. Довольно глупо, учитывая, что труп могли обнаружить, а его самого замести.

– Время у него все-таки было, примерно минут пятнадцать. Он же сказал, что возвращался за девчонкой, на это и ушли те самые пятнадцать минут. В реальности он мог никуда не уезжать, спрятал тело и покатил домой. И знать не знал, что кто-то позвонил ментам, ведь, по утверждению Турова, ни одна машина мимо не проезжала.

– Одну машину он вроде бы видел на перекрестке…

– Скорее всего мужчина, который ею управлял, как раз и позвонил. К тому же Туров не ожидал, что его ДПС остановит. Но его остановили. Кровь на рукаве заметили. Значит, если тело найдут, менты тут же о нем вспомнят, что, собственно, те и сделали. Поэтому надо было тело спрятать. Вот он ночью и вернулся, логично предположив, что наши люди шевелиться не охочи, Софью начнут искать не сразу, ну и так далее.

– Ты уверена, что убил он? – спросила я.

Агатка довольно долго молчала, я терпеливо ждала, не желая ее торопить.

– Не знаю, дорогая сестрица. Вполне мог, но…

– Но?

– Не хотелось бы ошибиться.

– Какая разница? Нам его по-любому защищать, – хмыкнула я.

– Разница есть, и большая, дубинушка стоеросовая. Невинный человек не должен оказаться в тюрьме, в этом смысл нашей профессии.

– А сколько виновных, которым удается счастливо отмотаться от срока, – съязвила я.

– И такое, к величайшему сожалению, бывает, – покаянно произнесла сестрица. – Чтоб совесть нас с тобой не мучила, ты и займешься расследованием, и самым тщательным образом все выяснишь. Я в тебя верю, дерзай.

– Последний вопрос…

– Уже был.

– А как же общее руководство? – напомнила я, и сестрица смилостивилась.

– Валяй.

– А если убийство адвоката все же связано с этим делом? И танцевать бы следовало от него?

– Может, еще придумаешь, как связано? Судя по бумагам, Елисей не особо себя утруждал. Его смерть вызвала бы подозрения лишь в одном случае: Туров не убивал, а Елисей напал на след истинного убийцы, но в деле нет и намека, что кто-то страстно желал, чтобы Софья исчезла.

– Допустим, наследство. У нее отец известный писатель, а у известных писателей деньги должны водиться.

– Согласна. В той части, где речь идет о деньгах. У тебя широкое поле деятельности, что меня только радует.

И, забыв попрощаться, что, впрочем, ничуть не удивило, Агатка повесила трубку. А я, подперев щеку рукой, продолжила чтение.

Утром, едва проснувшись, я сразу направилась к столу, где с вечера, а если быть совсем точной, с ночи, лежали мои записи, и, прихлебывая из чашки кофе, скоренько их проглядела. План следственно-разыскных мероприятий, как съязвила бы сестрица. Для начала надо встретиться с людьми, которые хорошо знали Турова и исчезнувшую девушку, по неведомой причине называть ее «убитой» не хотелось, хотя в ее гибели, судя по всему, никто уже не сомневался.

Начать я решила с подруги Софьи. Подругам девятнадцатилетние девушки зачастую доверяют куда больше, чем родителям. Для начала я позвонила. Ира Маклакова, так звали подругу, долго не могла взять в толк, что мне от нее нужно. Я заподозрила бурную ночь или хроническую бестолковость, но тут она, наконец, буркнула:

– Ладно, приезжайте. – И назвала адрес. Он не соответствовал тому, что был в деле, но это не удивило.

Спустившись во двор, я направилась к своей машине. Волка, то есть сыщика, как известно, ноги кормят, но свои я решила поберечь. Беготни намечалось много.

Ира, как выяснилось чуть позже, снимала квартиру вместе со своим бойфрендом. Звали его Евгений Клопов, и с Туровым они оказались друзьями. Я позвонила в дверь и принялась ждать, потому что никто открывать не торопился. Наконец дверь распахнулась, и я увидела девушку лет двадцати с небольшим, в коротком халатике и с полотенцем в руке, мокрые волосы рассыпались по плечам.

– Вы Ефимия, да? – спросила она, увлеченно меня разглядывая. Я кивнула и поспешила войти в квартиру. – У меня тут не прибрано, – нисколько не смущаясь, сказала Ира и кивнула в сторону единственной комнаты.

«Неприбрано» весьма мягкое определение. Даже для меня, хотя я в чистюли никогда не лезла, Агатка с ее страстью к порядку начала бы морщиться, а мама и вовсе пришла бы в ужас. Вся одежда, что водилась у Иры, развешена, разбросана и раскидана по всевозможным поверхностям и прямо на полу. Правда, встречались скомканные мужские носки, толстовки большого размера, которые Ире точно бы не подошли, так что выходило: в создание хаоса принял участие и бойфренд, следовательно, здесь царит гармония и молодым людям можно лишь позавидовать. Сбросив с кресла ворох одежды, Ира предложила мне сесть, сама устроилась на диване, села по-турецки прямо на джинсы и шелковую блузку и на меня уставилась.

– Можно вопрос? – спросила с улыбкой. – Как вас обычно зовут, не Ефимией же? Имя у вас редкое, – торопливо добавила она.

– Ага, – я согласно кивнула. – Зовут меня Фенькой, сестра – Фимкой, так что у вас есть выбор.

– Может, мы на «ты»? А то чувствую себя как на допросе.

– Здорово достали?

– Да не то чтобы очень… Все это… тяжело. Соня – моя подруга. Но к Дене я очень хорошо отношусь. И точно знаю, он не убивал.

– Откуда такая уверенность?

– Он хороший парень. Добрый. Всегда всем готов помочь. Его друзья одно дело замутили, так он им деньги дал, просто так, без процентов и расписок.

– Что за дело?

– Компьютерный клуб. Они все на играх помешаны.

– Где этот клуб находится?

– На Пирогова, рядом с университетом, в подвале… Там вывеска есть.

– А какие отношения у них были с Софьей?

– Ну… – девушка вздохнула. – Последнее время, если честно, не очень.

– А поточнее?

– Кто-то в Интернет фотки выложил. Сонька там в чем мать родила, и… в общем, дерьмо фотки, если ты понимаешь, о чем я… Сонька утверждала, что это фотомонтаж, но мало кто поверил. Один раз она сама фотки выложила с голой грудью и вместо трусов листочек фиговый, вроде это так называется. Венеру изображала. На ее страничке такого понаписали насчет Венеры, мама не горюй. Само собой, Дене это не понравилось. И то, что о его девушке пишут, и то, что Соня фотку выложила. Она ее удалила, но осадок остался. И тут опять. Само собой, Денис решил, что это она сама. А потом появилась фотка, где она на коленях у какого-то парня, и тот, как и она, голый. Его лица не видно, а ее очень даже хорошо.

– Фотография на ее странице появилась?

– Ага. «ВКонтакте». И подпись, в том смысле, что Сонька добрая девушка и никому не отказывает. Это, кстати, полное вранье. Она не такая. Может, с фотками в прошлый раз она начудила, но насчет парней железно. Мы с ней не раз разговаривали, и она придерживается мнения, что, если у девушки есть парень, на других смотреть нечестно. Сначала надо расстаться, а потом заводить другие отношения.

– Разумно, – кивнула я. – Значит, Соня утверждала, что фотографии – это фотомонтаж?

– Да. И я ей верю. Фотки мерзкие, кто ж будет себя в таком виде выставлять, в здравом уме, я имею в виду. Но попробуй это мужикам доказать, когда они заведутся.

– А Денис завелся?

– Еще как. Они здорово поскандалили. А тут еще выяснилось, что Соня беременна. Представляешь? Само собой, если верить фоткам, вовсе не факт, что ребенок Дени.

– Постой, – перебила я, – когда ты о беременности узнала?

– Ну… примерно за неделю до того, как она пропала.

– Но Соня была у врача накануне…

– И что? Она при мне делала тест на беременность. Вот в этой самой квартире. А к врачу пошла, потому что думала делать аборт. Деня очень злился из-за фоток, и она не хотела, чтоб он ее всю жизнь попрекал.

– Отцовство сейчас устанавливается просто…

– Само собой, но от разговоров-то куда деться? Не будет же Деня каждому козлу объяснять, что ребенок его и все это враки?

– Значит, Соня собиралась сделать аборт?

– Не знаю, – вздохнула Ира. – Собиралась, но… на самом деле она хотела сохранить ребенка, и если б Деня настоял…

– А что Деня?

– Не знаю. Они без конца ругались. Но он ее не убивал. Это просто бред. Зачем ему? Допустим, он ее бросил. Допустим, она родила, и это его ребенок. Он бы платил алименты и виделся бы с ребенком, вот и все.

– Может, он просто ее ревновал. Ударил, не рассчитал и…

– Кто кого ударил, еще вопрос, – произнесла Ира.

– Подожди, есть свидетельства, что Денис с ней плохо обращался, избивал ее.

– Избивал, – хмыкнула Ира, – это слишком. Мог влепить пощечину, когда доставала. Сонька, она взбалмошная. Могла сцену ревности на пустом месте закатить. И сразу по морде. Да еще кулаком. Совершенно дикая. Характер такой. Ну, Денис сначала терпел, а потом терпелка кончилась. Дал сдачи. Но пощечину, и только. Чтоб там кулаком – никогда. А она еще больше заводилась. Он ее за руки схватит, тряхнет как следует, рявкнет: «Хватит, дура!» – ну, она малость потрепыхается и остынет. Мне хвалилась, что после этих стычек секс у них просто улет. Очень может быть: она его нарочно травила, чтоб потом кайф словить.

– Может, на дороге она тоже кайф ловила, – вздохнула я. – А он подустал и влепил ей по-настоящему?

– Не знаю, – нахохлилась Ирина. – В жизни всякое может быть, но Деня не убийца. Если чего и вышло, то нечаянно. И прятать тело он бы не стал…

– Да? А кто от ментов сбежать пытался?

– А ты там была? И видела, как все происходило? Они ж с ним так разговаривали, точно уже знали: он – убийца. Кому ж в тюрьму хочется, особенно если невиновен. Мент думал его скрутить, да не на того напал. Вот и все…

– Понятно. А давно они были парой?

– Денис с Сонькой? Около года.

– А ты ее давно знаешь?

– Лет пять. Она к отцу на лето приезжала, у моих предков дача рядом, на озере как-то и познакомились.

– А кто их познакомил с Денисом?

– Я, то есть на самом-то деле мой парень. Мы в одном университете учились, только он уже на последнем курсе. Познакомились в столовке, так смешно… – Она взглянула с сомнением, точно прикидывая, стоит ли об этом рассказывать, и решила: «не стоит», чем очень порадовала. Денис и Софья интересовали меня куда больше. – Ну а потом Женька меня с Деней познакомил. Женька – мой парень, – пояснила она. – Мы из универа шли, а Деня подъехал. Довез до дома. Мы встречались время от времени, а когда Сонька приехала, я ей про него рассказала, и она тут же попросила: познакомь. Хотя у нее тогда парень был. Может, не совсем парень, в смысле, они встречались, но никакого секса не было, так, по-дружески, а Деню она даже никогда не видела…

– А как она объяснила свой интерес?

– Да никак. Я рассказывала, как мы на байдарках ходили вместе с Деней, фамилию его назвала, а она очень заинтересовалась: что за парень, где живет, чем занимается? Даже про родителей спросила. Как будто я знаю, кто его родители. Мне своих за глаза хватает. Теперь вот и Женькины. Мама Лиза чуть не каждый день прибегает и пилит, и пилит, то не так, это не эдак… Нормально, а? Мы для чего квартиру снимаем? Чтоб нам жить спокойно не давали? Своей я запретила сюда таскаться. Ей дай волю…

– И ты их познакомила? – перебила я.

Ира взглянула с некоторым удивлением, успев потерять нить беседы.

– Кого? А, ну да… познакомила. И я тебе скажу, Сонька сама ему на шею вешалась. В смысле, инициатива от нее исходила. Дене она поначалу не очень понравилась, хотя заинтересовался сразу…

– Это как понять? – уточнила я.

Ира задумалась.

– Сама не знаю. Вроде у них какие-то общие интересы возникли, а уж потом личная симпатия. Ага. Сонька своего парня бросила, и вскоре они с Деней стали парой. Вот так.

– Я видела его фотографию. Не скажешь, что он симпатичный.

– Не скажешь. Но и Сонька не то чтобы красавица, если ты об этом. К тому же внешность у мужика не главное. Деня парень с мозгами. И с деньгами.

– Деньги откуда, если он нигде не работает?

– Почему не работает? Он программы пишет. Ему то и дело из Москвы звонят, звонили… всегда какая-нибудь халтура подворачивалась. За игру ему бабки большие предлагали.

– За какую игру? – не поняла я.

– Они компьютерную игру придумали, стрелялку… и вроде кто-то хотел ее купить.

Тут я почувствовала чье-то присутствие, повернула голову и увидела стоявшего в дверях парня, чуть старше Ирины. Вошел он совершенно бесшумно, не знаю, как много он успел услышать, но наш разговор ему явно не понравился.

– Привет, – хмуро бросил он, поняв, что его присутствие уже не тайна.

– Женя, – нараспев произнесла девушка, улыбнулась и поднялась ему навстречу. Обняла молодого человека и поцеловала легко, едва касаясь губами его губ, он тоже улыбнулся, но в том, как парень поспешно отстранился, чувствовалось раздражение. – Ты чего рано? – спросила Ира.

– На тебя не угодишь, – проворчал он. – То рано, то поздно. – И выразительно посмотрел на меня.

– Это Ефимия, адвокат Дени. Она его защищать будет… – добавила девушка несколько смущенно.

– А куда прежний адвокат делся или вы вместе работаете? – в голосе мужчины слышался вызов, то ли я ему по какой-то причине не нравилась, то ли адвокаты вообще.

– Прежний адвокат погиб, – ответила я.

– Ни фига себе, – ахнула Ирина.

А бойфренд уточнил:

– На машине разбился?

– Судьбой друга вы, я так понимаю, не особенно интересуетесь, – усмехнулась я, это очень не понравилось Евгению.

– В смысле?

– В смысле, что в Интернете вовсю обсуждают убийство адвоката Нилова. Вы, кстати, с ним встречались?

– Ну да… – кивнул парень весьма неохотно. – Один раз встретились, он про Дениса расспрашивал, что да как… я не знал, что его убили. В Интернете торчать времени нет.

– Друга навестить времени тоже не остается?

Парень вдруг покраснел и смущенно отвел взгляд, возможно, покраснел он от злости на меня, но хотелось верить, что это совесть пробудилась. Тут вновь заговорила Ирина:

– Ни фига себе… ты чего ж мне сразу не сказала про адвоката. А кто его убил?

– Тем же вопросом задаются в правоохранительных органах, – ответила я, но Ирина так и таращила глаза, ожидая продолжения.

– И чего? – спросила она, так и не дождавшись.

– Ищут.

– Убийцу?

– Догадливая. Было бы здорово еще и свидетелей найти.

– Вы что, думаете, его из-за Дени убили? – хмуро поинтересовался Евгений.

Хотя тот же вопрос я совсем недавно задавала Агатке, сама восприняла его настороженно:

– А было за что?

– В смысле? Черт, – теперь он разволновался не на шутку и вроде бы даже испугался. – Я адвоката видел один раз. Дня через два после того, как Дениса арестовали.

– Вот я и думаю, что такого мог знать адвокат? – симулируя глубокие размышления, заявила я.

– Между прочим, мы в последнее время с Деней мало общались. Я очень занят и…

– Скажи, как, по-твоему, Денис любил Софью?

– Что? А-а… не знаю.

– То есть вы подобные темы не обсуждали?

– Почему же… иногда…

Ирка, судя по выражению ее лица, готовилась высказаться весьма красноречиво, однако гнев ее относился вовсе не к болтливости бойфренда.

– Они любили друг друга, – отрезала она.

Евгений едва заметно поморщился.

– Мне Деня ничего такого не говорил.

– Как это? – ахнула Ира.

– Между прочим, сначала она ему вообще не понравилась, – запальчиво произнес бойфренд. – Она за ним бегала, на шею вешалась, а он только посмеивался.

– Ничего она не вешалась, – рявкнула Ирка и топнула ногой. – Может, скажешь, я тоже за тобой бегала?

– Да при чем здесь ты? – Он повернулся ко мне и жалобно продолжил: – Соня попросила познакомить ее с Туровым. Он согласился без особой охоты. Потом она звонила несколько раз. Деня встречаться с ней не спешил, но потом…

– Потом они оказались в одной постели, она забеременела, и он ее убил?

Молодые люди переглянулись, Иркино лицо скривилось, казалось, она сейчас разрыдается, а Женька замер, вытаращив глаза.

– Что ты рассказал адвокату? – быстро спросила я.

– Я? Ничего, – он уже кричал. – То же самое, что и вам… тебе. Деня встречался с Сонькой, они стали любовниками и этого не скрывали, а кто там кого любил или не любил, я понятия не имею. Иногда парни живут с девушками просто потому, что им так удобней…

– Потом расскажешь, – угрожающе заявила Ира.

А бойфренд тяжко вздохнул:

– Черт… все как-то по-дурацки.

– Это точно. Надеюсь, вы понимаете, если в том же духе начнете давать показания в суде, закопаете своего приятеля на счет раз. Теперь вопрос. Друзья у него есть? Я имею в виду настоящих друзей, которым он доверяет не только свои деньги, но и мысли.

– Зря ты так… – после минутной паузы, в продолжение которой Ирка давилась слезами, а сам Женька сурово хмурился, произнес он. – Мы нормально к нему относились… в смысле, дружески и… кто знал, что так получится? Все в шоке…

– У нее подруга была, – быстро заговорила Ира. – Настя Медовая… смешная фамилия, да? Они с ней с детства… Если у Соньки были тайны, Насте она бы их точно доверила.

В деле не было никакого упоминания о Насте, это я помнила совершенно точно. Выходит, Нилов о ней не знал? Туров тоже не знал или предпочел о ней промолчать, считая, что от секретов Софьи больше вреда, чем пользы. Да и были ли секреты?

– Телефон Насти знаешь? – спросила я.

– Конечно, только она сейчас в Таиланде. В каком-то монастыре медитирует. Она каждый год на месяц уезжает. Звонить бесполезно, я уже пробовала, хотела рассказать, что с Соней случилось.

– То есть, когда Софью убили, Насти в городе не было?

– Уехала за пару дней до этого. Она скоро вернуться должна.

Я записала номер и на всякий случай позвонила, мобильный Насти отключен.

– Я же говорила, – пожала Ирка плечами.

– Ладно, спасибо за содержательную беседу, – кивнула я, сделала вид, что собираюсь уходить, и, точно вдруг вспомнив что-то, обратилась к Женьке: – Ты знаком с ребятами из компьютерного клуба?

Вот этот вопрос ему однозначно не понравился.

– Ну да. Знаком.

– Где их найти?

– В клубе.

– Имена у них есть?

– Конечно. Виктор Мелехов и Игорь Злобин.

– Спасибо.

Я направилась к двери, Женька последовал за мной.

– Не подумай, что я… – торопливо забормотал он, когда я уже взялась за дверную ручку.

– Что ты? – не дождавшись продолжения, уточнила я.

– Никто из нас не верит, что Деня убил. Глупости. И дело не в том, любил он Соньку или нет. Он просто на такое не способен. Убийство вызывает у него отвращение. Он даже от дальнейшей разработки игры отказался, хотя компьютерщик классный. Он против насилия в принципе.

– Но девушку свою иногда колотил.

– Это другое.

– Правда?

– Черт, – он покачал головой. – Сонька была чокнутой. Может, зря я это говорю, но вовсе не любовь их связывала. А что-то другое… Нехорошее, – он долго подбирал слово, и то, что произнес, ему явно не нравилось, он поморщился, снова чертыхнулся сквозь зубы. – Я даже подумал, может, она в какой-то секте? И его втянула? Он не раз хотел ее бросить… Я при Ирке не стал говорить… Хотел ее бросить и опять к ней возвращался, точно околдованный. И ребенок ни ему, ни тем более ей был не нужен. Какой ребенок? Сонька сама недавно в школу бегала, и Деня… Он всегда был аккуратен, это он мне сказал, а она… как будто нарочно забеременела.

– Так он знал о беременности?

– Само собой.

– И когда Соня ему сообщила?

– За несколько дней…

– Это точно?

– Конечно. Я с ним разговаривал дня за два до этого, и он все знал.

– А что за история с фотографиями?

Женька вновь покраснел и торопливо пожал плечами.

– Я знаю только то, что Ирка рассказала. В Интернете фоток даже не видел. Если думаешь, что Деня из-за фоток… чушь собачья. Да ему все равно…

– Все равно, с кем она спит?

– Никакой любви там не было, – перешел он на шепот, косясь в сторону гостиной на случай приближения Ирки. – Когда ты про адвоката сказала, я подумал: может, правда секта? Они умеют за собой подчищать.

– Не увлекайся боевиками, – серьезно сказала я и, наконец, покинула квартиру.

Да, загадали мне загадку: не было никакой любви, а было… что? Если честно, я с самого начала не очень-то верила в ссору на почве ревности с последующим убийством, хотя объяснить причину своих сомнений затрудняюсь. Назовем это интуицией. И убийство Елисея в версию следствия никак не вписывалось. Вопрос: с какой такой стати я считаю, что Елисея убили вовсе не из-за содержимого его бумажника, золотых часов и прочих приятных вещей, до которых так охочи безработные наркоманы?

Выбравшись на улицу, я немного потопталась возле подъезда, без всякой радости обозревая двор: лужи и прошлогоднюю грязь. Небо серое, лица у прохожих унылые.

– Весна, – пробормотала я и козой запрыгала к машине, стараясь не промочить ноги.

Клуб «Илион» расположился в подвале пятиэтажки. В подвал вела лестница, выложенная мраморной плиткой. Кованый козырек над входом и вывеска «Илион». Вывеска расцвечена огнями и в темноте должна выглядеть весьма привлекательно. Впрочем, сейчас тоже неплохо. Спустившись по роскошным ступеням, я потянула на себя тяжелую дверь и вскоре оказалась в большой комнате, заставленной компьютерами. В настоящее время здесь находилось человек семь мужчин разного возраста, от очень юных до тех, кто вполне мог быть кому-то дедушкой. Меня это удивило: я считала, что времена компьютерных клубов давно прошли, у каждого дома по паре планшетов, даже я обзавелась… И теперь размышляла: это я отстала от жизни или приблудившиеся сюда граждане?

Боковая дверь открылась, в комнату вошла девушка с длинной косой (еще один анахронизм), в руках у нее была кружка со свежезаваренным чаем, аромат заполнил все пространство вокруг.

– Привет, – кивнула она, окинув меня взглядом, в котором сквозил вопрос. – Чем помочь?

И стало ясно, в оригинале вопрос должен звучать так: «Тебе-то что здесь надо?»

– Виктор или Игорь здесь? А лучше оба?

– А-а… – девушка вроде бы собралась что-то спросить, но передумала и молча указала на дверь.

Я интеллигентно постучала и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату. Мужчины сидели за придвинутыми вплотную столами лицом друг к другу. В комнате имелся еще один стол с ноутбуком и стопкой папок, аккуратно сложенных, чтобы не развалились. Третий стул пустовал, сидящие на двух других одновременно взглянули в мою сторону.

– Здравствуйте, – с оптимизмом начала я. – Меня зовут Ефимия, я адвокат вашего друга.

Мужчины переглянулись, то ли об адвокатах не слышали, то ли гадали, что у них за друг такой.

– С Денисом Туровым вы, надеюсь, знакомы? – подсказала я.

– Да, конечно. – Один из мужчин поспешно встал и пододвинул мне стул.

Я устроилась поближе к пустующему столу, чтобы держать в поле зрения обоих.

– Виктор, – представился тот, что подал мне стул, и кивнул на товарища. – Игорь. Мы слышали о том, что случилось… Значит, вас назначили вместо Нилова.

– Мой босс пошла на это добровольно.

– Кто, простите?

– Завьялова Агата Константиновна, я на нее работаю. А она теперь адвокат вашего друга.

Фамилия им ничего не сказала, вот бы сестрица удивилась.

– Если нужна помощь, мы…

– Нужна, нужна, – закивала я. – Расскажите мне об этом клубе.

– О клубе? – внезапно ожил Игорь, до той поры молчавший.

Надо сказать, парни были молоды, обоим не больше двадцати пяти, хотя они изо всех сил старались выглядеть солидно. Оба в костюмах. Игорь даже в галстуке. Костюмы не самые дешевые. Один обут в ботинки желтого цвета, второй в кроссовки. На шее Игоря шелковый шарф, на запястье красная нитка. Виктор рубашке предпочел оранжевую футболку. Им бы у Берсеньева поучиться. Этот даже в их прикиде наверняка выглядел бы сокрушительно. Парни же смотрелись скорее комично. Претензия на стиль, которого в помине не было. Виктор, ко всему прочему, оказался круглолицым, с глазками-пуговками и по-девчачьи пухлыми губами. У Игоря лицо бледное, вытянутое, кончик длинного носа смешно вздернут. Я разглядывала их, а они меня. Наконец, взаимный осмотр мы закончили, и Виктор, откашлявшись, заговорил:

– Что конкретно вас интересует?

– Все. Когда открылись, как идут дела… какую сумму вам ссудил Туров…

Мои вопросы им не понравились, они продолжали переглядываться, точно вели молчаливый диалог, решая, что делать.

Тут в комнате появился еще один мужчина, старше лет на семь, в джинсах и куртке с капюшоном, бросив короткое «привет» и чуть задержав взгляд на мне, он пересек комнату и распахнул дверь в соседнее помещение. Дверь была узкой, я решила: там гардеробная или туалет, но мужчина вошел в комнату, сплошь заставленную компьютерами и прочей техникой. Впрочем, у меня было слишком мало времени, чтобы как следует все разглядеть.

– Мы открылись полтора года назад, – торопливо заговорил Виктор, точно очень не хотел, чтобы я проявляла интерес к той самой комнате. – Дела идут неплохо… собираемся расширяться. Что касается денег… вас, видимо, ввели в заблуждение. Мы не брали у Дениса денег в долг, на самом деле мы компаньоны. Он вложился деньгами, идея была наша.

– Какая идея? – удивилась я.

Они вновь переглянулись. Эта игра в переглядки начала действовать мне на нервы.

– Я неверно выразился… мы непосредственно занимаемся клубом, а Денис получает свой процент… точнее, шестьдесят процентов, сорок мы делим на троих. Хотите взглянуть на документы?

– Очень хочу, – кивнула я.

Виктор, не поднимаясь с кресла, достал из стоявшего рядом сейфа папку и протянул мне. Я бегло просмотрела ее содержимое. Что ж, на первый взгляд все вполне ясно и законно. Печати и подписи на своих местах, проценты прописаны. Однако возвращать бумаги я не спешила, неторопливо их перелистывала, пытаясь решить, в чем подвох. В том, что он есть, я почему-то была уверена. Четвертым членом команды оказался Евгений Клопов, бойфренд Ирины, что совсем не удивило. А вот подозрения только увеличило.

– У Дениса есть свой экземпляр, – не выдержал Игорь.

– Не сомневаюсь. – Я вернула документы и улыбнулась, стараясь разрядить обстановку, атмосфера не то чтобы сгущалась, но дружеской ее точно не назовешь.

– Как его дела? – заговорил Виктор. – Когда его выпустят?

– Пока не знаю.

Игорь криво усмехнулся, а я продолжила:

– Что вы можете сказать об их отношениях с Софьей?

– Нормальные отношения, – пожал Витя плечами. – Иногда ссорились… как все.

– На личные темы мы не говорили, – запальчиво произнес Игорь. – Да и работой Денис не очень интересовался. Инвестировал деньги, получал свой процент от прибыли, и…

– А что с прибылью?

– Миллионерами в ближайшее время не станем, – улыбнулся Виктор. – Но, в общем-то, мы довольны. И перспективы есть. Я ведь сказал: собираемся расширяться. Вы не ответили: как дела у Дениса? Его действительно подозревают в убийстве?

– К сожалению, другие версии пока всерьез не рассматриваются.

– Я не верю, что Денис это сделал. У него внешность дворовой шпаны, но на самом деле он интеллигентный человек и…

– Он ее бил?

– Никогда ничего подобного не слышал.

– Есть свидетели, что незадолго до убийства они поссорились и Денис ее ударил.

– Дать пощечину и бить – не одно и то же, – сказал Витя. – Это оказался единственный способ ее успокоить. У Сони была настоящая истерика. Мужчины не выносят истерик.

– Надо запомнить.

Он вновь улыбнулся. Похоже, я ему нравилась. Чего нельзя сказать об Игоре, этот смотрел исподлобья и вроде бы боролся с искушением высказаться весьма критично.

– Денис не ангел, но он не убийца, – повторил Виктор.

– Тогда давайте вместе подумаем, кому выгодно исчезновение Софьи.

– Понятия не имею. С ней мы знакомы не то чтобы хорошо… иногда вместе проводили время, но, как это обычно бывает, болтали о пустяках. Я даже не могу вспомнить о чем. Лично мне трудно представить, кто мог желать ей зла. Впрочем, о таких вещах вообще не думаешь, пока что-то не произойдет. Это не могло быть случайным убийством? Ее сбила машина, водитель испугался и спрятал тело?

– Возможно, – пожала я плечами. – Лично я вовсе не уверена, что Софья погибла.

Виктор нахмурился, не понимая, куда меня вдруг понесло, а Игоря мои слова прямо-таки поразили, он замер, не сводя с меня настороженного взгляда.

– А что же тогда?

– Она могла уехать, никого не предупредив. Софья беременна, отношения с Денисом далеко не безоблачны плюс эта история с фотками. Кстати, таким ребятам, как вы, наверное, нетрудно вычислить того, кто выложил снимки в Интернет.

– Это сделал далеко не дурак, следы заметать умеет. Единственное, что мы смогли, – удалить их, но… многие успели фотографии увидеть.

– Отличный повод покинуть город.

– То есть, вы считаете, Соня просто сбежала? – в крайней растерянности пролепетал Игорь. Не понятно, порадовали его мои слова или, наоборот, огорчили.

– Не просто. У Дениса теперь неприятности. И будут продолжаться до тех пор, пока Софья не объявится.

В тот момент я была почти уверена: все так и есть. Девчонка сбежала, разозлившись на бойфренда, который не захотел признать, что ребенок от него. Клочок куртки, кровь… свидетель, видевший ссору на дороге. Свидетель особенно беспокоил. Неужто она всерьез решила упечь Турова в тюрьму и с этой целью обзавелась сообщником? Страшитесь, мужики, женщин в гневе.

Однако в конце концов появиться ей придется, и тогда неприятности обеспечены уже ей. Но обиженные девушки в ее возрасте об этом, само собой, не думают.

– Разумеется, – продолжила я. – Где-то она должна найти приют. Друзья, о которых родители ничего не знают… Родственники отпадают, к ним они наверняка уже обратились.

– Мы не знаем ее друзей, – быстро произнес Игорь и нахмурился. – Только Иру Маклакову, она их с Туровым, кстати, и познакомила. Софья не отвечает на звонки и в Интернет не выходит…

– Логично, учитывая, что ее цель убедить всех в том, что она погибла.

– По-вашему, она спятила? – возмутился Виктор. – И на родителей ей наплевать?

– По опыту знаю, о родителях юные обиженные девицы вообще не думают.

– Вам виднее, – кивнул он, я было решила, что просто от язвительности не удержался, но, судя по его физиономии, говорил вполне серьезно. – Это что ж получается: у Дени неприятности, а Сонька где-то сидит да посмеивается?

– Сидит пока Деня…

– Почему вы думаете, что она жива? – резко спросил Игорь и вдруг смутился.

– Тела нет, – пожала я плечами.

– Его могли спрятать.

– Могли. Или оно само спряталось.

– Я не понимаю, почему вы так решили? Просто ищете способ оправдать Турова?

– Вообще-то это моя работа.

– Но… если ее не найдут, вы не докажете…

– Точно. Как не смогут доказать и факт убийства.

– И Турова выпустят?

– Надеюсь. А вы в этом не заинтересованы? – напрямую спросила я.

– Знаете что… – возмутился Витя.

А Игорь буркнул:

– Вы спятили.

– Тела нет, а неприятности у парня есть. В таких случаях компаньоны всегда на подозрении. Это я к тому, что вам следует мне помочь в обретении истины. – Я положила визитку на стол. – Звоните, если что-то вдруг вспомните, – и направилась к двери, весело им подмигнув, чем окончательно сбила с толку.

В соседней комнате меня ждал сюрприз. Когда я проходила мимо девушки-администратора, она жестом фокусника сунула мне в руку скомканный лист бумаги. Я едва его не выронила от неожиданности. Девушка покосилась в сторону двери, из которой я только что вышла, и быстро приложила палец к губам. Шпионские страсти вызвали у меня прилив бодрости и оптимизма – вдруг да и удастся раскрыть страшные тайны в один день?

Направляясь к машине, я развернула бумагу и прочитала: «Через полчаса на углу». Полчаса не бог весть какой срок… Вряд ли на мою машину обратили внимание Витя с Игорем, но светиться здесь не стоило.

Неподалеку я заметила кафе и решила ждать там. По счастливой случайности из окна кафе угол здания, в котором находился клуб, был виден отлично. Я заказала кофе, не спеша его выпила и начала поглядывать в том направлении.

Вскоре появилась девушка. Закурила, оглядываясь, а я, расплатившись, отправилась к ней.

– Может, в кафе поговорим? – предложила я, поравнявшись с нею.

– Времени мало, я покурить отпросилась, могут хватиться в любой момент… Я ваш разговор подслушала, вы дверь прикрыли неплотно. Деня хороший, а эти – гнусы, Витька вообще-то ничего, а Гоша и Женька – полные уроды. Я бы уже давно от них ушла, да некуда. Гоша в Соньку втрескался по уши. Это все знали, догадывались. Он когда ее видел, тупей тупого становился. Но Сонька только на Деню смотрела, то, что она с кем-то еще, – враки. Руку на отсечение давать не буду, но Сонька не такая. Видно ж человека. А сбежать запросто могла. Она с прибабахом. За Деней она точно тенью ходила с самого начала.

– Как хозяева друг к другу относятся, живут мирно? – спросила я.

Девушка криво усмехнулась:

– Какое там… На Деню у них большие обиды.

– Не знаешь почему?

– А чего тут знать? Из-за денег, конечно. Гоша с утра до вечера трындит, мол, Деня деньги огребает, а вкалывают они.

– А что там с игрой? – вновь задала я вопрос. – Вроде бы они придумали новую игру, и ее хотят купить за большие деньги?

– В играх я не очень. И ничего об этом не слышала.

– В соседней комнате полно компьютеров и еще какой-то техники…

– Ага. Там Женька постоянно ошивается, и еще один парень, вы его сегодня видели. Запомните главное: Деню они терпеть не могут, а он хороший, поняли?

– Ты о компрометирующих Софью фотках знаешь?

– Еще бы, – фыркнула девушка, отбрасывая сигарету. Светящейся дугой она пролетела с полметра и упала в трех шагах от урны, девицу это заботило мало. – Имела счастье взглянуть, – продолжила она.

– Как считаешь, это мог сделать, например, Игорь? Чтобы поссорить Софью с Туровым?

– Откуда ж он фотки взял? Хотя Сонька-то вопила, что это подделка. Сейчас что угодно можно сляпать, а с их способностями… но если девушку любишь, не станешь ее подставлять. Ведь так? Разругается она с Туровым, к тебе метнется от безнадеги, а фотки гуляют в Интернете. Но теперь это фотки твоей девушки.

– Н-да… – кивнула я.

– Если Соньку кто-то из них подставил, то не Гоша, а скорее Женька.

– А куда Сонька могла сбежать, по-твоему?

– Ну, вы спросили… Откуда мне знать? Как считаете, – тут она вздохнула, – Деню посадят?

– За что?

– Все болтают: он Соньку убил. Не мог он.

– Уверена?

– Конечно, – запальчиво ответила девушка, посмотрела в сторону клуба и поморщилась. – Мне пора. И так скажут, что половину рабочего дня на улице проторчала. Вытащите Деню… – Она вновь вздохнула и припустилась к входу, а я побрела к машине.

Как раз в этот момент зазвонил мобильный. Взглянув на дисплей, я поторопилась ответить, потому что звонила сестрица, а на звонок начальства положено отвечать немедленно.

– Ты где? – задала Агатка неизменный вопрос, на который так и подмывало ответить «здесь», но работодатели этого не любят, и я бодро отрапортовала: – Возле дома номер семь по улице Пирогова.

– Это далеко от проспекта Космонавтов?

– Не очень… а что у нас на проспекте?

– На проспекте у нас я. Сижу в кафе «Каприз». Встречалась с одним типом. Дуй сюда, пообедаем вместе. Заодно расскажешь, как успехи.

Хвастать было нечем, а вот есть хотелось, о чем свидетельствовало легкое урчание в животе. Я торопливо загрузилась в свою «Ауди» и вскоре уже подъезжала к «Капризу». И еще только выходя из машины, заметила сестрицу. Она сидела за столиком у окна. Преодолевая расстояние от парковки до входа в кафе, я с удовлетворением отметила: все проходившие мимо мужчины на сестрице взгляд задерживали. Надо сказать, в тот день выглядела она весьма эффектно, я даже заподозрила, что тип, с которым встречалась Агатка, не так уж ей безразличен. Но тут же подумала, что скорее всего это мои фантазии. Сестра не из тех, кто ищет новые отношения, не покончив со старыми, а покончить с Берсеньевым у нее пока получалось плохо.

Увидев меня, Агатка махнула рукой, а я, на ходу снимая пальто, направилась к столику, еще раз отметив, как хороша сестрица. Строгий черный костюм и алая губная помада в сочетании с модной стрижкой придавали ей такой шик, что просто дух захватывало.

– Ты создаешь пробки на улице, – повесив пальто на стоявшую рядом вешалку и садясь напротив сестры, сказала я.

– Припарковалась «по-хамски»?

– Не угадала. Мужики млеют от твоей красы.

– Только замуж никто не зовет, нет бы маму порадовать. Я тебе треску заказала, нормально?

– Сойдет. С кем встречалась?

Агатка махнула рукой, давая понять, что время на это тратить не стоит, и тут же задала свой вопрос:

– Как прошло утро?

– Без великих открытий.

– Жаль. Нобелевская премия нам бы не помешала.

– Мне бы и просто премия в радость…

– Ты же не хочешь разорить сестру?

– Хочу, но не имею возможности.

Нам принесли рыбу, мы приступили к трапезе, продолжая разговаривать вопреки завету мамы, что еда и болтовня несовместимы, и, наверное, именно по этой причине получали особое удовольствие и от того и от другого.

– Встретилась с друзьями-приятелями Турова, которые упоминаются в бумагах Елисея. Все в один голос твердят – убить он не мог.

– На то и друзья, – пожала Агатка плечами.

– Вроде бы он в Софью не особо был влюблен, – продолжила я. – А вот она души в нем не чаяла. Даже знакомство с ним – ее инициатива.

– Чему удивляться? Мужиков на планете меньше, чем баб, слышала о такой пакости природы?

– Краем уха. Тут вот еще что. Трое умников решили заняться бизнесом, была у них идея, но не было денег, зато они нашлись у Турова. Он вложился, и теперь шестьдесят процентов фирмы у него. И этим, конечно, компаньоны недовольны, потому что кто-то что-то купить у них собирается за приличные деньги.

– Ты бы завязала гадать на кофейной гуще, а узнала конкретнее…

– Если конкретно, то есть компьютерный клуб и показания сотрудника этого самого клуба, что компаньоны на Турова зубы точат, причем один из них влюблен в Софью. Фотки кто-то из них мог выложить в Интернет, спровоцировав скандал.

– И мог убить девицу? – подхватила Агатка. – Чтоб счастливо от дружка избавиться? Бабло, что они там пилят, того стоило?

– Ну, ты сама всегда говоришь: убить могут и за меньшее. Однако есть еще версия: Софья сбежала.

– От кого?

– Не от кого, а по какой причине. Где у нас Туров? Правильно, в тюрьме. Неприятности ему обеспечены, даже если тела не найдут.

– А осерчала деваха до такой степени, потому что он не порадовался известию о ее беременности.

– Типа того.

– Вторая версия мне нравится больше. Надеюсь, у тебя есть догадки, где девчонку искать.

– Есть идея. Пригласим экстрасенсов. Они ткнут пальцем в карту, и мы узнаем.

– За такие идеи премию ты будешь ждать долго.

– Да? А мне нравится.

– Сегодня со следаком говорила, который расследует убийство Елисея. В тот вечер Елисей встречался со Смолиным-младшим, то есть с единокровным братом Софьи.

Я так и замерла с приоткрытым ртом, не донеся треску до места назначения. Должно быть, выглядела при этом забавно, потому что Агатка весело фыркнула.

– По-твоему, это что-то значит? – спросила я, откладывая вилку в сторону. К тому моменту у меня имелись две версии, и обе я только что изложила. Сама тяготела ко второй, куда менее кровожадной. И тут вдруг выстроенная мною картина мира летит к чертям собачьим.

Сестрица пожала плечами:

– Может, значит, а может, нет. Елисей со Смолиным-младшим большие приятели, даже ухаживали за сестрами-близняшками и думали породниться.

– А как же сексуальные предпочтения Елисея?

– Сестры были из очень состоятельной семьи. Предпочтения предпочтениями, а карьеру делать надо. Но до родителей дошли слухи о шалостях Нилова, и ему дали от ворот поворот. Смолин женился на одной из сестер, однако, брак продлился недолго. С Елисеем они продолжали видеться не то чтобы часто, но приятельские отношения поддерживали. Смолин узнал, что Елисей представляет интересы предполагаемого убийцы его сестры, вот и решил поговорить. Надеялся, адвокат сможет убедить Турова рассказать, где тот спрятал тело. Девушку надо похоронить и все такое… очень за отца переживает.

– Странно, что Елисей взялся за это дело, учитывая их дружбу со Смолиным.

– Ну, во-первых, все-таки не дружбу, а приятельские отношения, во-вторых, адвокаты – народ непритязательный.

– Это я знаю.

– Не смей хамить сестре. Слушай дальше. – Агатка отодвинула в сторону тарелку, промокнула губы салфеткой и, подперев щеку рукой, принялась катать по столу вилку. У сестрицы уйма скверных привычек, но никому и в голову не придет делать ей замечания. А вот меня учат жизни все кому не лень. Налицо двойные стандарты. – Смолин позвонил, они встретились в ресторане торгового центра, Елисей заверил, что считает Турова невиновным, намекнул, что Софья могла сама сбежать. Смолина это не удивило, о сестре он мнения невысокого. Они простились, Смолин пошел домой пешком, решив прогуляться, а Нилов спустился на парковку, где вскоре и был убит.

– Надо бы встретиться с этим Смолиным, – вздохнула я, думая о том, как несправедлива судьба: поставь Нилов машину там, где есть камеры видеонаблюдения, и я была бы избавлена от головной боли. – Все-таки странное место грабители выбрали для нападения, – подумала я вслух.

Агатка вновь пожала плечами:

– Дяди с толстым бумажником по темным улицам не ходят.

– Где этого Смолина искать-то? – проворчала я.

А Агатка ответила:

– Чего его искать? Он директор телекомпании, двигай на работу. Назовись родительской фамилией, и тебя допустят к телу. Такие, как Смолин, власть уважают.

– Какие такие? – съязвила я.

– Вот и узнай, – широко улыбнулась сестрица, которой язвительности тоже не занимать.

– А к писателю я могу заявиться? Все-таки он гуру отечественной литературы и все такое… читала в Интернете. Живет затворником.

– Явное преувеличение. Живет он с третьей женой, охотно принимает приглашения на все тусовки, а вот книжек у него давно не выходило.

– И откуда ты все знаешь? – вновь не удержалась я.

– Отгадай, и за обед заплачу я.

– Ты за него и так заплатишь. Твоя сестра на мели, так что чао, дорогая.

Агатка засмеялась и попросила официанта принести нам кофе.

– Не спеши, – сказала мне великодушно. – Попьем не торопясь кофейку и поговорим о чем-нибудь приятном.

Вот тут-то и выяснилось, что с приятным в нашей жизни что-то не так: то есть наблюдается острый дефицит, потому что темы не находились. Агатка пробовала заговорить о премьере в областном театре, но мне она на фиг была не нужна. Я подумала и сказала, что Берсеньев куда-то подевался. Вряд ли это приятная тема для Агатки, хотя как посмотреть.

– Появится, – отмахнулась она и сердито нахмурилась.

– Побегу к Смолину, – сказала я и спешно ретировалась.

Выйдя на улицу, я еще раз взглянула в окно, за которым сидела сестрица. Взгляд ее был устремлен вдаль, поверх моей головы, она и сейчас казалась мне очень красивой и вместе с тем одинокой, отделенной от всего мира окном, как рамой.

– Я тебя люблю, – сказала я вслух, чем ввела в смущение проходившего мимо молодого человека.

Офис телеканала, которым руководил Смолин-младший, находился неподалеку, прикинув и так и эдак, я решила дойти до него пешком, по крайней мере, не надо будет голову ломать, где машину поставить. С парковкой там полный швах. Бодро перескакивая через лужи, я преодолела переулок и вскоре уже подходила к проходной. На входе сидел охранник и читал, припрятав книжку на коленях, должно быть, думал, что из-за стола ее не увидят. Когда-то я тоже так думала, пока учитель географии ее не отобрал. Вернул только после уроков, и я часа три изнывала от нетерпения, потому что произошло это безобразие в самый неподходящий момент: вот-вот должна открыться страшная тайна, о чем я мечтала триста страниц.

Дядька вскинул голову и, не меняя позы, спросил, к кому я. Вспомнив, что у меня здесь полно друзей, я назвала одну из фамилий. Дядька кивнул, попросил паспорт и аккуратно переписал мои данные в журнал. Я, кстати, когда-то тоже работала на телевидении, хотя и на другом канале… Давненько это было. Самое время произнести что-нибудь малоутешительное о быстротечности жизни. Паспорт мне вернули, я прошла через турникет и направилась по коридору, поглядывая на двери с табличками. Если память мне не изменяет, кабинет директора где-то в конце коридора.

Тут одна из дверей распахнулась, и я увидела Надьку Сафронову, давнюю приятельницу.

– Фенька, – удивилась она. – Ты как здесь? А чего не позвонила?

– Мне ваш Смолин нужен, – ответила я. – Сестрица работой загрузила.

– У Смолина сейчас Эдгарыч, наш финансовый, это надолго. Пойдем в буфет, времени вагон.

И мы пошли в буфет. Кофе явно был лишним, но я усердно его пила, дабы компанию не портить, в трепетной надежде, что Сафронова поведает что-то исключительно интересное, а главное – полезное в моем расследовании.

– Ты вроде похудела? – спросила Надька, я и раньше толстой не была, оттого пропустила мимо ушей замечание, которое иные могли счесть за комплимент.

– Расскажи мне про Смолина, – предложила я.

– А чего о нем рассказывать? – удивилась подружка. – Мужик как мужик.

– Да? Себе подобными, случайно, не интересуется?

– Да ты что? – ахнула Надька. – Он два года назад с женой развелся. Прикинь… А мы все гадаем…

Надька всегда так, стоит ей тему подкинуть, и словесный поток уже не остановишь.

– Фенька, а ты мне не вкручиваешь? – вдруг нахмурилась она. – Смолин ни одной юбки не пропускает. Неужто маскируется?

– У него в друзьях был тип, который не маскировался, оттого и спрашиваю. Давай отвлечемся от его постельных предпочтений и поговорим о том, какой он человек, к примеру.

– Нормальный. Я бы даже сказала хороший. Бабник – жуть, и баб своих всегда пристроит, но я бы на это возражать не стала.

– К тебе тоже подкатывал?

– Не-а. В чинах мы небольших, нас не замечают. Да мне и так хорошо, если честно. Работа не бей лежачего, зарплатка дохленькая, зато папа небедный. Еще бы замуж выйти – и буду в полном ажуре.

– То есть руководитель он толковый?

– Ну… если б не родитель его, так высоко вряд ли бы поднялся. На его место желающих пруд пруди. Но наш губернатор к его папуле на чай ездит, президент в прошлом году к нам наведался и тоже к папе заглянул. Короче, сидит крепко, и все, кто хочет здесь работать, с этим считаются. Смолин-старший программу ведет «Разговоры запросто», видела?

– Нет.

– И не надо. Учит нас, как обустроить Россию, чужие лавры покоя не дают. Рейтинг дохлый, но никто об этом даже не заикается. А в остальном дела идут неплохо, команда слаженная, все работает как часы, если и есть трудности, то мы их преодолеваем. В будущее смотрим с оптимизмом. Сейчас Смолин с начальницей финансового отдела замутил. Все гадают, окрутит она его или он из силков выскользнет. На корпоративе под Новый год их уборщица засекла. До этого кадровичка с ним крутила. Мужа бросить собиралась. Ну не дура ли? Если будет у меня когда-нибудь муж, я его беречь стану. Но как-то все дохло, Фенька, а у тебя?

– То же самое.

– Может, сваху какую найти?

– Давай. Если что, адресок скинь.

Я попробовала вернуться к разговору о Смолине, но проблемы личной жизни интересовали Надьку куда больше. На счастье, через прозрачный пластик, отделявший кафе от коридора, подружка увидела тучного дядю неопределенного возраста и заявила:

– Эдгарыч к себе потопал.

Я торопливо поднялась, решив, что, если Смолин освободился от посетителя, надо этим срочно воспользоваться. Оставила на блюдце купюру, чтоб Надьку не обременять, и припустилась по коридору. Сафронова решила еще кофе выпить.

Приемная была просторной, но выглядела довольно скромно. За столом сидела дама в очках и печатала на компьютере с фантастической быстротой.

– Вы к Льву Геннадьевичу? – спросила она без улыбки, но вполне доброжелательно.

– Да. Моя фамилия Завьялова. Завьялова Ефимия Константиновна. Адвокат.

– Вы дочка Константина Викторовича? – уточнила тетка и улыбнулась краешком губ. Знай наших. Агатка права: принадлежность к известной фамилии легко открывает все двери.

Секретарь направилась в кабинет начальника, а я, поглядывая на нее, принялась гадать, почему Смолин не взял на ее место длинноногую девицу старшего школьного возраста. Тетка незаменимая, просто поленился или была еще какая-то причина?

– Прошу вас, – сказала секретарь, пошире распахивая дверь.

Кабинет Смолина чуть больше приемной, богатством не потрясал, а вот вкус у хозяина точно был. Или у того, кто помогал ему здесь обустроиться. Ничего лишнего и все на своих местах. Смолин сидел за столом, формой напоминающим запятую. При виде меня поднялся и даже пошел навстречу.

– Ефимия Константиновна? Рад знакомству. Смолин Лев Геннадьевич. – Широким жестом он указал на два кресла возле окна, дождался, когда сяду я, и сел сам. – Татьяна Ивановна сейчас чаю принесет. Или вы кофе предпочитаете?

– Лучше чай.

– Отлично. Одно время я кофе чересчур увлекся, давление стало подскакивать, пришлось вернуться к нашему традиционному напитку.

Пока он говорил, я улыбалась и его разглядывала. Девять женщин из десяти назвали бы его красавчиком. Высокий, подтянутый, итальянский костюм в тонкую полоску подчеркивал достоинства фигуры. Волнистые волосы блестели, как напомаженные. Он был похож на агента 007 в исполнении Броснана, взгляд с прищуром и голливудская улыбка. Смолин отлично знал, какое впечатление производит на женщин, и наверняка этим пользовался. Ладно, все мы не без греха. Я, к примеру, пользуюсь фамилией папы, которая уже давно не моя.

Татьяна Ивановна принесла на подносе чай и конфеты в вазочке, но Смолину их показалось мало, и он достал коробку из своего стола: что-то очень нарядное и наверняка дорогое. Я рассыпалась в благодарности, он предлагал не стесняться. Мы продолжали болтать о пустяках, пока я не решила, что светская беседа затянулась. Только собралась сообщить, зачем пожаловала, как Смолин меня опередил.

– Вы теперь адвокат Турова?

– Да. У Нилова с сестрой была договоренность…

– Ужасная трагедия, – вздохнул Лев Геннадьевич. – Сейчас вот думаю: если б я с ним поехал…

– Кстати, а почему вы в тот вечер были без машины?

– Стараюсь больше двигаться. Кабинетная жизнь здоровью не способствует. С работы и на работу хожу пешком. Я живу всего в четырех кварталах отсюда. По городу тоже стараюсь пешком передвигаться. Машина, конечно, есть, и личная, и служебная. Шофера надо бы сократить, от безделья мается, но мужик хороший и до пенсии ему всего четыре года. Вот как-то так… Вы не подумайте, я на Турова зла не держу, и с Елисеем встретился, потому что мой отец… мой и Софьин отец очень переживает. Мне важно было мнение Нилова. Он был уверен – Туров не убивал. И я обрадовался, потому что появилась надежда. Пусть и небольшая.

– Вы часто виделись с сестрой? – спросила я.

– Нет. Если честно, никакой близости между нами не было. Вам ведь известна моя история? История моего появления на свет, так сказать.

Я покачала головой, и это Смолина удивило, а может, и задело. Должно быть, он искренне считал: весь мир должен им интересоваться.

– Я ее расскажу, и многое станет понятно. Мои родители познакомились, когда учились в институте. В то время отец собирался заниматься наукой. Они встретились на какой-то студенческой вечеринке и полюбили друг друга. По крайней мере, так они решили тогда. Любовь длилась пару месяцев, потом мама забеременела. Отец пришел в ужас, в его планы не входило в ближайшее время жениться и уж тем более обзаводиться орущим младенцем. Он уговаривал маму сделать аборт, и это ее оскорбило, впрочем, как и любую женщину, я полагаю. Просто бросить ее отец не мог, воспитание не позволяло, да и побаивался. От мамы просто так не отмахнешься, ее дед – профессор, доктор медицины, а несостоявшийся тесть – проректор того самого института, где отец тогда учился… В конце концов мама все рассказала, дома разразился скандал. Отец прибежал с предложением руки и сердца, но мой дед выставил его за дверь. Я думаю, он был прав. Мама перевелась в институт в Москву и, наверное, только выиграла от перемен в своей судьбе. Сейчас она в Америке. Воспитывали меня бабка с дедом, и, поверьте, я был вполне счастлив. Мой дед по отцовской линии узнал о моем существовании, когда мне исполнилось два месяца. Человек старой закалки, он поставил сыну ультиматум: либо он усыновит ребенка, либо в родительском доме ему делать нечего. Так я был избавлен от клейма незаконнорожденного, получив отцовскую фамилию. Против этого родители мамы возражать не стали и видеться со мной отцу не запрещали. Встречи были исключительно редкими, и отца в своем детстве я совсем не помню. Когда мне было двадцать три, бабуля с дедом погибли в горах, ехали на машине, внезапно сошла лавина… Мама уже лет семь жила в Америке, я чувствовал себя чудовищно одиноким. И тут отец пришел мне на помощь. Буквально вытянул меня из депрессии. Мы неожиданно стали добрыми друзьями, и до сих пор наши отношения в этом смысле не изменились. У отца тогда тоже был непростой период. Он развелся со своей второй женой. Кстати, так случилось, что с его первой женой у нас прекрасные отношения. Детей в первом браке у него не было, хотя с Венерой они прожили больше семи лет. Думаю, отец вообще не стремился обзаводиться потомством. По своей сути он – одиночка, собственное творчество для него куда важнее всех любовей на свете. – Смолин усмехнулся, приглядываясь ко мне, точно проверял реакцию. – В общем, с его второй женой мы разминулись. Софья, правда, в каникулы навещала отца, и мы иногда виделись. Потом она и вовсе перебралась сюда, поступила в местный вуз и жила здесь постоянно. Но разница в возрасте не предполагала особо доверительных отношений.

Я обратила внимание, что о Софье он говорит в прошедшем времени, и задала вопрос:

– Вы считаете, ее нет в живых?

Смолин нахмурился, помолчал немного и пожал плечами.

– Я бы очень хотел верить в обратное. Потому что даже боюсь представить, как отец… – Он развел руками. – Но… все указывает на то, что исчезла она не по своей воле. Разве нет? Кровь, обрывок одежды… и невнятные объяснения Турова… Он ведь не отрицал, что они поссорились.

– Не отрицал, но в убийстве не признался. И тело не нашли. Знакомые характеризуют Софью как девушку взбалмошную. А что вы можете сказать о ней?

– Вы ставите меня в трудное положение. Получается, я помогаю защите ее возможного убийцы…

– Вы помогаете установить истину, – с серьезной миной заявила я. Смолин вздохнул, но возразить не рискнул.

– Она была избалованным ребенком. И очень обиженным. Мать вторично вышла замуж, с отчимом у нее не сложилось, мать она едва ли не возненавидела, вот и переехала к отцу. Нынешняя супруга отца, милейшая Раиса Петровна, ей тоже не нравилась. Софья считала, весь мир должен вращаться вокруг нее, и делить отца она ни с кем не собиралась. Иногда доходило до смешного: я звонил, она говорила, что папы нет дома, а потом выяснялось, что это неправда.

– Как думаете, она способна инсценировать собственное убийство, чтобы досадить возлюбленному да и всем прочим?

Смолин вскинул брови, демонстрируя удивление.

– Очень смелое предположение, – заметил с усмешкой. – И что вас на него натолкнуло?

– Рассказы ее друзей. Так да или нет?

– Не знаю. Если да, я лично устрою ей такую трепку… у отца давление зашкаливает… Надеюсь, она понимает, что делает… Черт, – вдруг выругался он. – Наверное, мне следует желать, чтобы она в самом деле все это инсценировала. Это ведь лучше, чем реальная гибель, но поверить, что она дошла до подобного, очень нелегко. Возможно, он где-то ее удерживает…

– Такой вариант для нее, пожалуй, самый скверный, – сказала я. – Если у Турова нет сообщника или сообщников, Софья в предполагаемом заключении совершенно одна, скорее всего без еды и воды.

– Ужас, – кивнул Смолин и передернул плечами. – Пусть девочка окажется живой, даже если она спятила и затеяла все это, чтобы нас напугать. Хотя очень вероятно, что о других она не думала, желая досадить Турову. У молодых людей больше одной мысли в голове не удерживается, а эгоизм прямо-таки фантастический. Это я по себе помню. – Он улыбнулся, видимо, ожидая комплимента, типа того, что молодость его по-прежнему с ним, выглядит он замечательно и еще долгие-долгие годы беспокоиться на этот счет ему не придется.

Но вместо этого я с постным видом сказала:

– Извините, что я задаю этот вопрос, но… – Тут я изобразила крайнее смущение и продолжила: – Ваш отец человек заслуженный и, безусловно, не бедный. Софья его наследница. А вы?

С минуту Смолин смотрел на меня, точно не понимая, о чем речь, а потом принялся хохотать. Смех его был вполне искренним, меня так и подмывало присоединиться.

– Вы что, меня подозреваете? – смахнув слезу пальцем с идеальным маникюром, спросил он. – Вы даже не представляете, как далеки от истины. Ни о каком наследстве речи не идет, то есть богатств и в помине нет. Когда-то отец был очень популярен, прославился своей книгой «Прощальная песня», ее до сих пор переиздают. После этого вышло еще шесть книг, но повторить свой успех он так и не смог, хотя они, конечно, тоже хорошо расходились. Но… сейчас в моде другие авторы, другие темы… Отец, признаться, несколько старомоден. Его по-прежнему почитают, уважают, но тираж его последней книги всего десять тысяч. Уверяю вас, это небольшие деньги. Он неважно себя чувствует, на врачей и лекарства уходит львиная доля гонораров. Последние годы я ему материально помогаю. Мои доходы это позволяют. У меня хорошая зарплата плюс дедово наследство: две квартиры в центре, дом и прекрасная дача. Дом и одну из квартир я продал, смог очень выгодно приобрести офисное помещение площадью восемьсот метров и в будущее смотрю уверенно. Все это нетрудно проверить. Теперь что касается отцовского наследства. Дом, в котором он сейчас живет, куплен в браке с Раисой Петровной, следовательно, ей и достанется, по крайней мере половина дома уж точно. Как юрист, вы это знаете. На московскую квартиру будут претендовать сразу две жены. По поводу авторских прав ничего не скажу, мы с отцом на эту тему не говорили, но больших доходов они не принесут, это я вам уже сообщил. Что еще? Раритетная «Победа» и «Киа», которую подарил ему я. Свою машину «Ауди» он отдал Софье. Никакой другой собственности у отца нет. Он очень непрактичный человек. К тому же, несмотря на проблемы со здоровьем, я надеюсь, он проживет еще долго, так что идею с наследством выбросьте из головы.

– Как скажете, – улыбнулась я. – С Туровым вы знакомы?

– Нет. В доме отца он не появлялся.

– И, как я понимаю, Софья вам о своих возможных проблемах не рассказывала.

– Правильно понимаете.

– За помощью не обращалась, и где она может быть, если ее гибель лишь инсценировка, вы не знаете?

– Конечно нет. Я никогда бы не позволил… Господи, да я поверить не могу, что она, наплевав на отца… – Он с горечью покачал головой. – Скажу вам честно, я думаю, она погибла. Девчонка хоть и взбалмошная, но не совсем же лишена человеческих чувств? Ее либо Туров убил, либо кто-то из проезжавших водителей. Версия, возможно, сомнительная, но Туров ваш клиент, и с тем, что убийца он, вы вряд ли согласитесь. Допустим, мимо проезжал какой-то псих, увидел девушку в растрепанных чувствах, предложил подвезти. Она села в машину, он стал к ней приставать… что-то в этом роде… не такая уж неправдоподобная версия, если вдуматься.

Я согласно кивнула и задала очередной вопрос:

– С Елисеем вы встретились в ресторане?

Такой поворот Смолина удивил.

– С Елисеем? – переспросил он, точно успел забыть, кто это такой. – Нет. Мы встретились на улице. Я подходил к торговому центру, а он как раз подъезжал. Я сел в машину. Из подземной парковки на лифте поднялись на третий этаж, где находится ресторан. Все это я рассказывал следователю.

– И ушли вы раньше?

– Собственно, из ресторана мы вышли вместе. Но тут же расстались. Я хотел присмотреть подарок крестнице, оттого и выбрал ресторан в торговом центре. Нилов собирался спуститься в продуктовый, он на нулевом этаже. Шутил, что алкоголь в доме кончился. Возле лифта мы и простились.

Вскоре я уже направлялась к своей машине. Версий хоть отбавляй. Софью вполне мог убить Туров, и слова друзей-приятелей мало что значат. Иногда мы уверены, что отлично знаем человека, а потом вдруг выясняется: не знаем его вообще. Следующая версия: Софья сбежала, чтобы Турову небо с овчинку показалось, что, в общем-то, удалось. Софью убили или похитили люди, которым что-то нужно было от Турова. К примеру, его компаньоны с их странной лавочкой. Если Турова упрячут в тюрьму надолго, они найдут возможность превратить его шестьдесят в свои сто процентов. Кстати, версия Смолина тоже вполне сгодится: случайный неадекватный дядя, подобравший на дороге девчонку. Она заартачилась, он не рассчитал удар – и вот вам труп. Но откуда тогда кровь у дороги и обрывки одежды? Вряд ли проезжавший мимо дядя сразу на нее накинулся. Выходит, они с Туровым не просто ссорились. Он ее избил. Его крови не было, только ее. Значит, и драки не было, уж окорябать его Софья могла запросто. Не драка, а именно избиение. И Туров врет, что просто высадил ее и уехал. Все версии следовало иметь в виду, и все они одинаково мне не нравились, а вот объяснить причину этого я была не в состоянии.

Идей более не наблюдалось, и я поехала домой. Помнится, где-то на книжных полках завалялась «Прощальная песня» Смолина. За годы моего здесь проживания книг скопилось достаточно. Наведя ревизию в своей довольно большой библиотеке, книжку я нашла. Заварила чаю и устроилась в кресле, завернувшись в плед. И вдруг почувствовала себя бесконечно счастливой. Ощущение было острым, хоть и мгновенным, и выражалось просто: «жить хорошо». Просто жить, пить чай, сидя в кресле с книжкой.

«Прощальную песню» я читала в юности, помнится, тогда мне книга понравилась. Теперь, после вторичного прочтения, она мне понравилась еще больше. История молодого человека, разлученного со своей возлюбленной. Ромео и Джульетта индустриальной эпохи. Повесть небольшая, двести пятьдесят страниц, и к середине ночи я ее закончила. А потом еще с полчаса сидела, пялясь в стену напротив. Пора было ложиться в постель, завтра на работу. Будильник заведен на половину восьмого, но вместо этого я принялась искать в Интернете следующий роман Смолина. Этот был на четыреста страниц. Ясно дело, за пару часов не прочитаешь. Однако в постель я отправилась с планшетом в руке, решив, что лишний час мало что значит. Освоила я страниц сорок, очень быстро начав клевать носом. Выключила настольную лампу, бросив планшет на стол, и уснула, кажется, мгновенно.

Звонок будильника я проигнорировала, провалялась в постели до половины девятого. Так как меня мучила совесть, приятного отдыха все равно не получилось. Чертыхаясь, я отправилась в ванную, а потом в кухню, прихватив планшет. В 9.10 я позвонила Агатке, уверенная, что она уже в офисе.

– Не возражаешь, если я сегодня не явлюсь?

– Опять батареи прорвало? – усмехнулась сестрица.

– Не угадала. У меня интеллектуальный зуд. Читаю книжку Смолина.

– Впечатлена, но на кой черт она, стесняюсь спросить?

– Собираюсь навестить Софьиного родителя и блеснуть познаниями в литературе.

– Смолин кого попало не принимает, а если скажешь, по какой ты нужде, может запросто в шею погнать. К Турову он вряд ли питает симпатию.

– Все так, – вздохнула я. – Но со стариканом надо встретиться.

– Не такой уж он и старикан. Год назад я его видела на губернаторском вечере, выглядел очень даже ничего. Глянь в Интернете, по-моему, он чуть старше нашего папули.

– Гляну. Так я сегодня на работу забью?

– С последующей отработкой, – фыркнула сестрица и отключилась.

Через пару часов я уже жалела, что лишилась законного выходного, оставшись дома. Вторая книжка Смолина особого впечатления не произвела. Здесь тоже был молодой человек, и несчастная любовь присутствовала, но как-то это не цепляло. Хотя рука мастера, как говорится, чувствовалась.

Бросив книжку где-то на середине, я нашла последний по времени роман Смолина «Красный конь» и быстренько пролистала. Желания погрузиться в чтение так и не возникло. Смолин-младший, должно быть, прав – его отцу не удалось повторить успех «Прощальной песни». Что ж, таких примеров сколько угодно. Все, что было за душой, автор выложил в одном романе, озарений больше не возникало, и последующие книги – перепевы предыдущих.

Я решила на досуге просмотреть остальные книги Смолина и позвонила подружке-журналистке, с намерением узнать, где живой классик обитает в настоящее время.

– Зачем тебе Смолин? – удивилась подружка.

– Автограф хочу взять.

– Гонишь? У него, кстати, дочь недавно исчезла, ты в курсе? По телевизору обращались ко всем, кто ее видел. Подозревают ее парня, он вроде даже в тюрьме.

– Где сейчас Смолин, знаешь? – не выдержала я.

– На своей даче. Поселок Бережки, это на Святом озере. Между прочим, заповедная зона и строить там вроде бы нельзя. Но кому-то можно.

Я была уверена: найти дом Смолина в поселке труда не составит, человек он заметный и доброхоты его жилище укажут. А вот захочет ли классик со мной разговаривать, еще вопрос. К адвокату человека, которого он, возможно, считает убийцей своей дочери, вряд ли возникнут добрые чувства, а врать великому, что я, к примеру, журналистка, как-то неловко. Хотя я бы, наверное, соврала, да толку мало: нужные вопросы не задашь. И я решила пустить в ход тяжелую артиллерию. Обращаться к папе – пустое дело, а вот мама…

Я быстренько набрала ее номер, мама тут же сурово произнесла:

– Я ведь просила не звонить в рабочее время.

– Вопрос жизни и смерти, – порадовала я. – Ты с писателем Смолиным знакома?

– С этим надутым индюком? На кой черт он тебе сдался?

– Его дочь пропала. Обвиняют нашего клиента.

– Почему мне твой отец ничего не сказал? – рявкнула мама.

– Наверное, пока не знает. Убили адвоката Нилова и…

– Вот именно. Не хватало только, чтобы и вас кто-то убил.

– Мама, – взмолилась я. – Это было ограбление. Грабить Агатку никто не рискнет, а я аппетитов не вызываю. Ты знакома с ним или нет?

– Знакома. Тоже мне, Лев Толстой.

– Одну хорошую книжку он все-таки написал.

– Младенческий лепет. Взрослый мужик – и вдруг эти сладкие сопли.

– А я-то всегда думала, что мои родители романтичны.

– Не морочь мне голову. Жена Смолина редкая дура, но мы с ней вроде бы подружились. На Восьмое марта мне подарок прислала. Книжку ее гения. Я пробовала читать и уснула, хорош подарок. А ему Государственную премию дали. Правда, давно.

– Может, и Нобелевскую дадут.

– Европа – скопище психов, может, и дадут. Звонить этой услужливой бегемотихе я не буду, но если передашь от меня привет, в дом тебя пустят.

Мама повесила трубку, а мне осталось только радоваться, что у меня такая прекрасная семья – каждый спешит прийти на помощь.

К встрече я решила подготовиться и просмотрела оставшиеся без внимания книги Смолина. При случае выдам себя за поклонницу его творчества. Сжевав бутерброд и запив его кофе, я переоделась в костюм, подарок Агаты, ибо внутренний голос подсказывал: надо соответствовать.

Святое озеро – место заповедное. Неудивительно, что Смолин выбрал его для постоянного проживания. Впрочем, в это время года там, должно быть, довольно скучно. Зато для работы самое то: сиди, твори, никто не мешает. Да и до города совсем близко, если без пробок, то за двадцать минут доберешься.

Мне повезло, и доехала я за двадцать пять минут. Свернула с шоссе, завидев указатель, и вскоре впереди показались первые дома. Не скажешь, что особняки, разбросанные вдоль озера, выглядели особенно живописно, зато дорога была образцовой. Я решила отыскать магазин или почту, навести там справки, и тут увидела еще один указатель: скромную стрелку и надпись под ней: «К дому писателя Г.С. Смолина».

– Предусмотрительно, – буркнула себе под нос и проследовала в указанном направлении. Еще три стрелки вывели меня к дому из красного кирпича, крыша из черепицы, невысокий заборчик. В общем-то, все достойно, но я ожидала увидеть жилье побогаче. Вокруг высились настоящие дворцы, и дом Смолина говорил о том, что его хозяин не только велик, но и скромен.

Рядом с воротами оказалась обширная парковка, выложенная серыми плитками, тут же росла рябина. Каким-то фантастическим образом на ней сохранилась гроздь ягод, единственное яркое пятно, украсившее этот серый день. Синоптики в который раз обещали солнце, но оно упорно пряталось.

Я выбралась из машины и направилась к калитке, снабженной домофоном. В этот момент дверь распахнулась, и на крыльце дома я увидела женщину в длинной юбке и шали, которую она запахнула на груди и теперь придерживала двумя руками. По дороге я заскочила в цветочный магазин, букет был у меня под мышкой, я поспешила выставить его вперед, заслоняясь, точно щитом, и громко произнесла:

– Добрый день.

– Вы к Геннадию Сергеевичу? – спросила женщина. – Вам назначено?

– К Раисе Петровне, – ответила я.

Калитка открылась, и я, не теряя времени, поднялась по ступенькам крыльца. Раису Петровну я видела на фотографии в Интернете и сейчас с трудом, но узнала. Она любила наряды с искусственными цветами, тяготела к украшениям, боа и шляпкам с вуалью. Сейчас передо мной стояла женщина скорее деревенская. Короткая стрижка, которую выбрали из соображения удобства, вряд ли в будни Раиса Петровна тратила время на поддержание своей привлекательности. Впрочем, в молодости она красотой тоже не блистала. Тяжелый подбородок, крупный нос, губы узкие, выпирающие надбровные дуги. Глаза смотрели словно с недовольством, впечатление было такое, что она сейчас захныкает. Рот ее и вправду скривился, она собралась что-то сказать, но я, сунув ей букет, опередила.

– Мама просила передать вам привет и наилучшие пожелания. Ой, извините… я не представилась. Завьялова Ефимия Константиновна. Моя мама…

– Августа Николаевна? – выжала из себя легкую радость Раиса Петровна. – Как это мило с ее стороны. Проходите…

Я прошмыгнула в дом, улыбаясь во весь рот и продолжая приглядываться к хозяйке. Она упорно напоминала мне усталую лошадь. И двигалась как-то странно, шагала широко и вбок, а чувство было, что вот-вот перейдет в галоп.

– Значит, вас зовут Ефимия? У вас ведь есть сестра? Адвокат, кажется?

– Да. Мы работаем вместе.

Теперь мы находились в просторном холле. Слева шкаф-купе, прямо напротив старенькое пианино. Возле окна кожаный диван, довольно потертый. Стены увешаны фотографиями. На самой большой Смолин пожимает руку президенту. Снять пальто мне не предложили, и я заподозрила, что меня скоренько выпроводят, оттого и метнулась к фотографиям.

– Боже мой… это на каком-то ужине?

– На вручении Государственной премии, – с достоинством ответила Раиса Петровна и слабо улыбнулась. – После церемонии президент подошел к Геннадию Сергеевичу и разговаривал с ним полчаса. Это не осталось без внимания. Даже в новостях об этом сказали.

– Еще бы… – восхитилась я. – О чем они говорили?

– О судьбе России, естественно. – Супруга живого классика гордо вскинула подбородок.

– Я прочитала все книги Геннадия Сергеевича, – похвастала я. – Он действительно величайший писатель. Неудивительно, что президент так его ценит. «Прощальную песню» я читала восемь раз, некоторые места знаю почти наизусть. Он ведь написал эту повесть совсем еще молодым человеком?

– Она вышла, когда Геннадию Сергеевичу было чуть больше тридцати. Он сам считает ее довольно незрелой.

– Да что вы? Не может быть. Читатели обожают этот роман.

– У Геннадия Сергеевича свое мнение на этот счет… – Тут она взглянула на меня с легким недовольством и неохотно предложила: – Снимайте пальто. Выпьем чаю.

Дважды повторять мне не надо. Определив пальто на плечики, я вслед за хозяйкой оказалась в просторной кухне. Роскошная итальянская мебель в этом доме смотрелась чем-то инородным. Судя по наличию всякой техники, хозяйка любила готовить, впрочем, может, наоборот, хозяин. Но обилие вазочек, рамочек с ангелочками, салфеток и прочего намекало, что кухня – среда обитания женской половины семьи.

– Садитесь, – кивнула Раиса Петровна на ближайший стул. Включила электрический чайник, убрала со стола корзинку с вышиванием и выставила чашки и вазочки с угощением.

– Это вы вышиваете? – тут же уцепилась я.

– Иногда, чтобы нервы успокоить. Сейчас поставлю цветы в воду и будем пить чай.

– Раиса Петровна, – улыбнулась я с максимальной открытостью. – Мне бы с Геннадием Сергеевичем поговорить. Буквально несколько минут.

– Исключено, деточка. Он скверно себя чувствует. Вы ведь знаете, какое несчастье обрушилось на нашу семью?

– Собственно, поэтому я и здесь, – решила я рискнуть. – После убийства адвоката Нилова его дела перешли к нам. Одним из его клиентов был Туров. Мы с сестрой в растерянности. Мама сказала, отправляйся к Раисе Петровне, поговори с ней. Она мудрая женщина.

– Вы собираетесь защищать Турова? – забыв про чайник, задала вопрос Раиса Петровна.

– Собственно, о защите пока речь даже не идет. Не ясно, что вообще произошло.

– Не ясно? А по-моему, очень даже ясно. Он убил Сонечку… – произнося шепотом последнюю фразу, хозяйка покосилась на дверь.

– Но ведь тело не найдено, вдруг Софья жива.

– Если бы это было возможно, – с тяжелым вздохом Раиса Петровна разлила чай, бросив: – Угощайтесь, – кивнула на вазочки и продолжила: – Как только этот негодяй появился на нашей орбите, мы сразу поняли: жди беды. Это знакомство… он с самого начала втерся к Сонечке в доверие, обхаживая ее с одной целью: нанести удар.

– Нанести удар? – переспросила я, не очень понимая, куда заносит супругу гения.

– Конечно. Бедная девочка ни о чем не догадывалась. Ведь у него фамилия отца, а когда все вскрылось, было уже поздно: бедняжка влюбилась. Геннадий Сергеевич очень серьезно ее предупреждал, настаивал, чтобы она немедленно порвала с ним. Но все было бесполезно. Он словно околдовал несчастную. И то, что случилось потом, лично меня не удивило. Все это время я подсознательно ожидала нечто подобное.

– Вы сказали, у него фамилия отца? – спросила я, пытаясь уловить смысл всего того, что услышала.

– Ну, конечно. Поэтому ему и удалось водить нас за нос некоторое время. Когда мы узнали, все стало предельно ясно.

«Но не мне», – едва не брякнула я.

– Так кем же оказался Туров?

– Он из этой жуткой семейки. Его мать в девичестве Чадова.

– И что? – немного подождав, уточнила я.

– Вы, должно быть, ничего не знаете об этой истории. А ведь она легла в основу романа «Вечер в театре».

– Боже, как интересно. Расскажите, Раиса Петровна, я вас умоляю.

Она страдальчески вздохнула, но в конце концов рассказала.

История в самом деле оказалась затейливой. Началась она еще до революции. Прадед Смолина был предводителем дворянства в наших краях. У него долгое время служил некто Чадов, человек пустой, сильно пьющий. Жена Чадова была в семействе горничной, непутевый муж только благодаря ей не лишился места. Грянула революция, Смолины бежать не успели, жили тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. А вот Чадова советская власть возвысила. Он поступил на службу в ЧК. Разумеется, люди с «маузерами» появились в доме бывшего предводителя. Хозяина увезли, и больше его никто из родственников не видел. Уже позднее выяснилось, он был расстрелян через несколько дней после ареста. Жена его вскоре умерла, единственный сын остался на попечении няни. Они переехали в дом ее сестры, и няня предусмотрительно дала ему свою фамилию и даже имя сменила. Но в тридцать седьмом ему все это не помогло. Судьба странным образом свела его с сыном Чадова, который пошел по стопам отца и подвизался в НКВД. В результате отпрыск оказался сначала в тюрьме, а затем в ссылке. Но и на этом все не закончилось. В повествовании появились внуки, а я, успев малость запутаться в том, кто, когда и за что написал очередной донос, заподозрила, что история бесконечна, но тут Раиса Петровна вдруг замолчала.

– И что было дальше? – посидев немного истуканом, спросила я.

– Дальше? – Раиса Петровна поправила шаль и едва заметно поморщилась. – Они встретились в университете. Чадов и мой муж. Оба были на несколько лет старше других студентов, и оба интересовались литературой. Чадов бросил Литературный институт в Москве, проучившись там год или два, а Геннадий Сергеевич вернулся с целины, где пробыл год. До этого он тоже бросил вуз, технический. Искал себя… Они оказались в одной группе и влюбились в одну девушку. Конечно, она выбрала Геннадия Сергеевича, хотя тогда он был всего лишь студентом и о писательской карьере только мечтал, но не почувствовать, что перед тобой гений, было невозможно. В отместку Чадов ограбил несчастную девушку.

– Ограбил? – повторила я.

– Именно. Проник в квартиру, где она жила вместе с родителями. Родители уехали в отпуск, девушка осталась одна. Грабители избили несчастную, связали и забрали из дома все ценности. Семья обеспеченная, и поживиться там было чем… Брошь работы Фаберже – это не шутка. Грабителей было двое, и одного из них девушка узнала. Им оказался Чадов. Видимо, он понял, что его разоблачат, и сбежал. Между прочим, бросив свою любовницу с ребенком.

– Любовницу?

– Что взять с подобного типа? Он вскружил голову бедной девушке, она забеременела, но Чадов и не думал на ней жениться. А тут вспыхнувшая страсть к Венере…

– Венера – девушка, которая предпочла Чадову Геннадия Сергеевича?

– Да. Его первая жена. Венера Давыдовна. Не скажу, что выбор моего мужа был удачным. Но в молодости ошибки так естественны… Через несколько лет они расстались, но, как люди интеллигентные, до сих пор прекрасно друг к другу относятся. Совсем недавно Венера Давыдовна была у нас в гостях, а Геннадий Сергеевич всегда поздравляет ее с днем рождения.

– Значит, Чадов скрылся, а похищенные ценности где-то всплыли?

– Исчезли вместе с ним.

– Давно это было?

– Больше тридцати лет назад. Сестра Чадова, младшая, вышла замуж и родила сына.

– Это и есть Денис Туров?

– Именно. От этой семейки можно ждать любых пакостей. Разумеется, мы не сразу поняли, с кем имеем дело, не успели вовремя предостеречь Сонечку. Он втерся в доверие, заморочил голову, и все для того, чтобы отомстить.

– Кому? – брякнула я.

– Геннадию Сергеевичу. Как вы не понимаете? Он успешный человек, признанный гений, для них это невыносимо.

– Для них, это для Дениса Турова и его матери?

– Мать умерла в прошлом году. Инсульт.

– А кто-то из родственников остался?

– Возможно, какая-то дальняя родня, не знаю… Не удивлюсь, если Чадов тайно вернулся и науськивает его. Они решили ударить по самому больному, и вот Сонечка исчезла…

– У вас с Софьей были хорошие отношения?

– Она прелестный ребенок. Немного избалованный. Мать не особенно занималась ее воспитанием, а потом попросту спровадила сюда. Было нелегко найти с ней контакт, но я справилась… чего не сделаешь ради благополучия семьи.

– Когда вы узнали, что она встречается с Туровым?

– Она привела его в дом в день рождения Геннадия Сергеевича. Естественно, муж хотел знать, кто избранник его дочери. Очень доброжелательно стал расспрашивать о семье, о том, чем молодой человек занимается… и… господи, удивляюсь, как обошлось без сердечного приступа. Привести в дом чадовского отпрыска. Бедная девочка не знала, что творит.

– А когда узнала, сразу порвала с Туровым?

– Ничего подобного. Ах, эта молодежь… Софья вообразила себя эдакой Джульеттой, даже бравировала неприличной связью… И вот итог. Меня он не удивил. Вся эта семейка просто скопище монстров… Туров настраивал ее против отца. А еще появились анонимные письма. Я уверена: их писал он. Кто еще?

– Можно об этом поподробнее? – пискнула я.

Раиса Петровна взглянула с сомнением и нахмурилась, видимо решив, что сказала лишнее.

– Подробнее? Мерзкие письма, что о них говорить?

– Туров угрожал вашему мужу? Вы сообщили о письмах в полицию?

– Нет. Муж был против. Он говорил: не стоит обращать внимание на какие-то анонимки. Он даже от меня их скрывал. Я обнаружила этот отвратительный пасквиль случайно. Личную переписку Геннадия Сергеевича я обычно не просматриваю, но конверт выглядел странно, без обратного адреса. До этого я уже несколько раз встречала такие же конверты и решила взглянуть. А там… – она нервно поджала губы, а я спросила:

– Что же все-таки было в письме?

– Гнусные оскорбления. Муж запретил мне упоминать о письмах, но я видела, как он расстроен. Давление подскочило до 180.

– И вы думаете, что письма писал Туров?

– А кто еще? Он начал встречаться с Софьей, и сразу же стали приходить письма.

Лично я прямой связи не видела, но возражать не стала.

– Значит, Софья в конфликте приняла сторону Турова?

– У нее всегда были обиды на отца из-за того, что он развелся с ее матерью. Это не мешало тянуть с отца деньги. Она совсем еще ребенок и не понимала, что является орудием чужой мести. Туров просто ее использовал, нанося удар за ударом. А когда она наконец поняла… он расправился с ней.

– Вы знакомы с кем-то из ее подруг?

– Нет. Геннадий Сергеевич не любит, когда в доме посторонние.

– А мысли, что Софья сбежала от надоевшего ей возлюбленного, вы не допускаете?

– Сбежала, ничего не сообщив отцу? Зная, как это скажется на его здоровье? Если так… если так, она просто сумасшедшая. Нет, я не верю. Конечно, в ней было много упрямства, но… не спятила же она, в конце концов? А потом… там же нашли ее кровь, это совершенно точно ее кровь.

– А если это не более чем инсценировка? – Я тут же пожалела о своих словах, но было поздно. Раиса Петровна нахмурилась, сверля меня взглядом.

– Инсценировка? И кому же она предназначалась?

Отвечать мне не пришлось, мы услышали шаги за дверью, Раиса Петровна вскочила, суетливо огляделась, точно проверяя, все ли на месте, и с неудовольствием взглянула на меня. Дверь между тем распахнулась, и в кухне появился мужчина в вельветовых штанах и светлой рубашке. Благородная седина, тонкий, так и хотелось сказать, аристократический нос, большой рот. И очень светлые глаза. Внимательные, как и положено живому классику. Я, не зная точно, сколько ему лет, щедро отсыпала шестьдесят пять, хотя он должен быть моложе. Супруга старше его, но разница в возрасте между ними не ощущалась.

– Геннадий Сергеевич, – торопливо заговорила Раиса Петровна. – Это Ефимия, дочка Завьяловых…

Я вскочила со стула и полезла в сумку, где у меня лежала книжка Смолина. Сумку я уронила, симулируя волнение. Наверное, переигрывала, но вышло в самый раз. Когда я, протягивая книжку, пробормотала, заикаясь:

– Извините, ради бога, не могли бы вы подписать… – Классик благосклонно кивнул и даже улыбнулся.

– Ефимия? Красивое имя. Мне всегда везло на женщин с редкими именами. – Тут взгляд его упал на обложку, и Смолин спросил: – Еще что-нибудь из моего вы читали?

– Все. Я читала все… и… я так счастлива с вами познакомиться…

Классик вновь улыбнулся и предложил последовать за ним, Раиса Петровна внезапно нахмурилась, переводя взгляд с его физиономии на мою, и отправилась с нами.

Кабинет окнами выходил в яблоневый сад, должно быть, в теплое время года вид из окна неплохой, сейчас же все выглядело довольно уныло. Не только деревья за окном, сам кабинет навевал тоску. Книжные полки вдоль стен, пишущая машинка, которой точно не пользовались, ненужный чернильный прибор на столе – все атрибуты писательской профессии выглядели музейными экспонатами. Над столом и на столе фотографии Смолина с известными лицами, и ни одной с женой или детьми.

Геннадий Сергеевич открыл тумбочку, стоявшую неподалеку от двери, достал книгу, поставил автограф и протянул мне.

– Лучшее, что я написал.

Я взглянула на обложку. Это был недавно вышедший роман, я успела просмотреть его утром и, честно говоря, не впечатлилась, но гению виднее. Прижав книжку к груди, я рассыпалась в благодарностях.

– Спасибо огромное, – должно быть в пятый раз повторила я, пятясь из комнаты. – Извините, что помешала…

Смолин кивнул на прощание, но как-то чувствовалось, что был бы совсем не против, задержись я еще немного, помешав творческому процессу. Против была Раиса Петровна, стоявшая на переднем рубеже и оборонявшая классика от настырных поклонниц.

Закрыв дверь, она вздохнула с облегчением и посмотрела на меня, толком не зная, что со мной делать дальше.

– Я вам так благодарна, – на всякий случай завела я прежнюю песню.

– Ну что вы, дорогая… Извините, мне надо отвечать на письма…

– Да-да, – закивала я. – Уже ухожу.

Все это время о чем-то размышляя, она проводила меня до входной двери и, уже открыв ее, вдруг сказала:

– А что, если она действительно сбежала? Молодежь иногда ведет себя абсолютно иррационально.

– Моя мама того же мнения, – с готовностью кивнула я.

– Если… если вы что-то узнаете, немедленно сообщите мне, – перешла она на шепот и продиктовала номер своего мобильного.

В город я возвращалась, обогащенная историей вражды двух семейств длиной в целый век, подарком от классика и полной неразберихой в мыслях. Говоря попросту, в работе ни на шаг не продвинулась. Вместе с тем обозначились кое-какие нестыковки. По мнению Раисы Петровны, Туров, пылая местью, втерся в доверие к Софье, а по словам подружки, Софья сама просила познакомить ее с Туровым. Допустим, она его где-то увидела, парень ей понравился и она захотела с ним познакомиться. А Туров, узнав, кто перед ним, решил примерить плащ Зорро? Довольно странно, ведь у Дениса нет повода считать Смолина роковым злодеем. Девушку с гением делил дядя Турова, которого сам Денис даже не знал, раз тот исчез лет тридцать назад. Кстати, надо бы выяснить, что там за история. И уж совсем непонятно, зачем Турову писать анонимные письма? Я еще понимаю, отправляй он их по электронной почте. Старый дедовский способ с парнем, который на «ты» с компьютером, как-то не вяжется. И что там было, в этих письмах? Хоть бы одним глазком взглянуть. Вдруг угрозы расправиться с дочерью? Вряд ли. Смолин после исчезновения Софьи сообщил бы о них в полицию. Отношения у отца с дочерью, судя по всему, не были особенно доверительными. Софья пригласила Турова на отцовский день рождения – не знала, кто он такой? Или как раз знала и намеревалась досадить папаше, потому и не предупредила Турова, что о его семействе лучше помалкивать. Раиса хоть и назвала падчерицу «прелестной», особой любви к ней явно не питает. Классик занят самим собой, и девчонка наверняка чувствовала себя в этом доме лишней, вот и возникло желание досадить родственникам, заявившись сюда с семейным врагом. Надо поговорить с Туровым. Однако все это и на шаг не приблизило к отгадке: что случилось с Софьей и где она сейчас?

Я тяжко вздохнула, прикидывая, стоит заглянуть на работу и доложить сестрице о полном отсутствии успехов или затаиться? Если победных фанфар не предвидится, лучше не спешить с докладами.

– Подождет до завтра, – решила я, тут же возникла следующая проблема: чем занять остаток дня? Со всеми, с кем следовало, я уже встретилась и, что делать дальше, попросту не знаю.

Я размышляла над своей незавидной долей, когда у меня зазвонил мобильный. Звонил Берсеньев, оттого я и поспешила ответить.

– Привет, – сказал он. – Отлыниваешь от работы?

– Не угадал. У меня небольшое, но очень ответственное дело.

– Да? Ты плетешься впереди меня. Может, выпьем кофе и ты поведаешь, что у тебя за дело?

– Ничего не желаю так страстно…

Берсеньев засмеялся, а я начала высматривать кафе и вскоре обнаружила совсем неплохое, по крайней мере на первый взгляд.

На парковку мы заехали одновременно. Сергей Львович первым вышел из машины. Полупальто, очки, дорогой костюм. Очень симпатичный парень, ни в жизнь не догадаешься, кто он на самом деле. Кстати, мои собственные догадки были весьма смутными. Одно я знала точно: никакой он не Сергей Львович Берсеньев. Несколько лет назад настоящий Берсеньев, богатый бизнесмен, не отягощенный родней, отправился отдыхать в Венесуэлу, попал там в автомобильную аварию, а назад вернулся тот, кто сейчас весело скалит зубы, ожидая, когда я выйду из машины.

Вопреки всякой логике, я испытывала к нему большую симпатию, едва ли не любовь, правда, братскую. Любопытство – распространенный женский порок, я, само собой, попыталась разузнать о своем нечаянном друге побольше, и очень скоро поняла: делать этого не стоит. Если не он сам оторвет мне голову, то непременно постараются его многочисленные враги, от которых он, судя по всему, и прятался под чужой личиной.

Я выбралась из машины и оказалась в его объятиях. Берсеньев поцеловал меня в нос, слегка отстранился и сказал:

– Ты невыносимо прекрасна.

– Охота смеяться над бедной девушкой.

Я взяла его под руку, и мы направились в кафе. Очень скоро выяснилось: ничем похвастать кафе не могло, но одно достоинство все же было: в небольшом зале мы оказались вдвоем, не считая скучающей официантки. Берсеньев помог мне снять пальто, заказал кофе, протер очки салфеткой, вернул их на нос и весело на меня уставился.

– Валяй, рассказывай.

– Дочь Смолина, – коротко сообщила я, желая проверить его осведомленность.

– Писателя? Девчонку то ли убили, то ли похитили, а подозревают ее бойфренда?

– И нашего клиента, – кивнула я. – Агатка спихнула это дело на меня, ввиду полной его бесперспективности.

– Ага. С такой-то сестрой и враги без надобности.

– Надеюсь, это шутка, – нахмурилась я. – Что ты имеешь против Агатки?

– Ничего. Она прекрасна, а чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, должен появиться труп.

– Чей? – брякнула я.

– Все равно, – отмахнулся Берсеньев. – Кто угодно сойдет: подружка или сам папаша…

– Это у тебя юмор такой? – разозлилась я, Берсеньев продолжал ухмыляться, а я добавила: – У меня две версии: либо Софью убили, чтобы упечь Турова в тюрьму и оттяпать его долю в бизнесе, либо она сама сбежала, чтобы обеспечить парню неприятности.

– Любовь-морковь?

– Ага, Ромео и Джульетта. И нечего скалиться, все так и есть.

Я принялась рассказывать историю вражды, а Берсеньев, попивая кофе, насмешливо ухмылялся.

– Для романа сгодится, – кивнул он, когда я закончила. – В реальной жизни из-за этого не убивают.

– Тебе виднее, – съязвила я.

– Вспомни золотое правило: ищи бабло.

– Тогда остается первая версия, – вздохнула я. – Бабло там точно есть, придется заняться компьютерным клубом.

– Давай для начала посмотрим на место предполагаемого преступления, – взглянув на часы, предложил Сергей Львович. – До темноты успеем.

Готовность Берсеньева по первому зову включиться в расследование меня давно уже не удивляла. Он не раз сетовал: жизнь бизнесмена скучна и однообразна. Вот его и тянуло на подвиги, чему я была очень рада. Сомневаюсь, что мне удалось бы довести до конца хоть одно расследование, не будь рядом Сергея Львовича. Эти мысли я держала при себе, но что есть, то есть. Оттого я с готовностью поднялась, Берсеньев подал мне пальто и зачем-то поцеловал в макушку. Заметив мой удивленный взгляд, усмехнулся:

– Извини, не удержался. У тебя вид брошенного котенка, а я с возрастом становлюсь сентиментальным.

– За котенка отдельная благодарность.

Берсеньев предложил ехать на его машине, а мою оставить на парковке. Не успели мы тронуться с места, как он спросил:

– Стас вернулся?

Я поморщилась, давая понять, что вопрос не к месту, но ему, как обычно, было на это наплевать.

– Помнится, ты была настроена весьма решительно.

– Ага. Наверное, он это почувствовал и укатил подальше. Он вроде бы на Гоа и вроде бы надолго.

– Велика вероятность, что к моменту его возвращения твоя решимость сдуется.

– Велика, – не стала я спорить. – Думаешь, это так просто?

– В вашем случае? Не думаю. У меня уже давно возникает желание взять за шиворот этого идиота…

– Давай мы как-нибудь без тебя разберемся, – предложила я. – Много вас, желающих решать чужие проблемы. Может, вспомнишь о своих?

Я думала, он разозлится, но Берсеньев весело хохотнул:

– У меня нет проблем. Ни одной. Самой захудалой и то нет. Бизнес процветает, личная жизнь бьет ключом, даже друзья появились, что уж вовсе никуда не годится. Не далее как вчера я подумал: может, стоит жениться, нарожать детей?

– На ком жениться? – нахмурилась я. Агатка от этого в восторг не придет. Одно дело, ничейный Берсеньев – обидно, но терпимо, и другое – женатый.

– Какая разница? – удивился он.

– Нормальные люди сначала влюбляются, а потом женятся, – проворчала я.

– Так то нормальные. Боюсь только, что от семейного счастья меня куда-нибудь на Гоа потянет.

– Лучше заведи собаку. Родное существо рядом.

– Зачем мне собака, когда есть ты? Правда, у тебя один существенный минус – полное отсутствие уважения к старшим.

– Зато мне не надо делать прививки… Это где-то здесь, – поглядывая на навигатор, сказала я и перевела взгляд за окно. Пейзаж не радовал. Перелесок, поле с комьями перепаханной осенью земли, кустарник вдоль дороги. – Вот перекресток, от него примерно триста метров…

Берсеньев притормозил, и вскоре мы вышли из его «Мерседеса».

– За последние шесть минут ни одной машины, – сказал Сергей Львович. – Место оживленным не назовешь. Значит, Туров с подружкой выясняли отношения здесь?

– Ага. Ругаться начали еще в городе, а тут ссора достигла кульминации. Софья потребовала, чтобы он остановил машину, он остановил. Она вышла, Туров развернулся и уехал. Кто-то видел их из проезжающей машины и позвонил в полицию из таксофона, что находится в деревне, она в километре дальше по дороге. Неизвестный сообщил, что парень избивал девушку, но Туров это категорически отрицает.

– Звонил мужчина?

– Да.

Берсеньев весело фыркнул.

– Тебя удивляет, что мужчина не вмешался? – нахмурилась я.

– Нет. На фига кому-то лезть в чужие разборки. Меня удивляет, что он потащился в деревню звонить из таксофона во времена, когда мобильный есть даже у бомжей. Деревня, заметь, находится не на дороге, и чтобы в нее попасть, надо свернуть с шоссе и проехать еще восемьсот метров.

– Откуда ты знаешь? – нахмурилась я.

– Взглянул на навигатор. А ты нет?

– Если честно, не обратила внимание…

– Давай проверим, прав я или нет.

Мы вернулись в машину и проехали дальше по шоссе, вскоре появился указатель. К деревне шла проселочная дорога, не то чтобы скверная, но близкая к тому. На джипе Берсеньева мы проехали без проблем, но машине попроще могло и не повезти.

– Что менты говорят? Кто-нибудь из жителей заметил мужчину, разговаривающего по телефону?

– Там в это время года живут полтора человека. Деревня дачная.

– Никто ничего? – В ответ я только вздохнула.

Таксофон обнаружили в центре деревни, возле магазина, который оказался закрыт. Ветерок трепал объявление на двери, прикрепленное скотчем. Выходить из машины не хотелось, и содержание объявления мы так и не узнали.

– Значит, он нарочно потащился сюда, чтобы позвонить из таксофона? – подумала я вслух. – Дорога здесь тупиковая. Не хотел, чтобы его потом беспокоили полицейские?

– Кому надо его беспокоить, если речь шла о ссоре с рукоприкладством? Или он предполагал, что дело закончится убийством?

– Почему бы и нет? Смотря как ругались, – пожала я плечами.

Дома по соседству выглядели нежилыми. Берсеньев развернулся и медленно поехал назад. Наше появление интереса не вызвало, ни одной живой души вокруг.

– Местность прочесывали? – вновь задал вопрос Сергей Львович.

– Да. Но вряд ли тщательно. Здесь грязь непролазная. Если Софью убили с целью подставить Турова, зачем прятать труп? Логично оставить его возле дороги.

– Хороший вопрос, – кивнул Берсеньев. – Ты совершенствуешься.

– Еще бы, – фыркнула я. – Когда такие люди рядом.

– Замечательно, что ты это понимаешь. Кстати, пора вспомнить второе золотое правило: то, что кажется очевидным, не всегда верно.

– Кончай умничать, – взмолилась я.

– Нет, ты послушай, – засмеялся Берсеньев. – Обе твои версии строятся вокруг Турова. Либо компаньоны решили его подставить, либо возлюбленная. Так?

– А возле кого их строить, скажите на милость?

– Ключевой фигурой может быть вовсе не он, а девушка.

– То есть с самого начала разделаться планировали с Софьей? – нахмурилась я. – А свалить все на Турова помогли обстоятельства?

– Вот это и предстоит выяснить, – продолжил веселиться Берсеньев.

– Туров сказал, что навстречу ему попалась машина, как раз на перекрестке. И других машин он не видел.

– А стоя на перекрестке, – подхватил Берсеньев, – очень удобно наблюдать за ссорой парочки, оставаясь незамеченным. Там кусты. То, что происходит на дороге, видно прекрасно, а вот наблюдателя разглядеть нелегко. Впрочем, Турову не до того было.

– То есть, ты уверен, Туров Софью не похищал и уж тем более не убивал?

– Охотно допускаю, что он мог убить ее под горячую руку, а потом спрятать труп. Но наличие свидетеля ссоры сильно настораживает. Особенно такого свидетеля, который позаботился о том, чтобы его не нашли. Но главное, конечно, труп. Его надо спрятать очень быстро. Куда мог податься Туров, чтобы быстренько от него избавиться? Кстати, а куда они ехали?

– В Бережки, к отцу Софьи.

– Почему по этой дороге? Есть другая, гораздо удобнее.

– У Турова джип, а эта дорога короче. Высадив девушку, он поехал в город, потом вернулся сюда, беспокоясь за Софью. Когда вторично отправился домой, его останавливали полицейские и проверяли машину… У него было время, чтобы спрятать труп.

– Кто ж спорит. Но время ограниченное. А спрятать труп не так легко. Зато у того, кто устроил ему неприятности, времени было вдоволь. Когда полицейские начали прочесывать местность?

– На следующий день. А в день исчезновения просто подъехали и убедились, что здесь никого нет. В первый раз они ни крови, ни обрывков одежды не нашли.

– Возможно, их тут и не было.

– Как это? – нахмурилась я.

– Очень просто. Допустим, убийца оставил труп в ближайшем укромном месте. В овраге, к примеру. Овраг-то ты заметила? Позвонил и выждал немного, а убедившись, что рыть носом землю здесь никто не собирается, перевез тело туда, где его уж точно не найдут.

– Но если он хотел свалить убийство на Турова, вся эта суета совершенно излишня.

– Не скажи. Могли быть обстоятельства, которые поставили бы вину Турова под сомнение. А что мы видим сейчас?

– Я – указатель, что мы в город въезжаем, – проворчала я. – Если думаешь, что для меня в этой истории хоть что-то прояснилось, то напрасно.

– Никто не обещал, что будет легко, – засмеялся Берсеньев. – Но интересно – точно.

Мы простились возле кафе, где стояла моя машина, Берсеньев сказал мне «пока» и спешно удалился, потому что какая-то дамочка позвонила ему на мобильный. Понимай, как хочешь: то ли он опять в роли Шерлока, то ли доктору Ватсону предстоит ломать голову над этим делом в одиночку. Кто знает, прав был Берсеньев в своих предположениях или нет, но смятение в мою девичью душу внес.

Я немного посидела в машине, прикидывая все «за» и «против», а также свои дальнейшие шаги. Тут посигналил водитель, которому не терпелось занять мое место, и я покатила, как мне казалось, к дому, но траекторию внезапно сменила. Мысли мои тоже приняли другое направление.

Через двадцать минут я тормозила возле дома, где жил Стас. За это время стемнело, и я могла любоваться его окнами с отраженным в них светом уличных фонарей, который на мгновение приняла за комнатное освещение. Разочарование не замедлило явиться, я разревелась самым глупейшим образом и вспомнила слова Берсеньева о брошенном котенке. Именно так я себя сейчас и чувствовала: никому не нужной, особенно себе.

Наревевшись вдоволь, я отправилась домой и, сворачивая во двор, смогла убедиться, что мои окна, точнее, одно, кухонное, сияет мощностью в сто ватт, и зло чертыхнулась. Некоторое время назад я оставила пагубную привычку прятать ключ под ковриком. И что толку? Кому надо, уже обзавелись ключами от моего жилья. Я поднималась по лестнице и прикидывала возможные кандидатуры. Первым на ум пришел, конечно, Димка, и я чертыхнулась вторично. Прочие кандидаты тоже симпатий не вызывали.

Сердито хлопнув дверью, я прошла в кухню и застала там Димку в компании Агатки. По одному их можно терпеть, но вдвоем, да еще сейчас…

– Где тебя носит? – окидывая меня взглядом, спросила сестрица, а я развела руками.

– Работала.

– А чего глаза красные? – влез Димка.

– От гигантского умственного напряжения.

– А был ли толк? – усомнилась Агатка.

– Вам привет от Сергея Львовича, – сообщила я, сняв пальто и устроившись на стуле, но так и держала его в руках.

Димка поднялся, забрал пальто и определил в прихожую, а вернувшись, присел передо мной на корточки и стал снимать сапоги. Сестрица закатила глаза, а я спросила испуганно:

– Ты спятил, что ли?

– А кто всегда говорит: нечего грязь по квартире растаскивать? – ответил Димка и вторично направился в прихожую, держа в руках мою обувь.

– Охренеть, – посетовала Агатка и была, конечно, права. Ну, на фига козе баян, а мне эти знаки внимания от собственного пасынка.

– Не уходи, – шепнула я, пока Димка был вдали.

– Боишься не устоять? – съязвила сестрица.

Ломакин вернулся и с видом главы семейства стал разливать чай.

– А вы чего притащились? – проявила я интерес, и мы с сестрой уставились на Димку.

– Я продукты привез, – кивнул он на холодильник.

– Благодетель. Сам же все и стрескаешь.

– Так я и не спорю. Кстати, здесь полно места, и Серега уже давно предлагал жить коммуной. Веселее и по нынешним временам куда дешевле.

– Малахольный твой Серега, – сказала Агатка, а я рукой махнула.

– Топайте отсюда. У меня насыщенная интеллектуальная жизнь, мозг требует передышки.

– Пусть еще немного потерпит. У меня важное сообщение.

Димка с интересом уставился на Агату, хотя, ясное дело, сообщение его не касалось.

– Турову по наследству досталась дача в деревне Приволье, – серьезно заговорила сестра. – Кстати, всего в восьми километрах от места их с Софьей ссоры. Завтра там проводят обыск, разрешение уже получено.

– Дача? – бестолково переспросила я. – А раньше о ней не знали?

– Я точно не знала. Какой-то умник взглянул на карту и решил, что у Турова было время туда добраться.

– Что за Туров? – подхалимски спросил Димка.

– Тебе какая разница?

– Ну… может, помогу чем.

– Потопали, помощник, – поднимаясь со стула, сказала Агатка. – Дадим трудяге возможность восстановить жизненные силы.

Уходить Димке не хотелось, но сестрице редко кто рискует возразить. Они ушли, а я, прихватив планшет, устроилась в кресле. Вызвала на экран карту области. Деревня Приволье действительно оказалась совсем рядом от тех мест, где мы недавно побывали. Логика следователей понятна: Туров имел возможность спрятать труп на даче. Но зачем? Поведение Дениса, конечно, весьма подозрительно. Кой черт его понесло по этой дороге? И то, что рядом его дача, наводит на размышление. А если там действительно найдут Софью? Эта мысль вызвала нечто сродни панике. Но я и представить не могла, какой сюрприз нас всех ожидает завтра.

Утром мы с Агаткой отправились в Приволье. Настроение у сестры было скверное, и она всю дорогу ворчала, придираясь ко мне, к погоде, к машине… Мы ехали на моей «Ауди», потому что Агатке не хотелось садиться за руль, и машине, точнее, моему «глупому пристрастию ко всякому старью» – это цитата, досталось больше всего.

Когда до деревни оставалось совсем ничего, у меня спустило колесо. Как я после этого не скончалась от сестрициного гнева, остается загадкой. На счастье, мимо проезжал добрый человек мужского пола и детородного возраста. С колесом помог, и пока с ним возился, развлекал нас болтовней на тему «какие красавицы по нашим дорогам ездят». От него моей тачке тоже досталось, хотя его была ничуть не лучше.

Дорогу, по настоянию Агатки, мы выбрали ту самую, которой в памятный день исчезновения Софьи двигался Туров, сестрица хотела взглянуть на место предполагаемого преступления. Граждане из правоохранительных органов, само собой, воспользовались более удобной. В результате в Приволье мы оказались гораздо позднее и, подъезжая к даче Турова, обнаружили толпу аборигенов, чрезвычайно живо что-то обсуждающих.

– Трындец, – прокомментировала Агатка, еще сидя в машине. – Не иначе, труп нашли.

Приткнув тачку возле соседского забора, мы направились к людям в форме, стоявшим отдельной кучкой на некотором расстоянии от основной массы любопытствующих, и я с удивлением обнаружила дорогого друга и одновременно начальника следственного управления в одном лице.

– Этого-то с какой радости принесло? – нахмурилась сестрица, которая в принципе к моим друзьям относилась с прохладцей, а к Перфильеву в особенности. Олег нас заметил, сделал шаг навстречу и с ухмылкой произнес:

– С прибытием.

– По какому случаю демонстрация? – спросила я, взяла и поцеловала его в щеку.

Такая вольность при подчиненных его малость смутила, он крякнул, но улыбнулся шире.

– Нашли останки. Человеческие.

– Твою мать, – сквозь зубы пробормотала Агатка, а Олег, взглянув на нее, усмехнулся.

– Сочувствую. Но, как говорится, ничего не поделаешь.

– А ты здесь с какой стати? – спросила я, Олег пожал плечами.

– Вы что, не в курсе, у кого Смолин в близких друзьях? Дело на контроле у губернатора.

– Какое дело? – хмыкнула я. – Не было никакого дела…

– Теперь уже есть, надо полагать, – вздохнула сестрица. – Где труп нашли?

– На соседнем участке. – Мы переглянулись, а Олег охотно продолжил: – Сосед Турова в прошлом году уговорил его продать кусок землицы. Турову она все равно без надобности. Сосед, вон он, кстати, мечется, – ткнул Олег пальцем в толстенького коротышку в куртке нараспашку, легкой рысцой перемещавшегося от одной группы товарищей к другой. Лицо его было багровым, то ли от холодного ветра, то ли от непомерного возбуждения. Мужчина размахивал руками и что-то торопливо объяснял. – Так вот, сосед на этом месте надумал строить баню. Вчера мужики начали рыть яму под фундамент и натолкнулись на какие-то кости. Сообщили хозяину. Тот в костях не силен, это его слова, отложил их в стороночку, решив, что здесь какую-то живность закопали, но сегодня мужики, продолжив работу, нашли череп, который никакой живности, кроме человека, не подходит. Вызвали полицию. Они приехали, а тут как раз и мы подоспели.

– Что за хрень? – возмутилась сестрица. – Какой еще череп? Это ведь не может быть Софья Смолина?

– Не-а, не может. Во-первых, чтоб она предстала в таком виде, надо труп как минимум сварить…

– Перфильев, – прикрикнула Агатка, люди в погонах дружно повернулись в нашу сторону, а Олег весело продолжил:

– Даже навскидку, косточки в земле пролежали лет двадцать как минимум.

– И при чем тут мой клиент? Он в те времена под стол пешком ходил.

– Ни при чем, – замотал головой Олег. – Но кости, даже старые, на помойку не снесешь. Придется разбираться. Оно мне надо? Оттого настроение у меня ничуть не лучше твоего. Участок принадлежал Турову, и вопросы задать ему все равно придется.

– Стал бы он землю продавать, если б что-то знал об этих костях.

– Человеки – существа загадочные, – изрек Перфильев с самодовольным видом, чем разозлил Агатку еще больше.

– А у соседа насчет косточек вы поспрашивать не хотите?

– Хотим и поспрашиваем. Однако позволь, дорогая, тебя процитировать: знай он о косточках, стал бы там копать?

Нашу содержательную беседу пришлось прервать. К Перфильеву подошел один из его подчиненных, поздоровался с нами кивком и обратился к нему, понижая голос:

– Олег Викторович, можно вас…

Перфильев присоединился к коллегам, и они стайкой направились к дому, нам туда путь был заказан, возле калитки дежурил полицейский.

– Кого же здесь прикопать-то успели? – вслух подумала я.

– Только этого нам не хватало, – фыркнула сестрица. – Клиента подозревают в преступлении, а у него на даче мини-кладбище.

– Может, этот труп в доисторические времена появился?

– Захоронение времен Отечественной? Обошла война стороной наши края, дорогая сестрица.

– Значит, приблудился кто-то.

Мы видели, как Перфильев с сопровождающими скрылся в доме, и продолжили топтаться возле калитки. От нечего делать я принялась оглядываться. Дача Турова находилась в конце деревни, сразу же за границей участка начинался лес, и дом, единственный на всей улице, стоял в глубине сада. От дороги его отделял низкий заборчик из тонких дощечек, собранных елочкой. Его недавно подновили и даже покрасили. Калитка тоже выглядела вполне прилично, а вот сад давно забросили. Дом когда-то выглядел богато, и сейчас еще довольно крепкий, хоть и не обласканный заботой хозяина. Деревянная обшивка успела посереть. Две пристройки в виде башен. В той, что слева, большая застекленная веранда, справа тоже веранда, но открытая. Козырек крыльца слегка накренился. На окнах плотные шторы. Дом был одноэтажным, окна высоко над землей, но в обеих башнях имелся и второй этаж. Чердак высокий, с круглыми окнами, завешенными тюлью. Возможно, и там были комнаты.

– Неплохое наследство, – прокомментировала я. – Если привести в порядок. Туров у нас сирота? Единственный наследник?

– Ага. Не считая беглого дядьки. Что-то они там зависли, – проворчала сестрица, имея в виду Перфильева. – Не иначе как что-то нашли.

– Пойдем с народом пообщаемся, чтоб не скучать.

Общение с народом не задалось. Сосед Турова громко жаловался на судьбу, остальные внимали, иногда вставляя реплики, не несущие никакой информации. Чуть в стороне стояла женщина лет сорока пяти и, как и мы, внимательно наблюдала за происходящим. Вдруг подошла ко мне и спросила неуверенно:

– Что он говорит?

– Кто? – буркнула Агатка, приглядываясь к ней.

– Мужчина, с которым вы разговаривали. Он ведь здесь главный?

– А что вас, собственно, интересует?

– Эти кости… правда человеческие? Можно узнать, кто это? Как долго в земле пролежал?

– Установить личность того, кто тут зарыт, будет нелегко. А у вас есть какие-то предположения?

– У меня? Нет, – покачала она головой. – Просто интересно. А вы из города приехали, да?

– Я адвокат Дениса Турова, хозяина этого дома.

– Адвокат? – вроде бы растерялась женщина. – То есть вы его защищать будете?

– Если понадобится, то буду.

– Надя, – позвали женщину из толпы. – Тебя мать ищет.

– Извините, – торопливо произнесла Надежда и быстрым шагом направилась через соседское поле, ноги расползались в грязной жиже, и дважды она едва не упала.

– Странная тетка, – сказала Агатка, наблюдая за ней.

Тут из дома появился Перфильев, завидев нас, махнул рукой, призывая приблизиться.

– Не тяни, – попросила Агата, подскакивая к нему.

– Плохи ваши дела, девоньки, – вздохнул он. – Точнее, не ваши, слава богу, а вашего клиента.

– Неужто труп нашли? – ахнула сестрица.

– Пока нет. Нашли женский шарф, весь в крови. Запрятан был под дрова в сарае.

– Час от часу нелегче, – Агатка криво усмехнулась. – Тебе не кажется, что это подстава? Зачем Турову шарф прятать на своей даче?

– Вот уж не знаю.

– Он же не идиот.

– И этого я не знаю. Может, у него времени не было от улики избавиться. А потом, не мне тебе рассказывать, на какие идиотские поступки способны некоторые наши подопечные. Один красавец ложку проглотил. Ага. Был в гостях у старушки, богатой антиквариатом. Думал, ложка золотая. Оказалось, обычный ширпотреб, да еще из страдальца выходить не хотела.

– Хватит байки травить, – разозлилась Агатка. – Что дальше намерен делать?

– Лично я домой поеду. Жрать хочу. А парням придется все здесь перерыть сверху донизу. Возле кустов, похоже, землю недавно раскапывали. Сейчас бригада прибудет. Вам бы тоже не худо восвояси отправиться, чего на ветру стоять. Люди вы мне не чужие, и я за вас беспокоюсь.

– Нет уж, дождемся, когда твои тут закончат, – возразила сестра.

– Хозяин – барин. Только ждать долго придется. Да и зачем? Найдут чего, ты сразу же узнаешь. Надеюсь, у тебя нет сомнений в соблюдении законности? – ухмыляясь, спросил Олег. Агатка тоже усмехнулась.

– Ни малейшей. Ты ж не дурак подставляться.

– Спасибо за комплимент.

– А что с другой находкой?

– С косточками-то? – покачал головой Перфильев. – Нет бы соседу взять чуть левее… или правее… Отвезут на экспертизу. Ясно, что стопроцентный висяк. А у нас показатели не то чтобы хорошие… Отдельное спасибо твоему Турову. Мало мне звонков от губернатора, теперь еще и труп столетней давности. Ладно, я поехал. Обещаю быть на связи.

Перфильев, стараясь не угодить в грязь, запрыгал к служебной машине, а Агатка выругалась сквозь зубы:

– Надо же, шарф нашли. Улика как по заказу. Интересно, что они еще найдут?

– Свежевскопанная земля наводит на размышления, – пожала я плечами.

– Думаешь, у парня хватило ума труп здесь спрятать?

– Ну, если спрятал шарф, почему бы и нет… хотя мусорка вон стоит, – кивнула я в сторону контейнера, метрах в тридцати от того места, где мы находились. – Или по дороге мог выбросить… да где угодно мог.

– Да, – вздохнула Агатка. – Молодая поросль сообразительностью не блещет. Чего делать-то будем? В машине засядем или вправду лучше отчаливать?

Народ между тем начал расходиться. Погода сегодня выдалась отнюдь не весенняя. В лучшем случае нулевая температура и ветер, пронизывающий, колючий.

– Может, здесь кафе есть?

– Сомнительно, но спросить стоит.

Мы вновь направились к изрядно поредевшей толпе. Бабулька, кутаясь в мужскую куртку, взглянула на нас с интересом и громко поздоровалась. Я спросила про кафе, и она охотно вступила в разговор.

– Кафе, милая, есть, но аккурат сегодня не работает. Марья, хозяйка, юбилей справляет. После обеда гулянка. Кафе, стало быть, закрыто на спецобслуживание. А вы что ж, голодные?

– Мы озябшие. Надо дождаться, когда здесь закончат, вот и хотели чаю попить.

– Так идемте ко мне, – предложила бабка. – Чаем напою. И накормить могу. У меня щи вчерашние и картошка из печки. В кафе вас такой не накормят. Если не побрезгуете, то милости прошу.

– Да нам за счастье…

И мы вслед за бабкой направились по улице.

– Вон мой дом, синей краской крашенный, – кивнула она и продолжила: – Одна живу, хозяин прошлой зимой помер. Дочка в город зовет, да что там делать-то. Да и тесно у нее. Квартирка двухкомнатная, их четверо, еще и я место займу. Пока одна справляюсь, и слава богу. Дочка почти каждый выходной приезжает. И в отпуск. Ребятишки все лето тут… у нас летом красота. Озеро, лес… грибов, ягод сколько угодно…

Вслед за женщиной, звали ее Татьяна Степановна, мы вошли в просторную кухню. Из деревенской жизни здесь была только русская печь. Потолки высокие, под ногами линолеум, кухонный гарнитур и ковровая дорожка. Хозяйка, с гордостью оглядев свои хоромы, скомандовала:

– Располагайтесь, – и кивнула в сторону окна. – Ежели что произойдет, сразу увидим, народ к чадовской даче кинется. У нас людишки страсть какие любопытные.

Мы с Агаткой стянули сапоги, получили взамен самодельные тапочки, сшитые из старых валенок, и, определив пальто в шкаф, стоящий возле двери (еще один городской штрих), устроились за столом. Дача Турова отсюда действительно была хорошо видна. Как раз подъехала «Газель» без опознавательных знаков, и из нее показались четверо мужчин. Один вел на поводке собаку. Агатка вопросительно взглянула на меня, а я пожала плечами.

– Чего хоть ищут-то? – задала вопрос Татьяна Степановна, собирая на стол. Сестра равнодушно пожала плечами.

– Вы же видели, нашли старое захоронение. Земля раньше принадлежала Турову…

– Чадовской вы дачу зовете по имени прошлого владельца? – решила я сменить тему.

– Ага, старший Чадов дачу строил. Дом-то был точно дворец. Это сейчас хоромами никого не удивишь, а тогда… сразу было видно: человек при власти. Болтали о нем разное, это из-за богатого дома, само собой, но для деревни он много хорошего сделал. Газ нам провели раньше, чем другим, а потом и воду. В городе до сих пор есть такие, что за водой на колонку ходят, а у нас давно цивилизация, – чуть ли не по слогам произнесла она последнее слово и засмеялась. – Чадов дачу свою любил, летом жил здесь постоянно, машину за ним из города присылали каждый день.

– А его сын тоже часто приезжал?

– А как же, он с детства тут, и он, и сестра его. Когда старший помер, дом одно лето пустовал, дочка в Москве училась. И сын здесь не показывался. Может, тяжело им тут было, без отца-то. А потом наезжать стали. Одно лето Аркаша постоянно жил, как отец когда-то. Только машину за ним не присылали, – хмыкнула Татьяна, разливая чай.

– Чем он здесь занимался? – спросила Агатка.

– Кто ж его знает? На озеро ходил, по лесу прогуливался, а по ночам на веранде сидел, свет палил. Я среди ночи встану, посмотрю в окно, а свет-то горит. Ни с кем из наших он почти не общался, хотя вежливый был, встретит – непременно поздоровается и даже два-три слова о погоде скажет. Очень парень с виду хороший, оттого мы удивились, когда из милиции приехали да стали всех расспрашивать, что да как, чем занимался, куда делся. А нам откуда знать? Кое-кто из наших болтал, что он деньги печатал, фальшивые. Но, думаю, чепуха это… Потом кто-то сказал, он квартиру в городе ограбил и сбежал. Но это уж вовсе глупость.

– Почему? – нахмурилась Агатка, отправляя в рот очередную ложку брусничного варенья. Кстати, очень вкусного.

– Так где расчет-то? – удивилась Татьяна. – Сколько ж он в той квартире взял? А дом, стало быть, бросил? Дом-то и тогда больших денег стоил. Дом Аркадия был, отец так поделил: квартиру в городе дочке, а сыну – дом. От матери еще одна квартира в городе оставалась, мать к тому времени тоже померла. Это я все хорошо знаю, потому что тогда в правлении работала, наследство Аркадий оформлял, вот и рассказал все как есть. Уж коли деньги нужны были, продал бы дом.

– Не всегда все так просто, – заметила я. – Разные бывают обстоятельства.

– Ну да, на это не возразишь. Но все равно не верится мне как-то. Шпану-то сразу видно, а этот – нет. Гости у него по выходным были. А на неделе – тишина. Писатель знаменитый приезжал… забыла, как его фамилия, по телевизору то и дело его показывают.

– Смолин, – подсказала я.

– Вот-вот. Только тогда о нем знать никто не знал. Невзрачненький такой, сутулый и росточком невелик. А Аркадий высокий, красивый…

– Говорят, они были влюблены в одну девушку?

– Ну уж этого я не знаю. Девушка точно была, с ним приезжала. А Смолин этот Надьке уж больно не нравился, говорила, противный, над всеми подшучивает, и глаза злые.

– Надьке? – насторожилась Агатка.

– Живет здесь, с матерью-инвалидом. Она к вам сегодня подходила, я видела. А тогда она еще совсем девчонкой была и с Аркадием подружилась. Только с ней он и общался тут. Ее матери даже говорили «добрые» люди: смотри, мол, парень-то молодой, кровь горячая, а девчонка даром что школьница, но девушка, считай, уже взрослая. Мать, само собой, ее ругать, из дома не выпускала, очень строгая была. А Надька дождется, когда та на работу уйдет, и в окошко. Бежит бегом, машинку свою тащит, по ногам бьет чемоданом-то этим, ноги тонкие, сама как тростиночка…

– Что за машинка в чемодане? – уточнила я. Может, и была причина заподозрить в Аркадии фальшивомонетчика?

– Машинка печатная. Это сейчас компьютеры, а тогда на машинке печатали. В правлении списали старенькую, в чемодане кожаном, а Надька ее выпросила, отдали за три рубля. Сосед ее малость подправил, заедало там что-то, и Надька так ловко на ней печатала. Мы у матери спрашивали, чего она отстукивает. Та говорит: стихи. Напечатает и прячет. Очень мать это злило. Она хотела, чтоб Надька ветеринаром стала, а той мечталось в институт… этот, где писателей готовят.

– Литературный.

– Ага. Литературный. На этой почве они с Аркадием и подружились. Он в том самом институте учился год или два, потом его, говорят, выгнали. Но как на самом деле было, не знаю. Надька с машинкой все лето не расставалась. Мать-то ее к Чадову стеснялась ходить, не нашего поля ягода, ждала, когда Надька домой вернется и уж тогда ее отлает как следует, а иногда и полотенцем побьет. И что? Лучше б, ей-богу, случилось у них чего с Аркадием. Глядишь, ребеночка родила. Сначала позор, а потом только радость. Сейчас-то и вообще не смотрят, замужем ты аль нет. Тогда-то, конечно, построже было. Аркадий в начале осени вдруг пропал. Надька через год в техникум поступила, как мать хотела, а у той вскоре инсульт, доучивалась дочка уже заочно. Так тут и осталась, без своей мечты, с коровами да овцами. И с личной жизнью ничего не вышло. Выбор женихов у нас небольшой, да и те все больше пьют. Теща-инвалид тоже не в радость. В общем, так в девках и ходит. Теперь мать плачется, что ребенка дочь не родила, хоть от кого. Уговаривает ее в город податься, там работу поискать. У нас многие на работу в город едут. Но Надька ни в какую. Вот как бывает: хочешь, чтоб детям было лучше, и ненароком жизнь поломаешь. В доме-то, видать, нашли что? – хитро усмехнулась Татьяна. – Мужчина, что с вами говорил, представительный такой, вроде как сердился? Одного не пойму, если кости эти, что Денисыч нашел, старые, чего же в доме шарить? Или дело в другом, в девчонке пропавшей?

Мы с Агаткой вновь переглянулись.

– Угадала? – неизвестно чему обрадовалась Татьяна. – По телевизору о ней говорили.

– А здесь вы ее видели? – спросила я.

– А как же. Приезжала много раз. И вот что я вам скажу. Был тут кто-то ночью, перед тем как я о ней по телевизору услышала.

– Что значит «кто-то»? – переспросила сестрица, которая терпеть не могла расплывчатых формулировок.

– Ночью наведался. Со стороны леса подъехал. Я как раз встала и в окно видела, фары сверкнули. Может, и усомнилась бы, что видела, да утром в лес пошла, за ветками сосновыми для отвара. А на земле свежий след. Машина как раз у чадовского забора остановилась.

– Когда точно это было, можете сказать?

– Точно не могу, – покачала головой Татьяна. – Про девчушку-то потом услышала, вот и припомнила, заезжал кто-то… А за два дня до того или больше, не уверена. Девчонка-то неплохая была, приветливая. Жалко ее. Только с племянником Чадова, с Денисом, у них, видно, не очень ладилось. Все больше ругались. Да громко так. И нет чтоб в дом войти да дверь прикрыть, лаялись прямо на улице, точно две собаки.

– Туров, племянник Чадова, часто сюда приезжал?

– Нет. Маленького мы его и вовсе не видели, ни его, ни мать. Болтали, они тогда то ли в Москве, то ли за границей жили. Аркаша Чадов, помнится, на все лето поселился, а когда исчез, здесь его жена стала жить. Сейчас говорят гражданская. То есть на самом деле не расписаны они были. Но сестра Аркадия, мать Дениса, отнеслась к ней очень хорошо. Может, в память о брате или от него какой наказ был. В общем, жила она тут с мальчонкой летом, иногда месяц, иногда и больше. Пока беда не случилась.

– Что еще за беда? – проявила интерес сестрица.

– Вы что ж, не знаете? – удивилась Татьяна. – Страшное дело произошло. Лет через семь после того, как Аркадий пропал, влезли в дом воры. Видно, деньги искали. Влезли ночью. Жена Чадова должна была с мальчишкой в город уехать. А у него температура. В последний момент передумала и здесь решила до утра остаться. Ночью к ним и пришли. Жену Чадова убили и ребенка не пожалели. Жуть. И все в доме вверх дном перевернули, ясно, что деньги искали. Участковый потом рассказывал, даже на чердак лазили. Уж не знаю зачем. А чтоб следы скрыть, отпечатки пальцев и все такое, дом подожгли. Сам-то дом отстояли, пристройка, та, что справа, здорово обгорела, там тела и нашли. Пристройку потом отремонтировали, но долгое время тут вообще из Чадовых никто не появлялся. Летом дачникам сдавали, а хозяев мы в глаза не видели. И только прошлым летом стал Денис приезжать с девчонкой этой. Она и одна приезжала. Все с Надькой разговаривала.

– О чем?

– Ну уж этого не знаю. Надькина мать рассказывала, что она приходила. Дочка ее в дом не пригласила, сидели в саду, у них там беседка, оттого мать разговора и не слышала. Но Надька очень сердитая была. Мать с вопросами, а она ей: просто так пришла, делать ей нечего, вот по дворам и бродит. Только ни по каким дворам она не ходила. А вот меня про отца своего выспрашивала.

– Что выспрашивала? – окончательно запуталась я.

– Ну… помнит ли кто, как он молодым сюда приезжал, и все такое. Я про Надьку сказала, потому что, кроме нее, никто из местных к Чадову не хаживал. Она к ней после этого и пошла.

– Чудеса, – фыркнула сестрица. – Папаша ее жив-здоров, и о днях своей юности мог бы и сам рассказать.

– Видать, не мог. Или не хотел.

– А вы о вражде между двумя семействами что-нибудь слышали? – спросила я. – Чадовы и Смолины друг друга не жаловали.

– Вона как? Ишь ты… Откуда ж нам знать такое… А девчонка что ж, против родительской воли с Денисом-то связалась? И получилось, что не к добру?

– Пока еще ничего не получилось, – проворчала Агатка, но, так же как и я, чувствовала: клиент наш в дерьме по самые уши. Даже если находок уже не будет, и того, что есть, за глаза. К примеру, шарф пропавшей Софьи со следами крови. Уверена, вскоре выяснится, что это ее кровь. Чьи-то останки, а теперь еще и свидетель, который видел машину примерно в то время, когда Софья исчезла. То есть Туров мог убить подружку под горячую руку, спрятать где-то неподалеку, а ночью перевезти тело в более укромное место. И не забыл шарф в своем сарае припрятать. Я бы решила, что шарф – явная подстава, а вот показания свидетеля – это серьезно.

У Татьяны мы пробыли часа два, и чаю попили, и даже щей поели. Пора было выметаться, нельзя же, в самом деле, беспардонно пользоваться чужим гостеприимством. Это мнение сестрицы, а вовсе не мое. Между тем суета на чадовской даче продолжалась (так я стала называть ее по примеру Татьяны), а новости все не приходили, точнее, незаметно было, что они появились.

Я отправилась на разведку: участок приобрел малопрезентабельный вид, хотя и до того особо взор не радовал, но, судя по кислым лицам слуг закона, чужую собственность они портили зря. Агатка, которая никогда особым терпением не отличалась, начала ворчать.

– Весь день насмарку… Поехали отсюда.

Мне уезжать не хотелось из-за детской убежденности, что стоит тебе уйти, как непременно начнется все самое интересное. Но сюда мы прибыли на одной машине, а начальству лучше не перечить.

– Отвезу тебя и сюда вернусь, – предложила я.

– Зачем?

– Хочу с Надеждой поговорить.

– А смысл?

– Софья к ней приходила и о чем-то расспрашивала.

– О молодых годах родителя. Может, она книгу о нем решила написать.

– Как-то сомнительно.

– Почему? Встречаются еще благодарные дети.

– Ага. Не то что мы с тобой. Я говорила, что иногда ты очень похожа на нашу маму?

– Говорила раз двести, но можешь еще сказать, если тебе от этого станет легче.

Мы загрузились в машину и отправились в город, на этот раз выбрав короткий путь.

– Чувствую, повозимся мы с этим делом, – ворчала Агатка. – С одной стороны, никаких прямых улик, не считая этого шарфа, да и то хрень полная, а не улика. Но рожа у нашего клиента совершенно разбойничья. Надо ему сказать, чтоб волосы отрастил…

– Пусть очки наденет с простыми стеклами, – предложила я, не к месту вспомнив дорогого друга Сергея Львовича. В очочках он симпатичный парень, эдакий интеллигент в третьем поколении. А вот когда очки снимал… когда он снимал очки и тот, настоящий, которого я не знаю и знать не хочу, смотрел из глубин волчьим взглядом, становилось очень не по себе. Как в фильмах-ужастиках, когда за человеческой оболочкой прячется иная сущность. Само собой, все это мои дурацкие фантазии, но основания они точно не лишены. И сам Берсеньев об этой своей особенности отлично знал и с очочками не расставался. Снимал их редко, при мне всего несколько раз, но я запомнила. – Сергей Львович, кстати, считает, что никакая машина мимо не проезжала, когда Туров с подружкой ссорился. А скорее всего стояла за кустами, ближе к повороту. Но, чтобы увидеть наших Ромео и Джульетту, надо из машины выйти и специально наблюдать.

– Не веришь, что Туров ее убил?

– Есть сомнения. А у тебя уже нет?

– Куда им деться.

– Я склоняюсь к мысли, что это проделки Софьи. И, вероятно, ей кто-то помогает.

– У нее приступ белой горячки?

Я пожала плечами.

– Она совсем еще девчонка. Вся эта история с враждой двух семейств могла здорово на нее повлиять, вот она и решила непременно познакомиться с Туровым.

– И? – хмыкнула Агатка.

– Дальше возможны варианты. Например, она влюбилась, а он нет. Или просто вел себя не так, как ей хотелось бы. Или…

Тут Агатка свела глаза у переносицы и продемонстрировала язык, как любила делать в детстве, чем доводила меня до легкого бешенства.

– Но зачем ей тогда прошлым родителя интересоваться? Должна быть причина, – разозлилась я.

– Возможно. А возможно, и нет. Ты ж сама говоришь: она еще ребенок и что там в ее голове… Подозреваю, там пусто. Ты вот намного старше, но голова у тебя…

– Светлая, – подсказала я.

– Ага. Пустой и светлый чердак. Я бы добавила: пыльный. Если Софья жива и подставляет Турова, то по очень банальной причине: он не признал ее ребенка. Все остальное – хрень, так что не теряй на это времени. Внутренний голос подсказывает, ничего они сегодня на даче больше не найдут.

– Туров, кстати, тебе о вражде семей ничего не рассказывал?

– Она меня не интересовала.

– В следующий раз все-таки спроси. Берсеньев тоже считает: вражда для романов, а действительность гораздо прозаичней.

– Правильно считает, – удовлетворенно кивнула Агатка.

– Но у него возникла еще одна версия: дело не в Турове, а в Софье. Убрать с самого начала хотели ее, а Туров – побочный продукт, удачно подвернулся, вот на него стрелки и перевели.

– Посоветуй Сергею Львовичу романы писать, – с сомнением глядя на меня, заметила сестрица.

– Сама советуй. Но Берсеньев так и сказал. Цитирую практически дословно.

– Софья у нас богатая наследница?

– Не похоже.

– Уточни. Со здравым смыслом Сергей Львович дружит, вдруг это не желание соригинальничать, а провидческий дар?

Мысли о Берсеньеве, как видно, затронули лучшие струны Агаткиной души, потому что, когда мы подъехали к офису, она спросила:

– Все-таки думаешь вернуться?

Я молча кивнула, а она с легкостью согласилась:

– Валяй. – И вышла из машины.

Я развернулась и вновь отправилась в Приволье. Энтузиазм граждан в форме таял на глазах, что было заметно невооруженным глазом. Постояв немного возле оградительной ленты, я побрела по улице, ежась от холодного ветра. Заходить к Татьяне не стала, уверенная, что дом, где живет Надежда, смогу разыскать и без нее.

Деревня, кстати, довольно большая, кроме кафе здесь был и клуб, и аж три магазина. В одном из них я и решила попытать счастье. Человек пять стояли у прилавка и живо обсуждали новость.

– Да, прикупил земли Денисыч, теперь затаскают, – весело хихикая, заметил дюжий мужик в телогрейке.

– Уж мог бы сообразить, что ничего хорошего от такого места ждать не приходится, – кивнула продавщица. – Дурное место, раз ребенка убили.

Тут граждане обратили внимание на меня и замолчали.

– Не подскажете, в каком доме живет Надежда, ветеринар, кажется. У нее мать инвалид.

На мгновение повисла тишина. Я было решила, что мой вопрос так и оставят без ответа, но продавщица заговорила:

– Прошли вы его. Двадцать третий дом по этой стороне.

– Спасибо, – улыбнулась я и покинула магазин, не сомневаясь, что обсуждение продолжилось и я в нем буду непременно задействована.

Подходя к двадцать третьему дому, я заметила возле калитки женщину в инвалидном кресле, рядом с ней стояла женщина постарше, она то и дело кивала в сторону чадовской дачи, что-то увлеченно рассказывая. Деревня после сегодняшней находки гудела как растревоженный улей. Я поздоровалась и спросила, где Надежда. Женщина, та, что постарше, с любопытством меня разглядывала, мать Нади смотрела с подозрением.

– Зачем она вам?

Не успела я ответить, как из дома выбежала ее дочь и направилась к нам.

– Идите за мной, – сказала мне сурово.

Женщины переглянулись, а я вошла в предусмотрительно распахнутую калитку. Мы поднялись на крыльцо и вскоре оказались в просторных сенях. Надежда кивнула на лавку возле стены.

– Садитесь. Сюда мать сама не поднимется, значит, подслушать не сможет.

В голосе раздражение и даже враждебность. Вспомнив ее историю, я решила: отношения с матерью, должно быть, неважные.

– Чего вам надо? Только давайте побыстрее, у меня дел невпроворот.

– Вы были знакомы с Денисом Туровым? – спросила я.

– Это деревня, здесь все со всеми знакомы.

– Мне показалось, вы из-за него переживаете. Нет?

– Переживаю. Это по-христиански переживать за ближнего, попавшего в беду.

– То есть дружбы между вами не было, вы просто соседи, и все?

– Какая дружба? – хмыкнула она. – Я лет на двадцать старше.

– Софья, его подружка, еще моложе, но она ведь к вам приходила?

Надежда нахмурилась.

– Татьяна сболтнула, что ли? Язык как помело… – И тут же равнодушно пожала плечами. – Ну да, приходила. Шарлотку хотела испечь, а яиц не было. Вот и зашла.

– Почему к вам? Есть соседи и поближе.

– Есть, да не все продают. Спросила, видно, у кого-то, ей на наш дом указали. Можно было яйца в магазине купить, но ей домашних хотелось.

– О чем вы говорили, можете припомнить?

– Да ни о чем. О чем обычно говорят малознакомые люди?

– Ее отец когда-то был здесь частым гостем. Об этом она не расспрашивала?

– Вроде нет. Не помню. – Надежда нахмурилась, взглянув исподлобья, и стало ясно: тему я затронула болезненную.

– Но его самого вы ведь помните?

– Писателя? Да не то чтобы очень. Тогда он никому не известен был, чего его разглядывать? С виду он не особо привлекателен.

– А Аркадий? – осторожно спросила я. Лицо ее страдальчески скривилось, но она тут же взяла себя в руки. Передо мной была женщина, которая привыкла маскировать свои чувства, закрываться ото всех. И прежде всего от самого близкого человека. Я попыталась представить ее повседневную жизнь и невольно вздохнула.

– Аркадий был гораздо симпатичнее, – ответила она.

– Вы были в него влюблены?

– Если вы думаете, что он имел склонность к малолеткам, совратил меня и сбежал с перепугу, так это чушь в духе моей матери. Она так радовалась, когда здесь милиция появилась да разговоры пошли, что Аркадий кого-то там ограбил…

– Я просто спросила: вы были в него влюблены?

– Само собой. Пятнадцатилетняя девчонка… он такой взрослый, такой красивый, разговаривал со мной как с ровней. Но с головой-то у меня все нормально было, и я своей любви не показывала.

– А он был влюблен в другую девушку?

– Откуда ж мне знать? Приезжала к нему одна. Городская, и вся из себя. Красавица. Да еще и имя – Венера. Много Венер вы в своей жизни встречали? Она с этим Смолиным сюда ездила. Смолин свой роман читал, все бахвалился, какой он гениальный…

– Вы имеете в виду его первый роман?

– Не знаю, первый или пятый. Я не слушала. И не читала. Мне не интересно.

– Странно, – вздохнула я. – Вы же, кажется, сами собирались в Литературный институт.

– Ага. Собиралась, – усмехнулась Надежда. – Да недолго. Стишки мои – сущая ерунда. Аркадий их хвалил по доброте душевной. Ему здесь одному скучно было, вот он меня и привечал.

– А чем он тут занимался?

Простой вопрос вызвал у Надежды замешательство.

– Чем? – она вновь пожала плечами. – Он ведь в институте учился. Летом у студентов каникулы, вот и жил. Электриком подрабатывал в совхозе. У него руки золотые были. За что ни возьмется, все сделает в лучшем виде. Наши даже болтали: интеллигент, а башковитый. У нас интеллигенты не в чести. А его уважали.

– Не припомните, когда видели Аркадия в последний раз?

– Не припомню. В сентябре занятия начались. Он уже не жил здесь постоянно. Еще и мать точно взбесилась, в общем, мы редко виделись, а потом… потом вы знаете.

– Венера предпочла Аркадию другого. Он разозлился, решил отомстить…

– И ее квартиру ограбил? Ограбить со злости? Оставил фифу без любимых безделушек? Если вам нравится так думать – ради бога. Не знаю… – покачала она головой. – Ведь за это посадить могли. Мне и сейчас кажется, что это невозможно, но… я была глупой девчонкой и видела жизнь в розовом цвете. Надоел мне этот разговор. Одно хочу сказать: они к нему цеплялись сами, и Смолин, точно репей, и Венера. Считалась невестой другого, а Аркадию глазки строила. Это я отлично помню. Я поэтому не приходила, когда она здесь появлялась.

– А зачем вы приносили с собой пишущую машинку?

Она с минуту разглядывала меня, точно не понимая вопроса.

– Машинку? – переспросила с сомнением. – А-а-а… ну у Таньки и память. Я успела забыть, а она все помнит. Стихи свои печатала в спокойной обстановке. Дома мать вечно под руку лезла. А у Аркадия никто не мешал, иногда он просил стихи почитать. Мы их обсуждали. Да и ломалась машинка то и дело, приходилось чинить.

– Стихи вы где-нибудь публиковали?

– Смеетесь?

– Но они у вас сохранились?

– Сожгла лет десять назад, – усмехнулась Надя. – Перечитала как-то и все сожгла. В печке. Рожденный ползать летать не сможет. Одни пустые мечты.

– А с гражданской женой Аркадия вы были знакомы? Она жила здесь с сыном.

– Нет, не была. Для чего нам было знакомиться? Когда она тут появилась, я уже техникум закончила, забот прибавилось. Мать с инсультом свалилась… С тех пор как произошло убийство, чадовскую дачу все стороной обходят. Танька утверждает, что не раз слышала, как по ночам в доме ребенок плачет. Поди, брешет, но все равно жутко. Мальчишке лет восемь всего и было.

– Никого из местных не подозревали?

– Из местных? Не помню. Вроде нет. Шуму много было, да никого не нашли. Ясно, что убийца за деньгами приходил. Дом богатый, на отшибе стоит. Помню, болтали, хозяйка с сыном уезжать хотела в город. А мальчишка то ли приболел, то ли еще что-то случилось. В общем, в доме их не должно быть, а они были. Грабитель с перепугу обоих и порешил. Так болтали. А правда или нет… Когда они смогут узнать, что там за человек… ну, кто он был? – вдруг спросила она. Похоже, этот вопрос очень ее интересовал. Не зря она и утром об этом спрашивала.

– Вы думаете, это может быть Аркадий? – задала я вопрос, не спуская с нее взгляда.

Она криво усмехнулась.

– Просто интересно, – поднялась и распахнула дверь на крыльцо. – Заболтались мы. Мать кормить надо. Да и смысла не вижу старое ворошить. Было, да прошло.

Она первой начала спускаться по ступенькам, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Поиски на чадовской даче то ли совсем прекратились, то ли их перенесли на завтра. Люди и машины исчезли. На мокрой земле остались лишь глубокие борозды от колес. Оградительную ленту трепал ветер, дом в сгущающихся сумерках выглядел мрачным прибежищем злодеев из сказки. Я постояла немного, рассматривая его и кутаясь в шарф, и побрела к машине.

По дороге позвонила Агатке. Докладывать особо было нечего, но разговор с Надеждой я все-таки пересказала.

– И что? – фыркнула сестрица.

– Ясно, чего-то она недоговаривает. А о том, что Софья за яйцами для шарлотки приходила, и вовсе врет.

– А причина?

– Понятия не имею. Одно точно: она подозревает, что сегодня утром нашли останки Аркадия Чадова. Значит, был у нее повод думать: он не просто так исчез.

– Замечательно, – произнесла сестрица. – Если память не изменяет, все эти интереснейшие события произошли тридцать лет назад. О сроке давности ты что-нибудь слышала?

– А если исчезновение Софьи связано именно с ними?

– Не морочь мне голову, и себе тоже. Она и так ни на что не годится.

Агатка отключилась, а я на ближайшем светофоре свернула и направилась в сторону дома, где жил Стас. Словно мне там медом намазали.

«Ничего, – утешала я саму себя, – поглазею немного на его окна и поеду восвояси».

Но на этот раз меня ждал сюрприз. Из окон квартиры Стаса лился золотистый свет, шторы не были задернуты, и за легким тюлем мне чудилось движение, я даже на мгновение решила, что вижу его силуэт.

– Он вернулся, – ошарашенно произнесла я и попробовала свыкнуться с этой новостью.

Я так ждала его возвращения, и вот он здесь. Самое время броситься со всех ног и сказать, как я его люблю. Но вместо этого я продолжала сидеть в машине. В двух окнах свет потух, потом еще в трех, теперь светилось лишь два окна, не знаю, в спальне или гостиной. И вдруг оказалось: сделать то, о чем мечтала, совсем не просто. Мечты – это здорово, если твои намерения совпадают с намерениями того, о ком мечтаешь. Нас очень многое связывало со Стасом, еще больше разделяло. Мы расстались, и вроде бы навсегда. И вовсе не факт, что мой поздний визит его порадует. Свалюсь как снег на голову и очень быстро пойму, что меня тут не ждали. Человеку создам неудобства, а про себя и говорить нечего. Поставь, Фенька, жирный крест на всех своих мечтах, да и на самой жизни тоже. Потому что не вижу я без него никакого смысла в этой жизни. Не вижу, хоть режь.

«Сегодня я просто не готова, – в легкой панике решила я. – Надо настроиться… Слова подобрать…»

Через минуту я уже на приличной скорости ехала по проспекту, нервно посмеиваясь над собственной трусостью. А что, если Стас вернулся раньше, и это его я видела в своем дворе? Вот уж глупость. Можно подумать, я бы его не узнала. Да и что за ребячество во дворе сидеть. Но я-то сижу… И он когда-то тоже в моем дворе обретался. В следующий раз выпью для храбрости и пойду.

Дома я нашла пачку сигарет и полночи нервно курила на балконе, держа мобильный под рукой. Позвонить так и не решилась, хотя трижды начинала набирать номер. Впрочем, номер он мог сменить и мандражировала я зря.

Утро, как и следовало ожидать, выдалось нерадостное. Головная боль от недосыпа, горечь во рту, да еще и насморк: торчать на балконе не следовало. Я разглядывала в зеркале свой покрасневший нос, опухшие глаза и ругала себя на чем свет стоит. В основном за то, что вчера струсила и позорно бежала. Теперь встретиться с ним будет еще труднее.

«Мне простительно, я девушка», – со вздохом подумала я и засобиралась на работу.

В кои-то веки прибыла без опоздания, но сестрица уже сидела в своем кабинете, сотрудники тоже были на местах, выходило, что я зря старалась.

– Всем привет, – радостно возвестила я.

Агатка отозвалась из-за открытой двери:

– Что ты орешь?

– Радуюсь новому дню.

– Велика вероятность, он будет таким же паршивым, как старый.

– Оптимистично.

– Как есть. Чем думаешь заняться?

– Странный вопрос, – хмыкнула я. – Трудиться буду, если уж пришла.

– У тебя довольно своеобразные представления о трудовой деятельности. Ты у нас свободный художник.

– Мне надо встретиться с Туровым, – серьезно сказала я, – Софья искала с ним знакомства, и тому была причина. Он должен о причине знать или догадываться.

– Фимка, – вздохнула Агата. – Мы куда-то не туда лезем. Подобные дела либо очень простые… либо чересчур сложные.

– И что подсказывает внутренний голос?

– Все упирается в деньги, и Турова усердно подставляют компаньоны. Вот ими и займись.

«Легко сказать «займись», – мысленно ворчала я, сидя за своим столом. Подперла щеку рукой под неусыпным взором коллег, которых моя бездеятельность, ясное дело, раздражала.

– Я думаю, – на всякий случай предупредила я, чтоб они понапрасну себя не изводили. Ирка весело фыркнула и отвернулась, а я добавила: – Думать ужасно трудно. Попробуйте сами, если не верите.

Кристина нахмурилась, она у нас девушка обидчивая, а Вера, секретарь Агатки, мне подмигнула. Здорово, когда коллеги тебя поддерживают, но лучше мне не стало. Придется еще раз встретиться с компаньонами Турова. Был бы толк… Прижать мне их нечем, а за здорово живешь они вряд ли разговорятся. Как бы узнать, что у них там за дела творятся? Внедрить в их ряды своего человека? Гениально, хотя вряд ли осуществимо…

Я продолжала оплакивать свою незавидную долю, когда раздался звонок на мобильный. Судя по номеру, который высветился на экране, звонили из-за границы. Откуда конкретно, сказать не берусь. Тут я вспомнила о подруге Софьи, обретающейся где-то в Таиланде. Дозвониться до нее я так и не смогла, хотя неоднократно пыталась. В общем, перестав пялиться на экран, я наконец-то ответила и услышала девичий голос, который с трудом пробивался сквозь помехи: в трубке гудело, попискивало и даже скрежетало.

– Это Ефимия? – спросила девушка.

– Да, а вы…

– Я Настя Медовая, мне сказали, вы меня искали?

– Да, Настя. Здравствуйте. Хотела поговорить с вами…

– Я знаю, что с Соней случилось… Ира звонила…

Опять какие-то помехи, я испугалась, что разговор прервется, но внезапно посторонние шумы исчезли, и голос девушки зазвучал отчетливо, точно она находилась рядом.

– Я не могу сейчас приехать, паспорт свистнули. И деньги. Такая, блин, невезуха… Приходится решать эти дурацкие проблемы, а то бы я сразу прилетела. Мы с Соней очень близки… Она хорошая… Слышите?

– Да, слышу.

– Я следователю звонила… А вас ее отец нанял?

Я решила не отвечать на этот вопрос, неизвестно, как Настя относится к Турову. Вполне вероятно, с его адвокатом говорить не захочет. Оттого я промычала нечто нечленораздельное, с намеком на плохую связь, и торопливо спросила:

– Софья вам рассказывала о своих отношениях с Туровым?

– Конечно. Мы же подруги. Слушайте, если с ней беда, то виноват точно он. Соня его с самого начала подозревала.

– С какого начала? – брякнула я.

– Ну… она же с ним нарочно познакомилась, потому что подозревала.

– В чем?

– В том, что он хотел извести ее отца. Слышите?

– Слышу. Но, честно говоря… Что значит «извести»?

– Они же враги, – не обращая внимания на вопрос, продолжила девушка. – Семейка Турова постоянно им пакостила. Соня решила узнать, что он замышляет, вот с ним и познакомилась.

«Господи», – мысленно простонала я и торопливо спросила:

– Это был превентивный шаг?

– Что?

«Что это я, в самом деле».

– Соня считала, что Туров в принципе непременно будет пакостить, или повод так думать у нее все же был?

– Конечно, был, – выдохнула девица. – Еще какой повод. Ее отца шантажировали. Он получал письма с угрозами, и Соня нашла одно такое.

– Чем именно шантажировали, она не говорила? Грехи молодости?

– Я, наверное, не так выразилась, не шантажировали, а угрожали… да…

– Что конкретно было в письме? – засомневалась я.

– Не знаю. Она мне его не показывала. Просто сказала: отцу угрожают, а кто это может быть, если не Туров? Ну, или кто-то еще из их семейки, но Соня подозревала его. А он понял, что она его разоблачила, и вот результат. Как думаете, она жива? Вдруг он ее убил? Такой запросто может… Или держит где-то… Но если он сейчас в тюрьме, то Соня может погибнуть, понимаете? Надо немедленно заставить его сказать, где она… – Девушка зарыдала, а я попробовала худо-бедно собраться с мыслями.

– Давайте еще раз и не спеша. Отцу Сони приходили письма с угрозами. Их содержание вам неизвестно, но Софью они беспокоили. Она заподозрила, что отправляет их Туров, и решила с ним познакомиться…

– Вот именно, – обрадовалась Настя. – Все так и есть. Она хотела знать, что он затеял.

– А с отцом она об этих письмах говорила?

– Нет. Письмо попало к ней случайно. И с этого все началось. А отец вообще об этих письмах говорить не хотел. Даже накричал на нее, мол, как ты смеешь совать нос в мою корреспонденцию.

– Письма приходили по электронной почте?

– Нет, в обычном конверте.

– Как-то не похоже на Турова… – ввернула я с сомнением.

– В том-то и дело. Ясно, что маскировался.

– Значит, Соня познакомилась с Туровым, они стали любовниками, она даже забеременела… и все это только для того, чтобы понять, какую пакость Туров замышляет против ее отца?

– Вот-вот.

– И никаких чувств к нему у нее не было?

– Какие еще чувства? Я же говорю, все дело в ее отце, то есть в этих письмах.

– А вот Ира Маклакова… – начала я, но меня тут же перебили.

– Ирка ничего не знает. Соня только мне доверяла, а перед всеми прикидывалась: Турова любит и все такое. И эти фотки он наверняка сам выложил, потому что сволочь. Хотел Соню опозорить. А что касается беременности, не факт, что ребенок Турова. И он мог об этом узнать. Ведь мог? Вот и разозлился.

– И кто возможный претендент на отцовство?

– У Сони парень был, они встречались. Я его не видела и даже имени не знаю. Но Туров мог заподозрить, и… в общем, что бы ни случилось, но без него не обошлось, так и знайте. Он виноват…

– Как, по-вашему, Туров относился к Софье? – поспешила я задать вопрос, потому что в трубке вновь принялось что-то щелкать.

– По-свински он к ней относился. Вот как. Он из тех парней, для которых женщины – пустое место. Она часто плакала, говорила, что он ее не любит…

– Постойте, – взмолилась я. – Так в чем причина Сониных слез: в том, что ей приходилось терпеть его поведение, или ее печалила его нелюбовь?

Некоторая нестыковка и Настю озадачила, потому что она вдруг задумалась.

– Не знаю, – ответила честно. – Может, она в него в конце концов втюрилась? Такое бывает… Соня его ненавидела, она сама говорила… и хотела вывести на чистую воду… Я вот что подумала: если ребенок все-таки от него, она, наверное, очень расстроилась… ведь ребенок – это серьезно… Новая жизнь. И у него должен быть отец… Черт, может, зря я все это? Может, она с перепугу куда-то сбежала?

Эта мысль показалась вполне здравой.

– К кому Соня могла обратиться за помощью в такой ситуации?

– Ко мне, ясное дело. Мы же лучшие подруги… Но меня не было… тогда не знаю. Отцу бы она побоялась сказать. Вражда и все такое… объяснять замучаешься, что ты ради семьи старалась. Если честно, понятия не имею, куда она могла податься… Особо не к кому. Да и деньги нужны, чтоб куда-то уехать, у Сони денег не было, отец у нее редкий жмот. О работе она и слышать не хотела… Деньги ей, кстати, Туров давал, но вряд ли много. Странно, что она мне даже не позвонила. Мы же лучшие подруги…

Мы говорили еще минут пять, но ничего толкового я не услышала. Отложила мобильный в сторону и погрузилась в печаль, на что тут же обратили внимание коллеги.

– Плохие новости? – заботливо спросила Вера, а я, махнув рукой, вторично заглянула к Агатке.

– Оказывается, Софья у нас агент под прикрытием, – сказала я сестрице в ответ на ее недовольный взгляд и передала содержание недавнего разговора. – Если она до такого додумалась, значит, в принципе может отколоть любой номер, – закончила я свой рассказ.

– Сбежать и затаиться?

– Ага. И даже шарф подбросить. А что? Упекут парня в тюрьму, и справедливость восторжествует. Об Уголовном кодексе девушка, само собой, никогда не слышала и очень удивится, узнав, что за подобные шутки грозит серьезное наказание. Не только у нее фантазия богатая.

– Интересно, в двадцать лет мозги у девиц в принципе отсутствуют?

– Практически у всех. Ты не в счет. В двадцать лет ты уже была занудой. Надо срочно поговорить с Туровым, выяснить, что он думает по поводу этих шпионских игр.

– Ладно. Надеюсь, в ближайшие дни ты сможешь с ним встретиться.

– Я?

– Вопросы у кого назрели? Давай, дерзай.

Агатка уткнулась в бумаги, прозрачно намекая, что аудиенция закончена, а я, покинув ее кабинет, тут же направилась к выходу. Не вижу никакого смысла томиться за столом, хотя и на улице смысл вряд ли внезапно появится. Его появление так и осталось под вопросом, но это уже не особо волновало, потому что я увидела Берсеньева, неспешно прохаживающегося в досягаемой близости.

– Привет. Какими судьбами? – сказала я и широко улыбнулась, потому что несказанно рада была его видеть сразу по нескольким причинам.

– Мимо пробегал. Думаю, вдруг ты появишься.

– А чего не зашел?

– Не хочу лишний раз мозолить глаза твоей сестрице, – усмехнулся Сергей Львович.

– Боишься? – фыркнула я. – И правильно. Агатка легко проглотит мужика и покрупнее. Семья ею гордится. Кстати, у меня есть телефон, и у тебя, почти уверена, тоже.

– Я знал, что долго на месте тебе не усидеть. Машина здесь, значит, ты в офисе. А прогуляться очень даже полезно.

Я пошла рядом с ним, успев забыть о том, куда намеревалась попасть.

– У тебя милая привычка появляться неожиданно, а потом так же внезапно исчезать, – проворчала я. – Иногда это бесит.

– Учту. То есть постараюсь не забыть об этом. Ну, рассказывай. Как там твое расследование?

– Все так же. Оно тебя еще интересует?

– Само собой. Я же любопытный.

– Вчера был обыск на даче Турова, – подобрев, поведала я. – А сегодня звонила подруга Софьи.

Мой рассказ Берсеньев выслушал с ухмылкой, похоже, он его позабавил.

– Не перестаю восхищаться женщинами, – заявил он, когда я закончила. – Залететь от злейшего врага. Сколько в этом самопожертвования.

– Можно подумать, мужики ложатся в постель только по любви, – съязвила я и показала язык, а Берсеньев обнял меня.

– Ты бы стала трахаться с мужиком, желая выведать страшную тайну?

– Смотря какую, – пожала я плечами. – А ты?

– Я? Ни за что, – засмеялся Берсеньев. – Куда проще выбить из него все тайны вместе с мозгами. Детка, мужчина ждет от секса удовольствия. Вот и все. Вам же одного удовольствия мало. Надобно еще что-то чувствовать. Иногда из лучших побуждений вы такого наворотите…

– Отвали, – ласково попросила я, заподозрив в его словах сермяжную правду.

– Перейдем к насущному, – кивнул он. – У нас вполне конкретная юная девушка, которая вообразила себя Матой Хари и с готовностью влезла в чужую постель. Ее представления о жизни скорее всего имели мало общего с реальностью, сей факт мог привести к неописуемым страданиям. И подтолкнуть к еще большим глупостям. Согласна?

– В общем, да, – признала я со вздохом. – Уверен, что Турова она подставляет?

– Нет, – покачал головой Берсеньев и продолжил серьезно: – Уверен: за всем этим стоит кто-то вполне разумный и цели у него вполне земные.

– Агатка советовала компаньонами заняться, – вздохнула я.

– Ну так давай займемся, – подхватил Берсеньев.

– Кто из троицы, по слухам, был влюблен в нашу Софью? – задал он вопрос, когда мы подъехали к компьютерному клубу «Илион».

– Игорь Злобин.

– Отлично, с него и начнем. – Прибыли мы на машине Берсеньева. Он взял с заднего сиденья кожаную папку и сунул мне. – Держи.

– Что здесь?

– Ничего.

– Издеваешься? – прикидывая, стоит ли возмущаться особенно рьяно, спросила я.

– Нет. Папка пустая, но Злобин об этом не знает. Представь, что там все секреты нашей Родины, и крепко жми к груди, как величайшую драгоценность. Можешь поверить, это интригует.

Не успела я придумать достойный ответ, как из дверей клуба показался Злобин, выглядел скверно, точно ему минуту назад сообщили о крахе предприятия, а вместе с ним и всех надежд. Возможно, именно так и было. Я сказала Берсеньеву, что это Злобин. Игорь устремился к «Хонде», которая стояла на парковке в нескольких метрах от нас, Берсеньев вышел из машины и направился ему навстречу, я, само собой, паслась рядышком. Про папку не забыла и трепетно прижимала ее к груди.

– Игорь, – позвал Берсеньев. Злобин остановился и хмуро на нас уставился, как видно, гадая, за каким лешим нас принесло. – Надо поговорить, – заявил Сергей Львович тоном, который не предполагал возражений.

– Я не совсем понимаю… – начал Злобин, переводя взгляд с него на меня. На папке взгляд задержал.

Я выпятила грудь и важно добавила:

– Это в ваших интересах. Мы не торопимся разглашать сведения, которые вы пытались скрыть, но рассчитываем на сотрудничество.

Игорь пытался понять, о чем это я, и хлопал глазами. Берсеньев чуть приподнял бровь и кивнул, в глазах плескался смех, но как только Сергей Львович вновь повернулся к Злобину, стал предельно серьезен.

– Садитесь в машину, – сказал он, Игорь, слегка замешкавшись, полез на заднее сиденье берсеньевского «Мерседеса». Сергей Львович предупредительно распахнул перед ним дверь, а потом сел рядом. Мне ничего не оставалось, как устроиться на переднем пассажирском сиденье. Прижимая папочку к груди, я повернулась к сидящим сзади мужчинам, выразительно глядя на Сергея Львовича. Тот широко улыбнулся Злобину, точно подбадривая, и заговорил:

– Давайте не тратить время. Вы были влюблены в Софью и заинтересованы в их с Туровым разрыве, с этой целью и выложили фотографии в Интернет. – Злобин дернулся, собираясь возразить, но Берсеньев уверенно продолжил: – Я же сказал, не будем тратить время попусту. Вы были уверены: отследить, откуда появились фото, невозможно, но оказались не правы. На свете есть специалисты куда более серьезного уровня.

Тут, если честно, я подумала, а вдруг Берсеньев в самом деле узнал, кто скинул фотки в Интернет. В его способностях я никогда не сомневалась, а говорил он с такой уверенностью, что если б сомнения и были, то испарились бы мгновенно.

Злобин с тоской покрутил головой, вздохнул глубоко, как будто ему вдруг перестало хватать воздуха.

– Софья узнала об этом и в результате исчезла? – Сергей Львович вновь широко улыбнулся, а Злобин громко икнул.

– Вы что, с ума сошли? – зашипел он, понемногу приходя в себя. – Я бы никогда… да я скорее сам умру, чем… я же люблю ее… Ну да, фотки я выложил. Чтобы они поссорились… Намекнул Соне, что это работа Турова. Поймите, он ее совершенно не достоин, а она… ее точно околдовали. Она буквально помешалась на нем, все ему прощала.

– Что конкретно? – влезла я.

– Ну… Он мог забыть ее встретить… не звонил… да мало ли что. Конечно, это мелочи, но разве отношения не складываются как раз из мелочей?

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Берсеньев с серьезной миной. – Что произошло дальше?

– Дальше? Ничего… то есть я не знаю, что между ними произошло там, на дороге. До этого они здорово поскандалили. Я очень переживал, пытался поговорить с Соней. Она не должна прощать его выходки и все такое…

– Вы знали, что она беременна?

– Тогда нет, – отводя глаза, сказал Игорь. – Узнал позднее, когда все случилось…

– И поспешили ситуацией воспользоваться. Туров должен был оказаться в тюрьме, и дело вовсе не в Софье. Деньги. Расскажите о них. Кстати, шарф Софьи вы Турову подкинули?

Злобин слегка подпрыгнул, выпучив глаза.

– Какой шарф? Вы с ума сошли? Господи… да что же это такое…

– Я вижу, в конфиденциальности вы не заинтересованы. Предпочитаете допрос у следователя?

– Меня уже допрашивали…

– Да? Вряд ли следователь располагает теми документами, что есть у нас…

– Я клянусь вам, что Соню и пальцем не тронул, никакого шарфа в глаза не видел и не стал бы его подбрасывать…

– Последнее утверждение вызывает сомнение. Девушка в большой обиде на Турова, и вы тоже: он препятствие на пути к заветной цели, то есть сразу к двум: деньгам и девушке. Не знаю, что для вас важнее, но я бы поставил на деньги. Убедив Соню, что Туров редкий мерзавец, вы предлагаете ей ненадолго исчезнуть, разыграв весь этот спектакль. Туров оказывается в тюрьме…

– Вы сумасшедший! – гневно перебил его Злобин. – Что бы я от этого выгадал? – Он вытер ладонью потный лоб и вздохнул покаянно. – Я очень переживаю за Соню. Она действительно могла… у нее взрывной характер. Я пытался найти ее все это время. Обзвонил всех знакомых… Я боюсь, что с ней случилась беда… а что касается денег… представляю, что вам наговорили. Но все обстоит совсем не так. Нашу разработку выгодно продать сейчас. Если промедлим, то таких денег уже не получим. Туров упрямится из совершенно идиотских соображений. А мы мыслим как бизнесмены… Но от того, что он в тюрьме, мы ничего не выгадали. Заключить договор без него мы не можем, а время идет… и к тому моменту, когда Туров созреет… Все ужасно… – чуть не плача, покачал он головой. – Больше всего меня Соня беспокоит. Где она? А если ее действительно убили?

– Вы сейчас кого имеете в виду? – буркнула я. – Турова?

– Нет, – вновь покачал Злобин головой. – Денис не тот человек… Он несдержанный, мог накричать, даже ударить, но убить… Лично я в это не верю.

– То есть вы считаете, Соня разыгрывает спектакль в одиночку? – уточнил Берсеньев.

– Сначала так и думал. Вполне в ее духе. Она актриса, понимаете? Только играет не на сцене, а в жизни. Но… она не смогла бы так долго прятаться. Просто не выдержала бы и себя как-то проявила. Хотя бы для того, чтобы узнать: как на все это другие реагируют, – он вздохнул уже в который раз и в окно уставился, вроде бы забыв о нашем присутствии.

– Что ж, надеюсь, ваши страхи окажутся напрасными, – сказал Берсеньев, перегнулся и открыл дверь со стороны Злобина. Тот, не говоря ни слова, направился к своей машине, а Берсеньев пересел за руль.

– Не похоже, что парень врал, – сказала я, пристегивая ремень безопасности.

– Не похоже, – согласно кивнул Сергей Львович. – Итак, мнения близких к Софье людей разделились: подруга считает главным злодеем Турова, а компаньон, который к нему добрых чувств не питает, в это не верит. А что сестрица думает по этому поводу? Какое Туров произвел впечатление?

– Говорит, рожа у него на редкость скверная. Такому, даже если он не виновен, все равно никто не поверит. Попробую с ним встретиться и поговорить. А пока надо бы найти первую жену Смолина.

– Зачем она тебе? – вроде бы удивился Берсеньев.

– Может, ей что-то известно о письмах с угрозами?

– Маловероятно, если они развелись много лет назад.

– Софья что-то пыталась выяснить, – упрямилась я. – Что-то, имеющее отношение к событиям тридцатилетней давности. Нынешняя жена молчит об этом, а вот бывшая может разговориться.

– Ага, – кивнул Берсеньев. – В смысле: нет у человека худшего врага, чем бывшая жена? Тогда поехали.

– Куда? – не поняла я.

– К Венере Давыдовне.

– Ты с ней знаком?

– Не то чтобы близко, но в свою квартиру она меня пустит, если дома ее застанем, конечно. На худой конец позвоним и договоримся о встрече.

Он завел машину, а я проворчала:

– В знакомых у тебя половина города.

– Не скажу, что это особенно приятно. Хотя Венера, скорее, исключение. Забавная тетка.

Через полчаса мы тормозили возле двухэтажного дома рядом с историческим музеем. Дом старый и вроде бы когда-то принадлежал местному купцу-миллионщику. Теперь в нем было четыре квартиры, и одну из них на втором этаже занимала Венера Смолина. Она оставила фамилию писателя, получается, что замуж вторично не выходила.

Такое новшество как домофон здесь не прижилось. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами и позвонили в роскошную дубовую дверь. С той стороны мелодично звякнул колокольчик, дверь открылась, и я увидела высокую женщину в оранжевом платье. Длинные волосы были собраны в замысловатую прическу, ее украшала диадема с разноцветными каменьями.

«Настоящие?» – тут же озадачилась я.

Наряд завершали туфли на шпильке. Косметикой дама явно злоупотребляла. Но все ухищрения косметолога и, подозреваю, пластического хирурга не могли скрыть возраст. В общем, теперь ее редкое имя звучало скорее с иронией: на богиню она мало чем походила, если не считать склонности к полноте, которой грешили древние. Правда, второй подбородок вряд ли был у них в чести, а здесь он выплывал довольно нахально.

– Сергей Львович, – ахнула Венера, театрально простирая к нему руки в перстнях. Все-таки со вкусом у нее проблемы. Берсеньев шагнул вперед и припал сразу к обеим ладоням. – Какой сюрприз, – продолжала ворковать хозяйка, голос у нее был низкий и, надо признать, красивый. – Что ж мы в дверях стоим? Заходите…

Мы вошли в квартиру, и тут Венера соизволила и на меня обратить внимание.

– Кого вы ко мне привели? – игриво поинтересовалась она.

– Сию минуту все объясню, Венера Давыдовна, – запел Берсеньев. Вот уж кто любого за пояс заткнет в умении обольщать между делом. – Умоляю, дайте чаю… Я ведь к вам не просто так, а со шкурным интересом…

– Серьезно? Заинтриговали…

Мы прошли в кухню-столовую, хозяйка стала хлопотать, а я оглядываться… Мебель здесь стояла на своих местах как минимум лет пятьдесят. Создавалось впечатление, что ее ни разу даже с места не сдвинули. Любители винтажа, возможно, оторвали бы ее с руками, но в плане жизненных удобств наблюдался явный дефицит. Все эти шкафы, зеркала и горки занимали слишком много места, придавая кухне вид кладбищенского монумента. Рядом с ними микроволновка смотрелась почти неприлично.

Венера, накрыв на стол, села рядом с Берсеньевым и разлила чай, а он все пел соловьем.

– Эту милую девушку зовут Ефимия. Кстати, она дочка Константина Викторовича Завьялова. – Во мнении Венеры я мгновенно возвысилась, она взглянула с куда большим интересом. – Так вот, Ефимия, можно просто Феня… («Нельзя», – чуть не брякнула я, но лишь послала Берсеньеву лучшую свою улыбку.) Она адвокат, и, представьте, им с сестрой предстоит защищать Дениса Турова.

– Интересно, интересно, – хмыкнула Венера.

– Феня пыталась поговорить с Геннадием Смолиным о давней вражде двух семей, но он отказался. И тогда я подумал, что вы-то наверняка в курсе этой драмы…

– Какая там драма, – отмахнулась Венера Давыдовна. – Сам Генка над ней посмеивался. Ну да… предки между собой не ладили, пакостили друг другу, как могли. Но мы-то цивилизованные люди… И к Аркаше Чадову он прекрасно относился. Разумеется, пока тот сдуру в меня не влюбился. После этого возникло соперничество, в основном со стороны Чадова, если Гена и ревновал, то у него ума хватало этого не демонстрировать. Теряюсь в догадках, чем эта самая вражда вам поможет.

– Софью она точно интересовала, – прихлебывая чай, сказала я.

Венера пожала плечами:

– Должно быть, решила, что это очень романтично. Сонька – дурочка. Неудивительно, когда знаешь, кто ее мамаша. Вкусы у моего бывшего с годами все хуже и хуже. Вы видели эту подопытную мышь, его нынешнюю супругу? Впрочем, Смолину только такую и надо: сидит тихо, место свое знает… Наш великий не способен любить никого, кроме себя. Жутко эгоистичный тип…

– Поэтому вы с ним и развелись? – ввернула я.

– Я развелась с ним, потому что он шашни завел с Сонькиной матерью. Дура, ни кожи ни рожи, но так отчаянно на мужиков вешалась… А Смолин перед ней павлином ходил. Бедняжка готова была ноги ему целовать, не говоря обо всем остальном. Ну, он и повелся, потому что я-то в его величие не очень верила. Ума быть поосторожней у них не хватило, впрочем, наверняка она нарочно подстроила… В общем, я их застукала и выставила Смолина за дверь. Как оказалось, зря. Пять гражданских браков, и ни намека на счастье. У него тоже счастьем не пахнет. Зато в отличие от меня дети есть. Левка просто душка, мы с ним очень дружим. Отца он любит, хоть и не за что. И Сонька. Об этой ничего хорошего не скажу, но дети придают нашей жизни какой-никакой смысл.

– У Смолина кроме детей есть еще прекрасные книги, – напомнила я.

– Да бросьте вы, – фыркнула Венера. – Весьма посредственные. Кто их читает? Не тираж, а горькие слезы…

– Но «Прощальная песня» до сих пор популярна.

– Ну, если только она, – пожала Венера плечами. – Он был молод, влюблен до безумия, в меня между прочим. А потом все кончилось. И эти бабы не смогли вдохновить его ни на что путное.

– Аркадий Чадов учился в Литературном институте? Они там с Геннадием Сергеевичем познакомились?

– Мы познакомились, когда учились в нашем университете. А Аркаша, да, в Литературном год или чуть больше пробыл. Пока не выгнали. Он по натуре бунтарь, а там надо было великих слушать.

– Что он писал?

– Стишки, – вдруг нахмурилась Венера. – Если честно, дрянные. Выгнали его совершенно справедливо. Эта самая история вражды, о которой многие в университете знали, интриговала. Создавала романтичный ореол. В юности придаешь значение всяким глупостям… Генка с Чадовым подружились. Оба интересовались литературой, любили поболтать… Смолин как раз начал писать, особо посоветоваться здесь было не с кем, а Аркадия из Литинститута выперли, короче, было кое-что общее…

– Но дружба вскоре прервалась?

– Ничего подобного. Мы дружили, пока не произошла гадкая история. Аркадий ограбил моих родителей, был жуткий скандал.

– А можно об этом поподробнее?

– Милая, вы хотите невозможного, – усмехнулась Венера. – Столько лет прошло… Ладно, попытаюсь. Накануне мы были у Аркаши на даче, он отвел меня в сторону и признался в любви. Я, конечно, знала о его чувствах, но надеялась: у него хватит ума не ставить и меня и себя в глупое положение. Наверное, я была чересчур резка с ним, он обиделся. Возможно, здорово разозлился. Потому и решился на этот идиотский поступок. На следующий день, кажется ближе к обеду, в дверь вот этой квартиры позвонили. Мои родители были на даче, об этом Чадов знал. Семья у меня, по тогдашним меркам, была состоятельная. Мама, между прочим, из дворянского рода. Кое-что от прежних времен осталось, да и папа занимал серьезный пост. Я открыла дверь и увидела двух типов в масках, они ворвались в квартиру, связали меня, сунули кляп в рот и устроили обыск. Забрали деньги, драгоценности и ушли. Меня не тронули, хотя я боялась, что убьют.

– Они вам угрожали?

– А вы как думали? Чадова я узнала сразу, как только пришла в себя и начала понемногу соображать.

– И вы сказали ему об этом?

– Ума хватило промолчать. Ну а потом с кляпом во рту не очень поговоришь. Но ведь он и без моих слов мог догадаться, что я его узнала, потому и боялась: в живых не оставят. Шваркнут чем-нибудь по башке… Он ведь не идиот, должен понимать: чтоб узнать человека, не обязательно видеть лицо. Остаются фигура, манеры, голос. Чадов старался рта не открывать, но пару слов все же произнес… Ясно, что, как только я освобожусь, сразу пойду в милицию. И его, конечно, арестуют. Но, видимо, он уже тогда собирался бежать и меня не тронул. До вечера я сидела связанная, пока родители не вернулись. Вызвали милицию. Я все рассказала, но Чадова так и не нашли. Ни на даче, ни у родственников, нигде.

– А вас такой поступок Чадова не удивил? – спросила я.

Венера пожала плечами.

– Во-первых, Аркаша был довольно своеобразным парнем… Прирожденный анархист. И, надо сказать, решительный. Мямлей его точно не назовешь. Во-вторых, он был на меня обижен, чувство ко мне испытывал сильное, это было видно, а я любила Смолина и твердо заявила, что шансов у него никаких.

– То есть он вам мстил? Для бывшего студента Литературного института способ довольно необычный.

– Еще бы. Но в этом весь Чадов. К тому же идея нас ограбить могла исходить от другого человека. У него были странные знакомства, я бы больше сказала – подозрительные. Особенно один тип запомнился, звали его Евгений Дуров. Жека – так Чадов его называл. Совершенный уголовник. Песни блатные пел под гитару и, по-моему, к тому времени уже успел побывать за решеткой. Так вот, идея нас ограбить могла принадлежать этому Жеке, а Чадов согласился, чтоб мне досадить. Просто от безысходности.

– Мужчины часто совершают глупости из-за неразделенной любви, – с умным видом ввернул Берсеньев.

– Вот-вот, – закивала Венера. – В общем, Чадов исчез, и этот Жека тоже. И больше я о Чадове ничего не слышала.

– А Жека через некоторое время все-таки появился?

– Вероятно, так, если кто-то мне о нем рассказывал.

– А кто это мог быть?

– В то время у меня было столько знакомых… студенческая среда, люди легко сходятся… Конечно, кто конкретно мне о нем говорил, я сейчас и предположить затрудняюсь. Столько лет прошло.

– Но если Жека объявился, – не отставала я, – к нему должны были возникнуть вопросы в связи с вашим делом.

– Не знаю, милочка. Я-то опознала только Чадова, о чем и сообщила в милиции. А с его дружками они уж сами разбирались.

– Значит, Чадов исчез сразу после этой истории?

– Вот именно. По крайней мере, я ничего о его дальнейшей судьбе не слышала.

– А о том, что на даче Чадова вчера нашли труп, то есть, я хотела сказать, то, что от него осталось…

– Господи, – ахнула Венера и торопливо перекрестилась. – Какой кошмар…

Выходило, для нее это новость. И все-таки у меня возникло подозрение, что Венера Давыдовна о находке знает. Потрясение она слегка переигрывала, а вот глаза сохранили безучастное выражение.

– Неужто это Чадов? – придерживая руку на выдающемся бюсте, продолжила она. – Хотя этот уголовник запросто мог с ним расправиться. Не поделили деньги или просто испугался, что Чадов на чем-нибудь проколется… Кошмар… А сейчас реально установить, кто это? Очень может быть, Чадов… тогда становится ясно, куда он вдруг исчез. Вот это пример того, что к выбору знакомых следует подходить осмотрительно… – она нервно хихикнула и стала пить чай.

– Потрясающая история, – поцокал языком Берсеньев.

А я сказала:

– У нее ведь есть продолжение. У Чадова осталась беременная подруга…

– Да-да, – перебила меня Венера. – Я слышала о ней. Чадов поступил с бедняжкой очень некрасиво. Соблазнил и бросил… Мужчины ветрены…

– То, что он забыл ее, увлекшись вами, неудивительно, – промурлыкал Берсеньев. – Вы и сейчас весьма опасны для мужских сердец…

– Вы мне льстите, – расплылась в улыбке хозяйка, а Берсеньев поспешил приложиться к ручке.

– Так вот, – не очень-то вежливо продолжила я. – Уже после исчезновения Чадова его гражданская жена жила в том доме, приезжала на лето вместе с сыном. Однажды кто-то проник в дом, убил обоих, а дом поджег, чтобы скрыть следы преступления.

– Об этом я не знала, – нахмурилась Венера. – Когда это случилось?

– Точной даты назвать не могу. Сыну Чадова было лет семь-восемь.

– Ужас. Не зря говорят, что грехи отцов падут на детей… может, хорошо, что у меня их нет? – фыркнула она.

– У вас много грехов? – сграбастав ее руку, лукаво осведомился Берсеньев.

– А то как же, двух мужиков из семьи увела… грех… и был бы толк. В монастырь как бы не пришлось идти на старости лет, грехи замаливать…

– Ну, до этого вам еще далеко.

Венера подлила ему чаю и принялась отчаянно кокетничать.

«Ей бы внуков нянчить, – ехидно думала я. – А она мужиков окучивает». Берсеньев вроде был совсем не против этого, хотя, как мне доподлинно известно, тяготел к дамочкам помоложе и не таким пышным. Хотя черт его знает…

Ничего толкового от Венеры я больше не услышала, да и с тем, что она рассказала, понятия не имела, что делать. Какое все это имеет отношение к Турову и пропавшей Софье? Хотя… допустим, Смолин об ограблении своей возлюбленной что-то знал, то есть ему было известно о причастности к преступлению Чадова, но он скрыл сей факт от следствия… ведь они с Чадовым были друзьями… Или не были? Друзья-соперники, влюбленные в одну женщину. Смолин из благородства покрывал друга, а теперь его шантажируют. Кто? Туров? А смысл? Просто напакостить или денег требует? Но если Смолин помог Чадову, с какой стати Туров на него ополчился?

Пока я над этим размышляла, воркование продолжалось, однако Берсеньев всегда четко знал, когда обольщение следует прекратить. Вот и сейчас он вдруг поднялся и сказал весело:

– Венера Давыдовна, беседовать с вами одно удовольствие. Счастлив, что являюсь вашим другом и могу вот так, запросто…

– Заходите в любое время. Я вам всегда рада, – ответила Венера, несколько обескураженная стремительным уходом.

Берсеньев уже пасся в дверях, и я поспешила к нему присоединиться.

– Мерзкая тетка, – сказала я, когда мы оказались на улице.

– Да ладно, с чего вдруг?

– С того, что ведет себя точно пятнадцатилетняя. Сюсюкает, глазки строит…

– Красивой женщине трудно избавиться от прежних привычек.

– Ага. Она считалась красивой в те времена, когда гонки на колесницах были в большой моде.

– Не преувеличивай.

– Я все понять пытаюсь, чем ты их берешь?

– Кого?

– Баб. Они к тебе так и липнут. Хотя особых талантов я у тебя не вижу. (Это было, конечно, явное преувеличение.) И внешность у тебя средненькая. (Это тоже от истины далеко.)

– Я никогда ни в кого не влюбляюсь, и в этом все мое очарование, – теперь он нахально врал, о чем мы оба знали доподлинно, но ловить его на лжи я не стала. – Кстати, Стас вернулся, – заявил Берсеньев и растянул рот до ушей.

– Кстати, я уже знаю, – попытавшись соревноваться с ним в широте улыбки, ответила я.

– И что? Помнится, ты хотела с ним поговорить. Уже не хочешь?

– Отвали, – сказала я, а он кивнул.

– Дрейфишь или уже не уверена, что его любовь тебе нужна?

– Все-то тебе знать надо, а в женщине должна быть загадка. Или изюминка, не помню, что точно.

– Изюминка – это хорошо, но из тебя хоть компот вари.

Он распахнул дверь машины, предлагая мне сесть, но я отмахнулась.

– Пройдусь.

– Злишься?

– Больно надо… воздухом хочу подышать. Лучше скажи, что ты думаешь об этом деле?

– Как-то все мутно… – пожал он плечами. – Хорошо бы понять, что конкретно надеялась раскопать Софья. И богиня наша хитрит и недоговаривает. Воспользуйся своим родством, запроси старые дела. Об убийстве подруги Чадова и об ограблении Венеры.

– Убийство – еще куда ни шло, но ограбление…

– Венера утверждает, цацки с историей, опись их должна сохраниться, такие вещи могут всплыть через много лет. В общем, у тебя широкое поле деятельности. Звони, если что.

– Конечно, позвоню, – фыркнула я. – Даже не надейся, что постесняюсь.

– Я буду только рад.

Он чмокнул меня в нос и сел в машину, а я, чертыхнувшись сквозь зубы, побрела по тротуару в сторону офиса.

Чертыхалась я по одной причине: Берсеньев, как всегда некстати, наступил на больную мозоль, напомнив о Стасе. Мое состояние иначе как шатким не назовешь, а тут еще он со своими советами… Советовать легко, я сама в этом деле мастерица. Но как до дела дойдет, так и тянет голову сунуть в песок.

Как по заказу, накатила тоска. И тут же возникло чувство, что я всю жизнь пробыла в ссылке, далеко от того места, где должна находиться. Наверное, так моряк в дальних краях тоскует по дому. Только я в отличие от него тоскую по дому, где никогда не бывала.

Такие мысли до добра не доводят, это я по опыту знала. Они плавно перетекают к мыслям о веревке, а с этим мы давно и небезуспешно боремся. Сейчас такое состояние, скорее хобби, а еще совсем недавно было не иначе как родом занятий.

Я немного постояла на перепутье, не зная, куда податься: глянуть на дом Стаса, посмотреть на его окна? Зайти к нему запала не хватит. Да и вряд ли он сейчас дома. К себе тем более не хотелось, что там делать? Да и на работу… Агатка, заприметив мою тоску, всполошится, а это нежелательно… Димку дергать себе дороже… В результате я отправилась в кино. Через двадцать минут выяснилось – идея дурацкая, как все мои идеи. Съев попкорн, я покинула зал и с полчаса болталась по улицам.

Выходные тоже не порадовали. В основном я пряталась от Димки, на звонки не отвечала и даже обреталась у родителей. Агатка на вопрос, где ее носит, невнятно бормотала, а Берсеньев и вовсе был недоступен. В общем, понедельник я встречала вздохом облегчения.

Туров вошел в комнату для свиданий, а я подумала: очками положение не спасешь. Такой тип одним своим видом старушек возле подъезда заставит позвонить в полицию, не дожидаясь повода. Начать с того, что все в нем было несуразно: руки слишком длинные, а ноги для такого туловища слишком короткие, мощная грудная клетка, выпирающая, словно барабан, и до нелепого узкие бедра: штаны на них упорно не желали держаться. За то время, что он был в изоляторе предварительного заключения, волосы на бритой голове успели чуть отрасти, но симпатичнее его не сделали. Татуировка кобры, само собой, была на месте.

Туров взглянул на меня исподлобья и спросил насмешливо:

– Смена караула? Вы сестры, да?

Я кивнула, а он добавил:

– Похожи, – сел на стул и сложил руки на груди. – Когда меня выпустят?

– Мы работаем над этим, – туманно ответила я.

– Плохо работаете, – быстро перегнувшись ко мне, буркнул он. – Я здесь торчу уже кучу времени…

– Сочувствую. – Он хмыкнул и головой покачал, а я сказала: – У меня есть вопросы.

– Валяйте.

– Начнем с главного. Как вы можете объяснить появление шарфа Софьи в вашем сарае?

– Объяснить? Очень просто. Она же и подкинула. Или еще какой-то придурок. Я не знаю, – по слогам произнес он. – Мне сказали, на шарфе ее кровь. Надо думать, для меня это плохо. Так? Но я к этому никакого отношения не имею. Я ее не убивал. И очень сомневаюсь, что это сделал кто-то еще… разве что псих, которому в кайф мочить людей без всякого повода.

– Расскажите, как вы познакомились, – предложила я.

Туров удивился:

– Зачем?

– Пытаюсь разобраться в ваших отношениях.

– Нормальные отношения. Она мне нравилась, когда дурака не валяла. Я ей, наверное, тоже. Иначе какого хрена со мной в постель ложиться?

– Софья интересовалась историей ваших семей…

– А-а, вы об этом. Интересовалась. Даже слишком. Достала с этой историей.

– Что конкретно она пыталась узнать?

– Понятия не имею. Я ей сразу сказал, меня все это не колышет.

– О вашем дяде, Аркадии Чадове, она расспрашивала?

– Само собой. Только я о своем дяде ничего не знаю. Он сгинул, когда меня еще на свете не было. Мать о нем особо не рассказывала. Знаю, что его жена и сын погибли. В нашем деревенском доме. Я его продать собирался, да все руки не доходили. Мать дом не любила, что вполне понятно, и мне в нем было не по себе. А вот Соньке там точно медом намазали, таскала меня туда при каждом удобном случае. И даже одна ездила.

– И чем она там обычно занималась? – делая заметки в бумагах, задала я очередной вопрос.

– В вещах рылась, которые после пожара остались. На чердаке всякий хлам разглядывала, чердак-то не пострадал. И с местными болтать любила.

– О чем?

– Откуда мне знать? Говорила, ее интересует наша общая история… Надеялась, что в деревне еще помнят ее отца и моего дядю… На даче труп нашли, да? – сменил он тему.

– Давнее захоронение.

– Это мой дядька?

Я пожала плечами:

– Вполне вероятно.

– А это вообще возможно установить?

– Вы же родственники, значит, возможно.

– По результатам ДНК, вроде это так называется? Мама его искать пыталась. Думала, что вернется, а он все это время… – Туров покачал головой и отвернулся.

А я подумала, парень он вполне нормальный и ничто человеческое ему не чуждо.

– Софья когда-нибудь говорила вам, что ее отец получает письма с угрозами?

– Может, и говорила. Большинство ее слов я мимо ушей пропускал. Она трещала, как сорока. Девки обычно болтливы, мне досталась очень болтливая. Еще и спрашивала каждую минуту: «Неужели тебе не интересно?» Мне не интересно. Ее отец мне по барабану и все прочие родственники тоже. Что еще?

– Когда вы узнали о ее беременности?

– За пару дней до того, как все произошло.

– Вы поссорились?

– Тогда? Нет. Чего нам ссориться? Ну, залетела. Бывает. Жениться я не собираюсь, по крайней мере в ближайшие пять-шесть лет, а ребенка, конечно бы, не бросил. Я что, урод какой-то? Но ей ребенок нужен так же, как мне женитьба. Понимаете? И концерт она устроила по одной причине: чтобы все свалить на меня.

– Что свалить? – решила уточнить я.

– Ну… ребенка она не хотела, – терпеливо принялся объяснять он. – Скажи я: «Делай аборт», она бы обозвала меня и так и сяк, аборт сделала и считала бы меня скотиной, а себя несчастной жертвой. То есть и от ребенка бы избавилась, и вроде как не грешна. А я сказал: сама решай. Помогать буду, жениться – нет. Получалось все совсем не так, как ей хотелось, и я вроде не совсем мерзавец, и вся вина на ней, если она от ребенка избавится.

– Женщины в такой ситуации ждут от мужчины поддержки, – буркнула я.

– Так я поддержать не против. Я против, когда мне голову морочат. А она только этим и занималась. Еще вопрос: был ли ребенок. Запросто могла соврать. Для драматизма.

– Вы эту тему обсуждали, когда отправились к ее отцу?

– Эту. Не удивлюсь, если Сонька сбежала, чтобы потом, когда вернется, папаша на радостях простил, что залетела. Отца она не то чтобы боится… Боится, что денег не даст, сама-то она трудиться не планировала.

– Вы уверены, что она жива и где-то прячется? Может, догадываетесь у кого?

– Нет. Не догадываюсь. И даже не уверен, что жива. Но очень бы хотел, чтобы так и было. Особенно если не врала и в самом деле беременная. И ребенок этот мой. Что, кстати, тоже вызывает сомнения. У нас были свободные отношения, клятвы верности друг другу мы не давали.

– А что вы думаете о своих компаньонах? – задала я вопрос, сообразив, что ничего нового о Софье он мне не сообщит.

– Компаньонах? – переспросил он и нахмурился.

– Компаньонах или приятелях, с которыми у вас общее дело?

– А-а, вот вы о чем. Я думаю, что они неплохие ребята, правда, иногда торопливые.

– У вас возникли разногласия?

– Нет, с чего вы взяли?

– Слушайте, – не выдержала я. – Не надо в каждом моем слове видеть подвох. Я хочу вам помочь.

– Утопив в дерьме кого-нибудь из них? Нет уж, спасибо.

– А если кто-то из них действительно помог Софье исчезнуть, по ее доброй воле или ей вопреки?

– Оставьте их в покое, – взглянув исподлобья, буркнул он. – Я отлично знаю, кто из них на что способен. Лучше позаботьтесь о том, чтобы меня наконец-то отсюда выпустили.

На этом, собственно, разговор был закончен. Покинув узилище, я вздохнула полной грудью. Вид решеток действовал на меня угнетающе. Потоптавшись немного на месте, я позвонила Агатке. Отчет мой был краток и ее вряд ли порадовал. Еще меньше порадовали намерения покопаться в архивах.

– Не могу понять, на фига тебе это надо? – ворчливо прокомментировала она, однако дозволила побыть на воле, вместо того чтоб мозолить ей глаза в офисе.

День выдался холодным, разговаривая с сестрицей, я пританцовывала на месте, чтобы не замерзнуть. Пожалела о том, что не прихватила берет, и побрела к стоянке такси. Сюда я приехала на троллейбусе, потому что с вечера забыла машину заправить и сделать это утром уже не успевала. Подумала и позвонила Перфильеву. Раз уж он теперь дорогой друг, должна быть от него какая-то польза. Перфильев не ответил, но я проявила настойчивость. После третьей попытки пришло СМС «перезвоню, как только смогу». И я отправилась дальше по улице, смутно припоминая, что где-то неподалеку было кафе…

Память не подвела, вскоре я устроилась за столом, заказала кофе и стала ждать звонка Перфильева, вертя мобильный в руке, а потом, внезапно решившись, написала: «Как дела?» – и отправила СМС Стасу.

Он не ответил. То ли не захотел, то ли мое сообщение затерялось среди других, то ли Стас вовсе успел номер сменить. А если написать ему длинное-длинное письмо, рассказав все, как есть? Это, наверное, проще, чем сказать при встрече. И что ж ты ему напишешь? Он и так все знает. Просто Стас научился жить без меня, а я так и не смогла.

Подперев щеку рукой, я привычно занималась самобичеванием, пока передо мной вдруг не возник Берсеньев.

– А ты здесь откуда? – ахнула я.

– Проезжал мимо, увидел в окне твою несчастную физиономию. Третью мировую уже объявили? Цунами смыл целый континент? Или еще какая-то трагедия вселенского масштаба? – Он устроился напротив, от кофе отказался и теперь насмешливо поглядывал на меня.

– Я не смотрю по утрам телик, не заглядываю в Интернет и радио не слушаю, – ответила я. – Если наш шарик лопнул, я еще не в курсе.

– Ага, – кивнул Берсеньев. – Тогда у меня только один вариант. Рыдаешь над разбитой любовью?

– Можно не лезть в мою личную жизнь? Хотела бы скромно напомнить, в твоей тоже все далеко не безоблачно.

– Вот уж глупость, – фыркнул Берсеньев. – Я привык наслаждаться жизнью независимо от того, что в ней происходит.

– Научишь?

– А я чем, по-твоему, занимаюсь?

– Тогда скажи на милость, почему все так по-дурацки? – тут мне стало стыдно, и я нервно хихикнула, а Берсеньев усмехнулся.

– Вопросы вроде этого ответа вообще-то не требуют. Должен тебя огорчить, милая, наш мир – это просто ленивое недоразумение. Иначе говоря, высший разум в нем отсутствует, и полагаться, как это ни грустно, приходится только на себя. И никакого бессмертия для главных персонажей. Это я к тому, что чем больше ты тратишь время на ерунду, тем меньше его остается. И однажды не окажется вовсе.

– Выпендрежник, – хмыкнула я. – Кому вкручиваешь? Сомневаюсь, что ты хорошо спишь по ночам…

– Со сном у меня проблемы только в том случае, если рядом хорошенькая блондинка или брюнетка. Мне, собственно, без разницы.

Я накрыла его руки, лежащие на столе, своими ладонями и головой покачала:

– Все ты врешь…

– Это жест сочувствия? – кивнул он на наши руки. – Сзади Стас сидит, вдруг приревнует?

Я отдернула руки и обернулась. За моей спиной была компания молодых людей.

– Шутка, – засмеялся Берсеньев. – А с руками поосторожнее, мало ли что.

– Идиот, – вздохнула я.

– Ага. Трачу драгоценное время на дурочку. Правда, дурочка мне очень симпатична, что явное транжирство оправдывает.

Тут и объявился Перфильев.

– Что тебе? – спросил с некоторым недовольством, когда я ответила на звонок.

– Помощи и поддержки.

– А поконкретней?

– Давай встретимся, я тебя угощу, чем захочешь, и все как есть растолкую.

– У меня полчаса, не больше…

– А я совсем рядом с твоей конторой, – осчастливила я и назвала кафе, в котором находилась. Олег Викторович вздохнул и отключился.

– Что ж, оставляю тебя в надежных руках, – сказал Берсеньев, поднимаясь, и взял пальто с вешалки.

– Я с Туровым встречалась. Толку – ноль… Одно несомненно: Софья проводила свое расследование и с этой целью не раз приезжала на дачу. Местных расспрашивала.

– О чем?

– Туров считает, об отце. И о его дяде. Они ведь были друзьями.

Берсеньев задумался, глядя куда-то поверх моей головы.

– Позвони мне, – сказал, достав ключи от машины. – Вдруг идея появится.

Он ушел, а на смену ему практически через несколько минут явился Перфильев.

– Будешь допекать с этим делом? – вздохнул он, занимая место Берсеньева. Куртку снять не пожелал, от кофе и прочих радостей отказался. Сэкономить я, конечно, рада, но стоило пошевеливаться. Похоже, времени у него и впрямь в обрез.

– Есть новости?

– Не так стремительно, дорогая. Мы же не в кино.

– Это может быть Аркадий Чадов?

Олег Викторович пожал плечами:

– Как знать… Один сюрприз мы уже получили, когда искали Смолину, а нашли старые кости, может, будет и второй.

– Остро нуждаюсь в твоей отзывчивости, – развела я руками. – Надо взглянуть на старое дело об убийстве, которое произошло на этой даче несколько лет назад. Женщина и ребенок.

– Да знаю я, – поморщился Перфильев. – Ты защищаешь Турова, ну и флаг в руки, при чем здесь убийство семьи его дяди, которое произошло бог знает когда?

– Внутренний голос подсказывает: все как-то связано.

– Да? Что с чем?

– Ты говорил, у тебя времени мало? Тогда, может, не стоит тратить его на ерунду. С делом поможешь?

– От черта молитвой… – махнул он рукой. – Завтра позвоню. Надеюсь, это все?

– Зря надеешься. Я ж по пустякам не беспокою. Чадов исчез после ограбления квартиры своей знакомой. Будущей мадам Смолиной. На это дело мне тоже надо взглянуть.

– Я думал, ты луну с неба попросишь, – фыркнул Олег Викторович. – А тут такая ерунда… Дорогая моя, это ж даже не убийство, кому надо хранить дело столько лет? Архив лишь наполовину оцифрован, десять лет назад там все залило…

– О трудностях мне слушать неинтересно…

– Конечно… Мне что, самому идти и в бумажках копаться? – он вдруг нахмурился, помолчал довольно долго и продолжил: – Слушай, может, тебе повезет, и об этом деле ты что-нибудь узнаешь. Есть у нас заслуженный пенсионер, Куйбышев Валерий Андреевич. Память у старика просто феноменальная… Я ему месяц назад очередную ветеранскую грамоту вручал и сам смог в этом убедиться: все громкие дела помнит на зубок, с именами и фамилиями.

– Где найти заслуженного старца?

– Дома. Я ему позвоню, встретит как родную.

Перфильев достал мобильный и довольно долго разговаривал с Валерием Андреевичем. Начал с вопроса о здоровье, потом о погоде, но, наконец, дошла и до меня очередь, после чего я смогла получить адрес, а Перфильев возможность удалиться. В знак бесконечной признательности я его расцеловала, хотя пока пользы от него не видела. Выпив еще кофе, я некоторое время пялилась в окно, потом резво поднялась, схватила сумку и направилась к Куйбышеву.

Жил он в переулке возле старого костела. Дом следователя на пенсии был из красного кирпича в три окна, с крылечком и палисадником. Сейчас там темнел голыми ветвями куст шиповника, но я не сомневалась, что летом здесь настоящий цветник. Домик хоть и был невелик, но выглядел добротным и ухоженным.

Не успела я подойти к калитке, как дверь в дом распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина с густой шевелюрой, абсолютно седой. Ей под стать были кустистые брови, тоже седые. И усы с залихватски подкрученными кончиками. Мужчина был в клетчатой рубашке и джинсах, поверх рубашки вязаный жилет, на ногах войлочные тапки. В целом дядька был похож на кавалериста. Я дала бы ему лет семьдесят, но могло быть и больше.

– Ефимия Константиновна? – весело крикнул он, а я заголосила в ответ:

– Здравствуйте, Валерий Андреевич!

– Проходите, проходите, я вас жду.

Быстро справившись с затвором на калитке, я поднялась на крыльцо и поздоровалась еще раз. Валерий Андреевич провел меня в дом, я сбросила сапоги в тесной прихожей и взамен получила тапки, точно такие, как у него. Он помог мне снять пальто, и мы вскоре оказались в кухне, небольшой, уютной, с кружевными занавесками на окнах.

– Сейчас будем чай пить, – весело сообщил Куйбышев. – Супруга моя сегодня с внуками сидит, вернется поздно. Так что я, так сказать, целиком и полностью в вашем распоряжении.

Не особо рассчитывая на удачу, я сообщила, что меня интересует. Валерий Андреевич слушал меня и кивал, а потом хитро улыбнулся.

– Помню я это дело. И даже очень хорошо.

– Оно вас чем-то поразило? – не скрывая своей большой радости, задала я вопрос.

– Поразило. Но не какими-то обстоятельствами дела, не было в них ничего особенного, – тут он засмеялся и головой покачал. – Все дело в Фаберже. Слыхали о таком?

– Знаменитый ювелир? Конечно.

– Вот и я слыхал, но никогда не видел. Я, знаете ли, сам из деревни, семья совсем простая. И незадолго до этого из района перевелся. А у нас там с культурой негусто. И вдруг – Фаберже. Уж очень хотелось взглянуть.

– Взглянули? – принимая из его рук чашку, спросила я.

– Куда там. Похищенное так и не нашли. Ни грабителей, ни награбленное. Только на фотографии довелось полюбоваться. Хозяйка на фотографии с этой брошкой на платье. Хотите, покажу?

– У вас есть фотография? – обалдела я.

– У меня много чего есть, но это секрет. Договорились? Вы пейте чай, а я сейчас все принесу. Как только Олег Викторович мне позвонил, я сразу начал необходимые бумаги искать.

– Извините, что пришлось побеспокоить.

– Ерунда. Если уж правду-матку сказать, рад, очень рад. Хоть кому-то мой архив понадобился. Не зря, выходит, столько времени и сил… – он заговорщицки подмигнул и удалился.

Я пила чай, ожидая его с нетерпением. Вернулся старикан с картонной папкой, развязал тесемки, покопался в ней и протянул мне ксерокопию фотографии женщины. Прическа а-ля Людмила Зыкина, темное платье, на груди брошь. Качество ксерокопии очень неплохое, но детально брошку, конечно, не разглядишь. Только я собралась заявить об этом, как появилась следующая ксерокопия, изображение брошки увеличили, и теперь она занимала четверть листа.

Куйбышев, нависая надо мной, стал объяснять:

– Размер десять на шесть. Видите, здесь роза из рубинов, веточки из изумрудов, а это все бриллианты. Тот, что в центре цветка, – в полтора карата. По нынешним ценам такая брошь тянет миллиона на полтора, и то потому, что клейма нет.

– Чего нет? – брякнула я.

– Клейма Фаберже. Хотя, вне всяких сомнений, эта работа его мастеров. Отсутствие клейма, само собой, на цене сказывается. Сколько бы она стоила, будь оно на месте, даже вообразить трудно. Но и так полтора миллиона… квартиру можно купить. Это еще не все. Среди похищенного кольцо Фаберже, с клеймом. На вид скромное, но миллион сейчас стоит. Фотографии нет, но вот здесь подробное описание каждой похищенной вещи. Хозяйка толк в драгоценностях знала. Оценили их тогда на сумму прямо-таки фантастическую.

– Можно я опись перефотографирую? – попросила я.

– Конечно. Я пока работал, все ждал, вдруг где всплывут побрякушки эти. Нет, видно, залетные сработали.

– Как же залетные, если Чадова заподозрили? Приятеля дочери?

– Так и есть. Девчонка его признала. Следователю сразу стало понятно: скрывает она что-то, недоговаривает. Нажали маленько, грамотно, чтоб от начальства не схлопотать, она тут же в слезы. Мне, говорит, показалось, что один из грабителей похож на моего друга. Что за друг? Она про Чадова и рассказала. Но было их двое. Вот второй, думаю, залетный. В новостях передали, на чадовской даче труп нашли. Об заклад бьюсь: Чадов и есть.

– Дружок делиться не захотел? – кивнула я.

– Может, и так. Но я думаю, прикинул дружок, что на них быстро выйдут, и решил не ждать. От подельника избавился и в бега.

– У Чадова был приятель. Евгений Дуров. Вроде бы даже успел в тюрьме отсидеть. Окружающие удивлялись, что их могло связывать.

– Как вы сказали? – переспросил Валерий Андреевич.

– Евгений Дуров, – повторила я.

– А откуда у вас подобные сведения, осмелюсь спросить?

– От Венеры Смолиной.

– Вот как? Лично я никакого Дурова не припомню. Давайте проверим, может, память мне изменять начала, хотя, признаться, никогда не жаловался.

Мы вместе просмотрели копии всех документов в папке.

– Зачем вы это храните? – не удержалась я.

– Как же… дело-то не раскрыто…

– Столько лет прошло…

– Это да. Даже если найдем грабителя, привлечь его будет затруднительно. Наверное, такой уж я человек – не люблю незаконченных дел.

У нас ушло полчаса на то, чтобы убедиться: ни о каком Дурове ни Венера, ни Смолин, которого тоже допрашивали, ни разу не упомянули.

– Странно, – повторила я.

– Почему же… – пожал плечами Куйбышев. – Могли просто о нем не вспомнить. Бывает такое. Ну а потом, когда успокоились…

– Должно быть, так и есть, – кивнула я, но сомнения остались, а вместе с ними весьма неприятное чувство, что я не вижу очевидного. Я тут же пожалела, что Берсеньева нет рядом. – Можно все это скопировать? – спросила я.

– Конечно. Лишь бы делу польза. Кстати, вот на эту бумагу обратите внимание. Соседка видела, как из подъезда вышли двое молодых людей. И один из них показался женщине знакомым. Он был в очках, с бородой и в кепке, надвинутой на самый лоб, но что-то ее в незнакомце смутило.

– А Чадов бывал в доме Венеры?

– По ее словам, довольно часто. Соседка скорее всего не раз его видела, а в новом обличье, в отличие от Венеры, не признала. Но это подтверждало, что следствие на правильном пути.

– Но Чадов вдруг исчез… – кивнула я.

– Да, исчез. На даче его не обнаружили, у сестры тоже. Надеялись, что похищенное они решат продать и где-то проколятся, всплывут золото-бриллианты, но… Описание второго грабителя было весьма расплывчатым, девушка, Венера эта его почти не запомнила, очень испугалась. Вел он себя решительно и грубо, угрожая расправой. А первый ее вроде как защищал. Она поэтому и начала к нему приглядываться, и как он ни маскировался, но она догадалась, кто перед ней. Второй же скорее всего был матерый уголовник. Соседка о нем тоже ничего существенного сказать не могла. Роста среднего, волосы до плеч, наверняка парик. Если и нет, избавиться от длинных волос очень легко. Одно несомненно, если бы подельник Чадова остался здесь, золото непременно бы всплыло. Ему ведь не побрякушки, ему были деньги нужны.

– А если побрякушки? – произнесла я, сама толком не зная, что имела в виду.

– Кто-то из коллекционеров? – удивленно поднял брови старик. – Но если труп на даче – это Чадов, коллекционер у нас из тех, кто и перед убийством не остановится.

– Мне, знаете, что пришло в голову… а если все наоборот, и труп – это тот самый дружок-уголовник, которого Чадов просто использовал. Его семью и семью Смолина связывает давняя вражда. Вот бы узнать, не было ли там каких-нибудь сокровищ, которых семья Чадова лишилась. И экспроприируя золото у невесты своего соперника, он тем самым восстанавливал справедливость. Спрятал золотишко до лучших времен, а сам поехал залечивать разбитое сердце. Куда-нибудь в Сибирь. Где и живет счастливо по сей день.

«Или уже успел вернуться, – мысленно продолжила я. – Обретается где-то совсем рядом и Смолину шлет письма с угрозами. Софья, затеяв расследование, умудрилась на него нарваться. И в результате тоже исчезла. Не зря, ох, не зря она ездила на дачу. Что-то она там надеялась отыскать».

Куйбышев, слегка хмуря кустистые брови, задумался, глядя на меня.

– Интересная мысль, – кивнул где-то через минуту. – Надеюсь, вскоре мы будем знать об этом деле куда больше. По крайней мере, сможем ответить на вопрос, это труп Чадова или нет.

– А что-нибудь об убийстве на чадовской даче вам известно? – спросила я. – Убили его гражданскую жену и сына…

– Об этом я, конечно, слышал. И интерес проявил, раз уж речь шла о моем фигуранте. Но этим делом занимались другие люди, и никаких документов у меня, к сожалению, нет. Помню только утверждение коллег, что преступник вряд ли планировал убийство. Наличие в доме женщины с ребенком явилось для него неожиданностью. По тому, как располагались тела, можно было предположить: женщина выбежала, услышав шум, и убийца ударил ее, кажется, каминными щипцами, то есть тем, что под рукой оказалось. Мать, видимо, успела закричать, мальчик проснулся и выскочил из своей комнаты. Их обгоревшие тела лежали рядом… Преступник, вне всякого сомнения, что-то искал. А поджог устроил, чтобы скрыть улики.

– Может, украденные Чадовым сокровища он и искал? – подумала я вслух. – Но кто мог знать о них? Не Чадов же убил свою жену и ребенка? Такое в голове не укладывается.

– К сожалению, подобное встречается чаще, чем мы могли бы предположить, – вздохнул старик. – Ваша версия вполне логична. Чадову вдруг понадобились деньги, и он вернулся. Не узнать его жена не могла, даже если допустить, что он изменился за эти годы. Он же хотел сохранить свое новое имя в тайне и ее убил…

– Но ребенок? – напомнила я.

– Да-а, – протянул Куйбышев. – Тогда Чадов – настоящее чудовище. К сожалению, детей тоже убивают. И по гораздо меньшему поводу.

Я перефотографировала материалы, которые могли пригодиться. Мы еще выпили чаю и обсудили мою версию, Куйбышева она увлекла, а я, должно быть из духа противоречия, решила, что все это чушь. Чадов не какой-то там уголовник. Не мог он убить собственного ребенка… Беда в том, что однозначного ответа «мог – не мог» не было. Придется ждать заключения экспертизы. «Допустим, Чадов сменил фамилию и живет себе рядышком, не беспокоясь, что его обнаружат, – вновь подумала я. – Впрочем, сейчас уже должен забеспокоиться. Однако надо быть весьма нахальным типом, чтобы явиться туда, где живут люди, хорошо его знавшие. За три десятка лет он так изменился… мог пластическую операцию сделать… Мог даже встречаться с Венерой или тем же Смолиным, про себя посмеиваясь над ними. С одной стороны, вроде все логично: украл золото, спрятал его, потом за ним вернулся. Но убийство сына в голове не укладывалось… да и тот факт, что Чадов рядом, все же вызывал сомнения. Зачем ему все это? Неужто он в самом деле свихнулся на семейной вражде и решил, что теперь Смолин должен за все ответить? Чадов лишился сына, а теперь исчезла дочь Смолина. Смолин к убийству ребенка Аркадия не причастен, но изворотливые умы богаты неожиданными заключениями, и обвинить во всем старого друга Чадову ничего не стоило.

Покинув дом Куйбышева, я первым делом позвонила Агатке.

– Ты там роман, случаем, не пишешь? – съязвила она, лишь только я поведала о своих догадках. – Между тем наша задача проста и банальна – вытащить этого придурка из тюрьмы. А если не удастся, то постараться, чтоб он отделался минимальным сроком.

– А папа всегда говорит: «Наша цель – установить истину».

– Так папа говорил? – ахнула Агатка. – Тады ладно… И что там с истиной?

– С истиной туго, – призналась я. – Как думаешь, можно ускорить проведение экспертизы?

– Конечно. Стоит только позвонить папуле, – издевательски предложила сестрица.

Папа наш из тех, для кого семья и работа существуют раздельно. Говоря попросту, соваться к нему бесполезно: все в порядке живой очереди, без скидок на родство. И помогать мне он точно не станет. Это был как раз тот случай, когда чужие принципы доводят до тихого бешенства.

– У тебя полно знакомых… – напомнила я.

– Кто ж спорит? Жаль только, генпрокурор почему-то не отвечает на мои звонки.

– Свинство.

– Ага. Я бы на него президенту пожаловалась, но на мои звонки он тоже не отвечает.

– Ну и зануда ты, сестрица. На работу не приду, дел по горло.

– На премию ты, надеюсь, не рассчитываешь? А если не накопаешь ничего путного и парня мы не вытащим, то и о зарплате забудь.

На этой оптимистичной ноте мы и простились. Домой я возвращалась на троллейбусе, решив не тратиться на такси. Нашла место напротив блондинки в ярко-красном берете. Она то и дело заваливалась на бок, погружаясь в дремоту, а потом резко выпрямлялась и тревожно поглядывала в окно, боясь пропустить свою остановку. Я тоже старалась смотреть в окно, наблюдая, как мимо проплывают дома и люди на улицах. В троллейбусе меня и застал звонок Перфильева.

– С тебя вискарь, односолодовый, запомнишь?

– Запишу.

– Можешь заглянуть ко мне прямо сейчас. Дело ждет тебя.

Я собралась рассыпаться в благодарностях, но он уже отключился. Выйдя на ближайшей остановке, я почти сразу поймала такси и через двадцать минут резвой рысью неслась по коридору в направлении кабинета Олега Викторовича. Через минуту выяснилось, что сам он отсутствовал, но любезная до приторности секретарша проводила меня в крохотную комнату, где не было ничего, кроме стола, стула и стеллажа, абсолютно пустого. Окна, кстати, тоже не было. Я задумалась над предназначением данной комнаты и только собралась задать вопрос, как секретарша сказала:

– Надеюсь, вам здесь будет удобно. Документы я сейчас принесу.

Она удалилась, а я устроилась за столом и от безделья принялась насвистывать. Очень скоро на столе передо мной уже лежала папка с бумагами, а также появились чашка чая и конфеты в вазочке.

– Когда закончите, позвоните мне, пожалуйста, – сказала женщина, оставляя листок с номером своего мобильного.

Я не спеша выпила чай, а потом с некоторым трепетом развязала тесемки на папке.

Бумаги я изучила внимательно, мельком взглянула на фотографию двух трупов и невольно поежилась. Мысль о том, что вернувшийся бог весть откуда Чадов убил собственного ребенка, показалась совершенно дикой. Несмотря на все старания следователей, они не особо продвинулись в своей работе. Если и были в доме улики, то их уничтожил пожар. Соседи в ту ночь ничего подозрительного не видели и не слышали, чужих в деревне не было. Отпечаток резинового сапога неподалеку от дома, вот, собственно, и все. Возможный мотив жуткого убийства тоже вызывал сомнения: жена Чадова жила здесь только летом, ничего ценного в доме просто не было. За несколько дней до убийства возле деревни встали табором цыгане. Дом выглядел куда богаче других, возможно, он тем самым и привлек их внимание. Цыган отыскали через неделю в соседней области и допросили, но хоть подозрение с них окончательно не сняли, однако предъявить им было нечего.

Вечером, накануне убийства, жена Чадова с сыном должна была уехать домой. Но в последний момент передумала. Соседке сказала, что у мальчика температура. К ней она пришла часов в десять, попросила молока. Складывалось впечатление, что убийца о ее намерениях покинуть дачу знал и застать кого-то в доме не ожидал. Мелкий жулик влез в дом с надеждой поживиться стареньким телевизором и прочей ерундой, столкнулся с хозяйкой и с перепугу убил ее? А потом отступать было некуда, и когда на шум появился мальчишка, пришлось и с ним разделаться. Однако если допустить, что на даче были спрятаны драгоценности, украденные в квартире Венеры, то шел за ними вовсе не случайный воришка, а человек, близкий к Чадову. Логично предположить: тот самый приятель, который участвовал в ограблении квартиры. Но почему он сразу не забрал все золото? Чадов успел спрятать свою долю? В таком случае убийца действовал наудачу, толком не зная, где искать. Самая логичная версия – Чадов спрятал украденное, выждал время, а потом за ним вернулся. Но зачем ему было семью убивать? Вполне мог со своей бывшей договориться. Заморочить голову, а затем сбежать. Допустим, было это не так просто, но убить собственного ребенка…

Я закрыла папку и позвонила секретарю.

Вернувшись в свою квартиру, я устроилась в кухне, сняв лишь пальто и бросив его тут же, на табурет, стоявший рядом. И уткнулась в планшет, решив еще раз просмотреть документы. И вновь возникало чувство, что я не вижу очевидного. Некая догадка, которая вроде бы была на поверхности, но упорно в руки не давалась. Я переслала Берсеньеву по электронной почте все материалы, а потом ему позвонила. Он был дома и, вероятно, мучился от безделья, потому что говорил со мной охотно и обстоятельно.

– Думаешь, исчезновение Софьи как раз и связано с этим убийством?

– Ага.

– Тогда, следуя логике, ее в живых тоже нет. Давай завтра еще раз прокатимся на то место, где они в последний раз были с Туровым.

– Зачем? – удивилась я.

– Будем труп искать, – серьезно ответил Берсеньев, но я все равно решила, что издевается, однако согласилась.

– Давай. Документы посмотришь?

– Посмотрю. Можем заняться этим вместе. Приезжай ко мне.

– Некогда, – буркнула я, самой себе удивляясь, никаких дел у меня точно не было, и обычно на приглашения я всегда откликалась, потому что в его обществе нуждалась и подозревала, что он нуждается в моем… Как-то Берсеньев насмешливо заявил: мы с ним родственные души, неприкаянные субъекты с разбитыми сердцами. Вот уж не знаю, сколько в этом иронии, а сколько правды.

– Да? – вроде бы удивился он, услышав мой ответ. – А по виду не скажешь.

– Ты не можешь меня видеть.

– Вряд ли за последние два часа что-то изменилось. Или изменилось? – насторожился он.

– Нет, – весьма неохотно ответила я. – Обещала Агатке выполнить кое-какую работу.

– Ну-ну, – хмыкнул он и отключился.

А я перебралась на диван и принялась пялиться в потолок. Мысли мои некоторое время вертелись вокруг Турова, но непостижимым образом то и дело возвращались к Стасу. «Я должна была с ним поговорить, – убеждала я саму себя и тут же мысленно съязвила: – О чем поговорить? О наших отношениях? А они есть? Я люблю его. И, возможно, он любит меня. Оказывается, этого мало, чтобы быть вместе. Однажды мы уже пытались, но быстро поняли, преодолеть то, что нас разделяет, совсем непросто, и эта невысказанная истина поселилась в доме, точно незваный гость. И слова с каждым днем давались все труднее, а молчание становилось все невыносимее. Наверное, я была несправедлива к нему. Обещала все забыть, зная, что не смогу. А сейчас сумею? Что, если очередная попытка не принесет ничего, кроме боли? Ведь живем же мы как-то, зачем все менять? Я не живу, – сглотнув, жалко сказала я. – Я пережидаю. Так ждут, когда дождь кончится, забыв дома зонт и укрывшись под козырьком чужого подъезда. Я не верю, не могу поверить, что моя жизнь пройдет без него. Не верю отчаянно, и это дает мне силы жить. Вот оттого я и трушу, не рискуя заговорить о самом главном. Ответь он мне резким, категоричным «нет», и что тогда? В самом деле, веревкой запасаться? Но если и дальше продолжать прятать голову в песок, жизнь превратится в бесконечное ожидание. Берсеньев прав: надо решаться».

Я поднялась и без особой охоты отправилась в кухню, надела пальто, оглядываясь и пытаясь представить: с чем вернусь сюда? Что принесу: надежду или отчаянье? «Больной должен знать диагноз», – подумала с насмешкой и направилась к входной двери. По крайней мере, я смогу утешаться тем, что сделала все, что могла.

Выйдя из подъезда, я заспешила в сторону проспекта. О машине вспомнила, только минут через пятнадцать. Но возвращаться было глупо, а ходьба помогала сосредоточиться, в общем, я подошла к дому Стаса, когда уже стемнело. В окнах его квартиры свет не горел. Вместе с обидой я почувствовала что-то подозрительно похожее на облегчение, наверное, так приговоренный встречает отсрочку приговора. Еще один день перед затянувшимся концом, последний поклон всему, что имеешь… однако я решила, что уйти сейчас будет трусостью. Вдруг Стас все-таки дома? Он может быть в ванной или коротает вечер в темноте. Я вот частенько сижу без света, особенно когда нет желания привечать гостей.

Я направилась в подъезд. Консьерж взглянул на меня с недоумением, должно быть, с моей физиономией что-то не так. У меня любовная горячка, дядя. Слышал о такой болезни? Я извинилась и спросила, дома ли Стас, а он ответил, что Станислав Игоревич уехал с утра и пока не появлялся. Был так любезен, что осведомился, не надо ли что передать.

– Спасибо, я зайду позднее.

Я выходила из подъезда, когда увидела машину Стаса, он как раз сворачивал к воротам. Свет фонаря осветил салон, я без труда разглядела рядом с ним женщину. Наверное, этого следовало ожидать. С чего я взяла, что он живет один? Я топталась на месте, толком не зная, как поступить: вернуться в подъезд, выждать, когда он проедет на парковку, и уйти. Или как ни в чем не бывало идти дальше, в надежде, что он меня не заметит. Ворота открылись, но машина вдруг остановилась. Стас вышел и, придерживая дверь, спросил, обращаясь ко мне:

– Что ты здесь делаешь?

А я ответила с дурацкой улыбкой:

– Ничего, просто шла мимо.

Многообещающее начало разговора, первая фраза – первая ложь. Мой ответ вызвал у него кривую ухмылку. Взгляд уперся в меня, и я съежилась, словно упала в бассейн с ледяной водой. Он покачал головой, точно досадуя, и собрался сесть в машину, а я перешла на другую сторону улицы, торопясь увеличить расстояние между нами. Мне хотелось бежать со всех ног, я едва сдерживалась, ожидая, когда за ним закроются ворота, и мы не будем видеть друг друга, и я смогу бежать или, наоборот, упасть и не двигаться. Но он так и не сел в машину и вдруг позвал меня:

– Как дела, Принцеска?

И от этого прозвища, которое он дал мне когда-то, от печали, что была в его голосе, стало так больно, что я подумала: «Вот сейчас и умру». Безвольно опустила руки и ответила:

– Паршиво. А у тебя?

– Хуже не бывает.

Он вновь криво усмехнулся, сел в машину и через мгновение скрылся за воротами, а я стиснула рот шарфом, чтобы своим криком не напугать редких прохожих. Я шла и шла, не разбирая дороги, пока не услышала настойчивый сигнал сзади, повернулась, ожидая увидеть кого угодно: Берсеньева, Димку, Агату или просто случайного водителя, который и сигналит-то вовсе не мне. Машина Стаса прижималась к тротуару, он открыл окно и сказал:

– Садись.

Я подошла и села, уже зная, что делать этого не надо, не надо продлевать муку. Лучше бежать от него, и придумать себе очередную сказку, и ждать его, снова ждать. Мы опять ехали молча, и, когда впереди показался мой дом, я зачем-то спросила:

– А где твоя девушка?

– Обязательно сейчас говорить о ней? – нахмурился Стас. – Ну да, девушка. И что?

– Ты за меня не бойся, – подбирая слова, сказала я. – Я справлюсь. Всегда справлялась.

– Я в спасатели не гожусь. Самому бы как-нибудь…

Он резко затормозил, а потом обнял меня и прижал к себе. Так мы и сидели, вцепившись друг в друга, боясь пошевелиться, я не выдержала, и заплакала, и испугалась, что все испорчу.

– Чего ревешь, Принцеска? – улыбнулся он, отстраняясь.

– Ты со мной прощаешься? – спросила я.

– В сотый раз, наверное, – кивнул он. – А что толку? – отвернулся к окну, долго вглядывался в темноту. – У тебя ничего не получится, – сказал тихо.

– Я жить без тебя не могу, – едва слышно прошептала я.

– Со мной тоже не можешь. Будешь себя поедом есть за то, что я заставил тебя сделать когда-то. Вот такая хрень, Принцеска. Кому-то на том свете жариться, а мне приходится уже здесь. И не пожалуешься: заслужил.

Я вновь прижалась к нему, зажмурившись, чтобы не видеть его потерянного лица. Непривычного. Он погладил мои волосы, а я подумала, как было бы здорово вот так сидеть в машине все оставшееся нам время… Глупость.

– Если и в этот раз все полетит к чертям… – заговорил Стас, и теперь в его голосе не было сомнения. – У каждого есть запас прочности. Мой давно на ладан дышит. Если и в этот раз все полетит к чертям… Мне просто не выдержать, понимаешь? Пару дней назад сон приснился. Я кладу твою голову на свое плечо и стреляю себе в висок… Проснулся счастливым, потому что во сне все кончилось.

– Это тоже выход, – пожала я плечами.

– Дура ты, Принцеска, – усмехнулся он.

– Пусть все так и кончится. Обещай только, что я умру первой. Ты же знаешь: с тобой я ничего не боюсь.

– Знаю, – кивнул он. – Классный я парень, свою жизнь испоганил и твою заодно. Мог бы дать тебе шанс и сюда не возвращаться.

– Это самое страшное, что могло бы произойти. Куда хуже твоих снов…

– Идем, – позвал он, а я бестолково спросила:

– Куда?

– К тебе. Не в машине же сидеть. В моей квартире девица пасется. Надеюсь, ей хватит ума свалить.

– Вы…

– Мы едва знакомы, – перебил Стас, взял меня за руку, и мы пошли к подъезду. – А если бы и не едва, какое это имеет значение?

– Никакого, – кивнула я.

– Ключ под ковриком? – спросил Стас, когда мы подошли к квартире.

– Нет. Разлюбила гостей.

Я долго рылась в сумке в поисках ключа, Стас взял ее из моих рук, нашел ключ и открыл дверь. Я включила свет в прихожей, а он прошел в комнату, оставив дверь открытой, сел на диван, сцепил руки на коленях и оглядывался, точно был здесь впервые.

– Ничего не изменилось, – сказал со смешком.

– Мы изменились, – пожала я плечами.

– Правда?

Он взял меня за руку и притянул к себе. Мы сидели обнявшись, а потом легли на диван, не раздеваясь, все еще в пальто. Стас лежал сзади, обхватив меня руками, впечатался коленями в мои ноги и прижал к себе. Я бы подумала, что он плачет, если бы была способна поверить в такое. Но все равно боялась повернуться. Мы лежали в темноте, не решаясь пошевелиться, и на душе было так тихо, так спокойно, точно я получила отпущение всех грехов.

Проснулась я от настойчивого звонка, приоткрыла глаза, еще не понимая, что происходит. Я лежала на диване, прикрытая пледом. Вчерашние события в ту первую минуту показались сном, я резко повернула голову и, никого не обнаружив за спиной, жалко всхлипнула, успев убедить себя – точно сон, и тут услышала:

– Доброе утро.

И только тогда увидела Стаса. Он сидел в кресле, в паре метров от меня, в брюках и рубашке, пиджак небрежно брошен на спинку кресла. Лицо его казалось помятым, глаза покраснели, точно он не спал всю ночь. Может, и правда не спал.

– Димка приходил, – сказал он, в голосе мне чудилась насмешка. – Я не стал открывать.

– Который час?

– Девять.

– Чего это его принесло в такую рань… Почему ты думаешь, что это Димка?

– Видел в окно, как он подъехал.

Я села и потерла лицо руками, чувствуя, что Стас наблюдает за мной. Я очень боялась сделать что-то не так, я боялась вообще что-нибудь сделать.

– Хочешь кофе? – спросила виновато.

– Хочу, – кивнул он.

– Надо бы душ принять, а еще позвонить Агатке, на работу я уже опоздала…

– Принцеска, – позвал он. – Что-то не так?

– Я боюсь, – честно сказала я.

– Чего?

– Боюсь, что все испорчу.

– Нет, – покачал он головой. – Обойдемся без прежних ошибок. Тебе и так будет нелегко. Родители, Агатка, даже твои друзья, мое присутствие для них как кость в горле.

– Я справлюсь.

– Конечно, – улыбнулся он. – А я наберусь терпения, и все разрешится само собой. Родители привыкнут, Агатка тоже. Привыкнут?

– А куда им деться? Мама мечтает о внуках.

– Вот об этом она может не беспокоиться: сделаем ее многодетной бабушкой… Пей кофе, отправляйся в душ, а потом на работу.

– Я сегодня закосить хотела. Разве у меня нет повода?

– Но сестрице ты ведь о нем рассказать не захочешь? Значит, придется трудиться за двоих, чтоб опоздание простила.

Я выпила кофе, сидя напротив Стаса, испытывая странную неловкость, и чтобы избавиться от нее, отправилась в душ. Дверь оставила незапертой, чтобы Стас не подумал, что я прячусь. Откуда вообще такая мысль? Я ждала, что он войдет, но, покинув ванную, застала его уже в пиджаке и обуви, он, как мог, старался привести в порядок свое и мое пальто.

– Готова? – спросил весело.

– Почти.

Я переоделась, все это время Стас оставался в прихожей.

– Ты меня поцелуешь? – подходя к нему, спросила я.

– На прощанье? – улыбнулся он.

– Дурацкое слово.

Он согласно кивнул и вновь улыбнулся:

– Ты меня переоцениваешь, я человек весьма скромных достоинств.

– И как это понимать?

– Если я тебя поцелую, мы вряд ли покинем квартиру в ближайшие день-два. А я решил быть терпеливым и тебя не подставлять. Начнем встречаться в состоянии повышенной секретности и только у меня.

– А как же… девушка? – не удержалась я, мысленно уже проклиная себя за это.

– Можешь считать, ее просто нет. И не было, – пожал он плечами. – Для меня-то уж точно.

«Он очень быстро вычеркивает из жизни тех, кого вдруг сочтет ненужным», – подумала я, и эта мысль оказалась чересчур болезненной, хотя давно бы пора привыкнуть и к этой мысли, и к его поступкам. Воспринимать как данность. Заранее прощая.

– Что такое? – спросил он, наблюдая за мной, верхняя губа презрительно вздернулась, а я испуганно отвела глаза. – Девушку жалко?

– Какое мне до нее дело? – попыталась я усмехнуться.

– Слава богу. Я боялся, что мы начнем ссориться, толком не помирившись.

Стас помог мне надеть пальто, и мы вышли из квартиры.

– Возьми ключ, – начала я.

А он перебил:

– У меня есть ключ. Сохранил, хотя ты могла сто раз поменять замок, странно, что действительно этого не сделала. Но мне хотелось думать: у меня есть ключ от твоей квартиры.

– Поэтому я и не сменила замок, – засмеялась я.

Он меня обнял, поцеловал куда-то в висок, и когда мы выходили из подъезда – держались за руки.

– Во сколько освободишься? – спросил Стас, стоя возле моей машины.

– Могу сбежать пораньше.

– Давай в пять в парке Победы, возле первой от входа скамьи.

– Настоящее свидание, – улыбнулась я.

– Точно.

Он подождал, когда я отъеду, и только после этого отправился к своей машине. А я поехала в офис и по дороге разревелась ни с того ни с сего. Стас прав, когда родители и Агатка узнают, нам придется нелегко. Но вовсе не это пугало, а странная покладистость Стаса. Она совсем не в его характере. На чужое мнение ему всегда было плевать. И на мои проблемы, если честно, тоже. Он получал, что хотел, не церемонясь, не сожалея и не размышляя о возможных последствиях. Может человек вдруг измениться? Наверное, может. Ведь ему, как и мне, пришлось многое пережить.

– Трубу прорвало? – наблюдая за тем, как я устраиваюсь за рабочим столом, спросила Агатка.

Она весьма некстати выплыла из своего кабинета, чтобы дать распоряжения Вере.

– Ты повторяешься.

– Не я, ты.

– На самом деле моя фантазия куда богаче.

Сестрица вдруг посмотрела серьезно и спросила:

– Эй, что у тебя случилось?

– Ничего, – испугалась я. – Всю ночь просидела над старым делом, которое Перфильев раздобыл по доброте душевной. Убийство гражданской жены и сына Чадова… Вот и проспала.

– Когда ты для разнообразия начинаешь говорить правду, это даже пугает. Ну и что? Есть гениальные мысли? Или ночь прошла впустую?

– Надеюсь, они нахлынут, после того как мы с Берсеньевым посетим предполагаемое место преступления.

– Ага, прокатитесь. Погода хорошая.

Агатка удалилась в свой кабинет, а я перевела дух. Хоть я и заверила Стаса, что справлюсь, однако с трудом представляла, как сообщу сестрице о переменах в своей судьбе. Стаса Агатка считала главным демоном моей жизни, от которого исходят все возможные беды. К сожалению, у нее был повод так думать, и предстоящая дискуссия на эту тему обещала быть жаркой. Я поспешно покинула офис, здраво рассудив: если Берсеньев не готов ехать сейчас, я его лучше где-нибудь в другом месте подожду. Однако он порадовал:

– Подъеду минут через двадцать.

Чтоб не мозолить глаза дорогим коллегам, я добрела до угла здания и оттуда наблюдала за потоком машин, ожидая Сергея Львовича. Он подъехал даже раньше.

– Привет.

– Привет, – ответила я. – Документы успел посмотреть?

– Успел.

– И что скажешь?

– Пока ничего. Очень хотелось бы взглянуть на письма с угрозами, которые получает Смолин.

– Вряд ли он их покажет.

– Обойдемся без него.

– Ограбим почту?

– «Ограбим…» – передразнил Берсеньев. – Я добропорядочный гражданин. Грабеж – не наш метод.

– Будешь соблазнять почтальоншу? – догадалась я.

– Вариант, – пожал он плечами.

– А если она бабка лет шестидесяти?

– Тогда в ход пойдет подкуп, а не мое горячее тело. Я, кстати, в любом случае на него особо не рассчитываю. Это только в твоей странной головке живет мысль о моей неотразимости.

– Не скромничай.

– Не буду. Просто на комплимент напрашиваюсь, недогадливая ты моя. Кстати, с утра пораньше Димка звонил. В большом беспокойстве. Причину объяснять отказался, но вскользь намекнул: дома ты не ночуешь, а на звонки не отвечаешь. Это правда или у него глюки на почве неумеренного употребления алкоголя?

– Глюки.

– У меня, наверное, тоже. Выглядишь ты… как бы это помягче… слегка пришибленной.

– Чего вы ко мне привязались? – не выдержала я.

– Ты кого еще имеешь в виду?

– Всех, – буркнула я и к окну отвернулась, а потом сказала: – Вчера вечером мы со Стасом встретились.

– И что?

Вопрос повис в воздухе, потому что ответить на него было не так просто. Берсеньев и не торопил, ехал себе спокойно, глядя на дорогу, время от времени на меня посматривал, и тогда на губах его появлялось что-то вроде ухмылки.

– И какие же возникли трудности? – все-таки спросил он.

– Трудности – мы сами, – невесело усмехнулась я и продолжила, сама себе удивляясь: – Я всегда думала о том, как плохо мне. И никогда о том, а каково ему… и… что, если я сделаю еще больнее?

– Он справится, милая, – хохотнул Берсеньев. – А если сама дрейфишь, то так и скажи.

– Чего мне дрейфить-то? – обиделась я.

– Как же… сестрица завопит «караул!», предки, поди, от счастья не запляшут.

– Это да… – и опять отвернулась к окну. – Я-то переживу, а вот Стас…

– Уверен, он думает так же, – вновь усмехнулся Берсеньев. – Тебе предстоит нелегкий выбор, и это делает тебя несчастной. А если вдуматься, проблема-то выеденного яйца не стоит. Родишь ребенка, матушка твоя на радостях тут же прибежит, а следом и остальные подтянутся. Единственное большое неудобство – это Димка. Он в тебя втюрился по самые уши, Стаса и без того на дух не выносит, и у него есть на это причина. Есть?

– Есть.

– Вот. Парень он у нас вполне мирный, но запросто может перемениться, и вместо симпатяги йорика мы получим добермана.

– Мы? – нахмурилась я.

– Я сказал «мы»? – притворно удивился Берсеньев. – Оговорился, наверное. Конечно, я постараюсь, чтобы в буйство он не впадал, но в большом на тебя гневе он и меня запросто пошлет к лешему. Так что ухо следует держать востро, чтоб наш дорогой друг не выкинул какую-нибудь пакость. Беда с этими друзьями, оттого я счастливо и обходился без них.

– Только окончательно настроение испортил, – разозлилась я.

На счастье, нам пришлось прерваться: впереди возник поворот, а вслед за ним и место, где происходила ссора Турова и Софьи. Берсеньев пристроил машину на обочине, вышел и начал оглядываться. Я, скорее из вредности, осталась в «Мерседесе», правда, дверь распахнула пошире, желая насладиться свежим воздухом.

Постояв минут пять и повертев головой, Берсеньев вдруг направился к кустам, а потом и вовсе уселся на земле и теперь, положив руки на колени, щурился на солнце, точно кот. Мне стало завидно, и я запрыгала к нему, стараясь преодолеть канаву, отделяющую дорогу от кустов, при этом не запачкав сапоги. Земля в этом месте успела подсохнуть, и к Берсеньеву я добралась без ущерба для обуви.

– Солнечные ванны принимаешь или медитируешь? – не решившись сесть рядом, спросила я.

– Озарения жду, – ответил он, ухмыляясь и глядя на меня одним глазом, второй прищурив. Наверное, поэтому было в его облике что-то мальчишеское, и я улыбнулась в ответ. – Значит, так, – заговорил он серьезно. – Предположим, что злодей следует за парочкой, держась на расстоянии, чтобы внимания не привлекать. Они останавливаются, и он тоже, на развилке, свернув направо, прячется за кустами. Он их видит, они его нет. Туров уезжает, и вот тогда замечает машину, однако ни на марку, ни на номер внимания не обратил. Софья в досаде и одиночестве остается на дороге, и тут появляется злодей. Возможно, они знакомы, а возможно, и нет. В любом случае она рада появлению машины: есть на чем отсюда выбраться. Далее… – Берсеньев глубоко вздохнул, глядя на небо, ярко-голубое, как его глаза за стеклами очков, и продолжил: – Мы знаем: Туров через некоторое время одумался и вернулся, но Софью здесь не застал и, по его словам, машин по дороге не встретил. Похоже на правду. Сколько мы тут? И ни одна тачка еще не проехала… Мы также знаем, что некто звонил из автомата, который находится в деревне, и сообщил о ссоре. Логично предположить, звонил наш злодей, к тому моменту успев разделаться с Софьей. Туров его не встретил, потому что он отправился по дороге в деревню, то есть свернул. Думаю, он убил ее либо в машине, через несколько минут после того, как она в нее села, либо прямо на дороге и, по идее, должен был спрятать труп в этих кустах. Больше негде. С двух сторон поля, местность неплохо просматривается, к тому же машины нет-нет да и проезжают, – кивнул он на древний «Москвич», малой скоростью проследовавший в сторону города. – Да и Туров мог вернуться. Кусты тщательно осмотрели, но труп не нашли.

– А если он труп закопал? – нахмурилась я.

– В поле? Вряд ли у него было время на это. Опять же земля сырая, следы непременно бы остались. Допустим, он с трупом в машине едет по дороге в деревню, там дорога обрывается, но, вполне возможно, есть место, где легко спрятать тело. На обратном пути видит телефон-автомат и решает позвонить в полицию, чтобы сообщить о ссоре.

– Если он хотел все свалить на Турова, зачем прятать труп?

– Затем, что он не знает, как все обернется. Сейчас руки у него развязаны. Пока нет трупа, он может ни о чем не беспокоиться. А вот неприятности Турову обеспечить все-таки смог, и всевозможные подозрения, само собой, падают на твоего подзащитного. Поехали, труп где-то ближе к деревне.

Берсеньев неохотно поднялся, отряхнул брюки от прошлогодней травы и направился к машине. Я за ним. Вскоре мы свернули на проселочную дорогу, а я начала вредничать.

– Почему ближе к деревне, а не здесь?

– Где «здесь»? – передразнил он. – В поле? В кустах? С дороги не съедешь. Потащишь труп, и, по закону подлости, тут же тачка на дороге появится. Нет, он ограничен во времени и не может далеко удалиться от дороги. В этих краях весной даже на джипе запросто нырнешь по самое брюхо. Ни к чему лишний риск. Значит, надо найти вполне надежное местечко неподалеку.

– Хорошо, – кивнула я. – Давай искать.

Мы уже проехали деревню и с некоторым удивлением обнаружили, что дорога идет дальше, хотя, если верить карте, деревня тупиковая. Асфальт, правда, закончился возле крайнего дома, и все же дорога была вполне сносной. Вскоре выяснилось, что ведет она к бывшему скотному двору. Осталось от него немного – приземистое строение без окон и ворот, крыша в одном месте успела провалиться. Рядом остатки водонапорной башни и еще какое-то сооружение, назначение которого являлось для меня загадкой.

– Пойдем? – взглянув на Берсеньева, сказала я. – Тут до вечера придется все обшаривать.

Берсеньев, открыв окно и обозревая картину полного запустения, головой покачал.

– Нет, я же сказал, риск должен быть минимальный. Здесь грязь несусветная, к ферме не подъедешь.

– Тогда где искать прикажешь? – хмыкнула я.

– Дорога обрывается как раз у водонапорной башни. Дальше лес. Тропинку вижу, но на машине не проедешь, особенно тогда, сейчас хоть немного подсохло.

– Может, он рискнул и в лес потащил ее на руках?

– Милая, трупы безобразно тяжелые, это только в кино их легко перетаскивают с места на место.

– Тебе видней, – съязвила я и тут же прикусила язык под его насмешливым взглядом.

– Стоп, – вдруг нахмурился он и начал разворачиваться.

Мы проехали метров пятьсот, и Берсеньев вновь остановился. Дорога делала небольшой поворот, слева заросли ивы, машину здесь можно оставить без опасения, что ее увидят из деревни.

– Ива, – сказал Берсеньев и выбрался наружу, я, теряясь в догадках, последовала за ним. – Ручей, – ухмыльнулся он, и я, прислушавшись, в самом деле уловила шум воды.

Мы направились к зарослям и вскоре увидели: вода вытекает из трубы, проложенной под дорогой.

– Придется спуститься, – сказал Берсеньев. – Ботинки жалко.

– Давай я.

– Конечно, ты. Куда мне без тебя.

Держась за руки, мы спустились с дороги в овраг, на дне которого бежал ручеек. Труба оказалась внушительной, на четвереньках протиснуться вполне можно. Но никакие силы небесные не заставили бы меня лезть туда, потому что запах, который шел из трубы, указывал на то, что Берсеньев в очередной раз оказался прав.

– Чувствуешь? – спросил он.

– Еще бы… может, собака? – предположила я.

– Может.

Он достал мобильный и, используя его как фонарик, наклонился к трубе. Замер так на некоторое время, а я забеспокоилась.

– Что там?

– Судя по всему, наша Софа, упокой господь ее душу. Разглядывать ее никакого желания, но ты, конечно, можешь.

– У меня тоже никакого. Звоним в полицию?

– А уж это тебе решать, – озадачил он. – Клиент твой, как скажется на его судьбе наша находка, вопрос открытый.

– Но не можем мы…

– Я могу, – удивился Берсеньев. – К тому же, если совсем честно, привлекать к себе внимание наших доблестных органов не хочется. Кстати, не пора ли нам отсюда выметаться?

– Пусть Агатка голову ломает, – приняла я соломоново решение, и мы заспешили к машине. Берсеньев вел свой «Мерседес» в сторону деревни, а я достала мобильный и набрала номер сестры. – У меня новость, – сказала я, услышав недовольное «Ну?».

– Надеюсь, хорошая. От плохих меня уже тошнит.

– Мы, кажется, нашли труп Софьи Смолиной.

– Что значит «кажется»? – рыкнула сестрица.

– Учитывая местонахождение и внешний вид – это она. И что теперь делать?

– В полицию звонить, само собой.

– Сергей Львович объясняться с ними не желает. И я, говоря между нами, тоже.

– Это еще почему?

– О дедукции они, должно быть, слышали, но наше объяснение может их не удовлетворить.

– Черт… – выругалась сестрица, прикидывая последствия нашей находки. – В полицию в любом случае сообщить надо… Звоните из телефона-автомата.

– Слушаюсь. Агатка велела сообщить, но скрытно, – поворачиваясь к Берсеньеву, пожала я плечами. – Наш рассказ им точно не понравится. Кстати, ты нашел труп с такой ловкостью, что поневоле возникнет вопрос: может, сам его и спрятал?

– Вот-вот, – кивнул Берсеньев. – Оттого я и не стремлюсь к известности. А между тем я все тебе объяснил вполне доступно.

– Тебе пора сесть за фундаментальный труд…

– Руководство по обнаружению трупов? – засмеялся он.

– Название мы потом придумаем. Сергей Львович, ты вызываешь у меня чувство неполноценности, мне б рядом с тобой нахвататься ума-разума, а я по-прежнему дура дурой.

– Зато ты красавица, что для женщины куда важней.

К тому моменту мы успели выехать из деревни, проигнорировав телефон-автомат, воспользоваться им вряд ли было разумным.

– Вдруг кто-то из местных обратил внимание на машину? – вслух подумала я.

– Тогда придется покаяться, – равнодушно пожал он плечами.

– Не будешь возражать, если все лавры я присвою себе? Это и Агатки касается.

– Валяй, – кивнул он. – Я добрый.

На самом-то деле двигало мной вовсе не желание выпендриться. Берсеньев прав, ему привлекать к себе внимание ни к чему. Его многочисленные таланты у Агатки уже начали вызывать вопросы, а это совсем некстати, учитывая въедливость сестрицы.

Выезжая на шоссе, Сергей Львович свернул налево, а я удивилась:

– Ты куда?

– На дачу Смолина. Она ведь в том направлении?

– Да… – вдруг мелькнула мысль, не хочет ли Берсеньев сообщить ему о нашей находке. С ума он сошел, что ли? Но тут я вспомнила о письмах с угрозами и усмехнулась. – Будешь соблазнять почтальоншу?

– Надеюсь, она выглядит пристойно и моим эротическим фантазиям будет где разгуляться.

– Как думаешь, – минут через пять заговорила я. – Отсюда убийца отправился на дачу Турова и шарф подбросил? А вдруг это сам Туров? А звонил действительно случайный водитель, который, как и мы, не хотел с полицией связываться?

– А как же версия, что убийство Софьи связано с давним преступлением?

– Может, и связано, – вздохнула я. – Софья подозревала своего бойфренда во всех смертных грехах, вдруг они за ним и впрямь водились?

– Ну так давай узнаем, водились или нет. Боюсь только, что сердечные дела отобьют у тебя охоту к частному сыску.

Я пренебрежительно усмехнулась, но, достав мобильный, написала СМС, с легкой обидой отметив, что за все это время Стас не позвонил и не написал. «Как у нас?» – «Отлично», – тут же получила в ответ. «Шутишь?» – «Нет», а вслед за этим пришло еще СМС, тоже короткое: «Люблю». И я, прочитав его, зажмурилась, чтобы не зареветь, на этот раз от счастья.

– Ну вот, – сказал Берсеньев, от его соколиного взора ничего не ускользало. – На человека стала похожа. Что пишет, любит, тоскует?

– Не твое дело, – отмахнулась я.

– Точно. И это радует.

Тут бы задуматься над его словами, но я была слишком занята: писала ответ Стасу.

Здание почты ничем не примечательное, кирпичная коробка под шиферной крышей, сбоку от двери почтовый ящик, над дверью синие буквы «Почта». К дверям вели три ступеньки, окна забраны решетками.

– Сходи на разведку, – останавливаясь напротив, сказал Берсеньев. – Если аборигены сходку устроили, придется подождать.

Взглянув на листок бумаги с часами работы, вывешенный на двери, я узнала, что почту открывали всего на три часа в день. Должно быть, сотрудник здесь один-одинешенек и дел у него немного. Впрочем, в век Интернета это не удивительно.

Помещение было перегорожено деревянной решеткой, за которой сидела девушка, совсем молоденькая, с рыжей копной волос и веснушками на лице и руках. Я купила открытку и вернулась к Берсеньеву.

– Клиентов ноль. Дерзай.

– Ты бы хоть намекнула, что меня ждет.

– Она как раз в твоем вкусе, – заверила я.

Берсеньев удалился, теперь пришла моя очередь ждать. Вернулся он минут через двадцать, завел машину и отъехал метров на двести.

– Что молчишь? – с некоторой обидой спросила я. – Пришел, увидел, победил?

– Наживку заглотила, но придется поработать. Будь она лет на двадцать старше, трудиться мне пришлось бы не в пример меньше, зато потом от нее хрен отвертишься. А эта нормальная дура, поплачет немного и забудет меня, стервеца.

– Самокритично.

– Сейчас сама пойдешь ее соблазнять, – посуровел он. – Значит, так. Рыжая закончит работу через полчаса, отвезти тебя я не успею. Возле магазина остановка рейсового автобуса. Поехали.

– Ты в самом деле решил ее соблазнять? – забеспокоилась я.

– А куда деваться? Если предложить ей деньги, она напридумывает черт знает что и откажется. Хотя, если дать много… Вернемся к проверенному способу: ради любимого бабы сделают все, что угодно, и самое приятное – абсолютно бесплатно. У меня, кстати, была одна рыжая. С виду скромница, но потом как начала удивлять… Может, и с этой повезет.

Мы подъехали к магазину как раз в тот момент, когда там появился рейсовый автобус.

– Деньги есть? – заботливо осведомился Берсеньев и зачем-то пошел вместе со мной. – В полицию позвони, когда будешь в городе, из телефона-автомата.

– Ага. Голос изменю… – поднимаясь по ступенькам, сказала я, а он вдруг позвал:

– Фенька! Постарайся ничего не испортить. – И улыбнулся. Надо полагать, эта фраза относилась вовсе не к предполагаемому звонку.

Я села возле окна и наблюдала за тем, как Берсеньев возвращается в машину, бог знает откуда возникло чувство, что прощаемся мы навсегда. Автобус, наконец, тронулся, а я принялась размышлять над словами Сергея Львовича. Само собой, мысли тут же переключились на Стаса, и дорога показалась очень короткой, а когда автобус остановился возле супермаркета, ближайшей точки от моего дома, я, взглянув на часы, решила, что возвращаться домой уже ни к чему. Проехала еще остановку и направилась в парк, где мы должны встретиться со Стасом. Достала телефон и набрала номер сестрицы.

– В полицию звонила? – тут же спросила она. – Кстати, а где произошло радостное событие?

– Неподалеку от деревни, откуда неизвестный сообщил о ссоре Турова и Софьи.

– Так ты звонила в полицию?

– Нет.

– Как это нет? – возмутилась сестрица. – С ума вы, что ли, сошли?

– Сергей Львович решил не торопиться.

– Вот как? Он с тобой?

– Нет. Охмуряет почтальоншу. Надеемся добыть письмо с угрозами. Смолин получал их по почте. Я вот что подумала: может, Софья еще немного там полежит, пока мы не проясним ситуацию…

– Послал господь родню, – взвилась Агатка. – Полежит… Ты юрист, хоть и никудышный…

– Ты мне еще про гражданскую совесть напомни, – разозлилась я.

– Что толку? Ее у тебя в помине не было…

– Не вопи так, дорогая, я могу оглохнуть. Теперь ты в курсе: у нас сложности. А я пошла звонить в полицию, чтоб еще на одно нравоучение не нарваться.

Телефон был возле остановки. Набрав номер, я скороговоркой выпалила, что случайно наткнулась на труп. Свою фамилию не назвала, старательно имитируя детский голосок, наверное, получилось не очень. Закончив, тут же повесила трубку, не дожидаясь вопросов.

До назначенного времени оставалось еще полчаса, но я подумала, возможно, Стас придет чуть раньше, ну а если нет, тоже не страшно. Поброжу немного, подышу воздухом. Не успела я войти в парк, как его увидела. Он шел по аллее, сунув руки в карманы полупальто. Воротник был поднят, ветер трепал его волосы, и он время от времени отбрасывал их с лица. Выглядел сосредоточенным и даже хмурым, точно пришел на деловую встречу, важную, а может, и неприятную.

– Стас! – позвала я, он повернулся в мою сторону, и на губах его появилась улыбка, которую я так любила и которую так редко видела. Я кинулась к нему со всех ног, он сделал шаг навстречу и раскинул руки, а потом крепко обнял меня и, целуя мои волосы, произнес:

– Принцеска…

– Не утерпела, пришла раньше, – точно оправдываясь, сказала я.

– Я тоже не утерпел, – засмеялся он. – Весь день думал, может, у меня глюки, может, я все это выдумал?

– А ты звонить не пробовал?

– Боялся тебя подставить, вдруг сестрица рядом.

– Меня надолго не хватит на всю эту конспирацию… – пожаловалась я.

Мы покинули парк. Я держала Стаса за руку и не могла поверить, что счастье вот так запросто свалилось на меня. Он улыбался, шагая рядом, но взгляд был настороженным, и это вдруг испугало, напомнив, что у нас все не так просто.

Как только мы оказались в его машине, я потянулась к нему с намерением поцеловать, а он, смеясь, сказал:

– Придется потерпеть.

– Свинство какое…

– Ага. Трудности закаляют.

Он держал меня за руку, левой рукой ловко управляя машиной, а я по-дурацки улыбалась или вдруг начинала хихикать, и настороженность начала понемногу исчезать из его глаз.

Он поцеловал меня, как только мы переступили порог его квартиры. И я, вцепившись в него, смеялась и плакала. Мы оказались на полу, как были, в пальто и обуви, жадно прильнув друг к другу, не желая расцепить объятия хотя бы на миг, а потом лежали, взявшись за руки среди вороха одежды, и Стас сказал:

– Я тосковал по тебе.

А я ответила:

– Прости меня.

– За что? – усмехнулся он.

– За то, что мучила себя и тебя.

Он лег на бок, оперся на локоть и теперь смотрел на меня так, точно видел впервые. Легко коснулся пальцами моих губ и вздохнул:

– Смешной ты человечек, Принцеска. Берешь чужую вину на себя, а потом не знаешь, что с этим делать.

Я собралась ответить, но он стал меня целовать, и я подумала, что мой ответ не имеет значения. Никакие слова значения не имеют.

Берсеньев прислал СМС где-то в половине двенадцатого. Мы к тому моменту успели не только перебраться в постель, но и перекусить, выпить бутылку вина и рассказать, как жили эти месяцы друг без друга. Рассказывала в основном я, и когда голос мой начинал дрожать, Стас крепче сжимал объятия, и рассказ оказывался незаконченным, а я, счастливо улыбаясь, гладила его волосы, когда он устраивал голову на моей груди. В общем, на сигнал СМС я вряд ли бы обратила внимание, но Стас его услышал.

– Сестрица? – спросил, взглянув на часы.

– Нет, Берсеньев, – ответила я и прочитала СМС вслух: – «Задание выполнил. Агент завербован». Он помогает мне с расследованием, – пояснила я.

– Похоже, вы крепко подружились, – усмехнулся Стас.

– Да, похоже…

– Мне есть смысл беспокоиться?

– Нет, конечно нет. Он не воспринимает меня всерьез.

– А ты его?

Я подумала, что будет трудно объяснить мое отношение к Берсеньеву, не вдаваясь в его биографию, точнее, в ту ее часть, что была мне известна.

– Он мне не раз помогал, – ответила я, чувствуя, как неубедительно это звучит.

– Он не воспринимает тебя всерьез, но охотно помогает, – Стас вновь усмехнулся, и в голосе появились те интонации, от которых мне всегда становилось не по себе. – Помнится, я тоже не воспринимал тебя всерьез. И чем это кончилось?

– Он любит женщину, которая замужем за другим. – Я тут же пожалела о сказанном. На Стаса мои слова вряд ли произведут впечатление, зато теперь я чувствовала себя предателем.

– Вот как? Не похож он на страдальца. Ладно, разберемся. Глупо сейчас тратить на это время.

Утром Стас, собираясь на работу, сказал:

– Сможем встретиться днем на пару часов?

– Наверное, – кивнула я, гадая, что он задумал.

– Надо будет купить тебе кое-что из вещей.

– Я могу взять из дома…

– Глазастая сестрица наверняка обратит на это внимание. К тому же это отличный повод увидеться, не дожидаясь вечера. Я скучаю, – сказал он совсем другим тоном, и я, смеясь, признала, что идея отличная.

Он отвез меня на работу, высадив за два квартала. В офисе я оказалась вовремя, но от гнева сестрицы это не спасло. Как всегда, забыв закрыть дверь в свой кабинет, она пыталась разговаривать сразу по двум телефонам и кивком велела мне зайти. Отбросила мобильный и сурово на меня уставилась.

– Это Софья. Уже провели вскрытие. Для нашего клиента все очень скверно. Девицу застрелили из «ТТ». Примерно в то время, когда Туров высадил ее на дороге. И доказать, что сделал это кто-то другой, будет нелегко. Кстати, у меня все больше сомнений в его невиновности. А у тебя?

Я попыталась сосредоточиться на мыслительном процессе.

– Сомнения есть, а вот мотива нет.

– Личная неприязнь не подходит? – скривилась Агатка. – Они поссорились, он вышел из себя и ее застрелил. А ты пытаешься выжать из этого исторический детектив.

– Откуда у Турова оружие?

– Не смеши меня. У такого типа, как он, подходящие связи найдутся.

– А следаки о них до сих пор не знают?

– И кто у нас сейчас зануда?

– Я только пытаюсь выяснить правду. Как папа учил.

– Не спекулируй светлым именем. Кстати, нам с тобой платят за другое.

– Тогда надо было о трупе помалкивать.

– Поучи сестру… – буркнула Агатка и принялась сверлить меня взглядом. – Димка звонил. Утверждает, что дома ты не ночуешь.

– Я от него прячусь.

– И от меня тоже? Я вечером заезжала.

– Мы с Сергеем Львовичем разрабатывали план операции.

– Ты теперь у него ночуешь?

– Ночь мы провели без сна, но врозь. Он плел любовные сети, в которые угодила почтальонша, а я стояла на шухере, готовая вмешаться, если вдруг перетрудится.

– Не щади мои чувства, сестрица, вашу нежную дружбу я переживу. И Димка, думаю, тоже. Может, пошлет вас подальше, но вы ведь не очень огорчитесь.

– К сожалению, мы с Берсеньевым не созданы друг для друга, – со всей серьезностью заявила я. – Скрывать мне нечего, так что зря стараешься. В обед мне надо будет отлучиться, а сейчас, если не возражаешь, пойду работать.

И я отправилась за свой стол. Готовила документы к суду, назначенному на следующую неделю, то и дело поглядывая на часы и подгоняя время. Однако ближе к обеду события начали развиваться совсем по другому сценарию. В половине первого позвонил Берсеньев.

– Я возле вашей конторы. Выйди, есть новости.

Судя по голосу, новости должны впечатлять, в нем слышалось едва ли не ликование. Выпорхнув на улицу, я припустилась к припаркованной неподалеку машине.

– Привет, – сказал Сергей Львович и весело мне подмигнул.

– Не тяни, – взмолилась я. – Твоя почтальонша раздобыла письмо?

– Мы еще не перешли к этой фазе, – ответил он укоризненно. – На первом свидании обращаться с просьбой – дурной тон. Речь о нашей прекрасной Венере. Я тебе говорил, кто нас познакомил? Есть у нас общий приятель, известный в городе антиквар по фамилии Хохлов. Я как-то заглянул в его магазин, мы очень мило поболтали, он развел меня на пол-лимона, всучив картину, которая мне на фиг была не нужна, но в результате проникся ко мне большой симпатией. К тому же он играет в шахматы. Неплохо. Два раза смог у меня выиграть.

– Здорово. А мне от этого что за радость?

– Не перебивай старших. Во время очередной партии в магазине появилась Венера. Они с Хохловым давние друзья, он меня ей и представил. Так мы обрели друг друга. А когда в расследовании возникло похищенное золотишко, я подумал: зачем Венера приходила к Хохлову? Наносить дружеский визит куда естественней дома. Хотя мы с ним предпочитали играть в шахматы в магазине. Но ведь наша дружба только зарождалась, а их длилась много лет. Вчера я заехал к Хохлову, и мы очень плодотворно побеседовали.

– Ты хочешь сказать… – начала я, а Берсеньев с усмешкой кивнул.

– Под большим секретом он рассказал, что два года назад Венера принесла брошь работы Фаберже, но без клейма. Я показал фотографию, и он уверенно заявил: брошь та самая. Мало того, золотишко она распродает в течение уже десяти лет. Наследство, как объяснила Хохлову. В деньгах Венера нуждалась постоянно, и впервые появилась у него с кольцом, детально описанным в протоколе. Поставила условие, что он не станет его выставлять в магазин. Найти покупателя ему предстояло за очень приличные комиссионные. Это и послужило началом их дружбы.

– А как она объяснила свое условие? – нахмурилась я.

– Очень просто. В городе она человек известный и не хочет, чтобы о ее трудностях узнали.

– Но ведь покупатель мог в свою очередь продать украшения…

– Было и второе условие: покупатель должен быть из другого города. Уверен, за эти десять лет она потихоньку распродала почти все, что якобы похитили в ее квартире.

– А Хохлов, что же, об ограблении не знал?

– Он приехал сюда пятнадцать лет назад из Казахстана. Думаю, она поэтому его и выбрала. Сомневаюсь, что слухи до него совсем не доходили, но приличные комиссионные сделали свое дело. Как известно, наибольшим спросом из всей печатной продукции до сих пор пользуются деньги. Хохлов взял с меня слово обо всем молчать, но было заметно, что сам страдает от любопытства. Кстати, у него я застал Смолина-младшего, он, оказывается, коллекционирует старые рождественские открытки.

– Что-то у меня в голове полная каша, – пожаловалась я. – Каким образом Венера смогла вернуть драгоценности? Черт… труп на чадовской даче. Заподозрив Акрадия в ограблении, она приехала к нему, они поссорились, в результате появился труп, а она забрала похищенное? И все эти годы молчала, боясь оказаться в тюрьме за убийство?

– Интересная версия, – кивнул Берсеньев.

– Постой, а убийство жены и сына Чадова? Мы же решили, убийца искал то самое золото.

– Это ты решила, я помалкивал.

– Прекрати, – разозлилась я. – Но не могла же Венера, разгадав хитрый замысел Чадова, через несколько лет явиться на дачу и убить обоих?

– По моему скромному мнению, цацки все время были у Венеры. Десять лет назад, нуждаясь в деньгах, она решилась их продать, уверенная, что о той истории успели забыть. Однако осторожность все же соблюдала.

– В таком случае зачем ей понадобилось придумывать эту историю с ограблением? – растерялась я.

– Об этом лучше спросить у самой Венеры. Дадим ей понять, что нам кое-что известно. Не подводя при этом антиквара, я же все-таки слово дал. В общем, ты рта не открываешь, беседовать с ней буду я.

– Сейчас поедем?

– Конечно. Надеюсь застать нашу богиню дома.

Я кивнула, и Берсеньев завел машину. Тут я вспомнила о недавних планах и позвонила Стасу.

– Встретиться в обед вряд ли получится, – сообщила слегка заискивающе. – Загрузили работой…

– Ничего страшного. Встретимся вечером и все купим.

Тут весьма некстати вмешался Берсеньев.

– К Венере я могу и один съездить…

– Кто там рядом с тобой? – тут же задал вопрос Стас. – Сергей Львович?

– Да. Он…

– Большой ему привет.

Стас отключился, а я сказала:

– Чего ты сунулся?

– Твоя личная жизнь для меня куда важнее нашего расследования. Расследований еще много будет, а Стас один.

– Это глупо, но он, кажется, ревнует, – вздохнула я.

– Скажи ему, что я на днях женюсь на почтальонше.

– Очень смешно.

– Хочешь, я сам с ним поговорю?

– Только этого не хватало.

– Сегодня все утро по радио болтают о нашей находке, – решил он сменить тему. – О том, что Софью убил Туров, говорят открытым текстом, не дожидаясь суда.

– Положение у него незавидное. Агатка считает, что мы время на ерунду тратим. Углубились в историю, а дело просто до безобразия.

– Ну, не останавливаться же на полдороге…

Мы как раз подъехали к дому, где жила Венера, и разговор пришлось прекратить.

На наш звонок никакой реакции не последовало. Я вздохнула с сожалением, а Берсеньев, перейдя на шепот, сказал:

– Дверь не заперта, – и легонько потянул ее на себя. Дверь открылась, и он позвал громко, заглядывая в квартиру: – Венера Давыдовна, вы дома?

В квартире стояла тишина, которую я поспешила назвать зловещей. Мгновенно возникло предчувствие, меня вдруг обдало холодом, так что я невольно поежилась и вопросительно взглянула на Сергея Львовича. Конечно, Венера могла отлучиться к соседке, забыв запереть дверь, но подобная забывчивость с ее образом как-то не вязалась. Берсеньев в ответ на мой взгляд пожал плечами и решительно вошел в квартиру. Двигаясь вслед за ним, я заглянула в ближайшую комнату. Здесь царил жуткий беспорядок: все шкафы открыты, вещи разбросаны.

– Похоже, нашу богиню опять ограбили, – присвистнув, сказал Берсеньев.

Хозяйку мы обнаружили в гостиной и в первое мгновение решили, что она просто спит. Венера лежала на тахте, под головой подушка, руки вытянуты вдоль тела. Я в замешательстве остановилась, не зная, как поступить. Наше вторжение могло нарушить ее сон, но как-то сомнительно, что она надумала вздремнуть среди всего этого беспорядка. Берсеньев подошел к тахте, наклонился к женщине и присвистнул.

– Что? – тревожно спросила я.

– Отбыла на Олимп.

Я приблизилась и теперь хорошо видела лицо Венеры, вдруг разом изменившееся, отрешенное. Веки сомкнуты неплотно, между них виднелись белки глаз.

– Она умерла? – испуганно спросила я.

– Ее убили, – поправил Берсеньев.

– Грабители?

– Может, и так, – заявил он, оглядываясь. – Но есть и другой вариант. Не только мы узнали о том, что богиня золотишко распродавала, и вот результат.

– Ты хочешь сказать…

– Ты у меня умница и сразу сообразила, одно преступление связано с другим, тем, что произошло много лет назад. И кто-то очень не хочет, чтобы всплыли старые тайны, Венера – слабое звено, и от нее поспешили избавиться.

– Кто? – брякнула я.

– Сейчас меня куда больше волнует антиквар. По закону жанра, следующей жертвой должен быть он.

– Венеру убили, при этом имитировали ограбление, – бормотала я, пытаясь навести хоть какой-то порядок в своей голове.

– Скорее всего, убийца искал, не осталось ли чего из золотишка, упомянутого в протоколах.

– Едем к Хохлову?

– Для начала следует дождаться полицию.

– Будем звонить в полицию? – уточнила я, зная о нежелании Берсеньева лишний раз встречаться с представителями закона.

– Мы в городе, кто-то мог заметить нас самих или машину… – пожал он плечами. – Чего доброго, попадем под подозрение. Звони ментам, скажи, что хозяйку навещали по-дружески, о расследовании помалкивай.

– Почему?

– Спугнем убийцу. Звони, а я предупрежу Хохлова, чтобы был крайне осторожен.

Я стала набирать номер, Берсеньев вышел из комнаты, чтобы мы друг другу не мешали.

Полиция появилась в квартире буквально через несколько минут. Объяснялся с ними в основном Сергей Львович, я выглядела слегка заторможенной (не обошлось без легкой симуляции), это списали на шок и быстро оставили меня в покое. А потом и вовсе выпроводили нас за дверь. Но кое-что из разговоров следователей узнать мы успели. Венеру, судя по всему, сначала ударили тупым предметом по голове, а когда она потеряла сознание, задушили. Версия у сыщиков напрашивалась сама собой: богиню намеревались ограбить. Она явилась не вовремя, или грабитель был уверен, что дома ее нет, а она, к сожалению, оказалась на месте. Замок пытались вскрыть, следы налицо.

– Замок окорябать могли уже после, – заявил Берсеньев, когда мы оказались на улице. – А спровадил ее на тот свет человек, которого она хорошо знала и сама открыла ему дверь. Наш прошлый визит ее насторожил, и она поделилась с этим самым типом сомнениями. А потом с перепугу рассказала и о моем появлении у антиквара, а узнала об этом…

– От Смолина-младшего, – подхватила я.

– Точно. Они были в весьма дружеских отношениях, часто перезванивались. Хохлов вчера нас познакомил, я похвастал расположением Венеры, так что было вполне естественно рассказать ей о нашей встрече, которая очень ее напугала. Не сама встреча, а то, где она произошла. Своим беспокойством она с убийцей и поделилась, заодно признавшись, что все это время продавала цацки. Вряд ли он раньше знал об этом. Дальше совсем просто: он понял, насколько это опасно, и богиня скончалась.

– Но кто это может быть? Неужто Чадов жив и вышел на тропу войны?

– Почти уверен: кости Чадова сейчас на столе у эксперта. Я убедил Хохлова отправиться к следователю. Узнал, мол, от меня о несчастье и счел своим долгом сообщить, что покойная распродавала драгоценности. Надеюсь, у них хватит ума поинтересоваться, что это за золотишко такое.

– Если не хватит, мы подскажем, – заверила я.

– Тогда возвращайся в родную контору, а я к Хохлову. Не хотелось бы, чтобы по дороге с ним приключился несчастный случай.

– Неужели все так серьезно? – нахмурилась я.

– У нас два трупа. Думаешь, кто-то просто забавляется?

Он сел в свою машину и уехал, а я резвым шагом направилась в офис, благо до него рукой подать. Я надеялась застать сестрицу на рабочем месте и не ошиблась.

– Венеру убили, – плюхаясь на стул по соседству, сообщила я.

– Боги бессмертны, – не глядя в мою сторону, отозвалась она.

– Выходит, не все.

– Венера – одна из жен Смолина? – проявила слабый интерес Агатка.

– Ага. Первая. Родной дядя нашего Турова исчез предположительно после того, как ее ограбил.

– Дядя нашего Турова все это время лежал неподалеку от дачи.

– Это точно?

– Я склонна верить результатам экспертизы.

– Я тоже. Как он погиб?

– Парню сломали шею. Что еще?

– Венера на протяжении последних десяти лет распродавала драгоценности, которые у нее якобы похитили. Чему есть свидетель. Как раз сейчас он с ментами беседует. Не сомневаюсь, что Софья пыталась расследовать то давнее убийство, точнее, тогда еще исчезновение, и в результате погибла сама. А так как Туров под замком и Венеру убить не мог…

– Не аргумент, – пожала сестрица плечами, но видно было, что мои слова ее очень заинтересовали. – У него может быть сообщник. А нюх-то у тебя есть, – вдруг улыбнулась она. – Я-то думала, вы с Берсеньевым попусту время тратите.

– У меня еще и вкус хороший, и со слухом проблем нет, – удовлетворенно кивнула я.

– Если ты намекаешь на свои успехи в караоке, то для моих ушей это всегда было испытанием.

– Да ладно, всем нравится.

– Через полчаса жду подробный письменный отчет о вашей бурной деятельности. Берсеньева можешь не упоминать, он не мой сотрудник и трудится на общественных началах.

– Давай, я лучше…

Сестрица скривилась, и я побрела на свое рабочее место, мгновенно осознав всю бесперспективность возможной дискуссии. Не успела я вдоволь пожалеть себя, как зазвонил мобильный. Я была уверена, что это Берсеньев, хотя надеялась, что Стас, и дважды не угадала. Звонил Олег Викторович Перфильев и, судя по голосу, к шуткам был не расположен.

– Можешь сейчас подъехать? – спросил он.

– А надо?

– Жду в кафе «Ласточка» рядом с управлением. Мы там как-то кофе пили. И пошевеливайся, я своей сегодня обещал пораньше вернуться, – проворчал Перфильев.

– Буду через пятнадцать минут, – заверила я и бросилась к Агатке. – Перфильев срочно зовет на сходку. Требуется твоя тачка.

– А твоя где?

– Моя во дворе, я худею и на работу хожу пешком.

– С тобой поеду, – вдруг заявила сестрица, поднимаясь из-за стола.

Увидев, что я не одна явилась, Олег Викторович едва заметно поморщился. Он ждал нас, сидя за столом, и листал газету. Из всех моих знакомых только он испытывал трогательную любовь к печатным изданиям. Перфильев газету сложил, поднялся нам навстречу, меня поцеловал, а Агатке улыбнулся широко и фальшиво. Агатка ответила тем же.

Нам принесли кофе, Олег немного поерзал, глядя на меня с недовольством, но, должно быть, вспомнил о жене и время тянуть не стал.

– Два дня назад во дворе дома по улице Моторной обнаружен труп мужчины. Застрелен в упор. При нем ни документов, ни каких-либо вещей. Зато отпечатки пальцев нашлись в картотеке. Сегодня пришло подтверждение. – Перфильев дернул щекой, отводя от меня взгляд, и добавил: – Это Леха.

Только сестрица собралась спросить «какой еще Леха?», как тут же сообразила: назвать так Перфильев мог лишь одного человека: моего бывшего мужа. Агатка, посидев немного с открытым ртом, силясь переварить известие, спросила резко:

– Его что, уже выпустили?

– Ты не знала? – повернулся Олег ко мне.

– Нет. Лешка на мои письма не отвечал и на единственном нашем свидании просил не приезжать и его не беспокоить.

– У него в городе друзей как грязи, – продолжил Перфильев. – И теоретически он мог приехать к любому. Но мне почему-то кажется, что ехал он к тебе. Его родителей в живых уже нет?

– Нет. После того как Леха оказался в тюрьме, они переехали в Ярославль. Через год у отца случился инфаркт, а полгода назад умерла мать. Черт…

– Лехе найти приключение на одно место – раз плюнуть, – заметила сестрица. – Нам об этом хорошо известно. Почему убийство должно быть непременно связано с Фимкой?

– А я и не говорю, что связано, – обиделся Перфильев. – Хотел предупредить… Следователь, вполне возможно, решит с ней встретиться… Обстоятельства дела… – тут он запнулся и вновь отвел глаза, избегая Агаткиного взгляда. Напоминание об этих самых обстоятельствах сестрицу разгневало, а у меня вызвали глухую тоску и чувство вины, с которым я, если уж на то пошло, все эти годы не расставалась. Но сейчас к ним мгновенно добавился страх. Страх, что Стас имеет отношение к внезапной Лешкиной смерти.

С Лехой мы жили вполне себе весело, но недолго, покуда я не поняла, что Лешкины пьяные выходки до добра не доведут, а сам супруг изрядно действует на нервы. Мы разошлись, но остались друзьями, даже когда я вновь вышла замуж. Вот с этого момента и начинаются скверные страницы моей жизни. Я считала, что выхожу замуж за бизнесмена, а оказалось – за криминального авторитета. Стас был охранником Вадима Ломакина, моего мужа и Димкиного отца. И мы вскоре стали любовниками. Я надеялась развестись с Вадимом и счастливо соединиться с предметом своей любви, но Стас лишь посмеялся над моей наивностью: Вадим меня не отпустит, а сам Стас после того, как все откроется, проживет от силы пару дней. И предложил план. Подлый. Убить мужа. Свалив вину на другого человека – веселого пьяницу Леху. И я согласилась. Не видела для себя другого выхода. Вадим погиб, Леха отправился в тюрьму. О моей роли во всем этом он знал или догадывался. Но простил меня. Простил, добавив лишней боли, а ее было и так хоть отбавляй. Вскоре после убийства Стас исчез, прихватив деньги Вадима. Они, как выяснилось, и были нужны ему, а вовсе не я. Вот тут бы и поставить в истории жирную точку. Но через несколько лет жизнь снова свела нас. К тому моменту Стас успел стать преуспевающим бизнесменом, деньги Вадима пошли ему на пользу. Но счастья, как оказалось, не принесли. Мы попробовали склеить то, что когда-то раскололось вдребезги. Не скажу, что удачно. Стас считал, я не могу простить ему убийства Вадима и того же Леху… Не совсем так. Его я простила давно, а вот себя не могла. И это чувство гнуло и корежило, пока не стало почти непреодолимой преградой между нами[1].

В этот раз я надеялась, что все будет по-другому. И вот теперь… теперь выясняется, что уйти от прошлого совсем не просто, точнее, невозможно. Оно всегда рядом, напоминает о себе и вдруг всплывает, когда не ждешь…

Я сидела оглушенная известием, чувствуя, как внутренности сводит тугим клубком, и мысленно повторяла, точно мантру: Стас… Агатка о моей неблаговидной роли в гибели мужа, конечно, догадывалась, оттого малейшее напоминание о тех событиях вызывало у нее такое неприятие. Стас был для нее сосредоточением всего того, что она от души ненавидела, и если у меня возник страх из-за его возможной вины, то Агатка скорее всего с ходу решила: Леху убил Стас. Хотя был еще один подозреваемый: Димка Ломакин. Который убийство отца вряд ли простил. Перфильев о нем, конечно, тоже вспомнил.

– А не мог твой пасынок расстараться? Вы ведь с ним большие друзья. Не замечала за ним странностей в последнее время?

– Не замечала. Димка считает, Леху просто подставили, а отца убил киллер.

– Вона как… ну, ему виднее. Мы-то, конечно, в своем деле полные дураки, нам невинного человека засадить – раз плюнуть.

– Да не заводись ты, – отмахнулась Агатка, косясь на меня.

Насчет Димки я сказала правду, точнее, часть правды. Он действительно так считал, с одной лишь поправкой: киллер – не кто иной, как Стас Малахов, друг отца, его охранник и доверенное лицо. Все это время мы кое-как уживались в одном городе, каждый со своей болью и подозрениями, но сейчас хрупкое равновесие могло быть нарушено в любую минуту.

– Леха был у меня, – сказала я и головой покачала в досаде на свою недогадливость.

– Что? – рявкнула Агатка, а Перфильев чертыхнулся сквозь зубы.

– Он был у меня, только я его не узнала. Дважды видела во дворе мужчину. Лица не разглядела, а фигура показалась знакомой.

– Когда это было? – нахмурился Перфильев.

– В первый раз в четверг, почти две недели назад, потом на следующий день, то есть в пятницу. Больше не приходил. По крайней мере, я не замечала.

– Судя по данным вскрытия, убили его четырнадцатого, то есть в пятницу. Вечером, самое позднее – в субботу утром, – кивнул Олег Викторович. – Ладно, перетрясем его дружков, выясним, у кого остановился. Предки ему, поди, добра оставили, люди не бедные. А он, только освободившись, сразу сюда. Пусть сестрица твоя сколько угодно глазами зыркает, но идиоту понятно, к кому он ехал.

– Ты и есть идиот, – ответила Агатка. – Если ехал к Фимке, чего ж во дворе сидел? У нее до сих пор ключ под ковриком, зашел бы по старой памяти.

– Это правда? – уставился на меня Перфильев.

– Что?

– Ключ до сих пор держишь под ковриком?

– Нет. Надоели незваные гости.

– Слава богу, я уж думал, по тебе психушка плачет. С Лехой разберемся, дружкам-то наверняка сказал, зачем пожаловал… Жалко парня, – вздохнул он. – Давайте хоть помянем, что ли…

– Похороните сначала. – Сестрица резко поднялась и направилась к выходу.

– Ну, характер, – прошипел Перфильев ей вслед, я пожала плечами и, кивнув ему на прощание, поспешила присоединиться к сестре.

Агатка ждала меня на крыльце.

– Пятый дом на Моторной нежилой, – сказала хмуро. – Обнесли забором еще год назад. То ли снести хотели, то ли реставрировать. Стоит в стороне…

– Откуда ты знаешь?

– Массажистка живет неподалеку, к которой я езжу. Место для убийства выбрали идеально. Для убийства, Фимка. Если б ограбить хотели, стукнули по башке, и все. И самое непонятное: зная привычки твоего бывшего, мы должны были о его появлении узнать сразу. Может, трезвый он к тебе лезть поостерегся и в самом деле во дворе бы сидел, окнами любуясь, но пьяный бы точно притащился. А кто его трезвым видел на свободе?

– Он изменился, – сказала я.

– Это Леха так сказал? Пока в тюрьме сидят, может, и меняются… твою мать, – выругалась она и, помедлив, спросила: – Догадываешься, о чем я думаю?

– Догадываюсь, – кивнула я.

– Слава богу, значит, не придется произносить это вслух.

Минут через пять мы простились, Агатка отправилась домой, милостиво предложив подвезти меня, но я отказалась, сославшись на то, что новость следует переварить, чему очень способствуют пешие прогулки. И тут же позвонила Стасу.

– Где встретимся?

– У меня еще небольшое дело, – соврала я.

– Да? Поход по магазинам отменяется?

– В магазин можно и завтра…

– Конечно. И послезавтра… – теперь в голосе была насмешка. – Сегодня увидимся? – спросил он. – Или тоже перенесем на завтра?

– Я приеду к тебе, как только освобожусь, – сказала я. – По дороге заскочу в магазин, куплю все самое необходимое.

– Буду дома через полчаса, – сказал Стас и отключился. А я побрела по улице, сама толком не зная, куда направляюсь. Известие о Лешкиной гибели ударило больнее, чем я могла бы предположить, а открывающиеся перспективы откровенно пугали.

Минут через десять раздался звонок мобильного, и я, вздохнув, ответила.

– Надо встретиться, – сказал Димка, против обыкновения не утруждая себя лишними фразами. Я подумала, что встреча с Ломакиным в моем нынешнем душевном состоянии совсем некстати, и сказала:

– Некогда мне. Агатка работой завалила.

– Не ври. Она мне только что звонила. Ты где? Я сейчас подъеду.

– Ну, спасибо, сестрица, – пробормотала я сквозь зубы и поведала, где нахожусь.

– Рядом есть какое-нибудь кафе?

– На улице подожду.

Я сунула мобильный в карман и теперь топталась на автобусной остановке, уверенная, что Димке понадобится время сюда добраться. Но он подъехал очень быстро. Его машина прижалась к тротуару, и он сам вышел мне навстречу.

– Привет, – сказал неуверенно, приглядываясь ко мне.

Я тоже его разглядывала. То ли звонок Агатки так подействовал, что Димка решил принять на грудь, желая нервы успокоить, то ли застал его этот самый звонок на какой-то вечеринке, но, в общем, было заметно, что он выпил, и немало. Не то чтоб на ногах не стоял, на них он всегда крепко держится, а вот глаза покрасневшие, и багровые пятна на щеках, точно подрисованные.

– Это не я, – резко захлопнув дверь, вдруг заявил он.

– Не ты? – ухмыльнулась я.

– Кончай, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Сама подумай, зачем мне его убивать?

Димка подошел ближе, схватил мои руки и зачем-то сунул в карманы своей куртки, точно хотел отогреть.

– Я ни минуты не верил, что он отца застрелил. Да если б и он… Все это уже не имеет такого значения, как раньше.

– Серьезно? – усомнилась я.

– Теперь мне важно совсем другое… Мне важно, чтобы ты… чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня все хорошо.

– Правда?

– Нет.

– С Лехой вы давно развелись…

– Давно… Ладно, пока…

Я попробовала освободить свои руки, но он крепко держал их.

– Ты ведь знаешь, кто его убил…

– С чего ты взял?

– Знаешь, оттого тебе так и хреново. Стасу он здесь не нужен. Доказать, конечно, Леха ничего бы не смог, но Малахову лишние разговоры не нужны. Он ведь у нас теперь исключительно добропорядочный гражданин.

– Вот именно. А добропорядочные граждане никого не убивают.

– Он – сволочь, всегда им был и всегда будет.

– Наверное, я не лучше, – усмехнулась я.

– Глупости. Ты… ты совсем другая, потому и бросила его.

– Кто кого бросил, еще вопрос… – Я вновь попыталась освободиться, и вновь безрезультатно.

– Ты где вчера была? – Он вроде бы слегка стыдился, задавая этот вопрос.

– Когда?

– Вечером. Я заезжал часов в десять.

– У подруги.

– До утра?

– А ты до утра меня ждал?

– Если надо, и дольше подожду.

– Не надо.

– У вас ничего не получится, – покачал головой Димка. – Он, конечно, скажет, что Леха – моя работа, а он ни при чем. И тебе, наверное, захочется поверить. Только мозгами тебя бог не обидел, и ты во всем разберешься. И что тогда?

– Я вчера была у подруги, – скорее из упрямства соврала я, а еще от нежелания все это обсуждать. Смысла не видела. – Ты не поверишь, но они у меня есть. И мы иногда встречаемся, тусим в клубах и не ночуем дома. Иногда даже спим с кем-то. И все это совершенно тебя не касается.

Я резко отступила на шаг, и руки он наконец-то разжал.

– Я найду того, кто его убил, – сказал с усмешкой. – Обязательно.

– Не лез бы ты лучше не в свое дело, на это менты есть.

– Боишься?

– Если и боюсь, то за тебя.

– Думаешь, он и меня пристрелит?

– Дурак, – покачала я головой.

– Ага. Я – дурак, а ты – умная? А что, если твоему Стасу вновь алиби понадобилось? Кто же в твоих словах усомнится, с таким-то папой. Может, поэтому его любовь вспыхнула с новой силой? – Димка покачал головой и сказал, с трудом сдерживаясь: – Что еще он должен сделать, чтоб до тебя дошло: твой Стас распоследняя сволочь.

В общем, к Стасу я отправилась в приподнятом настроении. Димка намеревался меня домой отвезти, я, понятное дело, отказалась, чтоб окончательно не рассекретить, где теперь обретаюсь, и это вызвало кривую ухмылку на его физиономии.

Стас был дома. Я открыла дверь ключом, который он дал мне накануне, вошла и увидела его в кухне. Он сидел за барной стойкой и смотрел в окно, сурово хмурясь, точно решая непростую задачу. В руках вертел бокал с коньяком. Услышав, как захлопнулась дверь, повернулся в мою сторону и поспешил улыбнуться.

– Привет. Я думал, ты задержишься надолго.

Подошел, обнял меня, мы замерли так на некоторое время, и в этот недолгий момент я чувствовала себя счастливой.

Стас помог мне снять пальто, убрал его в шкаф и сказал:

– Давай ужинать.

– Что-то не хочется, – ответила я и тут же пожалела об этом.

В глазах его появилось то отстраненное выражение, от которого мне всегда было не по себе. Однако он улыбнулся и стал накрывать на стол, заметив с излишней веселостью:

– Аппетит приходит во время еды.

А я, решив, что лучше сразу сказать, чем мучиться этим весь вечер, скороговоркой сообщила:

– Лешка несколько дней назад освободился, приехал сюда. И его застрелили.

Стас как раз взял бокал, чтобы переставить его на обеденный стол, резко обернулся, лицо его побелело от гнева. Бокал вдруг хрустнул у него в руке, Стас сжал кулак, вдавив осколки стекла глубоко в ладонь. Кровь крупными каплями падала на пол.

– Господи, – испуганно прошептала я, бросаясь к нему, но он, словно не замечая меня, прошел к раковине, смысл осколки и кровь и обмотал ладонь полотенцем, стоя ко мне спиной. Я беспомощно пробормотала: – Надо обработать рану.

– Черт бы тебя побрал, Принцеска, – сквозь зубы сказал он, поворачиваясь. – Это никогда не кончится. Какого хрена ты вернулась? Ты же лучше меня знаешь, все бесполезно…

Я зажала его рот рукой и отчаянно зашептала:

– Молчи, ради бога молчи…

Он обнял меня, и мы вновь замерли, как совсем недавно, а потом он заговорил:

– Я понятия не имел, что Леха вернулся. Мне нет до него дела. Ни до кого нет дела. Я хочу, чтобы ты была рядом, все остальное не имеет значения.

– Я тебе верю, – гладя его волосы, сказала я и зачем-то добавила: – Все будет хорошо… – точно сомневалась в этом.

Ночью, когда мы лежали в темноте, он вдруг сказал:

– Надо уезжать отсюда.

– Куда? – спросила я.

– Куда угодно. Ты не выдержишь. Здесь все напоминает о прошлом. Твои друзья, родители…

– Я не могу их оставить…

– И не нужно. Достаточно держаться на расстоянии. Жить в другом городе, где нас никто не знает и прошлым не тычут в лицо каждую минуту… – Я почувствовала, как он усмехнулся. – Когда-то ты готова была отправиться со мной на край света…

– Я и сейчас готова, – прижимаясь к нему, ответила я.

Я и в самом деле была готова, и вместе с тем едва сдерживалась, чтобы не зареветь от тоски, потому что точно знала: дело не в Агатке, не в моих родителях и даже не в Димке. Прошлое в нас самих. И когда Стас уснул, я еще долго ворочалась, и мысли лезли в голову одна скверней другой. Димка прав: Стас легко устраняет все препятствия на своем пути, никогда не останавливаясь на полдороге. Особенно когда есть что терять.

А дальше совсем скверно: я ведь даже толком не знаю, в какой день он вернулся. И где был? Не знаю и не собираюсь спрашивать. Я не хочу думать об этом. Не хочу…

Утром я раньше обычного сбежала на работу, справедливо подозревая, что моя наигранная веселость Стаса не обманет. У меня всегда было чувство, что он видит меня насквозь, читает мысли, даже отголоски мыслей. А я никогда не умела ему лгать. Сказала, что вызову такси, сославшись на Агаткин срочный звонок. Вранье. Он это, конечно, понял, а я покраснела с досады. В общем, вышло неловко. Он еще брился, я пролепетала, что времени у меня в обрез, и припустилась со всех ног. А по дороге думала о том, что счастье – это не так просто. В нем много составляющих, и доверие – одно из них. И если его нет, все неумолимо катится к чертям.

Я шла пешком, до офиса оставалось совсем ничего, когда в потоке машин я увидела «Мерседес» Стаса. Уверена, Стас тоже видел меня, точнее, я не сомневалась, он следовал за мной от самого дома. Не поверил в ранний звонок от сестры и легко нашел подтверждение своим сомнениям.

– Господи, – пробормотала я в отчаянье, наблюдая за тем, как машина проезжает мимо, достала мобильный и набрала номер Стаса.

– Да, – голос звучал насмешливо или мне показалось?

– Про звонок я соврала, – сказала я весело, словно и в самом деле находила в этом нечто забавное.

– Я понял. В моей квартире тебе неуютно. Хочешь, куплю другую или переберемся в гостиницу?

– Я хочу тебя увидеть. Сейчас. Потому что на душе кошки скребут.

Он ничего не ответил, но очень скоро я вновь заметила его машину. Он успел развернуться и теперь припарковался на противоположной стороне метрах в трехстах от офиса. И я, наплевав на пешеходный переход, бросилась к нему со всех ног. Забралась на переднее сиденье, больше всего на свете боясь натолкнуться на его насмешливый взгляд.

– Я действительно не знал, что он здесь, – спокойно сказал Стас, глядя мне в глаза. – Но если бы и знал… У Лехи на меня ничего нет. Сама подумай, зачем мне…

Я схватила его руку, ту, что он порезал вчера, прижалась к ней щекой.

– У меня и в мыслях не было… Вру… я просто боюсь, – потерянно сказала я. – Оттого и веду себя по-дурацки.

– Это я виноват, – кивнул он, голос звучал непривычно, но еще непривычнее были сами слова. – Давай договоримся: ты попытаешься мне доверять. Само собой, я этого не заслужил, но…

Закончить он не успел. На парковке возле офиса появилась Агатка. Вроде бы машинально посмотрела в нашу сторону, но взгляд задержала. Или мне только показалось?

– Ну, вот, наша страшная тайна раскрыта, – усмехнулся Стас.

– Вряд ли она обратила внимание…

– Чтобы твоя чертова сестричка не заметила мою машину… – зло засмеялся он.

– Она и без того догадывалась. По моей счастливой роже… – попробовала я все обратить в шутку, но Стас заговорил серьезно.

– Я не хочу тебя отпускать. Поехали домой, будем валяться в постели, пить вино и представлять, что на белом свете никого не осталось, только мы с тобой.

Он внимательно смотрел на меня, и я поняла: если сейчас откажусь, то все разрушу. Я засмеялась и согласно кивнула.

Это был без преувеличения счастливейший день в моей жизни. Поначалу его пытались испортить самые разные люди, из тех, кто звонил нам и чьих имен мы не пожелали узнать, не отвечая на звонки, а потом и вовсе отключив все телефоны. Мы провели день и ночь в постели, любили друг друга, дурачились, совершали вылазки в кухню, чтобы подкрепиться, и вновь любили друг друга. Сидели на полу обнявшись и придумывали смешные прозвища, как когда-то давно, в те времена, когда я была уверена: наша любовь бесконечна и нет на земле силы, чтобы разлучить нас. Но теперь от этих мыслей щемило сердце, и я крепче прижималась к Стасу и закрывала глаза, как будто и впрямь надеялась очутиться в другом времени и пространстве, где не было боли, а были он и я, вечно юные, навсегда счастливые.

– Видишь, как все просто, – сказал Стас утром, когда мы вместе отправились в ванную принять душ. – Только ты и я. – Но во взгляде его, несмотря на улыбку, была печаль, потому что он, как и я, знал: мир за окном никуда не исчез и от него не скроешься за трехкамерным стеклопакетом. – Вечером пойдем в ресторан, – с воодушевлением продолжил он. – У тебя есть красивое платье? Черт… Мы так и не заехали в магазин. Значит, вечером сначала в магазин, а потом в ресторан…

А когда я выходила из машины неподалеку от офиса, он стиснул мою руку и сказал хмуро:

– Начнет цепляться, просто пошли ее к черту.

– Как-то неловко, – засмеялась я. – Она мой работодатель.

– Зачем тебе работа, у тебя есть я.

И пока я шла в контору, в самом деле думала: «Начнет цепляться, пошлю…»

Агатка с минуту наблюдала за тем, как я, весело насвистывая, устраиваюсь за столом, громко со всеми поздоровавшись.

– Ну и? – хмыкнула она, а я сказала:

– Вчера меня похитили инопланетяне.

– А чего себе не оставили? Вот бы одолжение сделали.

– Сказали, хотят кого-нибудь поголовастей.

– Ну да, с мозгами у тебя не очень…

Тут она уткнулась в бумаги, предоставив мне самой решать, чем следует заняться. Сомневаюсь, что я долго бы выдержала в офисе, но, на счастье, позвонил Берсеньев.

– Хорошая новость, счастье мое. Почтальонша объявилась…

– Меня вызывают на флагманский корабль, – откладывая мобильный в сторону и ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила я. – Империя в опасности. – И, не дождавшись реакции от Агатки, сказала: – Сергей Львович звонил, у него есть новости…

Я еще немного подождала, пока Агатка рукой не махнула:

– Изыди… – и, крайне воодушевленная, понеслась прочь сломя голову.

– Письмо пришло вчера, – по дороге в Бережки поведал Берсеньев. – Обратный адрес отсутствует. Кроме этого письма, Смолину адресовано еще два, но с этими вроде все в порядке.

– Почтальонша вчера позвонила?

– Сегодня. Думаю, всю ночь мучилась угрызениями совести…

– Но любовь победила?

– Скорее, маловостребованная сексуальность. Вчера она довольно неумело приглашала меня на свидание, но я делами отговорился. Девушка сообразила: мое влечение к ней напрямую связано с простеньким заданием, и сделала правильный вывод.

– А я зачем еду? – нахмурилась я.

– Как – зачем? Меня спасать. Вдруг не выдержу накала чужих страстей.

– Выдержишь, я в тебя верю.

Берсеньев высадил меня возле кафе.

– Через час начинай названивать.

– Я могла бы в машине подождать.

– А в кафе чем плохо? В машине я буду с прекрасной почтальоншей.

– Что за странная любовь к экстриму?

– Ты здесь гостиницу видишь? – хмыкнул Берсеньев. – Не видишь? И я не вижу. Потому что ее здесь нет. Девушка живет с родителями, знакомиться с ними в мои планы не входит. Везти ее в город – себе дороже, еще до утра останется. Вывод: везем в ближайший лесок, пока подружка подменит ее на работе. Она в курсе нашей любви. Не одобряет, но завидует.

– Сергей Львович, ты – свинья, – заметила я со вздохом.

– Ничего подобного. Я заботливый. Местами даже нежный. Кофе здесь страшная гадость, лучше съешь мороженое, это безопаснее.

Он уехал, а я, проводив взглядом его машину, отправилась в кафе. Свидание растянулось на час с небольшим. Я пила чай с привкусом марганцовки и смотрела в окно, толком не зная, то ли Берсеньеву посочувствовать, то ли, наоборот, позавидовать. Наконец, он появился, то есть появилась машина, и я, торопливо расплатившись и оставив гигантские чаевые, выскочила из кафе. Берсеньев, глядя на себя в зеркало, приглаживал рукой волосы.

– Как все прошло?

– Грешноватенько. Есть женщины в русских селеньях… столько любви и беззаветной преданности. Правда, было немного неудобно, складываться пришлось чуть ли не вполовину.

– Да заткнись ты, наконец, – не выдержала я. – Что с письмом?

– С письмом полный порядок, – удивился Берсеньев. – Она его аккуратно вскрыла, подержав над паром, как я советовал. Чайник на почте включен практически постоянно. – Тут он засмеялся и протянул мне распечатанный конверт.

Я торопливо извлекла из него лист бумаги, пожелтевший, слегка загнувшийся по краям. Прямо посередине крупным шрифтом напечатано на принтере: «ВОР». Перевернув страницу, я на обратной стороне обнаружила машинописный текст, он начинался с прописной буквы и заканчивался на середине слова.

– Это что такое? – в недоумении пробормотала я.

– У загадочного адресата не нашлось чистой бумаги, и он использовал какую-то макулатуру. Что ж ты недогадливая такая, радость моя, – хмыкнул Берсеньев, взял у меня листок и начал читать вслух: – «Приснилась моя мать, впервые за несколько лет…» – Если он думал, что меня осенит озарение, то напрасно, я слушала, хмурилась, до тех самых пор, пока он не произнес: – «Ах, Лола, Лола, если нам суждено было встретиться вновь…»

– Стой, – буркнула я. – Это же «Прощальная песня» Смолина. Лола – девушка, которую герой выдумал, подменив вымышленной историей любви любовь настоящую. Свою несчастную любовь, так его мучившую.

– Похвальное знание современной литературы, – кивнул Берсеньев.

– И как это все понимать?

– Об этом лучше спросить девушку Надю, теперь уже совсем не юную подружку Чадова, которая вечно болталась с пишущей машинкой.

– Черт… – простонала я. – Ты думаешь…

– Я думаю, она поможет нам разобраться, если мы настойчиво попросим. Отсюда до ее деревеньки совсем ничего, домчу за пятнадцать минут. Лишь бы дамочка на месте оказалась.

На дорогу у нас ушло немногим больше пятнадцати минут, а вот дома Надежду мы не застали. Ее мать к нашему появлению отнеслась настороженно, но Берсеньев даже ее умудрился очаровать. Улыбался так проникновенно и дважды смог рассмешить, после чего мы удостоились приглашения на чай, которое самым вежливым образом отвергли, дабы не создавать неудобства хозяйке. По ее словам, Надежда сейчас в конторе, вернется домой не раньше шести.

Мы сочли это удачей, в присутствии грозной мамаши разговор вести куда затруднительней. И направились в контору. Одновременно с нами к крыльцу административного здания подкатил расхристанный «газик», из которого и появилась Надежда. За рулем была она сама, и это как-то не вязалось с образом женщины, которая безропотно плывет по течению.

Я окликнула ее, женщина остановилась и с хмурым видом подождала, когда мы подойдем ближе. Она была в куртке нараспашку, резиновых сапогах и мужской кепке. Выглядела Надежда весьма решительно.

– Опять вы, – буркнула недовольно.

– Надо поговорить, – отрезал Берсеньев, все его обаяние мгновенно испарилось, Надежда взглянула испуганно, а он добавил: – Желательно сейчас.

Он достал из кармана конверт и показал ей, не выпуская из рук.

– Что это? – спросила она, в глазах откровенная паника, да и голос звучал напряженно.

– Вот об этом мы и хотели поговорить.

– Я сейчас.

Она направилась в контору, Берсеньев шепнул мне:

– Стой здесь, – и пошел в обход здания, должно быть, решив, что Надежда попытается сбежать.

Но опасения его не оправдались, через пять минут женщина вновь появилась на крыльце и кивнула в сторону «газика».

– Поехали, тут поговорить не дадут.

Подошел Берсеньев, мы сели в машину и затряслись по сельской дороге. К счастью, долго ехать не пришлось, когда последний дом остался позади, Надежда свернула в лес и заглушила двигатель.

– Что там у вас?

Берсеньев, который сидел рядом с Надеждой, вновь протянул ей конверт, но на этот раз позволив его открыть и вынуть письмо. Она мазнула по нему взглядом и сказала:

– Я-то здесь при чем?

– Я не стану тратить время и объяснять, – заговорил Берсеньев, – что экспертиза покажет: тут использовали тот самый принтер, что стоит у вас в конторе, а текст набран на машинке, которую вы скорее всего до сих пор храните дома.

– Давно выбросила, – усмехнулась она.

– Не забывайте, на чьей мы стороне, – вздохнул Сергей Львович. – Наша задача – спасти от тюрьмы невиновного человека, а для этого мы должны знать, что здесь произошло много лет назад. Все остальное нас не касается.

– Хорошо, – кивнула она. – Спрашивайте.

– Давайте вспомним то лето, когда на даче жил Чадов и к нему приезжали его друзья: будущий писатель Смолин и девушка с редким именем Венера, которую Аркадий так любил.

– Вот уж глупость, – фыркнула Надежда. – Это она перед ним хвостом мела. Со Смолиным любовь крутила и других не забывала. Есть такие бабы, которым надо, чтоб мужики только на них смотрели. А у Чадова девушка была, не девушка даже, а гражданская жена, если уже ребенка его носила. И любил он ее. Ее родители были против, считали Аркадия непутевым, из одного института его выгнали, и другой он собирался бросить, говорил – не тому учат. Вот родители и увезли ее в Крым, свежим воздухом дышать, а на самом деле от него подальше. Может, о беременности дочери они тогда не знали. Аркадий по ней скучал. Каждый день письма писал, я их сама на почту относила. Вряд ли они доходили, потому что она ни разу не ответила. Он ее очень любил, а я любила его. Моя единственная любовь на всю жизнь.

– Сколько вам было лет? – осторожно спросила я.

– Пятнадцать. Джульетте было меньше. Мы на речке познакомились, то есть я его и раньше много раз видела, а тут пришла на речку, и он там. И вдруг дождь. Не дождь, а ливень. Мы вещички похватали и под дерево, вот и познакомились. Потом загрохотало, Аркадий сказал – нельзя в грозу под деревом находиться, опасно, и мы припустились в деревню. Я поскользнулась и ногу потянула, он мне помог. На руках нес. Дом его ближе, чем мой, так я у него и оказалась. На ногу повязку наложил лучше всякого доктора, а после мы на веранде чай с медом пили, смотрели на дождь и разговаривали. – Надежда засмеялась, коротко и резко, и посмотрела на Берсеньева.

– Вы писали стихи, и это вас сблизило, – вновь полезла я, а она отмахнулась:

– Да ничего я не писала. Это я матери врала, чтоб не цеплялась. Я Аркадию помогала. Печатать научилась еще в седьмом классе, мать очень даже одобряла: лишний приработок. А в пятнадцать лет уже стучала как заправская машинистка, машинку я у матери выпросила, чтоб можно было дома работать. И к Аркадию ее носила. У него, конечно, своя машинка была, на ней он и работал, а я перепечатывала набело.

– Что печатали? – уточнил Берсеньев.

– Роман, – пожала она плечами. – Роман, который Аркадий писал в то лето. Про то, как тосковал по своей любимой, про эти письма… про все. И про меня тоже. Лола, которую герой выдумал, на самом деле я.

Мы с Берсеньевым переглянулись, он поджал губы, точно хотел сказать «вот такие дела», а я пробормотала:

– «Прощальную песню» на самом деле написал Чадов?

– Вот именно. А Смолин ее украл. Только тогда я об этом не знала. – Надежда посидела немного, глядя в окно, и продолжила: – Это было счастливое лето. Вы поймите, та девушка для меня мало что значила. Она была далеко, и вообще я воспринимала ее как литературный персонаж, а вовсе не как живого человека. А Аркадий был рядом, писал роман, я ему помогала. Он говорил, это будет хорошая книга, настоящая… Он любил слово «крепкая». Днем он работал, а я заваривала ему чай, готовила, потому что так он мог вообще ничего не есть. Вечером, закончив работу, он читал мне то, что успел сделать за день. Я шла домой и перепечатывала новые страницы, чувствуя его рядом и очень жалея, что не могу вместе с ним бродить по окрестностям. Вечерами он подолгу гулял, обдумывая то, что завтра будет писать. Это была настоящая книга и настоящая жизнь. Одно было плохо, что к нему часто приезжали гости, Смолин и его Венера. В эти дни я к нему не ходила. Стеснялась. Да и он, думаю, не хотел, чтоб о нас знали. Боялся, что его друзья начнут над ним посмеиваться. Лето выдалось жарким, и они по большей части проводили время на веранде, а я пряталась в кустах по соседству и наблюдала. Ревновала ужасно. Особенно к этой Венере. Она красивая была. И наглая. Иногда мне казалось, что Аркадий не в силах устоять. Но когда я говорила об этом, он всегда смеялся и отвечал: с ее стороны это пустое кокетство, ничего не значащее. А еще говорил, что есть просто женщины, а есть настоящие. И я как раз настоящая, хоть совсем еще девчонка, а Венера просто красивая. Смолин тоже роман писал. Читал его здесь Аркадию. Они его обсуждали, ругались так, что чуть до драки не доходило.

– Из-за чего спорили?

– Из-за литературы… из-за всего. Начнут с одного, а потом… Аркадий говорил, Смолин жизни не чувствует, оттого и пишет фигню. А тот злился. С критикой лез, а Аркадий только посмеивался. «Читатель легко отличает халтуру от настоящей книги». Он им целиком свою рукопись не показывал, иногда только отрывки читал, а Смолину было интересно, он все лип к нему, дай да дай рукопись, а Аркадий сказал: опубликую, тогда и прочтешь. Целиком всю книгу читала только я. Больше никто. Смолин и Венера слышали лишь отрывки, остальные вообще не знали, что он книгу пишет. Думаю, он мечтал, когда выйдет книга и он прославится, родители его любимой уже не станут возражать… Двадцатого августа он ее закончил. Этот день я так хорошо помню. Он купил шампанское, я выпила целый бокал, впервые в жизни. Хотела признаться ему в любви, но испугалась, что все испорчу. Тогда он и сказал, что Лола – это я, идеальная любовь, которой не существует. Но я-то существовала… – Надежда вновь засмеялась, но смех тут же оборвала. – Я боялась, что теперь он уедет и все кончится. Но он сказал, что работы еще очень много. Роман должен быть безупречным… каждое слово, каждая запятая важны. Сказал, что сентябрь проведет здесь. Смысла в учебе он не видел, но боялся, что в армию заберут, вот и продолжал учиться в университете. А сентябрь надеялся пересидеть, раздобыв больничный… Я бы тоже с удовольствием школу бросила, но не могла. А потом Аркадий исчез… – неожиданно заключила она.

– Просто исчез? – подал голос Берсеньев.

– Накануне эти приезжали. Было холодно, они сидели в доме, и я тоже пошла домой, когда их машину увидела, Смолин на отцовской машине приезжал. А потом смотрю, машина едет вдоль леса. Обычно они на ночь оставались, а тут решили уехать. Я хотела вернуться к Аркадию, да с матерью на улице столкнулась, пришлось сначала домой идти. Я только где-то через час освободилась. Дверь в дом была открыта, Аркадий ее вообще редко запирал. Я вошла и сначала решила, что никого нет. И только потом услышала… Аркадий был с этой Венерой… на тахте, в гостиной. Не знаю, как я в обморок не упала. Он меня просто убил, понимаете? Он все предал. Это теперь я знаю, любовь у мужиков бывает странная. Любить могут одну, а спать с десятком, а тогда… У меня не было сил с места сдвинуться. Не знаю, как они меня не заметили. Венера эта хихикала, а Аркадий говорит: «Пора твоего Смолина выручать». Оказывается, тот застрял в лесу, дорогу там совсем размыло, всю неделю дожди лили. Венера отправилась за помощью к Аркадию, а Смолин возле машины остался, сам пытался выбраться. К Смолину она не торопилась, сказала: «Он драгоценную папочкину машину не оставит, значит, время есть» – и опять к Аркадию полезла. Он тоже смеялся. А я побрела домой… Он меня предал, и я его ненавидела. Он же говорил, что настоящая я, а сам с Венерой. И книга тоже оказалась выдумкой, потому что ту девушку он не любил. Тот, кто любит, не изменит. Разве не так?

– Так, так, – с готовностью покивал Берсеньев. – И что было дальше?

– Ничего. Я его видеть не хотела. И жить тоже. Рукопись, что у меня была, вместе с машинкой снесла на чердак. И поклялась больше никого не любить. Наверное, зря. Судьбу себе накаркала. А потом мать сказала – из милиции были, Аркадия твоего искали. Преступник он, ограбил кого-то. Теперь и тебя, дуру, затаскают, чтоб не шлялась куда ни попадя. Но меня никто не таскал. Полгода я жила как в тумане, а потом… потом стало еще хуже…

– А когда вы застукали Аркадия с Венерой? – весело поинтересовался Берсеньев, вызвав в моей душе гневный ропот. – Число помните?

– Семнадцатое сентября, – ответила Надя. – Вечером. Часов девять было, наши деревенские уже по домам сидели…

– Ограбление квартиры Венеры произошло восемнадцатого, – кивнул он, обращаясь ко мне, и вновь повернулся к Надежде. – Значит, у вас остался экземпляр рукописи?

– Остался. Я же сказала, что роман набело перепечатывала.

– И вы ни разу не задались вопросом, куда вдруг исчез Чадов?

– Вы что, не поняли? Я жила как под наркозом. Ну а потом, когда понемногу начала в себя приходить… может, он в самом деле кого-то ограбил? Он ведь врал мне, мог врать всем. Разве нет? Жизнь просто лишилась смысла из-за его предательства. Все остальное уже неважно.

– Но Смолину вы все-таки решили написать? – напомнил Берсеньев о конверте.

– Решила, – кивнула Надежда. – Само собой, я знала, что он теперь великий писатель. Но книг его не читала. Даже в руки их брать не хотела. И статей про него не читала, а когда его по телевизору показывали, переключала программу. Пока года два назад к нам девчонку на практику не прислали. Она как раз «Прощальную песню» читала и все восторгалась. Меня прочитать уговаривала и начала рассказывать.

– И вы поняли, что это роман Чадова?

– А чего понимать? Один в один. Только у Аркадия он назывался «Жаркое лето». Я книжку у нее взяла и с рукописью сравнила. Долго думала, как поступить, а потом письмо отправила. Одно слово «ВОР», чтоб знал и боялся. Чтоб жизнь была не мила.

– Со страницей из рукописи?

– Конечно. Потом Сонька здесь появилась, его дочь. Принялась вынюхивать. Ясно стало, что он ее послал. Я ей про рукопись ни слова, а вот про то, что Аркадий тоже роман писал, рассказала. Слышала, мол, когда мимо проходила, как он ее отцу отрывки читал, как они о литературе спорили. Любопытно было, вот и стояла, уши развесив. Она головастенькая такая, задумалась. И у парня своего все выпытывала, я по старой памяти в кустах засела и слышала, как они на веранде болтают. Только Туров сам ничего не знал. Никто, кроме меня, ничего не знал. Пусть Смолин хорохорится сколько хочет, а я в один момент могу его сковырнуть.

– Не боитесь? – усмехнулся Берсеньев.

– Пусть он боится, мне-то что?

– О судьбе гражданской жены и ребенка Чадова вы, надеюсь, знаете? – продолжил Сергей Львович. Надежда нахмурилась.

– При чем здесь они? – и, помедлив: – Вы что же, думаете?.. По-вашему, Смолин их убил? Но зачем?

– Вы с ней были близки?

– Я? Нет. Даже не знакомилась. Она здесь впервые появилась через несколько лет. Должно быть, ее родители не возражали, чтоб она добром Аркадия пользовалась. И его родня тоже. Ребенка они признали, хоть он и не законный. Когда я на улице ее встречала, здоровалась. А так… Мне ни она, ни сын ее не были интересны. После их гибели все говорили, что грабители в дом влезли. Разве нет? В любом случае Смолин от моей смерти только проиграет, – задиристо продолжила она. – Здесь у меня всего несколько страниц, а рукопись в ячейке банка. И письмо с объяснениями.

Почему-то я решила: про ячейку она только что придумала, но возражать не стала. Не стал и Берсеньев.

– Вы у Смолина деньги требовали? – спросил он.

– Нет. Мне деньги не нужны.

– А что нужно?

– Что? – усмехнулась она. – Жизнь другую. Где люди не врут, где любовь настоящая, где мужчины – рыцари и не кувыркаются в постелях с кем попало. Сможет Смолин меня туда отправить? Нет. Вот пусть здесь со мной и мучается.

– Последний вопрос. Вы знали или слышали от Чадова о человеке по имени Евгений Дуров?

– Нет. Он мне вообще ни о ком не рассказывал. Я даже имя его девушки узнала лишь потому, что сама ей письма отправляла. Кроме Смолина и Венеры, сюда никто не приезжал, и никакого Дурова он точно не упоминал.

Ответ Надежды не удивил. О том, что у Чадова был друг с такой фамилией, нам рассказала Венера, а рассказ ее, как теперь выяснилось, оказался далек от истины.

– Труп, что нашли здесь на днях, – это Аркадий Чадов, – вдруг заявил Берсеньев. Надежда замерла на мгновение, а потом как-то странно сложилась, точно ее ударили под дых, и упала лицом на руль.

– Вам плохо? – испуганно спросила я.

– Мне всю жизнь плохо, – пробормотала она, резко выпрямилась и откинулась на спинку кресла, тяжело дыша. – Это точно он?

– Нет ни малейшего повода для сомнений.

– Но… я не понимаю… как же так. Получается, его убили? Кто? Когда?

– Скорее всего в тот вечер, когда вы виделись в последний раз, – пожал плечами Берсеньев. – А кто – ответить теперь будет непросто.

– Как это в тот вечер? – не поняла она. – А как же ограбление?

– С ограблением тоже не все ясно…

– Не хотите говорить?

– Пока сказать нечего.

В машине на какое-то время повисла тишина. Каждый из нас думал о своем. Надежда взглянула на часы.

– Мне пора, – сказала ворчливо, точно опасаясь, что мы начнем возражать. Берсеньев молча кивнул, она завела мотор, и мы поехали назад к конторе. – И что теперь? – спросила она, когда мы уже собрались выходить.

– Постараемся сохранить ваш рассказ в тайне, только вряд ли это возможно, потому что теперь совершенно ясно: смерть Софьи напрямую связана с тем, что мы от вас услышали, – с прокурорскими интонациями в голосе ответил Берсеньев.

– Мне бояться нечего, – пожала Надежда плечами, кивком простилась с нами и скрылась за двухстворчатой дверью конторы. А мы загрузились в машину Берсеньева.

– К Софье попало одно из этих писем, – взволнованно заговорила я. – Слово «вор» и отрывок из романа недвусмысленно говорили о том, что конкретно Смолин украл. Она занялась расследованием…

– Ну да… – лениво кивнул Берсеньев. – Мы и раньше об этом догадывались.

– И убил ее человек, который желал сохранить старые тайны. Получается, это Смолин? Боялся обвинений в плагиате?

– Само собой, боялся. Но у нас есть еще убийство: труп на даче Чадова. Не сам же он себя прикопал? Весьма необычный способ самоубийства. – Берсеньев завел машину и плавно тронулся с места, а затем продолжил: – Кандидатов на роль убийцы Чадова трое: Смолин, Венера и разочарованная в жизни девушка. Такие девушки, скажу по секрету, на многое способны. Вариант первый: Смолин. В тот вечер ему надоело ждать подмоги, он вернулся на дачу, наплевав на драгоценную папину машину, застал голубков на той же тахте и сгоряча Чадова укокошил.

– А если Чадова убили вовсе не из-за женщины? – нахмурилась я.

– Смолин решил свистнуть рукопись, избавившись от ее создателя? По-моему, это слишком. Хотя кто знает этих литераторов. Давай пока остановимся на более доступной моему разуму версии. Вариант второй. Чадова убивает Венера. Не угодил. Она спросила: «Ты меня любишь?» – он ей: «Нет, хоть трахаю с удовольствием». А она в сердцах его тяжеленьким по башке.

– Чадову шею сломали, – напомнила я.

– Венера девушка крупная, – хохотнул он. – И третий вариант, который все же вызывает сомнения, – Надежда. Осерчала и на обидчика кинулась. Он с ней драться не мог, терпел, а она случайненько шею-то ему и свернула.

– Потом могилу вырыла, похоронила…

– Знаю, знаю, – закивал Берсеньев. – Версия так себе, но совсем отказываться от нее я бы не стал. Пока остановимся на двух вариантах: убил либо Смолин, либо Венера. После чего вступили в преступный сговор, с намерением убийство скрыть. В первом случае девушка спасает Смолина, чувствуя себя виноватой, во втором, он ее спасает по большой любви. Яму вырыли, труп спрятали. И задумались: что дальше?

– Они разыграли ограбление и обвинили в нем Чадова, чтобы оправдать его внезапное исчезновение и не вызвать подозрений? Венера заявила – грабителей было двое.

– Но в разговоре со следователем ни о каком друге Чадова она не упоминала. Их было двое, при этом, кто второй грабитель – никаких намеков. Если он действительно друг Чадова, на него бы вышли очень быстро.

– Точно. Я на всякий случай поискал в «Одноклассниках» тех, кто вместе со Смолиным учился. Один добрый человек отозвался. Утверждает, он в те времена с великим дружил.

– Утверждать можно что угодно.

– Чем ты недовольна, счастье мое? – усмехнулся Берсеньев.

– В голове не укладывается, что такой человек, как Смолин… – я вздохнула, не желая продолжать, а Берсеньев вновь усмехнулся.

С Сергеем Степановичем Рыковым мы встретились в городской библиотеке. Знай я, что нас ожидает, постаралась бы избежать своей участи, явившись двумя часами позднее. Но к библиотеке имени Маяковского мы подъехали в указанное время, и тут выяснилось: у Рыкова здесь встреча с читателями. К моему удивлению, оказалось, что он поэт, всемирно известный в нашем городе, вот и решил: нам с Берсеньевым пора влиться в ряды его поклонников. Осознав, что нас ждет, я собралась дать задний ход, но Сергей Львович, внезапно воспылав любовью к поэзии, затолкнул меня в читальный зал, где на расставленных стульях сидели полтора десятка старушек и один старичок. Я злобно взглянула на Берсеньева, а он уже тянул меня за руку к ближайшим стульям. Женщина с благородной сединой и гигантской брошью на необъятном бюсте как раз закончила вступительное слово, и из-за шкафа появился юркий дядя в помятых брюках, клетчатой рубашке и галстуке-бабочке отчаянно-красного цвета. Физиономия его сплошь состояла из складок и родинок. Он широко улыбался, хотя из положенного количества зубов сумел сохранить лишь половину. В общем, стало ясно: грядут испытания.

Вскоре худшие мои прогнозы оправдались. Полчаса он читал о любви. Старушки томно вздыхали, дядя размахивал руками, вопил как подрезанный, а Берсеньев, вытянув длинные ноги, сладко посапывал. Почему-то это особенно бесило. Тут дядька перешел на гражданскую лирику, голос приобрел зловещую окраску, старушки нахохлились и закивали, а Сергей Львович громко захлопал, дурным голосом рявкнув «Браво!», чем здорово всех напугал. Дядя дернул плечом, бабки испуганно обернулись. Подозреваю, нас приняли за шпионов, тех самых «убийц родной страны», о которых только что гневно повествовал поэт.

Наконец, все это закончилось. Рыков получил скромный букет от имени библиотеки и горшок с фиалкой от поклонницы. Старушка благодарила его долго и путано, успев рассказать о своей любви к поэзии, лично к Рыкову, к цветочным культурам и помянуть недобрым словом коммунальщиков города. Затем бабки потянулись к выходу, Рыков с горшком под мышкой подплыл к нам.

– Вы из газеты? – спросил сурово. – Странно, что с телевидения никого не было…

– Я вам звонил. По поводу Смолина, – сказал Берсеньев с улыбкой, которую приберегал специально для мужчин. Скромная улыбка скромного человека, которая прямо-таки обезоруживала.

– Ах да… – хлопнул себя ладонью по лбу Рыков и чуть не выронил горшок. – Что ж, давайте здесь присядем. Возможно, удастся поговорить спокойно… Слава, знаете ли, имеет свои отрицательные стороны.

– Вы учились в одной группе с Геннадием Смолиным? – перешел к насущному Берсеньев, как только вновь опустился на стул, Рыков сел рядом, пристроив фиалку на подоконник.

– Именно так, молодой человек, Сергей Львович, если не ошибаюсь? А ваша прекрасная спутница?

– Ефимия.

– Какое изумительное имя…

– Сама в восторге. Нам бы про Смолина, – вмешалась я.

– Должен сказать, в то время ничто не указывало в нем на будущего гения. Совершенно заурядный молодой человек… Стишки пописывал. Плохонькие… девушки его, правда, любили, умел им угодить. А в остальном… – Он развел руками.

– А Чадова вы помните?

– Разумеется. Зав кафедрой организовал что-то вроде клуба любителей современной литературы. Очень приличный был человек, помер не так давно… Так вот, я сразу начал посещать заседания клуба, и Чадов тоже, а потом и Смолин. Оба были старше остальных студентов, оттого и выделялись. Да еще эта пресловутая история. Вы, думаю, слышали о вражде между их семьями? Это не помешало им сойтись накоротке, хотя людьми они были совершенно разного склада. Чадов хоть с виду и угрюмый, в сущности, был простым и добрым парнем.

– Почему был? – спросила я, не очень-то уверенная, что о находке на даче Чадова уже успели раструбить средства массовой информации.

– Как же… – слегка смутился Рыков. – Он ведь исчез… сбежал, была какая-то некрасивая история. Я, кстати, всегда был убежден, эта их дружба втроем добром не кончится. Когда появляется женщина – жди беды… Это еще классик сказал.

– Какой? – брякнула я.

– Неважно, – отмахнулся Рыков. – Смолин тогда уже начал писать свой первый роман. А Чадова выперли из Литературного, и он ему завидовал. Венера делала авансы обоим… женщины легкомысленны… Я был четырежды женат и знаю…

– А вы никогда не слышали от Чадова о человеке по фамилии Дуров? Евгений Дуров?

– При чем тут Чадов? – удивился поэт. – Жека Дуров – друг Смолина. Они в одном дворе росли. Жека за ним тенью ходил, так был привязан. Их дружбы мы вовсе не понимали. Форменная шпана этот Дуров. Блатные песни под гитару и все такое…

– Он тоже в клубе состоял? – спросила я.

– Конечно нет. Я видел его всего однажды, на дне рождения Смолина. Тот пригласил меня и еще несколько человек из клуба. Целый вечер мы на этого Жеку любовались. Смолин был от него в восторге. Говорил, он непосредствен, как дикарь.

– Чадов на дне рождения тоже был?

– Нет. Не помню почему. А вот о Дурове я впоследствии не раз слышал. Так вышло, что моя первая супруга училась музыке у его матери. Весьма приличной женщины. Жека, как и следовало ожидать, оказался за решеткой. И если я ничего не путаю, в настоящее время опять находится в местах лишения свободы.

– Не припомните, за что его? – поинтересовался Берсеньев.

– В первый раз за драку. Кому-то голову проломил. А потом по наклонной плоскости… вы же знаете, как это бывает. Статистика удручающая, семьдесят процентов из них вновь попадают в тюрьму…

– Смолин с ним отношения поддерживал? – спросила я.

– Понятия не имею. Когда вышел первый роман Смолина, он мне позвонил, книжку принес, потом звонками надоедал, мнением интересовался. Точно так же и со второй книжкой. Бегал по городу, всех знакомых оповестил. Ну а когда «Прощальная песня» принесла ему успех, мы стали не интересны. Такая слава обрушилась… фильм по роману сняли, все звезды в главных ролях, его и сейчас то и дело по телевизору показывают. Смолин в Москву переехал. Гонорары заоблачные, загранкомандировки… Я его пригласил на презентацию своей книги, так он даже позвонить не соизволил. И не пришел. И за все эти годы ни разу по старой дружбе не встретились. А ведь здесь, на даче, по полгода живет. Говорят, сейчас совсем плох. Вы слышали, что с его дочерью случилось?

– Конечно. – Берсеньев поднялся, сграбастал его руку, встряхнул и сказал: – Премного благодарен. За беседу, а главное, за прекрасные стихи. Творите нам на радость. Я видел, как Ефимия плакала, – окончательно заврался Сергей Львович, а я сказала:

– У меня зуб прихватило, – и ходко устремилась к двери, дядя с его стихами успел засесть в печенках.

– Интересный поворот, – заметил Берсеньев, когда мы вновь оказались в его машине. – Дуров – друг Смолина, а вовсе не Чадова.

– Думаешь, липовое ограбление Венериной квартиры именно он провернул?

– Позвони Перфильеву, пусть узнает, где сейчас этот деятель. Интуиция подсказывает, он в этой истории не раз засветился.

– Чего теперь делать-то? – вздохнула я.

– Копать дальше, что же еще?

– Я Смолина имею в виду. В голове не укладывается, как такой человек мог присвоить чужой роман?

– Это в твоей не укладывается, а в моей очень даже укладывается. Чадова они с Венерой прикопали на дачке, но его рукопись Смолин не уничтожил. Литераторы все с приветом. Либо жалко стало шедевр, либо знал, что пригодится. Смолин успел опубликовать два романа, которые прошли незамеченными. А славы хотелось. Тогда он и вспомнил о рукописи. Уж очень велик соблазн, да и был уверен: о ней никто не знает. Ведь о существовании девушки Нади он не догадывался.

– Допустим. Но Чадов мог рассказать о романе своей возлюбленной, он ведь писал ей…

– Мог. А мог и не рассказать. Сюрприз надумал сделать. Должно быть, Смолину нелегко далось решение. Не помнишь, когда вышла «Прощальная песня»? Я имею в виду, примерную дату?

– Зачем тебе? – удивилась я.

– Смолин наверняка хотел убедиться: на даче Чадова не осталось ничего, что могло бы впоследствии указать на плагиат.

– И грабитель искал на даче Чадова не золото-бриллианты… – растерянно пробормотала я.

– А, например, второй экземпляр рукописи, – кивнул Берсеньев. – Заметки, отрывки, да что угодно… Но вряд ли нашел. Оттого и попытался спалить дачу, заодно скрыв следы преступления.

– Ты хочешь сказать, что жену и сына Чадова убил он?

– Кто ж знал, что они окажутся на даче? – пожал Сергей Львович плечами.

– Я не верю, что Смолин…

– Я ж сказал, разузнай, где сейчас обретается его дружок Дуров. Возможно, многое сразу встанет на свои места.

– У меня все это в голове не укладывается, – пожаловалась я.

– Извини, что пришлось нарушить идиллическую картину твоего мировосприятия… кстати, счастье мое, что еще случилось?

– В каком смысле? – нахмурилась я.

– В буквальном. В твоих глазах вселенская печаль. И это с самого утра. Еще совсем недавно твой идеализм был целехонек, не Смолин же его в унитаз спустил. Валяй, рассказывай и не вздумай дурочку включать.

– Димка звонил? – разозлилась я.

– Звонил. Но ничего интересного не поведал.

– Лешка вернулся. И его убили. Перфильев сообщил.

– Лешка, надо полагать, твой бывший муженек. Если ты решила, что его Димка шлепнул, – зря. Не рискнул бы. Ты, чего доброго, узнаешь и, конечно, не одобришь. А ты для него – свет в окошке, лебединая песня, жар сердца и прочее в том же духе. Ты Димкино все, если уж совсем коротко. Даже не парься, он не убивал, век воли не видать, – засмеялся Сергей Львович.

– Я и не парюсь, – отмахнулась я и буркнула: – Чего ты лезешь?

Он вдруг ухватил меня за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. Взгляд я поспешно отвела, хоть и не хотела этого.

– Ага, – сказал он нараспев.

– Еще один провидец, – фыркнула я, а Берсеньев кивнул:

– Все еще хуже? Стаса подозреваешь?

– Да пошел ты…

– Значит, да. – Подбородок он отпустил и поскреб свой затылок, глядя в окно. – Когда же вы, наконец, угомонитесь?

Я решила, что с меня довольно, и попыталась выйти из машины, но Берсеньев удержал меня за плечо.

– Сидеть. Надеюсь, вы еще не успели разругаться в хлам и в очередной раз разбежаться?

– Не успели.

– Утешила. Вот что, Смолин от нас никуда не денется. Давай-ка займемся убийством Лехи, чтоб решить вопрос с твоей душой. Начнем с его дружков, ты их, поди, знаешь. – Тут он взглянул на часы и деловито продолжил: – Если есть какие материалы, скинь на почту, а пока по домам. Стас наверняка заждался.

Тут я вспомнила о планах на вечер и тяжко вздохнула. Берсеньев высадил меня возле дома Стаса, а я тут же набрала заветный номер, хотя Стас скорее всего был уже здесь.

– Рад тебя слышать, Принцеска, – сказал он.

– Ты дома?

– Давно.

– Почему не позвонил?

– Не хотел беспокоить. Когда освободишься?

– Я уже в подъезд вхожу.

Через две минуты я смогла его обнять, а через пять мы решили, что покидать квартиру ни к чему. Ресторан и магазины подождут. Тем более что Стас успел приготовить ужин, желая, по его словам, скрасить ожидание. Все было бы здорово, не будь Берсеньев прав: сомнения имели место и стальными когтями рвали душу в клочья. Предложение Сергея Львовича скорее пугало. Вот уж чего я не хотела, так это заниматься расследованием убийства Лешки. И причина все та же: страх. Неизвестно, что там вылезет. Куда проще делать вид, будто ничего не происходит… И клацать зубами.

– Как прошел день? – спросил Стас, когда мы устроились за столом, спокойно спросил, скорее из вежливости, но мысли вихрем понеслись и привели вот куда: он хочет знать, чем я сейчас занимаюсь, то есть не пытаюсь ли сама найти убийцу бывшего мужа?

– Хуже не бывает, – ответила я.

– Проблемы?

– Позвоню Агатке, а потом все тебе расскажу. Только сначала поужинаем.

Весь ужин он шутил и вообще был очень милым, чем скорее насторожил, потому что Стас не из тех мужчин, кого принято называть душкой. Я была ему вдвойне признательна, и вместе с тем пару раз мелькнуло в голове что-то вроде «это неспроста».

Наконец мы вышли из-за стола, и я тут же позвонила сестрице, нарочно не покидая комнату, чтобы Стас слышал наш разговор от начала до конца.

– Черт… – когда я закончила свой рассказ, буркнула Агатка и добавила еще кое-что в высшей степени эмоциональное, но непечатное. – Зачем нам все это литературоведение!

– Думаю, ты уже сообразила, в литературоведение все как раз и упирается.

– Что «все»? – передразнила она. – У тебя никаких доказательств, кроме рассказа слегка сбрендившей тетки. Допустим, экспертиза докажет, что текст напечатан на ее машинке. И это все. Все, слышишь, сестрица? Кто на самом деле написал роман, нам неведомо. Смолин приезжал на дачу, читал свои творенья, вполне мог оставить черновики, а твоя Надежда роман перепечатала исключительно с целью опорочить честное имя гения.

– Но…

– Цыц, – прикрикнула Агатка. – Не смей перебивать старшую сестру, к тому же своего начальника. Повторю специально для бестолковых: Чадов покойник, никаких черновиков нет, доказать плагиат весьма проблематично, а в нашем случае и вовсе фиг чего докажешь. А на этом строится вся твоя версия. Об убийстве жены и сына Чадова я вообще ничего слышать не хочу. Чистый геморрой, потому что уже сто лет прошло и Смолина ты с их убийством не свяжешь. Умозрительные заключения не в счет, хотя мне они даже понравились, по крайней мере, слушать было интересно.

– И что прикажешь делать? – разозлилась я.

– Искать убийцу Софьи, естественно. У тебя выходит, что это Смолин, так? Дочка его постыдную тайну раскопала, а он ее пристрелил со словами: «Я тебя породил, я тебя и убью».

– Вовсе не Смолин, то есть не своими руками. У него есть друг детства, по слухам, успел в тюрьме побывать, и не один раз. Вполне подходящая кандидатура. Допустим, плагиат доказать сложно, но скандал – это удар по репутации. В Кремль больше не пригласят. Вот от свидетелей и избавляются. Софья что-то раскопала, узнав об этом, Смолин предпочел собственную славу, а может, дружок без него распорядился. Потом черед Венеры пришел, потому что золотишко у нее оставалось и она по бедности начала его потихоньку продавать. Думаю, раньше ей Смолин приплачивал, но в последнее время дела у него обстоят так себе, вот бывшая и понесла вещички антиквару.

– Ладно, звони Перфильеву, пусть узнает, где сейчас этот друг детства. Только чует мое сердце, мы тратим время впустую. Тебя на работе в ближайшее время ждать или ты у нас сама решаешь, когда и куда тебе идти?

– Жди, и я приду. Несмотря на многочисленные трудности…

– Ага. А сейчас ты где?

– Дома.

– Неувязочка. Это я дома. У тебя. А тебя здесь нет.

– Наверное, я куда-то вышла. Ненадолго. Люблю. Целую. Встретимся.

Я торопливо отключилась, косясь на Стаса, он криво усмехнулся и сделал вид, что его очень заинтересовала программа телевидения. Беспокоить Перфильева, когда он отдыхает в кругу семьи, – большое свинство, но это не остановило. После шестого по счету звонка он снял трубку. Стас наблюдал за нашей дуэлью: моя настойчивость против выдержки Перфильева. На сей раз не ухмылялся, а головой покачал, непонятно кого из нас не одобряя.

– Я, конечно, очень рад тебя слышать, – сказал Олег Викторович. – Но ты злоупотребляешь.

– Совсем чуть-чуть и для общей пользы. Я ж не среди ночи звоню.

– Только попробуй. Моя, на счастье, сегодня с подругами встречается, а то бы уже с постной миной сидела.

– Подозревает, что ты до сих пор в меня влюблен?

– Подозревает, что я от тебя никогда не избавлюсь. Чего тебе?

– Есть новости.

– О господи. Мне твоего антиквара достаточно. Заяву накатал, да еще охрану требовал. Теперь разбирайся с ограблением, которое было при царе Горохе, причем горячие головы, вроде тебя, начнут утверждать, что как раз из-за него Венера богу душу и отдала. А ведь так все хорошо вырисовывалось: грабители, ни с какими доисторическими преступлениями не связанные, застали в квартире хозяйку и с перепугу убили. Даже если висяк, то из разряда обычных.

– Сочувствую, но, согласись, граждан все-таки не я убиваю, так что гнев твой не по адресу. Возможно, настроение я тебе еще больше испорчу, но, как честный человек, молчать не могу. – И я вторично поведала о событиях дня, на сей раз куда лаконичней, без излишних подробностей, но Перфильеву мой рассказ все равно не понравился.

– Даже слышать ничего не хочу. Я сам по телику видел, как президент Смолину премию вручал. И губернатор наш к нему запросто хаживает.

– Ты мне, главное, дружка его сыщи, Дурова. Где сейчас обретается и все такое. Сомневаюсь, что Смолин сам подался в душегубы, а значит, ты и преступление раскроешь, и, глядишь, с губернатором не поссоришься.

– Ладно. Обещаю все выяснить в кратчайшие сроки. А ты бурную деятельность не особо развивай. По башке тебя не раз били, а здесь какой-то уголовник…

– Много вас, завистников моему здоровью. Пока.

Я уже собралась отключиться, как Перфильев вдруг сказал:

– Подожди… – и замялся.

– Жду, – скромно напомнила я о себе где-то через полминуты.

– Может, зря я это делаю… Короче, касается это убитого адвоката.

– Елисея Нилова?

– Да. Мы проверили его звонки. Скорее всего прямо перед убийством он отправил СМС. В адресной книге номера нет, но, оказывается, с него Нилову дважды звонили накануне. Само собой, мы намеревались узнать, кто звонил. Но так вышло, что немного с этим задержались. Ответ получили только вчера.

– И что? – поторопила я.

– Это Лешкин номер. Он зарегистрировал его, как только появился здесь. И дважды звонил Нилову, а в пятницу вечером тот сам с ним связался.

– То есть Лешке зачем-то был нужен адвокат?

– Выходит, что так… На суде он признал себя виновным, ни у кого никаких сомнений не было, но… дело-то мутное. Кто знает, что пришло ему в голову, пока он был в тюрьме… Ладно, созвонимся завтра.

Перфильев отключился, а я уставилась в окно, боясь повернуть голову и встретиться взглядом со Стасом. Перфильев никогда бы не рискнул произнести это вслух, но я поняла, что он хотел сказать. Виновность Лешки не могла не вызвать у него сомнения, уж слишком хорошо он его знал. И теперь логично предположил: сюда Алексей вернулся с намерением восстановить справедливость. Получилось бы или нет, большой вопрос, но есть человек, которому подобная попытка способна доставить неудобства.

– Неприятная новость? – услышала я за своей спиной и оглянулась, поспешно нацепив улыбку.

– Нет, скорее интригующая.

– Расскажешь мне?

– Ну их, к лешему, все эти рассказы, лучше поцелуй меня…

В понедельник Стас отвез меня на работу, остановив машину в двух кварталах от конторы. Учитывая, что все происшедшее для Агатки тайной уже не было, конспирация довольно глупая. Однако мы продолжали ей следовать. Сестрица в тот день задерживалась, никто не знал, где она, мобильный отключен, это слегка беспокоило, хотя повода вроде бы не было.

– Где ее носит, – в сердцах прошипела я, в очередной раз убедившись, что ее телефон молчит как проклятый.

– Это у вас семейное, – тут же влезла Ирка.

– Я существо незначительное, и, если вдруг исчезну ненадолго, мировая гармония не пошатнется. А высокому начальству…

Тут как раз высокое начальство и объявилось.

– Я тебе весь день названиваю, – буркнула я вместо приветствия.

– Сочувствую.

Она прошла в свой кабинет, а я поплелась за ней. Выглядела сестрица слегка утомленной, и я решила узнать причину. Обычно в это время она просто-таки излучает энергию, в общем, я заподозрила: у нас опять что-то не складывается.

– Была у Турова, – сказала Агатка, села на стол и принялась дрыгать ногами, как в детстве. Дурацкая привычка, за которую ей часто доставалось от мамы.

– Черт, – выругалась я. – Он признался в убийстве?

– Как никогда твердо стоит на своем: невиновен. Зато вдруг разговорился. Оказывается, у Софьи был пистолет. Он нашел его в вещах девушки.

– Нашел – и что?

– По его словам, ничего. Лишний раз убедился, что у нее не все дома.

– Да уж… Она агент под прикрытием, как же без пистолета… вот только откуда он у нее?

– Туров утверждает – это был «ТТ».

– А он в оружии смыслит?

– Говорит, да.

– И что нам от всего этого?

– Лишняя головная боль. Впечатление такое, что он все выдумывает, чтобы еще больше дело запутать. Я попыталась объяснить: это не лучший способ добиться желаемого результата. Но он стоял на своем. Пришлось отправиться к следователю с его заявлением.

– Следователь тоже в восторг не пришел?

– Следователь задался тем же вопросом: откуда у нее может быть пистолет. И позвонил Смолину.

– Сильный ход.

– Ага. Смолин третий день в областной больнице. Подозревают инфаркт. Телефон взяла супружница. И знаешь, что она сказала?

– У Смолина был пистолет?

– «ТТ». Наследство. Кто-то из родни привез с фронта. Тогда в ходу были такие подарки. Смолин хотел его сдать, но рука не поднялась. Семейная реликвия. Держал вместе с коробкой патронов.

– Их тоже на память?

– Мужики, как известно, те же дети. Дражайшая половина об ответственности за подобные деяния даже не слышала, оттого общалась довольно охотно. Следователь отправился к ней и попросил показать реликвию. Тут же выяснилось, что ее нет. Пистолет лежал в кабинете Смолина, в ящике, запертом на ключ. Ключ валялся в жестяной банке со всякой мелочью, так что взять «ТТ» мог кто угодно, в том числе и гости. К тому же Смолина могла позвонить мужу, тот растолковал, что к чему, и пока следователь добирался до дачи, пистолет вдруг исчез.

– Софью у нас как раз застрелили из «ТТ».

– Возможно, пистолет был при ней и убийца им воспользовался. А возможно, Туров врет как сивый мерин, вспомнив рассказы Софьи о папаше и его любимых игрушках. Меня это дело бесит, – вздохнула сестрица. – Хвосты торчат во все стороны, а, главное, никуда не ведут.

– Обидно, – согласилась я.

– Сейчас тебе еще обидней станет. Евгений Дуров скончался семь месяцев назад в Мордовии, где отбывал наказание. Скончался от рака простаты. Можно сказать, скоропостижно. Болезнь обнаружили на стадии, когда сделать уже ничего было нельзя.

– Рак простаты – очень изысканный художественный штрих, – сказала я. – Только теперь моя версия летит к чертям.

– А я о чем? – вновь вздохнула Агатка. – Значит, так. Сегодня занимаемся другими делами. Надо малость дистанцироваться. А завтра с утра садимся и не спеша разбираемся, где мы, то есть, конечно, ты, лопухнулась и что теперь делать. Вопросы есть? Топай. И составь мне, наконец, справку, которую я жду уже неделю.

В большой печали за труды, оказавшиеся напрасными, я вернулась за свой стол.

– Фенька, – позвала Ирина. – Тебе факс пришел.

– Что там?

– Дуров Евгений Степанович скончался в сентябре прошлого года…

– Эту новость я уже знаю, – отмахнулась я. – Олегу Викторовичу респект и уважуха, но он опоздал. У сестрицы знакомства покруче будут.

Я занялась писаниной, той самой справкой, которая потребовалась Агате, и закончила, когда все уже покинули офис. Первой, кстати, отбыла сестрица. Я надевала пальто, собираясь уходить, когда на пороге возник Берсеньев. Привалился к дверному косяку, наблюдая за мной, и сказал:

– Наш Ромео позвонил.

– Это еще кто?

– Димка, естественно. От большой любви нервно бьет копытом. Велел тебе передать, чтоб ты заглянула к некоему Севе Плоткину. Ты такого знаешь? – Я немного напряглась и утвердительно кивнула. – Адрес Димка мне переслал. Тебе звонить не хочет. Обиделся. И вынул мне душу расспросами, как ты живешь без его душевного пригляда. Я посоветовал позвонить тебе и узнать все из первых уст. К Севе поедем?

– Поедем. Только Стасу позвоню.

Я набрала номер Стаса, но его мобильный оказался выключен. Это слегка озадачило. На всякий случай я позвонила на работу. Секретарь Стаса, снявшая трубку, сообщила, что он уже уехал.

– Ты с Димкой когда разговаривал? – выходя на улицу, спросила я.

– Полчаса назад. Он был страшно доволен, что нас обскакал.

– Сомнительно. Плоткин – Лешкин приятель, они когда-то вместе служили. Может, конечно, Лешка что-то ему и рассказал… А у меня новость хуже некуда: Дуров умер семь месяцев назад и убийцей Софьи быть никак не может.

– Не горюй. Один умер, другой появится.

Я весело фыркнула и побрела к его машине.

Последний раз мы с Севкой виделись лет пять назад. В настоящий момент он гулял возле своего дома с годовалым младенцем, который сладко посапывал в коляске. Плоткин, мазнув по мне взглядом, пошел себе дальше. Я предпочла решить, что у него зрение испортилось, все лучше, чем думать: я успела измениться до такой степени, что меня уже не узнают.

– Привет, – сказала я.

Он взглянул удивленно, а потом весело хихикнул:

– Привет, Фенька.

– Девочка, мальчик? – кивнула я на карапуза в коляске.

– Девочка. Год и восемь дней. Зовут Василиса.

– Завидую.

– А это кто? Муж? – поинтересовался он, косясь на Берсеньева.

– Знакомый.

– Раньше ты замуж любила ходить, – вновь хихикнул он. – А теперь что же…

– Раньше ты с Лехой водку жрал отчаянно, а теперь, судя по тоске в глазах, на голодном пайке.

– У меня, знаешь ли, сейчас другие ценности, – обиделся он.

– У меня тоже. Леха был здесь?

– Ага. Появился в прошлую среду. Я так и не понял зачем, – пожал Севка плечами. – Лучше б ему в другое место податься, глядишь, был бы жив.

– А зачем вообще приехал?

– Я думал, по тебе соскучился, но Леха сказал, у тебя своя жизнь, у него своя… Не заходил?

– Нет.

– Мне, кстати, Витька Муромов звонил, сказал, его убийством не только менты интересуются, но и… один серьезный человек, – закончил он весьма расплывчато. – Я как узнал о том, что с Лехой случилось, сам пошел к ментам и все рассказал.

– Вот и мне расскажи, – попросила я.

– Ну… приехал, значит, Леха. Спросил, не помогу ли устроиться, комнату снять или квартиру. А у меня сосед не женат, сейчас в командировке. Я соседу позвонил, он согласился. Чего ж хорошему человеку не помочь. Вот, собственно, и все. Виделись мы с Лешкой не то чтобы часто. Днем я на работе, а вечером с ребенком гулять надо да и жене внимание уделять.

– И ты знать не знаешь, чем он здесь занимался.

– Не знаю.

– Вы что с ним, ни разу не пили?

– Было дело. За встречу. Что мы, не люди?

– И пьяный Леха ничего тебе не рассказал? – присвистнула я.

– Ты не поверишь, но мы пузырь еле-еле усидели. Хотя я два принес, чтоб лишний раз не бегать. Он, считай, и не пил. И молчал. То есть не то чтобы совсем, но больше меня слушал, как жизнь и все такое. Изменился Леха, просто не узнать.

– Да уж… Что, вообще ничего не рассказывал?

– Сказал, надо ему одного человека найти. Дал, мол, слово восстановить справедливость. Чего ты глаза таращишь, прямо так и сказал: «Должок за мной, обещал – надо сделать».

– Кому обещал?

– Себе, наверное. Откуда я знаю? Три дня он здесь жил, а потом пропал. Я на мобильный звонил, беспокоился. Мобильный отключен. Не знал, что и думать. То ли уехал, то ли случилось что. Решил подождать, вдруг объявится. А тут весточка пришла: убили Леху. Кто ж теперь знает, во что он вписался. – Севка досадливо махнул рукой. Ребенок завозился в коляске, и счастливый отец заторопился домой.

А я направилась к Берсеньеву, который все это время прогуливался по двору, держась от нас на расстоянии.

– Тоже мне ценные сведения, – проворчала я. – Ничего путного.

– Так-таки ничего?

– Леха обещал кому-то восстановить справедливость.

Я достала телефон и вновь набрала номер Стаса, чтобы убедиться: его мобильный по-прежнему выключен. Дома Стаса тоже не оказалось, и это вдруг напугало.

– Я есть хочу, – сказал Берсеньев, взглянув на меня из-под очков. – Предлагаю поужинать в уютном местечке. Настроение повысится и мыслительные способности тоже.

– Агатка права, в этой истории концы с концами не сходятся, – жаловалась я, пока Берсеньев уминал форель со спаржей. Сама я тщетно пыталась запихнуть в себя салат.

– На самом деле, тебя беспокоит другое, – усмехнулся Сергей Львович. – И где сейчас находится Стас, тебя волнует куда больше, чем все Лешкины тайны. Успокойся, наконец, и просто прими его сторону. Порочная практика сидения на двух стульях…

– Как мило, – растянула я рот до ушей. – У меня теперь свой психоаналитик.

Время шло, я звонила то на домашний телефон, то на мобильный Стаса, и беспокойство медленно, но верно перетекало в панику. И вдруг Стас сам позвонил. Я так разволновалась, когда на дисплее высветилось его имя, что умудрилась уронить мобильный и бестолково шарила руками по полу, пытаясь его найти. Берсеньев, понаблюдав все это, поднялся со вздохом, легонько отодвинул меня, поднял телефон и сунул мне его в руки.

– Привет, Принцеска. Ты где? – услышала я голос Стаса.

– На Маяковской.

– Могу тебя забрать, мне как раз по пути.

– Да, конечно…

Схватив пальто, я бросилась к выходу, забыв про Берсеньева, и только на улице подумала, что веду себя совсем не по-дружески. Подошла к окну, возле которого был наш столик, и постучала. Берсеньев повернулся и мне отсалютовал. А я послала ему воздушный поцелуй. Без всякой иронии.

Уже стемнело, температура упала градусов до двух, я прыгала на месте, чтобы не замерзнуть. Стас подъехал через несколько минут, выглядел довольным. Мне бы порадоваться, что все хорошо, а я полезла с вопросами.

– У тебя мобильный был отключен.

– Сдох в самый неподходящий момент. Хорошо, что в машине есть подзарядка, наконец-то смог тебе позвонить.

– Я беспокоилась.

– Извини.

Мы приехали домой, и вот тогда бог знает почему явилось предчувствие большой беды. Стас выкладывал покупки в холодильник, а я отправилась в ванную. Сбросив одежду, встала под душ, чувствуя, в каком сумасшедшем ритме бьется сердце. Когда я вернулась в кухню, Стас стоял возле стола с моим мобильным в руке.

– Агатка звонила. Три раза.

Схватив телефон, я набрала номер сестры.

– Где тебя носит? – рявкнула она. – До смерти напугала.

– Я в душ с мобильным не хожу, – вяло оправдывалась я. – У тебя критические дни или в самом деле что-то случилось?

– В самом деле. Димка в больнице. В него стреляли час назад.

На ногах бы я точно не удержалась, не окажись Стас рядом.

– Господи, он жив?

– Мертвых в больницу не везут, для этого морг есть. Я в больнице скорой помощи, его готовят к операции. Приедешь или есть дела поважнее?

– Конечно, приеду. Ты Берсеньеву звонила?

– Сейчас позвоню.

Я закончила разговор с сестрой, и Стас сказал, нахмурившись:

– Тебе надо лечь. Ты бледная, и губы дрожат.

– Димка в больнице. В него стреляли. Я должна ехать…

– Не понимаю зачем. Кажется, твоя сестрица взяла на себя обязанности сиделки. Берсеньев будет ей опорой. Мы там явно лишние.

Не слушая его, я начала переодеваться.

– Хорошо, – пожал Стас плечами. – Поехали.

– Но…

– Никаких «но», милая. Моя святая обязанность быть в трудную минуту рядом с тобой.

– Не подходящее время для шуток, – сказала я, а он ответил:

– Я не шучу.

Подъезжая к больнице, я увидела машину Берсеньева на парковке. Стас, заглушив двигатель, хмуро взглянул на меня.

– Постарайся не задерживаться. У меня был трудный день, и я чертовски устал.

Я кивнула и, радуясь, что он остался в машине, бросилась к больничным дверям бегом. Агатку с Берсеньевым я нашла на втором этаже, рядом со входом в отделение. Сестра сидела на подоконнике, Берсеньев нарезал круги рядом.

– Его уже оперируют, – сказала Агата, не дожидаясь моего вопроса.

– Что говорят?

– Как обычно, советуют надеяться.

– Есть какие-то сведения о том, что произошло?

– Мне Димкин шофер позвонил. Ломакин в запой ударился, каждый вечер по литровке вискаря, оттого и ездил с водителем. Руки с утра сильно дрожали. У него была встреча в бизнес-центре на Гороховой. Водитель его на парковке ждал, парковка с торца здания. Димка вышел из-за угла, и тут раздался выстрел, потом второй. Водитель успел заметить убегавшего мужчину. Вызвал «Скорую» и полицию.

– В котором часу это было?

– Примерно в восемь. Уже стемнело и… черт… в голове не укладывается.

– Водила все еще в полиции? – спросил Берсеньев, все это время он молчал, точно происходящее не очень-то его касалось.

– Наверное, – пожала Агатка плечами. – Он до смерти напуган. Хорошо хоть догадался позвонить. В мобильном Димки мое имя на первом месте, вот и…

– Ты не спросила, как они провели день? Не было чего-то необычного?

– Мы говорили недолго, но, по его словам, день как день… У Димки была встреча в ресторане, оттуда сразу поехали в бизнес-центр.

– Мне он звонил из ресторана, я слышал, как столовые приборы звякают. Шофер в курсе, с кем он встречался?

– Нет. Димка ничего не говорил по этому поводу. Выглядел недовольным, но это скорее из-за сердечных ран. Оттого и запил. – Тут сестрица одарила меня суровым взглядом, а я разозлилась.

– Может, зря я за него замуж не вышла?

– Врагов у Вадимыча немало, – влез Берсеньев. – Лишь бы выкарабкался, а там с ними сам разберется. Охрану ему дали?

– Его ребята где-то здесь пасутся. Был бы толк… видно, что олухи.

– Я могу остаться, – сказал Сергей Львович. – Пригляжу за нашим Ромео. А вы поезжайте.

– Подождем, когда операция закончится, – сказала я, а Агатка кивнула. – Закурить у кого-нибудь есть?

– Мы же вроде в завязках?

– По такому поводу не грех и развязаться.

Немного помедлив, сестрица достала из сумки пачку сигарет, и мы вышли на улицу. Машина Стаса стояла далеко отсюда, и я надеялась, что Агатка ее не заметит. Следующие три часа мы то выходили на крыльцо курить, то молча сидели на подоконнике, как три нахохлившиеся птицы. Время от времени я удалялась в сторонку, чтобы написать Стасу.

– Кому ты там строчишь? – не выдержала Агатка. Я сделала вид, что не обратила внимания на ее вопрос.

Наконец появилась медсестра и сказала:

– Закончили. Доктор сейчас к вам выйдет.

Прошло еще полчаса, и, наконец, мы увидели доктора, пожилого, уставшего, который даже двигался, казалось, с трудом.

– Вашему другу, можно сказать, повезло, – заявил он. – Крови потерял много, а в остальном… Будем надеяться…

– Он… – испуганно начала я, а врач улыбнулся:

– У него хорошие шансы жить долго и счастливо. Всего доброго.

Он ушел, некоторое время мы смотрели друг на друга, а потом дружно выдохнули.

– Топайте домой, – кивнул Берсеньев. – Втроем здесь делать нечего. Советую выпить коньяка и завалиться спать.

Простившись с ним, мы с сестрой покинули больницу.

– Ты на такси приехала? – спросила она.

– Да, – соврала я. – Черт, забыла кое-что спросить у Берсеньева. Поезжай, я сама доберусь.

– Чего ты шифруешься? Знаю я, где ты живешь. Поздравляю, сестрица, ума у тебя так и не прибавилось…

И тут я увидела Стаса, он шел от машины к нам навстречу. Я сцепила зубы, чтобы не выругаться, а Агатка, точно споткнувшись, замерла на месте.

– До чего ж ты наглая сволочь, – сказал она, когда он приблизился.

– У меня отличная новость: мы скоро породнимся, – ответил Стас.

– Алиби обзавелся? – не унималась Агата.

– Алиби? Кого я опять убил? – усмехнулся он. – Все никак не угомонишься? Спишь и видишь меня за решеткой.

– Ага. Про алиби все же расскажи. Весь вечер от Фимки не отходил? Она подтвердит. Понадобится, и в тюрьму сядет, лишь бы тебя выгородить. Ей не привыкать.

– Прекрати, – попросила я, точно зная, что до моих слов тут никому нет дела.

– Пусть старшенькая поболтает, что ей еще остается? Годы идут, в жизни ничего не меняется. Как тут сестре не позавидовать.

– Прекрати, – крикнула я, на сей раз обращаясь к Стасу, а Агатка головой покачала:

– Имей в виду, Фимка, он рядом с тобой никого не оставит. Ему надо, чтоб ты ему принадлежала, целиком и полностью, обо всем на свете забыв. Он от этого балдеет. От твоей дурацкой любви, которая тебя мозгов лишает. Ты все-таки поинтересуйся, где он был, когда в Димку стреляли?

– У твоей сестры ума куда больше, – ответил Стас. – Ей и в голову не придет меня подозревать.

– Серьезно? Может, ответишь почему?

Стас наклонился к ней и сказал с улыбкой, которая меня всегда пугала:

– Я бы не промахнулся, – схватил меня за руку и повел к машине.

– Прости, – сказала я испуганно.

– Не вздумай завести свою любимую песню «Агатка хорошая»…

– Так и есть. А ты бы мог подождать в машине, пока я от нее не отделаюсь.

– Какой смысл скрывать…

– Вы избавили бы меня от безобразной сцены, – вздохнула я, садясь в «Мерседес».

Мимо на большой скорости промчалась машина Агатки. Точно зная, что звонить ей сейчас бесполезно, я отправила СМС: «Сбавь скорость и будь поаккуратней. Сестра у меня одна».

Ответ не пришел, что не удивило.

Мы вошли в квартиру, и я беспомощно опустилась в кресло. Стас прошел в кухню, налил виски в два стакана и один протянул мне.

– Не хочется, – поморщилась я.

– Когда вы так подружиться успели? – усмехнулся он. – Просто удивительно.

– О чем ты? – не поняла я.

– О твоем большом горе.

– Не говори так, пожалуйста. Он хороший парень и… я виновата перед ним.

– Ну, это тоже старая песня, – вновь усмехнулся Стас. – Ты всегда перед всеми виновата. Подозреваю, получаешь от этого удовольствие. Ладно, валяй, спрашивай, – он залпом выпил виски и швырнул стакан в мойку.

– О чем?

– Где я был в тот момент, когда стреляли в Ломакина.

– Я не собираюсь этого делать.

– Серьезно? А как же совет сестрицы?

– Ее можно понять… она видит все происходящее иначе, чем я.

– Да неужели? – Стас засмеялся. – Кончай валять дурака, Принцеска. Спрашивай. Это лучше, чем молчать и изводить себя сомнениями.

Конечно, он был прав. Это куда лучше, но признаться в том, что я извожу себя сомнениями, ох как нелегко. Это равносильно сомнению в моей любви. По крайней мере, именно так я думала.

– Твой мобильный, – наконец сказала я и вздохнула. – Это так на тебя не похоже.

– Последние дни такая ерунда, как подзарядка мобильного, меня совсем не волнует, – засмеялся он. – Я уехал с работы где-то около пяти. В половине шестого у меня была встреча, закончилась в семь. Я отправился в торговый центр «Северный» за продуктами, где пробыл больше часа.

– Так долго? – спросила я, уже ненавидя себя за это.

– Забыл сказать, я купил тебе платье. Подумал, может, в ресторан мы все-таки выберемся. Платье в спальне, можешь взглянуть. Вряд ли тебе захочется его примерить…

– Очень захочется, – улыбнулась я и пошла в спальню. Платье было красного цвета, и я бы сама такое вряд ли выбрала. Слишком яркое, слишком открытое. Но когда я его надела, невольно засмеялась, испытывая в ту минуту гордость, радостное изумление и благодарность Стасу, что он видел меня такой: уверенной в себе, красивой, не знающей сомнений.

– С платьем я угадал, – сказал он, стоя в дверях, и я очень быстро оказалась в его объятиях.

Остаток ночи нас мало интересовал окружающий мир, точнее, его для нас вовсе не существовало. Даже о Димке я ни разу не вспомнила. Но утром, когда комнату еще наполняли сумерки, а Стас спал рядом, я осторожно высвободилась из его рук, подхватила с пола пакет и вышла с ним в кухню. Проверила и пакет, и упаковку. Чека не было, что не удивило. Странно делать женщине подарок, вложив в него чек. Но крохотная надежда была: вдруг он машинально положил его в пакет, а потом забыл.

Логотип на пакете был мне хорошо знаком. Этот бутик в торговом центре «Северный» я знала. Любимое заведение сестрицы. Стас мог купить платье утром, в обед или вообще днем раньше. Господи, что ж я делаю… почему я упорно ищу доказательства его невиновности… или вины? Мне недостаточно его слова? Неужто он прав, и я просто не в состоянии ему верить, разрушая все и делая немыслимым совместное существование?

На цыпочках я прошла в спальню, нырнула под одеяло и прижалась к Стасу.

– Принцеска, – пробормотал он во сне и улыбнулся.

Утром, когда он привез меня на работу, я постояла за прикрытой дверью, дожидаясь, когда отъедет его машина, а потом припустилась к стоянке такси. Торговый центр «Северный» открывался в девять, пятнадцать минут десятого я уже была в бутике. Наплыва покупателей не наблюдалось, и обе девушки, работавшие здесь, шагнули ко мне с широкими улыбками.

– Мой муж купил у вас платье, – начала я, улыбаясь в ответ, и принялась описывать подарок Стаса.

– Да-да, – дружно закивали девушки. – Вам оно не понравилось?

– Я хотела бы знать, когда он его купил?

– Вчера вечером…

– А точное время вы могли бы мне сказать?

Теперь они переглянулись с недоумением, но одна из продавщиц направилась к стойке, а я продолжала улыбаться, пока сквозь стеклянную стену бутика не увидела Стаса. Он стоял чуть в стороне, ближе к лифту, и оттуда наблюдал за мной. С минуту мы смотрели друг на друга, потом Стас развернулся и пошел прочь, а я бросилась за ним.

– Подожди! – кричала я, зная, что он не обернется.

Он и не обернулся. Створки лифта сомкнулись задолго до того, как я подбежала. Еще один лифт был напротив, через проход. Я спустилась на парковку и только потом подумала, что он мог выйти на нулевом этаже, где тоже была парковка, но на улице. Полчаса я бестолково бегала, пока не поняла, что он давно уехал. И стала звонить, то есть я звонила все это время, хотя мобильный он сразу отключил. Я послала СМС: «Прости меня» – и поехала к нему в офис, надеясь застать его там. Но дальше порога меня не пустили. Охранник связался с секретаршей Стаса и получил ответ: Станислав Игоревич в командировке, вернется через несколько дней, когда конкретно, не сказал. Вранье, только неизвестно кому предназначалось. Он мог придумать командировку накануне, чтобы побыть со мной, а мог придумать ее сейчас, чтобы от меня избавиться. Я поехала к нему домой, но и там не застала. До обеда бестолково металась от офиса к дому и обратно, то и дело набирая его номер. «Надо дать ему время успокоиться, – в конце концов решила я. – Вечером встретимся и поговорим».

Я вернулась в бутик, где несколько ошарашенные девушки подтвердили: Стас купил платье примерно в то время, когда в Димку стреляли. И вместе с облегчением я испытывала стыд, что усомнилась в нем, и думала о той боли, что причинила ему. И отправляла сообщение за сообщением: «Прости меня, пожалуйста, прости». Потом поехала к Димке в больницу, где столкнулась с сестрицей. Димка пришел в себя, но все еще находился в реанимации, и к нему не пускали. Берсеньев отправился спать, Агатка, взглянув на меня, посоветовала мне сделать то же самое.

– А работа? – усмехнулась я.

– С такой рожей только клиентов распугивать.

– У Стаса алиби, – я вздохнула и, избегая взгляда сестры, смотрела куда-то вбок.

– Кто ж сомневался, – хмыкнула она.

– У него действительно алиби…

Она махнула рукой и побрела по коридору, а я за ней.

На работу мы приехали вместе, мое стремление к труду объяснялось просто: одиночество страшило. Я занялась бумагами, держа мобильный под рукой, в надежде, что Стас все-таки ответит.

– Фенька, – позвала Ирина, разбиравшая бумаги за своим столом. – Здесь факс об этом Дурове. Он тебе нужен или выбросить?

– Давай сюда, – кивнула я.

Сестрица-аккуратистка требовала, чтобы каждая бумажка была подшита к делу. Перед тем как убрать листок в папку, я пробежала глазами текст и завопила:

– Твою мать! – чем изрядно напугала девчонок. На мой вопль из кабинета появилась Агатка.

– Санитары требуются? – ласково поинтересовалась она.

Я вскочила из-за стола и принялась трясти перед ней листком.

– Дуров умер в колонии, – по-дурацки хихикая, заговорила я, должно быть, и впрямь в ту минуту выглядела слегка с приветом. – Это та самая колония, где отбывал срок Лешка. Они наверняка были знакомы. И, очень может быть, сюда Леха приехал вовсе не из-за меня, как мы решили. Севке Плоткину он сказал, что обещал восстановить справедливость. Какую? Что, если это имеет отношение к Дурову, то есть к Чадову?

– Я далека от твоего энтузиазма, но давай проверим, – буркнула Агатка.

Ну а дальше, как это часто бывает, вдруг «поперло». Мы еще висели на телефоне, Агатка уточняла данные, я торопливо информировала Берсеньева о неожиданном повороте, когда в нашей конторе возник молодой мужчина, исключительно приятной внешности, с модной стрижкой, в модном пальто, и хорошо поставленным голосом осведомился:

– Могу я видеть Агату Константиновну?

– Можете, – ответила сестрица, кивком указала на свой кабинет и, наклоняясь ко мне, шепнула: – Леха последний год работал в тюремной больнице. Дуров, можно сказать, умер у него на руках.

«Вот оно», – успела подумать я, сама еще толком не зная, что имею в виду, но уже чувствуя: все вдруг сдвинулось с мертвой точки. А минут через десять Агатка позвала меня к себе.

Молодой человек сидел за столом, манерно держа в руке чашку кофе, который сестрица сама и приготовила. Вещь неслыханная.

– Знакомьтесь, – сказала Агатка, которую от возбуждения тоже слегка потряхивало. – Это моя сестра Ефимия. А это Тимофей Павлович.

– Можно просто Тимофей, – улыбнулся гость. – Я друг Нилова. И у меня для вас кое-что есть, – он указал на диктофон, лежавший на столе.

– Что там? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Я слышал только начало разговора. Не уверен, что это поможет найти убийцу моего друга, но очень надеюсь.

– Почему тогда в полицию не пошли? – нахмурилась я.

Агатка с опозданием скривила физиономию, намекая на неуместность вопроса, но Тимофей лишь усмехнулся.

– Последнее время Нилов жил у меня. Мы это не афишировали. А сейчас, когда его нет, и некоторые обстоятельства… В общем, я не хочу, чтобы о наших отношениях знали. Я женюсь, – буркнул он. – То есть я намерен это сделать через несколько месяцев. Елисей всячески меня удерживал от этого шага, но… впрочем, сейчас это неважно. Буду благодарен, если вы не станете называть в полиции моего имени. Дома Нилов никогда не работал, но кое-какие бумаги хранил. У меня есть сейф. После его гибели я сейф проверил. Бумаг не было. И только вчера я, убирая в сейф деньги, увидел на нижней полке диктофон. До этого я его просто не замечал. Я знаю, что теперь его делами занимаетесь вы… В общем, вам решать, как этим распорядиться.

Он отставил чашку, поднялся, подхватил пальто, которое лежало на спинке соседнего кресла, и, кивком простившись, удалился. Агатка тут же включила диктофон, мы склонились над ним, сев рядом, и вскоре услышали Лехин голос:

– Я вам все как на духу, то есть как он мне все рассказывал…

Когда запись закончилась, мы еще некоторое время продолжали сидеть, пялясь друг на друга.

Лешка работал санитаром в больнице, когда там оказался Дуров. Зная, что жить ему осталось от силы месяц-два, тот решил покаяться. Не во всех грехах, а только в одном, и не священнику, а Лешке, к которому проникся большой симпатией, скорее всего потому, что он просто находился рядом и готов был его выслушать. Многие годы Дурову не давало покоя совершенное им убийство, за которое наказание он не понес и в котором его никто даже не подозревал. Убийство, по его словам, вышло случайным. Он отправился на одну дачку, потому что дружок попросил как следует там все осмотреть на предмет кое-каких важных бумаг. «Все бумаги, что найдешь, забирай. Особенно старые, даже если по виду это макулатура». В доме жила женщина с ребенком. Жила только летом, и в другое время заглянуть в дом было куда проще, но дружок торопил. И однажды ночью Дуров забрался в дом, уверенный, что хозяйка уехала. А она почему-то осталась и появилась в самый неподходящий момент. В руках держала каминные щипцы и даже успела ударить его по плечу. Больно ударила, чем очень разозлила. Злость и страх – плохие советчики. Он еще в себя не успел прийти, а хозяйка уже лежала возле его ног. Мертвая. Но самое страшное произошло потом. Мальчишка услышал шум и прибежал в комнату. Испуганный взгляд ребенка, которого он тоже убил, все эти годы Дурова и преследовал. «Выйдешь на волю, – просил он Леху, – разыщи их могилы. Попроси за меня прощенья. А если кто из родни остался, денег дай, я скажу, где заначка. Половину себе возьми за труды. Там много. Всем хватит». И Леха, освободившись, обещание отправился выполнять. Могилы разыскал, а вот с родственниками вышла незадача. Единственный родственник находился под арестом по обвинению в убийстве. И тогда Леха нашел адвоката Турова. От денег Елисей отказался, заявив, что Туров платит достаточно, а вот рассказ попросил повторить и записал его на диктофон.

– Историю семейств он к тому моменту знал хорошо, – заметила я. – Возможно, сообразил, о чем идет речь и что искал Дуров на даче.

– Ага, – кивнула Агатка. – Проблема в том, что фамилию Смолина Леха, а может, и сам Дуров, не назвал. Доказывай теперь, что за бумаги он имел в виду.

Мы прослушали запись еще раз.

– Любопытно, как всем этим собирался распорядиться Елисей, – хмыкнула Агатка.

– Турову он точно ничего не рассказал, – кивнула я.

– Возможно, просто не успел, – вступилась за коллегу сестрица и за ухом поскребла.

– Тупому ясно, убийство Лешки и адвоката связано с этой записью.

Вот так запросто согласиться со мной Агатка не могла.

– Вилами на воде. Может, связано, а может, и нет. Допустим, связано. И кто у нас злодей? Писатель Смолин? Укокошил дочку, а вслед за ней еще двоих? Оттого и слег с инфарктом?

– До инфаркта все-таки не дошло, – поправила я. – Я узнавала. Кстати, хороший ход: безутешный отец и все такое.

– Фимка, как-то все это сомнительно.

– Убийство Чадова на его совести.

– Его могла с таким же успехом Венера убить. Но в любом случае к убийству они имеют прямое отношение и сделали все возможное, чтобы его скрыть.

– Прибавь убийство жены и сына Чадова. Рассказывать кому-то о своих деяниях Смолину вряд ли пришло в голову, Дуров тоже покаялся лишь перед смертью. Следовательно, никто о преступлениях, кроме самого Смолина, не знал, а значит, он у нас главный злодей. Венере или той же Софье о его грехах следовало бы помалкивать, но бывшая его с золотишком подставила, а Софья некстати занялась расследованием. Самому убить дочь и бывшую супругу – кишка тонка, но Смолин мог киллера найти.

– Для человека его круга это не так-то просто. Сомнительно, что ради его благополучия кто-то убивать бросится. Скорее, чего доброго, стал бы шантажировать.

– Один подходящий друг у него все-таки был, – напомнила я. – Может, еще нашелся.

– Кому надо за чужие грехи подставляться, – хмыкнула Агатка. – Если только очень близкому человеку, для которого великий писатель Смолин – смысл жизни. Ты его дражайшую половину видела, как она в плане стрельбы и прочего?

– Спятила? – ахнула я и задумалась. – Черт ее знает. Смолин для нее солнце русской литературы – это точно. Тетка средней комплекции, Венеру задушили, предварительно огрев тяжелым по голове. Когда человек без сознания, придушить его и старушка – божий одуванчик способна.

– Ладно, все это не нашего ума дело. Пусть менты голову ломают.

– Очень им надо, – возразила я, а сестрица заупрямилась.

– Сейчас главное – поставить под сомнение причастность к убийству Турова. Пора его на волю выпускать. Засиделся. Я к следователю, отвезу диктофон…

– Что врать будешь?

– Придумаю что-нибудь по дороге. А ты топай домой, коль свалилась такая удача.

– Спасибочки, хозяйка.

– Спасибочки на хлеб не намажешь, – усмехнулась она, и я отправилась восвояси, очень хорошо понимая причину внезапной Агаткиной доброты.

Теперь ясно: Стас не имеет отношения к убийству Лешки. А учитывая, что в последние дни Димку как раз его гибель и интересовала, логично предположить, что и в Ломакина стрелял все тот же неизвестный злодей. И все обвинения со Стаса теперь сняты. Может, сестрица так не думает, но для меня в этом сомнения нет. И я вприпрыжку поскакала к Стасу, представляя, как он вернется домой, где его будет ждать роскошный ужин при свечах и я в новом платье.

По дороге позвонила Берсеньеву и рассказала о диктофоне, однако обсуждать с ним открывшиеся в связи с этим перспективы у меня не было ни времени, ни желания.

Когда я вошла в подъезд, консьерж поднялся со своего места и, испытывая неловкость, произнес:

– Добрый день. Станислав Игоревич просил передать, что уехал в командировку. Ваши вещи он вам отправил…

– Мои вещи? – не поняла я.

– Он так велел передать.

Тут до меня, наконец, дошло: Стас не хочет, чтобы я появлялась в его квартире, и предупредил консьержа. Потому тот и отводит глаза, прекрасно понимая, что мне дают от ворот поворот. Ключ от квартиры у меня есть, и пройти я, наверное, смогу. Не будет же он меня силой удерживать? Вот только зачем ставить человека в неловкое положение.

– Извините, – пробормотала я, спешно покидая подъезд.

Стасу я, конечно, позвонила, но его мобильный был по-прежнему выключен. Я устроилась на скамейке неподалеку, отсюда был отлично виден въезд в ворота. Избежать разговора со мной Стасу не удастся, домой он рано или поздно вернется. Я сидела нахохлившись, а когда становилось совсем холодно, вскакивала, делала несколько шагов, смешно подпрыгивая, чтобы немного согреться. Стемнело, температура падала, а потом и вовсе пошел снег.

– Откуда он только взялся, – бормотала я, кутаясь в шарф.

Снег в разгаре весны. Я с тоской поглядывала на кафе, что было неподалеку. Очень хотелось согреться и выпить чаю. Но из окна кафе дом Стаса не увидишь. Я еще раз заглянула к консьержу, он отводил взгляд и отрицательно качал головой. Стас мог попросить его об одолжении, и тот попросту врал, но почему-то я подумала: мужчина не стал бы этого делать. Может, из-за неловкости, которую испытывал, глядя, как я обиваю чужой порог. Мне были глубоко безразличны и его, и моя неловкость. Важно было одно: увидеть Стаса, поговорить с ним, не дать разрушить то, что у нас еще оставалось.

Около полуночи, когда я потихоньку превращалась в сугроб, консьерж вышел на улицу и позвал:

– Девушка, идите сюда. Вы же замерзнете.

Я представила, как мы будем сидеть напротив друг друга, в давящей тишине… или еще хуже: он сочтет своим долгом что-то говорить, и мне придется отвечать…

– Спасибо! – крикнула я, помахала ему рукой и пошла к своему дому.

Сегодня Стас сюда не вернется, хотя бы потому, что мог предположить: я буду ждать его здесь. Мое упрямство не раз доставляло ему неудобства. Я попыталась представить, где он, что делает? Снял номер в гостинице? Отправился к одной из подружек, которыми успел обзавестись за то время, что мы жили врозь… вариантов множество, но мое воображение упрямо рисовало одну и ту же картину: Стас стоит в темноте и смотрит за окно, где идет снег…

Часа два я лежала в горячей ванне. Наверное, только это и спасло от простуды. Легла я под утро и проспала до десяти. Просыпаться не хотелось, тем более не хотелось вставать с постели, двигаться… Я смотрела на ярко-красное платье, небрежно брошенное на спинку кресла. Значит, вчера Стас заезжал сюда. Наверное, я бы так и осталась лежать в постели, но по опыту уже знала: будет только хуже. Стас вернется, мы все обсудим, и он простит меня, не сможет не простить. И если я еще хоть раз посмею усомниться в нем… в общем, этого больше не будет.

Я выпила кофе и даже запихнула в себя бутерброд, что свидетельствует о серьезных намерениях продолжить нормальную жизнь, и первым делом позвонила в больницу. Димку перевели в палату, и навестить его не возбранялось. Я отправила сообщение Агате: «Задержусь. Я у Димки». Ответа не дождалась и поехала на своей машине сначала в супермаркет, а потом в больницу. В супермаркете я купила апельсины и бегонию в горшке, буйно цветущую. Явный протест против внезапно вернувшейся зимы. К утру снег успел растаять, было пасмурно, и даже бегония от тоски не спасала.

В палату я вошла с сумкой в одной руке и с цветком в другой. Димка лежал на приподнятых подушках, бледный, но в целом выглядел вполне нормально и даже улыбался.

– Фенька… – весело фыркнул он, завидев меня. – Ну, на фига ты этот горшок приволокла? Я что, девочка?

– Ты – мальчик. А горшок для настроения.

В палате Димка был один, кровать напротив пустовала.

– Одноместных палат у них нет, – пояснил Ломакин.

– Ничего, с соседом даже веселее…

Я наклонилась и поцеловала его, хотела отстраниться, но он удержал меня за руку, и мы какое-то время смотрели в глаза друг другу, находясь так близко, как только возможно.

– Дай я тебя поцелую, – сказал он.

– Сначала выберись отсюда, – усмехнулась я. – Тебе болеть положено, а не приставать к женщинам с глупостями.

Он разжал руку, а я порадовалась: сил в нем немерено, значит, быстро пойдет на поправку.

– Как себя чувствуешь? – спросила, садясь рядом на единственный стул.

– Нормально. Заштопали.

– Напугал до смерти. Сестрица в коридоре металась, точно фурия, пока тебе операцию делали. Берсеньев вообще до утра здесь дежурил.

– Он сегодня перед работой заезжал, – кивнул Димка. – Обещал заглянуть вечером, с коньячком, приложимся за мое здоровье.

– Придурки, – фыркнула я.

– И про твою сестрицу Серега рассказал. Я вот думаю, может, она того… в меня влюбилась?

– Кто знает? – с серьезной миной пожала я плечами. – Предки наседают. При таком раскладе и ты сгодишься…

Мы продолжали болтать всякую чушь, и оба знали, что боимся заговорить о главном. Я не выдержала первой.

– Ты его видел? – спросила, отводя взгляд.

– Того, кто в меня стрелял? Лица не разглядел. Уже темно было. Высокий. Черное полупальто… шмальнул и припустился во двор… Если честно, я его видел всего ничего. Он в спину стрелял, я обернулся, толком даже не понял…

– Думаешь, это Стас? – спросила я, на этот раз взгляд не отводя.

Димка чуть усмехнулся.

– Нет. Не думаю, – а я слегка растерялась, потому что не такого ответа ждала. – Не похоже это на нашего дорогого друга. Он бы непременно пожелал убедиться, что я отдал богу душу… Да? – Вот на этот вопрос мне отвечать совсем не хотелось. – Выйду отсюда, найду урода, что в меня стрелял, и за яйца подвешу.

– Считай, я в деле…

Мы засмеялись и некоторое время сидели молча.

– Пойду, – сказала я, поднимаясь. – А то сестрица прогул поставит.

– Ей привет. Передай, я совсем не против внедриться в вашу семейку, хоть и с черного хода.

– Лучше не рисковать. Если честно, самая большая зануда в семье как раз старшенькая.

– Знаешь, что я думаю? Когда ты хочешь, чтобы человек был счастлив с тобой, – это одно. А если хочешь, чтоб был просто счастлив… даже без тебя, – совсем другое. Это значит – любишь по-настоящему. Так?

– Наверное, – пожала я плечами.

– Я раньше понять не мог, почему ты… а вот сейчас понимаю.

– Философ. – Я поцеловала его, шепнув: – Выздоравливай, – и поспешно покинула палату.

С сестрицей мы столкнулись в коридоре, она неслась в накинутом на плечи белом халате, в руках пакет. Подозреваю, в пакете были апельсины.

– Как он там?

– Сложно ответить. Не прочь на тебе жениться.

– Значит, бредит. Смотри, что делается, попали в плечо, а тыркнуло в голову.

– Ты сразу-то не отказывай.

– Твоя сестра не дура. Вдруг на ближайшие сто лет он единственный кандидат.

– Не прибедняйся.

– Слушай, я его усыновлю. Вот мама-то порадуется… Что с тобой? – вдруг нахмурилась Агатка.

– Вопрос не достиг моего сознания.

– Наличие у тебя сознания наукой не доказано… Подождешь меня?

– Ты на машине?

– Само собой…

– Я тоже на машине, а значит, ждать тебя смысла никакого.

– Не нравится мне твоя физиономия, – покачала головой сестрица. – Димка что-нибудь рассказал?

– Я не спрашивала, ему волноваться вредно, – и я отправилась дальше по коридору, зная, что сестра смотрит мне вслед.

Берсеньев позвонил где-то около двух.

– Как ты относишься к утке по-пекински?

– Ну, съем, если надо.

– Валяй ко мне. Накормлю и расскажу, кто у нас убийца.

– Он что, пришел каяться? – насторожилась я.

– Ни о чем подобном не слышал. Ты идешь или нет?

– Бегу! – заорала я, изрядно напугав девчонок.

– Ты хоть предупреждай… – попеняла Ирка.

Сестрица отсутствовала, так что отпрашиваться не пришлось.

Очень скоро я тормозила возле дома, где жил Берсеньев. И сам дом, и уж тем более его квартира заслуживали отдельного описания, желательно в стихах, но в тот момент восторг и легкая зависть во мне молчали, уступив место любопытству: Берсеньев дурака валяет или в самом деле что-то раскопал?

Дверь на лестничной клетке была приоткрыта, я вошла, сообщив громко:

– Это я…

Разулась, убрала пальто в шкаф и прошла в кухню-столовую. Берсеньев стоял возле плиты и что-то помешивал в кастрюльке. Подобная картина неизменно вызывала умиление.

– Пахнет волшебно, – заметила я, подходя ближе.

– Еще бы… Что ты без меня делать будешь? Никто не вразумит и даже не накормит… Мой руки и накрывай на стол.

Я вошла в гостевой туалет, вымыла руки, таращась на люстру из муранского стекла. У людей такие висят в гостиных, у Берсеньева – в сортире.

– Сколько стоит эта хрень на потолке в туалете? – вернувшись в столовую, спросила я.

– Не завидуй.

– Нет, серьезно.

– Если серьезно, понятия не имею. Всем заправлял дизайнер. Я оплачивал счета, и было их так много, что все не упомнишь.

– Дизайнер была молода и прекрасна? И лелеяла надежду здесь поселиться?

– Не то чтобы прекрасна и не так уж молода… Надежды были, но суровая реальность их развеяла. Ничего не забыла? – вопрос относился к сервировке стола, я окинула стол взглядом и кивнула:

– Ничего.

Пока Берсеньев раскладывал утку на тарелки, я без всякой пользы вертелась рядом. Он открыл бутылку вина, разлил его по бокалам, и мы устроились друг напротив друга.

– Ешь молча и восхищайся, – предупредил он.

– Так нечестно. Я любопытная девушка без намека на силу воли…

– Божественно, – сказал Берсеньев, точно нарочно изводя меня.

Я кивнула:

– Ага.

– В следующий раз хорошо подумаю, прежде чем тебя приглашать.

– Божественно, восхитительно, среди стоящих у плиты нет равных тебе…

– То-то, – кивнул Сергей Львович.

Отодвинув опустевшую тарелку, он допил вино в бокале и мне подмигнул.

– В любом преступлении важно понять мотив. С этого обычно начинают все великие сыщики…

– Само собой, «великие», – расплылась я в улыбке, но тут же ее убрала: чего доброго опять начнет дурака валять в отместку.

– В этот раз, – не обращая на меня внимания, продолжил Берсеньев, – я решил поступить иначе и прикинул: не у кого был мотив, а у кого была возможность убить всех троих и совершить покушение на Димку. И все мгновенно встало на свои места.

– И теперь ты знаешь, кто убил?

– И теперь знаю.

– А мне, наконец, расскажешь?

– Сейчас сама догадаешься. Сегодня я разговаривал с Димкой и выяснил кое-что интересное. В тот момент, когда доверенное лицо докладывало ему о первых результатах по розыску Лехиных друзей, Димка сидел в ресторане в компании своего приятеля и Смолина-младшего. Речь шла о новом проекте, которому требовалась информационная поддержка. Выслушав доверенное лицо, Димка тут же перезвонил мне. Оба эти разговора Смолин слышал. Вскоре они расстались, Димка отправился в бизнес-центр на очередную встречу, о чем Смолин был прекрасно осведомлен. Это к вопросу о возможностях. Смолин встречался с Ниловым в тот вечер, когда его убили. С ним я столкнулся у антиквара, перед тем как прикончили Венеру.

– Ты считаешь убийцей Льва Смолина? – не поверила я.

– А по-другому не складывается. Отвлекись от мотива, сосредоточься на возможностях. Он знал, где Димка, и у него было время подготовиться. Точно так же он прекрасно знал, где стоит машина Нилова, ведь на парковку они приехали вместе. Их встреча тем вечером ни у кого подозрений не вызвала. Во-первых, они друзья, во-вторых, был повод для разговора: ведь Елисей адвокат Турова, предполагаемого убийцы единокровной сестры Смолина-младшего. А вот о чем они говорили на самом деле?

– Черт… – буркнула я. – Диктофонная запись.

– Правильно. Леха успел встретиться с Ниловым и покаяться в грехе за отдавшего богу душу каторжника. Рассказать об этом Смолину было вполне естественно. Верно? Вряд ли Нилов дал прослушать ему запись, возможно, и вовсе о ней не упомянул, возможно, даже и грех убийства с отцом Смолина никак не связал, хотя утверждать это на сто процентов не берусь. Но Смолин-младший тут же смекнул, в чем дело.

– По-твоему, отец рассказывал ему о дружбе с Дуровым?

– Ему рассказала Софья. Девчонка догадалась о тайне отца, что, согласись, было не так уж трудно, учитывая, что она видела письмо Надежды. Софья пыталась поговорить об этом с Туровым, но ему все это было безразлично. К кому ей еще обратиться? К отцу?

– К брату, – кивнула я.

– Итак, – продолжил Берсеньев. – История начинается с того, что Софья находит письмо Надежды. Проводит собственное расследование и идет к брату. Тот пытается ее вразумить, однако уверенности в том, что девчонка не наделает глупостей, у него нет. От отца он узнает, что Софья собирается приехать на дачу, и это вызывает беспокойство: предположить, о чем пойдет речь в разговоре Софьи с отцом, ему совсем не трудно. И он начинает следить за сестрой, скорее всего еще не зная, как поступить. Предупредить отца о ее намерениях или постараться поговорить с ней еще раз? Ничего не подозревающий Туров везет Софью в Бережки. Девчонка взвинчена, оба мало на что обращают внимание. Следующий за ними по пятам Смолин вскоре становится свидетелем их ссоры, Туров уезжает, Софья одна на дороге. Появление брата ее вряд ли особенно удивило. Она ведь ехала к отцу, отчего бы Смолину тоже его не навестить. Возможно, решение пришло мгновенно, хотя они могли и поссориться. Я склоняюсь к мысли, что он запихнул ее в машину, боясь внезапного возвращения Турова, а обнаружив в сумке девчонки пистолет…

– Застрелил ее, – кивнула я.

– После чего прячет тело и звонит в полицию, а потом оставляет окровавленный шарф на даче Турова. Разумеется, Смолин вне подозрений. Во-первых, пока не обнаружили труп, сам факт убийства под вопросом, во-вторых, мотив у него отсутствует. С какой стати ему убивать сестру, если о наследстве речи нет? Но тут появляется адвокат с рассказом Лехи. Уже зная от Софьи о плагиате, сообразить, почему погибли жена и сын Чадова, совсем не трудно. Выход один: избавиться от адвоката. Простившись с другом, Смолин спускается на парковку и поджидает его возле машины. Теперь на очереди был Леха. Смолин находит его номер в телефонной книжке адвоката и отправляет СМС с его мобильного. Назначает встречу. Леха приходит, ничего не подозревая, и получает пулю. Для Смолина опять все складывается вполне удачно. В исчезновении Софьи виноват Туров, Елисей – жертва ограбления, труп Лехи еще не найден. Однако в дело вмешиваемся мы. И появляемся у Венеры. Со Смолиным-младшим они большие друзья, после нашего визита она ему позвонила и рассказала, что мы интересовались исчезновением Чадова и убийством его семьи. Вряд ли ее откровения дошли до того, что она призналась в убийстве друга юности, но об ограблении квартиры и похищении бриллиантов Смолин, конечно, знал. Встретив меня у антиквара, Левушка сразу же отправился к Венере. Богиня была напугана, ведь никакой гарантии, что Хохлов будет молчать, нет. Либо она все рассказала Смолину, либо он сам догадался, что теперь было совсем нетрудно. В результате Венера убита. Смолин навещал ее часто, и на очередной визит, даже если кто-то из соседей видел его в тот день, особого внимания не обратили. Отлучиться с работы на некоторое время для него проще простого, с уверенностью никто не скажет, где и когда он был. Особенно через несколько дней.

– А на фига было в Димку стрелять?

– С перепугу. Испугал Смолина не тот факт, что Димка нашел дружка Лехи, которому могло быть известно куда больше, чем следовало, а то, что такой человек, как Ломакин, влез в это дело. В отличие от следователя у него куда больше возможностей: от подкупа до расправы. Он отправляется вслед за Димкой, и когда тот выходит из бизнес-центра, стреляет в нашего дорогого друга. И тут уж точно никому в голову не придет заподозрить Льва Смолина. Мотив отсутствует. Мотива нет, а вот возможностей у него было сколько угодно. Куда ни плюнь, всюду он.

– Здорово, – почесала я нос. – Софью и Леху застрелили из «ТТ», в Димку стреляли из того же оружия. Это факт. Лева должен был предположить, что о наличии у Смолина-старшего пистолета следователям быстро станет известно. Допустим, никому в голову не придет беспокоить известного писателя в связи с убийством недавнего зэка или авторитетного бизнесмена Ломакина. Но есть еще убийство дочери.

– Труп Софьи могли и не найти. В любом случае совсем без риска не обойтись.

– По-твоему, Смолин-младший псих? Или мотив у него все-таки был?

– Конечно. Куда без мотива.

– Огромная сыновья любовь, которая берегов не знает?

– Вот это вряд ли. Скандал его родителю ни к чему. Но еще меньше он нужен сыночку. Папашу посадить бы все равно не смогли, срок давности и все такое… Обретался бы в своей деревеньке да книжки писал, никому не нужные. Ну, не заехал бы больше губернатор на чай… зато верная супруга рядом, хотя могла и сбежать… В любом случае жизнь, считай, уже прожита. В почете и славе. А вот сыночку без великого папы придется несладко. Не блещет он талантами. Пробовал бизнесом заниматься – не пошло. В своем кресле он только благодаря папе и оказался. Лишится его – и с привычной жизнью, где тебя уважают и ищут твоего внимания, можно проститься.

– Кто ж спорит, – вздохнула я. – А доказательства у нас есть?

– Доказательств у нас нет, – покачал головой Берсеньев. – А без них это все мои фантазии.

– Но ты знаешь, как их добыть? Не вздумай меня разочаровывать…

– Что ты, как можно, – усмехнулся он. – Единственная серьезная улика – это пистолет.

– Не смешно, – фыркнула я. – Он давно от него избавился.

– Возможно. А возможно, и нет. Трупы множатся. То, что Смолин стрелял в Димку, говорит о том, что нервы у него на пределе, словом, наш парень пошел вразнос. Вдруг оружие еще понадобится? А где такой человек, как он, сможет его достать? Да еще внимания не привлекая? Нет, пушку он спрятал. В надежном месте, причем таком, с которым его связать будет трудно. У него голова работает, если не ума, то хитрости ему точно не занимать. Я бы, кстати, на его месте спрятал пистолет в доме отца. При необходимости легко забрать, полицейские родителя вряд ли побеспокоят.

– Так, может, он так и сделал.

– Последние несколько дней Смолин-младший на даче отца не появлялся. Значит, пистолет все еще у него.

– Попробуем обыскать его машину и квартиру?

– Я же сказал, он слишком хитер, чтоб так подставиться.

– Тогда не знаю… Поймать, пытать и вынудить признаться?

– С этим к Димке. Подождем, когда из больницы выйдет.

– Твоя утка уже наружу просится. Есть у тебя идея или нет?

– Попробуем убедить Смолина, что убийца – его мачеха, дражайшая Раиса Петровна… Убеждать придется тебе. Сможешь?

– И что это нам даст?

– Как – что? Спихнуть на нее убийства – значит не только облегчить себе жизнь, но и стать единственным наследником после смерти папы. Глядишь, губернатор к нему начнет ездить…

– И президент, – подсказала я.

– В любом случае почет и уважение ни с кем делить не придется. А для этого только и надо, что пистолет подбросить. В том состоянии, в котором сейчас находится Смолин-младший, идея должна быть заманчивой.

– Допустим, подбросит, – кивнула я. – Но она ведь все будет отрицать… Зато вспомнит, что пасынок к ней приезжал, когда отец был в больнице, и подозрение падет на него.

– Правильно, счастье мое. Поэтому старушке необходимо покончить жизнь самоубийством, в чем Смолин ей поможет. И круг замкнется. Раиса убивает Софью на почве личной неприязни или из-за наследства. Чем не повод? При этом подставляет Турова. Но его адвокат коварный замысел раскрыл, и Раиса от него поспешила избавиться. А потом и от Венеры, с которой теоретически адвокат мог встречаться и разжиться опасными для убийцы сведениями. Кстати, Венера скорее всего вообще в стороне останется. Менты будут искать грабителей, вломившихся в квартиру и убивших хозяйку. Остается Леха. То, что он застрелен из того же оружия, что и Софья, не скроешь. Но и здесь объяснение найти нетрудно. Он только что освободился, то есть тип сомнительный… Раиса наняла его убить адвоката, а после этого избавилась от исполнителя. Димка начал свое расследование. В ответ старушка с перепугу и его решила шлепнуть.

– Это слишком, – попеняла я. – Димка видел стрелявшего, на Раису он совсем не похож.

– Значит, наняла кого-то. Окончательно запуталась, впала в депрессию и застрелилась.

– Да кто в это поверит? Сам факт самоубийства может вызвать подозрения.

– Не обязательно. Главное, чтобы Смолин-младший за эту идею ухватился. Это решает все его проблемы. Дело постараются поскорее замять, чтобы не травмировать великого писателя, и наш убийца в шоколаде.

– Я б на такое не повелась.

– Ты и не убийца. У него-то сейчас нервишки расшалились. Главное, чтоб он наживку заглотил, а для этого тебе придется постараться. Ну что? Поиграем там, где мама не велит?

Через час усиленной тренировки под руководством Берсеньева я уже звонила Смолину-младшему, голос в трубке звучал приветливо.

– Ефимия Константиновна? Очень рад слышать.

«И чему ты радуешься?» – мысленно съязвила я, но заговорила с легким подхалимством:

– Лев Геннадьевич, неловко отнимать ваше время, но у меня несколько вопросов к вам. Очень прошу…

– Конечно, конечно, – легко согласился он. – В здании телецентра есть кафе на первом этаже. Вход с улицы, давайте там… через полчаса вас устроит?

Я рассыпалась в благодарности и хмуро посмотрела на Берсеньева.

– Что-то уж больно легко он согласился…

– Нервничает… Хочет понять, что у тебя на уме. Не подведи, счастье мое. На тебя теперь вся надежда.

Лев Смолин сидел за столом в компании юной особы в рваных джинсах. Футболка с растянутым воротом то и дело сползала с плеча девушки, открывая грудь без бюстгальтера до самого соска. Лев Геннадьевич наблюдал за этим весьма благосклонно, а я испугалась, что наш план летит к чертям. Но когда я подошла и поздоровалась, девушка поспешно удалилась, взглянув на Льва Геннадьевича с заметным обожанием и окинув сердитым взглядом меня. Должно быть, заподозрила во мне соперницу.

– Прекрасно выглядите, Ефимия Константиновна, – запел Смолин, помогая мне снять пальто.

– Спасибо. Еще раз извините за беспокойство…

– Что вы, всегда рад.

Он прямо-таки источал доброжелательность. Поинтересовался, что мне заказать, я попросила воды, желая подчеркнуть: разговор серьезный и на еду отвлекаться я не собираюсь. К тому же утка по-пекински еще была свежа в памяти, и здешние деликатесы вряд ли могли меня прельстить. Смолин отложил меню в сторону, а я заметила, что пальцы его нервно подрагивают. Он это тоже заметил, потому что к своей чашке больше не притронулся. Откинулся на спинку стула и сказал:

– Слушаю вас.

– У меня несколько вопросов, которые вас, возможно, удивят… Первый и очень важный, как к Софье относилась Раиса Петровна?

– Раиса Петровна? – с сомнением переспросил он. – Нормально.

– То есть при вас они никогда не ссорились?

– Не припомню такого…

– И Раиса Петровна не высказывала недовольства поведением падчерицы?

– Наверное, что-то ее раздражало… Молодежь часто вызывает недовольство тех, кто значительно старше…

– Значит, открытого конфликта между ними не было?

Смолин нахмурился.

– Я не так часто видел их вместе. К чему эти вопросы?

– Я ведь предупредила, они могут показаться вам странными, – нерешительно улыбнулась я. – В доме вашего отца постоянно проживают только двое: он сам и его супруга. Домработница приходящая?

– Да.

– Приезжает из города, насколько я знаю?

– Всего на три-четыре часа в день.

– Ваш отец подолгу работает. И не любит, чтобы его беспокоили. То есть, по сути, Раиса Петровна предоставлена самой себе.

– У нее есть увлечения… она читает, кажется, вышивает.

– А если ей придет охота отлучиться на пару часов, этого скорее всего никто не заметит?

– Она следит за тем, чтобы отца не беспокоили. Всегда сама отвечает на телефонные звонки.

– Но ведь телефон можно отключить на какое-то время?

– Разумеется. Но…

– Скажите, – перебила я. – А Раиса Петровна проявляла интерес к оружию? В доме вашего отца хранился пистолет. И она хорошо знала об этом. Есть женщины, которым нравится заниматься стрельбой где-нибудь на природе.

– Как-то раз отец действительно… и Раиса пробовала стрелять, но… я не понимаю, к чему все эти вопросы?

Я кивнула с унылым видом, отвела глаза, демонстрируя смущение.

– У нас есть показания друзей Софьи. По словам вашей сестры, Раиса Петровна не раз говорила, что не желает видеть ее в доме отца, и даже переходила к угрозам. Боялась, что Геннадий Сергеевич все завещает дочери.

– Софья такое говорила?

– К сожалению. Я понимаю, вам неприятно, что кто-то копается в делах вашей семьи, но…

– Произошло убийство, наивно полагать, что в ближайшее время нас оставят в покое… Но почему вы придаете такое значение словам Софьи?

– На днях обнаружен труп мужчины, он был застрелен из того же оружия, что и ваша сестра. Мужчина вернулся из мест заключения. Нуждался в деньгах. Приятель видел его накануне с женщиной. Ее описание очень подходит Раисе Петровне.

– И что?

– Многие факты вдруг приобрели совершенно иную окраску, – с умным видом заявила я. – Вот мы и решили проверить… Спасибо, что уделили мне время.

– Подождите, – заволновался Смолин. – Я ничего не понимаю…

– К сожалению, большего я сказать не могу. Идет следствие…

И пока он сидел с открытым ртом, я поспешно удалилась.

– И что теперь? – спросила я Берсеньева, садясь в его машину.

– Теперь будем ждать, когда клиент созреет. Главное, глаз с него не спускать.

– Ты спятил, что ли?! – завопила я, только сейчас оценив открывающиеся перспективы. – А если он Раису в самом деле убьет? У него сколько угодно возможностей незаметно покинуть телецентр… да и вообще… Вдруг мы лопухнемся, и он ускользнет у нас из-под носа?

– Придется рискнуть. Брать его надо с поличным, то есть с пистолетом в руках, желательно нацеленным в голову мачехи.

– А если мы этот миг провороним и он мачеху застрелит, получится, мы не только человека убили, но и подсказали преступнику, как выйти сухим из воды.

– Нужно постараться не проворонить, – лучезарно улыбнулся Берсеньев, а я буркнула:

– Авантюрист, – и добавила: – Не можем мы рисковать.

– Я – могу, – осчастливил он. – Или делай, что тебе говорят, или сама с этими убийствами разбирайся. А ко мне не лезь. Пусть твой Перфильев напрягается. Ему за это деньги платят.

Берсеньев отвернулся, не желая продолжать спор, а я задумалась. Взять Смолина с поличным очень заманчиво, а если он нас вокруг пальца обведет?

Я продолжала терзаться, Берсеньев время от времени с насмешкой на меня поглядывал.

– А вот и наш красавец, – вдруг произнес он, и я увидела Смолина, который проехал мимо на своей машине. Сергей Львович скоренько отправился следом, держась на некотором расстоянии.

Примерно час Смолин катался по городу вроде бы без всякого толка, вернулся в телецентр, но машину бросил в переулке неподалеку, а не на внутренней парковке. Минут через двадцать появился снова.

– Он повелся, – с усмешкой произнес Берсеньев. – Наш парень явно что-то задумал.

Тут мое беспокойство достигло критической точки, и я сказала:

– Надо звонить Перфильеву.

– Ты во мне сомневаешься? – хмыкнул Сергей Львович, а я только головой покачала.

– Не сомневаюсь. Но если он тетку убьет…

Теперь мы вновь следовали за Смолиным по городу, и, судя по всему, он намеревался его покинуть, а я сжимала в руке мобильный, пытаясь решить: звонить Перфильеву или нет. Здравый смысл подсказывал: звонить. И тут Перфильев позвонил сам. Я мгновенно решила, что это сигнал свыше, и завопила:

– Олег, срочно отправляй своих людей к Раисе Смолиной, пусть засаду устроят…

– Чего? – в ответ рявкнул он. – Ты какого хрена к Смолину полезла? Сыщик, твою мать. Хочешь нам всю работу завалить?

– Так вы его подозреваете? – начала я соображать, не скажу, что очень хорошо.

– Ты о тайне следствия что-нибудь слышала, юрист недоделанный?

– Олежек, родной, – перешла я на скулёж. – Очень может быть, что он едет ее убивать.

– Само собой, раз ты его и надоумила. Сегодня же отцу нажалуюсь… а сестрица? Сестрица о твоих выкрутасах знает?

Напоминание о родне вызвало острую зубную боль.

– Ой, мобильный разрядился, – пискнула я и телефон выключила.

– Следаки нас обскакали? – весело поинтересовался Берсеньев.

– Похоже, что так.

– Молодцы, не зря хлеб жуют.

– Не зря… – передразнила я. – Если б я этому олуху не рассказала про то, что Смолин-старший рукопись украл, и про все остальное… хрен бы они с места сдвинулись. Наш разговор в кафе скорее всего записывали. И Перфильеву сразу донесли.

– Ну, теперь, если Смолин старушку кокнет, замаливать сей грех тебе не придется.

– Чего делать-то? – видя, как далеко впереди маячит машина Смолина, спросила я. – Вдруг он нас заметит? Сбежит, а Перфильев на это скажет, что мы ему операцию сорвали?

– Может, и нет никакой операции… В любом случае я все хочу досмотреть до конца…

Вскоре Смолин свернул на проселочную дорогу, хотя поворот на Бережки был дальше по шоссе, километрах в пяти. Берсеньев включил навигатор и ткнул пальцем в тонкую ниточку на экране.

– Он решил подъехать к отцовскому дому со стороны леса. Внимания не хочет привлекать.

– Неужто он в самом деле… – начала я, включила мобильный и позвонила Перфильеву.

– Не лезь! – заорал тот нечеловеческим голосом.

А я взмолилась:

– Скажи только, там есть твои люди или мне старушку спасать?

– Я тебя на пятнадцать суток посажу, – пригрозил он и бросил трубку.

– И как это понимать? – поворачиваясь к Берсеньеву, спросила я. – Есть или нет?

– Продолжая следовать по шоссе, мы прибудем в Бережки раньше, чем Смолин. Но если в доме менты, нам не обрадуются.

– Надо Раисе позвонить, – озарило меня. – Предупредить, чтоб была осторожней.

Я набрала номер, услышала равнодушное «да» и затараторила:

– Раиса Петровна, это Ефимия, помните, мы встречались…

Шуршание в трубке, а потом гневный голос Олега Викторовича:

– Ты уймешься, в конце концов, или нет?

Теперь торопиться было ни к чему. Собственно, нам следовало тут же вернуться в город, но я, как и Берсеньев, любопытна. В общем, мы подъехали к дому Смолина-старшего, когда его сына запихивали в полицейскую машину. По соседству обретался Перфильев и на меня взглянул так, что, будь я к его взглядам чувствительна, провалилась бы сквозь землю. Наплевав на его недавние угрозы, я спросила, приблизившись:

– С поличным взяли? Он пытался Раису застрелить?

– Сбрендила совсем? – обиделся Олег Викторович. – Дураки мы, что ли, бабой рисковать? Встретили в дверях, сообщили, что задерживаем по подозрению в убийстве, и обыскали.

– Пистолет был у него?

– Был. Но вину этого деятеля еще доказать надо. И я уже предчувствую весь этот геморрой…

Забегая вперед, скажу, что ведомство Перфильева с задачей справилось. Смолин-младший чистосердечно покаялся в убийстве сестры «на почве личной неприязни». Отец, по его словам, очень переживал из-за ее связи с Туровым, Лев Геннадьевич пытался девушку образумить, а она вдруг начала угрожать ему пистолетом. Оружие он отобрал и сгоряча ее пристрелил. Копать глубже следователи не стали, и причина такой нерадивости была мне отлично известна: лишняя головная боль им ни к чему. А куда ж без нее, если губернатор по-прежнему к великому Смолину на чай заезжает. Если убийство Венеры и адвоката еще можно списать на грабителей, то с Лешкой все куда хуже, ведь застрелили его из того же пистолета, что и Софью. Оттого следствие и «спустили на тормозах».

Смолин-младший отправился отбывать наказание, а его отец вдруг решил пролить свет на тайну гибели Чадова. Явился к следователю в сопровождении адвоката и поведал: убила его Венера (кто бы сомневался!). Произошло это во время ссоры, и, безусловно, было случайностью, хотя сам Смолин при этом не присутствовал и может судить обо всем лишь со слов Венеры. Она ему во всем покаялась, а он, будучи влюбленным в нее практически до безумия, молчал о преступлении все эти годы. Хотя сия тайна уничтожила их отношения, и они вскоре расстались. Муки совести жестоко его терзали, и он рад наконец-то облегчить душу.

Венера ни подтвердить, ни опровергнуть этого по известной причине не может, а всерьез заниматься тем давним убийством никто не торопится. Само собой, убийство гражданской жены Чадова и его сына даже не вспомнили.

О визите писателя к следователям рассказал мне Перфильев. В городе об этом мало кто знал. СМИ помалкивали. И даже о смене руководства телецентра сообщили как-то между прочим и без объяснения причин, мол, был один руководитель, стал другой. А в официальной биографии писателя Смолина вдруг исчезли все упоминания о сыне. Но все это меня уже не волновало.

На следующий день после ареста Льва Смолина я ближе к вечеру отправилась к дому Стаса. В основном для того, чтоб поглазеть на его окна. Днем я звонила секретарше, и она сказала, что он все еще в командировке.

Только я устроилась на заветной скамейке, как услышала автомобильный сигнал и, обернувшись, обнаружила машину Берсеньева. Он приоткрыл окно и спросил:

– Ждешь?

– Он в командировке, – ответила я, мысленно чертыхнувшись.

– На работу ходит исправно. Только со служебного входа. А живет в гостинице «Старый город», восемнадцатый номер, двухкомнатный люкс.

– Откуда ты… – начала я и головой покачала.

– Отвезти тебя? – предложил Берсеньев.

– Куда?

– Куда скажешь…

– Спасибо. Прогуляюсь…

Я торопливо зашагала по улице, желая как можно быстрее увеличить расстояние между нами. В дружеском участии я сейчас нуждалась меньше всего. Значит, Стас никуда не уезжал. Просто не хотел встречаться со мной. Это не удивило. Я взглянула на часы, а потом бегом припустилась домой. Достала платье, подарок Стаса, и даже соорудила прическу. Может, вышло не как в парикмахерской, но результат мне понравился. Через час я уже была в «Старом городе». Гостиница небольшая, но отделана с шиком. Администратор, с сомнением взглянув на меня, ответила на мой вопрос о Стасе:

– Он еще не вернулся.

– Ничего, я подожду.

Я сняла пальто и устроилась на диване в глубине холла, лицом к входной двери. Я таращилась на нее с таким усердием, точно намеревалась загипнотизировать, и мысленно твердила: «Пожалуйста, поскорее». Время от времени дверь распахивалась и появлялись какие-то люди.

«Он придет, – думала я, – только наберись терпения. Даже если придет не один, это не страшно. Главное, сказать ему, как я люблю его, попросить прощения за мои сомнения, за мое неверие… Пусть в ответ говорит что угодно, я все выдержу. Так глупо, что мы потеряли столько времени, что теряем его вновь…»

Тут дверь распахнулась в очередной раз, и я увидела Стаса. В мою сторону он даже не взглянул, прошел к стойке администратора, чтобы взять ключ, а я позвала:

– Стас, – и поднялась ему навстречу, когда он приблизился. – Привет, – сказала я и улыбнулась счастливо.

– Привет, – ответил он.

– Надела твой подарок. – Я коснулась рукой платья.

– Тебе идет.

Повисла пауза, неловкая, и я поспешно сказала:

– Пригласишь меня в ресторан?

Он вздохнул и, едва заметно усмехнувшись, спросил:

– Твое пальто? – и протянул его мне. – Давай выйдем на улицу.

Я набросила пальто на плечи, и мы вышли из гостиницы. Тротуар в этом месте узкий, мы стояли почти вплотную к дверям и, наверное, мешали прохожим.

– Поедем на такси? – улыбнулась я.

– Никуда мы не поедем, Принцеска, – покачал головой Стас. – Нас нет. Есть ты, и есть я… Ты упорно цепляешься за свою любовь, которой давно нет и в помине. Не поверишь, как мне все это осточертело.

– Стас, пожалуйста…

– Знаешь, о чем я жалею? – спросил он со злостью. – Что когда-то встретил тебя. У господа сколько угодно причин на меня злиться, но такого я не заслужил. Вызвать тебе такси?

– Стас, – позвала я, но он перебил:

– В одном городе нам не жить, это ясно. Дай мне полгода, и я уберусь отсюда. А пока, будь любезна, держись от меня подальше.

Он распахнул дверь и вошел в гостиницу. Дверь захлопнулась, я стояла на тротуаре, точно разом оглохшая. Все звуки исчезли, словно я была в пустоте, не было рядом людей, машин, большого города. Боли тоже не было. Лишь звенящая пустота в душе, которую я будто боялась расплескать, вот и стояла, замерев. «Надо идти за ним, поговорить…» – пришла откуда-то мысль, но вся моя решимость внезапно испарилась. Он прав: нас давно нет, да и не было никогда. Только я со своей любовью.

Я пошла по улице, в вечернем платье и накинутом на плечи пальто. На меня обращали внимание, а я шла все быстрее и быстрее и, наконец, побежала. Хотелось поскорее забиться в угол дивана, закрыться, спрятаться… Я вошла в квартиру, сбросила пальто на пол, долго, очень долго смотрела в зеркало. Женщина напротив казалась незнакомой. Я испуганно огляделась вокруг: все было чужим. Мне не было здесь места, мне нигде не было места. А потом вдруг бросилась к входной двери, уверенная, что Стас стоит с той стороны. Он знает, как мне больно, он приехал…

На лестничной клетке пустота, и я закружилась по прихожей, завыла, кусая пальцы, забормотала:

– Он позвонит. Он пожалеет меня. Он добрый.

Я села на диван, кутаясь в одеяло, держала в руках мобильный и ждала. Долго. И снова бессмысленно задвигалась по квартире, брала в руки вещи, такие знакомые и чужие, шла круг за кругом, не находя покоя… и вновь оказалась возле зеркала, пыталась разглядеть что-то, спрятанное там, за стеклом. А потом ударила по нему, один раз, другой, третий, пока оно не разлетелось осколками, а я смотрела в них и ухмылялась. Вошла в ванную и стала копаться в старом шкафчике, принадлежавшем когда-то моему соседу. На нижней полке опасная бритва.

«Винтаж, – усмехнулась я. – Почему я ее не выбросила? Знала, что пригодится?» И села на край ванны, включила воду, закинула ногу на ногу и провела бритвой по щиколотке. Боль ударила в висок, но она была ничто по сравнению с той болью, что рвала и комкала изнутри.

Я резала свои руки и смотрела на струю воды, ставшую розовой. Что теперь? Лечь в ванну?

– Умру, – сказала громко, звук собственного голоса успокаивал. Представила, как лежу в воде, красной от крови, и в ужасе вскочила. Я всегда была трусихой и крови боялась. Замотав руки полотенцем, торопливо зашлепала в комнату, легла на диван, завернулась в одеяло… и сразу пришел покой. Я уйду, уйду так далеко, что никакая боль не достанет. И не было ни сожалений, ни покаянных мыслей о родителях и Агатке, ничего не было, потому что я наконец стала свободной и принадлежала только себе…

Вот тогда и зазвонил мобильный. Я вздрогнула, а потом долго прислушивалась к этому звуку. Я не хотела ни с кем говорить, я даже на мгновение не хотела возвращаться. Но телефон звонил и звонил, и я знала, что лучше ответить, и стиснула зубы, услышав голос Стаса:

– Это я.

– Привет, – я старалась, чтобы голос звучал спокойно. Я должна быть хитрой, я должна обмануть его, чтобы не лишиться свободы…

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Лежу на диване.

– Я приеду.

– Нет, – испугалась я и тут же добавила с удивившим меня саму спокойствием, почти равнодушно: – Если честно, я собралась спать. Голова болит. Понервничала после нашей встречи, выпила таблетку… теперь глаза слипаются.

– Я приеду, – повторил он, а я, вздохнув, сказала устало:

– Конечно, ты сделаешь по-своему… только я сейчас не в лучшей форме. Мне бы хотелось хоть немного прийти в себя и завтра поговорить обо всем спокойно. Может быть, тогда у нас все наконец получится… – Он молчал, размышляя, а я, боясь спугнуть удачу, попросила: – Давай ты встретишь меня завтра с работы. Мы пойдем в ресторан, будем ужинать при свечах. Мне так этого хочется… Хорошо?

– Хорошо, – сказал он.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Я торопливо отключилась и, кутаясь в одеяло, закрыла глаза. Меня знобило, и я подумала: не взять ли еще одеяло. Думать о пустяках, о чем угодно. Только не о тех, кого любишь. Только не о нем…

Услышав звонок в дверь, я замерла от ужаса. А потом повернулся ключ в замке. Господи, Агатка… Это нечестно, почему так, за что… Но все оказалось даже хуже, в комнату вошел Стас. «Не надо, господи», – в отчаянии просила я, а вслух сказала:

– Все-таки приехал… А у меня глаза слипаются…

– Спи. Я здесь посижу.

Я стиснула зубы, едва не взвыв от отчаяния. Стас сидел в кресле, и мысли, ненужные мысли, навалились с чудовищной силой.

– Не могу я спать, когда ты рядом сидишь. Давай один раз сделаем так, как хочу я. Встретимся завтра, когда я не буду выглядеть заморенной курицей. Нельзя заставлять женщину чувствовать себя жалкой…

Он с минуту думал, разглядывая пол, а я молилась: «Господи, не оставь меня, сделай, чтобы он ушел». Он поднялся, кивнул:

– Утром позвоню. И встречу после работы. Идет?

– Идет, – улыбнулась я.

Он пошел, а я смотрела ему вслед, мысленно шепча: «Уходи, уходи, пожалуйста, уходи».

– Зеркало разбито, – сказал он.

– Ерунда, главное, в осколки не смотреться, так бабушка говорила. Хотела убраться, да лень. Пусть лежат до завтра. Дверь запри, вставать не хочется, – я говорила, говорила пустые равнодушные слова, чтобы он не почуял главного: я больше не принадлежу ему, я свободна, я ухожу.

– До завтра, – сказал он и вдруг замер, а я с ужасом поняла: кровь.

Он резко повернулся, в два шага достиг дивана и рванул одеяло. Лицо его мгновенно стало белым, я никогда не видела такой страшной бледности и закричала виновато:

– Ты меня обманул! Ты опять меня обманул! Ты сказал, если ничего не получится, ты меня убьешь. Убьешь и больно не будет… а сам бросил…

Он обнял меня, стиснул так, что кричать уже не получалось, и зашептал:

– Ничего не бойся, Принцеска, ничего не бойся. Я с тобой… Я тебя ни на минуту не оставлю, на том свете, на этом, все равно. Я с тобой, я всегда с тобой.

Вот тогда я поняла, что сделала, и спросила испуганно:

– Я умру, да? Я сейчас умру?

– Нет, – покачал он головой. – Конечно нет, Принцеска. Сейчас приедет «Скорая»…

– Нет, – перепугалась я еще больше. – Нет.

– Никто ничего не узнает, – зашептал он, гладя меня по спине. – Никто. И я все время буду рядом.

Он потянулся к мобильному, и тут из-за его спины появилась Агатка:

– Твою мать, – еле смогла выговорить она. – Как сердце чувствовало…

– Катись отсюда! – заорал Стас. – Без тебя справимся.

– Справитесь? Она же кровью истечет… Ведь знала, что этим кончится… ты ее в могилу сведешь, но из своих лап не выпустишь…

– Звони в «Скорую», идиотка, – Стас вскочил, достал из шкафа простыню и, разорвав ее на полосы, стал перевязывать мне руки. Агатка принялась звонить, а я бестолково переводила взгляд с одного на другого и плакала, понимая, что теперь от меня ничего не зависит.

Солнце заглядывало в палату и било в глаза, я чуть передвинулась и улыбнулась Стасу.

– На улице тепло?

– Наконец-то весна, – ответил он. Взял мои руки и поцеловал, сначала одну, потом другую. А я провела ладонью по его волосам.

– У тебя седина появилась.

– Врач сказал, ты много крови потеряла, и ни за что не ручался.

– Испугался? – виновато улыбнулась я.

Он долго не отвечал, потом пожал плечами.

– Я ведь обещал, мы больше не расстанемся, так чего мне бояться? Но то короткое время без тебя еще надо как-то пережить.

– Прости меня, – сказала я тихо.

– Забудь об этом.

– И ты забудешь?

Ответить он не успел. В палате без стука появилась сестрица. С букетом цветов и пакетом со всякой снедью. Лежала я в отдельной палате, врачам Стас заплатил столько, что была надежда: все происшедшее останется в тайне.

– Привет, – целуя меня, буркнула Агатка, Стаса она попросту игнорировала. – Предкам сказала, ты в командировке задержишься. Так что лежи спокойно, никто ничего не знает. Не считая Берсеньева.

– Ты проболталась?

– Ага. Выудил сведения самым иезуитским образом. Букет, кстати, от него. Там записка, я не читала, но, думаю, решил поздравить с очередным идиотским поступком.

Агатка поставила букет на подоконник, а открытку протянула мне.

«Ты, конечно, дурочка, – написал Берсеньев. – Но все равно лучше всех».

Я улыбнулась и вернула открытку сестре.

– Передай, что я по нему скучаю.

– Да? Удивительно, учитывая тот факт, что некоторые тут сидят безвылазно. – Она помолчала немного и спросила, вроде бы неуверенно, что совсем не свойственно моей сестрице: – Как дальше жить-то будем?

– Счастливо, – ответил Стас. – С тобой или без тебя. Даже не надейся, что мы когда-нибудь расстанемся.

– А Фимку можно послушать? – хмыкнула Агата. – Или ты, как всегда, все один решаешь?

– Я тебя люблю, – сказала я, протянув ей руку.

– Ага, – вновь хмыкнула сестрица. – Но его ты любишь еще больше?

– А без этого не получится? – вмешался Стас.

– Без чего? – сестра нахмурилась, а он усмехнулся.

– Не заставляй ее делать выбор. Я бы предпочел увезти ее отсюда, подальше от всех… от тебя подальше. Но ты ей нужна. Нужны родители, друзья, этот ваш Берсеньев и даже Димка. А она нужна вам… – Он развел руками, а Агатка молча кивнула.

– Ладно, пойду. Работы много. Пока тут некоторые отлеживаются… – она наклонилась, поцеловала меня и даже погладила по голове, точно я малый ребенок, а потом сделала то, что ни я, ни тем более Стас уж точно от нее не ожидали: коснулась рукой его плеча и, улыбнувшись, сказала: – Пока, родственник, не чаяла с тобой породниться, но небеса рассудили иначе. – Агата шагнула к двери и уже вышла в коридор, когда вдруг обернулась и добавила: – Если ты не сделаешь ее счастливой, я тебя с кашей съем.

Через несколько дней после этого Стас забрал меня из больницы. От Агатки я знала, что за это время многое успело произойти. Лешку похоронили. Явились неизвестные родственники и в благодарность за немалое наследство все сделали как надо. Димку выписали. Он не звонил и никаких попыток встретиться со мной не предпринимал. Я заподозрила, что о моих делах он знает больше, чем хотелось бы. Может, Берсеньев рассказал, а может, кто-то другой. Люди любят посудачить, и даже большие деньги – плата за молчание – вовсе не гарантия сохранения тайны. Димка с моей орбиты исчез, а вот Берсеньев вскоре объявился.

В тот вечер мы ужинали у родителей. Я этого мероприятия побаивалась, но Стас заверил, что все будет хорошо. В семействе его встретили слегка настороженно, что не удивило. Однако теперь Стас был не охранником криминального авторитета, а известным в городе бизнесменом, что слегка примирило маму с действительностью. Выручила Агатка. Болтала целый вечер, то и дело обращаясь к Стасу, точно они закадычные друзья. Папа понемногу оттаял, вслед за ним и мама начала улыбаться. К концу вечера стало заметно: мама испытывает к будущему зятю что-то вроде почтения – вещь неслыханная, а еще чуть-чуть робеет в его присутствии, что уж вовсе из разряда фантастики.

– С тещей мне повезло, – смеясь, заметил Стас, когда мы возвращались домой. – Будем жить душа в душу. Батя тоже мужик нормальный, а сестрица – чистое золото.

Мы решили немного прогуляться, мобильный лежал в сумке, и звонок я едва не проворонила.

– Телефон, – сказал Стас.

Должно быть, Агатка ждет благодарности за образцовое поведение, подумала я, но оказалось, что звонит Сергей Львович.

– Привет. Надо бы встретиться.

– Когда? – спросила я.

– Лучше сейчас.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Просто давно тебя не видел, а тут еще собираюсь уезжать. Сможешь подъехать на набережную?

– Я в трех шагах от нее…

– Вот и отлично. Скоро буду.

Я убрала телефон и нерешительно посмотрела на Стаса.

– Берсеньев хотел встретиться… на набережной, прямо сейчас. Вдруг что-то случилось?

– Надеюсь, с ним все в порядке. Одну я тебя, конечно, не отпущу, но согласен попастись в сторонке, пока вы разговариваете.

– Правда? – ахнула я, совсем не ожидая подобной покладистости.

– Пора учиться на прежних ошибках, – улыбнулся Стас.

Мы спустились к набережной, и вскоре я увидела Берсеньева: он не спеша шел со стороны парковки. Стас устроился на скамейке, а я устремилась навстречу Сергею Львовичу.

– У тебя все хорошо? – спросила тревожно.

– Все отлично, – заверил он и кивнул в сторону Стаса. – Верный страж?

– Мы просто…

– Правильный парень, – перебил Берсеньев. – За тобой глаз да глаз… Как у вас? Все нормально?

– Да…

– Хочешь совет? С детьми не затягивайте. Один, второй… лучше еще и третий. Все старые проблемы мгновенно исчезнут.

– Потому что новые появятся? – засмеялась я. – Уезжаешь отдохнуть?

– Просто уезжаю, – ответил он, а я растерялась.

– Что?

– Видишь ли, как ни печально это сознавать, но сытая жизнь не для меня. Скучно, – пропел он.

– И куда ты…

– Официально в Таиланд, на пару месяцев.

– А на самом деле?

– Пока не знаю. Мир большой…

– Но… – я с трудом подбирала слова. – Это ведь не потому, что я… что мы со Стасом…

Берсеньев засмеялся и поцеловал меня в нос.

– Не потому. Моя любовь к тебе не знает границ, но она совсем иного свойства. Сделай одолжение: будь счастлива.

Он вновь поцеловал меня и собрался уходить, но я схватила его за руку.

– Подожди. Ведь ты вернешься?

– Вряд ли…

– Но… мы увидимся еще?

– Может быть… где-нибудь, когда-нибудь…

– Я буду тебя ждать. Всегда буду…

– Лучше не надо…

Он махнул рукой на прощание, сделал шаг, а я вновь позвала:

– Подожди. Как тебя зовут? По-настоящему?

– Зачем тебе? – удивился Берсеньев.

– Стану за тебя молиться.

Он вдруг засмеялся, а я повторила:

– Как?

– Как собаку, Сашкой, – ответил он и, видя мое недоумение, произнес: – Молись за раба божьего Александра.

Он сунул руки в карманы пальто и пошел по набережной. С реки клочьями поднимался туман, и в свете фонарей я еще некоторое время видела его удаляющуюся фигуру.

Стас подошел и встал рядом.

– Он уезжает, – сказала я, глотая слезы.

– И слава богу, – обнимая меня, кивнул Стас. – Только такого соперника мне и не хватало.

Анна и Сергей Литвиновы

Даже ведьмы умеют плакать

А.В. Гредасову с любовью и уважением

Пролог

Убивать не надо.

Убивать не велено. Просто покалечить, и все. Ну, и припугнуть, конечно.

Объект проживал – удобней некуда. В серой девятиэтажке без консьержки и даже без домофона. И возвращался он каждый день домой примерно в одно и то же время – около девяти.

В апреле в этот час уже темно. Фонари светят тускло. Однако все ж таки светят, и из неприметной «девятки» с тонированными стеклами исполнитель прекрасно видел вход в подъезд.

Ожидание оказалось недолгим.

Вот он, объект. Идет не спеша. Дома его ждет жена, ужин и чай.

Дубленочка нараспашку, кожаным портфельчиком помахивает. Буржуй. Сволочь. Давить надо таких гадов, и безо всяких денег. Ну, а за деньги – еще приятней. Двойное удовольствие в одном флаконе.

Исполнитель натянул шерстяную маску на лицо. Совсем не обязательно, чтобы его потом опознали. Тем более что дело это у него не первое – а сколько еще предстоит!..

Как только объект открыл дверь в подъезд, исполнитель выскочил из машины. Захлопнул дверцу и быстро, быстро – к подъезду. Темно, никаких прохожих вокруг. И никакой возможности опознать его – у тех, кто, может быть, случайно смотрит из окон: просто мелькнула серая тень, и все.

Исполнитель вбежал в подъезд, когда объект уже поднялся к лифту. В три прыжка преодолел ступеньки. Объект стоял спиной и даже не услышал, не обернулся.

Короткий удар дубинкой со свинчаткой – по шее слева. Там болезненное место. Очень больное. Объект ошеломлен. Он даже не понял, что происходит. Он инстинктивно хватается за шею и изумленно оборачивается. Тут же – удар рукой в перчатке прямо в переносицу. От удара объект отшатывается, сползает по стенке. Еще один удар – дубинкой по плечу. Мужчина ахает от боли и неожиданности – но не кричит. У него даже не хватает ума кричать. Он опрокидывается наземь. Лежит на спине и только с удивлением и страхом смотрит на исполнителя. И вот тут надо произнести ключевые слова. За них исполнителю главным образом и платят. За них – и за работу, конечно. Исполнитель нагибается к объекту и внятно произносит:

– Это тебе за Ольгу, понял?

На лице объекта – растерянность и страх.

– За Ольгу, понял? – еще раз повторяет исполнитель, наклонившись и схватив человека за горло. Тот испуганно кивает.

На его лице – мольба о пощаде.

Но пощады не будет. За что уплачено – то случится. Исполнитель никогда и никого не подводит. И потому он изо всех сил бьет человека ногой в пах. Каблуком в самое больное мужское место.

Лицо жертвы искажается болью. Глаза вылезают из орбит. Из горла рвется нечеловеческий вопль.

Крик еще не успевает стихнуть, как исполнитель выходит из подъезда.

Еще секунда – и он уже за рулем своей «девятки». Неприметная серая машина, номера забрызганы грязью. Поворот ключа, педаль акселератора в пол. Машина срывается с места. На ходу он сдирает с себя маску.

Неплохая работенка. Быстро, чисто и весело. Эффектно и эффективно. Завтра он получит за нее свою тысячу долларов. Заказчик его еще ни разу не подводил. Ему с ним, этим заказчиком, прямо-таки повезло. Очень повезло.

Глава 1

Лиза. Сон

Лизе снился сон.

И она понимала: это всего лишь сон. Но он был таким невыразимо прекрасным, что Лиза отдала бы все, чтобы это происходило наяву.

Снилась ей вечеринка в роскошных интерьерах: мрамор, золото, живые пальмы, фонтанчики. Бесшумные вышколенные официанты в белых куртках. На Лизе – длинное черное платье с открытой спиной. На груди – нитка рубинов. В руке – стройный бокал шампанского.

А вокруг – расфранченные богатые мужчины и роскошные женщины. И все они – понимала во сне Лиза – и есть ее окружение. Все они знают ее, и уважают, и радостно приветствуют. Подходят. Оглядываются. Обсуждают. Завидуют. И неспроста. Ведь она – королева этого вечера. Вся вечеринка – в ее честь. Что-то Лиза сделала такое, что она здесь главная. Может, международную премию только что получила или в главной роли снялась. Неважно. Главное, что все чествуют ее, и ей улыбаются, и каждый из гостей хочет, чтобы она обратила на него свое благосклонное внимание. И это чувство – что она в центре взглядов, и мыслей, и вожделения – пьянит еще сильней, чем «Дом Периньон» в бокале. Это чувство взрывается восхитительными пузырьками прямо в сердце, и хочется, чтобы оно длилось и длилось…

Поцелуи, объятия, комплименты, журналисты… Феерический вечер. Грандиозный прием. Но что ее беспокоит? Что заставляет нервно оглядываться, маскировать тревогу обворожительной улыбкой? И почему в ушах все время звенит незнакомый голос, повторяя беспрестанно: «Лиза, ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ!»

Но что же может быть сверх того? Ведь она и так – королева, и весь мир скромно пристроился у ее ног…

И наконец Лиза понимает.

Все дело в НЕМ. В одном человеке из доброй сотни гостей. Он – единственный на всю вечеринку, кто не обращает на нее ни малейшего внимания. Он не подходит к ней, не улыбается, не обжигает руку губами. Лиза вообще не видит его лица, потому что он намеренно стоит, все время отвернувшись от нее, и что-то обсуждает с двумя мужчинами. Но те двое, однако, не забывают бросать на Лизу взгляды, полные восхищения и некоторого смущения (оттого, наверное, что вынуждены иметь дело с этим невежей). Им, кажется, стыдно из-за того, что Лиза видит только мощную спину неуча, его узкие красивые бедра и идеально сидящие брюки. Им неприятно, что их собеседник как будто нарочно избегает Лизиного взгляда.

И тогда Лиза, мило улыбаясь в ответ на восторженные взгляды гостей, решительно идет через зал по направлению к невеже. Тот по-прежнему игнорирует ее и стоит спиной. И вот она подходит к нему почти вплотную, на расстояние вытянутой руки. Она хочет похлопать его по плечу и бросить что-то небрежное, вроде: «Эй, мистер, а как вам вечеринка?» – но внезапная робость останавливает ее. Лиза понимает: она боится увидеть его лицо. А вдруг ей почему-то нельзя его видеть? И в этот момент он сам начинает поворачиваться, медленно-медленно, и в зале как будто дополнительный свет включается. Все гости замирают, ожидая, чем закончится эта сцена. Все взгляды устремляются на мужчину – и Лизу. И в этот момент голос внятно произносит: «Ну, вот и он – кого ты так ждала…»

Сердце у Лизы стучит громко, дыхание перехватывает – и наконец ОН поворачивается, и перед Лизой открывается ЕГО лицо, и Лиза сразу понимает, что это мужчина ее мечты – каким представляла она его во многих видениях и снах. Загорелый, темноволосый, голубоглазый, сильный. Он ласково смотрит на нее и ласково улыбается. И в его глазах написано: без нее, Лизы, ему не жить. Мед, и озорство, и обещание бездны – все в этом взгляде. Он медленно протягивает к ней руку. Он хочет коснуться ее руки, и Лиза знает: это не просто вежливость, и не флирт, и даже не страсть. Его рука, накрывшая ее ладонь, – это навсегда.

И в этот момент… О, нет! Только не это!.. Прекрасное видение разрывают резкие тревожные звуки… О, нет! Боже! Как не вовремя!

Ее рука шарит по тумбочке, желая найти и заткнуть проклятый будильник, но от этого движения она только еще больше просыпается – навсегда, навеки, бесповоротно.

Мужчина Лизиной мечты остается где-то там, в глубине ее подсознания, расколотый на тысячи кусочков безжалостными звуками московского утра.

Лиза. Встреча

Слава богу, в то утро она не опоздала на работу.

Лиза явилась в свой отдел даже раньше Ряхи.

Ряха – или начальник отдела маркетинга корпорации «Стил-Оникс» Аркадий Семеныч Ряхин – пришел на семь минут позже ее, пронес свое жирное тулово и толстую харю через комнату, где сидели сотрудники, к себе в кабинет.

Ряхин никогда ни с кем из подчиненных не здоровался. Он никогда им не улыбался, не говорил комплиментов и никому ничего не дарил на день рождения и другие праздники. Однако в корпоративных сабантуйчиках участие принимал – халявные тортики, которыми проставлялись подчиненные, Ряха исправно поедал. Всегда румяный, толстомордый, он никому не прощал опозданий и заминок в работе и заставлял сотрудников писать бесчисленные объяснительные. При Ряхине – а работал-то он без году неделя – из отдела уволились уже пять человек. Что самое обидное – он никого не уговаривал остаться, а молча подписывал заявление и швырял через стол подавшему. А через три дня за освободившимся столом уже появлялся новичок… Всем своим видом Ряхин демонстрировал, что сотрудники для него не более чем винтики, служащие для достижения его, ряхинских, целей. Подчиненные своего шефа дружно, но тихо ненавидели и называли его за глаза исключительно Ряхой – надо же было господу и предкам наградить человека такой говорящей фамилией! Правда, Мишка Берг взялся было фантазировать, что Ряхин – прямой потомок булгаковского поэта. Но Лиза даже обсуждать завиральную берговскую идею не стала, потому как поэт из «Мастера», во-первых, звался не Ряхиным, а Рюхиным, а во-вторых, был, на Лизин взгляд, намного симпатичней «потомка».

Ряхин завел правило: каждый сотрудник, собирающийся выйти из комнаты даже на пару минут, должен ставить остальных в известность: куда он идет и зачем. Поэтому теперь, когда Лиза обнаружила, что забыла с вечера сполоснуть чашку из-под чая, она встала и громко объявила, подражая механическому голосу автоответчика:

– Я иду мыть чашку. В туалетную комнату.

Хохотушка Светка прыснула за соседним компьютером.

Слава богу, пить чай и кофе в рабочее время Ряхин пока не возбранял.

Лиза вышла в коридор.

Их корпорация «Стил-Оникс» снимала пару этажей в административном здании умирающего научно-исследовательского института «Сельпроект». Только на Лизиной памяти НИИ усох кабинетов на двадцать, а «Стил-Оникс» – соответственно разбух. Кроме того, Лизина фирма сделала евроремонты в коридорах, на лестницах и подсобных комнатах увядающего института.

Итак, Лиза вышла в коридор – вид озабоченный, макияж не подправленный, грязная чашка в руках тоже шарма не прибавляет, – и тут ноги ее подогнулись.

Он шел ей навстречу.

ОН.

Тот самый.

«Этого не может быть!»

Но как не может, если это уже случилось!

В двух шагах от нее был МУЖЧИНА ИЗ ЕЕ СНА.

Молодой. Загорелый. Голубоглазый. Темноволосый. Высокий. Мускулистый. С исключительно правильными чертами лица. С широким разворотом плеч. Но главное, конечно, это его глаза. Они такие умные, нежные, понимающие…

Только сейчас ОН был не в смокинге – как во сне, – а в свитере и брюках.

Его рассеянный взгляд скользнул по Лизе – и тут же перепрыгнул на двух хохотушек из бухгалтерии, которые тоже торопились по коридору…

Не заметил! Не обратил никакого внимания! Но почему?!

В первую секунду Лиза опешила и едва не разрыдалась. А потом – взяла себя в руки и поняла: да на что тут обращать внимание, если она в черном свитере, и волосы забраны в хвостик, и бабушка со своей асептикой не дала ликвидировать два свежих прыща на подбородке?

Так что нечего удивляться, что ОН прошествовал мимо. И весь вид его сказал: «Эта девчушка в свитерке довольно мила. Симпатичная маленькая рыбешечка. Но разве для настоящего рыбака такая крошка – это улов?!»

Еще и Лиза вела себя, прямо скажем, как дура: застыла и вылупилась на него, словно на небесного ангела. Ясное дело: ОН одарил ее снисходительной улыбкой падишаха и тут же забыл.

Но что этот мужчина делает здесь?! Кто ОН?!

Минуту спустя, на ватных ногах дойдя до туалетной комнаты и скрывшись за дверью, Лиза утихомирила бешено стучавшее сердце. И лишь тогда сообразила, что ОН, слава богу, не случайный посетитель, который уйдет из офиса через пять секунд. Он – работник «Стил-Оникса»: она успела заметить у него на свитере бейдж с логотипом корпорации и фотографией.

Это открытие наполнило ее буйной радостью.

«Да он, оказывается, свой! – возликовала про себя Лиза. – Ах, так! Ну, значит, он у меня попляшет!.. Пусть только попробует еще раз мимо меня с таким видом пройти! Он, наверное, посчитал, что я всегда с глупым хвостом да прыщами. Да и этот свитер сидит на мне хуже мешка, давно пора его бабушке отдать… Еще я, дура, встала перед ним как соляной столб! ОН, верно, сразу решил, что я – синий чулок и старая дева… Он же не знал, что обалдела и застыла я не от его неземной красоты, а по вполне конкретной причине. Натуральная ведь мистика произошла: ночью во сне приснился – а утром сам на работу пришел… Но ничего! Как решил, что я – маленькая уродка, так и ПЕРЕРЕШИТ. Хотя хвост и старый свитер – это, конечно, было непредусмотрительно. Не зря ведь психологи учат, что нужно выглядеть на все сто ВСЕГДА, даже если выносишь мусорное ведро… Что ж, сделаем выводы…»

Ничего страшного. Она еще успеет СЕБЯ ПОДАТЬ!

Лиза. Дневник

5 апреля 20** года.

Я не вела дневник кучу лет – с тех пор, как была влюблена в выпускном классе в Жеку Долгополова. И вот опять взялась – врать самой себе не буду: из-за НЕГО.

Сегодня у меня весь день все валилось из рук. Буквально и фигурально. Началось с того, что по дороге из туалета я поскользнулась и разгрохала о бетонный пол свою любимую чашку. На звон осколков из отдела соизволил высунуться сам Ряхин. Он мгновенно оценил, что останки чашки разлетелись по всему коридору, и едко прокомментировал мои «изящество и элегантность», а я, все еще не в себе, чуть не назвала шефа прямо в лицо «Мерзкой Ряхой».

Впрочем, бог с ними, и с чашкой, и с Ряхиным.

Главное, что к концу дня я все узнала про НЕГО. ЕГО зовут Николаем, он будет работать у нас в «Ониксе» в отделе продаж, и он НЕ ЖЕНАТ! У него высшее образование (кажется, строительное), он пришел к нам из «Эконики», он на два года старше меня, его электронный адрес Nicola@steel.ru, и… И ОН ДОЛЖЕН СТАТЬ МОИМ! Иначе для чего мне снился сон? Не просто же так?!

Но, если даже забыть про сон – ОН ВСЕ РАВНО БУДЕТ МОЙ! Хотя бы потому, что юные мымрочки из бухгалтерии уже хвастались, что Николай водил их в буфет, веселил анекдотами и купил каждой по двойному эспрессо и по шоколадке.

Сегодня – главным образом из-за дурацкого свитера и прыщей – я решила никаких действий, кроме разведывательных, не предпринимать.

Поспешность тут ни к чему. Сразу видно, что Ник – это не дряхлая крепость с парой пушек и кучкой пьяных солдат, а как минимум – Ля Рошель. Тут нужна длительная и грамотная осада. Но прежде следует разобраться, откуда взялся мой сегодняшний сон. Какие-то силы свыше его, что ли, прислали? Горячий привет от персонального ангела-хранителя?

Вечером я спросила у бабушки (а моя бабушка – самая лучшая подружка, и мы с ней можем обсуждать все, что угодно): «Бывает так: сегодня ты увидишь человека во сне – а завтра знакомишься с ним наяву?»

Бабушка все на свете всегда объяснит. Причем толкует она происходящее иногда с христианских, иногда с фрейдистских, а иногда – с марксистско-ленинских позиций. Но всегда получается очень убедительно, так что я с ней каждый раз соглашаюсь.

В ответ на мой вопрос бабушка, не колеблясь, сказала: «Конечно. Все может быть. Москва – в сущности, маленький город. Наверное, ты этого человека мельком видела раньше – например, когда он к вам на работу устраивался. Вот он и запал тебе в душу. А ночью, когда твое сознание было раскрепощено, он к тебе явился во сне. А потом, наутро, вы случайно с ним опять повстречались».

Скрепя сердце я с бабушкой согласилось. Хотя меня, честно говоря, больше устроило бы не такое марксистско-ленинское, обыденное толкование, а, наоборот, идеалистическое. Типа: «Он назначен тебе судьбой, поэтому и пришел к тебе во сне».

В рассуждении, что надеть завтра, я критически пересмотрела весь свой гардероб. Выбирать, разумеется, не из чего. Одни обноски! Надо срочно совершать вылазку в «Пассаж». Или хотя бы в «Остатки сладки» – там тоже модно, но подешевле. И очень жаль, что к маникюрше я записана только на субботу, а мой любимый лак, перламутровый, с натуральным жемчугом, – благополучно засох. Впрочем, если капнуть в него граммулечку ацетона… В общем, голь на выдумку хитра: «авральный маникюр» получился очень даже ничего. Надеть решила мини-юбочку от «Манго» и нахальный красный свитерок от «Ферретти». Мужики – ведь они как попугаи: реагируют на все яркое, обтягивающее и максимально обнаженное.

Завтра – решающий день.

6 апреля 20** года.

Полный провал.

Сначала все шло хорошо. Даже очень хорошо.

Точно как было задумано.

А потом все рухнуло.

Однако, как учат на бизнес-тренингах, и победы, и поражения надо раскладывать на составные части и анализировать. Анализировать сегодняшнее фиаско, говоря по правде, абсолютно не хочется. Но вдруг поможет?

Атаковать Николая я решила за обедом: то есть в тот момент, когда мужчина обычно расслаблен, добр и позитивно настроен.

Благодаря моему неизбывному интеллекту и хитрости в корпоративной столовке я оказалась с НИМ в одно и то же время и даже за одним и тем же столиком.

И только вдвоем.

Однако мое присутствие в опасной близости не произвело на НЕГО никакого впечатления, и он, чурбан этакий, потреблял пищу, обращая на меня не больше внимания, чем на пустой стул.

Я решилась заговорить с НИМ первой.

– Здесь очень вкусная картофельная запеканка.

Не самая удачная затравка для разговора, но я, признаться, растерялась и выпалила первое, что пришло в голову.

Он (не отрываясь от бифштекса):

– М-мм?

Я:

– Да. И блинчики с мясом в нашей столовой тоже хороши.

Он (равнодушно):

– Что вы говорите?

Я:

– Вы у нас новичок.

Он:

– Да.

– А где вы работаете?

– В отделе продаж.

– В отделе продаж у нас самая сильная команда КВН.

(Какую-то чушь я несу, право слово!)

Он (равнодушно):

– М-мм?

– Вообще у нас на фирме очень мощная самодеятельность.

(А эта реплика – уже вообще из какого-то фильма времен застоя.)

Он (рассеянно):

– Что вы говорите?

И снова – над столом повисла пауза. Огромная, жирная, как клякса или как отбивная, которую он ел.

Что мне оставалось делать? Я спешно допила компот и пожелала ему приятного аппетита. Он рассеянно поблагодарил и уставился в стену. Челюсти его мерно работали.

Чурбан! Колода неодушевленная! А я-то старалась, гладилась, рисовала ногти и даже встала на полчаса раньше, чтобы наложить изысканный макияж!

Ясное дело, после столь сокрушительного поражения думать о работе совершенно не хотелось. И я, чтобы отвлечься и переварить проклятый обед, открыла свой электронный почтовый ящик. Увидела плашку «У вас десять новых писем» и понадеялась, что хотя бы в одном из них найдется что-нибудь приятное, интересное, нужное. Но не везет – так не везет. Ничего достойного в моей почте не оказалось – один сплошной спам. Среди рассылки – письмо, приглашающее воспользоваться услугами колдуна: «Приворот навсегда! Гарантия 105 процентов!» Кому нужны колдуны?! И зачем писать заведомый бред про «105 процентов»?

Может, послать ЕМУ письмо? Электронное?

«Я вам пишу, чего же боле?»

Нет уж: будем считать подобную «татьяно-лариновщину» крайним средством.

А может, ОН – голубой?..

Да нет, совершенно непохоже.

Или ему не понравился мой красный свитер?

7 апреля 20** года.

День совершенно ужасный, потому что произошло два крайне неприятных события. А ведь с утра в гороскопе в «Молодежных вестях» я увидела напротив своего знака сердечко, что по редакционной градации означает «любовь и все такое». Но… Ни малейшего проявления любви к себе я сегодня не почувствовала – ни в каком виде.

С утра мой начальник Ряхин созвал совещание для ведущих специалистов отдела – я принадлежу к их числу. Речь на совещании пошла о «долгожданном событии в жизни корпорации» (именно такими словами он и выразился). Под «долгожданным событием» имелось в виду «начало производства нашим концерном обуви под маркой «Анна Усачева». А я-то надеялась, что после моего давешнего выступления эта идея умерла сама собой!

У этой «обувки от Анки» (как называют новинку нелояльные к Ряхе сотрудники – а нелояльны к нему все) имелась своя предыстория. С идеей выпускать сапоги, туфли и тапочки под именем всесоюзной звезды, народной артистки СССР и России Анны Усачевой, носился лично Ряхин. Она (идея) стала прямо-таки его знаменем, когда он пришел к нам в концерн. Ряхин ее лоббировал где надо и где не надо, от кабинетов начальства до столовой, от раздевалок еженедельного корпоративного футбола (Мишка Берг сам слышал!) до сауны с руководством. Основным и единственным аргументом Ряхина была всенародная популярность Анны Борисовны, которая позволит (цитирую Ряхина) «продавать обувь под маркой «Анна Усачева» со скоростью тысяча пар в минуту». А рост продаж «Анны» послужит (опять цитирую Ряхина) «тем мультипликатором, то есть локомотивом, который вытянет продажи других наших брендов».

На одном из совещаний у высшего руководства я высказалась против идеи Ряхина со всей возможной резкостью. Вероятно, это было ошибкой, но я думала, что наш генеральный, Иван Евгеньевич Филиппов, поддержит меня – он всегда прислушивался к моему мнению.

Я сказала тогда, что бренд, названный именем той или другой звезды, требует от нее, этой звезды, безупречности во всем – от каждодневного поведения до умения одеваться. В пример я привела торговые марки «Палома Пикассо» и «Ален Делон». А имя Анны Усачевой (заявила я тогда под понимающие ухмылки высшего руководства и злобные косяки со стороны Ряхина), этой всенародной артистки, вечно неряшливой, капризной и толстой, давно стало в народе символом не просто безвкусицы, но дурно-вкусия. И этот имидж артистки заставляет серьезно усомниться в перспективах продаж обуви под маркой «А. Усачева». Кроме того, звезда, известная своею неуживчивостью и скандальным характером, вряд ли будет покорно участвовать в тех маркетинговых мероприятиях, которые концерну понадобятся для продвижения «ее» обуви. Скорее всего толку от нее в этом смысле вовсе не будет. Можно предсказать, что она своими неуправляемостью и непредсказуемыми действиями способна погубить и зарубить любую марку.

Мой спич имел большой успех среди всего начальства – кроме, разумеется, Ряхина. А Берг, присутствовавший на том заседании в роли безмолвного статиста, шепнул мне после, что Ряха мне этого не простит.

Но тогда мне казалось, что я взяла верх. Ряхинские разговоры об обуви «от Усачевой» сошли на нет.

И вот на тебе!

Сегодня утром Ряха собирает нас и торжественно, чуть не лопаясь от гордости, объявляет, что «наш концерн начинает производство эксклюзивной обуви от Анны Усачевой!».

Начальник, видимо, ждал аплодисментов – их не последовало.

А взоры всех присутствующих почему-то невольно обратились в мою сторону.

– Руководителем программы продаж новой обуви назначается, – проговорил Ряхин со всем ехидством, на которое только был способен, – Елизавета Кузьмина.

И он сделал торжествующий поклон в мою сторону.

Я постаралась, насколько возможно, сохранить лицо и поэтому склонилась над блокнотом. Потом справилась с собой и спросила Ряхина:

– Хотелось бы ознакомиться с производственной программой по выпуску обуви от Усачевой.

– Ничего нет проще! – провещал Ряха и кинул мне через стол листы, подписанные генеральным директором. – Так что давайте, Кузьмина, подготовьте мне план мерчандайзинговых мероприятий.

– Какая сумма выделяется на маркетинг нового бренда? – проговорила я по возможности спокойно – хотя больше всего мне в тот момент хотелось засветить в жирное, румяное, торжествующее лицо Ряхина чем-нибудь тяжелым.

– Десять тысяч.

Волнение прошло по рядам маркетологов и маркетистов, и я постаралась его озвучить:

– Этого очень мало.

– Этого достаточно, Кузьмина! – с нажимом сказал Ряха.

– На раскрутку нового бренда обычно выделяется от ста тысяч и выше.

– В бизнесе особенно ценятся не инвестиции, а идеи, – иезуитски улыбнулся он. – Настоящий профессионал сумеет сманеврировать и в условиях ограниченного бюджета.

– На нас будет работать само имя Анны Борисовны! – с придыханием выпалила Дроздова, верная прихлебательница Ряхина.

Я пожала плечами:

– Тогда еще вопрос. Разрабатывая маркетинговые мероприятия, в какой мере я могу рассчитывать на участие в них самой звезды?

– Ни в какой. Ведь вы же сами, Кузьмина, утверждали, – ехидненько улыбнулся Ряхин, – что Усачева капризна и неуправляема. Вот и обходитесь без нее.

– Одного упоминания ее знаменитой фамилии будет достаточно! – снова встряла восторженная Дроздова.

– Когда вам нужен план кампании? – спросила я.

– Вчера, – ухмыльнулся Ряха. – И не дай бог вам, Кузьмина, сорвать эту работу.

– И что тогда? – Я с вызовом посмотрела прямо в глаза Ряхина.

– Это будет воспринято как саботаж, – процедил он. – Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Может, мне лучше сразу подать заявление об увольнении? – не выдержала я.

– Право на почетную отставку еще надо заслужить, – усмехнулся Ряхин. – А статья о профнепригодности в КЗоТе существует до сих пор… – И потом бросил в адрес народа, с интересом следившего за нашей пикировкой: – Все свободны. Идите, работайте.

В общем, ясно, с какими чувствами я вышла из ряхинского кабинета.

Но потом поплакала немножко в туалете и успокоилась. Подумаешь – свет клином, что ли, сошелся на этом Ряхине и «Стил-Ониксе»? Конечно, получаю я под две штуки баксов плюс страховка и тринадцатая зарплата. Да и на работу ездить близко. Но и я, прямо скажем, специалист высочайшего класса: профильное образование, английский свободно, три года опыта работы по специальности. Таких еще поискать! Надо, решила я, сегодня же отправить свое резюме в продвинутые рекрутинговые агентства. И знакомым хедхантерам[2] новостишку подкинуть: Елизавета Кузьмина готова рассмотреть предложения о новой работе.

Ряхин, сволочь, в конце концов со своей «обувкой от Анки» провалится – а Филиппов еще жалеть будет, что потерял такого ценного специалиста, как я!

И на этой мажорной ноте я покончила с размышлизмами.

Однако, когда я, успокоенная, вышла из туалетной комнаты, меня ожидал новый удар.

Прямо перед моим носом в коридоре у окна стоял мой красавчик. Рядом с ним отиралась хохотушка Светка из моего отдела. Красавчик неотрывно смотрел на нее и что-то рассказывал. Наверное, что-то веселое – во всяком случае, Светка так и покатывалась со смеху и при этом будто бы невзначай, словно не держась на ногах от хохота, хваталась своей лапой прямо за его руку. А он не только не отстранялся – нет!

Все происходящее доставляло ему очевидное удовольствие!

Я, как воспитанная девочка, все-таки поздоровалась с ним, а ОН едва заметил, едва кивнул – так был увлечен этой Светкой и их непринужденным разговором!

Я прошла мимо, но если бы могла – убила бы Светку прямо на месте. И его – тоже.

Нет, в «Стил-Ониксе» мне больше не работать.

Неохота, да и незачем…

Более поздняя приписка другими чернилами:

…Но нет! Я так просто НЕ СДАМСЯ!

Я отстою себя и одержу победу над Ряхиным!

И завоюю моего красавчика!

8 апреля 20** года.

Сегодня утром какие-то негодяи опять сломали почтовый ящик в подъезде. «Молодежные вести», разумеется, украли. Зато ворох рекламных буклетов не тронули. Одну из листовок я взяла с собой и прочитала, пока ждала маршрутку:

Еремея Латинская!

Решит все ваши проблемы!

Возврат мужа.

Приворот любимого.

Поиск пропавшего человека или документов.

Заговор на богатство, успехи в делах и т. п.

Устранение венца безбрачия.

Половая привязка.

Кодирование на удачу.

Снятие сглаза, порчи.

Блестящие рекомендации!

Гарантия успеха – сто процентов!

И внизу приписка заглавными буквами:

ВЫБРОСИШЬ ЭТУ ЛИСТОВКУ – ПОЖАЛЕЕШЬ!

Во что только не верят глупые люди!

Я скомкала листовку и швырнула ее в переполненную урну.

Едва я влезла в маршрутку, как водила меня облаял: громко, видите ли, хлопаю дверью. Я ему, конечно, ответила, что хлопай – не хлопай, его тарантайка скоро развалится, – но настроение испортилось тут же. Может, и правда: потому что я листовку выбросила? Фу, какая чушь лезет в голову… Но на работу, впервые за кучу времени, не хотелось. Будто к зубному едешь… Я качалась в маршрутке, среди носов и плащей, и думала: почему у меня все стало идти наперекосяк? Может быть, такая глупость, как порча, действительно существует? И меня кто-то и вправду сглазил? Ну, не бывает ведь так, чтобы шло-шло нормально, а потом на ровном месте вдруг – бах! – кругом одни неприятности. И в делах, и в личной жизни. И даже в общественном транспорте – водитель всю дорогу бурчал под нос: «Висить же им: дверью не хлопать! Но народ же бестолковый! Хлопають и хлопають!»

…На работе все прошло без перемен, то есть плохо. Я весь день была занята писанием этой дурацкой концепции про туфельки Усачевой и даже не предпринимала никаких действий по приручению моего красавчика – один раз, и то случайно, встретилась с ним в коридоре. Он радушно поздоровался, а я холодно кивнула: будет знать, как кокетничать со Светкой!

…Вечером я рассказала бабушке про мои неприятности (правда, только про Ряхина, а про красавчика умолчала). А потом спросила ее о том, что у меня в голове вертелось целый день: а может, меня и вправду кто-то сглазил?

Бабушка вполне серьезно кивнула:

– Не исключен такой вариант.

Я изумилась:

– Бабушка! Ты же членом партии была! А сейчас в церковь ходишь! И ты – в сглаз веришь??!

А она в ответ «Гамлета» цитирует:

– Есть множество вещей, мой друг Горацио, что и не снилось здешним мудрецам…

– Значит, ты действительно считаешь, что на меня могли порчу навести?

– А почему же нет? Ты девушка красивая и при хорошей должности. Поэтому завистников у тебя должно быть немало. Ты, Лизонька, может, даже сама обо всех не догадываешься.

– При чем же тут сглаз? – спрашиваю.

– А сглаз – это не что иное, как концентрированная энергия зависти.

Здорово моя бабулька излагает! Прямо хоть в «Золотую книгу афоризмов» записывай!

«Сглаз – концентрированная энергия зависти», это же надо!

– Может, – спрашиваю, – мне тогда к бабке сходить, снять с себя эту гадость?!

Старушка кивает:

– Была бы бабка знакомая, я б к ней тебя отправила.

– Так отправь!

Бабушка вздыхает:

– Нет у меня, к сожалению, Лизонька. А те, что по редакциям объявления дают, – они все шарлатанки.

– А ты сама? Ты мне сглаз снять можешь?

Смеется:

– Не могу, Лизонька, не тому учена. ОРЗ, воспаление легких или даже туберкулез снять могу. А вот сглаз не умею.

– Ну, тогда сказку ты мне расскажи.

– Это пожалуйста.

И стала бабушка мне рассказывать то, что я сто раз от нее уже слышала – а все равно было интересно и успокаивало лучше любой валерьянки: как она в эвакуации жила, кашу ела из толченой кукурузы и как потом ждала деда из сталинских лагерей…

Я слушала и думала: насколько же маленькими выглядят мои неприятности – по сравнению с теми испытаниями, что бабуленьке довелось пережить, и поневоле успокаивалась…

9 апреля 20** года.

Пятница! К черту все мучения! Я иду прожигать жизнь! И пусть мой красавчик провалится в тартарары – назло ему влюблюсь в кого-нибудь другого!

Сегодня под конец дня я сдала Ряхе концепцию по продвижению на рынке «тапочек Усачевой». Он, даже не читая документа, важно разложил свои толстые щечки по плечам и заявил:

– Кузьмина! Для того чтобы ваша работа по этому основополагающему для корпорации проекту оказалась хотя бы минимально успешной, вам следует кардинально пересмотреть свое к нему отношение.

Я окрысилась:

– Я профессионал, товарищ Ряхин, и качество моей работы не зависит от моего личного отношения к тому объекту, над которым я работаю. Пусть даже это будет всякое г…но.

– Вот видите: вы даже не считаете нужным скрывать свое негативное восприятие проекта.

– А меня этому учили: из любого «гэ» слепить конфетку.

И, не дав ему возможности возразить, я вышла из кабинета.

Н-да-с, надо признать, что наши отношения с Ряхой все накаляются. И пока из этого штопора не видно выхода. Нет, пожалуй, есть один – тот, что советовал своему барину мудрый пушкинский Савельич: «Плюнь, да и поцелуй у него ручку».

Не дождется!

Ладно! Пусть идут все к растакой-то матери!

Сегодня мы с Сашхеном пускаемся в загул – и гулять будем так, что чертям станет тошно!

10 апреля 20** года.

Вот что значит качественно выстроенная гулянка. Наутро никаких неприятных симптомов: ни больной головы, ни похмелья, ни угрызений совести. Мы с Сашхен на третий год после окончания института наконец достигли полной гармонии в организации совместного досуга. Каждая умеет подладиться и посчитаться с настроением и состоянием другой.

Сашхен – моя подружка по университету. Вообще-то она Саша, Александра, но она меня называет Лизхен, а я ее – Сашхен. В вузе мы не то чтобы дружили, в разных компаниях тусовались, а вот окончили его и почему-то прибились друг к другу, и недели не проходит, чтобы мы с ней не встречались или хотя бы по телефону не делились пережитым и наболевшим.

Для начала мы отправились в китайский ресторанчик с ностальгическим названием «Дружба» на «Новослободскую», наелись там до отвала мяса с ананасами и выпили целую бутылку китайского сливового вина. Под необыкновенно милое вино я все Сашхен и выложила: и про жирную скотину Ряхина, и про туфельки Усачевой, и, главное, про свой сон, и как он потом воплотился в реале в красавчика Николая из отдела продаж. Поведала я ей и про то, что все мои демарши по завоеванию Прекрасного Ангела никакого успеха пока не имеют. Сашхен, выслушав мою исповедь и налопавшись жареных бананов под зеленый чай «Красный халат», вдруг заявила, что теперь нам просто обязательно необходимо прошвырнуться по магазинам – хотя бы для того, чтобы: а) улучшить настроение; б) повысить самооценку; в) утереть нос Ряхину; г) подготовиться к решающей битве по завоеванию Красавчика. При этом ехидная Сашхен добавила, что скоро меня уволят, денег у меня не будет – надо ж гульнуть напоследок!

В итоге в «Пассаже» я прикупила очень милый свитерок от «Максмары», Сашхен взяла пуловер, а меня раскрутила еще и на блузку от «Дольче-Габбаны». Потом мы оставили наши трофеи у Сашхен дома (она в отличие от меня живет почти что в центре, на «Краснопресненской», – правда, в «хрущобе»). У нее на кухне мы клюкнули еще по чуть-чуть армянского коньячку, и я поделилась с Сашхен опасением (уже обсужденным мною с бабулечкой), что все мои невзгоды проистекают из того, что меня кто-то банально сглазил.

– Точно! – сказала, округлив глаза, Сашхен. – Правильно!

И рассказала мне в ответ поразительную историю. Оказывается, когда полгода назад («ну ты помнишь!») она, Сашхен, оказалась без работы и практически без денег – даже нечем было за квартиру платить и не на что, буквально, картошки купить, – одна подружка уговорила ее пойти к колдуну. «Я долго сопротивлялась и не хотела, а потом все-таки пошла!..»

– Что ж ты мне раньше-то не рассказывала! – попеняла я ей.

– Он сказал: чем меньше людей знают о чарах, тем сильнее их воздействие. Но ты слушай дальше…

Итак, Сашхен с этими своими материальными проблемами пошла к магу. Волшебник оказался совсем нестрашный, а очень даже интеллигентный. «Никаких там свечей, черных котов, заклинаний. А сам он – доктор, между прочим, каких-то наук».

Экстрасенс взял с Сашхен последние сто долларов и за это внимательно выслушал про все ее невзгоды. «Прямо как какой-нибудь психоаналитик!» А потом дал ей заговор – ну, или установку – на материальное богатство. «И, ты знаешь, подействовало!» Буквально через неделю Сашхен нашла работу, да с зарплатой в два раза выше прежней, да с перспективой. А еще через неделю познакомилась со старым, страшным, но очень богатым голландцем, который в Сашхен души не чаял и за один лишь ее благосклонный взгляд готов был осыпать ее подарками и бриллиантами.

Про работу и голландца я и раньше знала от Сашки – но думала, что они материализовались в ее жизни просто так, сами по себе, безо всякого участия мистических сил. А вот поди ж ты!

– Ты обязательно должна сходить к этому экстрасенсу, – безапелляционно заявила Сашхен. – Вот телефон. Звони ему прямо сейчас.

Я отговорилась от немедленного звонка тем, что мне требуется время на раздумье, однако телефон мага-волшебника взяла и сунула в сумочку. Может, действительно неспроста ко мне так и липнут предложения от колдунов-магов-волшебников?..

Ну, а потом все завертелось. Мы с Сашхен поехали в клуб, танцевали до упаду, я пила «Секс на пляже», Сашхен – «Оргазм», вокруг меня так и вились мужики, и с одним из них я даже целовалась, назло Красавчику, прямо за стойкой.

Сегодня, когда я решила отсортировать вчерашний улов, обнаружила в сумочке четыре новые визитные карточки. Одну из них я в задумчивости отложила, потому что надпись на ней гласила:

ИВАН КОЛОМИЙЦЕВ,

вице-президент банка «Святая Москва».

И это был, кажется, именно тот, с кем я вчера целовалась за стойкой.

Кроме того, в сумочке оказался клочок бумаги с телефоном, записанным от руки, и именем – Кирилл Мефодьевич.

Я в задумчивости потерла лоб. Совершенно я не помнила никакого Кирилла Мефодьевича! И разве ходят в клубы люди, которые представляются по имени-отчеству?! Это ж не вечер для тех, «кому за сорок»!

Но тут мне позвонила Сашхен. Вместо того чтобы обсудить наши вчерашние совместные приключения, она с места в карьер спросила:

– Ну что – звонила?

– Кому? – не поняла я.

– Кириллу Мефодьевичу.

– А кто это?

– Балда! Это тот самый колдун-экстрасенс, о котором я тебе вчера говорила. Ты что, телефон его потеряла?

– Нет, вот он, передо мной.

– Ну, так давай звони ему немедленно! Я через десять минут тебе перезвоню, узнаю, что да как. – И Сашхен дала «отбой».

И ведь ровно через десять минут она снова позвонила.

– Ну что?

– У него занято, – соврала я.

– Давай, звони еще, – сказала Сашхен и бросила трубку.

Я поняла, что просто так от нее не отвяжешься. Сходила на кухню, выпила «Святого источника» и три таблетки витамина С (последствия «Секса на пляже» все-таки сказывались), а потом обреченно уставилась на телефон.

Потом выдохнула, как перед прыжком в холодную воду, придвинула аппарат к себе и все-таки набрала проклятый номер.

Если б я только знала, к каким переменам в моей жизни это приведет!

Глава 2

Жил-был художник. Один, совсем один

В тот день я узнал, когда умру.

Невеселенькое, я вам скажу, известие: узнать точную дату собственной смерти.

Впрочем, расскажу обо всем по порядку.

Я художник.

Художник новой формации.

Об этом можно судить хотя бы по двум признакам, разительно отличающим меня от коллег.

Во-первых, я не пью водки. Во-вторых, не ношу бороды.

Поэтому то роковое утро я начал с тщательного бритья лица лезвием «Жилетт».

Бритье давно стало для меня ритуалом.

Этот ритуал помогает мне перейти из потустороннего мира снов в реальность. Я смотрюсь в зеркало – и в нем словно проявляются из тумана черты моего собственного лица. При этом возникают и первые утренние мысли. Порой они бывают удивительно дельными.

Когда я брил правую щеку – плавными движениями сверху вниз, – то вспомнил, что послезавтра «дэдлайн»[3] для сдачи работы рекламщикам. Им я должен был представить новый визуальный образ пепси. Всего-то – баночку пепси. Подумаешь, эка невидаль, скажете вы, – и ошибетесь. Потому что пепси в моем исполнении должна вызывать усиленную, мощную, стопроцентную жажду. Это, знаете ли, не «Черный квадрат», при взгляде на который человек волен думать о чем угодно: от собственной тещи до ситуации в Ираке. И даже не «Девочка с персиками» – к которой зритель может испытывать любое чувство: от умиления до похоти.

У меня нет вариантов. Я должен вызывать жажду. Жажду, и все тут.

Я очистил лезвие от крема и принялся за вторую щеку. Беда в том, подумал я, что по поводу пепси у меня нет никаких плодотворных идей. Имелся испытанный и навязший в зубах образ: ледяной сине-красный сосуд. Или красно-синий стакан в капельках изморози. Ледяные сосуды и капли изморози гарантированно вызывают у зрителей жажду. Но еще вдобавок – дикую скуку и раздражение. Потому что эти запотелые емкости тиражировались в журналах, плакатах и телевизионных изображениях сто миллионов раз. А мне платили за то, чтобы я придумывал что-то новенькое, а не набивал зрителям оскомину.

Так, теперь самое трудное – подбородок. Здесь наиболее дикорастущие волосы и очень сложный рельеф поверхности. Бритье подбородка требует сосредоточенности и уверенной руки.

Я терпеть не могу, когда во время бритья мне мешают. Когда в ванную, допустим, кто-то ломится.

Потому и живу один. Моя жена имела моду ломиться в ванную как раз в тот момент, когда я выбривал подбородок. Это было одной из причин нашего развода. Возможно, даже главной причиной. Теперь-то, когда все улеглось, я понимаю: наверное, ей просто хотелось посмотреть, как я бреюсь. Вероятно, она даже находила в этом зрелище что-то сексуальное. Или, во всяком случае, необычное.

Но я не эксгибиционист. И устраивать из гигиенической процедуры реалити-шоу «За стеклом» мне совсем не хотелось. Мне нравится во время бритья быть наедине с самим собой. Наедине с собственными мыслями. И я не люблю, когда на меня глазеют.

Левой рукой, полной крема, я намылил щеки еще раз.

Вот она и ушла от меня, подумал я о жене. Не только из-за бритья, конечно.

Оставила мне свои старые платья. И Дусю.

Дуся – это кот. Когда он был совсем маленьким, почему-то посчитали, что он кошка. И назвали его соответственно. Потом ошибку обнаружили, а имя оставили.

Имя в наши времена сменить бывает труднее, нежели пол. Но Дуся, если и испытывал проблемы с собственной сексуальной идентификацией, то недолго. Вскоре после крещения супруга, садистка, лишила его этих проблем – вместе с мужскими достоинствами.

Это любимое женское занятие: кастрировать существо сильного пола. Они и с мужиками любят это проделывать – в метафорическом смысле.

Общество Дуси, несчастного существа с женским именем и немужской сутью, меня не тяготило. Дуся, во всяком случае, никогда не лез в ванную, пока я бреюсь.

Теперь я брил свои волоски против шерсти – снизу вверх. Снова – сначала правая щека, затем – левая…

Я наконец-то почувствовал, что проснулся и словно совместился с человеком, глядящим с той стороны зеркала. Изображение меня в целом порадовало. Красивые глаза. Высокий лоб. Буйная шевелюра без малейшего намека на лысину. Вот только губы и подбородок чуть подкачали. Вылепились они слегка безвольными.

Я понимаю, почему многие мужчины, особенно художники, прячут свои губы и подбородок под усами и бородами. Они скрывают под оволосением вялые черты лица, столь разительно непохожие на твердокаменность Пирса Броснана и Брюса Уиллиса.

Но, в общем и целом, из зеркала на меня смотрел вполне приятный молодой человек тридцати одного года – выглядящий благодаря правильному образу жизни и непитию водки на все двадцать семь.

И в тот момент, когда я принимался по второму разу за бритье подбородка, мне пришла в голову роскошная идея для натюрморта.

Если вы думаете, что я рисую только рекламу, то ошибаетесь. Реклама дает мне заработок. Эта работа хорошо оплачивается и занимает не более пятнадцати часов в неделю.

В оставшееся время я пишу для себя, пишу то, что хочу.

Мои картины порой продаются. Правда, случается это не слишком часто.

У меня прошло две выставки. К сожалению, ни одна из них не имела хорошей прессы – да и никакой, впрочем, не имела прессы.

Наверное, дело в том, что я работаю в самом что ни на есть консервативном жанре. Я люблю писать пейзажи и натюрморты. А что может быть скучнее для критиков, чем натюрморт, да еще выполненный в реалистической манере!

Сейчас для того, чтобы быть замеченным, надо устроить перформанс: к примеру, акт натурального совокупления у подножия памятника Пушкину, как Бреннер. Или изваять Анну Курникову в короткой юбочке с лицом злобной фурии (как Кулик).

А тут – натюрморты. Причем никаких тонких намеков на толстые обстоятельства. Киви в моем исполнении совсем не напоминает вагину. Банан похож на банан, а не на член. Какая кондовость!

Я закончил бритье. Вытер остатки крема полотенцем. Вот, кстати, еще один пункт моих раздоров с бывшей женой. Она пилила меня за то, что я крем для бритья не водой смываю – а вытираю его полотенцем. «Почему ты это делаешь?!» – кричала она. Откуда я знаю, почему. Привык.

Таким образом, один только процесс моего бритья вызывал у нас два пункта для раздоров. Да нет – не два, много больше. Она делала мне замечания за то, что капли пены пачкают пол. Это – три. И еще я брызгаюсь на зеркало. Это – четыре. И не закрываю крышечкой крем для бритья. Не ставлю его на место в шкафчик. Это – пять и шесть.

И это только по поводу ванной. Можно себе представить, сколько грехов насчитывалось за мной всего…

И однажды я ее послал. Далеко и надолго. К моей обиде, она даже не стала ругаться, а молча принялась паковать чемодан. Я ушел в другую комнату, думая, что она вот-вот остановится. А когда вышел, чтобы все-таки ее удержать, было поздно. Она уже собрала манатки и надевала плащ. Я сказал: «Перестань, на улице дождь». А она: «Благодарю, у меня есть зонтик». Вот такой у нас получился диалог – как в старом фильме. А потом она ушла. Тихо, спокойно и даже дверью не хлопнула на прощание. Не скрою: я был глубоко уязвлен.

Но чего уж там, дело прошлое… Я постепенно вылечил раненую гордость. Однако, черт возьми, теперь я вряд ли когда-нибудь буду жить с женщиной под одной крышей.

Впрочем, я о натюрморте… При чем здесь моя бывшая жена? Какая связь? А может, как раз и есть связь?

Я вышел на кухню. Стараясь не расплескать родившуюся внутри идею картины, я сделал себе кофе.

В богемных кругах принято игнорировать растворимый кофе. Но я слишком хорошо помню себя подростком. Тогда, в восьмидесятых годах, мы с родителями могли позволить себе кофе только по выходным. А растворимый давали в заказах лишь по большим праздникам. Поэтому для меня аромат растворимого кофе – это навсегда аромат праздника.

К тому же, если бросить в чашку три ложки, напиток получается боевой.

Пусть с кофеварками и турками священнодействуют пижоны. Те, для кого важен процесс – посмотрите все на меня: я варю кофе!

А мне от кофе нужен результат. Мне надо привести себя в боевую норму для работы.

Прихватив чашку, я поспешил к компьютеру.

Мастерской у меня нет. И не было. И теперь уже никогда не будет.

Я слишком молод, поэтому не успел получить ее в советские времена. А сейчас мастерских художникам не дают.

Поэтому я в мастерскую обратил свою самую светлую комнату (из двух имеющихся). Здесь у меня стоит компьютер с огромным, двадцатисемидюймовым монитором. С его помощью я рисую пепси и другую рекламщину.

Прямо у окна размещается еще один стол, где я пишу – карандашом, гуашью или акварельками. Рядом со столом располагается подрамник. Сейчас он пуст. Больше в комнате ничего нет, за исключением старого дивана, доставшегося мне (как и квартира) от бабушки.

На диване я принимаю забредающих ко мне гостей. Для посиделок приношу из коридора раскладной стол. Здесь же, на диване, гости (или гостьи), бывает, и заночевывают.

У стен в комнате стоят мои холсты – готовые и недоконченные. Все они повернуты изнанкой – чтоб не отвлекали от текущей работы. По всем стенам на разной высоте вбиты крючья. На них я развешиваю работы, когда ко мне приводит покупателей мой маршан.

Над крючьями организованы точечные светильники. Чтобы продаваться, надо уметь представить свою работу в наиболее выгодном свете – в прямом и в переносном смысле. Я усвоил эту заповедь капитализма.

Итак, я принес с кухни чашечку кофе и подсел к компьютеру.

Комп для меня – средство связи с внешним миром. По утрам, за чашечкой кофе, я, как в девятнадцатом веке, просматриваю письма и газеты. Я захожу на свои почтовые ящики, а потом открываю сайты газет. Все это, вкупе с бодрящим кофе, настраивает меня на рабочий лад.

Я открыл свой почтовый ящик. Ничего интересного, один спам. Молчит и Лешка из Торонто, и Мишка из Тель-Авива, и Игорек из Батон-Руж, штат Луизиана. Да и московские друзья (или подруги) могли бы черкнуть пару строк. Но нет.

Я вел также легкую необязательную переписку с двумя цыпочками, знакомыми мне только виртуально, – одна вроде бы из Одессы, другая – из Сиднея. Впрочем, первая на деле могла оказаться небритым программистом из соседнего подъезда, а вторая – толстой старой негритянкой из Нового Орлеана.

В Интернете никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Однако и от цыпочек писем не оказалось – один мусор. Не открывая, я уничтожил спам. Одним глотком допил оставшийся кофе. Вышел из почтового ящика. Уставился в экран. Мне подмигивали рекламные баннеры. Кричали заголовки новостей. «Что делал Филипп Киркоров с Машей Распутиной»; «В Кармадонском ущелье найден Сергей Бодров». Мне было абсолютно наплевать, что делал Киркоров с Распутиной. И я уверен, что беднягу Бодрова – и даже тело его – на самом деле не нашли. Иначе об этом уже трезвонили бы все радио- и телеканалы.

Стоит только зацепиться за один-единственный баннер – и ты в конце концов окажешься за миллион миль от места, где намеревался побывать. А когда очухаешься, выясняется, что прошло полночи (или полдня). Работа не сделана. То, за чем ты ходил в Сеть, так и не нашел (да ты уже и забыл, зачем заходил!)… Все тело разбито, а голова лопается от никчемной информации, картинок, видео и музыки… Многих – ох, многих! – навсегда засосала пучина сия!

Я обычно строго-настрого запрещаю себе ходить по неведомым интернетовским дорожкам. Нет вернее способа убить время и посадить глаза.

Из кухни, нажравшийся «Вискаса» для престарелых кошек, явился, облизываясь, Дуся. Легко запрыгнул на мой стол, а оттуда взлетел на верхнюю крышку монитора. Умостился, прищурил глазищи. Верхняя панель монитора – любимое место Дуси. Там тепло, а кроме того, оттуда он может легко контролировать все, чем занят хозяин. Это вообще чрезвычайно в духе моего кота в частности – и кошек вообще: занять самое высокое место и посматривать на происходящее сверху вниз.

«Лежи-лежи, – вслух пообещал я ему. – Сдохнешь от излучения».

Кот только презрительно сузил глаза. Ему было совершенно наплевать на излучение – равно как и на вопросы жизни и смерти.

Внизу экрана мой взгляд зацепился за посверкивающий баннер. На нем через равные промежутки времени – словно кукушка в часах – выскакивала птичка. Затем птичка сменялась надписью «Кукушка-2». А потом снова вылетала птичка. Мелькание невольно притягивало глаз.

«Кукушка-два», надо же, – подумал я. Я недавно посмотрел по видео фильм «Кукушка» режиссера Рогожкина. Картина оказалась редким российским фильмом, мне понравившимся. В нем не было ни пижонства, ни чернухи, ни кровожадности, а присутствовали любовь и юмор. Хорошее сочетание.

И вот на тебе – «Кукушка-два». Гадость какая. «Кукушка» – кино совсем не из тех, чтобы к нему снимать сиквелы. Неужели народ в погоне за прибылью готов изговнять все на свете? Даже то немногое хорошее, что изначально появляется на экранах?

Сиквелы, приквелы и прочая лабуда захватывают мир. Почему не снят «Андрей Рублев-два»?

Или – «Механическое пианино возвращается».

Почему после «Сладкой жизни» не появилась «Очень сладкая жизнь» и «Невозможная сладость бытия»?

«Кукушка-два»!.. Да не вранье ли это? Может ли такое быть?

И я навел курсор на баннер и щелкнул мышкой.

Зря, конечно, это сделал.

Я только намного позже понял во всей полноте и отчетливости, насколько зря.

Художник и кукушка

Итак, я щелкнул мышкой по баннеру.

Я, в общем-то, понимал почему. Мне совершенно не хотелось рисовать источающую жажду пепси. А браться за только что придуманный натюрморт было совестно. Потому что за жаждущую пепси мне платили и зарплату, и премию. Я даже имел какой-то мизерный процент в прибыли рекламного агентства. А натюрморт… Бабушка надвое сказала, продам ли я его. Получу ли за него хоть копейку? Да и вообще – удастся ли он? Да и закончу ли я его? Не впустую ли будут мои хлопоты и творческая горячка?

Вечные страдания творца. Если он, конечно, творец – а не халтурщик с рыбьей кровью. Не какой-нибудь делатель сиквелов-приквелов. Не тиражер огромных чугунных статуй. Не рисовальщик многочисленных лакированных портретов, ужасно похожих на раскрашенные фотографии…

И, чтоб не писать ни натюрморт, ни пепси, я кликнул по первому попавшемуся баннеру. Эскапизм – бегство от действительности. Чтобы не выбирать между двумя возможностями, человек не выбирает ничего.

Баннер «Кукушка-два» открылся под звуки Девятой симфонии Бетховена. «Та-та-та там!!» Так судьба стучится в двери.

Кот, лежащий на мониторе, вздрогнул. На экране появился титр: «Мы знаем, сколько тебе осталось жить-поживать!» Затем вспыхнула другая надпись: «Хочешь узнать точную дату собственной смерти?»

Последний текст произносила сама Смерть с косой – в мини-юбочке, с грудями навыкате. Она кокетливо подмигивала:

«Жми сюда!»

Ох, господи, что за дураки, подумал я. Значит, к кино «Кукушка» баннер отношения не имеет. И никакого продолжения фильма, слава богу, не затевается. Но что за подлые обманщики! Интернет в очередной раз надул меня.

«Кукушка-два», оказывается, обещает накуковать прогноз ожидаемой продолжительности моей жизни (если выражаться языком социологов). Приколисты фиговы. В Сети полным-полно подобных приколов. Интернет вообще любит шутничков и всяческих фриков.

Тебе, к примеру, предлагают заглянуть в «глазок» видеокамеры, установленной в общественном туалете. Или посмотреть на собственное лицо – каким оно станет лет через тридцать.

Непонятно зачем устраиваются подобные развлечения. Ведь это целая история: создать программу, сайт, еще и баннеры развесить. Требует кучу времени – да и денег. Неужели интернетчики занимаются этим из чистой любви к собственному искусству? Примерно потому, зачем я рисую свои натюрморты?

Ну ладно, решил я, раз зашел – надо дорезвиться до конца.

Хоть порадуюсь. Программа наверняка основана на банальной статистике. Мне вот тридцать один. А средняя продолжительность жизни в России – где-то лет шестьдесят пять. Значит, мне нагадают еще тридцатник с хвостиком. Пустячок, а приятно. Как-то внутренне подзаряжает.

Огромным богатством, если вдуматься, я обладаю. Тридцать четыре непрожитых года.

И я снова щелкнул мышкой.

Появился запрос: «Введите дату своего рождения». Я смело отстучал «17 января 1972 года» – и нажал «продолжить». Я уже ожидал ответа от дурацкой кукушечки – типа: «Вы умрете 27 января 2037 года».

Однако на экране возник новый вопрос: «Ваш пол?»

Что ж, вопрос логичный.

Женщины живут, к сожалению, дольше, чем мы. Это им награда за то, что они меньше нервничают, меньше заняты карьерой и меньше (как правило) зарабатывают. Правда, надо признать, женщины к тому же пьют меньше водки, аккуратнее гоняют на автомобилях и реже ходят на стадионы, когда «Спартак» играет с «Барселоной».

Я решил не прикалываться и кликнул по буковке М.

Тут же появился новый вопрос:

Вы проживаете… – и три варианта ответа:

В России.

В дальнем зарубежье.

В ближнем зарубежье.

Интерес вполне логичный. Не знаю, как обстоят дела в Белоруссии или Узбекистане, а в дальнем зарубежье народ, увы, живет сильно дольше нашего.

Я не стал изображать из себя японца, норвежца и разного там прочего шведа и честно щелкнул по плашке «Живу в России».

Но кукушечка со своими «ку-ку» опять не появилась.

Возник новый вопрос:

В каком населенном пункте вы проживаете? – и варианты:

Москва.

Крупный город — и далее, вплоть до села.

Тоже разумно. Хотя и непонятно, в чью пользу – москвичей или деревенщиков – программа будет считать. С одной стороны, в столице – стрессы и экология. Плюс – сумасшедшее автодорожное движение и вероятность попасть под случайную перестрелку. К тому же поездки в метро опять же жизни не прибавляют.

С другой стороны – в провинции пьют больше, чем в Москве. И меньше зарабатывают. И хуже питаются.

Я честно выбрал «Москву» и, как дурак, нажал «продолжить».

Я уже стал подумывать, не бросить ли дурацкий опросник. Что за бессмысленный способ тратить собственное время и деньги!

Однако следующий вопрос «кукушечки» меня немало повеселил. Все-таки в Сети гужуется народ с отменным чувством юмора.

На экране появилось:

Вы Кощей?

Я вслух засмеялся (Дуся на мониторе открыл один глаз) и кликнул по варианту «нет». А потом подумал: а что было бы, если б я выбрал «да»?

Далее – шутки в сторону! – меня снова спросили серьезно:

Вы курите?

Я с чистым сердцем ответил «нет» – и порадовался, что прибавил себе лет пять-шесть ожидаемой жизни.

Затем последовал вопрос:

Вы женаты?

Я ответил «нет». Этим я убавил себе годы, выигранные на курении. Странно: жены пьют из мужей кровь стаканами – но при этом женатики, по статистике, живут дольше, чем холостяки.

Далее программа спросила меня: сколько я пью?

Я написал самый здоровый и одновременно правдивый ответ: бокала два-три хорошего сухого вина.

Затем – занимаюсь ли я спортом?

Я открестился – хотя, подозреваю, это стоило мне лишних трех-четырех лет. И, наконец, сколько я зарабатываю.

Последний вопрос меня, признаться, насторожил. Может, им еще нужен номер моей кредитки? И пин-код в придачу? Может, «Кукушечка-два» в реале – мощная маркетинговая социологическая служба? И они промышляют тем, что исподволь собирают информацию о потенциальных потребителях? И, по-честному ответив на их дурацкую анкету, я навечно попаду, как вероятный клиент, в базы данных «Рибока» и «Фольксвагена», «Коки» и «Адидаса», «Хьюго Босса» и «Форда», «Кардена» и «Нивеа», «Проктер энд Гэмбл» и «Найка». И эти международные капиталистические монстры доверху забьют мой почтовый ящик директ-мэйлом?

Словно в ответ на мои опасения на экране зажегся титр:

«Кукушка-два» гарантирует строгую конфиденциальность сообщенных вами сведений. Мы обязуемся не передавать их никогда, никому и ни на каких условиях. Мы не собираем какие бы то ни было данные, позволяющие идентифицировать вашу личность и нарушить ваше право на личную жизнь».

Это заявление заставило меня еще пару минут не отрубаться от забавного сайта. Надо все-таки довести игру до конца – каким бы он ни был.

Тем более что мне не хотелось писать натюрморт, а изображать с помощью программы «АдобФотошоп» изнывающую от жажды банку пепси – особенно не хотелось.

Художник. Результат

Сеть затягивала меня все глубже. Я щелкал и щелкал мышкой, отвечая на вопросы дурацкой анкеты. Оторваться было невозможно – как от семечек или попкорна.

Я ответил еще на пару пунктов: есть ли у меня машины, дети и домашние животные. Мне даже предложили цветовой тест Люшера: «Расставьте эти цвета в наиболее предпочтительном для вас порядке…» Первым я выбрал голубой – не знаю, что уж это означало. Наверное, то, что у меня, как у Пикассо, сейчас голубой период.

«А теперь – расставьте еще раз…»

Однако от анкеты «Кукушечки» оказался неожиданный толк. Где-то посреди нее мне вдруг пришло в голову абсолютное точное видение своего будущего натюрморта. Анкета (или то время, что я на нее потратил) как бы кристаллизировала его.

Я увидел перед своим, что называется, внутренним взором: вот стол на кухне. На обычной советской, московской кухне. На заднем плане – окно. Где-то в окне невдалеке видны другие многоэтажные дома, заснеженные тротуары и засыпанные снегом машины.

А на переднем плане, на столе, разложены цветы. Стандартные букеты и отдельные цветочки. Букеты самые разные. Контрастирующие друг с другом. К примеру, три ириса. А рядом – одинокая гвоздика. А подле – две веточки мимозы. И букет из трех длинных полуувядших роз. А рядом с цветами на столе лежат полураскрытые ножницы. Центром композиции является ваза с семью (или девятью) желтыми тюльпанами.

И зрителю становится очевидно: дело происходит в какой-то праздник. В день рождения или на Восьмое марта. Скорее, на Восьмое марта. И эти цветы женщине надарили на работе. Вот эта одинокая гвоздика, к примеру, – формальный подарок от начальника. Три дорогие, но полужухлые розы – подношение от благодарного клиента. Дешевенькие мимозики – сувенирчики от женщин-коллег.

Букетик ирисов – дар тайного застенчивого воздыхателя. Например, какого-нибудь юного прибабахнутого компьютерщика. Или, напротив, кадровика-отставника предпенсионного возраста.

Но вот тот букет тюльпанов, что уже поставлен в вазу – поставлен женщиной самым первым, нежно, любовно, – это подарок ей от возлюбленного.

А самой женщины, современной москвички, на картине нет. Она где-то за рамкой. Наверное, наполняет водой очередную вазу. Но разложенные на столе цветы многое рассказывают нам о ней: как она ехала с работы домой – чуть подвыпившая, довольная, восторженная, – прижимая к груди разнокалиберные букеты. Как завистливо смотрели на нее пассажирки в метро. Как она, войдя в дом, сразу же бросилась подрезать и расставлять цветочки. И первым установила в вазу самый дорогой для нее букет – желтые тюльпаны от возлюбленного.

Я знал: в натюрморте должна почувствоваться моя любовь к этой неведомой (и невидимой зрителю) женщине. И даже легкая ревность к ее гипотетическому возлюбленному с желтыми тюльпанами. И моя ностальгия.

По кому ностальгия – не знаю. Может, по некой несуществующей, но прекрасной девушке. А может, по любви вообще – ведь я этого чувства не испытывал страшно давно.

И мне чертовски захотелось взяться за натюрморт прямо сейчас. К черту пепси-колу. К черту прочие халтурки. Вот сейчас покончу с анкетой, раз уж ввязался, – и за работу.

Я, конечно, знал, что разница между той задумкой, что с ослепительной яркостью вспыхивает в мозгу художника, и результатом порой бывает колоссальна. И никогда не удается выразить то, что ты изначально видел внутри себя, со всею точностью. Порой (очень редко!) результат неожиданно оказывается даже лучше того, о чем мечталось. (Но все равно, как ни крути, иным!) Однако чаще итог получается хуже – гораздо хуже! – того идеального образа, явившегося однажды в твоем сознании. И пусть зрители хвалят – часто искренне – твою картину, все равно ты видишь, где недотянул. И благодаря каким доделкам и переделкам результат мог быть иным. Лучше. Совершенней. Прекрасней. Ты видишь эту разницу – и тоскуешь оттого, что она существует. Оттого, что ты опять недотянул. В очередной раз не достиг идеала.

А потом, в один прекрасный день, новый образ влезает в голову и весь заполняет тебя. И ты снова (несмотря на все неудачи) берешься за работу. Потому что иначе отделаться от того, что вступило в башку, невозможно…

Думая обо всем этом, я наконец механически закончил отвечать на дурацкую интернетскую анкету. Щелкнул мышкой по клавише на экране «Показать результаты». Вспыхнул титр: «Ждите. Идет обработка данных…»

Я откинулся в кресле. Мой Дуся спал, свернувшись клубком на мониторе.

На экране появилась мультипликационная кукушка. Она помигала в мою сторону глазком-бусинкой. Потом вдруг разочарованно развела крыльями и улетела за обрез экрана.

Посреди экрана вспыхнула надпись:

Sorry…

А затем ее сменила другая:

Вам осталось жить-поживать 8 дней 2 часа и 28 минут.

Я вперился в титр. Ну ни фига ж себе!

Я битый час угрохал на дурацкую анкету – и ради чего! Чтобы меня так мерзко, предательски разыграли! Подумать только – мне осталось жить восемь дней с минутами!

Тут на мониторе появился новый титр:

Причина смерти – несчастный случай.

Не успел я вглядеться в него, как возникла новая надпись:

Время пошло!

А ниже появился цифровой хронометр.

08 дней 02 часа 28 минут 36 секунд.

Часы вели обратный отсчет.

Последнее число стремительно убывало:

35 секунд… 34… 33… 32…

Пока я, ошеломленный, пялился на экран, счетчик секунд обнулился, а потом снова пошел по убывающей:

08 дней 02 часа 27 минут 59 секунд… 58 секунд… 57… 56… 55…

Вот твари! Ну шутнички!

Раздосадованный, я тут же нажал мышкой клавишу Завершить работу.

Экран мигнул и потух. Я с шумом отодвинул от компьютерного стола кресло. Дуся приоткрыл на меня один глаз, словно проверяя: что случилось? Я усмехнулся и выбежал на кухню. Залпом выпил стакан холодной воды.

«Ну идиоты! – вознегодовал я на создателей «Кукушки». – Это же надо так пошло шутить! Мало того, что я потратил битый час на их анкету, – они еще на полном серьезе дают дурацкие предсказания!»

И главное, ведь ничего нового. Что-то подобное я уже видел. В каком-то фильме ужасов. Кажется, он назывался «Звонок». Сначала он был японским, а потом еще и американцы римейк сняли. Ну, а то, что бывает в ужастике, – никогда не случается в жизни. Кстати, и у Мураками в одном из романов герой знал точное время собственной смерти…

Долбанутые компьютерщики! Сами ничего нового придумать не могут – вот и крадут чужие идеи. Шутнички, блин! Кукушечки!

Разумеется, я ни на секунду им не поверил – но все равно неприятный осадок оставался. Будто кто-то посторонний влез к тебе прямо в душу. Ты ему чуть ли не исповедался, а он плюнул тебе на ботинки и сказал, что ты говнюк и вообще вот-вот умрешь.

Да, гадское ощущение внутри – будто пирожок с несвежим фаршем съел.

Чтобы перебить его, я заварил себе еще одну чашку мощного кофе. Полез в холодильник за конфетами «Шоколадный крем».

Вот идиоты, вздохнул я, откусывая шоколад и постепенно успокаиваясь. Испортили настроение.

Хотя…

Я отхлебнул горяченного кофе и самоиронично подумал:

«Ну, раз я умру через неделю – имеет ли смысл браться за банку пепси? Нарисую очередную, стомиллионную банку газировки – и что?

А вот натюрморт… Есть шанс – правда, мизерный! – что после моей нелепой, скоропостижной смерти (через восемь дней!) картина вдруг возьмет и прославит меня. И обессмертит мое имя. И лет через сто пойдет с молотка аукциона «Кристи» миллионов за сто долларов… Так что прямой смысл заняться именно картиной. Чтоб было чему моим далеким наследникам порадоваться.

Что ж, идиотская интернетская шутка мне помогла сделать выбор.

Решено. Берусь за цветы.

Оставшихся (я хихикнул про себя) восьми дней мне хватит».

Натюрморт. Звонок

Я уселся на кухне. Взял планшет с бумагой. Карандашом быстренько набросал эскиз.

Отложил. Пристально осмотрел. Мне понравилось. С композицией все было в порядке. Мне вообще нравится момент, когда нематериальные образы, возникшие в башке, начинают превращаться в первые линии.

Когда из ничего проступают первые контуры чего-то.

Эскизничал я на кухне – с натуры. Вот стол – а вот задний план: окно. А вот и вид из окна: соседский дом, детская площадка, машины. Все перенесется на задуманную картину.

На кухню приплелся, заметив мое отсутствие в комнате, Дуся. Пришел проверить: вдруг я тут ем? А если ем – может, и ему перепадет? Вот примитивная тварь. Ничто ему неведомо: ни муки творчества, ни мысли о смерти. Ничто его не интересует. Одна жратва.

Дуся покрутился по кухне, тыкнулся в свою плошку. Убедился, что едой и не пахнет, и разочарованно поплелся в туалет.

И тут раздался телефонный звонок.

Обычно я отключаю телефон, когда работаю. Пусть те, кто решил меня побеспокоить, записывают свои послания на автоответчик. Нечего отвлекать творческого человека в рабочее время.

Но сегодня с самого утра у меня не раздалось ни единого звонка. Да еще эта дурацкая сетевая шутка… От нее, несмотря ни на что – кофе, конфеты, работу, – внутри было кисловато. Поэтому, чтобы развеяться и забыть дикий розыгрыш, я снял трубку.

В наушнике что-то слегка щелкнуло. Затем раздалось легкое шипение. А потом механический голос – точь-в-точь как в службе «100» – безразлично произнес:

«Вам осталось… – Пауза. – Восемь дней… один час…»

Между словами автоматический голос делал паузы, как делает обычно механизм, сообщающий точное время.

«Тринадцать минут… И сорок секунд…»

Потом опять щелкнуло, и снова:

«Осталось… Восемь дн…»

Я бросил трубку.

Мертвая тишина

Не скажу, что после идиотского звонка у меня поднялись волосы дыбом. Или там – что я побелел как смерть.

Хотя не знаю. Сам я себя в зеркале не видел.

Но было противно. И как-то неприятно. Дурацкий розыгрыш затягивался. И принимал все более объемлющие формы. Интернет, а теперь вот и телефон.

Попался бы мне этот дурацкий шутничок – немедленно получил бы прямо в ухо.

Смерть!.. Нашли чем шутить.

Я оглядел кухню.

На столе валялся отложенный планшет с эскизом натюрморта и карандаш. Керамическая чашка с остатками кофе, смятый фантик и пустая баночка из-под йогурта дополняли реальный, а не идеальный – возникший в моем воображении – натюрморт.

Кухня показалась мне сейчас какой-то нахохленной, неприкаянной. Тюлевая занавеска была содрана с двух крючков. Ее вообще давно не мешало бы постирать. А окна – помыть.

При этом и кухня, и вся квартира казались полными какой-то нехорошей тишины.

И в этой абсолютной, мертвящей тишине капала вода из крана. Давно пора сменить прокладку. Дзыньк, дзыньк! – звенели капли, падая в непомытое блюдечко из-под вчерашнего чая.

Но – что удивительно! – больше в нашем огромном многоквартирном доме не раздавалось ни единого звука.

Я выглянул в окно.

Залитый весенним солнцем двор был абсолютно пуст. Недвижно стояли припаркованные машины. Из помойки торчал длинный кусок картонной коробки и чуть покачивался на ветру.

И тут я заметил движение. По пешеходной дорожке шел человек. Шел он с трудом, будто преодолевал сопротивление ветра.

Я пригляделся и увидел, что человек попросту пьян. Нагрузился с утра и шкандыбает от магазина.

В руках у пьяного был старый полиэтиленовый пакет. Нес он его с чрезвычайной осторожностью. Видно было, что он готов при необходимости защищать его всем своим телом. У стороннего зрителя вроде меня не оставалось никаких сомнений по поводу содержимого пакета.

На сердце как-то отлегло. Отчего-то этот пьяный, шествующий поперек двора, теперь показался мне чрезвычайно симпатичным.

А тут вдруг из квартиры сверху донесся посвист дрели. Еще ни разу в жизни этот звук не был мне настолько мил.

Все нормально. Я стряхнул с себя морок. Жизнь продолжается. Все живы. И мир – жив.

И я – жив тоже.

Просто – будний день. Одиннадцать часов утра. Народ – на работе. Дети – в школе. Птицы еще не вернулись с югов.

Все нормально.

Однако мысль о том, что надо вернуться к работе, вдруг стала мне невыносима. Показалось удивительно унылым: продолжать сидеть здесь, в квартире, одному и писать натюрморт.

Надо мне, пожалуй, пойти прогуляться, решил я.

Что-то я зачах тут один. Одичал. Да еще и предсказания эти дурацкие. Звонки.

Надо сходить в магазин, подумал я. Там – люди, там – милые кассирши. Может, кого из соседей встречу по пути – поболтаем. Вот и развеюсь.

Решено, собираюсь. А чтобы мне не было так одиноко, я включил радио в своем музыкальном центре «Панасоник».

«…А впереди у нас путешествие по времени, – раздалось бодрое щебетание ведущей из «Радио семь – на семи холмах», – годы шестидесятые, восьмидесятые и девяностые. «Битлз», Анна Усачева и Джо Кокер. Оставайтесь с нами!..» И в динамике раздались известные аккорды. А после запел Маккартни:

In the town

Where I was born…

Я бодро подхватил, подпевая сэру Полу:

Lived a man

Who sailed to sea…

И отправился надевать джинсы.

Письмо

«Йеллоу Сабмарин» была единственной битловской песней, которую я знал от начала до конца.

Я допел ее вместе с Полом, одеваясь. Потом выключил радио и вышел в робко-весенний день.

Никого из знакомых я по дороге в магазин не встретил. Зато мило поболтал со скучающей кассиршей. И скидку получил, как ранняя пташка – покупатель, явившийся до двенадцати часов дня.

В магазине я приобрел жестяную двухсотграммовую банку «Нескафе-классик», коту – «Вискаса» и туалетный наполнитель «Катсан». Еще я купил «Студенческих» микояновских сосисок и тортик «Наполеон». А кроме того, побаловал себя шоколадкой «Вдохновение», апельсинчиками и бананчиками.

Когда я подошел к своему подъезду, гнилое настроение, вызванное дурацкими розыгрышами, улетучилось.

В моем обычном – не виртуальном! – почтовом ящике что-то белело.

Я поставил сумку с покупками на пол и отпер его.

Внутри оказалось письмо. Адресовано – мне, и адрес – мой. Координаты отправителя не указаны.

Почерк на конверте показался мне странно знакомым.

Я довольно редко получаю письма, поэтому разорвал конверт прямо в подъезде. Оттуда выпал небольшой голубоватый листочек, исписанный от руки.

Я взялся читать:

«Когда вы прочтете эти строки, меня уже не будет в живых.

Да, да! Я должен умереть. Судьба распорядилась именно так, и я чувствую приближение неминуемой смерти.

Очень жаль, что мне не удалось выполнить все задуманное, воплотить все мечты. Но меня утешает и мне льстит мысль, что удалось оставить после себя хотя бы кое-что. Хоть какие-то следы моего пребывания на Земле. Картины, оставшиеся после меня, продайте. Не знаю, как оценит их история, но все, что я ни писал, делал со всей душой и от чистого сердца.

Жаль, что мне не довелось родить сына. Ну что ж, значит, не судьба. Значит, богу это оказалось не угодно.

Еще раз прощайте – и вспоминайте обо мне».

Письмо было без обращения и подписи, однако я застыл в подъезде, словно пораженный громом, вперившись в ровные, угловатые строки…

Потому что это был МОЙ ПОЧЕРК!

Глава 3

Лиза. Колдун

Лиза ехала в центр и ругала себя «поленом», «мымрой» и даже «овцой». Бабушка бы ее осудила. Но как тут не ругаться, если тебя все-таки «развели» на несусветную глупость? Она, выпускница Плешки, почти атеистка, едет к колдуну – подумать только!

Одно оправдание: слишком уж упорно ее в последние дни всякая мистика преследовала… В электронном почтовом ящике обнаруживались маги, в обычном – ведьмы, и даже Сашхен – вот уж реалистка из реалисток! – и та переметнулась с материалистических позиций на магические и принялась за промоушен колдуна! И вот итог: Лиза приготовила честно заработанные сто баксов и несет их какому-то Кириллу Мефодьевичу, явно ведь – шарлатану…

Дом колдуна оказался в одном из старомосковских переулков, совсем неподалеку от Патриарших.

«Специально он себе, что ли, такое место жительства выбрал? – подумала Лиза. – Маргарит приманивать? На девушек впечатление производить?»

Несмотря на самые лестные аттестации, что дала чародею Сашхен, Лиза настроена была крайне скептически. Все-таки училась она в советской школе. Учителя и родители ее в материалистическом духе воспитывали. Лиза даже пионеркой успела побывать. И теперь… Теперь она шла к кудеснику, потому что понимала: Сашка от нее все равно не отвяжется, так что уж лучше сходить к этому Мефодьевичу и тут же выкинуть сей визит из головы.

«Подумаешь, колдун, – уговаривала она себя. – Ну, пошепчет какие-нибудь заклинания. Благовония воскурит. Ну, руками в воздухе повертит… От меня же не убудет, правда? Зато появится некий новый опыт. А жизненный опыт – это бесценная штуковина!»

Она уже опаздывала минут на пять или семь. И все еще искала нужный адрес. Нумерация домов в переулке была загадочной. Следом за девятым домом сразу шел тринадцатый. И как быть, если тебе нужен дом под номером одиннадцать?

«Одиннадцатый, наверное, показывают только избранным, – усмехнулась про себя Лиза. – А обычным людям этот дом неведом…»

Впрочем, быстро обнаружилось, что одиннадцатый всего-навсего притаился в глубине двора.

Внутрь его вела низкая подворотня.

Дворик оказался точь-в-точь петербургским: колодец, куда не проникал солнечный свет. Шестиэтажные грязно-желтые стены смотрели на Лизу рядами окон, за которыми не чудилось жизни. Окна в большинстве своем были серыми, грязными, давно не мытыми. Впрочем, кое-какие рамы оказались самоновейшими – белыми поливиниловыми. Весь маленький двор был уставлен в несколько рядов машинами. Как они, интересно, разъезжались здесь при такой толчее?

Во дворе было пусто, ни души, и тихо-тихо, словно совсем нет рядом Москвы с ее суетой, толкотней и пробками. Странное место. На первый взгляд все мирно-уютно, но сердце почему-то так и екает – совсем как в ночном метро или в темной подворотне.

Лиза подошла к ближайшему подъезду. Нумерация квартир здесь тоже оказалась, словно в Петербурге, – совершенно беспорядочной. Вывеска над дверями сообщала, что тут помещаются квартиры: три, четыре, пять и шесть. А еще вдруг – с тридцать второй по тридцать шестую.

Нужная ей тринадцатая, должно быть, находится в следующем подъезде. Лиза, лавируя меж припаркованными машинами, подошла к другому парадному. Рядом с изрядно выщербленными ступеньками располагалась мусорка. Бак был переполнен.

Да, все правильно. Тринадцатая квартира здесь. Кажется, на втором этаже. Но почему с каждым шагом ей все страшнее и страшнее?!

«Глупости это», – оборвала себя Лиза и смело шагнула к подъезду.

Набрала цифры «один» и «три» на бронированном домофоне.

Квартира номер тринадцать, видите ли. Подходящий номер для колдуна.

В домофон никто не ответил – однако дверь пискнула и сама собой отворилась.

Лиза вошла в подъезд. В парадном было полутемно. Свет струился только из маленького окошка где-то под потолком.

Лиза поднялась по красной, слегка истертой дорожке.

Порядок квартир в подъезде соблюдался: тринадцатый номер шел следом за двенадцатым и располагался на втором этаже. Дверь оказалась обычная, деревянная. На ней – почтовый ящик еще советских времен. И даже глазка нет.

Лиза позвонила. Звонок отозвался в тихой квартире где-то далеко-далеко.

Через минуту из-за дверей раздался женский голос: «Кто?»

– Я к Кириллу Мефодьевичу! – прокричала Лиза. – Назначено!

Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина с невыразительным и усталым лицом.

Никакой тебе полуголой Геллы со шрамом через шею.

Никаких черных мантий, черного ворона или запаха серы.

Обычная московская тетенька: то ли прислуга, то ли помощница, то ли жена.

– Пожалуйста, – сказала блеклая женщина и посторонилась.

Лиза вошла через двойные двери. С любопытством огляделась в прихожей.

Мелькнуло: «А неплохо, черт возьми, живут у нас колдуны».

В квартире – высоченные, чуть не четырехметровые потолки. Люстра натурального хрусталя (и это в прихожей!). Две картины по стенам. Одна похожа на Шагала – а может, это и есть Шагал? На картине был запечатлен художник – он с палитрой наперевес парил в позе космонавта над красно-зеленым местечком. И в самом деле очень смахивает на Шагала.

Вторая картина, висящая в прихожей, оказалась темной, напоминающей Рембрандта, – но вряд ли, конечно, это был натуральный Рембрандт. Даже у колдуна на Рембрандта денег не хватит. На холсте угадывался лик молодого человека в старинном бархатном костюме.

Со лже-Рембрандтом соседствовал вполне современный зеркальный шкаф-купе.

Женщина молча вынула из шкафа вешалку и ждала, чтобы принять Лизино пальто. Лиза протянула ей свою «Максмару».

– Какой у вас размер обуви? – спросила тетенька, убирая Лизино пальто в шкаф.

– Тридцать шестой.

Из горы тапочек, лежавших внизу шкафа, женщина выхватила наугад подходящие, положила их на пол рядом с Лизой. Жест означал молчаливое приглашение переобуться. Лиза расстегнула туфли.

«Ну, разуваться – это уж слишком, – подумала она. – Я б на месте колдуна клиентов переобуваться не заставляла. Имидж дороже. А в тапках получается полное опошление. Никакой таинственности».

Усталая женщина сделала жест, приглашая вовнутрь, в комнаты. Лиза открыла двустворчатую дверь.

Размеры комнаты ее поразили. Помещение оказалось метров пятидесяти, если не больше. В углу горит – с ума сойти! – настоящий камин. В нем чуть потрескивают дрова. От камина распространяется живое тепло.

За исключением камина никаких атрибутов колдовства в комнате не наблюдалось. Никаких магических кристаллов, филинов, черных котов. Никакой тебе мистической полутьмы. Всю комнату заливает электрический свет.

Лиза пригляделась.

Свет излучает огромная – еще больше, чем в прихожей, – хрустальная люстра, да светит пара отделанных хрусталем светильников по стенам.

Посреди комнаты находится антикварный стол. Его окружают роскошные стулья из красного дерева. Окна наглухо закрыты тяжелыми шторами с кистями. С улицы не доносится ни звука. А на антикварном столе потрескивает, чадит одинокая свеча, но она почему-то совсем не кажется магической или колдовской…

У окна – ампирная кушетка, а рядом с ней располагалась на низких столиках пара приборов – то ли физических, то ли медицинских. Экранчики какие-то, тумблеры, провода.

«Ну и чародеи нынче пошли, – весело подумала Лиза. – Считала, иду в колдовское логово, а попала в какой-то медкабинет».

Тут Лиза заметила рядом с кушеткой дверь в соседнее помещение. Она была полуоткрыта. В полурастворенную дверь Лиза увидела краешек письменного стола, а также ряды книжных полок. Книги занимали все стены, от пола до самого потолка. Судя по корешкам, большинство составляли научные труды – причем многие из них на иностранных языках. Похоже, за этой дверью находился рабочий кабинет колдуна. (Если у колдунов имеются, конечно, рабочие кабинеты.)

Лизины волнение и робость куда-то улетучились, и она смело пошлепала тапками к антикварному креслу. Без приглашения уселась – да и некому было ее приглашать.

Впрочем, в кабинете чудилось чье-то присутствие. Дыхание, легкое поскрипывание стула… Однако никто пред Лизой не являлся, и она от нечего делать принялась рассматривать убранство комнаты, люстру и потолок.

«Натуральный хрусталь – вон как свет в камнях играет. Словно в Большом театре. И лепнина на потолке искусная, прорисованная. А потолки какие высоченные! Как дышится-то легко, когда над тобой ничто не нависает, – это не моя малометражка! Интересно, когда построен этот дом?»

– В девятьсот восьмом, – проговорил вслух чей-то голос.

Лиза вздрогнула. Из кабинета к ней вышел человек. Он легко улыбался.

Внешности мужчина оказался самой невзрачной. Ничего демонического ни в лице, ни во взоре. Среднего возраста – лет пятидесяти. Полуседые, пегие какие-то волосы. Мелкие черты лица. Такого на улице встретишь – через секунду забудешь.

Одет в чистенький, но ношеный костюмчик. Старый, по моде девяностых годов, вискозный галстук. А обут – подумать только! – в тапочки.

Совсем не такого человека Лиза ожидала здесь увидеть. Думала встретить орлиные взоры, демонические жесты. Готовилась узреть черную мантию, напор и суровость. Но дяденька, шедший к ней через комнату, источал теплоту и благожелательность. Он был весь какой-то уютный и походил совсем не на колдуна, а на доброго доктора Айболита.

– Что «в девятьсот восьмом»? – спросила его Лиза.

Она отчетливо помнила, что ничего не произносила вслух.

– Ну, вы же хотели узнать, когда построен этот дом, – с улыбкой пояснил мужчина. – Вот я и говорю: в одна тысяча девятьсот восьмом. Скоро сто лет ему. Все коммуникации разваливаются, – пожаловался он. – Капремонта не было, сантехники трубы не успевают латать.

Мужчина вплотную подошел к креслу, где сидела Лиза. Склонился в поклоне, протянул руку.

– Вы – Лиза, – утвердительно сказал он. – А меня зовут Кирилл Мефодьевич.

Лиза, не вставая, подала хозяину руку. Она не чувствовала никакой опаски или смущения. Напротив, Кирилл Мефодьевич почему-то необыкновенно расположил ее к себе.

Он взял ее руку в обе свои. Руки его были теплыми и сухими. И, наверно, именно поэтому – необыкновенно приятными.

Маг глубоко поклонился, но целовать Лизину ручку не стал. Просто слегка пожал, а потом задержал в своих ладонях. И это тоже было приятно.

«Как он узнал, о чем я думаю? Мысли, что ли, в самом деле читает?»

Кирилл Мефодьевич уселся в кресло напротив нее. Закинул ногу на ногу, так что стала необыкновенно заметна его тапочка. Лицо колдуна выражало благо- и доброжелательность. Глаза улыбались.

– Вы что, мысли мои читаете? – спросила Лиза, пристально и строго глянув на колдуна. Ей хотелось, чтобы тот смутился.

– Да боже избавь! – махнул рукой Кирилл Мефодьевич. – Это же нарушение права на частную жизнь – мысли-то читать… Да и неэтично.

Глаза его смеялись.

– Неэтично, и только? – принимая взятый колдуном легкий тон, спросила Лиза. – А в принципе – возможно?

– Для человека нет ничего невозможного, милая Лиза, – улыбнулся он. – Решительно ничего. Вопрос только способностей. Ну и тренировки, конечно.

– Значит, вы умеете мысли читать? – настаивала она.

– Это совершенно неважно, – ответил колдун, внезапно становясь серьезным. – Для вас ведь важно, что умеете вы, верно? Что уже умеете – и чему еще можете научиться.

– А я могу научиться? – воскликнула она.

Было б совсем неплохо узнать, о ЧЕМ думает мужчина ее мечты!

– Читать мысли? А надо ли вам это? – пожал плечами колдун. – Это ведь, Лиза, очень большое напряжение. Концентрация воли, разума…

– Ничего, сконцентрируюсь, – усмехнулась Лиза.

– А зачем? – развел руками маг и волшебник. – Я вас уверяю: в чтении чужих мыслей решительно ничего интересного нет. Это, знаете ли, как язык собак или кошек… У вас, кстати, дома животные есть?

– Есть. Кот.

– Это очень хорошо, – глубокомысленно кивнул колдун. – Как его величать?

– Пиратом.

– Пиратом? – посмеялся Кирилл Мефодьевич. – Интересное имя… Скажите, вот вы вашего Пирата понимаете?

– В общем и целом – да, – пожала плечами Лиза.

– И вы ведь не слишком страдаете оттого, что не знаете кошачьего языка, верно?

– Да вообще-то нет.

– А даже если б вы его и знали… Ну, расшифровали ученые кошачий язык. И что там? Сплошные: «Есть хочу. Дайте мне пищи. Я проголодался…» Почти все кошачье мяуканье связано с едой. Так ведь и с людьми все то же самое.

– Ой ли? – усомнилась Лиза.

– Конечно! – убежденно проговорил Кирилл Мефодьевич. – Естественно! У мужчин – тем паче молодых – большинство мыслей о сексе. «Какие у нее формы!», «Я бы ее трахнул!», «Что она скажет, если я сразу предложу ей заняться сексом?» Вот о чем большей частью думают мужчины…

– И только? – улыбнулась Лиза.

– Ну, еще: «Классная тачка поехала, мне б такую». Или: «Чертовски проголодался». Или: «Ох, как болит голова после вчерашнего»…

– А как же тогда мужчины работают? – лукаво спросила Лиза.

– А они не думая работают, – серьезно ответил колдун.

– Экий вы… Суфражист… – улыбнулась Лиза.

Разговаривать с колдуном оказалось легко. Словно она с ним уже тысячу лет знакома.

– Да и дамочки, извините, тоже хороши… – по-доброму усмехнулся Кирилл Мефодьевич. – В своем роде правда… Так что, если вы, Лиза, – резюмировал он, прихлопнув ладонями по коленям, – рассчитываете, что с помощью так называемой телепатии, – это слово он произнес «по-медицински», с ударением на последний слог: «телепатии», – сумеете узнавать чьи-то сокровенные тайны, вы глубоко заблуждаетесь… Ничего там, – волшебник постучал указательным пальцем себе по лбу, – интересного нет. Мысли вообще читать нудно и бесполезно. Гораздо интереснее следить за невербальной коммуникацией. Невербальная коммуникация – это жесты, движение туловища, головы, зрачков…

– Спасибо, я знаю, что такое невербальная коммуникация, – усмехнулась Лиза.

– Да вы не только знаете, что это такое! – горячо воскликнул Кирилл Мефодьевич. – Вы и расшифровывать эти знаки наверняка умеете. Я вижу: вы девочка чрезвычайно талантливая. Ну вот, например, скажите мне: вы можете определить, когда вам лгут?

Вопрос прозвучал серьезно, и Лиза задумалась.

– Ну… – сказала она неуверенно. – Если человек хорошо знакомый, я часто догадываюсь… А если незнакомец – то нет.

– Неправда, – жестко сказал Кирилл Мефодьевич. – Когда вам врет близкий человек, вы можете его разоблачить не часто – а ВСЕГДА. Именно вы, Лиза. Вы просто иногда боитесь признаться себе, что он лжет. Вам удобней верить.

– С чего вы так решили? – прищурилась Лиза.

– Я же вижу, – пожал плечами колдун. – У вас большие способности. Оч-чень большие. Поверьте мне.

– Что толку с моих способностей? – улыбнулась Лиза. – Мысли читать, вы сами сказали, неинтересно. Тем более если мужики, как вы говорите, все равно думают об одном.

Колдун развел руками.

– Ну, это я говорил о телепатии. А ведь на свете есть еще множество других удивительных и порой приятных способностей. Способность к суггестии, например, – то есть внушению. Или к телекинезу – то есть умению перемещать предметы усилием мысли. А еще есть левитация… Биоволновая терапия… Исполнение желаний, наконец…

– О, это мне подходит, – оживилась Лиза.

– Исполнение желаний – оно всем подходит, – усмехнулся чародей.

– А вы умеете это делать? Желания исполнять?

– Н-ну, дорогая моя, – развел руками маг.

Теперь он выглядел исключительно строго, и если весь предыдущий разговор Лиза еще могла воспринимать как шутку или фарс, то теперь ей показалось, что колдун говорит всерьез. Чрезвычайно всерьез.

– Исполнять желания может один человек на миллион. Точнее – одна женщина на миллион. Для этого ведь чрезвычайные способности нужны. Да и тренировки кое-какие. Плюс сразу возникает вопрос: какие исполнять желания? Исполнимы ли они в принципе?

Кирилл Мефодьевич строго, испытующе оглядел Лизу.

– Вот вы, к примеру, – продолжил он. – Вы лично зачем ко мне пришли? У вас какое имеется желание? Деньги? Мужчина? Розыск кого-то?

Глаза мага давно перестали усмехаться. Они словно шурупчиками буравили мозг Лизы.

Внезапно краска бросилась ей в лицо. Стало невозможно страшно даже выговорить свое желание. Куда только делись ирония и нахальство!

– Н-ну… – выдохнула она (словно с высокого моста в реку бросалась!). – Мне очень нравится один парень… И я бы… – Голос дрогнул. – Я бы очень хотела с ним… Я бы хотела его…

Она прикрыла глаза – «проклятый колдун: смотрит, словно все мозги бреднем прочесывает!». И последние слова она произнесла тихо-тихо, словно дуновение воздуха:

– …приворожить.

Собеседник сделал паузу – и непонятно было, расслышал он или нет. Но он прикрыл глаза и еле заметно кивнул – значит, все-таки слышал.

Повисла пауза – именно повисла: большая, словно люстра. Будто всю комнату собой заняла.

– Ворожба. Волхвование, – серьезно проговорил чародей, задумчиво глядя поверх Лизиной головы. – Вы пришли куда надо. Да только напрасно пришли… Вы ведь и сами можете…

– Я? – потрясенно воскликнула Лиза. – Могу? Что я могу?

– Да все вы можете. Я это вам потому говорю, что вы, Елизавета, на меня сильное впечатление произвели… Никому б другому я об этом не сказал… И деньги бы взял, и поворожил, и приворотное зелье б дал… И все б подействовало как миленькое… Но ведь у вас-то, Лиза, у самой такое поле – поверьте мне! – что вы можете безо всякой моей помощи обойтись. Приворожите вы и сами ваш предмет в два счета. И бегать будет за вами, и надоест еще.

– С чего вы взяли? – пробормотала Лиза.

– А вот пожалуйста.

Кирилл Мефодьевич вскочил со своего места и подбежал к стулу, на котором сидела Лиза. Отодвинул стул, помог ей подняться. Подвел ее к ампирной кушетке. Рядом с нею Лиза заметила небольшие напольные весы.

– Вставайте, – решительно приказал колдун.

– На весы?

– Да-да.

Лиза пожала плечом – зачем, мол, это надо, – но на весы встала.

Стрелка дернулась, заскакала, а потом замерла.

Кирилл Мефодьевич всмотрелся в цифру и удовлетворенно произнес:

– Ну вот. Я же говорил!

– Что?

– Вы весите пятьдесят два с половиной килограмма.

– Ну, и что это значит?

– После, – отмахнулся колдун. – После объясню. Ложитесь! – Он решительно указал на кушетку.

Лиза замялась.

– Ложитесь-ложитесь. Не бойтесь. Ничего я с вами не сделаю. И больно не будет.

Лиза нерешительно присела.

– Давайте. Это важно, – поторопил ее колдун.

Лиза откинулась на подушку.

– Закройте глаза.

Она зажмурилась. Было боязно, как перед незнакомой процедурой у врача, – однако она доверяла Кириллу Мефодьевичу: за время их разговора маг окончательно расположил ее к себе.

Колдун протер ее виски чем-то щекочуще влажным и остро пахнущим – кажется, спиртом. Затем – Лиза в этот момент полуоткрыла глаза – надел на ее голову нечто вроде шлема. Проводки от шлема тянулись к стоящему у кушетки прибору, похожему на осциллограф.

– Что вы хотите делать? – спросила Лиза.

Кирилл Мефодьевич оставил ее вопрос без ответа.

Приладив электроды на ее висках, лбу и затылке, он внушительно сказал:

– А сейчас, Лиза, вы уснете. – И скомандовал: – Смотрите сюда.

Лиза распахнула глаза и увидела в пальцах Кирилла Мефодьевича небольшой железный шарик, как от детского бильярда. Шарик тускло мерцал в свете люстры.

– Расслабьтесь, – проговорил колдун. – Вы чувствуете, как ваши ноги теплеют и наливаются тяжестью… Теплеют и становятся тяжелыми руки… Я начинаю отсчет, и на цифре «десять» вы уснете… Раз… Смотрите на шарик! Только на шарик!.. Два… Три… Голова становится тяжелой. Мысли путаются… Пять… Шесть… Глаза потихоньку смыкаются… Вы чувствуете тяжесть во всем теле… Восемь, девять… А теперь – десять! Спать!

И Лиза провалилась в глубокий темный мешок.

Лиза и колдун

Пробуждение

Пробуждение оказалось легким и веселым. Кирилл Мефодьевич сидел у ее кровати и улыбался.

– С добрым утром, – проговорил он. – Вы спали двенадцать минут. Что вам снилось?

– Ничего.

– Охотно верю. Давайте я вам помогу.

Кирилл Мефодьевич снял с Лизиной головы шлем с электродами и помог ей подняться.

– Пожалуйста, присаживайтесь за стол.

В руках у экстрасенса была бумажная простыня, испещренная резкими линиями и числами. Он бегло, но внимательно просмотрел ее и произнес будто бы про себя:

– Как я и думал… Прекрасно… Просто прекрасно…

– Что вы там увидели? – спросила, улыбаясь, Лиза.

– Увидел, что вы, Лизонька, можете.

– И чего же я могу?

– Многое. Очень многое.

– А именно?

– Во всяком случае, волхвование, за которым вы пришли ко мне, для вас для самой уже детский лепет. Дар вам дан. Огромный дар! Только вы им никогда не пользовались. И потому робеете, боитесь, трепещете…

– Да откуда вы знаете? – прошептала Лиза.

– А вижу. Имею счастье наблюдать, сколь далеко ваши способности простираются… И научное подтверждение, – он кивнул на листок с распечаткой, – моей гипотезе уже имеется. Поэтому, что касается приворожить… Да с вашими внешними данными… С вашей красотой, уверенностью в себе и умом… Это вам самой пара пустяков… Уж уверяю вас…

– Так ведь не получается, – досадливо сказала Лиза, и даже слезы выступили у нее на глазах.

– Ворожение вообще, – по-прежнему, казалось, не слушая ее, разглагольствовал чародей, – штука чрезвычайно незатейливая… Ох, если б вы знали, ско-олько у меня тут, – и он трагикомично схватился за голову, – побывало красных девиц, а пуще – замужних матрон!.. И всем подавай приворотное зелье. Каждой! И невдомек им, что во всяком, отдельно взятом случае приворотное зелье – особенное…

Колдун оборвал сам себя и пояснил:

– Я вам, Лиза, это не только потому рассказываю, что вы мне глубоко симпатичны, но еще и потому, что вы сами очень сильны… И любую мою обманку – так сказать, плацебо – раскроете… А если о приворотном зелье говорить – то в каждом случае рецепт свой… И безо всякого волшебства… Просто элементарные женские хитрости. Ими всякая, даже самая бесталанная, владеет – да только раскрепоститься боится… Один, к примеру, объект приворота, – Кирилл Мефодьевич саркастически выделил последние слова, – пришел к ней с мороза, заледеневший… Ну, так завари ему своими руками горячего крепкого чаю… Сахару насыпь от души… Подай в стакане с серебряным подстаканником – именно в подстаканнике и именно в серебряном… А другой друг вожделенный, – маг опять иронически усилил эти слова, – километр по жаре пробежал… Значит, колодезной воды ему надо дать, ледяной, в жестяном ковшике… И опять-таки – своими руками… И в глаза ему посмотреть… И к плечу чуть-чуть прикоснуться… А третий, к примеру, – затейник, балагур, озорник. Значит, на поверку в глубине души – особь пугливая, мнительная, в себе неуверенная… Такому надобно коктейльчик смешать, очень сладкий да алкогольный… Что-нибудь эдакое с «Кюрасао» или с ликером «Малибу»… Алкоголь в малых дозах – и вы это прекрасно знаете! – его боязнь неудачи растворит, глюкоза настроение повысит… Ну, а лучше всего…

Кудесник озорно сверкнул глазами.

– Лучше всего на мужчин в качестве приворотного зелья действует водочка. И многие российские матроны, на свете немало пожившие, интуитивно этим пользуются…

Лиза теперь не могла разобрать: всерьез говорит так называемый маг или разговор снова принимает шутейный оттенок.

– …Они, дамы, мужей своих и сожителей целенаправленно спаивают. Спаивают – во-первых, для того, чтобы муж, как собачка Павлова, из ее рук привык зелье получать… Условный рефлекс у него формируют… Во-вторых, чтобы мужчиной легче крутить-вертеть было – потому что пьяница всегда слабоволен… И в-третьих, чтоб тот за пьянство свое комплекс вины всегда испытывал, и при случае она могла бы на этот комплекс надавить побольнее, уязвить мужчину… Да и вообще: пьяным народом, как говаривала императрица Екатерина, легче управлять… Пьянство мужей в громадном количестве случаев инициируется в России самими женами. Как бы горячо супружницы ни утверждали обратного… И это – серьезнейшая социальная, психологическая проблема…

Горячий монолог, казалось, завел Кирилла Мефодьевича. У него даже бисеринки пота на лбу выступили.

– А вы говорите: «приворотное зелье»… – Колдун перевел дух, усмешливо махнул рукой. – Да для вас, дорогая Елизавета, приворотное зелье – такой пустяк, что не стоит нам с вами об этом даже и говорить… Да неужели прикажете вам какой-нибудь подкрашенный чай давать да с дурацкими заклинаниями!.. Сами вы со всем справитесь, и все у вас наверняка получится… Своими силами. Только поверьте в себя!

Кирилл Мефодьевич поправил рукой свои пегие волосы, слегка растрепавшиеся в процессе горячего монолога.

– Да почему вы так во всем этом уверены?! – воскликнула Лиза.

– Да вижу я, вижу!

– Что вы видите?

– И денег я с вас ни в коем случае не возьму, – не ответил на ее вопрос экстрасенс.

– Почему это?

– Потому что вы мне за визит другим отплатите.

– Чем же это? – нахмурилась Лиза.

– Тем, что при случае я сам к вам обращусь. За помощью.

– В чем это?

– Да в самых сложных случаях.

– В каких таких случаях?

– Человека, к примеру, пропавшего искать… Любовника, который жену возненавидел, снова любящим сделать… Мало ли их бывает, таких случаев, почти безвыходных…

– Да не смогу я ничего такого! – возмутилась Лиза.

Но колдун только усмехнулся и торжественным тоном закончил:

– Все вы, дорогая Елизавета, сможете. Потому что вы – настоящая, стопроцентная, прирожденная и чрезвычайно сильная ВЕДЬМА.

Лиза

Потрясение чувств

«Да врет он все, этот Кирилл Мефодьевич! – думала Лиза по дороге домой. – Тоже мне, колдун, экстрасенс, ведьмак со стажем! Энцефалограф купил, камин затопил и строит из себя профессора кислых щей. А сам такую дичь несет, что чертям тошно… Впрочем, как раз черти от его слов должны радоваться…»

Метро торопилось домой, на конечную станцию «Выхино». Поздно, пассажиров мало, никаких злобных бабок, испепеляющих взглядами тех, кто не уступает места. Можно спокойно улыбаться мешанине мыслей. А парень, что сидит напротив, наверное, думает, что она улыбается ему…

«Итак, я – ведьма, – продолжала развлекать себя Лиза. – Ну-ну… Значит, я могу внушать людям? Заказывать им разные желания? Как это говорил колдун: суггестия… Вот прикажу-ка я этому парню, что на меня глаза пучит: пусть встает на колени! Прямо передо мной – здесь, в поезде! Пусть бухается! Пол вроде не очень грязный… То-то народ в вагоне развлечется…»

Она прикрыла глаза. Сосредоточилась на парне. Стала посылать ему мысленный импульс.

«Я тебе нравлюсь. Нравлюсь безумно. Ты для меня готов на все! Встань на колени, ползи ко мне по полу, целуй мои ноги!»

И парень-попутчик вдруг действительно поднялся со своего места. И – пошел к ней! Через вагон – к ней!

Подошел, склонился, дыхнул перегаром:

– Привет, малютка!

– Гуляй… папаша, – ледяным тоном отрезала Лиза. И еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Да уж, она та еще ведьма! Внушаешь одно – а на выходе получаешь совсем другое…

Но, как учили в свое время на спецкурсе по маркетингу, единичный эпизод – скорее случайность, чем отражение закономерности.

А для того, чтобы убедиться в тенденции, требуется проделать как минимум три эксперимента. В метро она, кстати, вспомнила, что кот, наглый Пират, опять сидит без хавчика. А бабушка себя неважно чувствует и на улицу пока не выходит. И наказывала ей вчера вечером: «Мы с тобой, Лизонька, голодными не останемся, а Пиратику ты что-нибудь купи. А то вопить будет».

Что ж, придется покупать. Хорошо, что на площади у метро открыли ночной зоомагазин.

Лиза заглянула в кошелек – в тщетной надежде, что у нее, ведьмы с неординарными способностями, вдруг обнаружится откуда ни возьмись куча неучтенных рублей.

Увы.

Лиза вздохнула – никак она не научится жить «от зарплаты до зарплаты»… Один субботний загул с Сашхен чего стоит!..

Значит, опять придется менять баксы. Она вытащила из секретного кармашка заначку – десять долларов. «Ну вот, планировала на крем их оставить, а менять приходится за ради кота. Разойдутся, значит, по пустякам: на Пирата, обед да на мороженое. А кожа моя бедненькая начнет увядать».

Погибающая заначка подкинула новую мысль.

Лиза зашла в обменку – единственную в их краях. Кассирша здесь – самая противная во всей Москве. Всегда или наорет, или с такой силой потянет к себе лоток, что пальцы чуть не прищемит.

«Такую и наказать приятно», – решила Лиза.

Она протянула ей свою десятку и принялась внушать сквозь окошечко: «Ты видишь перед собой сто долларов. СТО. Ты смотришь на жирного Франклина, проверяешь полоску, водяные знаки…»

– Нет у меня пяти рублей! – рявкнула кассирша. – Должна тебе буду. – И с грохотом выдвинула лоток, где лежали двести восемьдесят рублей.

Лиза вздохнула. Какая из нее ведьма – простейшую вещь не может внушить! Мало того, что кассирша поменяла ей десятку, а совсем не сотню – еще и обсчитала на пятерку…

Зато девушка в зоомагазине, когда Лиза покупала «Кети кэт», наоборот, дала ей сдачу не со ста рублей, а с пятисот – хотя Лиза той ничего и не внушала.

«Эх ты, балда, себе в убыток работаешь, – подумала Лиза о продавщице. – Устала, наверное… Хотя я бы тоже обалдела – по двенадцать часов возиться с вонючими кормами».

Было даже искушение забрать деньги и спешно ретироваться с неожиданным прибытком, да только Лиза взглянула в усталые глаза продавщицы, на ее простенькое колечко из мутного серебра и честно сказала:

– Девушка, вы себя обсчитали… Я ведь вам сто рублей давала, а не пятьсот.

Продавщица рассыпалась в благодарностях:

– Спасибо вам. Спасибо! К концу дня так устала, что ничего не соображаю!

И в знак признательности презентовала Лизе пакетик сухого корма: «На утруску спишу».

От корма Лиза не отказалась.

«Да уж, ну и возможности у меня открылись!.. – иронизировала она про себя. – Как там колдун говорил? Я – стопроцентная, врожденная и чрезвычайно сильная ведьма? Вот так ведьма! Одним только «Фрискасом» халявным разжилась. И то случайно».

Лиза забросила кошачьи корма в пакет, улыбнулась на прощание продавщице – похоже, в зоомагазине у нее теперь появился блат! – и отправилась на охоту за наземным транспортом.

Ну, как всегда: на автобусной остановке – толпа, а к маршрутке змеится очередь.

«Разве так должны жить настоящие ведьмы? Те, у которых «беспрецедентные», как сказал этот шарлатан, возможности? Да будь я ведьмой, уж, наверное, наколдовала бы себе замок где-нибудь на взморье – с видом на океан и со всеми удобствами. Или, на худой конец, на метле к себе в Новокосино летала б».

Но метлы, увы, у Лизы не имелось. А Новокосино – район, безусловно, неплохой, но – для тех, кому не надо ежедневно ездить на работу. Для пенсионеров или для мамаш с колясочками. Тихо, неспешно – будто и не Москва. Сиди себе во дворике или прогуливайся вокруг Николо-Архангельского кладбища. Но для тех, кто постоянно задерживается на работе или хотя бы изредка ходит в ночные клубы, Новокосино решительно для житья не подходит. Автобусы с маршрутками ходят кое-как и то и дело застревают в пробках. А у таксистов, слышащих слово «Новокосино», делается тако-ое лицо…

Лиза давно пыталась обменять их с бабушкой квартирку на что-нибудь более близкое к центру. Регулярно подавала бесплатные объявления, расписывала в них «шикарную экологию и полную инфраструктуру». Но то ли ее тексты не достигли рекламного совершенства, то ли район на самом деле был настолько плох – ни одного достойного предложения им с бабушкой не сделали. Однокомнатная квартирка в Капотне не в счет. Вот и приходилось каждый день штурмовать автобусы или по двадцать минут ждать очереди на маршрутку…

Но сегодня Лизе повезло. Ушлый маршрутник загрузил в свой автомобильчик порцию пассажиров – Лиза в их число, разумеется, не вошла, дай бог в третью машину втиснуться – и стал предлагать:

– Внимание! Одно стоячее место! Есть желающие?

Пока люди в очереди соображали, стоит ли пятнадцать минут трястись в полусогнутом положении, Лиза быстренько обошла нерасторопных и вскочила в маршрутку. Ничего. Постоит. Зато домой побыстрей приедет – бабушка, наверное, ее уже заждалась, наверняка ужин раза два разогревала…

Водитель маршрутки приказал Лизе:

– Когда ГИБДД проезжать будем, ты пригнись. А то у меня лицензию отберут.

– И надо бы, – пробурчала тетка, которой Лиза уже два раза наступала на ногу. – Развели тут бардак…

– Извините, – пробормотала Лиза, тщетно пытаясь устаканиться поудобней.

– Иди ко мне на ручки, – предложил подвыпивший парень. – Доедешь, как королева.

– Лучше ко мне, – подхватил дяденька в летах.

М-да, а вот в его возрасте кадриться к девушкам уже стыдно. Впрочем, что поделаешь – весна. Мужик московский активизировался – так и норовит прицепиться. Прямо хоть коротких юбок не носи!

«Нет уж. Не дождетесь!» – решила Лиза. И вспомнила, как на бизнес-курсах учили: «Никогда не отказывайся ни от каких предложений. Потому что любые, даже сомнительные возможности, если их правильно трансформировать, можно использовать себе во благо».

Лиза сдержанно улыбнулась обоим «кавалерам» и обоих использовала: молодому пьянчуге отдала держать пакет с кормом, а пожилому, более благонадежному, – сумку с кошельком, паспортом и мобильником. Ну а когда руки свободны – можно и постоять. Даже крутые виражи – маршрутник гонит, по позднему времени, во всю прыть – не страшны. Всегда успеваешь ухватываться за поручни или спинки кресел.

Лиза настолько освоилась со своим стоячим местом, что даже принялась пассажиров рассматривать.

Ей нравилось наблюдать за людьми. Угадывать, кто из них кто. Где кто работает, с кем живет, в кого влюблен, чем опечален. Та тетка, которая желала водителю, чтоб у него отобрали лицензию, – наверняка школьная училка. Безмужняя – слишком уж цепко бурит глазами пассажиров-мужчин. И еще у нее дома кот живет – потому как она с ученым видом знатока рассмотрела этикетки в Лизином «кошачьем» пакете. А пожилой дядечка, что предлагал Лизе проехаться у него на руках, – наверное, сотрудник НИИ. С занудой-женой и тощей зарплатой. Припозднился – возможно, отмечали на работе чью-нибудь никому не нужную защиту. Теперь торопится домой и прикидывает, как оправдаться перед супругой за поздний приход и выхлоп изо рта…

А вот что в маршрутке делают два индуса – самых настоящих, в чалмах, – решительно непонятно. Неужели едут в гости – так поздно? Или они квартиру в Новокосине снимают?

Лиза внимательно поизучала индусов, но так и не поняла – кто они и как очутились в поздней маршрутке. Прислушалась к разговору, что вели между собой иностранцы, но толку из этого не вышло – мужики говорили на хинди. Или – на суахили, Лиза в языкознании была не сильна. В общем, совершенно ничего не понятно.

Ну и ладно, бог бы с ними. Лиза оставила пассажиров в покое и снова задумалась – так, ни о чем. Догадалась ли бабушка, что на ужин ей хочется оладьев (обычно старушка всегда угадывала, чем порадовать внучку). Не порвал ли Пират ее колготки, которые она неосмотрительно бросила на спинке стула (котяра обожал точить когти о чулочно-носочные изделия – желательно новые).

«Уверяю: тебе она понравится. Настоящая русская красавица: коса, голубые глаза, полные руки. – Пока она мне не нравится ни грана. – Почему? – Да потому, что живет слишком далеко. Мы едем в этой машине уже десять минут, здесь душно и жарко, и вот эта девица постоянно норовит оттоптать мне ногу…»

Лиза вздрогнула. Откуда в голове вдруг взялся этот диалог?

Она стряхнула с себя наваждение, еще раз оглядела маршрутку. Все пассажиры едут молча, смотрят – кто в окошко, кто в пол. Только два индуса тихонько шепчутся – на своем хинди. Или на суахили.

Лиза напрягла слух: да, совершенно непонятные певучие фразы. Но голоса – очень похожи на те, что только что звучали в ее голове. Ерунда какая-то получается. Лиза еще раз вслушалась в речь индусов – и в голову вдруг снова явился прямой перевод:

«Я советую тебе: не женись на ней просто так. Потребуй от нее брачного контракта. Потому что русские девушки – все себе на уме. Посмотри хотя бы вот на эту: глазами так и стреляет».

М-да, реплика, кажется, в ее адрес.

Лиза наградила индусов презрительным взглядом и отвернулась.

Она решительно ничего не понимала. Это что же получается – иностранцы говорят то на своем языке, то на русском? Но по ним совсем не похоже, что они знают русский. Да и не стали бы они говорить о попутчице, которая стоит рядом и все слышит, если б не были уверены, что их никто не поймет.

Но только… Что же тогда получается? Что происходит? Похоже, она вдруг стала понимать по хинди? (Или надо говорить – «на хинди»?) Ну и ну. Бред какой-то.

Но если она вдруг понимает – что, конечно, чрезвычайно сомнительно, – как тогда сказать этим индусам, что у нее и в мыслях не было в них глазами стрелять? Нужны они ей сто лет!

Ну-ка, давай-ка, скажи!

«Не знаю я, как это сказать по-индийски, – признала Лиза. – И вообще ни единого слова на этом языке не знаю. Но я ведь понимала их, понимала от слова до слова! Будто в мозгу программа-переводчик включалась… А может, это просто глюк какой-то? Хотя у меня сроду не бывало никаких глюков… Даже после того, как я три рюмки абсента выпила…»

Она совсем растерялась.

– Приехали! – провозгласил маршрутник.

Лиза забрала у добровольных помощников свои сумки и выскочила первой.

«Быстрее домой. И расспросить бабушку, что за ерунда со мной приключилась… Нет, не годится. Бабуля скажет – по-современному, как я ее научила: «Недостаточно данных». И будет, между прочим, права».

И Лиза осталась стоять на остановке. Отклонила предложение проводить ее до дому – с ним выступил подвыпивший парень – держатель кормов. Улыбнулась на прощание престарелому кавалеру – тому, кто хранил ее сумку с кошельком. И дождалась, покуда из машины выйдут индусы. Решительно приблизилась к ним и спросила:

– Excuse me. Do you speak English?[4]

Первый иностранец – тот, что вез своего друга знакомиться с невестой, – посмотрел на нее заинтересованно. Второй – который говорил о коварстве русских девушек, – впился в Лизу подозрительным взглядом. И насмешливо ответил по-английски:

– Да, говорим. Мы чем-то можем вам помочь?

Лиза не обратила внимания на иронию в его голосе.

– Скажите, по дороге вы говорили на хинди?

Индусы дружно кивнули.

– И вы, – кивок в сторону первого иностранца, – рассказывали другу о своей русской невесте, а вы, – легкий поклон в сторону второго, – предостерегали его от ушлых русских девушек?

Лица индусов вытянулись.

«М-да. Значит, я все поняла верно».

И Лиза нанесла завершающий удар:

– А еще вы говорили о том, что я стреляю в вашу сторону глазами, верно? Так вот, мальчики, – она намеренно употребила это слово, по-английски звучащее слегка уничижительно – «boys». – Довожу до вашего сведения, что меня никогда не интересовали люди в чалмах. Вроде вас. Так что давайте, мальчики! Оревуар. Хинди, руси – пхай, пхай!..

А теперь – гордо развернуться на каблуках и царственной походкой направиться прочь. И услышать в спину недоуменное – на понятно-непонятном языке: «Но если она понимает хинди – почему же обратилась к нам по-английски?!»

Глава 4

Лиза. Утренняя горячка

Утром, при свете дня, все происшедшее вчера – и экстрасенс с Патриарших, и странный разговор с ним, и его пророчество о том, что она ведьма, и внезапно открывшееся в ней знание хинди – стало казаться Лизе сном: чудным, но не страшным. «Забавное приключение – и ничего больше», – решила Лиза и выкинула вчерашние события из головы.

Она, как всегда, проспала будильник и, как всегда, металась по квартире, собираясь. Бабушка в такую рань спала (она вообще взяла моду спать до часу, до двух дня), и только Пират мотался у Лизы под ногами, выпрашивая ежеутреннюю подачку.

– Отстань, зверь. Не до тебя, – отмахнулась от кота Лиза. – Ты что, не видишь: мне самой завтракать некогда?

Куда важнее, чем утренний кофе, другой вопрос: что ей надеть? Сегодняшнее утро – яркое, солнечное, совсем весеннее – как бы уговаривало Лизу «прогулять» обновку: ярко-красную, в земляничинах, блузку от «Дольче-Габанны». Лиза не стала бороться с искушением. Но в последний момент обнаружилось, что блузка с заломами и (как пишут в бульварно-безграмотных романах) «нуждается в глажке». Лиза метнулась из кухни в комнату, к утюгу и доске. Напоролась на Пирата, разлегшегося у своей миски в ожидании завтрака, и наступила ему на какую-то часть тела – кажется, на хвост. Тот заорал так, будто ему как минимум голову отрезали. Лиза сморщилась от кошачьего вопля и в сердцах выругалась: «А, чтоб ты провалился!» Потом легонько пнула кота ногой. Пират обиженно унесся куда-то в недра квартиры.

Несколько взмахов утюга – и блузка приведена в идеальное состояние. До чего же приятно одеваться в новенькое-свеженькое!.. Однако Лиза взглянула на часы и обнаружила, что уже двадцать минут девятого.

Опоздание приобретало угрожающий характер. Спешно набросив пальто, она выскочила из квартиры и понеслась к остановке маршрутки.

И только угнездившись в пропахшем бензином чреве маршрутного такси, Лиза сообразила, что сегодня Пират, против обыкновения, не вышел в коридор ее провожать. Даже после своего бегства никак не напомнил о себе. А она позабыла высыпать в плошку корм. «Ох, и задаст же Пират концерт бабушке!» – мимолетно подумала Лиза и тут же забыла о кошатине. Сегодня ее ждали гораздо более важные проблемы.

Например, Ряхин.

Лиза. Красавчик

Одним из бесспорных достоинств Лизиного места работы было ее месторасположение. Добираться – чрезвычайно удобно, потому что институт «Сельпроект» (и снимавший в нем помещение концерн «Стил-Оникс») располагался всего в трех автобусных остановках от метро «Выхино». Из Новокосина до «Выхина» мчишься на маршрутке, а от метро можно и пешком пройтись: ведь прогулка перед работой, как пишут в книге «Сто минут для красоты и здоровья», дело необычайно полезное.

Одна беда: получаса на утреннюю прогулку у Лизы никогда не выкраивалось. Приходилось добираться от метро на автобусе – а ходил он чрезвычайно нерегулярно. Вот и сейчас, прискакав на остановку, Лиза застала на ней только трех-четырех пенсионеров, скорбные лица которых свидетельствовали, что они настроены на героическое ожидание. А времени-то было уже без семи девять.

Обычно в подобных тупиковых случаях Лиза, не колеблясь, призывала частника. Асфальтовые джигиты охотно подвозили ее, сдирая по сорок рублей. Но теперь, после субботнего загула, денег у Лизы оставалось кот наплакал, и ее принялась душить жаба. Вот так взять и отдать сороковник за две минуты езды!.. Может, все же заняться здоровьем да красотой и пошлепать пешком? Погодка-то чудная, ясная, свежая – но к девяти она точно не поспеет, а Ряхин очень ревностно относится ко всяческим наружным проявлениям рабочего рвения и за четвертьчасовое опоздание выговорит всенепременно…

Пока Лиза рефлексировала, бесплодно прошло еще две минуты, и часики показывали уже без пяти девять. Непонятно, чего она раздумывала, – ведь альтернативы в лице автобуса не видно даже на горизонте. А если он и придет, все равно не успеет дотащить ее вовремя. И все-таки Лиза медлила, не голосовала. Частники-азербайджанцы, тусовавшиеся в отдалении, с недоумением на нее посматривали: «Вах! Стоит красивый, модный девушка – и автобуса ждет, как будто пенсионер!»

Все доводы разума были за то, чтобы немедленно ловить бомбилу, однако неведомая сила удерживала Лизу. Прямо «клин» какой-то. Временное размягчение мозга и помутнение сознания.

Когда Лиза все-таки призвала себя к рассудку и вытянула руку к проезжей части, было уже без четырех девять. Опоздание – критическое, даже «джигит» и тот не успеет домчать. И в этот момент подле нее взвизгнули тормоза.

У тротуара остановилась «восьмерка» цвета «баклажан», и улыбающийся, чем-то знакомый парень выглянул из нее, обращаясь к Лизе на «ты»:

– Садись, прекрасная дама!

Пенсионеры злобно воззрились на Лизу, она даже услышала отдаленное шипение: «У-у, ш-шлюха». Непроизвольно Лизхен сделала несколько шагов в сторону «восьмерки» и только тут поняла, откуда знает веселого водилу: ведь это был он, Красавчик из отдела продаж.

Мужчина мечты открыл ей пассажирскую дверь. Лиза села в машину. Странно, но она воспринимала случившееся как само собой разумеющееся: словно она только и ждала, что перед ней остановится он, Красавчик, о котором она до сегодняшнего дня могла только мечтать.

– На работу опаздываем? – широко усмехнулся водитель.

– Опаздываем, – весело согласилась Лиза, оказавшись в полутьме машины.

– Со мной не опоздаешь, – самоуверенно обнадежил он и нажал на газ.

Водитель явно не жалел своей машины или хотел произвести на Лизу впечатление (вернее всего, конечно, последнее). Ускорение вдавило ее в спинку сиденья. Ветер засвистал в незакрытых окнах – весенний, многообещающий ветер. Стрелка спидометра стремительно стала крениться к ста, а мощная кисть Красавчика, не отрываясь, орудовала рукояткой переключения передач: вторая – третья – четвертая – пятая!.. «Восьмерка» неслась по пустынной улице.

Лиза наслаждалась скоростью и счастьем.

Через две минуты, обойдя на повороте древний «ЛиАЗ», на котором трюхали на службу дисциплинированные клерки «Стил-Оникса», «восьмерка» уже вкатилась во двор НИИ. «Он еще и место на офисной стоянке ухитрился получить, пройдоха!» – изумилась Лиза. Авто остановилось со скрипом тормозов. Удалой водитель включил заднюю передачу, как бы случайно задев при этом ладонью Лизину коленку. Оглядываясь через правое плечо, сдал назад. «Восьмерка» одним лихим движением стала как вкопанная точно на свое место.

– Спасибо, что выручил, – проговорила Лиза, когда водитель повернул ключ зажигания. Раз он сам первый обратился к ней на «ты», то и она имеет право ему тыкать. – Прямо-таки спас меня.

– Тебя спасать – одно удовольствие, – ухмыльнулся шофер.

Он выскочил из машины и отворил перед Лизой дверцу. Она царственно выплыла из автомобиля.

Окна «Стил-Оникса» выходили большей частью во двор, и Лиза могла поклясться: все заметили ее триумфальный выход из машины. Теперь любопытствующие могли думать все, что угодно: вплоть до того, что Лиза провела с НИМ ночь.

Красавчик запер машину и успел еще придержать перед Лизой двери офиса.

В итоге турникет пробил их карточки ровно в девять, и это было явной удачей – не первой и не последней Лизиной удачей в этот день.

Перед тем, как разойтись по отделам, Красавчик предложил:

– Пойдем в столовку вместе?

– Пойдем, – улыбнулась Лиза.

Сердце ее радостно вздрогнуло. Как-никак, а это уже было подобием свидания.

– У меня обед в два, – сказал он.

– Я тоже к этому времени, наверное, освобожусь.

– Блинчики с мясом, да? – улыбнулся он.

– Легко, – ответила улыбкой Лиза.

– Вот видишь, я запомнил.

– Это хорошо. Ну, пока.

– До встречи.

В свой отдел Лиза влетела как на крыльях.

Лиза. Ряхин

На самом деле все Лизины страдания по поводу опоздания оказались напрасными: Ряхин прибыл на работу с королевской задержкой в полчаса. Как всегда, букой, ни с кем не здороваясь, проследовал в свой кабинет.

Еще через полчаса оттуда донеслось сипение селектора:

– В тринадцать часов состоится совещание по продвижению обуви «от Усачевой». Быть всем ведущим специалистам. Докладчик – Кузьмина.

Селектор Ряхин поставил в отделе на стол своей конфидентке Дроздовой. Несмотря на то что все прекрасно слышали, чего там провещал Ряха, Дроздова торжественно продублировала:

– Аркадий Семенович просит всех ведущих специалистов собраться у него в час дня.

Совещание возникло совершенно некстати – особенно если учитывать, что Красавчик назначил Лизе свидание в два, а заседания у Ряхина имели свойство затягиваться до мамонтовых костей. Вдобавок Лиза никогда не ждала ничего хорошего от любых заседаний с Ряхой, а в этот раз ее терзали особо неприятные предчувствия.

Предчувствия ее не обманули.

Ряха, собрав всех в своем кабинете и важно разложив румяные щечки по плечам, объявил, что «мы собрались по вопросу, чрезвычайно актуальному для концерна в целом: для рассмотрения концепции продвижения на рынке нового бренда – обуви «от Анны Усачевой». Пораспинавшись еще минут десять по поводу важности проекта, Ряхин дал слово Лизе.

Лиза встала.

– Прошу, пожалуйста, к доске, – пригласил Ряхин.

Среди нововведений Ряхи была привезенная им в кабинет белая доска, на которой следовало писать фломастерами. Выступая на совещаниях, каждый обязан был записывать на ней все самое важное.

Оттого, что Лизу опять, как в школе или кошмарном сне, вызвали к доске, в животе у нее начались спазмы. Ведущие специалисты глазели на нее с опасливым интересом – так зрители передачи «В мире животных» глядят на антилопу, которую вот-вот растерзает лев.

– Как я сообщила вам, Аркадий Семенович, в аналитической записке, – бодро взяла быка за рога Лиза, – концепция, в общих чертах, представляет собой следующее. Так как суммы, выделяемые концерном на продвижение бренда, невелики, я предлагаю сосредоточиться на мерчандайзинге, или рекламе непосредственно в местах продаж. В связи с тем, что, по вашим, Аркадий Семенович, данным, мы не можем рассчитывать на участие в кампании самой звезды, есть предложение задействовать ее вторичные образы…

– В общем, вторсырье, – негромко заметил Ряхин индифферентным тоном. Ряхинские прихлебатели верноподданнически заулыбались.

Лиза не дала себя сбить.

– Фирменные магазины «Стил-Оникса», – продолжила она, – через которые мы намереваемся осуществлять основную долю продаж обуви «от Анны Борисовны», планируется снабдить большим количеством мерчандайзингового материала. На входе каждого покупателя будет встречать огромный плакат с портретом звезды – на нем будет размещен также слоган рекламной кампании и факсимиле артистки. Хочу заметить, что создание конкретного слогана – задача второго этапа разработки концепции…

– Какой еще второй этап? – нахмурившись, спросил Ряхин. – Вы что, не доработали концепцию до конца?

– Мы всегда занимались конкретикой во вторую очередь, совместно с отделом рекламы, – защищаясь, ответила Лиза.

– Вот как? – поднял бровки он. – А у вас-то у самой есть хоть какие-то предложения?

– Н-ну… – запнулась Лиза, лихорадочно соображая. – Хотя бы, например, такой: «Всегда ваша Анна». И ниже – факсимиле звезды.

– Зафиксируйте, – кивнул на доску Ряха.

Лиза послушно записала фломастером на белой доске: «Всегда ваша Анна».

Ряхин, скептически оттопырив губу, пару секунд глядел на запись, а потом, апеллируя к собравшимся, проговорил, морщась:

– По-моему, не катит.

Дроздова, главная ряхинская подхалимка, немедленно подхватила:

– Да-да, чересчур безыскусно.

– А, по-моему, простенько, но очень стильно, – объявил с места Берг, первый Лизин защитник.

Ряха, скривившись, глянул на Берга, а затем милостиво позволил:

– Ну ладно. Продолжайте, Кузьмина.

Лиза, стараясь оставаться хладнокровно-спокойной, проговорила:

– Портрет и факсимиле звезды планируется также разместить в местах продаж на баннерах, стикерах и воблерах. Но этого мало!.. Все в магазинах должны напоминать покупателям об Усачевой: ее портреты мы поместим и в витринах. Ее изображения нанесем на блюдечки для мелочи у касс, на значки на лацканах продавцов. И – на ложечки для переобувания. Даже на коврики, на которых покупатели будут мерить обувь. А по магазинной трансляции будут постоянно звучать песни Усачевой. И каждому десятому покупателю станем вручать бесплатный подарок: компакт-диск с записью последнего альбома звезды…

Берг, поддерживая Лизу, смотрел на нее во все глаза.

Ряхин в своем начальственном кресле изображал скепсис.

– Кузьмина! Нет ли у вас у самой ощущения перебора? – перебил ее он.

– Рекламы много не бывает, – парировала Лиза.

– А, по-моему, вы, увлекшись мерчандайзингом, упустили прочие способы продвижения бренда. Вы, Кузьмина, затраты на свою программу просчитывали?

– Да. На двадцать восемь наших фирменных магазинов во всех городах страны должно уйти около восьми тысяч у. е.

– И у вас остается всего две тысячи. На что вы их предполагаете потратить?

– Разработка слогана, тестирование плаката вместе со слоганом в фокус-группах…

– Значит, ни на наружную рекламу, ни на пиар, ни на рекламу в общественном транспорте средств не остается?

– А чему там оставаться? Вы разве сами не понимаете, что десять тысяч долларов на раскрутку нового бренда – это архимало?!

Лиза начинала злиться. Как умело начальник прикидывается простачком! Будто сам не понимает, что денег хватит только на рекламу в местах продаж – да и то с трудом. Ряха ее предложению радоваться должен: ведь мерчандайзинг – его конек. Для него слова «стикеры», «воблеры», «баннеры» звучат как мед по сердцу. Она и концепцию писала, отталкиваясь от его вкусов. И вот теперь Ряхин всем своим видом выражает недовольство.

Все понятно: что бы она ни сделала, любая ее концепция обречена на провал. Ряха не забыл, сволочь, как она громила его идею туфелек «от Усачевой» в присутствии генерального директора, и теперь отыгрывается.

– Что ж, – скептическая улыбка тронула губы Ряхина, – мы выслушали так называемую концепцию Кузьминой. Кто желает высказаться по этому поводу?

Верные боссу сотрудники мигом сообразили, куда ветер дует. Первой взяла слово Дроздова и не оставила на идеях Лизы камня на камне.

– Выделенные деньги уйдут в песок, – с пафосом провозгласила она. – А коврики для переобувания с изображением всенародной любимицы – это верх пошлости и профанации!

В следующих выступлениях коллеги, почуявшие запах крови и не желающие упустить возможность порвать Лизу на части, заявили, что ее концепция – сырая и неэффективная. И вообще она выглядит как неудачная пародия (!) на лучшие работы отдела. Только верный Берг попытался защитить Лизу, но голос его прозвучал гласом вопиющего в пустыне.

– Итак! – важно подвел итог Ряхин. Ему и не понадобилось самому громить Лизу. Вообще не потребовалось ничего делать – только скептически бровь поднимать. Сотрудники, прислушивающиеся к каждому чиху начальства, закопали Лизу быстро и без всякого его участия. – Концепция по продвижению обуви «от Усачевой», представленная нам Кузьминой, является, по общему мнению, сырой, недоработанной и неэффективной. Возможно, сыграли свою роль личные амбиции Кузьминой и ее в целом негативное отношение к проекту. Концепция не принимается, и я предлагаю ее доработать – точнее, коренным образом ПЕРЕработать. Общее руководство этой работой я поручаю вам. – И Ряха милостиво кивнул в сторону Дроздовой.

Дроздова расплылась в счастливой улыбке. А Ряха окончательно добил Лизу:

– Как я понял из вашего доклада, самостоятельная разработка концепций вам, Кузьмина, пока не под силу. Я, конечно, не снимаю с вас обязанностей по переделке концепции, но впредь по всем основополагающим моментам вы будете консультироваться с Антониной Кирилловной.

Лиза еле удержалась от нервного смеха, когда увидела триумф, перекосивший лицо Дроздовой. А Ряхин ласково улыбнулся своей протеже и добавил:

– Останьтесь, пожалуйста, Антонина Кирилловна. Мы с вами подумаем над основными позициями – а все остальные свободны. Идите, работайте.

Когда сотрудники вернулись в свою комнату, никто не смотрел на Лизу, и она не глядела ни на кого и с трудом сдерживала слезы.

Сзади подошел Берг, успокаивающе положил руку на плечо. Прошептал:

– Слышала, Лизавета, что Ряха сказал Дроздовой: «Мы с вами подумаем над основными позициями». Как мыслишь, над какой конкретно позицией они там у него в кабинете работают?

Как ни странно, шутка Берга оказалась последней каплей. Лиза стремительно вскочила и, кусая губы, выбежала из кабинета.

Она понеслась по коридору, не замечая никого и ничего. И, конечно, ей было совсем не до свидания с Красавчиком, на котором она должна была появиться еще полчаса назад.

Лиза. Происшествие

Когда Лиза закрылась в туалетной кабинке, на нее вдруг напал дикий приступ злобы. Попадись ей сейчас Ряхин, она бы удушила его своими руками. Выцарапала бы ему его маленькие глазки. Испинала б его лодыжки каблуками.

– Сволочь! Чтоб ты лопнул! Чтоб ты сдох! – шептала она. – Мстительное отродье! Жирный боров!

Злоба по отношению к Ряхину прямо-таки переполняла ее. Ей казалось, что она сейчас взорвется от негодования и ненависти. В бессильной ярости Лиза несколько раз от души врезала открытой ладонью по стенке кабины. «Бум! Бум!» – отозвалось дерево.

Потом злость достигла невыносимого пика – и вдруг куда-то схлынула. Осталось одно опустошение. Потом полились слезы.

А много времени спустя, когда Лиза поплакала, и успокоилась, и привела себя в порядок («а я, в общем-то, ничего, только чуть-чуть глаза припухли»), она вдруг услышала в коридоре странный шум и возбужденные голоса, и крики.

В коридоре орали:

– Сюда, сюда!

– Врача, скорее!

– Да что же это такое делается?!

– Кто-нибудь встретьте врачей!

Когда Лиза выглянула из туалета, то увидела быстро шествующих по коридору двух санитаров со значительными лицами и пустыми носилками. Впереди поспешал доктор с чемоданчиком. Они шли в сторону Лизиного отдела. А у дверей ряхинского кабинета собралась небольшая толпа сотрудников. Некоторые пытались, оттесняя других, заглянуть внутрь – однако входить в кабинет никто не осмелился. Врач вежливо, но решительно раздвинул толпу и исчез внутри. За ним последовали санитары.

Странная робость овладела Лизой. Она стояла в коридоре, не в силах пошевелиться.

Она уже в тот миг стала догадываться, ЧТО случилось.

Через минуту санитары вынесли из кабинета на носилках что-то тяжелое. Это был человек в костюме. Бессильно свешивалась рука.

Санитары понесли свою ношу в другую сторону, к парадной лестнице. Следом озабоченно шествовал врач, а за ним – плачущая женщина.

Преодолевая страх, Лиза на нетвердых ногах приблизилась к своему отделу.

– Что случилось? – глухо спросила она у толпы, ни к кому в отдельности не обращаясь.

– Да видишь ли, – болезненно поморщившись, ответил ей Берг, – у Ряхина приступ. Кажется, инсульт.

– Как?! – выдохнула Лиза.

– Он, видишь ли, вышел из своего кабинетика, стал со Светкой разговаривать, распекать ее за что-то. А потом вдруг за голову схватился и – брык! – повалился на пол. Мы и охнуть не успели. Все к нему, а у него изо рта пена, силится сказать что-то и не может, только губами шевелит, как рыба, и сипит. Ну, мы в «Скорую» звонить…

В этот момент охочая до зрелищ толпа подалась от кабинета к окну коридора – и Берг с Лизой вместе со всеми.

Они увидели, как из парадного подъезда вынесли носилки с Ряхиным. Водитель «Скорой помощи» отворил задние дверцы. Санитары принялись заталкивать туда носилки. Следом запрыгнул врач, а потом в чрево «Скорой» залезла плачущая женщина. Это была Дроздова. Скорбная карета снялась с места и подалась к выезду со двора. Охранник отворил перед нею ворота.

Лиза. И снова кот

Спустя какое-то время все вроде бы успокоилось, и народ расселся по своим местам за компьютеры. Однако мысли блуждали вокруг происшедшего. То и дело раздавались шепотки.

– Господи, что же с ним случилось?

– Такой молодой…

– Я так испугалась…

– А я подумала, он нас разыграть решил. Выходит, такой солидный, что-то начинает говорить, а потом вдруг – бух! – и на бок упал…

Лиза сидела перед экраном монитора, но глаза ее не видели ничего.

Слишком много странного произошло с ней за последнее время – с тех пор как вчера вечером экстрасенс объявил, что она якобы ведьма.

Вдруг проснувшееся в ней умение понимать незнакомые языки – какими глазами смотрели на нее вчера эти люди в чалмах… И эта утренняя встреча на остановке с Красавчиком – ведь случилось именно то, о чем она мечтала: рядом с ней остановился принц на белом коне – тот самый, виденный ею во сне… Как будто кто-то исполняет ее желания. Или, может, она сама их исполняет?

Но тогда…

Горячая волна поднялась в ней, заставила жгуче покраснеть всю, до кончиков ушей. Тогда получается, что это она погубила Ряхина! Ведь в туалетной кабинке она мечтала изничтожать его – колдовала, чтоб он лопнул, сдох, погиб! Неужели она как-то сумела исполнить свое горячечное желание?! Да может ли это быть?!

Лиза сидела ни жива ни мертва. А потом еще одно воспоминание вдруг пришло ей в голову: утро… кот на кухне под ногами… ее проклятия в его адрес… Боже!

– Какая глупость! – сказала она вслух (Берг удивленно покосился на нее) и придвинула к себе телефон.

– Алло? Бабулечка? – сказала Лиза в трубку.

– Лизочка! – обрадовалась бабушка на другом конце провода.

Бабушка говорила весело и бодро, словно молодая, и от звука родного голоса на душе потеплело, отлегло.

– Как ты там, бабуль?

– Хорошо. Как говорится, живем – хлеб жуем.

– Что делаешь?

– Да вот собиралась телевизор посмотреть, там сериал интересный, «Все девушки любят бриллианты», а вдруг по экрану такая рябь пошла…

– Наверное, антенну в подъезде отключили.

– Вот и я подумала, что ребятишки озорничают.

– А что там мой кот?

– Кот? Гм. Сейчас посмотрю. Лежит твой котик на подстилке и спит без задних ног, развалился.

На душе отлегло. «И вовсе это не я, и никакого отношения я не имею ни к встрече с Красавчиком, ни к болезни Ряхина. Иначе бы кот тоже провалился, как я ему велела».

– Все чушь! – произнесла Лиза вслух.

– Что чушь? – удивилась бабушка.

– Да Пират наш ходячая чушь, – спохватилась Лиза. – Все утро носился как бешеный, меня с ног сшибал, а теперь, видите ли, спит.

– Ну, он у нас зверь ночной, утром я его покормила, вот теперь он и дрыхнет, прости за выражение.

Бабушка, воспитанница старой школы, извинялась даже за такой невинный жаргонизм, как «дрыхнет».

– А ты, бабулечка, как себя чувствуешь?

– Неплохо, Лизочка, неплохо. Старость не радость, восемьдесят пять есть восемьдесят пять, но сегодня я бодрюсь. А почему ты, Лизочка, звонишь? У тебя случилось что?

Лизу всегда удивляло умение бабушки замечать малейшие оттенки ее настроения.

– Ничего, бабушка, – отговорилась она. О ее подозрениях не расскажешь даже бабушке (хотя ей, наверное, как раз и можно?), но все равно не с работы по телефону. – Я просто так звоню. Узнать, как вы там поживаете с моим котиком.

– Ты вовремя сегодня будешь? Не задержишься?

– Нет. Ничего у меня не намечается. Буду часов в семь.

И Лиза положила трубку. Разговор ее окрылил. Бабушка у нее – вообще чудо. Несмотря на годы, она образец разумности, трезвости и здравомыслия. Непонятно почему, но после беседы с ней все сегодняшние события стали представляться Лизе обычным чередованием счастливых и несчастливых случайностей. «Да если б все, кого подчиненные проклинают, с инсультом грохались – тогда б все на свете начальники уже перемерли», – почти весело подумала она.

Лизхен посмотрела на часы. Пятый час. Самое время пойти в отдел к Красавчику и извиниться, что она не пошла с ним обедать. У нее и железная отмазка есть – происшествие с Ряхиным. А Красавчик, может, возьмет и пригласит ее в буфет чайку-кофейку попить. Самое время, «файф-о-клок». Заодно и тема для разговора – Ряхин и его судьба – имеется.

Лиза встала с места, и тут в отдел ввалилась Дроздова. Вид у нее был усталый, жертвенный, но торжествующий. Взоры всех присутствующих немедленно обратились к ней. Послышались нетерпеливые вопросы:

– Ну, как он?

– Что там, в больнице?

– Что говорят врачи?

Дроздова устало привалилась к косяку и возвестила:

– Состояние тяжелое, но стабильное. Врачи говорят: прогноз, скорее, благоприятный. И еще я добилась для Аркадия Семеновича отдельной палаты…

Отдельские девушки окружили Дроздову, и она повела обстоятельный рассказ о своих злоключениях у одра Ряхина.

Лиза. Пятичасовой чай

Лиза скорбную повесть Дроздовой не слушала. Убедившись, что Ряхин жив, она отошла от коллег. Идти к Красавчику почему-то расхотелось – да и неудобно, коллеги-то полагают, что она вместе со всеми внимает саге о страданиях Ряхина… Поэтому Лиза снова склонилась к монитору. Лучший способ не думать о грустном – это чем-то увлечься. Например, работой. «Ты сейчас что-нибудь придумаешь!» – вдохновляла себя Лиза. Но аутотренинг протекал тяжело. Зря Лиза себя мучила: «Работа – лучшее лекарство. Я должна, обязана сосредоточиться! Мне нужно переработать эту гадскую концепцию! Я только начну, только напишу хотя бы пару фраз – а потом с легким сердцем пойду пить чай!»

Но сосредоточиться на концепции не получалось. Вместо конструктивных мыслей в голову почему-то все время лезла картинка: коврик с портретом певицы Усачевой и грязный сапог, безжалостно елозящий по изображению всенародной любимицы…

«К черту коврики, – внушала себе Лизхен, – от ковриков мы откажемся… Действительно, с ними – перебор… Зато плакаты с физией Усачевой – идея классная. Лицо, проникающий в душу взгляд, подпись: «Всегда ваша Анна», а в руке – скажем, туфелька. Изящная, хрустальная, как у Золушки…»

Лиза быстренько открыла нужный файл и добавила в концепцию новый пункт: «У Усачевой в руках – хрустальный башмачок, внизу плаката – слоган из серии «Почувствуй себя королевой». Например: «Теперь тебя заметят все».

«Ряха в чем-то прав, – пыталась убедить себя Лиза. – Наверняка найдутся оригиналы, особенно из провинции, кто захочет купить такую обувку, связанную со звездой…»

Но в голове против воли вспыхнула очередная картинка: доярка с усталым, беспросветным лицом… красные с мороза руки, одета в телогрейку и штаны на синтепоне… А на ногах – огромного размера калоши с изящным логотипом: «УСАЧЕВА».

Лиза едва удержалась от нервного смеха.

Вздохнула, вычеркнула пункт про хрустальный башмачок, снова задумалась… И тут над ее ухом прозвучало:

– Цяй пить будем или ну его в зопу?

Лиза вздрогнула, вскинула глаза…

Над рабочим столом нависал мужчина ее мечты. Тот самый. Он. И явно обращался к ней. Только что еще за «цяй»? И «зопа»?

– В «зопу»? – машинально переспросила Лиза.

Она видела: коллеги выглядывают из-за своих компьютеров и жадно прислушиваются. А Дроздова – та вообще глаз с них не сводит, гипнотизирует, словно удав. На кислой роже читается: «Да как можно! У нас в отделе горе, начальник при смерти, а некоторые тут свою личную жизнь смеют устраивать!»

А Красавчик будто и не замечает, что на него обращены все взгляды. Он весело улыбается Лизе:

– Это анекдот такой, про китайскую официантку. Не знаешь? Приехали наши в Пекин, ну, один друг и решил местный персонал русскому обучить. Вот и надрессировал официанточку. Научил ее предлагать: «Цяй пить будем или ну его в зопу?»

Кто-то из коллег фыркнул. Лиза тоже вымучила улыбку, хотя анекдот ее совсем не насмешил. Прямо скажем, пошленько. На троечку. Да еще в присутствии коллег.

Или это у нее просто настроение такое, что ничто не радует?

– Так что насчет чая? – повторил Красавчик.

– Конечно. С удовольствием. – Лиза встала. – Пойдем в буфет?

– В буфет. Ко мне в отдел. В ресторан. Куда угодно, – галантно откликнулся он.

А вот это уже – твердая четверка. Не особо, конечно, оригинально, зато – от души. Вон, Мишка Берг сразу ревниво насупился. А Дроздова – та и вовсе не выдержала. Проскрипела со своего стула:

– Между прочим, Елизавета, рабочий день еще не закончен.

«Ах ты, грымза!» – мелькнуло у Лизы. С какой это поры Дроздова тут стала руководить, посещаемость контролировать? С языка так и рвалось: «Чтоб тебе провалиться!» Но Лиза усилием воли удержалась от опрометчивых слов и кротко сказала:

– Я ведь не насовсем ухожу, Антонина Кирилловна. Чаю попью и сразу вернусь.

А Красавчик наградил Дроздову очаровательной улыбкой и укоризненно сказал:

– Неужели не знаете КЗоТ? Статья сорок, часть четыре, подпункт семь «Б»?

– И что там? – тупо переспросила Дроздова.

– То есть как «что»? – строго сказал он. – Данный подпункт гласит: при работе с компьютерами каждые четыре часа следует делать пятнадцатиминутный перерыв.

– Как-как? – захлопала бесцветными ресницами Дроздова.

– А вот так, – буркнула Лиза, спеша вон из отдела.

Краем глаза она успела заметить, что Дроздова выползает из-за стола. Наверняка сейчас в отдел кадров пойдет. КЗоТ читать будет.

– Ну и мымра! – озвучил Лизины мысли Красавчик, когда они вышли в коридор.

– Ага, – согласилась Лиза. – Хлебом не корми – дай из себя начальницу построить… Слушай, а в КЗоТе, правда, такая статья есть? Про перерыв?

– Бог его знает, – широко улыбнулся мужчина ее мечты. – Наверное, должна быть…

«Супер! – оценила про себя Лиза. – Пятерка, твердая!»

А Красавчик легонько коснулся ее руки и сказал:

– По агентурным данным, в буфет только что завезли пирожные. Безе и эклеры, еще тепленькие…

– Откуда ты знаешь?

– Проходил мимо. Услышал божественный запах. Заглянул. Увидел. Подумал, что ты любишь эклеры. И попросил отложить. Для тебя, – лапидарно, в стиле «пришел – увидел – победил» отчитался он.

– Спасибо, – пробормотала Лиза.

Ох, до чего же приятно, когда он до нее дотрагивается! Вот бы еще раз, как бы между делом…

– Я, между прочим, очень расстроился, когда ты на обед не пришла. – И Красавчик, словно по заказу, снова коснулся ее руки! Его пальцы были такими теплыми и нежными, что Лизу будто током ударило. Слегка. Приятным таким током, возбуждающим…

«Работает! Клюнула рыбка! Я его зацепила!» – возликовала она.

– Давай это будет одной из наших с тобой традиций. – Красавчик преданно заглянул ей в глаза.

– Что именно? – Лиза кокетливо опустила ресницы.

– Пятичасовой чай с пирожными. Каждый день. В любую погоду. При любых обстоятельствах.

Он ласково обнял ее за плечи. И Лиза будто в омут прыгнула. Прямо тут, в коридоре «Сельпроекта», прильнула к нему – ну и пусть две клушки из отдела розницы вылупились на нее как на чумную! Прошептала:

– Хорошо… Коля.

Она впервые назвала своего Красавчика по имени. И поразилась: насколько этому сильному, уверенному в себе мужчине не подходит простецкое имя Коля.

И с языка вдруг сорвалось:

– Можно, я буду называть тебя Ник?

Он удивленно замер, отпустил ее.

– Что-то не так? – растерялась Лиза.

– Нет, что ты, Лизочка… – Он тоже впервые обратился к ней по имени. – Я просто очень удивился. Откуда ты знаешь… про Ника?

– Ниоткуда не знаю. Мне просто показалось, что… Тебе разве не нравится?

– Очень нравится! – горячо откликнулся он. И пояснил, чуть запнувшись: – Меня так… мама называет.

«Ага, как же, мама!»

– Прогрессивная у тебя мама, – усмехнулась Лиза.

– Ну, и не только мама. Так меня называют все… м-мм… мои друзья.

«И подружки», – закончила Лиза – разумеется, про себя.

Ей почему-то стало обидно. Хотя чего обижаться? Разумеется, у такого мужчины – полно подруг. Целые роты девиц, которые преданно заглядывают в глаза и шелестят: «Ах, Ник, Ник!»

«Что думать о его подружках? Сейчас – он со мной и чай ведет пить – меня, и в глаза смотрит – тоже в мои…»

И обращается – к ней:

– Так что, Лизочка, осилим по два эклера? И по безе на закуску?

– Конечно, Ник, – улыбнулась она в ответ. И подумала: «Пожалуй, Кирилл Мефодьевич все-таки прав. И я действительно могу исполнять желания. Свои желания».

Глава 5

Художник. Что делать?

Когда я проснулся на следующее утро, первой моей мыслью было: а что делать, если дурацкое пророчество – правда? Если и в самом деле мне осталось жить-поживать восемь – нет, уже всего семь дней?

Я перебрал в уме возможные варианты.

Логично было бы отправиться в путешествие – но куда я могу успеть съездить? Открытой визы у меня нет, а без оной россиян пускают в две-три страны да обчелся. В Турции с Египтом я уже был, и больше к жуликоватым арабам ехать не хочется – хотя там уже и тепло, и солнце, и песок, и пальмы, и люди купаются… На Кипре, кстати, тоже песок и, наверное, вовсю купаются, и туда тоже пускают без визы – но неужели я соглашусь провести САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ НЕДЕЛЮ ЖИЗНИ на топчане? Лежа к солнцу брюхом или плескаясь в средиземноморской соленой водичке? А вечерами – фланируя по набережной и танцуя на потной дискотеке?

На свете, конечно, есть огромное количество мест, где я ни разу не был и всю жизнь мечтал побывать: американский Гран-Каньон, например, или Нью-Йорк, или Токио, или природный австралийский зоопарк, где прыгают кенгуру и ползают утконосы… Но чтобы исполнить эти желания, требуется гораздо больше, чем неделя. Вот если бы у меня был хотя бы год…

А, может, пуститься во все тяжкие? Купить ящик шампанского «Моэт и Шандон», выписать самых красивых телок, попробовать, наконец, наркотики – все равно привыкнуть не успею?

И что в итоге? Встретить старуху с косой с перепою, в галлюцинаторном бреду, в объятиях равнодушной продажной женщины? Нет, тоже не катит…

Или посвятить свою последнюю неделю тому, что мне, в сущности, нравится делать больше всего в жизни, – работе? Запереться и писать как оглашенному – и закончить задуманный натюрморт с цветами на кухне, каковой, ввиду дыхания смерти, прославит меня в веках, по законам экзистенциализма?

Нет, на такое самопожертвование я не способен. Провести последние часы жизни с кистью в руках? Ради чего? Ради эфемерной посмертной славы – которая то ли будет, а скорее всего нет? И на которую мне, в сущности, совершенно наплевать?!

Да, ни один из вариантов меня в принципе не прикалывал.

Тут я поймал себя на мысли, что думаю о своей гипотетической гибели совершенно всерьез.

Мне даже самого себя стало реально жалко.

«Эй, очнись!» – велел я. Ведь это просто чья-то неумная шутка. Хорошо организованная, скоординированная, но от этого не становящаяся чем-то более реальным, чем затянувшийся прикол. Неужели дурацкий розыгрыш, родившийся в воспаленном мозгу какого-нибудь моего недоброжелателя, можно воспринимать всерьез?!

За своим memento mori[5] я и не заметил, как совершил все утренние ритуалы: побрился, почистил зубы, попил кофе и оделся.

И почему-то ничуть не удивился звонку в дверь.

Художник

Неожиданное предложение

За дверью оказался не капитан Флинт, принесший мне очередную черную метку. На пороге стоял Андрюха – мой маршан, посредник между мною и покупателями. Андрюха был жук и ловчила – впрочем, беззлобный ловчила, никогда (кажется) по-крупному не обманывавший и (кажется) искренне желающий мне процветания.

– Ты чего без звонка? – вылупился я на него.

– Да вот, пролетал мимо, решил проведать, – привычно соврал он.

– Ну, проходи, раз залетел. Кофе будешь?

– Лучше чаю. Зеленого. А еще лучше – водочки.

– Водки в доме не держу.

– Ладно, шучу. У меня еще дела. Заваривай свой чай.

Андрюха проследовал на кухню. Покрутился, озираясь, и автоматически бросил в рот кусочек сырокопченой колбасы, оставшийся после моего завтрака. Наконец расселся: лысый, полный, одутловатый от нездорового образа жизни. Я был рад его видеть: все лучше, чем бесплодные размышлизмы о скорой смерти или одинокое рисование пепси-кольной рекламы или натюрморта.

– Рассказывай, – потребовал я, наливая ему зеленый чай, а себе – кофе.

– Чего рассказывать-то?

– Никогда не поверю, чтоб ты сорвался ко мне с утра пораньше просто так.

– Соскучился без твоих глубоких синих глаз. Гы-гы-гы.

– Ты мне эти голубые штучки брось. Сам знаешь, они со мной не проходят.

– Знаю. Ты прав: у меня до тебя дело. Дело на сто тысяч.

– Выкладывай.

– Я тут, знаешь ли, закорешился с одним капиталистом. Он в Москву приехал разжиться чем-нибудь новеньким. Вот и отсматривает разных деятелей искусства. И, знаешь ли, оказалось, что вкусы у него старорежимные – похоже, на иллюстрациях к «Огоньку» воспитывался. Никакого модернизма, сюра, гиперреализма и прочей дребедени ему не надо. Ты подавай ему такой умеренный, кондовый реализм. Типа «Медведей в лесу». Или «Охотников на привале». Ну, я сразу и вспомнил о тебе.

– Я никаких «Охотников» не пишу.

– Ну, пейзажи пишешь с натюрмортами. Слушай, ты на меня не обижайся, я человек простой, что думаю, то говорю.

Совсем не простым человеком был Андрюха, а, между прочим, кандидатом искусствоведения.

– Хочешь, я тебя великим живописцем земли русской назову? – продолжил он, ерничая.

– Не хочу.

– Тогда скажу без комплиментов. У этого капиталиста бабла немерено. Он, если ему понравится, все, что у тебя есть, оптом скупит, да еще по такой цене, что закачаешься. Озолотишься!..

– А ты?

– Ну, и я, конечно, вместе с тобой озолочусь.

Андрюха брал за свои труды ровно половину цены картины. Согласитесь, немало. За такие деньги можно со мной и понянчиться.

– В общем, – резюмировал он, – я его к тебе сегодня вечером привезу. А сейчас давай показывай.

– Что?

– А что в закромах имеется. А я тебе, неразумному, подскажу, какой холст куда вешать да в каком порядке ему показывать.

– Ну, пошли.

Мы отправились в мою комнату-мастерскую. Андрюха рассмотрел только начатый мой натюрморт, бросил на лету:

– Недурственно. Но ты его отсюда сыми да спрячь.

– Почему?

– А поставь на подрамник что-нибудь уже законченное. У покупателя будет ощущение, что он покупает холст с пылу с жару. Только что вышедший из-под кисти мастера. Это, знаешь ли, всегда покупателя возвышает.

За что я любил Андрюху: он весь был набит подобными хитростями из серии «как развести клиента на бабки». И торговаться умеет как зверь.

Под его руководством я развесил по стенам свои натюрморты и пару пейзажиков. Три холста, которые показались Андрюхе самыми лучшими, он посоветовал оставить в загашнике, прислоненными к стене.

– Сделаешь вид, что ни в коем случае не хочешь их продавать. Что они тебе страшно дороги. Ломайся до последнего – а когда я мигну, притворишься, что он тебя уговорил. Понял?

– Понял. А кто он такой, твой иностранец?

– Какой иностранец?

– Ну, тот, которого ты ко мне приведешь.

– А я разве сказал, что иностранец?.. Он – наш. Фамилия – Шевченко. Денежный мешок из какого-то «Ворюга-нефть-и-газ». Наворовал себе достаточно, теперь удалился от дел, живет в Европах, с молодой какой-то девкой-моделью. Занимается коллекционированием. Собирает автографы поэтов Серебряного века и современную живопись. Хобби у него такое. Понял?

– Понял. Надо же ему чем-то заниматься и как-то наворованные бабки тратить.

– Именно.

После того как мы развесили картины, комната приобрела полубогемный вид небольшой картинной галереи. Андрюха удовлетворенно потер руки.

– Ну, теперь другое дело. Денежному мешку – достойную встречу. В общем, жди, вечерком мы к тебе подскочим. И перекрести пальцы, чтобы этому капиталисту понравиться.

И Андрюха исчез, оставив после себя аромат одеколона «Хьюго Босс», который у меня почему-то ассоциировался с запахом свежеотпечатанных долларовых бумажек.

Магазин

Покупатели любят, когда их угощают художники. Это придает им вес в собственных глазах.

Я не думал, что сегодняшний «Ворюга-нефте-газ» окажется исключением.

Заглянул в холодильник. Впрочем, я и без этой инспекции знал, что там лежит: купленный вчера йогурт «Даниссимо», «Вискас» и сыр.

Этого было явно недостаточно, чтобы потчевать заезжего мецената. Похода в магазин, значит, мне не избежать.

Я оделся и отправился на стоянку за автомобилем. Решил не шкандыбать в магазин на своих двоих, а воспользоваться колесами и затовариться полной мерой. Чтобы и вечернего покупателя накормить, и Андрюху, и мне самому на пару дней осталось.

Свой автомобиль я держал на стоянке – он у меня хоть и древний, да уж больно редкий: «Фольксваген-жук» первого выпуска. Самый популярный автомобиль всех времен и народов. В моем «жуке», ввиду его древности, вечно что-то ломалось, и я всеми правдами-неправдами доставал для него запасные части и стимулировал слесарей-умельцев изрядными суммами. Зато когда с ним все было в порядке и я его седлал, мне нравилось, что на него поглядывают – и в автомобильном потоке, и с тротуаров. На такой машине в серой массе не затеряешься.

– На прогулочку? – традиционно приветствовал меня сторож на стоянке. Он вечно задает один и тот же вопрос. Видимо, в его понимании жизнь художника только и состоит, что из разнообразных «прогулочек».

– По делам, – важно ответил я, и по выражению лица сторожа понял, что он мне, как всегда, не поверил.

«Жук» приветливо затарахтел, когда я повернул ключ зажигания. Я включил на полную «Радио-джаз» – и порадовался. Мне понравилось, как я выгляжу со стороны: молодой художник на раритетной машине, отправляющийся куда-то под звуки джаза.

Я решил, поскольку уж вооружился авто, поехать в дальний понтовый супермаркет «Седьмой океан». Во всяком случае – гарантированно накуплю вкуснятины перед вечерним приемом.

В «Седьмом океане» я разошелся и стал сваливать в тележку все деликатесы подряд: осетрину и нарезку семги, икру красную и черную, колбасу «Дворянскую» и «Брауншвейгскую», пирожные «Тирамису» и мороженый торт «Венеция». Решил денег не жалеть: ведь если понравлюсь меценату, сегодня вечером я стану богаче как минимум на пару тысяч долларов.

Питейные вкусы заезжего покупателя мне были совершенно неизвестны, поэтому к традиционной русской водке пришлось присовокупить коньяк, джин, а также по бутылочке «Шабли» и «Бордо».

Когда я подходил к кассе, то пересчитал в уме стоимость трофеев. Кажется, зашкаливало за пять тысяч. У меня не было с собой столько наличных, но имелась «Виза», а на карточку рекламное агентство недавно перечислило мне гонорар.

Кассирша – молоденькая, крепко сбитая, губастая – с почтением стала пробивать мои понтовые покупки. Закончив, бросила на меня недвусмысленный взгляд, выпятила грудь, улыбнулась и пропела четырехзначную сумму. Когда я достал из портмоне «Визу», она улыбнулась еще двусмысленней и пропела «Спа-а-асибо» с таким видом, будто бы я ее уже на ужин пригласил. Хотя кредитные карточки есть сейчас у каждого студента, почему-то они до сих пор производят впечатление на девушек.

«А может, и вправду ее пригласить? – мелькнуло у меня. – Допустим, на завтра – причем, не чикаясь, сразу домой? А что – она, кажется, согласится».

Я уже открыл было рот, чтобы подкадриться к губастенькой, как она вдруг нахмурилась и проговорила:

– Что-то не так с вашей карточкой.

– А что такое?

– Кажется, она заблокирована.

– Не может быть! – воскликнул я. – Я по ней позавчера туфли покупал. Все было нормально. Проверьте еще раз.

Она снова засунула карту в щель счетчика.

– Да, карта заблокирована, – сказала она.

– Что за фигня! – воскликнул я. – Не может быть! Позвоните в банк!

– Ваша карточка – вы и звоните, – фыркнула губастенькая.

– Что же делать? – произнес я, как растерянный остолоп.

– У вас есть другая кредитка? – спросила девушка.

Она, видимо, ожидала, что в ответ я рассыплю перед ней ворох карт, от «Американ экспресс» до «Дайнерс клаба».

– К сожалению, нет.

– Ну, тогда заплатите наличными. А с банком потом разберетесь.

– Наличными? Боюсь, что у меня наличных на все не хватит.

– Н-да-а? – разочарованно пропела губастенькая.

Я стремительно падал в ее глазах.

– Мне придется кое-что оставить. – Я открыл портмоне и пересчитал наличность. Имелось около тысячи, включая тертые червонцы, а также монеты.

Сзади меня к кассе подкатила хорошенькая домохозяйка с лицом, ухоженным горным отдыхом и косметичкой. Видать, моя черная икра с «Шабли» издалека притягивали ко мне женщин.

– Не занимайте! – сердито крикнула ей девушка-кассир. – Мы тут возврат будем оформлять. – И взялась за трубку местного телефона. – Лида, подойди, – сказала она в трубку.

Разочарованная домохозяйка отвалила к другой кассе.

– Что оставляем? – буркнула мне губастенькая. На ее лице светилось разочарование: будто я обещал на ней жениться и бросил у самого алтаря.

Чтобы уложиться в лимит, мне пришлось оставить и «Шабли», и «Бордо», и черную икру, и рыбу, и колбасы.

Явилась старшая по смене.

– Что случилось?

– У гражданина денег не хватает. И карточка у него заблокирована.

Старшая бросила на меня подозрительный взгляд.

Девушки произвели с кассой какие-то манипуляции и выбили мне гораздо более скромный чек.

Когда я, довольно-таки приниженно, отходил от кассы, губастенькая гордо отвернулась от меня. Прищурясь, она смотрела куда-то вдаль. Весь ее вид словно горестно пенял мне: «Как же ты мог – так подло меня обманывать!»

Дорожная полиция

Поездка в магазин оставила неприятное послевкусие. Не радовала и перспектива грядущих разборок с банком. Я совершенно четко знал, что на карточке у меня имеется около десяти тысяч рублей – не далее как позавчера проверял остаток. Какому идиоту пришло в голову ее заблокировать – поставив меня в крайне неудобное положение перед губастенькой?!

Я раздраженно пошвырял покупки на заднее сиденье. Прекрасный весенний денек совершенно перестал меня радовать. По «Радио-джаз» вместо бодрящих мелодий заунывный голос начал зачитывать какую-то лирическую фигню:

Любовь моя, люблю тебя безбрежно,

Порывисто, и сдержанно, и нежно!

В результате я и сам себе стал казаться не понтовым художником на стильной машинке (как мне представлялось еще полчаса назад), а каким-то мошенником на старой таратайке.

В унылом раздражении я вырулил с магазинной стоянки. Езды от дома до «Седьмого океана» минут семь, и по дороге я стал размышлять, сумею ли сегодня же объясниться по телефону с банком? Восстановят ли они счет? А если восстановят, может, стоит повторить попытку: вернуться в универсам и накупить у той же губастенькой продуктов на еще большую сумму? В конце концов я решил, что это будет мальчишеством: ни в одну реку нельзя войти дважды, и губастенькая, видимо, потеряна для меня навсегда.

Занятый собственными мыслями, я не заметил, что с обочины мне машет своей полосатой палкой гаишник. Сроду здесь, в тихом окраинном микрорайоне, не дежурило никаких гаишников! Я резко тормознул – злосчастные покупки повалились на пол с заднего сиденья.

Я проскочил пикет метров на пятьдесят, и дорожный полицейский не торопился ко мне – стоял на месте, помахивая палочкой. Я врубил заднюю передачу и подъехал к нему. Запарковался в теньке и вышел из машины. Гаишник лениво подошел ко мне.

– Добрый день, офицер, – поприветствовал я его. Работники с большой дороги обожают, когда их называют офицерами. – С чего это вы вдруг решили здесь дежурить? Ловите кого-то?

Гаишник не снизошел до объяснений. Я протянул ему документы.

Он внимательно перелистал их, спросил:

– Техосмотр есть?

– Как положено: на ветровом стекле, в правом нижнем углу.

Гаишник рассмотрел карточку техосмотра, неожиданно улыбнулся и спросил, кивнув на «жучка»:

– Хорошая машина, а?

– Неплохая.

– Какого года?

– В России с восемьдесят пятого. А до этого, говорят, на ней Джордж Харриссон ездил.

– Харриссон? – улыбнулся офицер. – Это «битл», что ли?

– Ага.

– Ну, пошли, – вдруг объявил гаишник и широкими шагами направился к патрульной машине, которая была припаркована невдалеке.

Тут я сообразил, что мои документы остались у него, и бросился вслед за ним.

Гаишная машина оказалась воплощением роскоши и комфорта. Большие двери, широкие удобные кресла. Офицер сел на водительское сиденье, я примостился рядом.

Гаишник положил себе на колени ноутбук, раскрыл его и стал, сверяясь с моими правами, вбивать одним пальцем мою фамилию. Я покорно ждал. «Сколько у него передовой техники, – мимолетно подумалось мне, – а все ради одного: сшибать сотни и пятихатки у водителей».

Наконец гаишник закончил процедуру засаживания моей фамилии в компьютер и, высунув кончик языка, щелкнул на «enter». Всмотрелся в экран, а затем удивленно присвистнул.

– Что такое? – буркнул я.

– А ведь ваши права недействительны, – усмехнулся он.

– Почему?!

– Потому что вы – умерли.

– Что??!

Вместо ответа гаишник повернул ко мне экран своего ноутбука. На экране значилась моя фамилия, номер прав и в конце строчки – резолюция: «Водительское удостоверение аннулировано. Основание: смерть владельца».

Глава 6

Лиза

Происшествие в автобусе

Так и не поняла Лиза: удачный у нее сегодня день или нет. Плюсов – всего два, но каких! Во-первых, Красавчик на нее явно запал, и вся женская часть «Оникса» умирает от зависти. А во-вторых, заболел Ряхин, и она какое-то время будет обходиться без его указующего перста, и это просто замечательно!

Но и минусы у сегодняшнего дня имелись – и тоже в количестве двух штук. Разгром концепции и внезапная хворь начальника. В самой-то хвори ничего плохого нет: без Ряхина дышится намного легче. Одна беда: угрызения совести. Как ни убеждала себя Лиза, что болезнь шефа проистекла от гиподинамии да от вредности характера – а все же червячок сомнения точит. Вдруг Ряхину поплохело из-за нее?! Она пожелала начальнику сдохнуть – тот и сдох. Почти. Конечно, никто из коллег не расстроится, если их вредный шеф выйдет в отставку или вовсе сгинет, но все равно: разве имеет Лиза право, говоря красиво, вершить людские судьбы?

Утешил ее Берг.

Подавая Лизе пальто, он сказал, пародируя начальственный тон:

– Ну, Лизавета, завтра на работу можете не спешить. Контроль за опозданиями временно отменяется.

Лиза вздохнула и совершенно искренне сказала:

– Знаешь, а мне Ряхина жаль.

– Жаль?! – возмутился Мишка. – А что его жалеть-то? Подумаешь, поболеет недельку…

Как ни странно, после Мишкиных слов плюсы сегодняшнего дня окончательно перевесили минусы. По крайней мере, Лиза возвращалась с работы в шикарнейшем настроении. Так хорошо вдруг стало на душе, что даже начала себя «охлаждать».

«Чему радуешься, бестолочь? Чай с Красавчиком – еще не повод для триумфа. А объективно: на работе – все шатко, и погода испортилась: то ли дождь, то ли снег – в общем, гнусность. Хорошо хоть, автобус сразу подъехал. Правда, забит, как банка с «килькой океанической». И ладно бы одними клерками – а то ведь сплошные пенсионеры, по новому сапогу уже дважды сумкой-тележкой проехались».

Но хоть Лиза и пыталась испортить самой себе настроение – ничего у нее не выходило. Подумаешь, снег с дождем! Подумаешь, толпа в автобусе и засилье колесных сумок! Сапоги, будем надеяться, выдержат, а нога – не очень и пострадала. И вообще, от хмурых сограждан можно прекраснейшим образом абстрагироваться. Не обращать на них внимания. Как говорится, воспарить над суетой. В буквальном смысле слова.

«Вовсе я и не в автобусе еду, – фантазировала Лиза. – Разве счастливые люди ездят в автобусах? Нет. Они… летают верхом на бабочке».

И Лизхен представила: роскошный пятнистый махаон, тонкие, сильные крылья, свист ветра, а в нос бьют сладкие весенние запахи…

– До утра мечтать будешь? – рявкнула на нее кондукторша.

Лиза очнулась и увидела, что автобус уже стоит на конечной остановке, у метро «Выхино», пассажиры расползлись, а водитель устало откинулся в своем кресле и пьет минералку. И только она, Лизхен, прислонилась к окошку, и вид у нее, судя по всему, глупейше-мечтательный. Настоящая «бедная Лиза». И мысли в голове – пустые. Такая, например: «Почему никто никогда не говорит шоферу автобуса «спасибо»? Проводников в поезде – всегда благодарят, пилотам – вообще аплодируют, а водителю – ни слова доброго… Хотя работа у него – сложнейшая. Попробуй припаркуй такую махину или в поток на ней влейся – дорогу-то никто не уступает… Вот подойду сейчас и поблагодарю его – за то что хоть и устает, а возит нас в любую погоду!»

Лиза резво отпрыгнула от окошка и бросилась к шоферской кабине – всего одно словечко водителю скажет, а как человеку будет приятно!.. Но на пути вдруг выросла кондукторша. Она схватила Лизу за рукав и заорала:

– Куда прешь! А ну вон отсюда!

От такой неприкрытой грубости Лиза даже опешила:

– Почему вы кричите? Я вас чем-то обидела?

Но вежливый вопрос почему-то разозлил кондукторшу еще больше. Она повысила голос до максимально визгливых тонов и заверещала:

– У, бомжи проклятые! Иди, в ночлежке спи!

«Она решила, что я выходить не собираюсь. Хочу в автобусе туда-сюда ездить. В тепле и на мягком кресле. Как бомжиха, – поняла Лиза. И тут же обиделась: – Да неужели я на бомжа похожа?!»

Вот это оскорбление! И Лиза не выдержала, рявкнула на кондукторшу – совсем в духе трамвайной склоки:

– Да ты сама бомжиха! Пойди, в зеркало на себя посмотрись!

Хамство, ей-богу: стоит тетка в засаленной куртке и сапогах «Прощай, молодость!», хватает Лизу за пальто от «Максмары», оскорбляет нищенкой!

Но кондукторше, кажется, только и надо было – развязать ссору. Она разинула криво подкрашенный рот и заорала на Лизу:

– Профурсетка! Овца нечесаная! Мымра! Пасть свою гнилую закрой!

Да, недостойный получается диалог. Видел бы сейчас Лизу ее красавчик Ник!

«Ну, и что теперь? Соревноваться, кто кого больше оскорбит? Или просто молча уйти? И стыдливо сгорбиться – потому что эта дура будет орать мне в спину, пока не устанет?»

– А твой Толик опять у Анжелки сидит, – вдруг злорадно и тихо сказала Лиза.

Кондукторша тут же захлопнула пасть – с досадливым шлепком, словно кашалот, упустивший добычу.

– Сидят они, «Очаковское» пьют, рыбкой закусывают и над тобой насмехаются, – продолжила Лиза. – А почему насмехаются? Да потому, что и пиво с воблой, и мимозы Анжелке твой сожитель на твою же заначку купил. На те триста рублей, которые ты в книжку Дрюона спрятала.

Лиза говорила – и сама не понимала, что несет. Удивительное чувство: когда слова идут не от мозга, а откуда-то извне. Будто какой-то злой карлик сидит у нее во рту и выплевывает едкие реплики.

И слова ее – правда. То, что так и есть на самом деле, Лиза это прекрасно понимала. Достаточно на кондукторшу взглянуть – куда только вся скандальность исчезла, стоит жалкая, бледная и несчастная. Лицо такое потерянное, будто горгону Медузу увидела…

«Все. Хватит с нее, – решила Лиза. – Оставить дуру-бабу в покое и уходить».

Но «карлик», что сидел в ее рту, видимо, считал по-другому. И на прощание наградил кондукторшу еще одной новостью:

– Анжелка твоему Толику знаешь чего советует? Ты, говорит, ее – то есть тебя – из квартиры выпиши, она ведь приезжая, на жилплощадь твою прав никаких не имеет. Пусть на вокзале с бомжами живет. А Толик твой и не возражает… Так что смотри, милочка! Выкинут тебя из квартиры – и будешь ночевать в подворотнях.

– Кто ты?! – хриплым шепотом выдавила кондукторша.

Но Лиза уже заткнула своего «карлика» и сломя голову бросилась вон из автобуса…

«Что же со мной происходит? – думала она, торопливо шагая к остановке маршрутки. – Уже не смешно, ей-богу!»

Нет, Лиза совсем не жалела, что ей удалось отплатить кондукторше за несправедливые оскорбления. И то, что красавчик Ник на нее «запал» – тоже приятно. Да и Ряхину поделом – раз тот не умер, а только приболел, вот и будет ему наказание за вредность и придирки. В общем, кто спорит: полезный у нее открылся дар. И интригующий. Много интересных дел можно наворотить. Одно страшно: контролировать себя не получается.

Лиза никак не могла избавиться от картинки: кондукторша, растерянная, жалкая, с лихорадочными красными пятнами на щеках… Видно было, что каждое Лизино слово не просто ранит ее и старит, а убивает, уничтожает… Но остановиться, уйти у Лизы никак не получалось… Когда «карлик» решил ее отпустить – только тогда и ушла. «Да и с Ряхина вполне бы хватило – головокружения да легкого обморока. А я его до больницы довела…»

Лиза. Возмездие

Лиза будто в тумане отстояла очередь на маршрутку до своего Новокосина. Впрыгнула в теплое нутро машины, забилась в уголок… На пассажиров-соседей поглядывала с опаской: ей совсем не хотелось, чтобы в голову, как вчера, вдруг полез перевод с какого-нибудь хинди-суахили. Или выплеснулись очередные интимные тайны, как с сегодняшней кондукторшей…

Но, видно, «лимит экстрасенсорности» на сегодня был исчерпан, и Лиза спокойно добралась до дому. Заглянула в магазинчик, купила конфет бабушке и очередную банку корма Пирату. У подъезда столкнулась с соседкой, рыжей Ленкой. Ленка тут же принялась жаловаться, что муж уже второй день дома не ночует, врет, что в командировке, а голос лживый, и телефона своего не оставляет. Лиза сочувственно выслушала Ленку и, грешным делом, даже порадовалась – что никаких ей видений нет и она понятия не имеет, где блудный Ленкин супруг шляется и с кем проводит время. Но соседке все-таки пообещала:

– Вернется твой ненаглядный, сердцем чувствую!

– Да знаю я, что вернется, – фыркнула Ленка. – Где ж он еще такую дуру, как я, найдет? Чтобы и кормила его, дурака, и обстирывала, и денег на пиво давала!

«Зачем он тебе тогда нужен?» – подумала Лиза, но благоразумно промолчала. Она распрощалась с рыжей Ленкой и юркнула в подъезд. Чем блаблакать с глупышкой-соседкой, она лучше с бабушкой поболтает. Поужинают сейчас, а потом будут чай пить – долго-долго, уютно-уютно. И Лиза бабушке все расскажет. Про колдуна, про Красавчика, про Ряхина, про кондукторшу. И спросит ее совета – метафизического, материалистического или просто мудрого…

– Бабулечка, это я! – радостно крикнула Лиза, отпирая входную дверь.

Ей в ноги тут же кинулся Пират – так юлил, так обтирался, чуть с ног ее не свалил.

– Не провалился ты, как я тебя утром просила! – упрекнула кота Лиза.

– Мяу! Мя-ау! – истошно откликнулся Пират.

– Чего вопить-то так? Голодный, что ли? – упрекнула его Лиза, скидывая пальто. И снова крикнула в недра квартиры:

– Бабулечка-а! А я тебе «Стратосферу» купила! И грильяж в шоколаде, смерть зубным протезам!

«Сейчас выйдет и будет делать вид, что сердится: «Елизавета! Прекрати надо мной смеяться! Вот доживешь до моих лет – тоже своих зубов не останется!»

Но в квартире было тихо.

Лиза прислушалась. Ни звука. Одно «Радио России» занудливо бормочет. Но ведь бабушка всегда встречает ее в коридоре! И иногда отпирает дверь даже раньше, чем на этаж подъедет лифт. Говорит, что «сердце – вещун»… С ней что-то случилось?! И Лиза, не скидывая сапог, бросилась в комнату.

Бабушка лежала на диване. Совершенно неподвижная. Клетчатый плед сбился в комок, подушка откинута, рука бессильно свисает к полу, глаза закрыты, и ресницы, кажется, не трепещут…

– Бабулечка! – только и выдохнула Лиза.

Бабушка не пошевелилась. Ее губы замерли в скорбной гримасе. Все, конец… Нет, нет, она просто спит!.. Да ладно, кого ты обманываешь? Разве спят так – не шевелясь и не дыша?! Нужно подойти к ней, взять за руку… а вдруг она холодная?! Или… или нет?.. Но приблизиться к бабушке и убедиться Лиза боялась. Ледяным, безжалостным осколком пронзила мысль: «Это мне наказание! За Ряхина! Болезнь – за болезнь! Нет, даже хуже. Я сотворила болезнь – а высшие силы ответили смертью».

Она так и застыла на пороге комнаты. Возмездие? Неужели это, правда, возмездие?! Свинцовая чернота, которой наливается сердце… И – краткая, пульсирующая мысль: «Это я. Я убила ее. Я пожелала смерти – и всевышний откликнулся. Только выполнил мою просьбу не совсем так, как я его попросила…»

И тут бабушка пошевелилась и еле слышно застонала.

Лиза мгновенно оправилась от столбняка, кинулась к старушке, обняла ее, прижалась к ее щеке – теплой-теплой и пергаментно-нежной.

– Бабушка! Это я, я! Что с тобой?!

Хотя что спрашивать? Лиза уже и сама почти врач: щеки у старушки горят, глаза блестящие, губы не слушаются… Гипертонический криз. И, похоже, очень тяжелый. Иначе бы бабушка ее так не напугала. Откликнулась бы, когда внучка ее звала…

Лиза вихрем бросилась в кухню, на полсекунды задумалась. Сразу в «Скорую» звонить или сначала давление ей измерить? Да что там мерить, бабулечка шевелится и то с трудом!

Операторша на «Скорой» попалась хорошая. Лишних вопросов не задавала, тут же сказала, что высылает бригаду. И только потом спросила, сколько старушке лет. (Обычно, как узнают, что бабушке – целых восемьдесят пять, сразу голоса становятся равнодушными, и потом машину ждешь чуть ли не час.) А эта даже утешила:

– Не волнуйтесь, девушка. Минут через десять подъедут, вызовов сейчас мало.

И Лиза, чуть успокоенная, вернулась к бабушке. Снова ласково погладила ее по щеке, прошептала:

– Едут врачи, не бойся.

Старушка благодарно сжала ее ладонь – еле-еле, будто с цыпленочком здороваешься. А Лиза ловко закрепила манжетку на бабушкиной руке, накачала грушу… ой-ой-ой, двести тридцать на сто пятьдесят, огромное какое… Дать нитроглицерин? Или дождаться врачей?

– Я… п-пила… – выдавила бабушка.

Прочитала внучкину мысль про лекарство.

– Нитроглицерин, да? Целую таблетку? – уточнила Лиза.

Бабушка с трудом кивнула.

– Давно?

– С ч-час… – пробормотала старушка.

Но почему же тогда давление не опустилось?

Лиза взялась за бабушкин пульс. Так она и думала. Аритмия – чудовищная. Вот сердце стукнуло… пауза… потом слабый, еле слышный толчок… и только теперь с трудом пробивается новый удар… А бабулечка уже и говорить не может, силится что-то вымолвить, а губы не слушаются, и румянец на щеках сменился молочной бледностью. Где же врачи?

– О…отжила я свое, – наконец с трудом выдохнула старушка.

– Не говори так, бабушка! – вскинулась Лиза.

Губы у старушки дрогнули.

– Жаль… – прошептала она.

А Лиза комкала ее руку и понимала: мало сказать жаль. Это ведь ужасно, когда знаешь, что больше никогда не увидишь ни ковер в пошлый цветочек, ни букет из хвойных веток на столе и никогда-никогда не сядешь на кухне и не выпьешь чаю с любимыми «Стратосферами»…

– Нет, бабушка, нет! Ты выживешь!

Старушка только вздохнула.

А Лиза чуть не взвыла:

– Я не смогу без тебя! И Пират не сможет!

– Вот и жаль мне… – с трудом проговорила бабушка. – Вас обоих жаль. Вы такие… беззащитные…

И Лиза вдруг разозлилась. Закричала на старушку, словно на давешнюю злую кондукторшу:

– Вот и не уходи! Не бросай нас! Ты… ты не имеешь права! Мы без тебя не сможем!

Бабушкино лицо дрогнуло от ее истошного крика. На пороге комнаты замер Пират. Не понимает кот, прятаться ему от гнева хозяйки или, наоборот, бежать к ней, тереться о коленки и утешать.

– По…поцелуй меня, внученька… – с трудом вымолвила бабушка. Ее губы дергались. Казалось, что она пытается проглотить какой-то комочек – да никак не может.

Лиза не просто склонилась к ней – навалилась на нее всем телом. Нет, не сможет она жить без бабушки – такой теплой, оптимистичной, мудрой… И внезапно ее охватила злость. Да как же так! Она с легкостью фокусника отправила в больницу гада – Ряхина, очаровала первого красавца во всем «Ониксе», шокировала несчастную кондукторшу – а бабушке, единственному человеку, который ей дорог, ничем не поможет?!

Но как помогать – Лиза не знала. Внушать ей: «Ты здорова, здорова?» Нет, глупо. А ведь не дождется бабушка «Скорой», у нее уже и крылья носа синеют…

«Я хотя бы одно могу сделать, – сказала себе Лиза. – Я не должна показывать, что волнуюсь. Что я в панике и не знаю, как быть. Мне нужно заразить ее своей надеждой. Нет, уверенностью в том, что она справится. Выживет. Выстоит».

Лиза спокойно обняла бабушку, прижалась к ней и сказала:

– Не волнуйся, моя маленькая (старушка нашла в себе силы слегка улыбнуться). Ты – никуда не уходишь. Ты – остаешься здесь, на земле. Со мной и с Пиратом. И мы с тобой со всем справимся.

Одной рукой Лиза легонько гладила ее по плечу, а вторую – положила на слабую ниточку пульса. Тук-тук… пауза… пауза затягивается, кажется, все… и вдруг снова – тук-тук…

– Я принесла тебе конфет, твоих любимых. И чай мы сейчас откроем, тот самый, который ты давно клянчишь…

Банку чая Лизе подарил коллега, ездивший на конференцию в Цейлон, и они с бабушкой по обоюдному согласию чай не трогали, хранили до какого-нибудь торжественного случая…

– А завтра я схожу в Интернет (Лиза давно рассказала бабуле об удобствах всемирной паутины) и закажу нам с тобой билеты в Большой театр. На «Баядерку», хочешь? Или на новый балет сходим, на «Светлый ручей»… Это из колхозной жизни, там доярки танцуют и трактористы…

Лиза болтала свою чепуху и слушала бабушкин пульс. Тук-тук… пауза. Тук-тук… тук… кажется, бьется все тише, затухает.

– А хочешь, я тебе вообще эксклюзив предложу?! Ты от такого просто отказаться не сможешь! Мы с тобой на мой отпуск в Европу поедем! Хочешь – в Париж, хочешь – в Венецию! Ты же давно мечтала в какую-нибудь «Гранд-опера» сходить!

Но бабушка ее, кажется, уже не слышала. А пульс все-таки бился. Тук. Тук. Тук. Слабенькая ниточка, еле слышная…

И тут в дверь позвонили – резко, как умеют только фельдшеры «Скорой помощи». Умник Пират резво отпрыгнул с порога, под ногами не путался – знает, когда можно, а когда нельзя.

– Где больная? – сухо спросил Лизу желчный, прокуренный врач.

– Т-там, – махнула она на комнату.

Сейчас, когда ответственность была уже не на ней, а на докторе и фельдшере, Лиза почувствовала, что больше сдерживаться не может, всхлипнула.

– Только реветь тут не надо, – дежурно цыкнула на нее толстая фельдшерица.

Но, нужно отдать должное, в коридоре бригада не топталась и деньги авансом не вымогала – сразу прошли в комнату, нацепили на бабушкину руку манжетку, взялись за пульс… И тут старушка вдруг открыла глаза и прошептала:

– Где… я?

– На рай непохоже, – цинично хмыкнула фельдшерица, оглядывая скромную комнату с пошлым ковром на стене. И сообщила врачу: – Давление сто шестьдесят на сто, пульс восемьдесят, аритмии нет.

Лиза не верила своим ушам:

– Только что… только что… еле прощупывала… одни перебои! И давление было двести тридцать!

Фельдшерица посмотрела на нее с сомнением:

– Двести тридцать?

– Ну да. И нитроглицерин не помог, и комочек она сглатывала, будто задыхалась…

– Давай, бабуля, выкладывай, – фамильярно потребовал врач. – Что, на тот свет собралась?

Лиза далеко не первый раз имела дело со «Скорой», но всегда возмущалась врачебной грубостью. Ветеринар с Пиратом разговаривал вежливей, чем «скорпомощные» врачи с пациентами. А бабушка ее наставляла: «Не обращай внимания. Работа у них такая, нервная. Пусть говорят, что хотят. Главное, чтоб помогли».

Но Лиза не могла позволить, чтобы с ее бабушкой разговаривали в таком тоне. Она отлучилась к шкатулке и вынула десять долларов – очередную «неприкосновенную заначку». Молча протянула деньги врачу. Тот купюру принял, сразу оживился, приказал фельдшерице:

– Пойди, кардиограф принеси.

И сразу стал обращаться к бабушке на «вы». Долго расспрашивал ее – та уже могла говорить, хоть голосок и был еще слабенький. Потом слушал сердце, смотрел в зрачки, делал и изучал кардиограмму… И наконец вынес вердикт:

– Ничего не понимаю. Двести тридцать, говорите, было? И аритмия? И комок она сглатывала? С трудом, честно говоря, верится… Все в порядке с вашей бабушкой.

Он подозрительно посмотрел на Лизу. Не дай она ему десятку – уже бы набросился, что «Скорую» по пустякам отвлекает.

– Слава богу! – искренне выдохнула Лиза.

– Вы уверены, что у вас тонометр исправен? – спросил доктор Лизу.

– Конечно, исправен! – воскликнула девушка. – И она… – Лиза не смогла произнести слово «умирала». – Ей правда было очень плохо!

– В какой-то момент я почувствовала… – тихо сказала бабушка и вдруг запнулась.

Фельдшерица уже топталась на пороге, нетерпеливо поглядывая на часы. Но доктор, честно отрабатывающий десятку в свободно конвертируемой валюте, переспросил:

– Ну, говорите.

– Я вдруг потеряла сознание. А потом увидела… себя. Как я лежу на кровати. И Лизу увидела, она сидела рядом. А я вроде бы где-то сверху, смотрю на них… на себя и на нее… и не могу ничего ни сказать, ни сделать. Наверное, в этот момент у меня сердце остановилось?

Фельдшерица дернула плечом и что-то буркнула. Лизе послышалось: «Маразм!» А доктор успокаивающе погладил старушку по руке и сказал снисходительно:

– Нет, бабушка, сердце у вас не останавливалось. С чего бы? Двадцать лет еще проживете. Это вы вдруг заснули, и вам сон такой приснился.

Бабушка не стала спорить:

– Ну, может, и правда заснула…

И вдруг подмигнула Лизе – озорно, молодо, весело. В ее глазах плясали такие искорки, что внучка вдруг поверила: а ведь они с бабушкой и впрямь еще поедут вместе в Европу! И снимут в оперном театре самую лучшую ложу, и будут очаровывать иностранцев: Ли-за – красотой, а бабушка – мудростью и благородной статью…

Лиза. «Любовный сезон»

Лиза была так счастлива, что любимая бабуля выкарабкалась, что весь вечер носилась вокруг нее, как Пират – вокруг плошки с кормом. И чай заваривала, и ноги бабушке пледом укутывала, и конфетки ей разворачивала. Старушка на нее даже цыкнула, строго, как в школе: «Ну, что ты ластишься? Натворила небось чего-то?»

– Нет, бабулечка, ничего не творила. Просто радуюсь, что с тобой все хорошо, – улыбнулась Лиза.

– А я по глазам вижу: ты мне что-то рассказать хочешь, – не отставала проницательная старушка.

М-да, от бабули так просто не отвяжешься. Что ж, расскажем. Но – с купюрами. На сегодняшней вечер бабуле назначается щадящий режим.

– У нас начальник сегодня заболел. Увезли в больницу с подозрением на инсульт, – скупо отчиталась Лиза.

– Ряхин, что ли, ваш? – уточнила старушка.

– Ну да.

Лиза ждала, что бабуля сейчас начнет охать. Или как минимум – расспрашивать о симптомах. Но она отреагировала неожиданно:

– И поделом ему.

– Что ты такое говоришь, бабуля?! – Лиза аж отпрянула.

А бабушка с достоинством ответила:

– Нехороший человек ваш Ряхин. И болезнь ему бог в наказание послал…

– Ну, ты, ба, даешь! – Лиза еле справилась со своим ступором. – Не по-христиански рассуждаешь, право слово!

И тут бабуля отрезала:

– А у меня, Лизонька… как бы это сказать… выборочное христианство. За добро – и правда нужно платить добром. А за зло – извините, злом. Вот хочешь, я тебе такой случай расскажу…

И бабушка повела неспешный рассказ: как однажды пришел к ней пациент с экземой на ладонях. Болезнь вроде несложная, только никакое лечение не помогало: ни мази, ни таблетки, ни диеты. А потом выяснилось, что пациент этот – нечист на руку и не раз судим за воровство. «И ты знаешь, Лизочка, что интересно? Я ведь никак не могла понять, почему у него сыпь на правой руке проступает больше, чем на левой. И только потом догадалась: ворует-то он правой рукой, верно? Потому она и пострадала больше…»

В общем, болтали до часа ночи, и, конечно, наутро Лиза снова проспала. Опять не позавтракала, брючки гладила «вполвзмаха», красилась на ходу. Одна радость: нет Ряхина, и к девяти можно не спешить. И на такси от «Выхина» до офиса не тратиться…

Лиза терпеливо стояла на остановке, ждала автобуса и прислушивалась к импровизированному митингу, который устроили пенсионеры.

Старики, как всегда, возмущались тем, что «транспорт нынче ходит как хочет». Какая-то бабка истошно вопила:

– Надо в мэрию писать! И в правительство! Безобразие! Каждый день этот автобус час ждем!

«Делает вид, что злится, а физия-то – довольна-ая», – отметила Лиза.

Она давно заметила, что на остановке «их» автобуса образовался своего рода пенсионерский клуб. С раннего утра окрестные деды и бабки съезжались на продуктовый рынок, раскинувшийся у метро «Выхино». По дешевке скупали бананы с гнильцой и кур с тухлецой. А потом – как раз в то время, когда Лиза ехала на работу, – с удовольствием болтались на остановке, демонстрировали друг другу покупки и вдохновенно ворчали на азербайджанцев, «подмявших под себя всю торговлю».

«Так что им большой интервал даже на руку. Если б автобус ходил часто – когда бы они трепались? И где?» – подумала Лизхен.

Обычно она с интересом прислушивалась к дискуссиям на автобусной остановке, но сегодня безобидные пенсионеры ее раздражали. Орут, словно грачи прилетели, и всю остановочную скамейку своими авоськами заставили – а хорошо бы сейчас посидеть, подремать, пока автобуса нет…

Эту ночь Лизхен спала очень плохо. Не помогли ни бабушка с вечерней сказкой, ни Пират – хотя кот и добросовестно урчал у нее под боком. Раз двадцать, наверное, проваливалась в сон – и через минуту в ужасе просыпалась. То перед глазами всплывало лицо Ряхи: одутловатое, с кровожадными глазками и почему-то с фингалом. Или виделась давешняя кондукторша – ее пальцы с облупившимся лаком тянулись схватить Лизино горло. А то казалось, что спит она в пустой квартире, а бабушка с Пиратом куда-то исчезли – далеко, навсегда… В общем, ерунда какая-то, а не спанье. А сегодня с утра – голова тяжелющая. Так и хочется рявкнуть на митингующих пенсионеров, поскидывать с лавочки их авоськи, усесться и блаженно закрыть глаза. Хорошо хоть, Ряхе сейчас явно не до контроля посещаемости. Лежит небось в больничной, неудобной кроватке и с трепетом утреннего обхода ждет.

…Впрочем, свои полномочия по ворчне и придиркам Ряха с успехом делегировал гидре Дроздовой. Лиза едва в офис вошла, как та прошипела:

– Ты, Кузьмина, в курсе, сколько времени?

Ссориться с ряхинской протеже не хотелось, и Лиза вежливо ответила:

– Да, Антонина Кирилловна, в курсе. Девять часов семнадцать минут. Я приношу вам свои извинения.

Мишка Берг, изумленный Лизиной кротостью, аж присвистнул.

– Так вот, Кузьмина, – Дроздова триумфально провозгласила, – чтобы этого больше не повторялось! – И милостиво разрешила: – Можете приступить к работе.

Берг не удержался, фыркнул – и Антонина тут же оборотилась в его сторону:

– А от вас, Михаил, я жду макета по Усачевой. Сегодня, к пятнадцати ноль-ноль.

– Это вы, Антонин-Кирилн, сами додумались? – ехидно спросил Мишка.

– Что-что? – грозно нахохлилась Дроздова.

– В смысле, свои собственные указания раздаете или являетесь рупором?

– Каким еще рупором?!

«Тупая ты, Кирилловна», – явственно расслышала Лиза. Комментарий донесся из уголка, где сидели юные менеджерши.

– Я имею в виду, как там наш шеф поживает? В сознании он? Способен ли руководить процессом?

Лиза бросила на Берга предостерегающий взгляд: пожалуй, Мишка перебарщивает. Но Дроздова не заметила иронии в его голосе. Она серьезно заявила:

– Аркадий Семенович чувствует себя удовлетворительно, находится в полном сознании, но он очень переживает.

– Что, кормят плохо? – теперь не удержалась Лиза.

Перед глазами мелькнула картинка: пухленький Ряха, с отвращением взирающий на больничную тарелку с жидкой манной кашей.

– Это больница Управления делами президента, Кузьмина, – снисходительно ответила Дроздова. – И питание там организовано по высшему разряду. А волнуется Аркадий Семенович потому, что по Усачевой поджимают все сроки, а концепция (уничтожающий взгляд в сторону Лизы) до сих пор в зачаточном состоянии.

– Нет, Антонина Кирилловна. Теперь концепция – в ваших опытных, чутких руках, и, значит, волноваться Ряхину незачем. – Лиза изо всех сил разыгрывала подобострастие.

А Мишка Берг от своего компьютера показывал пантомиму: что именно Дроздова делает своими руками, когда находится наедине с Ряхиным.

Бабушка всегда учила Лизу не смеяться над пошлыми шутками, но тут уж удержаться было никак невозможно. Лиза хихикнула, молодые менеджерши ее поддержали, Дроздова насторожилась… и тут распахнулась дверь, и на пороге возник Красавчик. Николай. Ник.

– А у вас тут весело, – оценил он.

– Вы что-то хотели, молодой человек? – прозудела Дроздова.

Красавчик окинул ее насмешливым взглядом.

– От вас – ничего.

Менеджерши опять зафыркали, а Лиза Дроздову даже пожалела. Право слово, несчастная тетка. Ни лица, ни фигуры, ни мозгов, вот и смеются над ней все кому не лень…

А Ник подошел к Лизиному столу:

– Привет, Лизочка! Ну что, ту-ти ту-ту-ту?

Юные, только после школы менеджерши недоуменно переглянулись, но Елизавета Ника поняла. «Ту-ти ту-ту-ту» – это из старого анекдота. Когда «малиновый пиджак» в лондонской гостинице просит на ломаном английском подать два чая в двадцать второй номер. Значит, Ник ее опять чаевничать зовет… Что ж, приятно!

Лиза встала:

– С удовольствием. Только я бы лучше кофейку…

Ник тут же скользнул взглядом по ее лицу и сочувственно спросил:

– Не выспалась?

«Господи, неужели я так ужасно выгляжу?»

Рука автоматически потянулась в нишу стола, к пудренице с зеркальцем. Ник заметил ее движение и тут же поправился:

– Нет, выглядишь ты прекрасно. Просто мне показалось, что у тебя глаза грустные…

«Вот умник! – оценила Лиза. – На лету все схватывает!»

– Глаза у меня не грустные, а сонные, – поправила она Ника. И зачем-то соврала: – Всю ночь под окном коты вопили, уснуть вообще невозможно, я уже и окно закрыла, и под подушку спряталась – а все равно не скроешься…

– Что поделаешь, у них сейчас любовный сезон, – со знанием дела ответил Ник и пообещал: – Я буфетную девушку попрошу, чтобы она тройной кофе сварила. И веселить тебя буду, чтобы ты поскорее проснулась.

– Кузьмина! – рявкнула со своего места Дроздова. – Хватит! – И досадливо добавила: – В коридор выходите и там воркуйте!

Лиза. Побег

С кофепития Лиза вернулась окрыленной.

Во-первых, Красавчик назначил ей самое настоящее свидание. На завтра пригласил ее в ресторанчик – в какой-то «Шафран». Ни про какой «Шафран» Лиза сроду не слышала, но авансом надеялась, что там окажется покруче, чем в «Макдоналдсе».

Во-вторых, Ник, как и обещал, без устали ее веселил. Анекдоты из него так и сыпались. Смешными, правда, оказались не все, но ведь и ее Красавчик – не Жванецкий. Хотя бы потому, что куда симпатичней, чем пожилой сатирик. Ну, и, в-третьих, то есть в-главных, – Ник три раза касался ее руки, а один раз даже дотронулся до коленки. И касания его получались абсолютно волшебными, каждый раз будто… будто глоток хорошего шампанского выпиваешь.

Одна беда: в отделе ее встретили совсем неласково. Мишка Берг явно взревновал, даже не поднял головы от своего монитора, менеджерши наградили завистливыми взглядами, а Дроздова проговорила:

– Собирай вещички, Кузьмина.

– По какой статье увольняете? – беззаботно спросила Лиза.

Она прекрасно понимала: покуда генеральный не даст «добро», уволить ее не посмеют. Ни Ряха, ни тем более Дроздова.

– Уволим, все еще впереди, – заверила Кирилловна. – А пока тебе другое задание. Аркадий Семенович передал, раз уж ты с концепцией не справляешься. Нужно съездить в Центр изучения общественного мнения. Забрать методическую разработку по фокус-группам.

Лиза скривилась. Ехать в центр, какая тоска!

Затея с опросами общественного мнения была полностью ряхинской. Обучили его где-то, что каждый новый товар нужно обязательно тестировать на потребителях. Редкостная, на Лизин взгляд, чушь, тем более что репрезентативной выборки у них сроду не получалось, новые товары проверяли на «людях с улицы» – кто согласится потратить время, тот и приходит. Вот и получается: соберут полную комнату пенсионеров, выставят перед ними новейшую модель сапог и просят высказаться.

– Нос слишком острый, – со знанием дела изрекает древняя бабка.

– И каблук неустойчивый, – вторит ей какой-нибудь старикан.

– И кожа слишком мягкая, мигом солью разъест, – поступает следующий комментарий.

А менеджерши все слушают и записывают… А потом данные обрабатывают, и рождаются «рекомендации»: каблук уменьшить, носок округлить, кожу огрубить… Вот и получаются вместо стильной обувки сапоги «Прощай, молодость!».

И знает ведь Ряха, что Лиза эти опросы на дух не переносит – а все равно, явно специально, ее в это дело втягивает. И в опросах заставляет участвовать, а теперь – еще хлеще. Словно какого-то курьера, посылает в центр – просто привезти очередную методичку.

«И на смертном одре – ни одного дельного указания», – пробурчала Лиза. И мигом составила «план мести»: она быстренько съездит за разработкой, а на обратном пути позвонит Сашхен. Время будет как раз обеденное, вот она и вытянет подругу на бизнес-ланч. Причем заланчуют они как следует, часика на два: есть, слава богу, что обсудить.

Лиза. Дневник

14 апреля 20** года.

Что-то очень странное происходит в моей жизни. Хотя Сашка и говорит, что я должна ликовать.

Мы с ней встречались сегодня. Договорились пойти в «Патио-пиццу» – там дешевые бизнес-ланчи. Обычно, когда мы встречаемся, разговор у нас начинается по традиционному сценарию: «Прикольный у тебя маникюр!» – «А у тебя – кофточка классная!» И только потом мы делаем заказ и переходим к делу: обсуждаем амурные и служебные дела. Но сегодня Сашка – вот уж психолог! – тут же почувствовала, что у меня что-то случилось. Она быстро потребовала у официанта два ланча и два дополнительных кофе и велела:

– Ну, выкладывай.

Первоначально я планировала рассказать подруге лишь кое-что, да и то намеками, но, конечно, не удержалась. Рассекретилась полностью, от «а» до «я». Пока я повествовала про колдуна, Сашхен позевывала, стреляла глазками в симпатичного официанта и ухмылялась:

– Исключительные способности, говоришь, в тебе признал? А ты дай мне сто баксов, я и не такого тебе напою!

Вот язва!

Я пожала плечами и поведала ей про свой перевод – с хинди-суахили. Сашхен только фыркнула:

– А помнишь, мы с тобой в «Вермеле» с каким-то вождем танцевали? На каком он языке говорил, на дивехи, кажется? Шукрия, мароба, вара рангалю, – передразнила она. – Но понимали мы его прекрасно!

Еще бы не понять, когда туземец шлет на твой столик шампанское, прижимает к сердцу обе руки и встает на одно колено…

– А что ты скажешь на это?

И я рассказала Сашке-скептику про болезнь Ряхина, случай с кондукторшей и про то, как вылечила бабушкин гипертонический криз. Разливалась я без умолку – пицца остыла напрочь. Одна радость: Сашка тоже не ела. Слушала меня, выпятив нижнюю губу и даже рот слегка разинув, чтобы никто ее неправильного прикуса не заметил.

Наконец я выдохлась. Устало откинулась на спинку стула, отломила кусочек уже ледяной пиццы и спросила:

– Ну, какие будут вопросы? Комментарии, идеи, мысли?

Сашхен молчала. Неужели не верит? Я уже подумывала о том, чтобы выложить свой главный козырь – рассказать, как приворожила Красавчика Ника, – когда подруга вдруг выдохнула:

– Слушай, а он мне Мадуру вернет?

– Что-что? – опешила я.

А Сашхен терпеливо повторила:

– Вернет ли он мне Мадуру?

– Кто «он»? И кто такая Мадура?

Сашкины глаза, горевшие радостным нетерпением, тут же потухли.

– Я думала, ты знаешь… – разочарованно протянула она. И выделила голосом: – ВСЕ – знаешь.

А потом разочарованно объяснила: «он» – это ее новый воздыхатель из рекламного агентства «BBDO», а Мадура – так зовут ее любимую игрушечную обезьянку, которую поклонник взял якобы для съемки какого-то ролика и никак не возвращает…

– Ну, знаешь ли, Сашхен, – возмутилась я. – Ты все совсем уж буквально поняла. На уровне детской сказки про волшебную палочку.

– Ладно, не расстраивайся, – утешила меня Сашка. – Все равно прикольно. Слушай, а когда ты на эту кондукторшу налетела… Ты прямо видела, как ее сожитель с другой теткой пиво пьет? Как в кино, да?

Я задумалась. Как бы лучше объяснить? Нет, это было не кино. Скорее серия фотографий. Обрывочные картинки. А текст… текст вообще не я произносила, а кто-то внутри меня. В общем, не объяснишь.

– Понимаешь, Сашка, – сказала я. – Совсем неважно, как это все происходит. Как в кино, как в театре… Какая разница?! Я почему тебе все это рассказала? Потому что меня этот дар, не дар – не знаю, как его назвать, – очень беспокоит.

– Ну и дурочка! – припечатала подруга и передразнила: – «Беспоко-о-ит!» Да чего беспокоиться-то?! Тебе радоваться надо! Плясать от счастья! Это ж каких дел можно наворотить!

Будто я без нее не понимаю, что наворотить могу такого, что потом будет и стыдно, и страшно, и гадко! Я попыталась объяснить:

– Но, понимаешь… мне и Ряхина жалко. И эту кондукторшу – тоже… Когда я с ней говорила – ведь понимала, что уже перебарщиваю, и хотела уйти… Но остановиться не могла. Никак.

– И правильно, что не остановилась, – авторитетно сказала Сашка. – Поделом ей, хамке. Хотя твое пальто максмаровское и правда… Не то чтобы, конечно, совсем нищенское… но очень скромное. Неудивительно, что кондукторша тебя в бомжатничестве заподозрила.

Я пропустила мимо ушей Сашкин выпад и продолжила:

– И еще я очень волнуюсь, потому что никогда не знаю, когда это начинается. С бабушкой, например, я вообще ничего не чувствовала. Просто держала ее за руку и болтала всякую чушь. Была, кстати, уверена, что ничего у меня не получится. Что умрет бабушка. А потом врачи сказали, что никакого повышенного давления у нее не было. Но я же видела, что ей очень плохо!.. И давление я измерять умею.

– Верю, – кивнула Сашка. И усилила свою мысль: – Да ясное дело, что у бабули твоей тяжелый криз был, ты же с бабулькой своей уже по гипертонии эксперт, что я, не знаю?! Вот ее и вылечила. Влегкую, почти не напрягаясь! Не напрягалась ведь, нет? Голова потом не болела? У самой сердце не кололо?

– Ничего не болело, – призналась я. – Только долго уснуть не могла.

– Ну, это не самое страшное, – пожала плечами Сашка.

– И что теперь мне делать? – задала я риторический вопрос.

«Если опять скажет, что «плясать от счастья», я в нее солонкой запущу».

Но Сашка торопиться с ответом не стала, задумалась… а потом выдала целую программу:

– Во-первых, нужно разобраться, отчего у тебя это начинается…

– Кто его знает! – перебила я ее. – Говорю же тебе, сама не понимаю! Вдруг накатывает – и все.

– А, по-моему, все просто, – не согласилась Сашка. – Нужен толчок. Стресс. Чтобы ты разозлилась или испугалась. Ряха с кондукторшей тебя довели, за бабушку ты разволновалась…

Да, в логике подруге не откажешь.

– Во-вторых, – продолжала разливаться Сашка, – нужно выяснить пределы твоих возможностей. Что ты можешь – а что не можешь.

– Я пыталась кассиршу в валютном обменнике обмануть, – неохотно призналась я. – Внушить ей, что меняю не десять долларов, а сто. Ничего не вышло.

– Потому что мелко, – пожала плечами Сашка. – А главное – не нужно. Что, разве лишних девяносто долларов погоду сделают? А вот если б тебе миллион понадобился… на какое-то благое дело… ты б его получила. Гарантирую.

– А не на благое дело дадут? – усмехнулась я. – Просто так?

– Просто так, на меха и машины – нет, – серьезно ответила подруга. – У высших сил тоже своя логика есть. И своя справедливость.

– Складно излагаешь, – оценила я. – Может, выдашь прогноз? Как все будет развиваться дальше?

– Легко, – хмыкнула Сашхен. – Ты пока попрактикуйся, свои возможности поизучай… с недельку. А потом мы с тобой что-нибудь придумаем.

Ого, уже «мы с тобой»! Вроде я ей никакого совместного предприятия не предлагала…

– И что же мы придумаем?

– Ну, пока не знаю. Может, кооператив откроем. Будем, скажем, пропавших людей искать.

– Детский сад, Сашхен, – пожала я плечами.

Пожалуй, я все-таки дурочка. Зря ей рассказала… Но раз уж начался разговор…

– Слушай, Сашхен… а если Ряхин умрет?

– Не умрет, – авторитетно ответила подруга. И снисходительно пояснила: – Неужели ты не въезжаешь?! Даже я – и то уже поняла. Твой дар – адекватный! Если б ты ненавидела своего Ряхина смертельно, всей душой, – он бы давно коньки отбросил! В адских муках. Но у тебя, слава богу, все получается справедливо, «око за око»: он тебя расстроил – ты его «заболела». Эх, если б я так могла! У меня начальница новая такая мымра… Может, попробуем ее, а?..

Лицо у меня, наверное, сделалось нехорошее, потому что Сашхен тут же пошла на попятный:

– Ладно, шучу, шучу…

А я подумала: «Сашхен, конечно, все упрощает. Хотя в целом излагает разумно. Логично и, главное, не страшно. Затевать с ней совместный бизнес – основанный на моих паранормальных способностях – наверное, не стоит, а вот советоваться – вполне можно». И я спросила ее еще об одном – о том, что беспокоило меня больше всего.

– А если… кто-то наделил меня этим даром, а теперь, как бы для равновесия, что-то другое отберет?..

Сашхен, кажется, была готова к этому вопросу. Она тут же отчеканила:

– Хотел бы отобрать – отобрал бы бабушку. – И добавила: – Да хватит тебе, Лизхен, дрейфить! Ее, можно сказать, одну из миллиардов выбрали, все дороги перед ней открыли, а она – нет бы радоваться – рефлексиями занимается!

Сашка взглянула на часы и добавила:

– И подруг под монастырь подводит. Мы с тобой, между прочим, третий час уже обедаем. Хочешь, чтобы меня с работы выгнали?

Я тоже посмотрела на часы: ого, как затянулась моя поездочка в Центр изучения общественного мнения, уже начало пятого! Дроздова этого точно не переживет. Я замахала официанту:

– Будьте добры, счет! Только, пожалуйста, побыстрей!

– Ты-то что суетишься! – фыркнула Сашка. – Тебя-то небось не уволят…

Ну, все, я в ее глазах теперь – сверхчеловек.

– Саша, только я тебя очень прошу: никому ничего не рассказывай!

– Да что ж я, дура?! – округлила глаза подруга. И закончила вполне в духе специалиста-маркетолога: – Это ведь даже не коммерческая тайна, а куда круче!

Глава 7

Лиза. Наколдуй мне любовь…

Лиза вернулась в офис только в начале шестого. Дроздова встретила ее очередной претензией. Взглянула на часы, прошипела:

– Кузьмина! Ты отсутствовала три часа. А всех дел в фонде, вместе с дорогой, максимум – на полтора. Будь добра, объяснись.

Как объясняться – Лиза не знала. Что уж тут спорить: ланч с Сашхен действительно затянулся… Уже приготовилась униженно каяться – но ангел-хранитель Берг тут же бросился ей на выручку. Он укоризненно посмотрел на Дроздову и сказал:

– Антонина Кирилловна, Кузьмина не виновата!

Дроздова вперила в Мишку ледяной взгляд и отрезала:

– Попрошу не встревать!

Но тот не смутился. Удивленно округлил глаза и продолжил:

– А вы что, разве не слышали? На ТЭЦ авария, пол-Москвы без света!

– Что ты несешь, Берг! – брезгливо поморщилась Дроздова. И назидательно постучала ногтем по экрану включенного монитора: – Как это нет света? Компьютеры ведь работают!

Берг жалостливо посмотрел на Дроздову и изрек:

– Вы меня удивляете, Антонина Кирилловна… В нашем «Ониксе» – автономные генераторы.

Мишка говорил настолько уверенно, что Дроздова растерянно переспросила:

– Ты серьезно? Правда, нет света?

– Ну да! – триумфально подвел итог Мишка. И добавил: – И метро не ходит, и троллейбусы стоят. Но вы не волнуйтесь, Антонина Кирилловна. Обещали, что к шести вечера поломку устранят и свет дадут.

Лиза изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться. А тут еще Дроздова спрашивает ее, очень серьезно:

– Как же ты добиралась, если метро не ходит?

– Пришлось такси ловить, – выдавила Лиза и украдкой показала Бергу кулак: спасибо, конечно, что выручил, но от таких шуточек и икота может начаться!

– Ну, тогда ладно, – милостиво кивнула Дроздова. И разрешила: – Можешь приступить к работе.

Лиза включила свой компьютер, открыла файл с ненавистной концепцией… и удивленно замерла. Кто-то за нее, что ли, все написал? До обеда было две страницы, а сейчас – целых десять. Она нетерпеливо перевела курсор на третью страничку… и улыбнулась. Нет, никаких дельных мыслей по поводу Усачевой и ее обувки в компьютере не появилось. Зато на восьми страницах повторялась одна и та же фраза: «А ЗАВТРА МЫ С ТОБОЙ ИДЕМ В «ШАФРАН»!»

– Мишка, мой компьютер кто-нибудь трогал? – спросила Лиза у Берга.

– Не знаю, не видел. А что? Что-то случилось?

– Да нет, ничего, – поспешно ответила Лиза. Мишке совсем ни к чему видеть послание от Красавчика. А Ник – молодец! Как он, интересно, в ее компьютер влез? В комнату пробрался – или по сети взламывал? А, неважно. Главное – приятно.

Лиза выделила многократно повторенное предложение «А ЗАВТРА МЫ С ТОБОЙ ИДЕМ В «ШАФРАН»!» и сохранила его в новом файле под названием «great».

Действительно – great, суперклево, что у них с Ником все так красиво складывается!

Муки выбора

Весь вечер накануне свидания, разумеется, ушел на выбор одежды.

Лиза грустно перебирала содержимое платяного шкафа. Ну, как всегда: плечики заняты, полки забиты, а надеть нечего. И в голове вертится назойливая фразочка, прицепившаяся еще со школьных времен: «Любовь – зараза, доводит до маразма».

Кто бы ты ни была – школьница, менеджер по маркетингу или ведьма, – а ведешь себя одинаково. Еще и любовь толком не началась, и в глазах его ты ничего не прочла, и никаких особых слов он не сказал – а в душе уже полный винегрет. Дикая смесь из несвязных мыслей: и «что надеть», и «нос чешется, не дай бог, завтра прыщ выскочит», и «как поступать, если он вдруг позовет поехать к нему», и даже что-то из области комплекса неполноценности: «А вдруг он в ресторане скажет: платим каждый за себя, у меня денег не хватит?!»

…А бабуля – молодец. Клюет себе носом над аляповатой книжонкой (на обложке изображены пачки долларов, роковая красотка в тапочках и пистолет с бантиком), а едва Лиза примерит новый наряд и выйдет крутиться к зеркалу – сразу просыпается и комментирует:

– Нет, Лизочка, эта кофточка тебя чуть-чуть старит… И юбку до колена не надевай – слишком солидно, не по годам.

И ведь всегда права оказывается старушка – хоть и журналов модных не читает!

– А может, я, наоборот, хочу выглядеть весомо и респектабельно? – возражает Лиза. – Ты же сама говорила, что эта юбка смотрится шикарно! Твои, между прочим, слова: «Сразу видно, что чистая шерсть и куплена не на рынке».

А бабушка усмехается:

– Прибереги ее для переговоров. Или если на собеседование пойдешь.

Можно подумать, Лиза ей сказала, что выбирает наряд для свидания! Но бабуля, хоть и не колдунья, а Лизины планы просчитывает почище Нострадамуса. Однако кое-что и для нее остается тайной – потому что она наконец не выдерживает, спрашивает:

– А кто он такой? Или это пока секрет?

Ответ так и вертится: «Он – самый лучший!» Но Лиза, конечно, сдерживается и равнодушно отвечает:

– Да так… Коллега. У нас в отделе продаж работает.

– Симпатичный? – заговорщицки подмигивает бабушка.

«Ален Делон в молодости!» – думает Лиза и скупо отвечает:

– Нормальный. Не кривой, не косой. Глаза голубые, волосы чер…

– Тогда надень оранжевое платье, – неожиданно перебивает бабушка.

– Ора-анжевое? – удивляется Лиза. – Ты же сама ворчала, что оно эта… этапи… эпатирующее!

Старушка только плечами пожала и продолжила консультацию по имиджу:

– А колготки надень простые, без рисунка. И туфли без каблуков.

Лиза немедленно исполнила бабушкину рекомендацию. И правда, классно! Верх – легкомысленный, низ – строгий, а вид в целом – соблазнительный. Только весь отдел будет почем зря коситься. Мишка Берг начнет горестно вздыхать, а мымра Дроздова ее вообще без отпевания закопает.

– Молодец, бабуля. Классно подсказала, – похвалила Лиза. – Но видишь, какая беда: мы в ресторан идем вечером, сразу после работы. А как я на службе покажусь?

Но старушка сегодня оказалась в ударе.

– А серый пиджак на что? Застегнешь его наглухо, повяжешь на шейку платочек – и выглядишь паинькой. А после работы пиджак с платком снимешь и оставишь в шкафу.

Лиза примерила пиджак с платком, просияла – и бросилась к бабушке целовать в худенькие, теплые щеки:

– Ах ты, мой гений, мой суперстилист! Что ж ты мне раньше такой наряд не посоветовала?!

А старушка расплылась от похвалы (в любом возрасте приятно, когда тебя гением называют!) и важно ответила:

– Когда пришло время – тогда и посоветовала…

И Лиза внутренне просияла: «Кажется, бабуля моего Ника одобряет! Хотя еще его и не видела…»

…Следующий рабочий день пролетел стремительно. Особых бед не произошло – хотя Дроздова, конечно, и ворчала, и придиралась. Но ей соперничать с Ряхой – как комару со скорпионом. Лиза на ее уколы даже не реагировала, только отмахивалась. А сам Ряха возвращаться на трудовую вахту не спешил. Как сообщила Дроздова, «хотя Аркадий Семенович и чувствует себя удовлетворительно, он счел необходимым пройти всестороннее обследование».

«Что ж, пусть обследуется, – весело подумала Лиза. – Нам же легче».

Красавчик зашел в ее отдел ровно в шесть, Лиза еще компьютер выключить не успела. Встал на пороге, озарил всех сотрудников теплой улыбкой, проворковал:

– Всем добрый вечер!

И тут же к Лизиному столу, склонился к ее уху, прошептал – интимно, чуть слышно:

– Еле дождался!

«Не краснеть! Только не краснеть!»

Но, кажется, не получилось. Лиза почувствовала, как запылали щеки.

Сотрудники старательно изображали полное равнодушие. Мишка Берг притворялся, что с головой погружен в работу, а «Марш тореадора» насвистывает просто так, для сопровождения мыслительного процесса.

– Ты уже освободилась? – спросил Ник.

«Разумеется, нет: очередная мысль про усачевскую концепцию недодумана, фраза на экране компьютера оборвана на полуслове».

– Конечно, да. – Лиза щелкнула по иконке «выключить компьютер» и встала. – Сейчас идем.

Она отвернулась от Красавчика – спина прямо горит, видно, что Ник глаз с нее не сводит! – и двинулась к шкафу, где отдел маркетинга хранил верхнюю одежду. Достала пальто, бросила его на спинку стула – Красавчик тут же подскочил, схватил – молодец, галантный, готовится ухаживать, подавать.

– Сейчас, минутку, – остановила его Лиза. Развязала и сняла шарфик. А потом скинула серый пиджак.

Все разговоры в отделе немедленно смолкли. А потом из уголка, где гнездились юные менеджерши, донеслось:

– Ну и обтяжечка!

– Вот это вырез!

А Ник спокойно сказал:

– Очень красивое платье. И очень к месту. Я имею в виду тот ресторан, куда мы идем. Он называется «Шафран», помнишь, я тебе говорил? А шафран – это самая дорогая в мире приправа. И она как раз цвета твоего платья.

«Ну, шафран, конечно, не совсем оранжевый», – мысленно возразила Лиза. Но спорить с Ником не стала. Царственно приняла от него пальто и поплыла к выходу. На скрежет Дроздовой («Кузьмина! Чтобы завтра, в девять ноль-ноль, новый вариант концепции по Усачевой был у меня на столе!») она даже не повернула головы.

Слишком пряный «шафран»

Ресторан «Шафран» выглядел совсем не так, как ожидала Лиза. Ей почему-то казалось, что Ник выберет место спокойное, домашнее, без изысков. Ей даже виделось, что на столах будут лежать клетчатые скатерти, а официантки окажутся уютными, простецкими толстушками. Подмигнут и спросят: «Будете ужинать или просто по пиву?»

Но в «Шафране» порядки были совсем другие.

Едва они сели – Лиза почему-то очень смутилась, когда метрдотель завис у нее за спиной и задвигал стул, – как к столику мухой подлетел официант:

– Что вы желаете на аперитив?

В простеньком «Бахусе», куда Лиза с Сашхен хаживали по субботам, они обычно ухмылялись и отвечали, пародируя восточный акцент: «Пива – лучший из апэретива!» А тут (на столах – жесткие от крахмала скатерти, приборы – серебряные, и вся парковка – в «Мерседесах» и «бимерах») что просить – неизвестно. Явно не пиво. Может, кампари? А вдруг оно здесь такое дорогущее, что она этаким аперитивом сразу же Ника из бюджета выбьет? Он ведь не олигарх, а обычный менеджер, и «восьмерка» его – самая скромная из всех машин на стоянке «Шафрана»…

Ее спас Ник. Навязчивого официанта будто и нет, обращается к Лизе:

– Здесь очень хорошее белое вино. Хочешь попробовать?

– Конечно, – облегченно выдохнула Лиза.

– Шато бур-бур-бур… – неразборчиво попросил Ник.

Однако официант все прекрасно расслышал.

– Сию минуточку. – Что-то черкнул в блокноте и тут же отступил, а Лиза чуть-чуть расслабилась.

– Ты здесь часто бываешь? – спросила Лиза у Ника.

«А ну как ответит: «Да пару раз в неделю!» И ломай потом голову – или понтуется, или доходы у него левые, потому что на нашу зарплату в этот «Шафран» явно не походишь».

Но Ник только усмехнулся:

– Да раза два случалось… Это ведь местечко модное, я сюда клиентов прогуливал… – И вдруг добавил: – Сам не знаю, зачем я тебя в этот «Шафран» повел. Пыль в глаза, наверное, захотелось пустить.

Его улыбка была беззащитной и слегка смущенной.

И Лизе сразу же стало с ним легко-легко. Она улыбнулась в ответ:

– Ну, насчет пыли – тебе это удалось. Мне здесь нравится. А кормят тут как: вкусно или просто дорого?

– Вкусно, но необычно, – признался Ник. – На закуску, например, едят ливанские паштеты, они называются «мезе», и к ним подается теплый лаваш. А из супов надо обязательно заказывать кус-кус.

– Давно мечтала приобщиться к ливанской кухне, – заверила Лиза. – А также попробовать кус-кус. – И зачем-то добавила: – Ты не волнуйся, я все ем. Даже солянку в нашей столовке.

И, когда к столику вновь явился официант, Лиза светски поблагодарила за вино и вполне уверенно сделала заказ:

– Мне, пожалуйста, один «мезе» с баклажанчиками, кус-кус и шашлык из баранины, степень прожарки – medium.

А когда официант обернулся к Нику, тот только улыбнулся:

– Мне все то же самое.

И, едва тот отошел, сказал Лизе:

– А у нас с тобой, оказывается, вкусы совпадают!

«Ну и отлично: мне готовить для тебя будет легко!» – едва не вырвалось у Лизы. От опрометчивых слов она удержалась в последний момент и жестоко себя отругала: тоже мне, ведьма! Даже школьницы – и те знают, что мужчине ни в коем случае нельзя намекать на совместную семейную жизнь.

Но Ник – вот поразительно! – вдруг сказал:

– А ты знаешь, мне бы очень хотелось самому приготовить для тебя ужин.

– Ты любишь готовить? – удивилась Лиза.

– Для себя – не люблю. А для тебя – постараюсь.

И снова этот взгляд, от которого по коже бегут мурашки и немеют кончики пальцев… Лиза даже не нашлась что ответить.

– Впрочем, здесь, наверное, еда будет вкуснее, чем у меня, – пообещал Ник.

– Ну и ладно. Как будет, так и будет, – беззаботно проговорила Лиза.

Она обрадовалась, что скользкая тема пока отставлена. Готовить друг для друга… заманчиво, конечно, звучит, но как-то… немного даже страшно. И преждевременно. Нужно срочно переводить разговор на другое.

Лиза аккуратно, из-под опущенных ресниц, осмотрела прочих посетителей «Шафрана» и сказала:

– Слушай, тут так интересно! Полный зал знаменитостей!

– Да? – Ник скользнул равнодушным взглядом по публике за соседними столиками. – А я что-то никого не узнаю…

– Ну как же! – вполголоса произнесла Лиза. – Вон, видишь, справа – «мисс Москва» сидит. Как зовут, не помню, но девка красивая. А у окошка – Стефанович с Ольгой Кабо.

Этих Ник тоже не знал, и Лиза объяснила:

– Стефанович – режиссер, он фильм про Ротару снял, «Душа» называется, и «Пену». Но это давно было, еще при Советском Союзе.

– А сейчас?

– А сейчас сериалы снимает. Очень, кстати говоря, неплохие. Жаль, что вы, мужчины, сериалы не любите…

– Я люблю, – тут же возразил Ник.

«Да он на меня так смотрит, что в чем угодно готов признаться!» И опять от этого его взгляда одновременно и приятно, и страшно…

Правда, признался Ник только в «Комиссаре Рексе» и «Спасателях Малибу».

– Ну, это зарубежные, они не в счет, – снисходительно усмехнулась Лиза. – Ты еще скажи, что «Дикую Розу» смотришь.

– Смотрел, – серьезно ответил Ник. И тут же поправился: – В смысле, бабушка смотрела, а я краем глаза.

– У тебя есть бабушка? – почему-то обрадовалась Лиза.

– Была, – нахмурился Ник. – До прошлого года.

– Извини. – Лиза тут же смутилась.

– Да ладно, чего уж, – вздохнул Ник. – Бабушка говорила, что и так хорошо пожила, почти до девяноста…

Хотя он и старался говорить небрежно, его лицо помрачнело, и Лиза тут же принялась корить себя за бестактность. Загладить бы неприятную тему, только как? Способ один – старый, как мир: она перегнулась через столик (сидели, как и положено по этикету, друг против друга), ласково коснулась руки Николая – он посмотрел на нее просветленным взглядом… А у Лизы в голове вдруг пронеслось: «Все такой же гуляка! Одно на уме: как девчонке голову задурить!»

Откуда эти слова? Кто их произнес?

– Лизочка, что с тобой? – встревоженно произнес Ник.

«Эх, Колюня… Накажет тебя бог, ох, накажет!» — в ушах снова прозвучала посторонняя и совершенно непонятная фраза. Произносил ее абсолютно незнакомый голос – старческий, с дребезжинкой. Очень похоже, что так говорила… И Лиза вдруг выпалила:

– Слушай, а как тебя бабушка называла: «Коленька», или «внучек», или?..

Николай растерянно ответил:

– Колюней. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Просто поинтересовалась, – промямлила Лиза.

Значит, действительно голос Колиной бабушки… Вот гадость! И Лиза спешно перевела разговор на другое. Принялась расспрашивать, как Нику работается в «Ониксе» да где он живет и далеко ли ему добираться до работы…

Но тот, в отличие от большинства мужчин, о себе рассказывал неохотно – все пытался перевести разговор на нее, на Лизу.

– Ты, Лизочка, – гениальный симбиоз.

– Какой еще симбиоз? – удивляется она.

– Симбиоз красоты, обаяния и ума.

Ну, что тут скажешь! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Не «спасибо» же отвечать…

И Ник ее, кажется, понял. Виновато улыбнулся:

– Извини. Не умею я говорить комплименты… Но как еще сказать, что ты мне, правда, очень-очень нравишься! И снишься – каждую ночь.

«Форсирует. Спешит. И ведь мне – врать не буду! – тоже так бы хотелось: спать с ним рядом. И видеть – общие сны», – подумала Лиза.

– Ник, ты… – произнесла она и вдруг замолчала.

Потому что у нее снова началось. Но теперь – другое.

Перед глазами вдруг всплыло видение: какая-то девушка, лица не видно. Ясно только, что совсем юная, тощенькая, доверчивая… Сидит на грязной кухне, за обшарпанным столом. Уронила голову на руки и плачет так горько, что рука сама тянется прорваться внутрь картинки и успокаивающе погладить девчушку по голове…

– Лизочка, о чем ты думаешь? – вырвал ее из забытья Ник.

«Пытаюсь понять, что за ерунда мне видится», – едва не вырвалось у Лизы. Да что же с ней такое происходит, никакой жизни нет!

«Исчезни!» – приказала девушке-призраку Лиза. И видение начало послушно рассыпаться, тоненькая фигурка – таять… Последнее, что увидела Лиза, – это рука безутешной девчонки: на безымянном пальце – дешевенькое серебряное колечко, а на запястье – свежий, едва подживший шрам…

А Ник опять смотрит на нее встревоженно и, кажется, уже утвердился во мнении, что Кузьмина – девушка со странностями. «Спасать положение, думать, выкручиваться!» – приказала себе Лиза. И пробормотала – смущенно, как и полагается воспитанной девушке, которую осыпают комплиментами:

– Да я всегда теряюсь, когда меня так хвалят… – И кокетливо добавила: – Неужели я тебе, правда, снюсь?! А в каком виде?

Ник опять успокоился: тревога из глаз исчезла, тут же принял ее игру.

– В самом целомудренном, – заверил он. Секунду подумал – будто взвешивал, стоит ли продолжать, и все-таки сказал: – К сожалению, в целомудренном…

«Да я бы сама с удовольствием посмотрела, какой ты, если сбросить с тебя одежду!» – вдруг подумала Лиза и почему-то обрадовалась. Неприличная, конечно, мысль, такие на первом свидании даже в голову приходить не должны, но зато с ней все в порядке. Нормальная женская реакция на симпатичного мужика. Естественная. Без всякой мистики.

А Ник снова смотрит на нее так, что хочется отодвинуть недоеденный шашлык и, наплевав на церемонных посетителей ресторана, броситься к нему на шею…

«Одно мое слово – и мы поедем к нему! И, – почему-то Лиза не сомневалась и в этом, – одной ночью наш роман не закончится!»

Она уже и рот открыла, чтобы сказать: «Проси счет, и поехали!» – но вместо этого произнесла:

– Ник, а какой институт ты закончил?

«Боже мой, что я говорю? И, главное, совершенно непонятно: я сама эту фразу сказала или опять этот «карлик» внутри меня?!»

А Ник снова обжег ее своим горячим взглядом… и, тщательно скрыв разочарование, ответил:

– В Финансовой академии я учился. На факультете макроэкономики.

Момент был упущен. Остаток ужина болтали исключительно на общие темы: книжки, новые фильмы, модные спектакли…

– А ты, кстати, цирк любишь? – спросила Лиза.

– Если скажу, что люблю, – будешь насмехаться?

– Не буду. Мне самой нравится. Особенно гимнасты и медведи в юбочках.

– Тогда договорились, – просиял Ник. – В следующий раз идем в цирк. Медведей не обещаю, но морские котики – точно будут, я афишу видел.

А Лиза облегченно подумала: «Все-таки я ему очень нравлюсь. Вон, улыбается мне и в цирк зовет… Эх, за что такое счастье?!»

И она допила свой зеленый чай с мятой, а потом обратилась к Нику:

– Я так рада!

– Чему? – Его глаза улыбались.

– Тому, что чай вкусный… – кокетливый взмах ресниц. – Тому, что мы с тобой в цирк пойдем… – Теперь можно облизнуть губы, будто скидываешь с них невидимую соринку. – И тому, что ты мне очень нравишься!

А Ник сделал вид, что сердится, и шутливо погрозил ей пальцем:

– Ах ты, Лизка-Лиска!

– Что-то не так? – Она снова облизнулась.

А Ник с притворным возмущением приказал:

– Немедленно прекрати! А то мне сегодня тако-ое приснится!

И глаза его гарантировали: «Сегодня – только приснится. А вот через несколько дней… скажем, после пресловутого «третьего дринка»…

«Наверное, так оно и будет», – ответил ему взгляд Лизы.

– А, может быть… все-таки сегодня?.. – неуверенно произнес Николай.

Ну, они точно на одной волне! Он понимает, о чем она думает! Может, действительно наплевать на все эти условности-правила? Предупредить бабушку и поехать к нему?

– Нет, Ник, – твердо произнесла Лиза.

И в этот раз была твердо уверена: говорит именно она, а не «карлик».

– Не волнуйся, Лизочка. Все будет так, как ты хочешь, – спокойно сказал Николай. – Ну что, я прошу счет?

Он расплатился (Лизины попытки поучаствовать в оплате были с гневом отвергнуты). Быстро и аккуратно доставил к ее дому. Отметая робкие возражения, запер машину и проводил не до подъезда, а до самой квартиры. Губы, подарившие прощальный поцелуй, были мягкими и родными – почти как у бабушки.

– До завтра, Лизочка. Спасибо тебе за шикарный вечер!

– Тебе спасибо…

Он покачал головой:

– Это ты зря. Девушкам так говорить не полагается. Ваше дело – не благодарить, а снисходить.

– О’кей, шеф. Я сообщу, когда буду готова снизойти до цирка.

– Ты чудо, Лизочка! – Он еще раз чмокнул ее – на этот раз в щеку – и, не связываясь с лифтом, побежал вниз по лестнице. А Лиза долго стояла у подъездного окна. Видела, как сорвалась с места Колина «восьмерка»… как рассеялся синий дымок из выхлопной трубы… слышала, как замер вдали шум движка…

«Он такой классный!.. Все бы для него сделала!» – кричала душа.

А мозг возражал.

«Если допустить, что мои видения – это правда… Тогда… Ясное дело, что значат слова его бабушки и почему она называла его гулякой. А эта плачущая девушка, которая мне привиделась?»

Лиза прижалась лбом к ледяному, влажному от весенней сырости стеклу.

– Бред какой-то. Ерунда. Чушь. Не дар, а натуральные глюки, – проворчала она.

Плевать на то, что ей говорит мозг. Потому что душа больше всего сейчас хочет выскочить из подъезда, схватить такси и помчаться к нему. К любимому. К Нику.

Лиза даже велела своему «карлику»: «Ну-ка сообщи мне Колин адрес! Быстро!»

Но «карлик» явно жил по своим собственным правилам и, конечно, ей не ответил…

Родовое проклятие

Дневник Лизы

15 апреля 20** года.

Я люблю его – или нет?

Куда важней, чем «быть или не быть».

– Ты хорошо провела время? – спросила бабушка, когда я вернулась домой.

Я кивнула:

– Вкусно. Весело. Мило.

И про себя добавила: «Но так странно…»

Не понимаю. Не понимаю я Ника – и не понимаю себя… Мне было с ним так хорошо! Он – надежный, умный, красивый! Но… В том-то и дело, что есть «но». Что-то меня в нем настораживает. А что – не могу объяснить даже себе, а уж бабушке – и подавно. Впрочем, я и сама себя настораживаю.

Огромное количество странностей, происходящих со мной в последние дни, действительно беспокоят меня даже больше, чем сомнения по поводу Ника. Не то чтобы я вообще по жизни не верю в телепатию, ясновидение, телекинез. Как раз верю. Человеческий мозг – огромная, странная и неизученная территория. Бог его знает, на что он в принципе способен. Но… Но почему? Почему вдруг необычайными качествами оказалась наделена именно я? За что – я? И отчего – сейчас, ни с того ни с сего, на двадцать четвертом году жизни? Очень хотелось разгадать эту загадку, и открытие этой тайны представлялось мне не менее интересным, чем само по себе существование у меня паранормальных способностей.

Сегодня вечером, хотя я пришла довольно поздно, мы с бабулей засели пить чай. И я спросила ее:

– Бабушка, а у нас в роду ведьм не было?

Честно говоря, я думала, что бабушка отреагирует юмористически, отшутится – как она всегда делала, когда я задавала ей дурацкие вопросы. Типа: «Существуют ли в природе принцы на белом коне?»

Однако бабушка нахмурилась и переспросила:

– А почему ты спрашиваешь?

Я соврала ей: мол, хочу знать о своих предках все – а она в ответ пристально посмотрела на меня:

– Лизонька, с тобой ничего не случилось?

Я сделала невинное лицо:

– В каком смысле?

– Может, – говорит бабуленька озабоченно, – с тобой происходит что-то необычное?

– Да нет, ничего, – опять солгала я и ответила вопросом: – А что необычное со мной может происходить?

Бабушка снова пытливо смотрела на меня – таким же взглядом, как в детстве, когда выясняла, куда подевалась коробка конфет, припрятанная к празднику.

Я выдержала этот взгляд – я все-таки взрослая и неплохо научилась врать, – и тогда бабушка сказала:

– Ты уже совсем выросла, Лизонька, и поэтому имеешь право знать… – А потом рассказала мне историю, удивительнее которой я ничего не слышала.

Она поведала мне о своей сестре (моей, значит, двоюродной бабушке), которую она называла Талочкой или тетей Талочкой. Про тетю Талочку я вообще-то слышала не раз: она была популярным персонажем из бабушкиных рассказов «о жизни». Однако то, что бабулечка рассказала мне сегодня вечером, рисовало жизнь и судьбу Талочки совсем в ином свете. И я бы никогда не поверила в подлинность историй, происходивших с нею, если бы бабушка рассказала мне их раньше…

Впрочем, изложу все по порядку.

Тетя Талочка, родная бабушкина сестра, была старше ее на пять лет. Бабулечка ее боготворила, во всем ей подражала, слушалась и старалась быть на нее похожей (это я слышала от бабушки и прежде). Во многом благодаря примеру Талочки бабушка поступила в медицинский институт. (Дело было еще перед войной.) Талочка к тому времени вуз уже заканчивала и демонстрировала блестящие успехи по всем предметам. Профессора в ней души не чаяли и предрекали ей большую будущность. Однако по окончании мединститута Талочка не осталась в ординатуре (куда ее усиленно зазывали), а пошла работать обычным врачом – педиатром в детскую поликлинику. Случилось это в тридцать девятом году.

Жили тогда сестры, бабушка и Талочка, вместе со своей мамой в Краснодаре – городе не маленьком, но, в сравнении с Москвой и Ленинградом, и не большом. И очень скоро после того, как Талочка начала самостоятельно работать, по всему городу разнеслась о ней слава как о замечательном докторе. Несмотря на ее молодость, именно к ней рвались на прием со своими детьми родители, в том числе самые вельможные – местные партийные и советские руководители. А причина такой популярности заключалась в том, что Талочка всегда необыкновенно точно ставила пациентам диагноз и, как следствие, назначала лечение.

Однажды бабушка, в ту пору студентка четвертого курса мединститута, напросилась посмотреть, как работает Талочка. Она пришла вместе с ней на прием и выполняла при ней обязанности медсестры. «Я была поражена!» – воскликнула тут бабулечка. За несколько часов Талочка приняла около сорока маленьких пациентов. На каждого уходило не более трех-четырех минут. Мальчик или девочка только и успевали, что раздеться. Они подходили к Талочке, но та не слушала их фонендоскопом, не мерила температуру, не осматривала слизистую, не измеряла частоту пульса – словом, не делала ничего из того, что положено делать врачу при первичном приеме. Она только пристально смотрела на больного да еще (иногда) легонько ощупывала его туловище и голову руками. И после этой быстрой процедуры она тут же формулировала пациенту предварительный диагноз и делала ему назначение. «Я только и успевала (сказала бабушка), что записывать ее вердикты в медкарты. Раз – а пациентик уже оделся, и на его месте стоит следующий».

– А вечером мы с Талочкой поругались, – продолжила бабушка, – и впервые в жизни инициатором ссоры выступила я. Я нападала, обвиняла, поучала. С жаром новообращенной (все-таки я сама была без пяти минут врач) я высказала Талочке свое неодобрение и даже возмущение ее врачебным подходом. «Как ты можешь, – сказала я, – без подробного осмотра, без лабораторных исследований ставить пациенту диагноз – да еще с такой безапелляционностью! Ведь речь идет о здоровье, а иногда даже о жизни маленьких советских граждан – а ты с легкостью необыкновенной штампуешь им диагнозы направо и налево, почти не разбираясь, наугад!»

Талочка не стала тогда со мной спорить, сказала только одну простую вещь – меня, однако, поразившую до глубины души. «Я, – говорит, – работаю уже почти два года. Принимаю по тридцать-сорок больных ежедневно. Значит, по самому меньшему счету, через мои руки прошло несколько тысяч пациентов. А после многие малыши и в больницах лежали, и разные научные светила – в том числе московские и ленинградские – их осматривали. И не было еще ни единого случая, чтобы мой предварительный диагноз не подтвердился. Ни одного, понимаешь ли!»

«Как же тебе это удается?» – спросила я тогда, пораженная. А Талочка засмеялась в ответ: «Сама не знаю. Просто, – говорит, – вижу, каким заболеванием малыш страдает». – «Как, – говорю, – видишь? Как на рентгене, что ли?» А она: «Нет, иначе. Что-то прямо-таки вспыхивает в мозгу: картинка, или образ, или мысль». – «Как это?» – спрашиваю. «Ну, иногда, – говорит, – внутренние органы ребенка вижу – действительно будто на рентгене, только в цвете и в движении: как сердце у него бьется, кровь пульсирует, легкие дышат. А если что-то у него болит, я этот орган немного в другом цвете вижу: иногда с красноватым оттенком, а иногда черным… А порой, – говорит она, – никаких картинок не возникает, а в моей голове словно вспыхивает фраза: диагноз, с первой до последней буковки». – «А меня, – спросила я тогда у Талочки, – ты можешь так посмотреть?» А она опять смеется: «Да ведь время от времени я тебя смотрю. И маму тоже – только ничего вам не говорю. Все у вас в порядке – я и молчу. А если, не дай бог, заболеете – тут же примем меры».

– Вот это здорово! – воскликнула я в этом месте рассказа. – Талочка была настоящей ведьмой!

А бабушка никак это мое заявление не прокомментировала, губки поджала, строго на меня посмотрела и велела более ее не прерывать.

– Конечно, – повела она свое повествование дальше, – мы договорились с Талочкой, что я никому не буду даже заикаться о ее способностях (она сама тоже ни единой душе о них не говорила). Время было лихое, сталинское, предвоенное. Я думаю – чудо, что тогда из ее необыкновенных способностей никакого политического дела не раздули. Наверное, это объяснялось тем, что главный врач поликлиники симпатизировал Талочке и пропускал мимо ушей всяческие слухи по ее поводу. А сестричкой у нее на приеме работала молодая и малограмотная девчонка, которая, видимо, считала, что лечить так, как наша Талочка, положено, и все врачи – такие же кудесники, как моя сестренка.

Тогда, перед войной, – продолжала бабулечка, – был еще один случай, когда Талочка применила свои удивительные способности – причем на другом поприще. Я в ту пору заканчивала мединститут, и за мной ухаживал один студент – малограмотный, из простой семьи, из станицы, рабфаковец. Звали его Василием. Высокий, красивый, видный. А голос у него был баритон, бархатный. Начнет петь романсы или украинские народные песни – заслушаешься. Этот Василий прямо-таки проходу мне не давал. А я была к нему довольно равнодушна. Хотя, конечно, его ухаживания мне льстили, и я их принимала благосклонно. И вот стал этот Василий меня в буквальном смысле слова шантажировать. «Выходи, – говорит, – за меня замуж, а не то я с собой покончу. Жизнь, – говорит, – без тебя мне не мила». А у него, неизвестно откуда – ведь он был не военный и не чекист, – имелся настоящий револьвер с боевыми патронами. И однажды он при мне зарядил этот револьвер, приставил его к своему сердцу и сказал: «Или обещай, что выйдешь за меня, – или я прямо сейчас, при тебе, в себя выстрелю». Ну, я ему пообещала – а то ведь, не ровен час, и застрелился бы. Что мне было делать! Раз так, думаю, – значит, судьба. Пришла я домой и родным – маме и Талочке – объявляю: я, мол, выхожу замуж. Мама поахала, но смотрю: она только рада, что меня замуж зовут. Что я, как Талочка, в вековухах не засижусь. (Талочке ведь к тому времени уже двадцать семь стукнуло, а она все не замужем была, хотя ухаживали за ней многие и сватались – но она всем отказывала. И мама наша страшно переживала, что так и старой девой стать недолго.) И вот я объявила о своем замужестве – мама радуется, а Талочка мрачнее тучи сидит. Потом вызвала меня во двор – а у нас там с детства было секретное место, лавочка под грушей, где мы с ней самые задушевные разговоры вели – и спрашивает: «Ты ведь за Василия N собралась?» – «Да», – отвечаю. «Не надо, – говорит, – не ходи за него. Прошу тебя». – «Почему?!» – «Нехороший он человек. Не будет у тебя с ним счастья. Да и не любишь ты его». – «С чего ты взяла?!» – «Я вижу». Она сказала это так спокойно и уверенно, что у меня аж мурашки пробежали по коже. Не знаю почему – может, потому, что я Талочку, старшую сестру, очень уважала и всегда во всем ее слушалась, – я вдруг поверила ей. Только говорю: «Но как же быть – Васька ведь застрелиться обещал, если я за него не выйду?!» А она с усмешкой мне отвечает: «Ничего, не застрелится».

И при следующей встрече с Василием я ему отказала. Решительно и бесповоротно. Сказала: замуж за тебя я не пойду. Он опять пистолетик свой схватил, к груди приставил и грозится: «Застрелюсь!» А я только попросила его: «Пожалуйста, не надо!» – и ушла. Очень, конечно, трусила: вдруг он свою угрозу в исполнение приведет, как Маяковский, – но нет, ничего. На следующий день я увидела его в институте – мрачный, как туча, на меня не смотрит, но живой. А у меня прямо от сердца отлегло – и оттого, что он с собой не покончил, а главное, потому, что не придется мне с ним свою судьбу связывать.

А вскоре, через полгода, этот Васька женился на другой нашей однокурснице, Любаше. Но их совместная жизнь совсем не задалась. Началась война, и Василия мобилизовали, но он, уж не знаю какими правдами-неправдами, устроился на хлебное местечко – снабженцем при госпитале. Жил на широкую ногу. У него в семье, если считать по военному времени, всего было вдоволь. Говорили, что он, конечно, поворовывал. Пить стал. Семья – Любаша с годовалой дочкой – жили при нем в госпитале. И вот однажды вечером, напившись до положения риз, затеял он в квартире, где они проживали, пальбу – кстати, из того самого револьвера. И – умышленно, нет ли – Любашу эту убил.

Его судили, дали всего семь лет лагерей (в те годы режим к уголовникам был гораздо снисходительнее, чем к политическим) – да только и этих годков ему хватило. Из лагерей он больше не вернулся. Рассказывали, что убили его уголовники из-за карточного долга. А годовалую дочурку взяла к себе куда-то в станицу на воспитание мать Любаши – да тоже не уберегла: в четырехлетнем возрасте та упала в колодец и утонула…

Эту бабушкину историю про сватовство Василия, его револьвер и неудалую судьбу я от нее уже слышала, причем не раз, – но до сих пор ничего не знала о той роли, которую сыграла в судьбе бабулечки сестра Талочка и ее предсказание.

– Потом я не раз, – продолжила бабушка, – вспоминала тот наш разговор с Талочкой под грушей – и то, что она фактически запретила мне выходить замуж за Василия. Ведь она, можно сказать, судьбу мою переменила, жизнь мне уберегла…

– А за нашего деда замуж выходить – тоже Талочка тебе посоветовала?! – воскликнула тут я.

Бабушка вздохнула:

– За деда я вышла после войны, в сорок шестом – тогда Талочки уже не было с нами. Но я часто мысленно спрашивала себя: «А что бы она по поводу моего Кости сказала?» – как будто бы с ней разговаривала. И получалось у меня, что Талочка мой выбор одобряет.

– Так оно и вышло, – рассудительно заметила я. – Вы с дедом столько лет прожили.

– Да, Костя-Костя… – вздохнула бабулечка и пустилась в воспоминания о деде – которые я здесь опускаю, как не имеющие отношения к предмету разговора. Хотя, замечу в скобках, история сорокалетнего союза двух сердец, которые все время рядом, совместно сражаются с невзгодами и делят радости, живут и стареют, – самая, на мой взгляд, интересная история любви на свете.

Однако я снова постаралась навести бабушку на разговор о Талочке.

– Когда началась война, – рассказала она, – Талочка отправилась в военкомат и сама попросила призвать ее в действующую армию. Накануне ее отъезда в часть мы снова уселись на нашу любимую лавочку под грушей и завели задушевный разговор. Я спросила, сколько месяцев, по ее мнению, продлится война с немцами, – а она грустно улыбнулась в ответ: «Не месяцев, а лет. Война будет очень жестокой и закончится через четыре года». Тогда этот срок показался мне невероятным, невообразимо долгим, однако время показало, что Талочка снова как в воду глядела. И еще она настоятельно посоветовала нам с мамой эвакуироваться из Краснодара. «Неужели наш город будут бомбить?» – воскликнула я. «И не только бомбить, – ответила Талочка, – фашисты оккупируют его». Тогда, в июле сорок первого года, невозможно было поверить, что война продвинется настолько далеко на советскую территорию, и только мое уважение к Талочке – уважение, граничащее с преклонением, – заставило меня последовать ее совету. Когда представилась возможность эвакуироваться, мы с мамой уехали из Краснодара – сначала в Сталинград, а потом на Урал. Как выяснилось, правильно сделали, потому что наш город в конечном итоге был захвачен нацистами.

Талочка, – продолжала свой рассказ бабулечка, – получила чин лейтенанта и приступила к работе в прифронтовом госпитале. Письма от нее приходили регулярно. Несмотря на испытания, выпавшие на ее долю, – бомбежки, потоки раненых, хронический недосып, – ее послания к нам с мамой были проникнуты оптимизмом – да ведь иные, упаднические, и не пропустила бы военная цензура. Талочка описывала забавные случаи, происходившие в госпитале, писала об интересных людях из числа раненых, с которыми ей довелось познакомиться… И только одно ее письмо выделялось из общего ряда – оно было написано наспех, карандашом и содержало нехарактерное для Талочки количество восклицательных знаков. В нем она экивоками напоминала мне о наших с ней тайных беседах на лавочке под грушей – и своих, сделанных там, предсказаниях. А потом написала: «Я знаю, что это покажется тебе странным – даже очень странным. Но у меня имеется к тебе и маме огромная просьба: я вас очень прошу, пожалуйста, до самого конца войны не надо пользоваться общественными банями. Почему? Не знаю. Мне так кажется. Я уверена: там что-то случится. Можешь считать, что я увидела плохой сон». Я Талочке и ее письму поверила безоговорочно – потому что перед моими глазами уже были примеры ее точных предсказаний. Но маме я ничего не могла рассказать – и несколько недель мне стоило огромных усилий, ссор, скандалов отговаривать ее от традиционного субботнего посещения бани. Я устраивала мытье у нас на кухне, в корыте и терпела насмешки и придирки от мамы. А примерно через месяц после того, как я получила письмо от Талочки, в здание бань попала немецкая бомба. Причем она упала как раз в субботу, в тот день и час, когда мы с мамой обычно туда ходили. Все, кто находился внутри – и посетители, и персонал, – погибли. «И тогда я поняла, что Талочка в очередной раз повлияла на мою судьбу – исправила ее».

Тут глаза у бабушки налились слезами, и мне пришлось успокаивать ее – налить еще чаю, предложить конфетку, перевести разговор на бытовые темы. И лишь когда к ней вернулось ровное, спокойное настроение, она продолжила историю своей сестры.

– В сорок четвертом году, когда фронт уже откатился за Днепр и мы с мамой вернулись в Краснодар, случилась беда. Какое-то время от Талочки не было писем. Они не приходили месяц, два, три… Такое уже бывало, когда госпиталь перебрасывали с места на место и полевая почта не успевала за передвижениями войск. Однако в начале сорок пятого года в Краснодаре оказался проездом Талочкин однополчанин – майор медслужбы. Он зашел к нам и потихоньку рассказал мне и маме, что нашу Талочку взяли. «Боже мой, за что?!» – воскликнула я, и майор дал понять: она пострадала за несдержанный язык, за лишние разговоры. А потом, когда майор, оставшийся у нас на ночь, изрядно выпил, он опять шепотом, в оглядку, рассказал мне, за что конкретно пострадала наша бедная Талочка. Она в одной довольно большой компании медработников утверждала, что через девять лет умрет Сталин и расстреляют Берию, и, после того как у власти не станет этих двоих грузин, все в нашей стране изменится, пойдет по-другому. Кто-то из компании – обычное в то время дело – и донес на Талочку.

В тот вечер, после того как мы с мамой с трудом уложили крепко перебравшего майора, я одна сидела на нашей с Талочкой лавочке под грушей и горько плакала. И спрашивала себя: почему же сестра оказалась столь неосторожна? Зачем она демонстрировала свой редкий дар перед случайными, посторонними людьми? Почему раскрылась? Наверное, долгая близость фронта и смерти сыграла с ней злую шутку. Когда на протяжении стольких лет видишь рядом с собой великое множество смертей, забываешь о том, чего стоит твоя собственная жизнь, забываешь об осторожности. Впрочем, о том, как все случилось с Талочкой на самом деле, я могла только догадываться.

Мы с мамой не знали о том, что с Талочкой, очень долгое время. Судили ли ее? И к какому наказанию приговорили? И где она находится? И только в сорок девятом году, спустя четыре года после того, как закончилась война, в наш дом в Краснодаре постучал изможденный человек в ватнике. Убедившись, что перед ним нахожусь именно я (он даже паспорт у меня проверил), передал мне скатанный в трубочку, наподобие козьей ножки, листок папиросной бумаги. Мужчина передал его, по-старомодному поклонился – и исчез, как будто его и не было. Листок оказался испещрен мельчайшими буковками. Почерк был до боли знакомым. Это оказалось письмо от Талочки.

Это ее письмо, – продолжила бабушка, – я долгое время помнила наизусть. Сейчас детали подзабылись, но вот что, в общих чертах, писала Талочка. Она сообщала, что жива, здорова и даже неплохо себя чувствует. Она действительно была арестована и приговорена по статье «пятьдесят восемь-десять» к десяти годам без права переписки, однако вопреки этому ее не уничтожили. (Ты знаешь, Лизочка, что приговор «десять лет без права переписки» был в те годы эвфемизмом смертной казни.) Талочка писала, что находится в лагере – но лагере привилегированном. Живут они в теплых домах, в комнатах по четверо, спят на чистом белье, едят досыта. Работой их не перегружают, и она надеется года через четыре, максимум пять, вернуться домой. А дальше в письме Талочки следовала фраза, которую я (сказала бабушка) запомнила на всю жизнь слово в слово: «На работе (писала Талочка, адресуясь к бабуленьке) у меня здесь часто возникает ощущение, что я вместе с тобой сижу на нашей скамеечке под грушей и рассказываю тебе о житье-бытье».

– Как-как? – донельзя удивленная, прервала я бабушкин рассказ.

Она снова повторила ту же фразу: «…Сижу на нашей скамеечке под грушей и рассказываю тебе о житье-бытье».

– И как ты думаешь, что это значило? – взволнованно спросила я.

– Я много думала и фантазировала над этой фразой, – покачала головой бабушка, – и уверила себя в том, что сталинские опричники пытались использовать Талочкины необыкновенные способности. Я выдумала себе, что существует специальная, очень засекреченная организация, которая изучает таланты Талочки и других людей, похожих на нее. Я решила, что военные и ученые в лагере исследуют ее умение точно ставить диагнозы, предсказывать будущее, видеть на расстоянии. Что над Талочкой и другими такими же необыкновенными людьми сталинские врачи ставят эксперименты и проводят опыты…[6]

– Но ведь это очень похоже на правду! – воскликнула я.

– Да, – печально проговорила бабушка, – но мы об этом можем только догадываться.

– Ты не получала от нее больше никаких весточек?

– Нет, совсем, – покачала она головой. – А потом, когда началась реабилитация невинно осужденных, мы с мамой написали по поводу Талочки письмо в Генеральную прокуратуру. Довольно быстро маме пришел ответ: в период пребывания в местах лишения свободы, двадцать первого июня тысяча девятьсот пятьдесят второго года, ваша дочь скоропостижно скончалась от остановки сердца. Место ее захоронения установить не удалось… Потом нам прислали бумажку, что Талочка посмертно реабилитирована…

– И больше вы о ней ничего не узнали?

– Официально – нет… Но… – Бабушка замолкла, как бы сомневаясь, нужно ли рассказывать дальше.

– Что?

– Была еще одна встреча… – нехотя проговорила она.

– Что за встреча, бабулечка? – затормошила я ее.

– Это случилось уже в конце пятидесятых годов… – медленно начала рассказывать она. – Мама к тому времени умерла, а моего Костю перевели на работу в Москву… И однажды я вместе с ним отправилась в Большой театр. Мы сидели с дедом где-то высоко, на балконе. Естественно, чтобы хоть что-то рассмотреть на сцене, мы взяли с собой бинокль… И вот в первом антракте я осталась сидеть на своем месте и принялась исподволь рассматривать публику в партере. Там были по большей части обычные советские люди, как мы с дедом, но изредка встречались и гранд-дамы в вечерних туалетах, мехах, бриллиантах… Я переводила бинокль с одной роскошной дамы на другую – и вдруг чуть не вскрикнула: в окуляре я увидела Талочку!

– Талочку?! – переспросила я.

– Во всяком случае, так мне показалось… Дама была в длинном платье, с бриллиантовым колье на шее, и сопровождал ее спутник в смокинге и бабочке – явно иностранец. Она сидела ко мне спиной, но руки, шея, изгиб тела – все напоминало мне Талочку! Все второе действие я ни разу не посмотрела на сцену, а разглядывала в бинокль ее. Когда начался второй антракт, я оставила деда и опрометью бросилась вниз, в партер… Она, эта женщина, со своим спутником как раз выходила из партера в фойе. Мы столкнулись нос к носу. Я закричала: «Талочка!» – и бросилась к ней. Но она холодно посмотрела на меня, проговорила что-то по-французски и отстранилась. Я опешила. Они прошли мимо меня и удалялись прочь. Я бросилась за ней. Схватила за руку, развернула лицом к себе. «Талочка, – кричу, – это же я, твоя сестра!» Тут ко мне оборачивается ее спутник и говорит, коверкая слова, с явным иностранным акцентом: «Моя жена не знать вас. Мы не говорить по-русски». И они ушли.

– Ты обозналась?

– Не знаю, Лизонька… – выдохнула бабулечка. – Потом, ночью, я стала считать: тогда, в конце пятидесятых, Талочке было бы глубоко за сорок. И она прошла войну, лагеря… Но та женщина в театре выглядела так, как выглядела Талочка, когда я видела ее в последний раз – в сорок первом году. На вид ей было не больше двадцати пяти лет. Светящаяся молодая кожа, лучистые глаза, ни одной морщинки… Наверное, я все-таки обозналась. Но до чего поразительное сходство! Те же руки, плечи, шея, как у моей бедной Талочки…

– И ты так и не знаешь, кто это был? – воскликнула я.

– Увы, нет, – развела руками бабушка.

– И больше никогда ее не видела?

– Нет.

– И не слышала о ней ничего?

Бабушка немного поколебалась, а потом сказала:

– А месяца через два я получила письмо.

– Письмо? Какое письмо?

– В нем было всего несколько строчек, а в конце содержалась настоятельная просьба сжечь его сразу после прочтения. Я его запомнила слово в слово…

– Это было письмо от Талочки! – воскликнула я.

– Да, – печально кивнула бабуля. – Там было написано: «Я жива, здорова и хорошо себя чувствую. Пожалуйста, не ищите меня и не пытайтесь узнать, где я. Я вас всех очень люблю. Пожалуйста, никому не рассказывай об этом письме и сожги его сразу, как прочтешь».

– А как пришло то письмо?

– По обычной почте. Отправлено оно было с Центрального телеграфа.

– И его вправду написала Талочка?

– Ее почерк я бы узнала из тысячи, – печально сказала бабулечка, и ее глаза наполнились слезами.

…Сейчас глубокая ночь, бабушка давно спит. Она растревожилась из-за воспоминаний, всплакнула по своей давно исчезнувшей сестренке. Мне пришлось поить ее корвалолом, мерить давление… Наконец она уснула, а я стала записывать ее рассказ в дневник. И вот во всей квартире – или во всей Москве – не спим только мы с Пиратом. Он свернулся на столе в клубок и, не мигая, смотрит на меня. А я все думаю: куда же на самом деле попала Талочка? И, может, теперь ее мятущаяся душа вселилась в меня? Может, мне передались, через поколение, ее странные гены? Неужели? Неужто цепочка ДНК, передаваемая из глубины веков, и виновата в тех удивительных способностях, которыми вдруг оказалась наделена я?..

Глава 8

Миссия невыполнима?

Лиза. Дневник

16 апреля 20** года.

Сегодня утром подхожу к нашему отделу и слышу, как Мишка Берг кому-то говорит:

– Нет, Лизы еще нет. Я понимаю, что очень нужна. Она всем нужна… Перезвоните минут через двадцать. Она должна подойти.

Я автоматически взглянула на часы: всего-то девять пятнадцать. Кому, интересно, неймется в такую рань?

Ускорила шаг, ворвалась в отдел – а Мишка протягивает мне телефонную трубку: «Какая-то девушка. Очень взбудораженная».

Это оказалась Сашхен.

– Что-нибудь случилось? – осведомилась я.

– Случилось, – отвечала Сашхен. – С нами хочет встретиться Валька Серебрякова. Очень хочет. Немедленно.

– А кто это – Серебрякова?

– Привет! Ты с нами в институте училась или где?

И тут я вспомнила эту Серебрякову, из одной с Сашхен группы: мышь серая, незаметная, с пегими волосами и бесцветными ресницами.

– А чего это она вдруг о нас вспомнила?

Сашхен уклонилась от ответа.

– Будет ждать нас сегодня в «Ёлках-Палках» на Пушкинской.

– Зачем мы ей понадобились?

– У нее какие-то личные проблемы. Желает поплакать нам в жилетки.

…Но уже сегодня вечером, едва мы все втроем заняли позиции в «Ёлках-Палках», я сразу поняла, что Сашхен наврала мне. И на самом деле она заложила меня Серебряковой со всеми потрохами. Потому что хотя Серебрякова от вопросов и воздерживалась, но смотрела она на меня во все глаза, как на какую-нибудь ожившую маску Клеопатры.

– Треплешься, Сашхен?! – прошипела я, когда Серебрякова отошла наполнить свою «телегу».

– Ты о чем это? – невинно захлопала ресницами Сашхен.

– Все про меня разболтала?!

– Да ты что! – ненатурально возмутилась подруга.

– А чего ж она на меня такими глазюками смотрит?! Как будто я Вольф Мессинг и Дэвид Копперфильд в одном флаконе!

– Ну, прости, – прохныкала Сашхен в ответ на мои инвективы. – Я ей только чуть-чуть намекнула. У нее такое горе, такое горе!

Горе не помешало Серебряковой набрать на тарелку гору салатов и поедать их в три горла. Аппетит ее явно не пострадал.

Вскоре она, с набитым ртом, поведала о свалившемся на нее несчастье. Оказалось, что у нее исчез бойфренд – молодой человек, с которым она вот-вот должна была подавать заявление. Исчез – с концами. Сам не звонит, а ни домашний, ни мобильный у него не отвечают.

Мы с Сашхен переглянулись. Мы хорошо знали подлую мужскую натуру, неотъемлемую часть которой составляют исчезновения безо всякого объяснения причин. Что тут удивительного: Серебрякова не производила впечатления особы, которая умеет постоять за себя – в том числе и по части удержания мужчин.

– Мужик, как трамвай, – бодро прокомментировала Сашхен печальные для Серебряковой обстоятельства. – Один ушел – придет другой.

– Да-а-а, – жалко искривила рот Серебрякова, – а он совсем исчез.

– Что значит «совсем»? – удивилась я.

– Его и дома нет, и соседи его не ви-идели!

– Ты что же, домой к нему ездила?

– Е-езди-ила, – прохныкала Серебрякова.

Мы опять переглянулись с Сашхен: что за овца эта Серебрякова, никакой гордости!

– Я и на работу ему звонила, – продолжила повесть о своих злоключениях наша сотрапезница.

Она, казалось, упивалась своим горем. Ее челюсти механически пережевывали салат.

– И что там сказали? – подтолкнула ее рассказ Сашхен.

– Сказали, что не знают, где он. Сами удивляются, куда исчез.

Это было уже серьезней. Мужики – такая мерзкая порода, что держатся за свою работу крепче, чем за подружек.

– Может, тебе в милицию обратиться? В розыск его объявить? – предложила Сашка.

– Не берут у меня заявление. Вы, спрашивают, пропавшему кто? Я говорю: жена. Они: а где штамп в паспорте? Я говорю: мы гражданским браком живем. Тогда, говорят, приведите нам трех свидетелей, что у вас совместное хозяйство. Он, говорят, может, от вас специально скрывается, а мы зря на его розыск силы потратим.

– А в больницах ты его искала?

– Нету его там. И в моргах нет.

Словом, из рассказа Серебряковой вырисовывалась загадочная картина: был человек – и нет человека. Сгинул неизвестно куда. А потом Серебрякова нагло посмотрела на меня и беспардонно заявила:

– Ты должна мне его найти.

Если б я не сидела, я тут так и села бы.

– Почему «должна»? Почему я?

– Ну, мы же с тобой подруги, – безапелляционно заявила Серебрякова (хотя сроду мы никакими подругами не были). – И ты ведь не бросишь меня в беде.

– Понимаешь, солнышко, – попыталась вразумить я ее. – Я не участковый, не оперуполномоченный и не частный сыщик. И звать меня не Шерлок Холмс и даже не мисс Марпл.

Моя утонченная ирония до Серебряковой не дошла.

– Ты сможешь, – с какой-то языческой верой заявила она. – Я знаю.

От такой первобытной упертости я на минуту потеряла дар речи, а когда пришла в себя, на столе передо мной уже возлежала фотография.

– Это еще что? – строго спросила я.

– Это он, – твердо ответила Серебрякова, и я подумала: уж не ошиблась ли я в ней? И не скрывается ли под этой овечьей шкуркой хитрый и клыкастый волк?..

Волей-неволей я рассмотрела фотографию. На снимке крупным планом был изображен молодой человек, почти что юноша: чуть веснушчатый, нос картошкой, волосы встрепаны. Он улыбался в объектив, обнажая красивые, белые, ровные зубы. Улыбка была открытой, но чуть хитроватой. Был он совсем не красавец. Во всяком случае, с моим Красавчиком – никакого сравнения, однако парень мне понравился сразу, с первого взгляда. Хотя я, как никто, знала, что фото (как и мужская внешность вообще) обманчиво.

Однако я чуть даже не пожалела, что такие замечательные парни достаются всяким овцам типа Серебряковой. Впрочем, почему достаются? Ведь не случайно он от нее все-таки сбежал. Любил бы – уж, наверное, не скрылся. Как-нибудь дал бы о себе знать. Только за что любить и ценить такую бесцветную тряпку, как эта Серебрякова?!

Я вгляделась в фотографию пристальней.

Несмотря на внешнюю беззаботность юноши и широкую его улыбку, почудилось мне в этом снимке что-то трагическое. Что именно – объяснить я не могла. Какой-то багряный отсвет, что ли? Но не физический, видный глазами, – а ментальный. Безотчетная тревога охватила меня при взгляде на безмятежное чело парня. Странное беспокойство за его судьбу. То ли с ним что-то уже случилось, то ли должно случиться… Я попыталась понять: что конкретно произошло и почему? И откуда у меня тревога за него? Я подумала: может, дар всевидения вспыхнет и сейчас? И я узнаю – примерно как в случае с автобусной кассиршей, – что случилось с парнем?

Однако я вглядывалась в фотографию минуту, две – и ничего не происходило. Я ничего не могла понять – за исключением того, что юноша этот хорош и мил и что ему угрожает какая-то опасность.

А потом я – неожиданно для себя – сунула карточку в свою сумочку. Серебрякова торжественно-утвердительно проговорила:

– Значит, ты берешься за это дело.

И я, идиотка, промолчала. А когда смотреть на триумфальную физиономию Серебряковой стало совсем невмоготу, попросила официанта принести счет…

…Сейчас глубокая ночь. В доме напротив светится совсем мало огней. И даже бабушка, моя полуночница, уже спит. Только кот бродит туда-сюда, довольный, что он не одинок и его хозяйка тоже бодрствует. А я не могу оторваться и все пишу и пишу, как какая-нибудь графоманка, этот дневник – наверное, потому, что если перестану писать, то все равно не усну, а начну рефлексировать и думать: а правильно ли я поступила, что взялась за поиски парня? Зачем я взвалила себе на горб этот груз? Мало мне проблем с работой, бабушкой, Ряхиным, котом, Красавчиком? Зачем мне еще искать чужого любовника? И главное – как мне его искать?!

Но, допустим, как искать – я придумаю. Это будет тяжело, хлопотно – пусть… Но тут дело не только в хлопотах. Меня ведь наняли не частным сыщиком, а – ведьмой! И, согласившись разыскивать серебряковского парня, я словно публично призналась: я – экстрасенс, я – колдунья. Не слишком ли самоуверенное и преждевременное признание? Найду я бойфренда Серебряковой, и обо мне пойдет слава как о женщине с паранормальными способностями (проще говоря – ненормальной). Не найду – скажут, что я трепушка, что-то вроде Хлестакова в юбке. Получается: куда ни кинь, всюду клин.

…И времени уже половина четвертого. ПОЛОВИНА ЧЕТВЕРТОГО УТРА! И ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ЖИЗНЬ?! Слава богу, завтра суббота. Ладно, пойду лягу. Может, усну.

Рецепт выходного дня

Проснулась Лиза поздно. За окном вовсю стучал последней капелью весенний денек. Таяли остатки снега. Пират сидел на подоконнике и с тоской поглядывал во двор, на разгульных, пьяных от солнца кошек. Бабушка уже встала: в квартире хоть и тихо, а с кухни тянет запахом свежих оладушков…

«Ох, красота! – подумала Лиза, сладко потягиваясь. – По квартире пляшут солнечные пятна, будильник стоит с опущенной клавишей и время показывает неприличное: половину двенадцатого. Хорошо, когда выспишься и никуда мчаться не надо…

Какое счастье, что рано не вставать и целых два дня пройдут без мымры Дроздовой. Ох, надоела она своими придирками да неумелым руководством! Поневоле о Ряхе заскучаешь: тот хотя бы противник достойный, если приложит, так с применением заумных терминов: «У вас, Кузьмина, полная игнорация в аппликации[7] мерчандайзинга!» А Дроздова, простушка, ругается попроще, по-народному. Знай себе бубнит: «Бестолковая ты, Кузьмина. Одни гульки на уме!» Уже и не обижаешься на обидное слово «гульки», воспринимаешь ее ворчню как неизбежное бабушкино «Радио России» по репродуктору…»

Едва Лиза вспомнила о Нике, как Дроздова вместе с Ряхой тут же вылетели из головы. Ей вдруг показалось, что Красавчик – здесь, в комнате. Будто стоит у окошка и ласково наблюдает, как Лиза нежится на мягких подушках.

«Пижамку новую нужно купить, на всякий случай! – вдруг подумала Лиза. И тут же поправилась: – Фу, какая пижамка! Мы что, пенсионеры?! Лучше белье обновить. Нику, наверное, понравится белое, со стильными кружавчиками».

Почему именно такое – не знала, наверное, «карлик» подсказал. А может, ее дар тут ни при чем: обычная женская интуиция. Но решила Лиза твердо: «Прямо сейчас поеду и куплю».

Она встала с постели и ринулась к книжным полкам. Вытянула «Алхимию финансов» Сороса, открыла книгу на сто двадцать четвертой странице, глава про «коллективную систему займов». Именно тут она прятала «глобальную заначку» – не на мелочи типа такси или кошачьего корма, а на серьезные покупки. Под словом «серьезный» имелись в виду машина и доплата за новую квартиру. Но, хотя деньги и лежали в книге про финансовую алхимию, никаких чудес пока не происходило. Деньги совершенно не хотели приумножаться, и ни на квартиру, ни на машину Лиза пока не накопила. Не умеет она быть Плюшкиным. Не тот характер. Копить, конечно, дело хорошее – но не ходить же ей в ботах с неактуальными тупыми носами или в синтетических кофточках и при этом радоваться, что ее денежный припас вырос еще на половину квадратного метра.

Лиза скептически осмотрела заначку: м-да, несолидная пачечка. Совсем тощенькая. «Эх, была б я настоящей ведьмой! Сейчас бы дунула, плюнула – и бац, живу на Рублевке и рассекаю на «бимере».

От нечего делать – Сашхен же ей велела изучать собственные возможности! – Лиза даже «погипнотизировала» деньги, пошуршала ими, подула… Никакого толку. Только ветхая сотня, которую бабуля тщетно пыталась отреставрировать кусочками скотча, окончательно разорвалась. Ах да, Сашка же говорит, что деньги «упадут с неба» только на благое дело, а новую квартиру с машиной высшие силы ей предоставлять не обязаны…

«Ну и ладно! – Лиза пожала плечами, отделила две стодолларовые купюры и вернула финансы обратно в «Алхимию». – Пусть денег нет, зато оладушки у меня никто не отнимет!»

И она с легким сердцем отправилась в кухню – предаваться позднему завтраку и неторопливой беседе с любимой бабулей.

Бутик

Когда в кошельке двести долларов, в магазинах особо не разгуляешься. Москва – город особенный, такое впечатление, что врачей, учителей и прорабов здесь не водится, одни миллионеры живут. И по-настоящему порезвиться на двести баксов можно только на рынке (а вечером, рассмотрев обновки, рыдать, что строчки кривые, а сапожки – на глазах расползаются). В магазинах за две сотни тебе перепадет не так уж и много – или костюмчик в детском «Наф-Нафе», или свитерок в «Максмаре». В понтовых торговых домах и вовсе: хватит только на платочек от «Гермеса». Но ей-то нужен не свитер и не платочек. Решила же – красивое белье!

Но, по необъяснимой женской логике, Лиза все равно направилась не «по белью», а «по одежкам». «Для разминки», – оправдала себя она.

И в первом же магазине – дорогом, из тех, где денег только на платок хватает, – притормозила надолго. Как назло: вешалки ломятся, только что новые коллекции поступили, и целый ряд занимает ее давняя мечта – длинные юбки с провокационными разрезами, а к ним – и трикотажные свитерки, и кружевные кофточки, и игривые топы.

У Лизы был давний принцип: если денег нет, вещи зря не мерить. Но она не удержалась. Она просто посмотрит, как это выглядит, а покупать, конечно, не будет, все равно не на что. «Просто примерю, чтобы тенденцию понять… А потом, может, найду что-нибудь похожее в магазине из дешевых».

Лиза выбрала три юбочки, к ним – с пяток «верхов» (многовато, конечно, но резвиться так уж резвиться!) и отправилась в примерочную…

Первая юбка оказалась велика, вторая – просто не села: хоть размер и подходил, по бокам шли некрасивые складки. «Есть справедливость! – восторжествовала Лиза. – Хоть не обидно будет уходить ни с чем».

Но третья юбочка, как назло, облегла фигуру изумительно, будто ее личный портной сшил. И кофточка к ней тут же подобралась: нежный шелк с цветочками ручной вышивки. Вот это красота! Лиза тщетно вертелась в тесной кабинке: пыталась разглядеть в зеркале хоть один недостаток. Нет, ни морщинки! Только черные сапожки картину портят…

В примерочную заглянула продавщица. Цепким взглядом оценила наряд, авторитетно сказала:

– Знаю, в чем дело!

И тут же явилась с темно-лиловыми сапожками и сумочкой в тон. Красота неописуемая, но на ценник – лучше не смотреть. Впрочем, она же все равно ничего покупать не собирается, а за спрос денег не берут! И Лиза тут же облачилась в сапожки, небрежно водрузила на плечо лиловую сумочку, снова вгляделась в зеркало и чуть не взвыла.

Да никакие девицы-модельки ей в подметки не годятся! У тех – только «параметры», пресловутые 90–60–90, а у нее, Лизы, и стиль, и изящество, и легкая провокация… Вон, какой-то толстячок тут же подкатил. Лиза вышла в зал, вертится перед большим зеркалом, а он отирается рядом и бубнит:

– Берем! Все! И ко мне!

Лиза только плечом дернула. Получилось так изящно, что навязчивый толстячок аж губы от вожделения облизнул. А продавщица на надоедалу нахмурилась:

– Гражданин! Не приставайте к девушке!

– Она со мной, – не растерялся нахал и вопросительно взглянул на Лизу.

«Эх, ну почему я продаваться не умею?! А ведь многие девчонки свои шмотки не зарабатывают, а отрабатывают…»

Она презрительно подняла бровь:

– Извините, но я вас не знаю.

Толстячок грустно отвалил, а Лиза, еле сдерживая слезы, подумала: «Тоже мне, ведьма! И богатства нет, и приворожила вот – лысенького мужичка…»

А тут еще и продавщица подливает масла в огонь:

– Изумительно! Настоящий миланский лоск! Ну что – берете?

– Мне надо подумать, – промямлила Лиза.

– Да что тут думать! – возмутилась продавщица и припугнула: – Эта коллекция просто разлетается, до распродаж ничего не долежит, сегодня-завтра все разберут.

«Отложить? Помчаться домой за заначкой?»

Лиза мельком, будто поправляя сумочку, взглянула на ценник: о-ля-ля! Притворилась, что рассматривает каблучок, и посмотрела на сумму, приляпанную к подошве: а это уже не просто «о-ля-ля», а блин горелый! Быстрый подсчет в уме: кофта, юбка, сумка, сапоги – и все вместе выливается в аккуратненькую, кругленькую сумму. Как раз все ее сбережения за полтора года. Неужели она такая дурочка, что выкинет их за один-единственный наряд?!

А в голове вертится бесшабашная мысль: «Ну и пусть! Один раз живем!» И скрипучий голос разума («Елизавета! Ты просто неразумная идиотка! Твой костюм выйдет из моды через год, а на машину ты не накопишь никогда!») становится все тише и тише…

– Я… беру, – пролепетала Лиза. – Все. Только мне сначала нужно…

– Одну минуту, – остановила ее продавщица. Она по-прежнему стояла рядом с Лизой, но смотрела не на нее, а на какого-то господина (свитерок грубой вязки, скромные джинсы, зато глаза – человека со средствами).

Господин стоял у кассы, показывал на Лизу и делал продавщице какие-то знаки.

«Сосватать меня, что ли, ему хочет? – не поняла Лизхен. И не удержалась от «продажной» мысли: – А этот куда симпатичней, чем давешний толстяк, может, и правда – согласиться?!»

И тут продавщица расплылась в ярчайшей улыбке и заверещала:

– Поздравляю! От всего сердца! Компьютер выбрал именно вас!

– Какой еще компьютер? – невежливо спросила Лиза.

Знает она, что означает подобная фраза: какой-нибудь псевдовыигрыш в псевдолотерее. Право слово, несолидно для такого магазина.

А тут и господин подвалил, заулыбался Лизе, заболтал с сильным иностранным акцентом:

– Я очень рад, от всей ду…ши, прошу вас пройти.

– Да с чего это? – буркнула Лиза.

Сейчас заставят заполнять дурацкую анкету и предлагать фен – при условии, если она купит два утюга. Нет, эти игры – для провинциалов, а она в такие не играет.

– Вы бояться? – вдруг спросил господин.

Лиза фыркнула:

– Чего мне вас бояться? Не люблю просто, когда меня на бабки разводят!

– На бабку? – непонимающе уставился на нее господин, а продавщица сделала страшные глаза.

– И в бесплатных лотереях я не участвую, – распалялась Лиза.

– Вы не хотите покинуть нас конкретно в этом костюме? – вдруг огорчился господин. – Смею сказать, вы не правы, он очень подходить вашим глазам.

Да они просто над ней издеваются!

– Дайте мне пройти, – хмуро повторила Лиза, оборачиваясь к примерочной.

И тут странный господин хлопнул себя по лбу:

– Постойте! Это я неправый! Я же вам не рассказывать! Я просто полагать, вы знать сами, мы имеем адвертайзинг более одной половины года.

И он протянул ей листочек яркой плотной бумаги. Лиза хотела лист отпихнуть, но потом все же взглянула на заголовок. И прочитала: «Подарочный сертификат каждому тысячному покупателю. Дает право на любую покупку в нашем магазине стоимостью до трех тысяч долларов!»

– Примите мои поздравливания! – разулыбался господин. – Тысячный покупатель есть вы!

Лиза и страус

Ну и выходные у нее получились! Просто шикарные! Всегда бы так: пришла в магазин, а тебе костюм с туфлями и сумкой дарят!

Бабушка от обновок пришла в восторг. Безапелляционно сказала:

– Вот так тебе, Лизочка, и нужно всегда одеваться. Сразу видно, что вещи – не просто модные, но и стильные.

– Всегда не получится, – вздохнула внучка. – Знаешь, сколько это стоит?

Интереса ради посчитали. Получилось, что как минимум шестьдесят бабулиных пенсий.

– А тебе – подарили! – радовалась бабушка. – Колдовство, просто какое-то колдовство…

Старушка проницательно взглянула на внучку. Но Лиза тему колдовства не поддержала. Небрежно сказала:

– Да ладно, бабуль, какое уж тут колдовство! Просто повезло, единственный, можно сказать, раз в жизни…

Из-за того, что день прошел абсолютно эгоистично, только для собственного удовольствия, Лиза чувствовала себя слегка виноватой. А ведь были мысли: попробовать поискать молодого человека Серебряковой. Возможно, съездить к нему на работу. Или домой, поговорить с соседями… Но когда она вышла из магазина – в новом наряде, в шикарнейшем настроении, – все чужие проблемы тут же вылетели из головы…

Ладно, что теперь себя корить? В конце концов, Серебрякова ее не нанимала – а только попросила помочь. Значит, поможем. Только со временем. Тут ведь просветление нужно, а его пока нет. Вся энергия на радость по поводу нового наряда ушла.

Вместо вечернего чая Лиза с бабушкой выпили по бокалу вина – обмыли неожиданную обновку – и тут же дружно заклевали носами.

– Пойдем, Лизонька, спать, – предложила бабушка. – Слишком много эмоций сегодня было – и у тебя, и у меня.

Они бережно разместили Лизин новый наряд в шкафу и пожелали друг другу спокойной ночи.

А в ночь на понедельник Лиза снова увидела сон…

Завязка сна такая – она идет по Тверской, разглядывает витрины… Обычно дальше ночные видения развивались так: она с кем-то знакомится. Или – ссорится. Или – от кого-то убегает. А тут – ничего интересного, просто улица и витрины. Ну, и к чему такая скучища? И вдруг Лиза увидела: рядом с ней вышагивает самый настоящий страус на высоких тонких лапах. Страус выглядел неважно: какой-то неухоженный, с грязными перьями. Откуда взялся – непонятно, но идет он за ней как приклеенный. «Улица, страус – а дальше-то что?» – с недоумением подумала Лиза. Но дальше – ничего не происходило. Просто она долго и нудно шла по улице, и страус топал рядом. Лиза и гнала его, и замахивалась, но птица не улетала, только скорбно склоняла башку. Отстанет на полшага, а чтобы исчезнуть – никак.

Лиза в кафе – и страус в кафе, на потеху посетителям. Усаживается на соседний стул, вытягивает тощие лапы – а официант почему-то не удивляется, спокойно спрашивает: «Что будет пить ваша птичка?» В общем, не сон – сплошное недоразумение. Лиза даже порадовалась, когда прозвонил будильник и она обнаружила, что никакого страуса и в помине нет.

«Нет, такие сны мне не нравятся», – пробормотала она. Проснулась окончательно, осмотрелась. Все как обычно. Пират, негодник, опять почивает в ее постели – и не то чтобы скромно, в ногах, а развалился прямо на подушке, уткнул мокрый нос ей в щеку.

Лиза невежливо растолкала кота, проворчала:

– Это ты мне дурацкие сны насылаешь?

– М-мряу! – возмущенно ответил Пират. Похлопал глазами, перевернулся на другой бок и опять уснул.

«Надо его перевоспитывать! – в который уж раз подумала Лиза. – Гнать из постели! Ишь, моду взял…»

Но, конечно, не выгнала. Пусть спит… Негигиенично, конечно, зато она где-то читала, что коты на себя отрицательную энергию оттягивают. Не будь рядом Пирата – страус из сна, наверное, ее бы покусал.

Она почесала кота за ухом (тот в благодарность даже не помурлыкал, спит без задних лап) и пошла умываться.

«Интересно, к чему снятся страусы? – думала Лиза, пока заваривала кофе. – Бабулю, что ли, спросить?»

Но будить старушку из-за такой ерунды было жалко, а сонников они не держали. «Умный человек и сам свой сон растолкует, – говаривала бабуля. – А сонник – пустая трата времени, квинтэссенция вранья». Лиза была с ней полностью согласна. К примеру, сколько раз она видела во сне и червей, и навоз (говорят, что такая гадость снится к богатству) – а денег как не было, так и нет…

«Ну, и что же может означать навязчивый страус из сна? – гадала она, прихлебывая кофе. – Может быть, мне предстоит поездка в Австралию – страусы ведь там, кажется, живут?»

Слетать в Австралию Лиза бы, конечно, не отказалась – только никто пока не предлагает, а покупать путевку за несметные тысячи – жаба душит.

«Нет, Австралия тут ни при чем. Тем более страус по Москве за мной ходил. Может быть… Может…» И вдруг она догадалась. Даже по лбу себя хлопнула: до чего все оказалось просто. Конечно же, страус – это знак! Страус – обозначает трус. Страус – тот, кто прячет голову в песок. И не хочет признать очевидное. А это как раз о ней.

«И вовсе я не трусиха!» – пробормотала вслух Лиза. Но вот что странно: голос прозвучал так, будто она перед кем-то оправдывалась.

И тут же сама себе ответила: «Вопрос не в том, что я делаю что-то плохое, – а в том, что не понимаю, что со мной происходит. А принять свой дар за новую данность и просто им пользоваться – как советует Сашхен – я не могу».

Ну, и что в таком случае делать? Притворяться, что ничего не переменилось? Нет, это как раз по-страусиному. А что тогда?

Решение пришло внезапно – простое и логичное. Надо съездить к Кириллу Мефодьевичу, тому самому колдуну. Ведь до визита к нему все в ее жизни было нормально, а как съездила – началось. Целая серия странных и необъяснимых событий. Сначала индусы, которых она стала понимать. Потом ряхинский сердечный приступ. Потом Красавчик, который вдруг сам по себе приворожился… Мысли кондукторши. Излечение бабушки. Дорогой костюм, который она захотела – и тут же получила в подарок… И то, что в ее предках была ведьма тетя Талочка, ничего не объясняет. Ведь до визита к Мефодьевичу она жила нормально, как все. А тот ее странные способности словно разбудил. Вот и пусть теперь объяснит ей, что случилось и что он с ней вытворил.

Как только решение было принято, на душе сразу полегчало. Лиза допила кофе и пошла одеваться. Разумеется, в новый сиреневый костюм. Не удержалась, потерлась щекой о ткань: до чего же красивый!

Она уже опаздывала и торопливо перебрасывала содержимое старой сумки в новую. (Какая удобная, сколько всяких кармашков, и кожа нежная, ручной выделки!)

Лиза вынула из коробки новые сиреневые сапожки, аккуратно вытащила распорки, надела… Будто личный сапожник сшил – не жмут, не давят.

«Я и не буду от нового дара отказываться. Просто спрошу Мефодьевича: за что мне все это? Неужели правда – от двоюродной бабушки по наследству передалось? И почему – именно сейчас?»

Хотя часы и показывали угрожающее время, Лиза не удержалась, с минуту полюбовалась на себя в зеркало: до чего же стильно она выглядит! «Не-ет, свой дар я ни за что не отдам! Наоборот – проконсультируюсь у колдуна, как его усилить и развить! А то что за дела: такой элитный костюм, а надеть к нему можно лишь скромную золотую цепочку… Сюда колье нужно, из бриллиантов или хотя бы из дорогого жемчуга. Вот пусть мне Мефодьич и расскажет, как раздобыть колье!»

Лиза снова взглянула на часы, ойкнула и, чуть не сломав каблук, вылетела из квартиры. Припустила рысью на остановку маршрутки. И на бегу решила: «И еще… и еще… мне бы машина не помешала. Хотя бы скромная «Дэу».

Ворожба «с гарантией»

Временная начальница Дроздова встретила ее обычной нудятиной:

– Опять опаздываешь, Елизавета.

– Затруднения на дорогах, – привычно оправдалась Лиза. – И перебои с автобусами.

– Я смотрю, у тебя со всем затруднения. И перебои… – зловеще прищурилась Дроздова. – Ты новый вариант концепции подготовила?

– Он в работе, – пожала плечами Лиза.

В файле в ее компьютере, озаглавленном «Концепция-2», пока так и было всего две страницы… И в них, если честно, ни одной дельной мысли.

Дроздова выгнулась, как кобра перед прыжком, и прошипела:

– Я жду результат!

– Ряхина цитируете? – поинтересовалась Лиза. – Его любимая фраза…

– А что тут плохого? – ощетинилась Дроздова.

– Как там, кстати, Аркадий Семенович? – Лиза изобразила озабоченность.

– Ему тяжело, – коротко и трагично ответила Дроздова. И отвернулась.

«Ох, ну и тупая же ты!» – подумала про нее Лиза, проходя к своему столу.

Привлеченные новым костюмчиком, к ней тут же кинулись практикантки. Завистливо щупали ткань, гладили кожу сумочки, просили показать каблук.

– У нас тут что – дом моделей? – снова, со всем возможным сарказмом, выступила Дроздова.

Практикантки покорно разбрелись по рабочим местам, а Лиза весело подумала: «Ну, Дроздица, дождешься ты у меня. В хрюшку превращу!»

И опасливо взглянула на временную начальницу – вдруг та и вправду превращаться начнет?

Но, видно, у Лизиных способностей имелся предел. По крайней мере с Дроздовой ничего не произошло. Сидит себе с важным видом, будто бы уже продала миллион пар обувок «от Усачевой»…

Лиза вздохнула и включила свой компьютер. Ох, как же не хочется ей заниматься этой концепцией! А ведь придется… «Сейчас, только почту проверю!»

Но личных писем, как назло, не было. Лиза совсем было собралась закрыть почтовую программу, как вдруг заметила: в уголке экрана мерцает рекламный баннер: зажженная свеча в старинном канделябре, а под ней надпись: «Сглазы и порча. Самые современные технологии».

«Горе-рекламщик! – фыркнула Лиза. – Хоть бы подумал, что слова «сглаз» и «технологии» абсолютно не сочетаются! Да и кому из продвинутых молодых людей – основных пользователей Интернета – нужны порча и сглаз?!»

В общем, смешная реклама. Только почему-то никак не получается отвести от нее взгляд…

Свеча на картинке вдруг погасла, и выскочила новая надпись: «Магический ритуал на устранение конкурентов. Быстро, с гарантией». Еще смешнее… Неужели кто-то верит, что на конкурентов действуют магические ритуалы?

В общем, каких только дурачков не встретишь в глобальной сети. Лиза щелкнула по кнопочке «закрыть программу», но, прежде чем почтовый ящик отвалился, она успела заметить: на картинке со свечой высветился телефон. Обычный, московский, из семи цифр.

Этот номер показался ей странно знакомым… Лиза тут же сверилась с записной книжкой и удостоверилась: все правильно, память не подвела. Податель рекламы – ее знакомец.

Колдун Кирилл Мефодьевич.

Поединок

Кирилл Мефодьевич узнал ее мгновенно – Лиза даже не успела представиться. Колдун, казалось, нисколько не удивился – а, может, ждал ее звонка. Без всяких предисловий о делах-погоде он сказал:

– Приезжайте прямо сегодня. В девятнадцать пятнадцать.

– Да, я буду, – растерянно пробормотала Лиза, и в трубке тут же запищали короткие гудки.

«Не очень-то он вежлив, – обиделась Лиза. – Перезвонить, что ли, и в отместку сказать, что не приеду? Нет, это будет по-страусиному… И потом, семь пятнадцать – для меня время идеальное. Заканчиваю я в шесть, до центра ехать минут сорок – как раз остается время, чтобы заскочить в «Макдоналдс» и перехватить пару биг-маков. Хорошо же Мефодьевич мой график рассчитал!.. С применением, что ли, колдовских технологий?»

Едва в голове прозвучало слово «технология», как настроение тут же испортилось. Лиза с отвращением открыла файл «Концепция-2» и постаралась сосредоточиться на обувке от Усачевой.

…В этот раз квартира колдуна выглядела по-другому – более деловой, что ли… Тетенька, встречавшая Лизу у входной двери, была одета в плохонький, но все же бизнес-костюмчик, камин не горел, зажженная свеча исчезла.

Кирилл Мефодьевич встретил ее на пороге кабинета, взглянул на часы, проворковал:

– Похвально, Лиза. Вы пришли минута в минуту.

«Скупая похвала шефа, – внутренне усмехнулась Лиза. – Дроздова меня такими же словами сегодня хвалила, когда я с обеда тютелька в тютельку пришла. Не многовато ли начальников для меня одной?»

Странно, но сегодня она совсем не ощущала ни робости, ни преклонения перед колдуном и его огромной квартирой. Наоборот: почему-то ей казалось, что это Кирилл Мефодьевич ее побаивается.

Лиза подняла бровь:

– Что за начальственный тон, ей-богу!

И колдун тут же пошел на попятный:

– И правда, чего это я… Проходите, Лизочка, усаживайтесь. Кофейку, чаю?

– Да нет, спасибо.

– А биг-маки запить? – проницательно зыркнул на нее Мефодьевич. «Кажется, ждет, что я вздрогну и завоплю: «Откуда вы знаете?!»

– Какие такие биг-маки? – спокойно спросила она.

– Да я же вас, Лиза, насквозь вижу! – фамильярно хохотнул колдун. И крикнул своей горничной (или кто она ему там): – Марианна, кофейку нам организуй!

– Я не пью кофе после семи, – отрезала Лиза. – Мне, пожалуйста, чаю.

– Извините, ошибся, – усмехнулся Мефодьевич и снова закричал: – Отбой, Марианна! Один кофе и один чай! Зеленый?

– Нет. Черный.

«Вовсе он меня и не видит. Тем более – насквозь, – порадовалась Лиза. – А насчет того, что я в «Макдоналдсе» была…»

Она скосила глаза на свою сумочку, лежавшую на коленях. Элементарно, Ватсон! «Молния» закрыта не до конца, и из сумки выглядывает пестрая обложка вишневого пирожка, который Лиза купила для бабушки. После каждого посещения канадской котлетной она привозила для бабулечки пирожок с вишнями – старушка радовалась, как дитя.

– Дедукция, а не ясновидение, – пробормотала Лиза.

Колдун – молодец он все-таки, схватывает на лету – проницательно улыбнулся:

– Вы о пирожке?.. Поняли?

– Чего сложного-то? – усмехнулась Лиза, застегивая «молнию» на сумочке.

– Вот именно, – отчего-то обрадовался колдун. – На первый взгляд сложного абсолютно ничего. А на многих клиентов действует исключительно! Знали бы вы, Лиза, как легковерны и внушаемы люди… Особенно те, кто верит в магию и колдовство.

Кажется, Мефодьевич нацеливался на легкий, ни к чему не обязывающий треп, но Лиза тут же перевела разговор в деловую плоскость:

– Легковерны и внушаемы? А кого вы имеете в виду? Тех, кто заказывает у вас порчу и сглаз? По самым современным технологиям?

– А, уже видели! – осклабился колдун. – Ну, и как вам моя реклама в Интернете?

Обычно Лиза старалась никого не обижать, но сейчас не удержалась:

– Если честно – ужасная. Ни вкуса, ни, извините, стиля.

Она напряглась. Нелегко все-таки говорить человеку неприятное.

Но колдун только рассмеялся.

– Ужасная, говорите, реклама? Может быть. Но пипл, как говорится, хавает. Попер народ, попер!

Кирилл Мефодьевич довольно засмеялся, а Лиза взглянула на него удивленно. Странное дело! Когда она приходила в прошлый раз, он показался ей мэтром. И умным, и тонким, и интеллигентным. А сегодня – мужлан мужланом. Интересно, это у нее в прошлый раз шоры на глазах были или колдун многолик? Но зачем ему сегодня исполнять роль эдакого простачка-панибрата?

– Я вижу, Лиза, у вас все хорошо, – вдруг посерьезнел Кирилл Мефодьевич.

– Да. Неплохо, – согласилась она. – Но мне хотелось бы знать…

Он не дал ей договорить:

– Почему это случилось с вами? И почему именно сейчас?

– Угадали, – улыбнулась она. – Про наследственность я у бабушки узнала, но почему двадцать четыре года я была обычной, а теперь вдруг все так переменилось?..

– Переменилось, говорите? Это очень хорошо. Что ж, Елизавета, значит, я не ошибся. Сразу же определил ваш огромный потенциал. И сумел раскрыть его. Моя технология раскрепощения паранормальных способностей, видите ли, уникальна…

Колдун примолк. Кажется, ждал, что Лиза рассыплется в благодарностях. Или хотя бы начнет расспрашивать его об особенностях технологии. Но Лизе они были неинтересны. А Кирилл Мефодьевич продолжал распространяться:

– Я занимаюсь изучением паранормальных способностей человека вот уже тридцать лет. Я не скажу, где работал, – просто не имею права…

Лиза, пораженная внезапной догадкой, прервала его:

– Может, вы и мою двоюродную бабушку знали?

– Бабушку? – осекся колдун. – Вашу? Нет, лично встречаться не довелось. – Кирилл Мефодьевич посмотрел Лизе в глаза. – Но слышать и читать о ней приходилось.

– Что? Где? – выпалила Лиза. – Пожалуйста, расскажите!

– Никак не могу, – покачал головой колдун. – Давал пожизненную подписку.

– А что вы тогда вообще можете рассказать? – насмешливо спросила Лиза.

Он пропустил ее иронию мимо ушей:

– О, на свете происходит много всего удивительного! Возьмем, к примеру, прогнозирование сложных хаотических процессов. Ну, скажем, состояние погоды на длительный срок. Это вещь в принципе непредсказуемая. Даже при помощи самых современных компьютеров. Слишком сложный процесс. Слишком много факторов приходится учитывать. Однако! – Мефодьевич воздел палец, словно лектор на кафедре. – Неожиданно выяснилось: предсказывать хаотические процессы способны примерно два процента населения. То есть два человека из ста. Неизвестно почему, но, как правило, это молодые незамужние девушки – вроде вас, Лиза. У них чрезвычайно, запредельно – по сравнению со среднестатистическим человеком – развита интуиция. Они, эти девушки, молодые женщины, успешно играют на бирже, обыгрывают в казино, никогда не попадают в авиакатастрофы и крупные автоаварии. Они просто не садятся в тот самолет, которому суждено разбиться. Временами эти дамочки выдают удивительные предсказания… Таких девушек можно – весьма условно и ненаучно – назвать ведьмочками. Откуда они берутся? Кто знает!.. Изучение их генезиса – предмет дорогостоящих и длительных исследований. Есть гипотеза, что именно таким образом человек совершенствуется в процессе эволюции.

– Был хомо сапиенс – будет хомо ведьмус, – усмехнулась Лиза.

– Скорее «хомо магикус», – мгновенно парировал Кирилл Мефодьевич. – А как еще прикажете человеку развиваться? Ведь третья нога у него не вырастет – она ему не нужна. Шестой палец – тоже…

Тон Кирилла Мефодьевича переменился. Сейчас он уже совсем не выглядел простачком – скорее ученым, экспериментатором и философом. Лицо его стало вдохновленным и просветленным.

– Что-то я по жизни никаких ведьмочек не встречала, – скептически заметила Лиза.

– Посмотрите в зеркало.

– Но вы-то говорите, что их – или нас? – полным-полно. По два человека на сотню. Не так уж мало, между прочим.

– Естественный отбор, – моментально ответил колдун. – Точнее – настоящий геноцид.

– Геноцид?!

– Да, геноцид. Сейчас, в двадцать первом веке, цивилизованное общество вообще-то толерантно в отношении тех, кто выделяется из общей серой массы своими неординарными и непонятными, порой даже пугающими способностями. А раньше? Инквизиция в Средние века погубила миллионы человек – положим, сотни тысяч из них казнили тогда совершенно зря, безвинно. Но ведь и всех настоящих ведьмочек в ту пору на кострах посжигали. А паранормальные способности скорее всего передаются именно по наследству – но после успешной деятельности инквизиторов их просто не от кого оказалось наследовать.

– У нас в стране, положим, инквизиции не было, – заметила Лиза.

– Была, но в мягкой, бархатной форме, – возразил Кирилл Мефодьевич. – Возьмите тридцатые годы прошлого века. Разве мог тогда выжить человек, предсказывающий будущее? Тем более отличное от планов партии? Или тот, кто лечил наложением рук? Но экстрасенсы, конечно, были и тогда – только их планомерно уничтожили по лагерям… А в шестидесятые и семидесятые годы, – продолжил колдун, – всех необычных, у кого хватило ума высунуться, сажали в психушки или устраивали травлю. Только единицы, примазавшиеся к партийной верхушке, выживали…

– Значит, по вашей терминологии, я – ведьмочка, – улыбнулась Лиза.

– Вы – лучше. Вы не просто ведьмочка. Вы – ведьма.

– Вот как? – подняла Лиза брови.

– Да. Среди так называемых ведьмочек, – продолжал он, – существует крошечный процент тех людей, которым доступен весь комплекс паранормальных способностей – в полном объеме. Они владеют телепатией, ясновидением, порой – телекинезом, а также умением воздействовать на тонкие биологические и психические процессы других людей – говоря обыденной терминологией, могут насылать сглаз и порчу. Словом – такие, как вы, Лиза. Этих людей меньше, много меньше, чем просто личностей с великолепной интуицией. По моим подсчетам, примерно один человек на миллион… И ведь такую единицу вроде вас еще нужно найти!

– Значит, вы меня целенаправленно искали, – задумчиво сказала Лиза. – Как?

– Это совершенно неважно, – строго сказал колдун. – Главное – что сейчас вы здесь, и вы осознаете всю безграничность ваших возможностей.

– Ничего безграничного не бывает, – покачала головой Лиза. – И мне хотелось бы выяснить: какой у моих возможностей предел?

– Этого не знает никто, – разочаровал ее колдун.

– И все-таки, – не отставала Лиза. – Могу я, скажем… – Она едва не спросила: «Прийти в ювелирный и так же бесплатно, как костюм, получить бриллиантовое ожерелье?» Но удержалась: ожерелье! Фу, как мелко! – …Скажем, искать пропавших людей? Исцелять неизлечимо больных?

– Думаю, да, – серьезно ответил Кирилл Мефодьевич.

– Кстати. Моя подруга попросила найти ее приятеля. Он исчез, и никто не знает, куда, – задумчиво сказала Лиза. – Она дала мне его фотографию, снимок у меня с собой. Мне кажется – только кажется! – что с ее молодым человеком действительно что-то случилось. Но я ума не приложу, что именно. И тем более не знаю, где его искать.

– Фотографию, – коротко потребовал колдун.

Лиза послушалась. Достала карточку, перекинула ее через стол. Кирилл Мефодьевич всмотрелся в фотографию и покачал головой.

– Будь вы моим клиентом – я бы наговорил сорок бочек арестантов… Но вам, Лиза, отвечу честно: не знаю.

– А как узнать? – потребовала она.

– К вам это придет.

– Когда?

– Неожиданно. Вы сами не заметите и в первый момент даже не поймете… Но гарантирую: об этом молодом человеке вы все узнаете.

– Расплывчато… – кисло ухмыльнулась Лиза. – У меня, кстати, еще вопрос: а как мне контролировать свои способности? Существуют ли способы их целенаправленно… как это сказать… вызывать?

– Этому надо учиться, Лиза.

– Учиться?

– Я готов поделиться с вами теми знаниями, которыми обладаю.

– Спасибо, Кирилл Мефодьевич. Я подумаю над вашим предложением. Но… не опасно ли это?..

– Опасно? Для вас?

– Да. И для других людей. Знаете, я тут поругалась с кондукторшей. И вдруг увидела всю ее жизнь. Что она приезжая и что муж ей изменяет, хочет из квартиры выписать… Ну, и выдала ей по полной программе. Знаете, как потом жалела, что не сдержалась? У нее были такие глаза…

– Грубейшая ошибка, – покачал головой Кирилл Мефодьевич.

– Ошибка? – не поняла Лиза.

– Даже более чем ошибка. Вопиющая некомпетентность. Полное непонимание.

– И в чем же я ошиблась? – кротко спросила Лиза.

– Никогда не говори людям то, чего они не хотят услышать, – провозгласил колдун.

– А я и не хотела говорить! Но остановиться не получалось…

– Такое чувство, что говорит некто, находящийся внутри вас? – уточнил Мефодьевич.

– Да. Я называю его «карлик».

– Вы разбудили своего «карлика» в тот момент, когда начали говорить, – пояснил колдун. – А если бы удержались… И не сказали бы этой кондукторше ничего – вообще ничего! – то и «карлик» бы ваш промолчал.

– Но мне было так интересно узнать, права я или нет! – пробормотала Лиза. – Вот я и начала ей выдавать, чтобы посмотреть на реакцию…

– Никогда больше так не поступайте, – строго сказал колдун. – Во-первых, это неэкономно. А во-вторых, просто глупо.

Лиза пропустила выпад насчет глупости мимо ушей.

– Неэкономно? Что вы имеете в виду?

– Ваши способности, Лиза, стоят огромных денег! – укоризненно сказал Кирилл Мефодьевич. – А вы их растрачиваете на такую ерунду!.. В общем, что мы с вами, Елизавета, ходим вокруг да около. Я хочу предложить вам работу.

– Какую работу? – живо отреагировала она. – Должность Геллы при Воланде? Так у вас уже есть служанка.

Он не успел ей ответить, потому что тут в дверь просунулось личико помощницы, блеклой Марианны.

– Кирилл Мефодьевич, вас к телефону.

– Ответьте сами! – отмахнулся колдун. – Вы же видите, я занят!

– Требуют именно вас. Клиент.

Кирилл Мефодьевич поморщился, скороговоркой извинился перед Лизой и пошел в кабинет к телефону.

Двери между кабинетом и гостиной не было, и оттого Лиза получила возможность слышать разговор – точнее, реплики Кирилла Мефодьевича.

– Да-да, – важно проговорил он в трубку.

В ответ собеседник, видимо, разразился длиннейшим монологом, потому что в течение пары минут колдун не мог вставить ни слова. Наконец, подал реплику:

– Работа по вашему заказу ведется.

Снова – длинная и, кажется, раздраженная тирада по другую сторону трубки.

– Но мы не договаривались с вами ни о каких сроках, – слегка виновато произнес Кирилл Мефодьевич. И снова повторил: – Работа ведется, и я уверен, что она увенчается успехом. – А потом, после паузы, добавил: – Кто вам сказал, что она чувствует себя только лучше?!

Колдун метнул взгляд в сторону Лизы – она сделала вид, что рассеянно рассматривает дрова в незажженном камине. Однако ушки у нее при этом, конечно же, были на макушке.

– Это ваш субъективный взгляд, – проговорил в трубку хозяин. – Могу вас уверить, что процесс уже пошел.

Снова длинная, не слышная для Лизы тирада собеседника, а потом реплика Кирилла Мефодьевича:

– А вот этого я категорически не советую. Конечно, я могу вам вернуть предоплату, за вычетом моих расходов, и мы расстанемся. Однако если вы обратитесь к другому специалисту, нет никакой гарантии, что его воздействие не наложится на мое. В таком случае вы получите результат, обратный желаемому. Минус на минус обычно дают плюс.

Новая реплика в трубке – однако, как показалось Лизе, уже тише и спокойнее. А потом колдун миролюбиво произнес:

– Ждать осталось дня три, максимум четыре. Немного терпения. Да, я понимаю ваше беспокойство, но я заинтересован в результате – так же, как вы. Подождем. Всего вам доброго.

Хозяин повесил трубку и вернулся в гостиную. И тут Лиза, не дав ему опомниться, огорошила вопросом:

– Сглаз и порча? Самые современные технологии?

Кирилл Мефодьевич сделал непонимающее лицо, однако в его глазах мелькнул какой-то огонек: то ли изумления, то ли даже страха.

Лиза в ответ ехидненько процитировала еще одну строчку из колдуновской рекламы:

– «Магический ритуал на устранение конкурента»? Не получается у вас «быстро и с гарантией»?

– У женщины проблемы с приворотом мужа, – пробормотал Кирилл Мефодьевич. Выглядел он при этом непроницаемо и уверенно, однако Лиза могла поклясться: чистое вранье. – Так вот, возвращаясь к вашему, Елизавета, случаю, – проговорил колдун, усаживаясь напротив нее. – Сейчас вы со своими новыми способностями представляете собой, вы уж извините за сравнение, что-то вроде неуправляемой термоядерной реакции. Вы обладаете запредельными возможностями, но они вырываются самопроизвольно, порой без толку – а не тогда, когда это необходимо. Я могу помочь вам эти реакции приручить. Обуздать их. Научить вас их использовать – тогда и так, как это нужно вам. Более того. Я вам готов платить за обучение. Подчеркиваю: не вы – мне, а я – вам.

– А что взамен? – быстро спросила Лиза.

– Взамен? Взамен я иногда буду использовать ваши способности. В своих интересах. Точнее – в интересах моих клиентов.

Кирилл Мефодьевич выжидательно посмотрел на нее.

– А сколько вы мне будете платить? – сразу поинтересовалась Лиза.

– А сколько вам платят на вашей сегодняшней работе?.. Нет-нет, не говорите мне! Просто прибавьте к этой сумме нолик.

– Восемнадцать тысяч долларов? – вырвалось у Лизы. – В месяц?

– А что, неплохо даже для ведьмы, а? – улыбнулся колдун. – Для начинающей ведьмы?

– Я могла бы сделать вид, что мне надо подумать… – вздохнула Лиза. – Но, по-моему, думать тут нечего. Мой ответ… – Она выдержала паузу. Несмотря на непроницаемый вид хозяина, в его лице промелькнуло торжество. Он не сомневался в ее согласии. – Мой ответ – «нет», – проговорила Лиза.

– Нет? – растерянно протянул колдун. – Но почему?

– Долго объяснять.

И в самом деле, как она сможет это объяснить? Что она не хочет работать на колдуна? По заказу читать мысли… Возвращать мужей к опостылевшим женам… И тем более насылать на людей сердечные приступы – как она спонтанно сделала с беднягой Ряхиным… А ведь именно этим, кажется, промышляет колдун…

– Советую вам хорошо подумать, – с трудом скрывая злобу, процедил Кирилл Мефодьевич. Губы его плотно сомкнулись, превратившись в тонкие щелки. Он внимательно посмотрел на Лизу.

– Я хорошо подумала. Очень хорошо.

Взгляд колдуна «пробивал», жег ее… Не мигая, он смотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был настолько непроницаем и темен, что Лиза почувствовала, как у нее кружится голова. Ей хотелось отвести глаза – но она не смогла.

Она усмехнулась.

– Вы что, загипнотизировать меня хотите? – спросила Лиза.

Усмешки у нее не вышло. Да и вместо связного вопроса из горла донесся какой-то противный писк: «То… гипо… мя…хо…» Лиза чувствовала, что взор колдуна становится все тяжелее и тяжелее. Вот-вот, еще секунда, и она потеряет сознание. «Нет!!!» – мысленно прокричала Лиза.

Последним, отчаянным усилием она постаралась мобилизовать всю свою волю. (А взгляд колдуна все тяжелел, давил на виски, сжимал обручем голову.) Лиза постаралась ответить на этот взгляд, выдержать. Отразить его – чтобы он, ударившись о ее непреклонность и волю, полетел назад, к хозяину. Чтобы поразил его самого.

И что-то произошло. Она словно налилась уверенностью и молча, уже не боясь и чувствуя в себе прилив сил, смотрела прямо в глаза Кириллу Мефодьевичу. И вдруг ощутила, что тот – дрогнул. Ей показалось, что из ее собственных глаз словно выходит невидимый мощный луч. Луч, не знающий преград и жалости. Он ударяется о защиту хозяина, рвет ее в клочья, проникает ему в глаза, забирается в мозг – в самые потаенные уголки.

Лиза не знала, сколько продолжался этот поединок взглядов – десять секунд? Минуту? Две? Только внутри ее с каждым мгновением крепла уверенность в том, что она – сильнее. Что она – победитель.

Взгляд Кирилла Мефодьевича становился все менее и менее острым. Еще миг – и он будет посрамлен, отведет глаза и никогда больше не посмеет состязаться с ней.

Но тут произошло неожиданное. Глаза колдуна закатились. Веки смежились. Все его тело обмякло. А в следующее мгновение он безвольно накренился на стуле и бочком брякнулся наземь. Тело при ударе о ковер издало глухой стук, словно упала тряпичная кукла.

Все это случилось так быстро, что первых пару секунд Лиза сидела неподвижно, не понимая, что происходит. Затем бросилась к распростертому на ковре хозяину.

– Кирилл Мефодьевич! – прокричала она. Тот не отзывался.

Она схватила его безвольную руку – та оказалась живой и теплой. Лиза нашла пульс – сердце билось спокойно и ровно. Она наклонилась ко рту колдуна – тот дышал мерно и чисто.

«Слава богу, он жив! Просто спит. Нет, но как его я, а?» – вихрь мыслей и эмоций пронесся в ее голове. То была и радость от неожиданной победы, и облегчение оттого, что с хозяином ничего страшного не случилось, и растерянность. «Что же мне теперь делать? Убегать? Но в квартире есть еще помощница Марианна, она выйдет провожать, заглянет в гостиную и увидит валяющегося хозяина. Потом расспросов не оберешься, еще и милицию вызовет… Удрать через окно? Второй – и очень высокий! – этаж. А я же не человек-паук. И не женщина-кошка… Да и новый костюм жалко, порвешь и испачкаешь, если будешь прыгать…»

Решение пришло само собой. Лиза еще из институтских спецкурсов по менеджменту вспомнила завет: «Если не знаешь, что делать, – не надо делать ничего». И точно: почему бы ей не посидеть тихо-спокойно, не подождать, пока хозяин очнется? Судя по всем признакам, он просто спит. А когда он проснется (Лиза почему-то была в этом уверена), то не станет поднимать бучу или снова состязаться с ней – выпустит ее без лишнего шума из квартиры».

Она вполголоса кашлянула. Хозяин, распростертый на ковре, не пошевелился, – так и лежал, как упал, на боку. Тогда Лиза встала. Прошлась по комнате, осматриваясь. Все солидно и внушительно: камин, портьеры, медицинская аппаратура возле кушетки.

Лиза заглянула в кабинет. Стол. Компьютер. Полки, уставленные научной литературой. Она вздрогнула: ей показалось, что Кирилл Мефодьевич пошевелился. Она оглянулась: нет, по-прежнему лежит на боку.

Она подошла к письменному столу красного дерева. На столешнице – ни пылинки, ни бумажонки. Лежит только могучий том с закладками. Она обогнула стол, чтобы посмотреть название. Внушительная книга называлась «Оккультная магия». Из-под фолианта выглядывал лежащий на столе одинокий бумажный листок.

Лиза сдвинула книгу в сторону. Какой-то список, отпечатанный на принтере.

Тринадцать фамилий. Есть и мужские, и женские. Просто фамилии, имена и отчества – ни адресов, ни телефонов.

Что-то заставило Лизу вглядеться в список.

1. Чернобривец Роман Игоревич

2. Колыхалов Аркадий Феоктистович

3. Макеев Владимир Николаевич

…

и так далее, вплоть до:

13. Иванова Марина Леонидовна

Первая фамилия – единственная в списке – была обведена кружком. И сама эта фамилия – Чернобривец – показалась Лизе смутно знакомой. Где-то она ее встречала. Где-то слышала. Но где? И в связи с чем? Нет, вспомнить никак невозможно.

Тут Лизе почему-то показалось, что ей НАДО запомнить список. Именно так: надо.

Она прочитала его раз, затем другой. На память Лиза никогда не жаловалась и поэтому была уверена, что список теперь навсегда отпечатался в ее мозгу.

Но что же он все-таки означает? Наверное, это клиенты колдуна? Но зачем записывать их фамилии – тем более все подряд?

В этот момент из гостиной раздался шорох. Лиза опрометью бросилась вон из кабинета. И вовремя. Кирилл Мефодьевич пошевелился и со стоном уселся на полу. Слегка потряс головой, словно отгоняя тяжелый сон. Лиза подошла к нему.

– Извините, мне стало нехорошо, – пробормотал колдун, предваряя вопросы и объяснения.

– Может быть, вызвать «Скорую»? Или дать вам какое-нибудь лекарство? Нитроглицерин?

– Нет-нет, все в порядке.

Не глядя на нее, Кирилл Мефодьевич резво подскочил на ноги.

– Я ухожу, проводите меня, – бросила Лиза.

– Да-да, конечно, – поспешно проговорил колдун.

После своего обморока он был кротким, как овечка.

– Марианна, пожалуйста, проводи! – слабым голосом попросил колдун.

Глава 9

Лиза. Пределы везения

Лиза ждала: после поединка с колдуном ей будет плохо. Не сомневалась – или голова заболит, или сердце начнет колоть, или… В общем, мало ли у организма слабых мест? Шла от Патриарших в сторону метро и к себе прислушивалась: ну, вот сейчас… кольнет, засвербит, заноет… И по сторонам озиралась. Боялась, что на тротуар вот-вот вылетит пьяный водитель или с крыши на нее кирпич свалится. Но нет. Ничего плохого не происходило. Машины степенно тащились по переулкам. Да и организм, против ожиданий, вел себя безупречно. Наоборот: во всем теле возникли легкость и бесшабашность, и даже захотелось творить всякие глупости. Например, купить биг-мак и скормить его веселым весенним воробьям… Или улыбнуться вот этому симпатичному подростку – хоть и лужи кругом, а он беспечно рассекает их на роликах. Наверняка парень улыбнется в ответ, лихо подкатит к ней… и можно будет попросить, чтобы дал прокатиться! А что, разве у нее нет права немножко покадрить молодежь?!

Однако от глупостей Лиза все же удержалась. Отвернулась от подростка и спустилась в подземку. Но, что забавно, сегодня ей везло и здесь: двери открылись прямо перед ней, в вагон она вошла первой, юноша с чертежным тубусом вышел на «Кузнецком мосту» и освободил ей место, и даже вонючих или пьяных пассажиров по соседству не локализовалось… А когда Лиза добралась до «Выхина» – и вовсе случилось чудо. На остановке не оказалось ни единого человека, а маршрутка ждала, гостеприимно распахнув дверь, и тут же тронулась, как только Лиза устроилась на самом удобном местечке у окошка…

А дома ее встречали одуряющий запах свежей выпечки и бабушкина улыбка, и даже кот терся о ноги так аккуратно, что не оставил на новых колготках ни единой затяжки.

– «Муравьиную кучу» испекла! – гордо сообщила старушка. – Пойдем чай пить, пока она тепленькая!

– Ну, ты и чудо в перьях! – ласково попеняла бабушке Лиза. – С утра жаловалась, что голова болит, а сама кулинарные подвиги совершаешь!

Бабушка жестом фокусника сдернула с торта чистое полотенце, похвасталась:

– Смотри, какая красивая!.. А голова у меня прошла. Весь день раскалывалась, а вечером – как рукой сняло. Вот я и решила тебя побаловать!

– А я думала, что это я тебя побалую. – Лиза достала из сумочки макдоналдсовский пирожок.

– Он тоже не пропадет, – заверила старушка. – Спасибо тебе, Лизочка… А, пока не забыла. Тебе звонила твоя подруга Серебрякова.

– Чего хотела? – Лиза сосредоточенно вырезала из «кучи» аппетитный, граммов на триста, кусок.

– Узнать, какие новости по ее делу.

Лиза фыркнула.

– Да, так и сказала: «По моему делу», – уточнила старушка. – Просила тебя перезвонить ей в любое время. Серебрякова – это твоя подружка по институту? Такая полненькая, коренастая?

– Ага. – Лиза с наслаждением бросила в рот кусочек «кучки». – Обалденный торт, просто супер.

Но бабушку так просто не собьешь.

– А какие у тебя с Серебряковой дела?

Лиза поморщилась.

– У меня с ней – никаких.

– А у нее – с тобой? – не отставала бабушка.

Лиза внимательно посмотрела на старушку. Что это с ней сегодня? Обычно бабуля никогда на нее не давила. Если видит, что внучка не хочет чего-то рассказывать, – только плечами пожмет и оставит ее в покое. Неужели Серебрякова посвятила старушку в характер дела?

– Да ну ее! Эта Серебрякова – вечно канючит, ноет… и свои проблемы на других перевешивает, – туманно ответила Лиза. – Но у меня до ее дела пока руки не дошли. Все некогда.

– А она, похоже, ждет, – с легким укором сказала бабушка. – Два раза повторила, что ей можно перезвонить хоть ночью.

– Господи, бабуль! Ну, что ты мне этой Серебряковой аппетит портишь? – возмутилась Лиза. – Чем болтать, лучше на «кучу» налетай. А то ведь с меня станется: сама все съем.

Бабуля послушалась, и о Серебряковой они больше не говорили. Перезванивать однокурснице Лиза тоже не стала – поздно, не хочется, да и сказать нечего. Но перед сном, пока бабушка плескалась-умывалась в ванной, Лиза все-таки достала из сумочки фотографию серебряковского молодого человека. Долго вглядывалась в беззаботное лицо с грустными глазами и даже ласково водила пальчиком по густым бровям… Может, раз сегодня такой везучий день, она почувствует что-то? Поймает хотя бы краешек волны, на которой живет серебряковский прекрасный принц?

Но фотография молчала. А в голове вертелись незваные и совсем не дружеские мысли: «Интересно, он хорошо танцует? А анекдоты – умеет рассказывать? А машина у него есть?»

М-да, несерьезный какой-то у нее сегодня настрой. И зачем только взялась за поиски, дала Серебряковой надежду?

Лиза вздохнула, убрала фотографию и выключила свет.

Лиза. Новый поворот

Транспортное везение продолжилось и назавтра.

Маршрутка и автобус мчались, будто на пожар, и Лиза в кои-то веки прибыла на работу вовремя. В восемь пятьдесят девять она уже распахнула дверь в отдел и весело выкрикнула с порога:

– Всем привет!

Мишка Берг в ответ улыбнулся, менеджер Светка шутливо откозыряла, девчонки-стажерки приветственно закивали. Одна Дроздова сидит, будто шомполом позавтракала.

– Здравствуйте, Антонина Кирилловна! – Лиза обратилась к ней персонально.

– Др…де, – продребезжала Дроздова и отвернулась.

– Вы имеете в виду «добрый день»? – уточнила Лиза, скидывая пальто и проходя к своему столу.

Дроздова разговор не поддержала. Демонстративно склонилась над клавиатурой. Лупит по клавишам с такой скоростью, что легко догадаться: печатает не свои мысли (их у нее максимум полторы в день, и те – глупые), а ряхинские ценные указания.

Лиза стрельнула глазом в рукописный документ, лежащий на столе у Дроздовой: разумеется, рука Аркадия Семеновича. Выведено слабеющим почерком: «МЕМО: всему персоналу».

– Я почему-то думала, что мы – специалисты, – произнесла Лиза в пространство. – А «персонал» – это только в «Макдоналдсе» или в супермаркете.

Она вопросительно глянула на Дроздову. Ну, сейчас уж точно заверещит: «Кузьмина! Имейте, наконец, почтение!» («Почтение» – любимое словечко Кирилловны. «Ее несбыточная мечта», – как говорит Мишка Берг.)

Но Дроздова, вот удивительно, снова смолчала. Нет, так дело не пойдет! Уже ведь традиция выработалась, что каждый день они начинают с легкой перепалки. Вон, весь отдел прислушивается – ждет, когда же Кузьмина с Дроздовой, наконец, поцапаются.

– Антонина Кирилловна, а что значит «МЕМО»? – простодушно спросила Лиза. – Аркадий Семенович мемуары написал?

– Кузьмина, – устало откликнулась Дроздова. – Прекратите паясничать.

– Она не паясничает, она уточняет! – тут же вступился за Лизу Мишка Берг.

Но Лизе продолжать перепалку уже расхотелось. Зачем смеяться над убогими!

– Простите меня, Антонина Кирилловна, – кротко сказала Лиза, усаживаясь за свой стол.

Мишка разочарованно присвистнул, а Дроздова вдруг приказала:

– Кузьмина! У вас на столе документ, ознакомьтесь.

– Слушаюсь, Антонина Кирилловна, – пробормотала Лиза и взяла бумажку, лежащую текстом вниз. Документ оказался коротким – всего три строчки. Лиза прочитала: «Загранпаспорт действующий, ксерокопия загранпаспорта истекшего (если был), справка о покупке 500 евро». Что за ерунда? И она недоуменно произнесла:

– Я ознакомилась, Антонина Кирилловна. Только ничего не поняла. Будьте добры, объясните…

– У вас нет загранпаспорта? – с надеждой спросила Дроздова.

– Есть, но зачем? Я вроде никуда ехать не собираюсь…

Дроздова метнула в нее трагический взгляд и провозгласила:

– Нет, собираетесь. Вы едете в Вену. В составе делегации нашей фирмы.

– Я?! В Вену?!! – опешила Лиза.

– Вы что, не в курсе, что наш концерн поддерживает тесные деловые контакты с австрийскими бизнесменами? – едко спросила Дроздова.

Лиза, конечно, слышала, что их «Оникс» вел переговоры о закупке оптовой партии австрийской обуви. Она знала, что шеф пару раз летал в Вену и изучал ассортимент, и даже здоровалась с симпатичными австрияками, которые приезжали на встречу с генеральным и снизошли до кофепития в местном буфете. Но все это было так далеко, в начальственных высях…

– Поставки австрийской обуви начнутся через месяц, – горестно сказала Дроздова. И пояснила, заглядывая в бумажку: – А пока нужно уточнить ассортимент. Определиться с сезонной обувью и ценовыми приоритетами. А также изучить образцы их оригинальной рекламы и подумать о ее экстраполяции на Россию.

– И это все… поручают мне?.. – Лиза не верила своим ушам.

– Не лично вам, Кузьмина, – отрезала Дроздова. – Просто вас почему-то, – слово «почему-то» она недоуменно выделила, – включили в состав делегации.

– Ура… – выдохнула Лиза. И спросила, без всякой задней мысли: – А кто еще едет?

И Дроздова скорбно перечислила:

– Генеральный директор. Оба его зама. Финансовый директор. Начальник отдела продаж. И, конечно, планировалось, что начальник отдела маркетинга… Но, ввиду отсутствия Аркадия Семеновича, директор выбрал вас.

– Хорошенькая компания!.. – восхитился от своего стола Берг.

– И когда поездка? – до сих пор не веря, спросила Лиза.

– Документы в посольство нужно сдать сегодня же, – вздохнула Дроздова. – Визы обещали поставить за один день, по ходатайству наших партнеров из Австрии. А вылет – в понедельник.

– Крутяк! – не удержалась от жаргонного словечка Лиза.

– Поздравляю вас, Кузьмина, – кисло улыбнулась Дроздова. И добавила, вдруг перейдя на «ты»: – Смотри, не оскандалься там, в Вене.

Кофе на троих

«Вот это мне повезло!» – думала Лиза, радостно вышагивая по коридору.

Она только что посетила секретаршу генерального. Презентовала ей коробку конфет из буфета и убедилась, что Дроздова не издевается и ничего не путает. Лизу действительно включили в состав делегации – по личному распоряжению директора «Стил-Оникса». «Конечно, планировали, что Ряхин поедет. А он заболел… И тогда шеф сказал: «Раз так, пусть Кузьмина едет. Она, конечно, еще молодая. Но толковая и цепкая».

– Ну и ну! – восхитилась Лиза. И не без кокетства спросила: – А я разве толковая?

– Нет, Кузьмина. Ты – цепкая, – парировала секретарша и велела: – Ну-ка, напомни свой домашний адрес. Мы курьера пошлем, пусть твой загранпаспорт прямо сейчас привезет. Так что предупреди свою бабулю, чтоб дверь открыла.

Лиза с нескрываемым удовольствием позвонила бабушке:

– Бабуль, я тут в Вену улетаю, через три дня… Ага, в командировку… К тебе сейчас курьер приедет, мой загранпаспорт заберет. Так что нихт шлафен, яволь?

– Яволь, яволь! – весело ответила старушка. (Кажется, единственный человек, кто за Лизину командировку искренне порадовался.)

И теперь Лиза танцующей походкой возвращалась в отдел. Вот повезло ей! В Вену, на целую неделю, да с начальством! «Наверное, первым классом полетим. И жить будем в пяти звездах! – предвкушала Лиза. – А с работой я, конечно, справлюсь. Подумаешь, делов: утвердить ассортимент. Для этого ничего, кроме здравого смысла, не нужно».

Плохо, конечно, что Дроздова на нее мегерой смотрит, а уж Ряхин, когда из больницы выйдет, и вовсе вместо полдника сжует. Но, с другой стороны, если тебе никто не завидует – значит, ты ничего собой не представляешь. Несостоявшийся человек.

В коридоре она натолкнулась на Красавчика. Ник хмуро и торопливо шагал, на ходу просматривая какие-то бумаги. Но, увидев Лизу, сразу просветлел, остановился, спросил:

– Привет, Лизочка. Ты чего сияешь?

– В Вену меня берут! – похвасталась она.

– В Вену?.. Тебя? – не поверил Ник.

– Уже курьера домой послали. За моим загранпаспортом.

– Вот это здорово! – восхитился Красавчик. – А за какие такие… – он не договорил, смолк, смутился.

– За какие такие заслуги? – уточнила она. – Не знаю. Шеф сказал, что я толковая и цепкая.

– Он прав, наш шеф, – согласился Ник и предложил: – Слушай, давай это дело отметим. Немедленно. Чашечкой доброго кофе. – Он взглянул на часы. – Минут двадцать у меня есть, а у тебя?

– А у меня – только девятнадцать, – усмехнулась Лиза.

– Значит, объявляется перерыв на девятнадцать минут, – постановил Ник.

И по дороге в буфет рассказал очередной анекдот:

– Приходит Вовочка домой и рыдает: «Мама, училка опять наорала, что я не знаю математики! И поставила мне в дневник какую-то цифру…»

А Лиза, идя рядом с Красавчиком и смеясь над анекдотом, ловила на себе заинтересованные взгляды коллег. О том, что она едет в Вену, в «Стил-Ониксе», кажется, уже многие знали, и сотрудники мужского пола поглядывали на нее с уважением, а в лицах встречных девушек читалась нескрываемая обида: «Ну, за что все ей? И Вена, да еще и Красавчик?!.»

«Считайте, девоньки, что я это все наколдовала!» – весело подумала Лиза.

Лиза. Дневник

20 апреля 20** года.

Опять как-то нехорошо на душе. Хотя внешне все просто супер, и бабуля говорит, что она мною гордится… Да я и сама хотела бы гордиться: ведь у меня еще сроду не было никаких командировок. А тут сразу бац – и в Австрию, да еще и с начальством. Наташка, секретарша генерального, уже разболтала, что ей поручили заказать билеты в Венскую оперу… В общем, новый жизненный уровень.

Но что же тогда меня беспокоит? То, что коллеги завидуют, а Дроздова так просто ядом изошла? Или, может быть, я волнуюсь, что ко мне в Вене генеральный пристанет? Или страшно, что с работой не справлюсь?.. Нет, нет и еще раз – нет. Я ЗНАЮ: все у меня будет хорошо. А откуда взялась эта уверенность – сама не пойму… Но в последнее время я уже привыкла: интуиция меня теперь никогда не обманывает.

Ладно, хватит заниматься страусианством: прятать голову в песок. На самом деле я, конечно, знаю, ЧТО НЕ ТАК.

Меня очень беспокоят наши отношения с Ником. Когда мы сегодня пили кофе, произошло целых две странности. Две странности – всего за девятнадцать минут, совсем немало!

Сначала мой Красавчик был чертовски мил, он попросил буфетчицу сварить нам «улучшенный кофе», и купил самых дорогих пирожных, и завалил меня своими неизменными анекдотами. А я его слушала, смотрела ему в глаза, читала в них искреннее восхищение и думала: «До чего же мне повезло!»

Но потом он на минуту замолк, склонился над чашкой, и я вдруг услышала фразу: «Ясное дело, каким местом она себе поездку заработала».

Голос был не такой, как у моего «карлика», а вообще непонятно чей: какой-то бесплотный. Но Ник этого не говорил, абсолютно точно, он в это время ел пирожное, и у него как раз растекся по пальцам крем. Но я все-таки спросила:

– Ты что-то сказал?

– Я? Сказал? – удивился Ник. – Нет, я нем, как рыба. А что?

– Мне показалось, что ты спросил, когда мы вылетаем в Вену, – соврала я.

– А, нет… Значит, точно послышалось. Этого я не спрашивал, – ответил он.

И я уловила в его голосе явное облегчение.

Ну, и как это понимать?

Неужели он действительно подумал, что я заработала Вену «одним местом»? И испугался, что вдруг произнес свою мысль вслух? (Ник ведь не знает, что говорить вслух ему совсем необязательно – когда на меня находит, я и так слышу…)

– Так когда ты летишь в Вену? – спросил Ник.

– Говорят, в понедельник, – ответила я.

В общем, неловкость была заглажена. И мы снова начали болтать как ни в чем не бывало. Ник рассказал, что на него уже повесили селекцию магазинов, в которых будет продаваться обувь из Австрии, и попросил:

– Ты уж, пожалуйста, меня не подведи. Я магазинам обещаю, что ассортимент будет – зашибись, очереди выстроятся, как во времена застоя.

И я пообещала, что буду выбирать каждую пару обуви, как для себя, а он галантно заявил, что не сомневается в моем безупречном вкусе. А потом мы решили, что до моего отъезда еще обязательно встретимся – не на девятнадцать минут, а нормально – и все-таки сходим в цирк или какой-нибудь классный ресторанчик. И мы уже стали договариваться, куда пойдем, как вдруг у него зазвонил мобильник. Он взглянул на определитель, нахмурился, извинился и ответил. Я, от нечего делать, конечно, прислушивалась к тому, что он говорил в трубку, но ничего интересного не услышала. Только: «Да, я понял. Да, разумеется». Я уже совершенно не сомневалась, что ему звонят по делу, и только жалела, что наши «девятнадцать минут» неумолимо истекают. И вдруг у меня в голове что-то будто щелкнуло, и я стала слышать не только Ника, но и того, с кем он говорил. Голосишко оказался девчачий. Пищучий, жалобный.

«Ник, миленький, ну ты ведь обещал!» – явственно расслышала я.

И – уже «в реале» – холодный ответ Ника:

– Возможно. И что дальше?

Трубка в ответ чуть не разрыдалась:

– Коленька, меня ведь мать теперь домой не пустит!

А Ник спокойно говорит:

– Боюсь, что эта проблема меня не касается. Ну, у тебя все? Тогда до связи.

И кладет трубку. А я опять не понимаю, что происходит – с ним или со мной, – и совсем нетактично выпаливаю:

– Кто это был?

И Ник спокойно отвечает:

– Да один деятель с оптового склада. Семь коробок с нашей обувью куда-то задевал и теперь на жизнь жалуется.

А я не отстаю:

– Это мужчина был?

– Конечно, мужчина, – удивляется Ник и смотрит на меня с укоризной. Кажется, он не ожидал такой въедливости и ревнивости, и голос его звучит абсолютно спокойно, а я снова теряюсь в догадках: что это было? Меня снова преследуют глюки – или же Ник так изощренно и нагло врет?

Я уже хочу пойти ва-банк и спросить напрямую: «Зачем ты врешь? Что это за девчушка и чем ты ее обидел?!» Но в последний момент вдруг понимаю: полная глупость получится, если я его об этом спрошу. Во-первых, есть шансы, что мне ПОСЛЫШАЛОСЬ и он действительно разговаривал с оптовиком. А во-вторых, даже если не послышалось… Кто я такая, чтобы лезть в его жизнь? В общем, как ни крути: если мне показалось, то Ник решит, что я просто психическая дура, которой, понимаешь ли, слышатся голоса. А если не показалось – то он тем более испугается. И я его понимаю: по-моему, это самая ужасная вещь в мире – общаться с человеком, который видит тебя насквозь…

В общем, конец нашего кофепития вышел скомканным. И мы так и не договорились, когда пойдем в цирк. Ник пообещал, что зайдет ко мне завтра и тогда мы решим. Я, конечно, проворковала, что буду ждать… А сейчас пишу дневник и понимаю: не хочу я с ним никуда идти. И даже самой себе не могу объяснить почему… Больше того: сегодня, после того как мы с бабулей поужинали, я заперлась в туалете и целых десять минут разглядывала фотографию серебряковского сердечного друга. В голове при этом вертелась целая куча неправильных мыслей. Совсем неправильных. Про то, что мужики делятся на порядочных и козлов. Про то, что порядочные достаются всяким овцам типа Серебряковой. И про то, что обаяние и смешной носик картошкой – ничуть не хуже, чем красота и мускулы, которыми так гордится звезда нашего «Стил-Оникса» Ник…

Нет, я ни в коей мере не претендовала на парнишку с фотографии. Он – серебряковский, а мне чужого не надо. Я просто смотрела в его милое, открытое лицо и жалела себя. Потому что, похоже, жизнь моя проходит зря. Зря я решила, что Ник – это тот человек, который мне нужен. Незачем по нему было сохнуть и незачем привораживать… И при всем моем колдовском таланте я по-прежнему на этом свете одна. Сама по себе.

ТОТ ЖЕ ДЕНЬ. ТОЧНЕЕ, НОЧЬ

Впервые за долгое время я пишу в дневнике второй раз за один и тот же день. Точнее, сейчас уже далеко не день, а глубокая ночь. Часы показывают четверть четвертого. Даже бабушка, известная полуночница, уже спит, а я ворочалась, ворочалась, все бока себе оттоптала – а сна ни в одном глазу. Хороша я буду завтра на работе!

Как всегда во время бессонницы, я предавалась своим мыслям. Сначала они текли у меня по самым разным направлениям: куда я, например, поеду отдыхать летом и с кем… Как вести себя с Ряхиным, когда он выйдет из больницы, и не надо ли мне в самом деле подыскивать другую работу… Что взять с собой в Вену – сумку или чемодан, и не подкупить ли мне перед поездкой строгую белую блузку… Но потом все мои мысли свернулись в одно-единственное русло. Я стала думать о Красавчике, о наших с ним взаимоотношениях и о том, что с нами будет дальше. И странная вещь получалась: вроде наш с ним роман разворачивался как положено, словно по-писаному, – однако никакой радости по этому поводу у меня не было. И в ресторан он меня водил, и кофе угощает, и при встрече со мной расплывается в улыбке – однако остается в итоге от наших встреч какое-то горьковатое послевкусие, будто по ошибке вместо меда чайную ложку уксуса хватанула. И вроде ничего плохого по отношению лично ко мне он не сделал, никак не обидел, ничем себя передо мной не скомпрометировал – однако относиться я к нему стала как-то настороженно. Даже с опаской, что ли. Когда я теперь рядом с Ником нахожусь, в голове раздается что-то вроде тревожного звоночка. И какой-то голос будто шепчет: «Осторожней… Не сближайся с ним… Не болтай лишнего… Не влюбляйся в него…» И вот сейчас, когда мне не спится, я стала анализировать: а что случилось? Почему такое происходит? (Все равно бока без дела пролеживаются!) Ворочалась я, ворочалась, на разные лады прокручивая в голове все наши встречи со всеми подробностями. Вспоминала и то, что слышала во время них от своего «карлика», – и вдруг поняла. Слово было произнесено – и меня будто холодной водой окатили. Все стало на свои места. Все объясняется: и девушка с порезанными запястьями, что чудилась мне, когда мы с Красавчиком ходили в «Шафран», и тот скупой и осторожный разговор, что он вел сегодня по мобильнику!..

А слово мое было такое: он, Красавчик – просто бабник. Да, бабник – элементарный, вульгарный, безвкусный. Он – один из тех отвратных мужиков, что любят трофеи: образно говоря, скальпы побежденных им женщин. И обожают хвастаться перед друзьями: «А я и ту… и эту… и вот эту тоже». Фу, ненавижу!

А когда я это поняла (а теперь вот и записала), мне сразу стало и как-то горько (опять жизнь поманила по губам вкусненьким – да мимо рта и пронесла!), но одновременно и очень легко. Легко оттого, что я поняла, что у Красавчика со мной этот номер не пройдет. Когда мы были с ним в «Шафране» – мог бы пройти. А теперь вот дудки. Я вижу его, вижу как облупленного. Пусть ищет дурочек в другом месте!

Но почему всегда так бывает? Что за несправедливость! Если красавец – так сразу сволочь? Если на меня обратит внимание – так обязательно из подленьких своих соображений?

Впрочем, не буду прибедняться. Ведь это я сама первая на Красавчика глаз положила. И даже к колдуну из-за него пошла. Так что некого из-за него винить, кроме как собственную неразборчивость и недальновидность. Впредь буду умнее. Не все то золото, что блестит. А он, Красавчик, пусть катится колбаской по Малой Спасской. С ним – все, решено и подписано. Урод он недоделанный!

…Но когда я без сна сегодня лежала, я не только о Нике этом злополучном думала. Еще мне не давал покоя тот список, что я видела на столе у колдуна. Его я запомнила хорошо, до буковки, а, придя домой, для верности еще и переписала. Все мне казалось, что я уже где-то одну из этих фамилий видела. Самую первую: Чернобривец. Но где? И когда? И по какому поводу? Никак не могла вспомнить. А сейчас решила: чего я зря мучаюсь? Включила домашний компьютер, вышла в Интернет и забила имя Чернобривец в поисковый сервер. На фамилию оказалось семь ссылок – все датированы одним числом, примерно двухнедельной давности. Я открыла одну из них, вторую, третью… Все сообщения были с информационных лент разных газет, телеграфных агентств и телекомпаний. И все – об одном и том же. Вот одно из этих сообщений, я его распечатала. (Остальные были на него похожи и различались только степенью подробностей.)

«Вчера было совершено разбойное нападение на зам. генерального директора НИИ «Гальванопластика» Романа Чернобривца. Около девяти часов вечера г-н Чернобривец, возвращавшийся с работы, вошел в подъезд своего дома по улице Удальцова. Здесь на него напал неизвестный в маске, нанесший г-ну Чернобривцу тяжкие телесные повреждения. В тяжелом состоянии Чернобривец был доставлен в больницу. Интересно, что ни денег, ни других ценностей у г-на Чернобривца не пропало. Его коллеги по работе категорически исключают также версию разборки, имеющей отношение к профессиональной деятельности пострадавшего. Никакой коммерцией г-н Чернобривец не занимался и курировал в своем НИИ вопросы науки».

Так вот оно что! Понятно, откуда я слышала фамилию несчастного Чернобривца. Радио и телевидение две недели назад сообщали о происшествии – вот и отложилась в моей памяти необычная фамилия. Но возникает другой вопрос: есть ли связь данного происшествия с моим колдуном и его списком? И если да, то какая? В списке колдуна, кстати, фамилия Чернобривца единственная была отмечена кружком…

Нет, все! Спать! Голова уже совсем не варит! Да и мудрено ли – уже без пяти четыре утра! Сейчас утащу у бабулечки четвертушку снотворной таблетки – и спать, спать! Как бы мне завтра будильник-то не проспать, а? Поставлю-ка я себе еще один – тот, что в сотовом телефоне. Вот завтра утром трезвону будет! Кот с бабушкой с ума сойдут!

Глава 10

Лиза. Европа

Последняя, самая страшная, воздушная яма осталась в весеннем небе. Шасси самолета тяжело стукнули по бетонке.

– Слава богу, сели. – Пожилой зам генерального с облегчением отстегнул ремень безопасности.

Лиза открыла глаза: всю посадку она притворялась, что спит. Не хотела показывать, как волнуется, пока самолет снижается, кренится и надсадно ревет.

– Гутен таг, Елизавета! – улыбнулся финансовый директор. – Мы уже за границей!

Лиза взглянула на часы: половина первого по московскому. А по местному – совсем рань, половина одиннадцатого.

– Пока еще гутен морген.

– А мне уже хорошо! – живо откликнулся финансовый. И тут же предложил: – Ну, что – по глоточку, за успешное приземление?

С этим «по глоточку» финансовый директор ее просто извел. Весь полет пытался напоить. Похоже, он считал, что самолеты созданы для того, чтобы лакать в них виски из дьюти-фри. Но пить по утрам, да еще и с начальством, – благодарю покорно.

– Спасибо, для меня все равно слишком рано, – твердо отказалась она.

– Не хочешь – как хочешь, да тут и осталось полглотка, – проворчал финансовый директор.

«Ну, ты и пьянь! – беззлобно подумала Лиза. – А впрочем, один он, что ли, такой? Полсамолета, кажется, уже под газом. Традиция у нас, у русских, такая…»

К их креслам подошел генеральный. Тоже не очень трезвый, но держится молодцом, по-деловому.

– Сейчас быстро едем в гостиницу. Переговоры с австрийцами – в пятнадцать ноль-ноль.

– Сегодня?! – не поверил финансовый. – А отдохнуть с дороги?

– Ты что, отдыхать сюда приехал? – пожал плечами шеф.

Когда начальник отошел, финансовый простонал:

– Ну, все. День пропал.

И единым глотком прикончил виски.

Лиза тоже расстроилась: погулять по Вене сегодня, похоже, не удастся. Хотя… не продлятся же переговоры до утра? А бродить по Вене ночью – наверное, еще романтичней, чем днем.

Лиза нисколько не сомневалась: ей тут понравится. Уверенность в этом возникла еще в Москве – а сейчас, когда они вошли в здание аэропорта, она почувствовала себя просто восхитительно. Будто не за границу приехала, а домой. В город, где родилась, ходила в школу и первый раз целовалась. В место, которое любишь и частью которого являешься…

Так странно! Ее совершенно не удивил аэропорт: возникло ощущение, что она уже сто раз здесь бывала. Потом за окном микроавтобуса понеслись знакомые улицы, знакомые дома… и гостиницу, в которой поселилась делегация из «Оникса», Лиза тоже где-то видела…

– Нравится в Вене? – светски спросил ее генеральный, когда они ехали на переговоры.

И Лиза искренне ответила:

– Мне не просто нравится. Такое ощущение, что я здесь живу…

Ее не расстроили даже долгие переговоры – хотя, как и предсказывал финансовый директор, они затянулись до поздней ночи.

Сначала обсуждали детали контракта, а потом засели в просторном конференц-зале с проектором и утверждали ассортимент.

– Видеть эти калоши уже не могу. – Финансовый директор украдкой взглядывал на часы и вздыхал.

Но огромный экран безжалостно мигал и выплевывал очередную картинку: еще одну пару вечерних туфель. Острый каблучок, тоненькие перепоночки…

«Ох, красота!» – в который раз восхитилась Лиза.

Пожилой зам генерального смерил изображение презрительным взглядом, проворчал:

– Изящны до эфемерности…

«Кожаная подошва, верх – из бархата, изумительное переплетение тесьмы, актуальный каблук!» – представитель австрийцев разливался таким соловьем, что переводчик за ним едва поспевал.

– Минуточку, – остановил его генеральный.

Переводчик тут же замолк и облегченно потянулся к стакану с водой. Австриец нервно облизнул губы.

Генеральный с сомнением разглядывал изображенную на экране туфельку.

– Лиза, у меня вопрос к вам. Каблук у модели – пятнадцать сантиметров. Для вас, девушек, это действительно актуально? Или сказать немчуре, чтоб не врал?

– Он не врет. Туфли, правда, очень красивые, – пожала плечами Лиза. – Но непрактичные.

– Вот и я о том же! – подхватил генеральный. – Никто их сроду не купит!

– Купят, – спокойно сказала Лиза. – На свадьбу к лучшей подруге. Или на прием в посольство.

– Ваши рекомендации по поводу этой пары? – Генеральный смерил ее пристальным взглядом.

– Я бы посоветовала взять, но в ограниченном количестве, – не смутилась Лиза. – Для каждого магазина – максимум две-три пары. Ведь свадьбы и приемы бывают нечасто…

– Уговорили, – кивнул директор. Сделал пометку в блокноте и махнул австрийцу: продолжай, мол.

Австриец с удивлением посмотрел на Лизу: кажется, он не ожидал, что к мнению какой-то девчонки прислушиваются. А она откинулась в кресле и с трудом удержалась от торжествующей улыбки. До чего же приятно, когда мужчины – успешные, самодовольные, умные – признают, что женщина тоже способна на дельные решения! И как здорово, что она – за границей, в обществе крутых бизнесменов, в шикарном костюме! Как же ее венская жизнь отличается от московской – от окраинной квартирки, переполненных автобусов, бесконечных придирок Ряхина с Дроздовой…

И Лиза мимолетно подумала: «Как добиться того, чтобы все это – плотный график, красивый конференц-зал, дорого одетые мужчины – и стало моей настоящей жизнью?»

Художник

На свежем воздухе

Вилла располагалась на горе. Внизу, в хрустальном воздухе, расстилался Баден.

По российским стандартам вилла была крошечной. Любой обитатель Рублевского, Новорижского или Осташковского шоссе смотрел бы на нее свысока: сверху вниз из окон своего замка. Однако на фоне здешних, совсем не новорусских жилищ особняк, наоборот, выделялся своими размерами и статью. Все, что требовалось для жизни, в нем имелось, и даже с избытком.

Три спальни, каждая с ванной комнатой, гостиная с камином, сауна с душем, телевизор со спутниковой тарелкой. В кухне – полный набор бытовой техники, вплоть до измельчителя мусора. Холодильник, вышиною до потолка, забит пивом «Гессер», минеральной водой, манговым и апельсиновым соком и всяческими сырами, сосисками и замороженными шницелями.

В гостиной от высоких венецианских окон много света, ухоженный палисадник скрыт от дороги домом, и ничто не мешает работать. Тем более что особняк был в полном моем распоряжении, и в ближайших четыре месяца никто не собирался нарушить моего уединения.

Я запер дом и спустился во двор. Вышел из калитки. Извилистая Моцартштрассе круто уходила вниз. И справа, и слева стояли чистенькие, прилизаненькие особнячки. Рядом с каждым аккуратно припаркована машина. Австрийцы ленились и не загоняли их во дворы и гаражи. Никто здесь, похоже, не боялся хулиганов или угонщиков.

Я пошел по улочке вниз, к центру городка. Воздух был прозрачен, и дышалось мне необыкновенно легко. Подо мной расстилались крыши Бадена, среди них возвышалась колокольня кирхи Святого Стефана, а вдали, в весеннем воздухе, виднелась автострада, ведущая к столице, и виноградники.

В гору, навстречу мне, шел мальчик. Он катил рядом с собой велосипед. Мальчик поздоровался со мной. Я машинально ответил: «Гутен таг».

Здесь, в Бадене, все здоровались со всеми, даже незнакомые, – как в старой русской деревне.

Старик в пиджаке с галстуком, с трудом сгибаясь, влезал внутрь своего старенького «Пежо-605». Сел на водительское сиденье и постучал друг о друга высунутыми наружу идеально начищенными башмаками, сбивая с них невидимые миру соринки. Он приветливо поздоровался со мной, а я – с ним, хотя видел его первый раз в жизни.

Я спустился с горы и вступил в равнинную часть городка. Тут, на едва ли не самых старинных в Европе водах, ничего, похоже, не изменилось за последних пятьсот лет. Узкие улочки, казалось, помнили сосредоточенные прогулки Бетховена, писавшего здесь «Героическую симфонию», и веселые беспутства нашего царя Петра Великого.

В Ратушном переулке, где стоял дом Бетховена, из окон можно было, высунувшись, дотянуться до дома напротив. Но никто из окон не высовывался, они были наглухо зашторены от нескромных взглядов, а в одном из них между рам стояла, на виду у прохожих, коллекция кошек: разнопородных, разномастных, разножанровых.

В парикмахерской, окна которой кругом выходили на площадь, все кресла были заняты. В каждом млела под руками мастерицы старушка с седыми буклями. Пять кресел – пять мастериц – пять старушек.

Именно таким я всегда представлял себе Покой: средневековый ленивый город в окружении виноградников.

Не зная зачем, я оказался на главной торговой площади. Отсюда в столицу следовал скоростной трамвай. Трамвай отходил строго по расписанию, каждые полчаса. Я поглядел на часы: одиннадцать двадцать пять. Я подумал, что еще ни разу толком не был в столице. Спокойствие, конечно, состояние хорошее, но мне стало не хватать суеты, круговерченья людей и трафика. И неожиданно даже для самого себя купил за девять евро билет на трамвай и вошел внутрь ультрасовременного вагона.

Я сел в кресло у окна. Кресло было мягкое и с подголовником. В этот полдневный час пассажиров оказалось мало: два-три на вагон. В моем вагоне сидела парочка: молодой негр и белая девчонка с клипсой в носу. Девчонка что-то принялась выговаривать негру. Тот молчал и хмурился, отвернувшись к окну.

От нечего делать я стал рассматривать билет на трамвай.

Разглядел число и вздрогнул. Я совсем и забыл об этом. Завтра наступал тот самый день, что был отмерен мне для смерти моим неведомым недоброжелателем.

Лиза. Вопреки желанию

За два дня Лиза настолько срослась с Веной, что ей не хотелось верить: послезавтра уже домой. Как она уедет, если тут ей нравится все? Улицы, дома, соборы, фиакры, магазины, памятники… Кондитерские с мраморными столиками. Старушки с идеальным маникюром и аккуратными букольками. Мужчины в прекрасно сидящих костюмах и дорогих галстуках…

Честно отучаствовав во всех переговорах, с официальных экскурсий Лиза улизнула. Ее совсем не интересовали туристические достопримечательности из окна автобуса. Куда милее простая, будничная венская жизнь. Вот у подъезда останавливается такси. С переднего сиденья выпрыгивает мужчина, он бросается распахивать заднюю дверцу и помогает выйти красивой женщине с младенцем на руках. Она улыбается ему, протягивает ребенка, мужчина неуверенно умещает на груди крошечный сверток… И оба, нежно поглядывая друг на друга, входят в подъезд, а прохожие растроганно улыбаются. Лиза тоже улыбается и думает: «Почему я смотрю на них со стороны? Почему я – не часть этой жизни?!»

Московские проблемы откатились далеко-далеко, за Дунай. Грозный Кирилл Мефодьевич, неутомимая в своей глупости Дроздова, двуличный Красавчик Ник, Серебрякова со своей несчастной любовью – все они потеряли свои роли, из главных героев превратились в статистов с сакраментальным «Кушать подано». Лиза вспоминала только про бабушку, про кота и про подругу Сашку – да и то изредка, перед сном, мимоходом. А днем она упивалась Веной, впитывала в себя ее запахи, звуки, ритм, стиль… Она сидела в кондитерских, бродила по магазинам, отвечала на дежурные улыбки прохожих и никак не могла поверить в то, что уже через день это все кончится. Навсегда. Навеки. Вопреки ее желанию.

Художник. Гранитная скамья

Ровно через шестьдесят две минуты, как и положено по расписанию, бесшумный вагон перенес меня в центр Вены. По Рингу катили свежеумытые автомобили, через дорогу возвышалось здание знаменитой Оперы.

Пройдя длинным подземным переходом, я оказался в устье пешеходной Кертнерштрассе. Здесь было все, что я любил в городах: толпа, витрины, шум голосов, обрывки смеха. Хотя вовсю припекало весеннее солнце, публика еще не определилась со своим отношением к погоде: шли люди в пальто, но кое-кто щеголял в шортиках. Клином двигались неутомимые туристы-японцы. У магазина «Саламандер» двое толстых нищих пели что-то жалобное по-польски. Витрины манили покупателей, и я подумал, что скоро мне понадобится летняя одежда: майки, шорты и плавки.

Время было обеденное. Народ нырял в кондитерские и ресторанчики и выныривал из них, жевал на ходу франкфуртеры и пиццы. Наслаждаясь человечьей суетой, я дошел до Штефанплац. Здесь, в самой сердцевине города, я уселся на гранитную скамью и принялся рассматривать готический фасад собора Святого Стефана.

Люди шли по площади в разных направлениях и с разными целями. От стоянки фиакров разносился деревенский запах навоза. Живая скульптура изображала даму в серебристом платье восемнадцатого века. Ее лицо было покрыто серебряной краской. В консервную банку брякались монетки, и в ответ на каждый звяк дама оживала и присаживалась в реверансе. Гиды в нелепых пелеринках приставали к туристам. Слышались щелчки затворов фотоаппаратов и жужжание видеокамер.

Я подумал, что я здесь, в сущности, очень одинок. В Бадене это почему-то не так чувствовалось, но ритм большого города как-то особо подчеркивал мою обособленность.

И тут, словно по заказу, словно услышав мои мысли, рядом со мной на скамейку опустилась девушка.

С первого же взгляда я понял, что она – моя соотечественница. Во-первых, в руках у нее были два бумажных пакета: один с лейблом «Гуччи», а другой – «Бенеттона». Слишком странное для местных обитательниц сочетание роскоши и демократизма. Но, во-вторых, и это главное, девушка оказалась такой красоты и милоты, каких просто не бывает среди мужиковатых австриячек.

Девушка окинула меня рассеянным взглядом. Затем ее брови нахмурились. Она захлопала глазами, а потом уставилась на меня с таким выражением, словно увидела привидение.

– Что с вами? – спросил я ее по-русски.

Она нервно усмехнулась, а потом утвердительно сказала:

– Вы – Евгений Боголюбов.

Вряд ли моя художническая слава распространилась по Европе столь широко, что меня стали узнавать в лицо – да еще очаровательные соотечественницы. Я спросил:

– Откуда вы меня знаете?

– Вы – бойфренд Серебряковой.

В первый момент я даже не понял, о какой еще Серебряковой идет речь, а потом сообразил: имеется в виду моя московская знакомая, толстуха Валька. Значит, Валька называет меня своим бойфрендом? Ну-ну. Я бы не рискнул, честно говоря, назвать Серебрякову своей подругой. Никакая она мне была не подруга. Как ни пошло это звучит, она служила моим вполне низменным целям: с ее помощью я удовлетворял собственный половой инстинкт.

– И вы – вы сбежали от Серебряковой, – добавила девушка. В ее словах прозвучала обличительная нотка.

– А вы что, из лиги защиты брошенных женщин? – Я постарался проинтонировать свой вопрос так, чтобы он прозвучал не обидно, а юмористически.

– Я – подруга Серебряковой. Ну, точнее, не совсем подруга, а знакомая. Но все равно! Серебрякова вас искала. Все больницы, все морги обзвонила – а вы!..

– Действительно, нехорошо получилось, – пробормотал я, не чувствуя, однако, ни тени раскаяния.

Странный у нас получался разговор. В самом сердце Вены, у собора Святого Стефана, сидят на каменной скамье двое русских. Они только что познакомились – здесь, в центре Европы, как будто собственной страны им мало. Кругом снуют по разным направлениям сотни венцев. Туристы любуются готическим фасадом собора, фотографируют – а эти двое уже выясняют отношения. Действительно, загадочные русские души.

– Куда же вы исчезли? – спросила девушка, и в тот момент я отчетливо понял: она нравится мне. Нравится до какой-то сердечной судороги. Настолько, что хочется смотреть в ее лицо бесконечно. И еще почему-то мне с ней было легко – кажется, можно болтать о чем угодно, и она все поймет.

– Куда я исчез – долгая история, – ответил я, не сводя с нее глаз.

– Расскажите, – настойчиво проговорила она, будто имела право требовать объяснений.

– Хорошо – но давайте не здесь. Может, выпьем вместе по чашечке кофе? – Я произнес это довольно безразличным тоном, но мне вдруг стало страшно, что она отрежет безразлично «нет» и уйдет, и больше я ее никогда не увижу. Я не мог ей этого позволить! И еще я страшился, что она начнет выкаблучиваться: «Да я спешу… да в другой раз… мол, я с незнакомыми в кафе не хожу…» – и тогда все ее очарование разрушилось бы: терпеть не могу жеманниц. Но она тряхнула головой и безо всякого кокетства сказала:

– Давайте. – Она указала на кафе «Аида» справа от собора. – Там?

– Нет. Это ширпотреб. Я знаю другое место. Здесь неподалеку. Там пирожные – еще вкуснее петербуржских.

Я встал со скамейки. Она тоже поднялась. Я понял, что она принимает приглашение, и от мысли, что она проведет со мной хотя бы ближайшие полчаса, радостная и теплая волна разлилась по моему телу.

– Пирожные вкуснее петербуржских? – рассмеялась она. – Так не бывает.

Она доверчиво взяла меня под руку, и мне очень понравился этот жест.

– Бывает, – убежденно сказал я. – Есть же в русском языке устойчивое сочетание «венские пирожные». А вот «петербуржских пирожных» – нет.

Мы пошли в сторону Хофбурга, бывшей императорской резиденции. Здесь, в центре Вены, до всего было рукой подать, как в каком-нибудь Воронеже, – правда, красивее, чем в Воронеже. И гораздо буржуазней.

– Вы первый раз в Вене? – спросил я.

– Первый, – кивнула она. – И всего третий день. А вы?

– А я – во второй раз. Правда, я живу неподалеку.

Залог успешных отношений с девушками – даже теми, которые очень нравятся, – навести побольше тени на плетень. Девушки обожают загадочность.

– А где вы живете? – конечно же, поинтересовалась она.

– Здесь, в пригороде.

Она кивнула, будто все поняла, и воздержалась от дальнейших расспросов.

– Мы, кстати, с вами, – заметил я, – в совершенно не равных условиях.

Она вопросительно посмотрела на меня – на ходу, снизу вверх.

– Моя так называемая подруга Серебрякова, – пояснил я, – все вам, наверное, про меня рассказала. Что-то приукрасила, что-то наврала…

– Ничего такого мне про вас Серебрякова не рассказывала, – прервала она меня. – Только жаловалась, что вы исчезли. И не думайте, пожалуйста, что девушки только и делают, что парней обсуждают.

– А о чем же вы тогда говорите? – усмехнулся я.

– Есть много других, гораздо более интересных тем.

– Например? Фасоны кофточек?

– И это тоже, – улыбаясь, кивнула она.

Мне казалось, что разговор доставляет моей спутнице удовольствие. Время ланча закончилось, и на улице стало ощутимо меньше народа, только разрозненные группки туристов поспешали туда-сюда, да брели одетые с иголочки пенсионеры. По улице Кольмаркт, полной магазинов – от фешенебельных до простецких, – мы подходили к Хофбургу.

– Но, – сказал я, придерживая спутницу за руку, – я хотел спросить вас о другом. О самом важном. – Она недоуменно посмотрела на меня. – Как вас зовут?

– Ну, это просто, – улыбнулась она. – Зовут меня Лиза.

– Очень приятно. А вы – бедная Лиза или богатая Лиза? – спросил я, ерничая.

– Я – обеспеченная Лиза, – отбрила она.

Художник. Момент истины

Мы дошли до кондитерской «Демель», где в витрине была выставлена шоколадная голова императора Франца-Иосифа.

– Эта кондитерская была поставщиком двора его императорского величества, – сказал я. – В начале двадцатого века светские львы, включая принцев крови, хаживали сюда с актрисками.

– Откуда вы знаете?

– Читаю на ночь путеводитель по Вене, – усмехнулся я (что было чистой правдой).

Мы вошли внутрь. За старинными прилавками в несколько этажей громоздились горы вкусностей. Глаза у меня разбежались. У Лизы, по-моему, тоже. Наконец я остановил свой выбор на пирожном «Шварцвальд» (или, в отечественной трактовке, «Черный лес»). Она предпочла знаменитый торт «Захер» со взбитыми сливками. Пить она захотела эспрессо, а я, словно истинный австрияк, меланж[8]. Я сделал заказ метрдотелю в черной бабочке, дежурившему у прилавка. Тот спросил, в каком зале мы предпочитаем сидеть: для курящих или нет. Лиза, слава богу, не курила.

Мы заняли позиции за мраморным столиком. Сквозь прозрачную стену посетители кафе могли рассматривать, что творится на кухне. Там две раскосые кондитерши (кажется, китаянки) месили тесто. Женщина европейской наружности в стерильно белом халате и золоченых очках вылепляла пирожные. Движения кондитеров были точными, спорыми и экономными. Лиза засмотрелась на реалити-шоу за стеклом – да и было на что посмотреть. Официантка принесла нам кофе и пирожные. «Битте шен!» – пропела она. «Данке!» – откликнулся я машинально.

– Ну, может, все-таки расскажете, что с вами случилось? – сказала Лиза, строго глянув на меня. – Мы ведь за этим сюда пришли.

– Сказать честно, почему мы сюда пришли? – Я посмотрел Лизе прямо в глаза.

– Почему?

– Потому что вы мне очень нравитесь.

Она слегка смутилась и искоса бросила взгляд по сторонам: слушает ли кто наш разговор. Хотя все столики в кафе были заняты лощеными, красивыми людьми, не было ощущения, что кто-то из них понимает по-русски. Лиза ковырнула пирожное и сделала глоток эспрессо.

– Но все-таки хотелось бы услышать ваше объяснение, – проговорила она.

– Объяснение чего? Или – в чем?

– Почему вы скрылись из Москвы, никого не поставив в известность?

– А кого я должен был ставить в эту самую известность?

– Хотя бы Серебрякову.

– Валюху? А зачем?.. Лизочка, миленькая, послушайте! Как бы это объяснить? Неужели вам никогда не хотелось убежать из своей собственной жизни? Развязаться с нею – и удрать? И начать все на новом месте – с нуля, с чистого листа?

– Но ведь должны же быть у человека какие-то обязательства!

– Обязательства? Перед кем – конкретно? Я не женат. Детей у меня, к счастью, нет, родителей, увы, тоже. Друзья? Таких друзей, чтобы по мне тосковали, не имеется. Правда, у меня был кот. Его я сдал в надежные руки. Скучаю по нему, конечно.

– А как вашего кота зовут? – неожиданно спросила она.

– Дуся. Но он – мальчик. Это очень грустная история.

– А моего кота зовут Пират, – сказала она, улыбнувшись.

– Он не девочка? – усмехнулся я.

– Нет.

– Значит, ему с именем повезло больше.

– А вы не совсем пропащий, – вдруг заявила она.

– Что вы имеете в виду?

– О коте вы все-таки позаботились. Но почему ничего даже не сказали Серебряковой?

– Да что вы ко мне цепляетесь с этой Серебряковой?! Кто она мне? Жена? Невеста?

– Я так поняла, что вы с ней собирались пожениться.

Я был поражен до самой глубины души.

– Я?! Пожениться?! Да с чего вы взяли?!

Она дернула плечиком.

– Она сама мне так сказала.

– Мы – жениться?! – Я действительно был удивлен. – Да не смешите мои тапочки. Мы просто так встречались, проводили время.

– Она мне говорила совсем по-другому.

– Ну, не знаю, чего там Серебрякова себе нафантазировала, и вам, милая Лиза, понарассказывала, да только у меня по отношению к ней никаких обязательств нет. Честно. Я ей ничего не обещал. И уж чего-чего, а жениться на ней никак не собирался.

Я не большой физиономист, но, по-моему, Лизе понравились мои последние слова – хотя она попыталась скрыть это под маской осуждения и женской солидарности: ай-яй-яй, и не стыдно ли вам морочить голову девушкам, обманывать их в самых лучших чувствах!

– А как это вам удалось, – вдруг спросила она, – взять и сбежать?

– Только между нами, хорошо?

Она улыбнулась:

– Постараюсь.

– Знаете, по-моему, случилось чудо. Прямо-таки какое-то колдовство…

Мне показалось, что при последних словах девушка вздрогнула и слегка покраснела. Я подумал: «Что это с ней?» – но все равно продолжил рассказ.

– Не знаю, слышали вы или нет, но я художник.

Она утвердительно кивнула.

– И вот в один прекрасный день, – продолжил я, – мой маршан Андрюха – человек, занимающийся продажей моих картин, – привел ко мне в мастерскую покупателя. Это был русский, нефтяной и газовый король. Его фамилия Шевченко. Он уже нахапал достаточно денег, поэтому совершенно отошел от дел. Живет Шевченко постоянно за границей. У него тут, кажется, три дома: во Франции, в Голландии и здесь, в Австрии. А чтобы заполнить свой досуг, занимается коллекционированием. Собирает современное российское искусство. Ему мои картины понравились, и он купил их все, что были, – разом, оптом. Потом мы с ним обмыли сделку, и он мне предложил: не хочу ли я пожить у него на вилле – здесь, в Австрии? Все равно она пустует, а он проживает в другом месте. Он обещал обеспечивать меня всем необходимым, платить мне что-то вроде стипендии – довольно, замечу, высокой, – а вдобавок заверил, что станет скупать все картины, которые будут выходить, так сказать, из-под моей кисти. Ну не чудесно ли?

Лиза слушала с интересом и спросила:

– А зачем ему это все надо?

– Видите ли, если он вывозит готовые картины из России, это для него – морока. Целая головная боль. Надо отправить их на экспертизу в Министерство культуры и ждать неизвестно сколько результатов. А вдруг мои полотна признают художественным достоянием и вывозить из страны запретят? А так он просто и без хлопот скупит все, что я напишу здесь.

– Он построил для вас золотую клетку, – прокомментировала Лиза, отправляя в рот очередной кусочек «Захера» со взбитыми сливками.

– Нет! – воскликнул я. – Он создал для меня Покой. Тот самый, с большой буквы, о котором мечтают все художники. Неизвестно, чем я его заслужил.

– Значит, пришел человек, предложил вам смыться, и вы сразу же согласились?.. – прищурилась девушка.

Я пожал плечами.

– А почему нет? Дальше все произошло настолько быстро – я даже не ожидал. Мой меценат взял на себя все формальности. Мне очень быстро сделали визу, страховку, билеты. Через два дня я уже сидел в самолете, улетающем сюда, в Вену.

Лиза покачала головой – то ли восхищаясь, то ли, наоборот, не одобряя. А я спросил себя: «Какого дьявола я так разоткровенничался? Выложил первой же встречной, случайно попавшейся на пути девчонке всю свою подноготную!» А потом сам же себе ответил: «Она, может, и случайная встречная, но не первая попавшаяся. Это не Серебрякова. Совсем не Серебрякова. Лиза мне нравится. Очень нравится».

– И это все? – Она проницательно глянула мне в глаза.

– В каком смысле? – опешил я.

– В смысле – вы все мне рассказали, почему уехали из Москвы? Может, было еще что-то?

Тут я почувствовал, что теряюсь. Почему она вдруг спросила? Что она может знать о той странной цепи неприятных инцидентов, которые преследовали меня вплоть до отъезда? О «Кукушечке-два», заблокированной кредитке, загадочном письме, написанном моим почерком? Да нет, откуда! Об этом никто не знает, кроме меня! Я никому ни слова не рассказывал! Или она просто, в излюбленном женском стиле, берет, что называется, на понт? Может, хочет знать, не бегаю ли я от алиментов? Или от какой-нибудь обрюхаченной мною девчонки?

– Что вы, Лиза, имеете в виду? – переспросил я, переборов смущение и строго глянув на нее.

– Ничего, – невинно ответила она. – Я просто спросила.

И она, в свою очередь, тоже, кажется, смешалась.

Дальнейшее наше пребывание в кафе «Демель» ограничилось обменом дежурными репликами. Будто мы в нашем разговоре подошли к какой-то пропасти, заглянули в нее, испугались (причем – оба!) и отступили назад, на надежное, ровное пространство обычного трепа. Я спросил, надолго ли она в Вене и когда собирается назад, в Москву. Она сказала, что приехала позавчера, а послезавтра у нее уже самолет домой, – и сердце у меня сжалось. «Господи, – мысленно воскликнул я, – если уж ты сделал так, что мы встретились, то почему же разлучаешь нас так быстро?!»

Потом мы доели пирожные, допили кофе, она сделала робкую попытку заплатить сама за себя (попытка была пресечена на корню). Я расплатился, оставив щедрые, по местным меркам, чаевые. Она спросила:

– Очень дорого?

– Не дороже, чем в московском дурацком «Кофе-Хаусе», – ответил я, и это было почти правдой (я заплатил восемнадцать евро).

– А вкуснее в пятьсот раз! – непосредственно воскликнула она.

И мы вдвоем вышли из кафе на Кольмаркт.

Художник. Это любовь?

Я спросил ее о планах на вечер. Она сказала, что у нее намечен поход, вместе с делегацией, в Оперу. Увидев, что я огорчен, она не без умысла сказала:

– Зато завтра я целый день свободна.

– Отлично. Тогда я похищаю тебя на весь день. – Я сам не заметил, как перешел на «ты».

– Похищаешь? – кокетничая, она тоже, естественным образом, соскочила на «ты». – С какими целями?

– С самыми далеко идущими.

Она расхохоталась.

Потом я проводил ее до гостиницы. Ей надо было перед Оперой оставить в номере покупки и переодеться. Шли мы в отель не спеша, и я показывал Лизе те достопримечательности, которые уже знал сам: дом, где жил Моцарт (дворик, как петербургский, только сжатый раз в пятнадцать; этажи по-одесски опоясывала лестница). Завел в крошечный «Американский бар» с зеркалами – творение знаменитого современного архитектора Лооса. Потом мы пошли дальше: мимо «Сецессиона» – здания в стиле модерн с золотым ажурным шаром на крыше. Я рассказывал ей, что помнил, о Шиле, Климте, Кокошке[9] и увидел, что эти имена Лиза слышит едва ли не впервые, – но мог поклясться, что ей было интересно.

Вскоре мы пришли – ее гостиница «Моцарт» находилась неподалеку от Ринга. Часы показывали половину пятого вечера. Я сказал, что буду ждать ее на этом самом месте завтра в одиннадцать утра. Она сказала «хорошо» и осторожно, приподнявшись на носки, поцеловала меня в щеку.

Она исчезла за вращающимися дверями гостиницы, напоследок помахав мне рукой. И в тот момент, когда Лиза скрылась из вида, мне показалось, что солнце, освещавшее весеннюю Вену, будто бы стало тусклее. Я даже удивленно глянул в небеса: не набежало ли облачко. Нет, небо было таким же, как прежде: синим, по-весеннему далеким. «Неужели, – подумал я, – на меня оказывает такое воздействие девушка: своими блещущими глазами, своей солнечной улыбкой?! Неужели, черт возьми, я опять не удержался – и втюрился?! Ох, как несвоевременно, как глупо!.. Завтра у нас с ней – один день. Единственный. Первый, он же последний. А потом она вернется в Москву, я останусь здесь, и… И все. И зачем я только уехал в эту дурацкую Австрию! Хотя – если б я не уехал, как бы мы, спрашивается, познакомились?»

Не разбирая дороги, я шел по умытым улицам австрийской столицы, а потом спохватился: раз уж я в Вене, надо сделать одно дельце, которое давно задумывал. Опять же к завтрашнему свиданию с Лизой наверняка пригодится.

Лиза. Дневник

28 апреля 20** года.

Самым странным было то, что Я – НЕ УДИВИЛАСЬ.

Не удивилась ничему.

Я вовсе НЕ СОБИРАЛАСЬ сегодня к Святому Стефану, я там уже была вчера.

Когда я утром выходила из гостиницы, план был совсем другой: наконец посетить резиденцию Хофбургов. Наша делегация еще вчера ездила туда на экскурсию, и коммерческий директор мне все уши прожужжал: «Ах, интерьеры! Ох, коллекция оружия! Ух, парадный подъезд!»

Интерьеры и оружие меня интересовали мало, но тут в наш разговор вклинился генеральный директор. Он сказал так:

– Зря вы упрямитесь, Лиза. Обязательно побывайте во дворце Хофбургов! Хотя бы мимо пройдите. Это ведь что-то вроде нашего Кремля, главная достопримечательность Вены!

Совет директора – как известно, почти приказ, и потому я честно запланировала: с помощью путеводителя найду эту несчастную резиденцию. Осмотрю снаружи и, может быть, даже схожу на экскурсию. А вечером, в Опере, подойду к генеральному и скажу:

– Спасибо вам! Вы правы: без Хофбурга и Вена – не Вена!

Я бы и посетила этот Хофбург – если б не идиоты, которые составляли путеводитель. Настоящие Штирлицы, нарисовали не карту, а какую-то шифровку! Я петляла так и эдак, забредала на какие-то задворки – они мне, кстати, нравились не меньше, чем центральные улицы, – и, наконец, плюнула. Императорская резиденция как сквозь землю провалилась! И, наконец, я отчаялась ее найти и решила, что вечером генеральному совру теми же словами: «Вы действительно правы: без резиденции Хофбургов и Вена – не Вена!» А вместо дальнейших безуспешных поисков дворца я просто погуляю по городу. С посещением магазинов.

Я с облегчением забросила путеводитель в сумочку и часам к двенадцати безо всяких карт оказалась в самом центре города, у Святого Стефана. Здесь меня вдруг охватило странное беспокойство – без причины, без повода. Непонятное чувство: когда так и хочется поглубже вздохнуть и беспокойно оглядеться по сторонам.

Я и вздохнула, и осмотрелась – ничего страшного. Вокруг – моя, уже ставшая любимой, Вена: потоки туристов, блеск магазинных витрин, из динамиков сувенирного магазинчика рвется «Радецкий марш» Штрауса. Почему же я волнуюсь? Может быть, что-то случилось с бабушкой?

Не пожалела двух долларов: достала из сумочки мобильник и позвонила в Москву. Нет, с бабушкой все хорошо. А еще – у бабули удивительная способность выдать за жалкую минуту максимум информации – погода в столице шикарная, мне снова звонила Серебрякова, и Пират опять умудрился украсть куриную ножку прямо из кастрюли…

«Раз все хорошо – значит, нужно взять себя в руки», – приказала я себе. И, чтобы успокоиться, решила посидеть на гранитной скамейке, полюбоваться, как в витражах Святого Стефана играют лучи апрельского солнца. Потом, кстати, задавала себе вопрос: почему я подошла именно к ЭТОЙ скамейке? Ответ такой: НЕ ЗНАЮ. Ноги подвели. И предчувствий никаких не было.

И когда я вдруг увидела, что рядом со мной сидит Евгений Боголюбов – тот самый человек, которого Серебрякова попросила меня найти, – я ни капельки НЕ УДИВИЛАСЬ. Будто так и надо: мы случайно встречаемся – и даже не в многомиллионной Москве, а на чужой улице чужой страны.

И еще я НЕ УДИВИЛАСЬ тому, что лицо этого Боголюбова – совсем неправильное лицо, с носом-картошечкой и свежим порезом от бритвы – вдруг показалось мне таким родным, что захотелось ласково дотронуться до его царапины (чтобы она поскорее заживала!) и попросить:

– Женя! Пожалуйста! Останься со мной. На час, на день, на сколько сможешь!

Но, конечно, ничего подобного я не сказала. И тут же напустилась на Боголюбова: как, мол, ты посмел покинуть Серебрякову?! (Можно подумать, я сама не рада, что он ее бросил!) Нападала на него, смотрела в глаза – и радовалась, потому что читала в его взгляде, что плевать он хотел на Валькины притязания…

А потом он позвал меня в кондитерскую, и все вроде бы было так, как еще недавно происходило между мной и Красавчиком: я старалась его очаровать, он – меня покорить: напускал туману, слегка важничал и оставил огромные чаевые. Но только… только… я даже не знаю, как это описать. В общем, когда я встречалась с мужчинами – и особенно с таким, как Ник, – мне всегда приходилось следить за ролью. Не отступать от нее ни на слово, ни на интонацию. О себе говорить скупо, расспрашивать о нем – щедро. Краснеть от комплиментов – и рассыпать комплименты самой. Не сутулиться, не класть локти на стол, не разваливаться на стуле… В общем, целый свод правил – и если все их выполнять, то после свидания чувствуешь себя такой усталой, будто целую смену у станка отстояла…

Я никогда не верила в бредовую теорию о том, что у каждого человека есть «вторая половинка», которая тоже бродит по свету и ждет встречи. А после истории с Красавчиком в вещие сны я тоже перестала верить. Благодарю покорно. Мне уже снился Ник – в образе прекрасного принца. Только реально он оказался совсем не принц. Самовлюбленный бабник, и больше ничего.

И вот, получи, Лиза Кузьмина: все твои красивые теории и убеждения полетели в тартарары. Ты вспоминаешь лицо художника и глупо хихикаешь. Ты закрываешь глаза – и видишь его улыбку…

И, главное, ты совсем НЕ УДИВЛЯЕШЬСЯ, что нашла его. Как будто так и надо…

Художник

Самое настоящее свидание

Весь вечер, и ночь, и утро я пребывал в радостном настроении. А все потому, что мне предстояло свидание с Лизой. Очень давно я не испытывал подобных чувств… Может быть, это называется любовью?

Назавтра без пяти одиннадцать я занял позицию возле ее гостиницы. Сердце билось гораздо чаще, чем обычно. Лиза вышла из вертящихся дверей отеля с приличествующим моменту семиминутным опозданием. Улыбнулась, увидев меня. Подошла. Было видно, что над макияжем она сегодня утром потрудилась с особенной тщательностью, и мне было приятно, что это для меня. Я протянул ей букет коротеньких алых тюльпанов, купленных в цветочной лавке на Карлсплац: «Это тебе». Ее глаза зажглись радостью: «Спасибо».

Странные все-таки существа женщины! Никакого практического смысла этот дар не имел – больше того, от него сплошные неудобства. Ей придется таскать этот букет сегодня целый день, а завтра или везти самолетом в Москву (что страшно неудобно), или бросать в гостинице – что жалко. А ведь поди ж ты! Все равно радуется.

Я подвел Лизу к красному «Фольксвагену» четвертой модели, стоявшему рядом у тротуара. Щелкнул центральным замком, распахнул перед ней переднюю дверцу. «Это твой?» – восхитилась она. «Мой». На самом деле «фолькс» был моим лишь наполовину. Вчера, проводив Лизу в гостиницу, я заглянул в прокатную контору «Хертц» на Ринге и взял машину напрокат на три месяца. «Фольксваген» я выбрал в память об оставшемся в Москве «жуке». Да и вообще мне эта модель приглянулась: с турбированным движком объемом два литра, на низкопрофильной резине. Крошка «фолькс» носился, как дикая кошка. Вчера я опробовал его на автобане от Вены до Бадена, за полминуты разогнав до двухсот километров.

Лиза устроилась на переднем сиденье. Понюхала тюльпанчики и положила их на «торпедо». Я сел за руль.

– Есть ли какие-нибудь особенные пожелания, – спросил я, – что посмотреть в Вене?

Она помотала головой.

– Нет. Все на твой вкус.

– Тогда я покажу тебе то, что никогда не видят туристы.

Я задал шпор своему железному коню. Мой «фолькс» взревел и полетел вдоль да по Фаворитенштрассе, удаляясь от центра города.

– Как опера? – светски поинтересовался я.

– Блестяще! – восторженно откликнулась она. – Я вообще-то оперу не люблю, но эта!.. Солисты тоненькие, худенькие, а голоса молодые, хрустальные, как у ангелов!

…Впоследствии я не мог восстановить в точности, о чем мы с ней говорили. Все, происходившее в тот день – теплый, искрящийся, – слилось для меня в какой-то радостный весенний поток, сверкающий солнечными красками.

Я узнал, что Лиза в Вене в командировке, что работает она менеджером по маркетингу в крупном концерне и здесь договаривается о поставке австрийской обувки в Россию. Переговоры были успешными, босс доволен, обещал выписать Лизе по возвращении премию и назначить ее врио[10] начальника отдела – от чего она, впрочем, зачем-то отказалась. Выяснилось, что живет Лиза с бабушкой и котом, отец бросил ее, когда она была еще совсем крошкой, а мать, в третий раз выйдя замуж, умотала с супругом в далекую Австралию.

Я рассказал ей о себе – умолчав, впрочем, о неудачном опыте женитьбы.

И все это – на фоне прекрасного автобана, по которому я несся с недозволенной скоростью сто шестьдесят километров в час, а пообочь мелькали вдохновляющие указатели: «Братислава», «Прага», «Будапешт»…

А потом мы гуляли по Бадену, моему кукольному городку. Поднялись на гору к бетховенской беседке. Бродили по чистым дорожкам пробуждающегося горного леса. Смотрели на город с высоты птичьего полета. Вдыхали прозрачнейший воздух. Когда прогуливающиеся австрияки здоровались, по обычаю, со мной, Лиза удивленно спросила:

– Ты что, всех уже здесь знаешь?

Я важно отвечал:

– О да, конечно.

Потом пришло время обеда, и я повез Лизу в близлежащую деревушку Зоос, в хойригер. Попутно рассказал ей про то, что этот «хойригер» за зверь:

– Здешние места еще с римских времен славились своими виноградниками. Видела, сколько их по пути? Да и название «Вена» от вина произошло. И вот однажды местный кайзер разрешил хозяевам виноградников торговать своим собственным вином, сделанным из личного винограда. Сначала они просто продавали его проезжающим – вроде наших тетенек на юге, а потом понастроили себе при каждом доме (и винограднике) кабаки. Потчуют здесь не только вином, но и собственной крестьянской пищей, обязательно у себя же на участке выращенной: гусями, свиньями, курями. И если эту пищу сегодня не съедают, назавтра ее скармливают свиньям или выбрасывают. Отсюда и название «хойригер», то есть «сегодняшний».

В деревеньке Зоос кабаки были практически в каждом доме, но еловые ветви на длинном шесте, означающие: «Открыто», висели лишь перед несколькими – не сезон, да и время далеко не вечернее. Наконец мы выбрали небольшой кабачок на отшибе, и я припарковал «фолькс», уткнув его носом в уходящий вдаль виноградник.

Потом мы долго сидели с Лизой в пустынном хойригере. Съели тыквенный суп и суп с фрикадельками из печени. Одолели на двоих целую четверть гуся с капустой. Выпили графинчик сладенького «Шпетлезе» – вина, виноград для которого собирают, когда ударят первые заморозки. Потом румяная, пышущая здоровьем официантка принесла нам еще графин «Ауслезе» – из винограда, которого уже крепко прихватило морозом. Вино было замечательным – сладким, ледяным, пьянящим.

Лиза разрумянилась. Глаза у нее заблестели.

– Надо же, – с чувством приговаривала она, – как вкусно! А я думала, что в Австрии только пиво пьют!

Не помню, о чем мы говорили за столиком, да только мне казалось, что эта девушка прекрасно меня понимает и наше притяжение друг к другу растет.

Потом мы вышли из хойригера и забрались в машину.

– Поедем, посмотришь, где я живу, – предложил я. – Я покажу тебе свои новые картины.

Она медленно покачала головой:

– Нет.

– Я ничего такого не имел в виду. Просто очень не хочется с тобой расставаться.

Лиза внимательно посмотрела на меня и тихо сказала:

– Я вижу. Но все равно лучше в другой раз.

Я наклонился и поцеловал ее в губы. Она ответила на поцелуй. Ее губы были одновременно прохладными и жаркими.

– А когда он будет, другой раз? – с оттенком горечи проговорил я. – Ты завтра улетаешь.

– Ты приедешь ко мне в Москву, – прошептала Лиза. – Или я вернусь сюда.

И мы снова поцеловались – словно близкие люди, которые уже имеют какие-то обязательства друг перед другом.

Художник. Я раскрываюсь

Мы поехали обратно в Вену. Лизе надо было купить подарок бабушке и сувениры коллегам, пока не закрылись магазины.

– А что-нибудь себе? – спросил я.

– Для себя я лимит покупок уже исчерпала, – улыбнулась она.

Мы отправились назад в столицу. Когда я въехал в город, уже начался вечерний трафик. Иногда, когда я останавливался перед светофорами, мы целовались. Не знаю, чего больше было в этих поцелуях: радости обретения или горечи предстоящей разлуки. Раза три нам сигналили сзади нетерпеливые машины.

Я отвез Лизу на торговую улицу Мария-Хильферштрассе. Мы договорились встретиться с ней через два часа в баре, который первым попал мне на глаза. Я терпеть не мог сопровождать женщин в их шопингах. К тому же приобретение сувениров коллегам – процесс интимный, и я не желал быть ему свидетелем.

Лиза явилась с пятнадцатиминутным опозданием, когда я приканчивал уже вторую чашку меланжа. Заказала себе эспрессо и пирожное.

– Кофе мне спать не мешает, – весело заявила она. – А от пирожных я не толстею.

Потом Лиза стала хвастаться трофеями. Она приобрела фарфоровую шкатулку в форме кроватки – для бабушки, кружку с видами Вены – для начальницы, футболку с надписью «Ленивые денечки в Вене» – для некоего Берга, приятеля из отдела, который ее вечно во всем поддерживает.

– Я и на себя кое-что выкроила, – продемонстрировала она пакет с надписью «Палмерс»[11].

– Посмотреть можно? – усмехнулся я.

– Не сейчас, – лукаво ответила она. – Потом. Когда-нибудь.

– А я тебе тоже купил сувенир. На память.

И я протянул ей через стол милого фарфорового ангела.

Лиза взяла его в руки. Ее глаза повлажнели.

– Какая прелесть… – протянула она дрогнувшим голосом.

Она поцеловала ангела в макушку и спрятала его в сумочку.

– Я поставлю его на тумбочку и буду смотреть на него, засыпая. И вспоминать тебя.

Потом мы сложили покупки в багажник машины, и Лиза попросила еще немного прогулять ее по Вене. Штука, кажется, заключалась в том, что нам обоим не хотелось расставаться.

Уже стемнело, когда мы не спеша пошли по Рингу в сторону ратуши. Молочный свет многочисленных фонарей освещал музейный квартал слева, городской театр и Хофбург – справа от бульвара. Своими подавляющими имперскими зданиями город напоминал Петербург – если бы город на Неве каждодневно мыли и драили все последних двести лет. Мы с Лизой были одни на бульваре, только велосипедисты как вихри проносились навстречу и мимо. Лиза доверчиво взяла меня за руку.

И тут, когда до нашего расставания оставалась пара часов, я вдруг взял и выложил Лизе подспудную историю своего исчезновения из Москвы.

Не знаю зачем, но я поведал ей все. И про то, как кто-то вычеркнул меня из числа живых в компьютерной базе данных. И про мою заблокированную вдруг кредитную карту. И про предсмертную записку, написанную якобы моим собственным почерком. Рассказал я Лизе и про дурацкий сайт «Кукушечка-два», нагадавший мне умереть – причем умереть как раз сегодня. «Теперь ты понимаешь, – закончил я, – почему я с такой охотой удрал из Москвы».

К моему удивлению, Лиза восприняла мой рассказ очень всерьез.

– А здесь с тобой ничего такого не случалось? – участливо спросила она.

– Аб-бсолютно. Как рукой сняло. Кстати, если ты думаешь, что я шизо, могу тебя заверить: сроду психом не был, и все это мне не привиделось, а было на самом деле.

– А кто сказал, что я тебе не верю? – пожала она плечами. – Очень даже верю. Интересно, что это было?

– Похоже на чью-то злую шутку.

– Или на сглаз.

– Ты веришь в сглаз? – удивился я.

– С некоторых пор верю, – кивнула она и задумчиво добавила: – Но ведь тебя в том списке не было… Точно не было… Впрочем, заказать тебя могли какому-то другому колдуну…

– Ты о чем? – не понял я.

– Да так, – она махнула рукой. – Не обращай внимания.

– И все-таки?

– Долго рассказывать. И потом, я думаю, к твоему случаю это никакого отношения не имеет… Скажи, пожалуйста, – она заглянула мне в лицо, – у тебя есть враги?

– Враги? – Я пожал плечами. – Думаю, нет.

– Неужели?

– А откуда им взяться? Я по жизни не подличал. Никого никогда не кидал.

– А кто был заинтересован в твоем исчезновении? Может, коллеги?

– Да нет. Что мне с ними делить? Работы на всех хватит.

– Родителей и детей у тебя нет… А кто унаследует все твое имущество, если ты вдруг, не дай бог… Ну, ты понимаешь.

Я задумался: официально с женой мы еще не разведены, а, значит, по закону наследует она.

– Двоюродная сестра все наследует, – соврал я.

– Неужели? – пристально посмотрела на меня Лиза.

– Да, я так думаю. А что?

– Да нет, ничего. Права моя бабушка: у каждого человека на свете найдется что скрывать. Ладно, проехали. Сам-то ты что по этому поводу думаешь?

– Дурацкая история, которую хорошо бы поскорее выкинуть из головы.

– Она похожа, – задумчиво проговорила Лиза, – на проделки какого-нибудь крутого и хитрого хакера.

Я вздрогнул. Моя бывшая жена была очень талантливой компьютерщицей, работала по специальности и разбиралась в программном обеспечении – дай бог. Взломать чей-нибудь сервер для нее пара пустяков.

– Хакер вполне мог бы, – продолжала развивать свою мысль Лиза, – организовать специально для тебя сайт «Кукушечка». И вычеркнуть тебя из базы данных ГАИ. И списать твои деньги с кредитной карты.

Мне кажется, я слегка покраснел. Я и не подумал о своей бывшей жене в контексте тех непоняток, что со мной происходили в Москве. Она? Не может быть… Или все-таки может?

– А как же письмо о самоубийстве, написанное моим почерком? – возразил я.

– По-моему, это тоже просто, если разбираешься в компьютерах, – пожала плечами Лиза. – Берется образец почерка – какое-нибудь твое старое письмо. Оно сканируется, и в компьютер закладывается образец того, как ты пишешь каждую букву. Ну, а потом этими буквами можно написать что угодно – хоть предсмертную записку. Ты, кстати, не обратил внимания: письмо было написано от руки или отпечатано на принтере?

– Нет, – покачал головой я, – я его сразу сжег. Такая гадость!

– А зря. Можно было бы провести экспертизу.

– По-моему, – улыбнулся я, – ты, Лизочка, слишком близко к сердцу принимаешь эту историю.

– А, по-моему, – возразила она, – все события, что происходят с человеком, даже самые невероятные, нуждаются в объяснении.

Незаметно, за разговором, мы прошли по Рингу парламент и ратушу и уже приближались к университету. Величественные, эти здания позапрошлого века высились в весенней ночи, освещенные молочным светом фонарей.

– Сколько там отмерила тебе твоя «кукушечка»? – спросила Лиза.

– Срок истекает как раз сегодня, – усмехнулся я.

Я взглянул на часы: они показывали половину десятого.

– Если ты не против, я могу побыть с тобой до полуночи, – улыбнулась Лиза, – чтоб тебе не было страшно.

– Мне и так не страшно, – улыбнулся я. – Но с тобой мне весело. И просто хорошо.

И мы опять поцеловались, стоя на пустынном бульваре. Проносившийся мимо велосипедист поприветствовал наш поцелуй веселой трелью звонка.

Художник. Спасение

Потом мы свернули с Ринга направо, к историческому центру, и немедленно заблудились на нешироких улочках. Шли по ним без направления, без цели, взявшись за руки. Один раз зашли, чтобы согреться, в какой-то ресторан и выпили там по бокалу вина. Мы говорили обо всем – и ни о чем. Мне было легко с Лизой, и я дурачился и смешил ее – верный признак влюбленности.

Закрытые магазины светили витринами. Аккуратные дома уходили ввысь. Народу на улицах практически не было, и ни одна машина не проезжала мимо – только стук наших каблуков раздавался в ночи.

Наконец, в половине двенадцатого, Лиза вздохнула:

– Мне пора.

– Очень жаль.

– Завтра в девять самолет, а у меня еще вещи не собраны.

Неожиданно быстро мы нашли дорогу к Мария-Хильферштрассе, где я бросил свой «народный вагон»[12].

В молчании мы уселись в машину. Скоро нам предстояло неминуемое расставание, и это наполняло мое сердце невыразимой горечью.

Я свернул на широкую улицу направо. До Лизиной гостиницы езды было семь минут.

Машин на дороге почти не было. Чтобы выплеснуть адреналин и (отчасти) покрасоваться перед Лизой, я по-мальчишески разогнал свой «фолькс» километров до ста двадцати. Впереди замигал зеленый сигнал светофора. Я хотел было, по московской привычке, проскочить на желтый, но Лиза предостерегающе воскликнула: «Осторожней!» Я послушался ее и изо всех сил надавил на тормоз. Завизжали покрышки. Сила инерции бросила меня вперед. В багажнике с шумом попадали Лизины подарки – но «фолькс» как вкопанный замер на стоп-линии.

И в ту же самую секунду поперек нашему движению, слева направо, вихрем, на скорости километров сто сорок, пронесся «Порше». Машина пролетела рядом с капотом моего «фолькса». Я похолодел. Внутри все сжалась. Рев турбины «Порше» стал отдаляться по перпендикулярной улице, я посмотрел на Лизу, а она – на меня.

Все было ясно без слов. Если бы она не предостерегла меня и я бы помчался, как собирался, на желтый, мы бы неминуемо столкнулись с этим летящим автомобилем. Скорее всего «Порше» пропорол бы обшивку с моей стороны и ударил меня в бок. Может, я бы и спасся – кто знает! – но месяца три на больничной койке мне были бы гарантированы.

Загорелся зеленый. Я совсем не спеша тронул автомобиль с места и тихо проговорил:

– Спасибо тебе, Лиза.

Она, конечно же, и безо всяких объяснений прекрасно понимала, что случилось минуту назад, поэтому только и ответила, облегченно выдохнув:

– Всегда пожалуйста.

Вскоре мы подъехали к ее гостинице на Фаворитенштрассе.

Она протянула мне свою визитку.

Концерн «Стил-Оникс»

Елизавета Кузьмина

Отдел маркетинга

Менеджер

Написала на ней от руки свой номер мобильника, электронный адрес и даже домашний адрес и телефон.

На листке, вырванном из блокнота, я записал свой здешний телефон и e-mail. Протянул ей.

– Я буду звонить и писать, – сказал я Лизе. – Еще надоем тебе письмами.

– Не надоешь.

– А потом приеду в Москву.

– Скорей бы.

– Будешь ждать?

– Еще как.

В этом скупом обмене репликами было больше любви, чем в любом пространном объяснении. Я наклонился к Лизе и поцеловал ее. Она ответила на поцелуй, а потом оттолкнула меня:

– Все. Мне пора.

Она открыла дверцу авто, погладила на прощанье меня по щеке, выскочила и, не оглядываясь, поспешила к входу в гостиницу. Перед вращающимися дверями оглянулась и напоследок помахала мне рукой.

Швейцар поприветствовал ее поклоном и каким-то комплиментом. Еще миг – и она исчезла в холле.

Я вздохнул и нажал на газ.

Часы на приборной панели показывали пять минут первого ночи.

Глава 11

Лиза. Возвращение

И снова: самолет, последняя воздушная яма, стук шасси о бетонку… и пьяненький после полета финансовый директор радостно восклицает:

– Вот мы и дома! Ух, хорошо-то как!..

– Вам не понравилось в Вене? – удивилась Лиза.

– В гостях – хорошо. Дома – лучше, – лаконично ответил собеседник.

Лиза несогласно пожала плечами. Это здесь-то лучше?! Пока самолет снижался, она краем глаза видела: Москва окутана облаком смога, Ленинградка стоит в безнадежной пробке, и солнце светит еле-еле, хотя в Вене оно шпарит уже вовсю, по-весеннему.

«Надо было плюнуть на все и остаться, – вдруг подумала она. – Остаться в Вене – навсегда».

«Какая чушь! – тут же возразил голос разума. – Евриков кот наплакал, виза истекает сегодня, да и вообще: кому я там нужна, в Вене?»

«Ты прав, разум, – вздохнула Лиза. – Только тебе не понять, что иногда, особенно в самые важные моменты жизни, нужно, не раздумывая, прислушаться к зову сердца».

А сердце подсказывало: Вена – ее город. И Женя Боголюбов – ее судьба.

«Но тогда не надо киснуть, – утешила себя Лиза. – Раз судьба – значит, все у нас сложится!»

Непонятно только, как сложится. Ведь в жизни Евгения тоже, похоже, не все просто. Его доходы – впечатляющие, но нестабильные. И, главное, он НЕ ПРЕДЛАГАЛ ей остаться. Пока не предлагал.

«Что ж. Буду оптимисткой. Не предлагал – так предложит, – успокоила себя Лиза. – А пока надо взять себя в руки и делать вид, что ничего не произошло. И никому ничего не рассказывать. Даже бабуле».

Лиза. Подарок по Фрейду

Раздавать подарки всегда приятно. А уж радовать бабушку, которая даже от пирожка из «Макдоналдса» счастлива, – и вовсе огромное удовольствие.

Крошечная фарфоровая кроватка, которую Лиза купила для бабушки, могла быть сделана только в буржуазной Вене. На миниатюрной подушке надпись: «Gute Nacht», на спинках – уютные бюргерские цветочки. А снимешь одеяльце – обнаруживается полость для колец-сережек.

– Какая изящная вещица, – растрогалась бабушка. – Спасибо тебе, Лизонька!

– Будет теперь, где драгоценности хранить. – Лиза торжественно водрузила кроватку на почетное место у зеркала.

Бабушка с внучкой с улыбкой переглянулись. Драгоценностей у обеих не было: пара золотых цепочек да темное от времени колечко с фианитом не в счет.

– У меня, наверное, уже вряд ли, а у тебя бриллианты еще будут! – утешила Лизу бабушка.

– Да ну их, эти стекляшки! – отмахнулась внучка. – Нужны они мне сто лет!

– Бриллианты всем женщинам нужны, – серьезно ответила бабушка.

Странное заявление для человека, который всю жизнь прожил при социализме.

– Но все равно пока драгоценностей не предвидится! А подо что нам эту кроватку сейчас приспособить? – И Лиза принялась фантазировать: – Давай, мы тут будем валерьянку от Пирата прятать!

Пират – хоть и кот, а по-человечески вполне понимает – при слове «валерьянка» немедленно насторожился. Тут же спрыгнул с дивана, подбежал к Лизе, уставился на нее умильным взглядом.

– Лиза! И думать не смей! – тут же испугалась бабуля. – Он как валерьянку учует – сразу же шкатулочку разобьет!

– Мы-ыр… – искательно заканючил Пират. На заспанной морде читалась обида: слово «валерьянка» уже два раза произнесли, а не дают!

– Да ладно, шучу я, шучу, – успокоила бабушку Лиза. А на Пирата цыкнула: – А ну брысь отсюда, алкаш несчастный!

Кот разочарованно ретировался.

– Может, будем класть сюда пуговицы? – Бабушка снова взяла в руки изящную кроватку-шкатулку.

– Пуговицы? Как пошло! – скривилась Лиза. – И потом: у тебя пуговиц – целая коробка, они здесь сроду не поместятся.

– Ну, тогда… – старушку явно забавляла их игра, – тут будут лежать любовные записки! От твоих кавалеров!

– А то ты не знаешь, что у меня сейчас никого… – начала Лиза и осеклась.

Нет смысла врать бабушке. Она хоть и не ведьма, но Лизу чувствует, будто у нее в голове – настроенный на внучку сканер. Еще с детства из-за этого сложности возникали: конфет шоколадных из тайника не потаскаешь, двойку в дневнике не затрешь…

– Да все я понимаю, – вдруг сказала старушка. – Вы только что познакомились, и ты его едва знаешь, и ничего еще не решила, и волнуешься…

Ну, и зачем ходить к колдунам, если у нее есть бабушка? Только она на сей раз угадала не все: хотя Лиза и знает Женю едва-едва, только уже решила: он – это навсегда.

Но, заяви она такое, придется не кота – бабулю валерьянкой отпаивать. И потому Лиза небрежно спросила:

– Слушай, бабуль, мне просто интересно – а как ты догадалась?

– Потому что глаза у тебя сияют, внученька, – ласково сказала та. – И румянец на щечках… – Озорно подмигнула и добавила: – И покупки делаешь – точно по Фрейду.

На старости лет бабуля увлеклась фрейдизмом: наверстывала упущенное при социализме, штудировала труды отца психоанализа.

– При чем здесь Фрейд? – не поняла Лиза.

Бабушка лукаво кивнула на фарфоровую кроватку:

– А почему же в форме постельки?

– А вот и неправда! – воскликнула Лиза. И без зазрения совести соврала: – Я эту шкатулку еще раньше купила. Еще до того, как с ним познакомилась!

Сказала и подумала: «А ведь раньше я бабушке никогда не врала. Только недоговаривала. А теперь обманываю – и не краснею. Эх, Женька, Женечка, что же ты со мной делаешь?!»

Лиза. Номер второй?!

На работу Лиза ехала без малейшей радости. Вот тоска – жить так, как она живет! Все вокруг такое убогое… Подъезд – грязный, улицы – в серых лужах (интересно, а куда деваются лужи в Вене?!). От трясучей маршрутки тошнит, от крикливых пенсионеров на автобусной остановке начинается мигрень. И «Стил-Оникс» – такой простенький в сравнении с офисом австрияков… А еще увидишь кислую физиономию Дроздовой, так и вовсе: хоть топись.

Но стол Дроздовой оказался пуст.

– Аденовирус у нее, – доложили практикантки.

– Аденовирус климактерического генеза, – дополнил Мишка Берг.

– Вирус-завидус, – фыркнула менеджер Светка.

– Зави – что? – не поняла Лиза.

– Да она вся завистью к тебе изошла, – закатила глаза Светлана. – Знаешь, какая у нее тут присказка появилась? – Она очень похоже сымитировала трескучий голос Дроздовой: – «Пока там некоторые прохлаждаются в Вене…» Ну что, круто у австрияков?

– Круто, – не стала прибедняться Лиза. И опять соврала: – Только времени прохлаждаться особо не было. Целыми днями на переговорах торчали. Да на фабрики ездили.

– А вечерами? – не отставала Светка.

– Культурная программа под зорким оком начальства. Опера, концерт Штрауса, даже в ресторане – и то лишнюю рюмку не выпьешь, генеральный все сечет.

– Ну, а ночью? – встрял Мишка Берг.

– Ночью меня кошмары мучили, – вздохнула Лиза. И тут же придумала: – Такой, например. Будто приезжают в Россию пятнадцать фур с обувью, мы развозим ее в магазины… а на следующий день меня шеф вызывает и орет: «Что вы натворили, Кузьмина?! Какую обувь выбрали? Это же вьетнамские шлепки!»

– А как он, кстати, наш шеф? В неформальной-то обстановке? – с невинной улыбкой спросила Светка.

– Нормальный мужик, – пожала плечами Лиза. И так же невинно добавила: – Он, кстати, с женой ездил.

– С жено-ой? – Светкино лицо недоуменно вытянулось.

«Ага, а вы небось тут болтали, что генеральный меня с собой для постели взял, – поняла Лиза. – Впрочем, чего другого ждать от коллег-злопыхателей… Мишка со Светкой – еще не самые худшие. Хорошо хоть, Ряхин до сих пор не выписался. А уж без Дроздовой – и вовсе не работа, а сплошной праздник».

И Лиза предложила:

– Давайте музыку включим!

Простенький музыкальный центр стоял в отделе давно. Раньше его гоняли целыми днями. Под музыку и работалось веселей, да и во всякие радиоигры играли – то билетами в кино разживались, то бизнес-ланчами. Но потом появился Ряхин и чуть ли не в первый день службы выдал эпохальную фразу: «Для работы требуется сосредоточенность, то есть тишина». И музыка в отделе маркетинга тут же смолкла, а музыкальный центр давно запылился.

– А действительно: начальства нет, кто мешает включить? – загорелась Светка.

А Берг подмигнул:

– Что, Кузьмина, – душа поет?

В этот раз Лиза решила не врать и честно сказала:

– Нет. Не поет. Душа тоскует по Вене.

– Как ты там, не подцепила симпатичного австрияка? – с деланым безразличием спросил Мишка.

– Ну что ты, Мишенька! Я храню тебе верность!

– Ладно врать-то, – пробурчал Берг и велел практиканткам: – А ну-ка, лапоньки, поймайте что-нибудь забойное! «Ультру» или «Максимум»!

– Да ну, – запротестовала Светлана. – Давайте лучше «Шансон», там песни душевные…

– Что там душевного? «А белый лебедь на пруду целует падшую звезду!» – передразнила Лиза. – Поставьте «Радио семь». Там всяких игр полно.

– Все бы тебе играться, Кузьмина, – Светка снова сымитировала голос Дроздовой.

– Так какую станцию ловить? – терпеливо переспросили практикантки.

– Ладно уж, пойдем на поводу у Кузьминой, – вздохнул Мишка. И велел практиканткам: – Давайте «Радио семь».

…С музыкой работа пошла веселее. По крайней мере, отчет о командировке у Лизы писался с такой скоростью, что мысли бежали быстрей, чем пальцы по клавиатуре компьютера, – приходилось даже слова сокращать, например, «ту» вместо «туфель» или «са» вместо «сапог».

Мишка заглянул в экран компьютера, фыркнул:

– Завербовали тебя, что ли, там в Вене?

– Почему? – удивилась Лиза.

– Да шифровку какую-то пишешь. – Он показал на ее сокращения.

– Слишком много мыслей, – пожаловалась Лиза. – Я за ними не поспеваю.

У Берга совет один:

– Так отдохни! Мы, между прочим, на работу уже забили.

Лиза оторвалась от экрана и увидела: весь отдел, оказывается, сгрудился возле музыкального центра. Внимательно слушают и улыбаются.

– В игру, что ли, какую-то дозвонились? – обиженно спросила Лиза.

Обычно во всех радиоиграх она инициатор и вдохновитель, а тут ее даже участвовать не позвали.

– Да нет, не игра, – объяснил Мишка. – Там криминальную хронику передают. Сплошной прикол. Например, мужик решил с собой покончить и с шестого этажа спрыгнул. Траектория получилась знатная: упал на крышу «Мерседеса». Мужику – хоть бы что, а у «мерса» крыша проломилась.

– А в чем прикол? – не поняла Лиза.

– А в том, что хозяин «мерса» его сам с крыши снял и первым делом сказал: «Ну, гад, нашел куда прыгать!» И теперь этому бедолаге кучу денег надо выплачивать.

Мишка засмеялся.

– По-моему, ничего смешного, – проворчала Лиза. Но к музыкальному центру все-таки подошла. Дикторша как раз начала читать следующее криминальное сообщение: «Несчастный случай произошел в спортивном клубе «Душа и тело». Когда сторож направился на вечерний обход, он и представить себе не мог, какое ужасающее зрелище ему предстоит увидеть…»

– Догадываюсь, что за зрелище, – прокомментировал Берг. – Дроздова на аэробику пришла.

– Сторож заглянул в помещение, где располагались бассейн и сауна.

Снова встрял Берг:

– А в бассейне – Ряхин. Цепляется за спасательный круг и кричит: «Тону! Тону!»

– Детский сад, Мишка! – пожала плечами Лиза.

Берг насупился. Ведет себя как настоящий клоун – огорчается, когда публика его хохмочкам не смеется.

– Хотя в сауне свет и был выключен, входная дверь оказалась не заперта. С криками: «Есть здесь кто-нибудь?» – сторож вошел внутрь. Ему никто не ответил, однако из-за закрытой двери сауны слышались какие-то приглушенные звуки.

– Это там Ряхин с Дроздовой возятся, – снова не удержался Миша.

– Да что ты все на них-то сворачиваешь! – окончательно осерчала Лиза. – Надоело уже.

– Оказалось, что дверь сауны заблокирована снаружи, а внутри в полубессознательном состоянии находится некто Аркадий Колыхалов, постоянный клиент спортивного клуба.

– Как фамилия? – переспросила Лиза.

– Да какой-то мужик, какая разница, – отмахнулся Берг.

– По самым скромным подсчетам, он провел на стоградусной жаре не менее сорока минут. Аркадий Колыхалов с тяжелыми ожогами верхних дыхательных путей госпитализирован.

– Ну, это не очень интересно, – резюмировал Мишка. – Давайте на другую станцию переключим.

– Нет-нет, – запротестовала Лиза. – Пусть уж дочитают до конца.

– Злоумышленника, заблокировавшего дверь в сауну, установить не удалось, однако сторож проинформировал следствие, что на парковке спортклуба длительное время стояла темная «девятка» без номеров и с тонированными стеклами. Сам же пострадавший находится в критическом состоянии и отвечать на вопросы следствия пока не может.

– Вот и ходи после этого в спортклубы, – резюмировал неспортивный Мишка.

– Нет, не так, – не согласилась Светка. – Вот и изменяй после этого жене.

– А при чем здесь жена? – не понял Берг.

– Ну, а кто еще этого Колыхалова в сауне запер? Ясно: законная супруга. Небось прознала, что муж по девочкам шляется, – вот и решила проучить. Со всей широтой женской фантазии.

– Неужели вы, бабы, такие коварные? – закатил глаза Берг.

– Мы только за дело коварные, – со значением произнесла Светка.

– Ладно, ребята, – невпопад сказала Лиза. – Пойду я к своему отчету.

Она скрылась за спасительным экраном монитора, «согнала» рыбок-скринсэйверов, но отчета даже не коснулась.

Любовь, Женя, Вена тут же отодвинулись на второй план. В голове пронеслось: кабинет колдуна, его рабочий стол, а на нем – листок бумаги с аккуратным списком из тринадцати человек…

КОЛЫХАЛОВ. Эта фамилия была там!

Лиза почти не сомневалась: человек, попавший в больницу с ожогом дыхательных путей, ей заочно знаком. Очень похоже, что это – тот самый Аркадий Феоктистович Колыхалов из колдунского списка. Фамилия – редкая, имя – тоже подходит. И история с ним приключилась соответствующая. Из той же серии, что с Чернобривцем, которого избили хулиганы…

«А у меня все из головы вон, – корила себя Лиза. – Ездила в Вену, фантазировала, встречалась с Женей… В общем, думала только о себе: как я выгляжу? Какое впечатление произвожу? Нравлюсь ли?» Да что там говорить: даже любимая работа (а ведь еще неделю назад Лиза была уверена: именно карьера – главное в ее жизни!) и то отошла на второй план. А уж список, найденный на столе у колдуна, и вовсе оказался позабыт. Но разве имеет она, говоря красиво, моральное право на то, чтобы устраниться? Ведь она, Лиза, – раз видела список! – теперь отвечает за тех, кто был в нем перечислен.

Впрочем, прежде нужно все проверить.

Лиза немедленно вышла в Интернет. Вбила в поисковую систему фамилию Колыхалов. Подсознательно ей очень хотелось, чтобы Колыхаловых в сети нашлось много… Но ссылок оказалось всего две. Первая – на заметку из криминальной хроники, только что прочитанную по радио. А вторая вывела Лизу на «домашнюю страничку» Аркадия Колыхалова…

Он оказался практикующим гинекологом. Сайт, судя по всему, держал для души. На общественных началах отвечал на вопросы неразумных пользователей. «Можно ли заболеть СПИДом, если только целуешься?» и прочие глупости.

«Но почему я так уверена, что Колыхалов-врач и Колыхалов из сауны – это одно и то же лицо? – спросила себя Лиза. – Может быть, это совсем разные люди? Мало ли про кого в криминальной хронике пишут!»

В общем, почти себя убедила. Одна беда: интуиция (или колдовские способности, кому как нравится) просто вопит: «Он это. Он!» Да и сайт Колыхалова вдруг мигнул и выплюнул плашку: «Уважаемые посетители! В связи с болезнью доктора намеченная на завтра он-лайн конференция по вопросам предохранения от ЗППП переносится. Приносим свои извинения».

Лиза вздохнула и покинула Интернет. Откинулась в кресле, задумалась… И что же ей теперь прикажете делать? Самый простой выход – выбросить колдовской список из головы. Она-то здесь при чем? Перечисленные в списке люди ей незнакомы. Как их предупреждать и как им помогать – абсолютно непонятно. Не в милицию же идти!.. У нее полно своих хлопот – и отчет о командировке надо заканчивать, и длинное, теплое письмо Жене хотелось бы написать прямо сегодня…

«Что мне этот список!.. – пробурчала Лиза. И попыталась обмануть себя еще одной мыслью: – Мало ли почему эти люди туда попали? Может, колдун просто собирался им свою рекламу рассылать?! Про порчу и сглаз с гарантией?»

Она вздохнула.

Нет, успокоить себя не получается. Потому что списочек этот – очень нехороший. Ладно, одного из тринадцати – избитого Чернобривца – еще можно посчитать случайностью. По крайней мере Лизе бы очень хотелось, чтобы это оказалось совпадением. На ученого напал уличный хулиган – мало их, что ли? Но двое – и Чернобривец, и Колыхалов – это уже похоже на прецедент.

И Лиза, окончательно позабыв про отчет о командировке, вбила в поисковую систему следующую фамилию из списка колдуна.

Номер третий. Макеев Владимир Николаевич. Ого! Больше пятидесяти ссылок! За что такая честь?

– Он, кстати, не женат, – раздалось за спиной.

Лиза вздрогнула, обернулась: над столом нависает Мишка Берг – как у него всегда получается так неслышно подкрадываться?

– О ком ты? – холодно спросила Лиза.

Никакого покоя на этой работе! И никакого права на частную жизнь!

– О Макееве, – невинно ответствовал Берг. – Ты что, не знаешь? Человек из десятки самых завидных российских холостяков. Богач, красавец, умница. Зачем он тебе понадобился?

Так и хочется рявкнуть: «А какое твое собачье дело?»

Но зря она, что ли, на всякие тренинги ходила! А на любом семинаре по бизнесу прежде всего учат: «Переводите даже самый некорректный вопрос в нужную для себя плоскость». Вот и пустим глупое Мишкино любопытство на пользу делу.

– А чем этот Макеев еще знаменит, кроме того, что он холостяк? – небрежно спросила Лиза.

– Неужели, правда, не знаешь? – изумился Берг. – Он же из телевизора не вылезает! Сегодня в «Деловом утре» выступал…

– Не смотрю я никакие «Деловые утра», – поморщилась Лиза. – Так все-таки?

– Корпорация «РусОйл». Совладелец и генеральный директор. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю. Бензоколонки «РусОйл» – это, наверное, его.

– Вот вы, ба… то есть женщины, – плоские создания! – досадливо поморщился Мишка. – Разве в бензоколонках дело? Это так, верхняя часть айсберга. Он же на трубе сидит! Полный цикл. Добыча, переработка, экспорт нефти. Знаешь, какие это миллионы! Так зачем он тебе понадобился?

И что на это прикажете отвечать? «По моим сведениям, на него навели порчу – а я хочу его предупредить»?

Придется опять уходить от вопроса – только теперь ей уже не бизнес-тренинг поможет, а банальная бабс… то бишь женская хитрость.

Лиза встала из-за стола, улыбнулась Бергу:

– Мишка, я иду себе кофе творить. Сделать на твою долю?

– Из твоих рук – хоть самый страшный яд! – расплылся в улыбке сослуживец.

Как и ожидалось, он тут же позабыл про Макеева. Ведь Лиза еще никогда не улыбалась Бергу так приветливо. И кофе ему сварить тоже не предлагала.

Она велела:

– Ну, тащи свою чашку.

Мишка тут же повиновался, поскакал к своему столу, а Лиза быстренько закрыла ссылку на пресловутого Макеева. С ним все ясно. Раз сегодня в «Деловом утре» выступал, значит, с Макеевым пока порядок: программа идет в прямом эфире. Ну, а остальных людей из списка колдуна она найдет позже.

Лиза. Шпионские страсти

Чернобривцу и Колыхалову повезло – потому что фамилии редкие. Владимиру Николаевичу Макееву – тоже. Он как-никак олигарх, и поэтому о нем в Интернете пишут. А как быть с фигурантом под номером четыре? Если ее зовут Смагиной Ольгой Петровной? А номер тринадцать – и того хуже: Иванова Марина Леонидовна?

Отчет о командировке так и оборвался на полуфразе. Лиза лихорадочно просматривала и сортировала комбинации имен, отчеств и фамилий. А глобально-глупая сеть Интернет, кажется, прилагала все усилия, чтобы сбить ее с толку. Вот существует, например, ссылка на какую-то Смагину О.П., народного заседателя. А как ее полностью зовут – неизвестно. И в каком она городе заседает – тоже неясно… Вот и приходится идти на новый сайт и убеждаться, что народного заседателя Смагину зовут Олимпиадой Прокопьевной и проживает она в селе Репная Вершина Саратовской области…

А Ольга Петровна Смагина в итоге так и не нашлась. Просто не оказалось в Интернете ни одной ссылки на женщину с таким именем-фамилией-отчеством. Ни в статьях, ни в рекламе, ни, слава богу, в криминальной хронике… Зато Ивановых – причем по имени Марина Леонидовна – набралось целых пять. Одна – директор супермаркета, вторая – дворник (попала в Интернет потому, что за ударную работу по разборке снежных завалов мэрия наградила ее турпутевкой в Таиланд). А остальные однофамилицы оказались: преподавательницей МГУ, воровкой, получившей уже четвертый срок, и домохозяйкой, которая вместе со своим кобелем Пусиком победила на выставке беспородных собак…

Лиза подумала – и дворничиху с воровкой исключила. Вряд ли у них есть враги – такие, у которых хватило бы средств оплатить гонорар Кириллу Мефодьевичу. А что с оставшимися тремя делать? Надо их предупредить, это ясно. А как с ними связаться? Допустим, письмом, пусть даже анонимным. Поверят они или посмеются – это дело хозяйское, она свою миссию в любом случае выполнит. Но возникает второй вопрос: куда писать? Где взять адреса?

– Мишка! – позвала Лиза безотказного Берга. – Подползи, а? Дело есть…

Мишка, взбодренный кофием из Лизиных рук, возник перед ее столом немедленно:

– Слушаю, моя повелительница!

– Вот ты, Мишаня, всегда все знаешь… – подольстилась Лиза. – Скажи, пожалуйста: если есть фамилия, имя и отчество – могу я узнать электронный адрес этого человека?

– Какие-то шпионские вы вопросы задаете, Кузьмина… – прищурился Берг.

– А почему шпионские? – не поняла Лиза.

– А потому что для этого нужно базы данных почтовых программ взламывать, – пояснил Мишка. – А дело это долгое и непростое.

– Но в принципе это реально? – просияла Лиза.

– Реально-то реально, только не факт, что человек свои подлинные координаты указал. Никто же не проверяет! Я, например, когда анкету к своему почтовому ящику заполнял, Микки Рурком назвался.

– Микки Рурком? – Лиза окинула Мишку оценивающим взглядом.

– Не похож. Знаю, – развел руками Берг. – Но захотелось!.. И многим, уверяю тебя, хочется сохранить инкогнито. Но ты, Елизавета, по-моему, до левого уха правой рукой тянешься.

– В смысле?

– Да сложности себе создаешь на пустом месте. Я так понял, что тебе с какими-то людьми надо связаться? И ты знаешь только их имена-фамилии-отчества?

– Ну… в общем, да, – согласилась Лиза.

– И многих тебе надо найти?

– Нет. Десять человек.

– Так в чем проблема? – Мишка кинулся к своему столу и тут же вернулся с компьютерным диском. – Силь ву пле, «Адрес Москва», самая полная база данных.

– Вау! – возликовала Лиза. И самокритично прибавила: – Боже, какая я тупая! Почему сама не догадалась?!

– Ну, ты не то чтобы тупая, – пробормотал Мишка. – Но легкая неразумность, как у всех женщин, имеется. Однако это придает тебе определенный шарм.

– Спасибо, рыбонька! Давай скорей свой диск!

Мишка заглянул в экран Лизиного монитора. Увидел, что экран забит ссылками на злосчастных Ивановых М.Л.

Предупредил:

– В «Адресе Москва» полных однофамильцев может быть еще больше.

– Проселектирую, – отмахнулась Лиза. – Мне нужен, как я думаю, определенный возраст… По крайней мере дети и старики отпадают… И потом, Ивановых много, а вот, скажем, Кобылянский (она вспомнила фамилию фигуранта под номером шесть) наверняка один…

– Вот у тебя жизнь интересная! – вдруг вздохнул Мишка.

– Интересная? – не поняла Лиза.

– Ну, все время какие-то приключения. То с Ряхиным ругаешься, то в Вену ездишь, то разных людей разыскиваешь… – И принялся канючить: – Что случилось-то, а? Расскажи! А то я Дроздовой нажалуюсь, что ты на работе личными делами занимаешься!

Но Лиза в ответ только улыбнулась. И сказала – стараясь, чтобы голос звучал одновременно и искательно, и нежно:

– Я обязательно тебе все расскажу. Только позже. Ну, а ты уж, пожалуйста, меня Дроздовой не выдавай, ладно?

– Ладно, живи, – пробурчал Мишка.

В его глазах читалось: «Да я скорее удавлюсь, чем тебя этой мымре сдам! Это я для красного словца…»

Он смущенно спросил:

– А когда ты письма будешь рассылать – сегодня?

– Хотелось бы, – кивнула Лиза. – Если у нас в отделе конверты есть.

Лиза. Идеи и решения

К концу рабочего дня отчет о командировке дальше не продвинулся. Письмо художнику Лиза тоже не написала, хотя думала о нем постоянно и как минимум пару раз перед глазами вспыхивали картинки: вот они сидят в хойригере и серьезно обсуждают: хватит ли сил доесть огромного гуся? Вот идут по ночной Вене, их каблуки стучат в унисон, и Лиза говорит: «Мы с тобой – композиторы, авторы асфальтовой музыки!», и Женя тут же останавливается, начинает отбивать гулкую чечетку, а она – отстукивает ритм… Ничего вроде особенного – но почему-то так щемяще вспоминается…

«Все еще будет, все – повторится! – успокаивала она себя. – А пока забудь. Потерпи. Займись делом!»

Она с отвращением покосилась на стопочку конвертов с аккуратно напечатанными адресами.

Конвертов получилось целых двадцать пять. Москва – большой город, и кто бы мог подумать, что здесь живут трое подходящих по возрасту Сигулдиных и даже Кобылянских окажется целых двое, не говоря уже о пресловутых Маринах Ивановых…

Да, для многих ее письмо окажется ложной тревогой. Но, как верно говаривала бабушка, «лучше перебдеть, чем недобдеть». Пусть один-другой напрасно разволнуются – это лучше, чем если до кого-то нужного ее SOS не дойдет.

…Коллеги, вдохновленные отсутствием начальства, разошлись точно по КЗоТу, в шесть. Мишка, прежде чем уйти, с надеждой спросил:

– Может, мне остаться, помочь?

Не терял, бедняга, надежды.

– Нет, Миша, спасибо, – твердо сказала Лиза. – Мне дел осталось на полчаса.

Мишка грустно поплелся к выходу, а Лиза взялась за самое сложное. За предупреждающее письмо.

Едва написала первую фразу: «Уважаемый (ая) такой-то», как поняла: за полчаса, как она самонадеянно сказала Мише, не управиться. Слишком уж о тонкой материи идет речь. И создать убедительное письмо будет совсем непросто. Напишешь обтекаемо – мол, будьте осторожны, вам угрожает опасность, – и твое письмо даже до конца не дочитают, пожмут плечами и выбросят в мусор. А сгустишь краски – тоже выбросят. Подумают: мало ли в городе шизофреников, которые одолевают обычных граждан то «письмами счастья», то обещаниями грядущего конца света.

В общем, часа два пришлось биться. В коридоре давно все смолкло, телефоны утихли, и даже охранник в отдел заглядывал – смотрел на Лизу сочувственно: «Бедная, мол, девушка, – горит на работе…» А она все писала – вычеркивала – задумывалась – и временами даже приходила в отчаяние.

В конце концов получился следующий текст:

Уважаемый (-ая) такой-то (обращаться решила, для большей доверительности, по имени-отчеству).

Хочу предупредить: Вам угрожает опасность.

Начало – в полном соответствии с законами хорошей рекламы: то есть сразу к делу. А дальше – пояснение:

«Дело в том, что кто-то из Ваших врагов искренне желает Вам зла, и он обратился за помощью к человеку, который называет себя сильным колдуном. Однако, – следующее предложение Лиза напечатала большими буквами, – КОЛДОВСТВО ЗДЕСЬ АБСОЛЮТНО НИ ПРИ ЧЕМ».

Дальше Лиза описывала, что случилось с заместителем директора НИИ Чернобривцем и врачом Колыхаловым (не называя их имен) и еще раз подчеркивала, что «когда человека избивают в подъезде или закрывают в работающей сауне, это однозначно не «колдовство», а настоящий злой умысел. Все указывает на то, что «колдун» просто «творит порчу» вполне человеческими средствами – возможно, с помощью своих подручных».

Дальше Лиза объясняла, откуда ей удалось узнать о «списке колдуна»: «Я случайно оказалась в квартире человека, который называет себя колдуном, увидела у него на столе этот список и поначалу не приняла его всерьез. Но затем узнала: с двоими людьми, упомянутыми в нем, произошли несчастные случаи. И я решила предупредить Вас: пожалуйста, будьте осторожны!»

А в конце письма она извинялась, что не рискует подписаться подлинным именем, и объясняла, почему не называет фамилию и адрес «колдуна»: «Дело в том, что твердых доказательств того, что два несчастных случая произошли при его участии (или с его санкции), у меня нет. А огульно оговаривать человека я не считаю возможным. Поэтому единственное, что я могу сделать, – это еще раз попросить Вас быть крайне осторожным».

Уф, все… Немного, конечно, шансов, что адресаты примут ее письмо всерьез, но если они хотя бы насторожатся – уже хорошо.

Лиза занялась секретарской работой: вытаскивала напечатанные листочки из принтера и раскладывала их по конвертам. После «мозгового штурма», затраченного на создание письма, тупая сортировка бумаг оказалась в радость. Сложил листочек, сверил фамилию, засунул в конверт – красота, до чего все приятно и просто! Лиза даже Ленина вспомнила (бабушка эти слова любила цитировать): «Смена работы есть уже отдых».

…Печать шла с последнего человека в списке – потому и Лизина работа двигалась в обратном порядке и закончилась на первом фигуранте: на том самом олигархе Макееве, который «сидел на трубе» и «чуть не каждый день мелькал в телевизоре».

Лиза уже сложила письмо, адресованное на московскую (или одну из московских?) квартиру олигарха, начала вкладывать его в конверт… и вдруг замерла. Она поняла: навряд ли ее послание попадет магнату. Во-первых, прописан он на Федеративном проспекте (совсем не понтовое место). Значит, в этой квартире скорее всего не проживает. А во-вторых, у олигарха наверняка целое сонмище секретарш. И Лизино письмо они забракуют с ходу: решат, что босса какая-то психопатка преследует. Так что можно ставить австрийские туфельки против вьетнамских шлепок: ее выстрел по Макееву уж точно окажется холостым. А ведь можно… можно поступить с этим капиталистом гораздо хитрее… Тем более что у него, единственного из всего списка, имеются ВЛАСТЬ и ДЕНЬГИ. И возможности. И, наверное, здоровый азарт, присущий большим людям. Так что совсем не исключено, что Макеев не просто захочет ЗАЩИТИТЬ СЕБЯ. Может, он пожелает разобраться во всей ситуации. Со всем «колдовским» списком.

«Поди ж ты: хоть и конец рабочего дня – а какие конструктивные идеи в голову приходят!» – порадовалась Лиза.

Лиза. Уметь и сметь

Чем дольше Лиза обдумывала свою идею – тем больше она ей нравилась. Действительно: это тебе не «анонимки» – а как еще назвать письма, которые она разослала людям из «списка колдуна»? Предупредить олигарха Макеева и перетянуть его на свою сторону – совсем другое дело.

Лиза не сомневалась: такая идея и Жене бы понравилась (она теперь всегда, если делала что-то, спрашивала себя: а как к этому отнесется художник?).

Так что дело оставалось за малым: достать олигарха.

Подобраться к нему оказалось сложнее, чем в свое время поступить в престижную Плешку. Лиза на Макеева целое досье сплела: все выясняла подходы к нему. Караулить у дома? Но олигарх проживал на Рублевке, в особняке. По поводу его поместья даже статья в журнале «Красивые дома» появлялась – под безрадостным (для Лизы) заголовком: «Самый высокий забор – у Макеева». «Случайно» пересечься в элитном спортклубе, куда хаживал олигарх? Во-первых, ста долларов (такса за единичный визит) жаль, а во-вторых, как гласила другая публикация, «для своих тренировок Макеев единолично снимает тренажерный зал». Ну, и как его прикажете вылавливать? Может быть, в конкурсе красоты поучаствовать? (Магнат обожал, когда его приглашали в жюри красоточных конкурсов.) Нет, это долго. Прикинуться налоговым инспектором? Раскусит в два счета. Попроситься в «РусОйл» на работу? Так это вовсе не к олигарху, а в отдел кадров… В общем, все пути к «хозяину жизни» перекрыты. Лиза совсем было отчаялась – да тут Интернет выдал по поводу Макеева крошечную заметку под заголовком: «Нефтяной магнат написал книжку».

Заметка оказалась короткой:

«В последнее время в рядах крупных бизнесменов появилась новая мода: многие пожелали отметиться на литературном поприще. Богатые люди одаривают публику детективами, мемуарами и учебными пособиями. Не отстал от коллег и председатель совета директоров «РусОйла» В. Макеев: он написал книгу в стиле Дейла Карнеги и Наполеона Хилла, из серии «Как думать и богатеть». Произведение олигарха называется сакраментально: «Уметь и сметь». Презентация книги состоялась на днях в элитном клубе «Циррус». Присутствовали…»

Название книжки Лизе понравилось. Даже любопытно, что там этот олигарх накропал… Но в Интернете опус Макеева представлен не был, в книжных магазинах ни про какую «Уметь и сметь» тоже слыхом не слыхивали. «Может, раскупили?» – спросила Лиза у молоденькой продавщицы. «Как же! – презрительно фыркнула та. – Мы такую чушь просто не продаем. Будет лежать на складе до мамонтовых костей».

Но книгу Лиза все-таки нашла – в магазинчике на бензоколонке, принадлежащей «РусОйлу». Труд олигарха занимал почетное место на кассе, рядом с сигаретами и жвачками. Кассирша обрадовалась, когда Лиза попросила продать ей «Уметь и сметь». Тщательно вытерла с книжки слой пыли, заботливо уложила ее в пакетик и посетовала: «Вы первая, кто эту макулатуру купил…»

Книжечка действительно оказалась так себе. Сплошные общие фразы: «Верь в себя» да «Надейся на лучшее». И зачем это олигарху? Сидел ведь, писал (или хотя бы давал литературным неграм ценные советы), потом издавал – явно за собственный счет… На презентацию тратился… И ради чего? Увидеть свое имя на обложке? Вот уж сомнительное удовольствие… На взгляд Лизы, куда приятнее, когда твоя фамилия написана на платиновой кредитной карточке. Но зацепиться за «Уметь и сметь» можно. И Лиза, набравшись наглости, позвонила в приемную олигарха.

– Здравствуйте, я Лиза Кузьмина, корреспондент газеты…

Ее тут же оборвали:

– По поводу интервью с Владимиром Николаевичем звоните в пресс-отдел. Но весь текущий месяц у него уже расписан.

Лиза не обратила внимания на холодный тон секретарши и как ни в чем не бывало продолжила:

– Мы готовим рецензию на книгу Владимира Николаевича.

– На книгу?! – опешила секретарша.

– Ну да, на «Уметь и сметь».

– А вы ее читали? – недоверчиво спросила девушка.

– С большим удовольствием, – соврала Лиза. – И мне хотелось бы расспросить господина Макеева, как протекала его работа над книгой и планирует ли он порадовать нас своими новыми произведениями.

– Одну минуточку, – озадаченно сказала секретарша.

В трубке заиграла Седьмая симфония Шостаковича.

«Похоже, олигарх клюнет», – предположила Лиза. И не ошиблась.

Когда секретарша вновь вернулась на линию, ее тон разительно изменился. Девушка вежливо сказала:

– Владимир Николаевич будет ждать вас завтра, в тринадцать ноль-ноль. Надеюсь, вас это время устроит.

«Ага, устроит – придется с работы сбегать».

– Да, конечно. Я приду, – пообещала Лиза.

Лиза. Из жизни олигархов

Особняк «РусОйла» возвышался над старомосковскими домишками, словно «Титаник» над рыбацкими лодками. Давил роскошеством и мощью. Офис австрияков, который так понравился Лизе, в сравнении с ним – просто шалаш. Лиза разглядела отделку черного мрамора, дверь красного дерева и ковровую дорожку кровавого цвета на тротуаре. Усмехнулась про себя: «Паноптикум какой-то!» – и смело ступила на уже изрядно затоптанный ковер (каждый проходящий пешеход так и норовил наследить). Потянула входную дверь – вот тяжесть! А охранник, сторожащий подступы, – нет бы помочь! – смотрит с усмешечкой и делает вид, будто сдувает с рукава невидимую пылинку. Всем своим видом показывает: не место тебе, бедная девушка, в нашем мраморном богатстве.

«Понял, паразит, что я от метро своим ходом топала», – поняла Лиза. А приходить в «РусОйл» пешком, кажется, было дурным тоном – вся парковка уставлена «Мерседесами» да «Лексусами». В общем, вызывающее местечко. Очень похоже на Зимний дворец. Так и хочется штурмовать.

Едва Лиза победила тяжеленную дверь и вошла внутрь, как к ней тут же кинулся еще один охранник. Строго спросил:

– Вы к кому?

– К Владимиру Николаевичу, – кротко ответила она.

– Вы имеете в виду Макеева? – неприкрыто изумился халдей.

– Он меня ждет, – сухо сказала Лиза.

– Так-таки и ждет? – издевательски переспросил охранник.

– Список у вас на столе, – пожала плечами Лиза. Не удержалась и добавила: – Моя фамилия идет под номером двадцать семь.

Охранник в изумлении захлопал свиными глазками: его стол был скрыт за высокой стойкой, и увидеть список гостья никак не могла.

– И как же вас величать? – Халдей все еще пытался важничать, но глядел на гостью тревожно.

– Елизавета Кузьмина. – Она протянула паспорт.

Халдей вытащил на стойку список, медлительно просмотрел его вдоль и поперек, нашел ее фамилию. Она действительно значилась под номером двадцать семь.

– Я могу войти? – царственно улыбнулась Лиза.

– Нет, – буркнул охранник. – Сначала пройдите через «рамку» и сдайте сотовый телефон… А теперь, будьте любезны, сумочку свою предъявите.

– В Букингемский дворец и то легче попасть, – проворчала Лиза.

И тут же нарвалась на надменный ответ:

– Между прочим, наша система безопасности эффективнее всяких там королевских.

Ох уж эти российские олигархи!..

Лиза покорно сдала телефон и вручила охраннику сумочку – тот даже швы прощупал. Боялся, наверное, что она под подкладкой стилет пронесет. Наконец неохотно сказал:

– Все в порядке. Проходите. В лифте нажмете кнопку П.

– Подвал, что ли? – удивилась Лиза.

– Пентхауз, – снисходительно поправил охранник.

…Первое, что увидела Лиза, когда поднялась в пентхауз, – высеченную золотом надпись на входной двери: Nullus enim locus sine genio est.

Озадаченно остановилась: что бы это значило? Явно латынь, но латынь Лиза не проходила, а у секретарши – надменной платиновой блондинки – спрашивать перевод не решилась.

– Это вы Кузьмина? Присядьте здесь, – девица указала ей на старинное кресло с витиеватыми подлокотниками. – Кофе будете?

– Спасибо, нет, – отказалась Лиза.

Нельзя сказать, чтобы она чувствовала себя неуютно или стеснялась, – но блеск натертого паркета, лепнина на потолке и антикварная мебель ее несколько подавляли.

– Владимир Николаевич освободится через пару минут, – проинформировала секретарша. – Можете пока почитать журналы, – небрежный кивок на тонконогий, опять же антикварный, столик.

Журналы – сплошь про экономику, причем на иностранных языках, – Лизу не заинтересовали. Она с любопытством разглядывала обиталище олигарха и (с не меньшим интересом) дорогой костюм его секретарши.

Когда обещанные две минуты истекли, а глазеть на холодный антиквариат и высокомерную рожицу секретутки надоело, Лиза достала из сумочки «Уметь и сметь», зашелестела страницами. В этот момент дверь кабинета и распахнулась. На пороге появился Макеев.

Лизе всегда казалось, что олигарх – это нечто особенное. Особая стать, демонический взгляд, умные речи… Но в Макееве никакой «олигархической специфики» не обнаружилось: молодой, остроносенький, в мятой рубашке. И еще – очень снулый, будто всю ночь вагоны с углем разгружал. Глаза потухшие, рот кривится в зевоте – чудится, сейчас грохнется на свой дорогой паркет и уснет.

– Здравствуйте, – смущенно поздоровалась Лиза.

Начала вставать из неудобного кресла, неловкое движение – и «Уметь и сметь» тут же грохнулась на пол.

От резкого звука олигарх поморщился. Секретарша наградила Лизу неприязненным взглядом, а Макеев вяло, без выражения, без пауз, сказал, обращаясь сразу к обеим. Получилось у него следующее:

– С Мироновым не соединяй аспирину мне разведи ты проходи времени у нас десять минут.

Печальная селедка какая-то, а не олигарх.

Лиза подхватила с пола «Уметь и сметь», прошла в кабинет, села – разумеется, Макеев усадил ее в низкое неудобное кресло, а сам поместился за монолитным столом.

– Слушаю вас, – сказал олигарх равнодушным голосом.

А Лиза вдруг почувствовала странное головокружение… и потом с языка вдруг сорвалось:

– Nullum est jam dictum, quod non sit dictum prius.

Сказала – и замерла. Она совершенно не понимала, что значит только что произнесенная фраза. Одно ясно: это выпалила не она, а опять проснулся ее «карлик». Похоже на латынь, причем не косноязычную, на которой говорят врачи, а самую настоящую, из древних времен.

– Что-что? – слегка оживился Макеев.

«Если б я знала что!»

Но ответ, опять же с помощью «карлика», пришел тут же.

– Как – что? – не без ехидства сказала Лиза. – Я думала, вы по-латыни понимаете, раз на входе в ваш пентхауз латинский лозунг висит.

– А вы знаете латынь? – все больше оживал олигарх.

– Естественно, – пожала плечами Лиза.

Олигарх ей, кажется, не поверил:

– И что написано на входе?

Лиза со знанием дела отвечала:

– Это – цитата из Сервия (господи, кто ж он такой, этот Сервий?!): «У каждого места свой гений». Это, наверное, про вас.

– Наверное, – ухмыльнулся олигарх. – А сейчас что вы сказали?

– Я подумала, что к вашей книге можно было бы дать эпиграф из Теренция: «Нет ничего сказанного, что не было бы сказано раньше».

Ничего себе ее «карлик» дает! То Сервия ей цитирует, то Теренция – что это, интересно, за перцы? Явно древнеримские – но кто конкретно? Продолжение фразы Лиза добавила уже лично от себя:

– Я имею в виду, что ваша книга – это гениальная компиляция. То, о чем вы пишете в «Уметь и сметь», – давно известно. Но вы очень талантливо все скомпоновали. К тому же ваша фамилия на обложке деловой книги – как знак качества. Именно поэтому мы и хотели отрецензировать вашу книгу в одном из ближайших номеров.

– Интересная ты девушка, – покачал головой олигарх.

Он снова полуприкрыл глаза: делает вид, что устал и сейчас уснет, но тут даже ведьмой быть не надо, чтобы понять: «сонная маска», которую нацепил на себя Макеев, – это всего лишь игра. Мигрень у сильных мира сего, конечно, бывает, и не высыпаются они, и устают, – только все равно и надеяться нечего обдурить магната, потому что он вроде сонный.

По крайней мере Лизе обмануть Макеева не удалось. Он посмотрел ей в глаза – нарочито ленивым, сонным взглядом – и спросил:

– Ну, и зачем тебе это надо?

«Может, мне тоже ему «тыкать» начать? А что, он ненамного меня старше… Нет, язык не поворачивается: все-таки олигарх!»

– Что вы имеете в виду? – улыбнулась Лиза.

– Мучилась, «Уметь и сметь» читала. Зачем?

– Но я же объяснила вашей секретарше…

– Только не надо меня грузить про рецензию, – перебил ее олигарх и тут же выложил все козыри на стол: – Ты – Лиза Кузьмина, работаешь в отделе маркетинга корпорации «Стил-Оникс» и никакого отношения к журналистике не имеешь.

– Ну, у вас и служба безопасности! – опешила она. – Действительно, как в Букингемском дворце… Но почему тогда вы согласились со мной встретиться?

– Из любопытства, – пожал плечами олигарх. – Раз не поленилась книгу найти и целую историю выдумала – значит, тебе что-то от меня нужно. Ну, говори: что конкретно?

– «Формулируй кратко, четко и с достоинством», – процитировала Лиза из макеевской книги. И задумчиво прибавила: – А я даже не знаю, с чего начать…

– Нужны деньги? Работа? Протекция?.. – подтолкнул ее олигарх.

Лиза с достоинством ответила:

– Денег у посторонних не беру. Своей работой довольна. В протекциях не нуждаюсь. Скажите, вы знакомы с Кириллом Мефодьевичем?

– Нет, – коротко и без запинки ответил Макеев. Спрашивать, кто такой Кирилл Мефодьевич, не стал. Потребовал: – Дальше.

– Вы знаете, кто такой Чернобривец? – задала Лиза следующий вопрос.

– Нет, – снова ответил олигарх и демонстративно взглянул на часы.

– А с Аркадием Колыхаловым незнакомы?

– Перестаю тебя понимать, – с легкой досадой ответил олигарх.

– Значит, незнакомы. Тогда последний вопрос. У вас есть враги?

Макеев усмехнулся:

– А как ты думаешь?

– Думаю, что королевская система безопасности не случайна.

– И все-таки, – поморщился олигарх, – давай к делу.

«Он мне не поверит. Ни за что. Не такой это человек, чтобы поверил в порчу и сглаз. Даже если я начну убеждать его, что дело здесь не просто в порче, а во вполне злонамеренном вредительстве. Он лишь посмеется и попросит его больше такими глупостями не беспокоить. Но что мне остается? Только пробовать и надеяться, что он разумный человек и все-таки дослушает меня до конца».

– Хорошо, Владимир Николаевич. К делу – так к делу. Один из ваших врагов – не знаю, к сожалению, кто – очень хочет, чтобы вы сошли с дистанции. Но просто нанять киллера у него не хватает решимости. Или денег. И тогда он решает обратиться к колдуну…

От стола олигарха раздалось какое-то хрюканье. Лиза вскинула глаза и увидела: как и ожидалось, Макеев хохотал. Она сухо спросила:

– Мне уйти?

– Нет… нет… – продолжая смеяться, выдавил олигарх. – Продолжай! Давно я так не веселился!..

«Хорошо. Пусть веселится».

– Я знакома с этим самым колдуном. Как-то была у него в гостях и случайно увидела у него на столе список из тринадцати фамилий. Третьим номером в этом списке идете вы.

– А как… а как он колдует? – сквозь смех выдавил олигарх. – Ворожит на птичьем помете?

– Я, между прочим, тоже не верю в колдовство, – спокойно сказала Лиза. – Я просто хочу вас проинформировать. Номер первый из колдовского списка – его фамилия Чернобривец – избит неизвестными в подъезде. Номера второго – Колыхалова – кто-то запер в сауне, и тот получил тяжелые ожоги. Вы, повторяю, – номер третий.

Смех от стола олигарха тут же смолк. Он резко спросил:

– Что связывает тебя с этим колдуном?

– К делу это не относится, – сухо ответила Лиза. – Я просто хочу вам втолковать, что он – не просто колдун.

– Я уже это понял, – нахмурился олигарх. – По делам этих двоих, Чернобривца и Колыхалова, есть задержанные?

– Откуда я знаю! – буркнула Лиза. – Я же не следователь! Одно хочу сказать: тут дело пахнет не колдовством, а банальным злым умыслом.

– Его координаты, – сухо потребовал Макеев.

Надо отдать должное – соображал олигарх быстро.

– Пожалуйста.

Лиза без запинки продиктовала телефон и адрес Кирилла Мефодьевича.

– Проверим. Спасибо, – кивнул олигарх. И, долю секунды подумав, спросил: – Как тебя благодарить?

Лиза уже начала привыкать к лапидарному стилю, которым изъяснялся Макеев, и потому ответила сразу:

– Отблагодарите, как сочтете нужным. Но, думаю, с этим колдуном у вас возникнут сложности. Вряд ли он в чем-то признается…

– За это не волнуйся. – Глаза Макеева жестко блеснули. – Я в любом случае позвоню.

Он встал: аудиенция, надо понимать, закончена. И тут Лиза снова почувствовала: голова становится тяжелой… в ногах – слабость, а с языка – так и рвутся совсем не принадлежащие ей слова… Лиза промямлила:

– Я хочу… я хочу вам сказать кое-что еще. Только не спрашивайте, откуда я это знаю.

– Это имеет отношение к делу? – нетерпеливо спросил олигарх.

– Более чем. У вас ведь завтра переговоры. В три часа, в гостинице «Балчуг»?

Олигарх смерил ее пристальным взглядом:

– Еще интересней. А вот это уже – конфиденциальная информация. Кто тебе сказал?

И тут Лиза рявкнула – интересно, есть ли еще в стране люди, которым позволено рявкать на олигархов?

– Не перебивайте меня. «Балчуг» от вашего офиса через дорогу, поэтому вы туда ходите пешком и иногда – даже без охраны. Так вот. Завтра проявляйте особую осторожность.

Макеев спокойно спросил:

– Я хотел бы уточнить, откуда у тебя эта информация?

Лиза вздохнула – голова, как и всякий раз после общения с «карликом», была тяжеленной:

– Вы – серьезный, здравомыслящий человек. И поэтому вы все равно мне не поверите. Но я иногда могу… как это сказать… чувствовать?..

– Предчувствовать, – спокойно поправил ее олигарх. И уточнил: – Ты занимаешься этим профессионально?

– Нет. Для души.

– Спасибо. Я тебя понял. Это все?

– Да, все, – устало ответила Лиза и встала из антикварного кресла. – Приятно было познакомиться.

Она уже подошла к двери, когда услышала слова олигарха:

– Еще раз спасибо, Лиза. Обещаю: я в долгу не останусь.

Она остановилась на пороге:

– Между прочим, рано благодарите. Я ведь могу и ошибаться.

– Мы все можем ошибаться, – спокойно согласился Макеев. – И ты могла ко мне и не приходить, верно?

– Ну-у, если б не пришла – когда б еще посмотрела, в каком кабинете работает олигарх? – усмехнулась Лиза. Не удержалась и добавила: – А ваша книжка, если начистоту, мне не очень понравилась.

– Спасибо и за искренность, – кивнул олигарх. – Кстати, а откуда ты знаешь латынь?

– Ниоткуда, – пожала плечами Лиза. – Я ее тоже – чувствую.

– Занятно, – усмехнулся олигарх. И безапелляционно добавил: – Ты сейчас на работу? Тебя отвезут.

Глава 12

Скрытая угроза

Магнат Макеев не стал менять свои планы из-за смутной угрозы, принесенной Лизой, – он не из пугливых. Переговоры в «Балчуге» не отменил. И автомобиль тоже решил не вызывать: смешно – ехать в бронированном «мерсе» ровно половину квартала… Как и собирался, олигарх отправился на переговоры пешком. Однако береженого бог бережет, и Макеев попросил начальника службы безопасности усилить собственную охрану до состояния «тревоги».

– Могу я спросить, почему? – осведомился начальник службы безопасности.

– У меня есть сведения о готовящемся на меня покушении, – ответил олигарх.

– Каков источник? – поинтересовался бывший генерал КГБ, уберегший Макеева от трех покушений.

– Не могу пока раскрывать, – покачал головой олигарх.

В итоге по дороге в «Балчуг» магната сопровождали – только в пределах непосредственной видимости – пять человек. Еще два снайпера страховали его на крышах близлежащих билдингов.

Когда Макеев, в одном пиджачке, пересекал Садовническую улицу, из припаркованного в десятке метров «Альфа-Ромео-156» вдруг вышла молодая, красивая, стильная женщина. Она завидела олигарха и быстрыми шагами пошла в его сторону.

Охрана напряглась. В радиоэфире пронесся легкий бэмц:

– К объекту приближается женщина…

– Десять метров до объекта…

– Что у нее в руках??!

– Дамская сумка!

– Нейтрализовать?!

– Готовность один!

– Есть готовность один!

– Работать по ней??!

– Да! Нет! Отбой! Он улыбается ей!

– Он махнул ей рукой!

– Отбой первой готовности!

– Есть отбой.

…А Макеев остановился на тротуаре, удивленно взглянул на нее и проговорил:

– О, Ленка, привет! Это ты?

Женщина сняла темные очки, кокетливо улыбнулась:

– А я боялась, что постарела и ты меня не узнаешь…

…Но Ленка оказалась точно такой же, как и семь лет назад. Все то же милое лицо, блеск голубых глаз, копна золотистых волос. Она совсем не изменилась. Только от былой беззащитности, беспомощности не осталось и следа. Да, у нее все те же яркие глаза, бередящие самые потаенные желания, – глаза, которые он когда-то так любил… Только теперь они уже не молят – просто смотрят на него со спокойствием уверенной в себе женщины.

– Какими судьбами? – поинтересовался Макеев.

– Работа. – Она кивнула на витрину соседнего с «Балчугом» ресторана, пояснила: – У меня тут встреча с французами. – Украдкой взглянула на золото изящных часиков.

Похоже, она и вправду спешит. И что же, сейчас они разойдутся, каждый по своим переговорам, – и больше никогда друг друга не увидят? Макеев быстро спросил:

– Ну, Ленка, как ты живешь?

– Хорошо. – Она снова улыбнулась и взглянула на часы.

– Вижу, что хорошо. – Он еще раз охватил ее взглядом. Ее всю – с холеными руками, дорогим костюмом, зовущими глазами. И принял решение:

– Поужинаем вместе? По старой памяти?

Секундная заминка. Неужели откажется?

Нет. Опять улыбка, взмах ресницами…

– С удовольствием.

– Завтра?

– Можно и завтра.

– Я заеду за тобой. Где ты живешь?

– Если заезжать, то лучше на работу. Я работаю допоздна.

– В десять вечера тебя устроит? Куда за тобой заехать?

– Вот визитка, – откликнулась Лена, доставая из сумочки строго-дорогую визитницу.

Макеев хлопнул по плечу одного из охранников, с индифферентным видом ошивающегося рядом.

– Вот ему отдай. И объясни, как доехать. А я, извини, опаздываю. – И охраннику: – Слава, узнаешь, где девушка работает. И будь с ней поласковей. Это моя первая любовь.

…Больше никаких неожиданностей ни во время следования Макеева в «Балчуг», ни на самих переговорах не произошло.

Лиза. Смятение чувств

Лиза чувствовала себя юной и глупой. Состояние – как в школе перед сложной контрольной: одновременно страх, азарт и предвкушение.

Теперь, когда дело сделано и потенциальные жертвы колдуна предупреждены, Лиза смогла полностью отдаться эмоциям. Даже не просто эмоциям, а самой настоящей эйфории.

«Какой у меня, наверное, дурацкий вид», – посмеивалась над собой Лиза. Но ничего не могла с собой поделать.

Она мечтала, волновалась и фантазировала – но впервые в жизни не о себе, а о ком-то.

Очень странное чувство – когда то, что происходит с ним, волнует тебя куда больше, чем собственные дела и проблемы. «Интересно, а что Женя сейчас делает? Гуляет? Спит? Работает? О чем думает?»

Лиза даже смогла сосредоточиться и увидела картинку: вот он, художник. Стоит перед мольбертом, только смотрит совсем не на него, а в окно. И взгляд – бездумный, шальной, как у бесшабашных уличных котов, которым так завидует ее Пират… И, кажется, в его глазах написано: думает он о ней, Лизе… А вот что Женя рисует – она не поняла. Но, кажется, что-то очень нежное, свежее… Летний луг, например. Или рощу из стройных березок. Или цветы.

«Пусть у тебя все получится!» – пожелала Лиза Жене. И тут же, как последняя клушка, забеспокоилась: «Интересно, а он обедал? А то ведь я его уже знаю: увлечется и обо всем забывает. Ни еды, ни отдыха…»

Ну и ну. С каких это пор ее волнует, устал мужчина или нет?! Разве она когда-нибудь думала так, скажем, о Красавчике? Да совершенно ей плевать было, голодный тот или нет, и как он себя чувствует, и какое у него настроение…

А с Женей – просто какое-то наваждение. Лиза не сомневалась: заболит у него зуб – она тут же почувствует. И готова не просто разделить его боль – а даже взять ее на себя. Пусть лучше у нее что-то болит, она крепкая, вытерпит, – зато у Женечки все должно быть хорошо.

«Шизофренические у меня мысли. Нет, даже маниакальные. В общем, тихо шифером шурша, крыша едет не спеша… Значит, такое помрачение рассудка и называется любовью?»

Лиза даже взяла для смеха бабушкину книжицу «В мире мудрых мыслей». Открыла раздел о любви. Похихикала над цитатами из Маркса и Луначарского. Мысленно возразила Торо: «Буйной любви надо страшиться так же, как ненависти». Зато со Львом Толстым согласилась: «Любить – значит жить жизнью того, кого любишь». Это как раз про нее.

Художник. Опять натюрморт

Теперь, что бы ни делал, я думаю о Лизе.

С точки зрения творчества это оказалось даже полезным. Я снова взялся за натюрморт, начатый в Москве и не законченный: разномастные цветы, разложенные на кухонном столе. Раньше я представлял себе некую абстрактную женщину, принесшую эти букеты домой после дня рождения. Теперь я воображал себе, что это – Лиза. Она притащила их и любовно разложила на столе перед тем, как расставить по вазам. Оттого, что я думал о Лизе, краски на полотне сами собой становились какими-то особенно яркими.

Я работал в двусветной гостиной баденского особняка. Работа спорилась, и я даже не замечал течения времени. Это классно – когда настолько увлекаешься, что не замечаешь, как проходят часы.

Вдруг на улице возле особняка я заслышал шум мотора. Я подошел к окну: у крыльца парковался «Мерседес» моего мецената. Совсем некстати. Оторвет меня от работы. Жаль было тратить драгоценное светлое время на пустопорожнюю болтовню.

Из «Мерседеса» вылез мой спонсор собственной персоной: седой, благообразный. С пассажирского сиденья выпорхнула девица-красавица: особа модельной внешности лет двадцати. Он увидел меня в окне и приветственно махнул рукой. Девица тоже сделала ручкой. Я поплелся открывать дверь.

Прямо на крыльце меценат трижды смачно меня расцеловал.

– Вот, Марина, рад тебе представить: это наш юный гений, надежда русского изобразительного искусства – Евгений Боголюбов.

Девушка протянула мне узкую длинную руку:

– Очень приятно.

Модель была юная, прекрасная и, похоже, совершенно пустоголовая. Очевидно, ее роль (дневная) при моем меценате в том и заключалась, чтобы всем улыбаться и говорить «очень приятно».

Я пригласил их в дом. Шевченко, не раздеваясь, прошелся по своей собственной гостиной, поцокал языком перед моим неоконченным натюрмортом, сказал с украинским акцентом:

– Гарно, гарно! О, це дило!

Потом скомандовал своей спутнице:

– Маринка, давай возьми в багажнике продукты и шуруй на кухню. Сооруди нам там бутербродики, кофе, коньячку. А нам с художником потолковать трэба.

Бессловесная Марина послушно удалилась на кухню.

Шевченко сбросил плащ на кресло, плотоядно потер руки.

– Ох, я сейчас такое расскажу – закачаешься!.. Вообще-то тебя надо плясать заставить. Ну да ладно, черт с тобой, ты ж у нас Суриков, а не Нуриев.

Он обнял меня за плечо и зашептал – от него попахивало коньяком и старостью:

– Знаешь, парень, что ты гений? Нет? Ну, так скоро узнаешь. О тебе все газеты писать будут. Ты знаменитый будешь, как гребаный Пикассо!

– А что случилось? – поинтересовался я, слегка отстраняясь от его запаха.

– Я твою картину продал! Ты понял?! Ту, где голая баба в винограднике.

– Очень приятно.

– А ты знаешь, за сколько я ее продал? За сто тысяч! Долларов!! Нет, ты понял? За сто тонн этих гребаных франклинов!

Я усмехнулся.

– Приятно, конечно.

Он возмутился:

– Приятно тебе?! И все?

– Ну, а чего мне особо радоваться? Картина-то уже была вашей. Значит, и навар ваш.

В свое время я продал Шевченко «бабу в винограднике» за тысячу долларов.

– Хороший у вас бизнес, – добавил я и вымученно улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой. – Десять тысяч процентов прибыли.

– Да ты че, за хама меня держишь? – вдруг взвился мой меценат.

Я снова усмехнулся: ничего особо хамского в его поведении не было. Нормальная спекуляция – скупить задешево на корню, перепродать с оглушительным наваром… Весь российский бизнес на этом построен.

Но Шевченко, кажется, даже обиделся. И продолжил свою мысль:

– Ты че, не въезжаешь, что мне кидать тебя, натурально, невыгодно? Ты ведь и надуться можешь. Задепрессуешь. В творческий кризис войдешь. Картинки свои малевать перестанешь…

– Ближе к делу. – Я изо всех сил старался сохранять хладнокровие.

А мой спонсор продолжал разоряться:

– Не, конечно, я бы мог тебя кинуть – картина-то, конкретно, моя. Ты б и не узнал ничего! Но тогда зачем бы я к тебе приехал? Понты гонять, какой я крутой? Ты учти: я на тебе какие-то деньги, конечно, зарабатываю. Но это хобби мое – понимаешь, хобби! И, типа, благотворительность. Поэтому и тебе должно кой-чего обламываться. Короче, навар от продажи картины мы поделим. Двадцать процентов – моему агенту, который покупателя нашел, сорок – мне, за хлопоты и беспокойство. Ну, и тебе – сорок процентов. Итого получишь – сорок тонн баксов! Что, мало?!

– Нормально, – выдавил я, пораженный очевидным благородством своего мецената. Ведь, как ни крути, он и вправду мог перепродать мою картину и со мной ни копейкой не поделиться.

– А перспектива-то, перспектива! Какие горизонты перед тобой открываются! Ну ладно, че болтать!.. Лучше, как говорится, деньгами. Ща чек тебе выпишу.

Шевченко плюхнулся за журнальный столик, вытащил из внутреннего кармана чековую книжку и принялся золотым пером нетерпеливо заполнять графы. Вырвал заполненную страничку, помахал ею в воздухе, чтоб высохли чернила, и передал мне:

– На, владей и радуйся.

А тут и бессловесная Марина появилась из кухни – с подносом, на котором дымился кофе, плескался в рюмочках и графинчике коньяк, а в вазочке горкой возвышалось печенье. Очевидно, в бэкграунде у нее имелся секретарский опыт, потому что она споро и красиво расставила еду и напитки на журнальном столике, ни единой капли ни коньяка, ни кофе не расплескав.

– Ну, давай, Женька Батькович, – провозгласил тост меценат, вздымая рюмку с коньяком, – за славу отечественного искусства, за успехи российской живописи и за тебя лично, наш растущий и многообещающий талант!

Мы все трое чокнулись. Марина пригубила, я тоже, Шевченко опрокинул рюмку до дна.

– Давай-давай, пей, – ободрил меня меценат. – За такое дело грех не выпить. – И налил себе вторую.

…Они провели у меня не больше получаса, запили коньяк кофием, а потом нефтяной король, скупавший оптом и в розницу художников и моделей, благополучно отбыл вместе со своей спутницей навстречу новым делам, контрактам и приключениям.

Ошарашенный нежданным визитом мецената, я долго тупо смотрел на оставленный им чек, на сумму прописью – «сорок тысяч USD», а потом стал собираться.

Я знал, что сделаю дальше, и это казалось мне единственно правильным.

Художник. Любите на лету

Назавтра утренним рейсом Аэрофлота я летел в Москву. К Лизе.

Я купил билет в один конец, а свой «фолькс» оставил на стоянке в аэропорту Швехат. Я не стал звонить Лизе. Пусть мой приезд станет для нее сюрпризом.

Встал я в тот день в шесть утра, поэтому на борту после завтрака сразу уснул.

В неудобном аэрофлотовском кресле мне приснился странный сон – один из тех, что не перескажешь словами. Я мог бы его нарисовать – если бы был сюрреалистом в духе Дали.

Снилось мне, что мы – я и Лиза – являем собой некое единое целое. (Но в нашей целости не было ничего сексуального – только золотистый отблеск огромной нежности.) Мы вместе с нею находимся в какой-то прохладной пустыне. А рядом с нами парят в воздухе две колбочки, соединенные резиновой перемычкой: точь-в-точь сообщающиеся сосуды, как мы изучали их на школьной физике. И эти колбочки тоже – словно часть нас с Лизой. Они – вроде индикатора наших отношений, что ли.

Но, странное дело, по законам физики уровень жидкости в сообщающихся сосудах должен быть равным, однако в моем сне один сосуд был заполнен до краев, а другой – почти пуст. И Лиза вроде бы говорит мне, с печальной укоризной… (Хотя как она могла мне говорить – ведь мы же с ней составляли во сне единое целое?) «Почему ты не…» – говорит она. А что «не» – не слышно или непонятно.

И тут по пустыне к нам со страшной скоростью приближается «Порше» – тот самый, что чуть не въехал в мою машину в наш последний день в Вене. Во сне столкновение с ним казалось мне неминуемым, и, чтобы избежать его, я вздрогнул и проснулся…

А за долю секунды до того, как проснуться, на грани полусна-полуяви, мне вдруг пришла в голову разгадка своего видения – хотя на самом деле эта разгадка была не чем иным, как продолжением моего сна. Итак: Лиза оказалась рядом со мной в Вене в тот тревожный день, когда мне угрожала опасность. А теперь у меня все хорошо. Более того – очень хорошо. Меня, наконец, признали и заплатили мне большие деньги. И почему-то мой успех означал, что, по закону сообщающихся сосудов, сейчас плохо – ей. И, значит, я должен быть рядом с нею.

Я окончательно проснулся и глянул в иллюминатор. От спанья в одежде, в неудобной позе, всему телу было неуютно.

Самолет снижался. Лайнер шел параллельно Кольцевой дороге, неуклонно приближаясь к Шереметьеву. Внизу разворачивалась панорама Москвы. Над весенним городом сияло ослепительное солнце. Столица видна была под нами вместе со всеми своими прелестями: Останкинской башней, университетом, другими высотками. Лучами к центру пролегали проспекты. Над миллионами домов висело сероватое облако смога. Где-то вдали, за крышами, в центре города самоварным золотом блистал купол Христа Спасителя.

Я понял, что уже соскучился по Москве. Но еще больше я скучал по Лизе.

Художник. Дедушка Фрейд

Разница во времени съела из моей жизни два часа. Пока я отстоял в очереди на паспортном контроле и получил багаж, было уже полшестого.

Зверь-таксист согласился везти меня за тридцать евро. Когда я сел в машину, то достал визитную карточку, на которой Лиза доверчиво написала свой домашний адрес, и сказал: «Едем в Новокосино».

Кольцевая дорога тащилась еле-еле, не быстрей тридцати километров в час, и возле Лизиного дома я оказался только в половине восьмого. Наверное, она уже пришла с работы, наивно загадывал я. Впрочем, она могла отправиться после службы куда угодно, от магазинов до боулинга. Не дожидаясь лифта, я взлетел на третий этаж.

Нетерпеливо позвонил. Из-за двери раздалось шарканье, потом дребезжащий старческий голос:

– Кто здесь?

– Это знакомый Лизы.

– Хм. А как вас зовут?

– Евгений.

– Вы из Вены приехали?

– Да.

«Выходит, Лиза рассказывала обо мне своей бабушке. Что это значит? Что у меня есть шансы?»

Дверь отворилась, и на пороге обнаружилась старушка с тщательно завитыми седыми букольками. Живые веселые глаза с интересом осматривали меня. Она выглядела точь-в-точь как ухоженные австрийские бабульки.

– Проходите, Женя, – пригласила она. – Лизы пока нет дома, но, я думаю, она скоро придет.

Я вошел в прихожую.

– Можете не разуваться. – Но я все равно скинул туфли. – Пойдемте на кухню, я угощу вас чаем.

В прихожую из комнаты вышел кот, подозрительно посмотрел на меня. Я подумал, что мне надо понравиться не только самой Лизе, но и ее бабушке и коту.

– Кыс-кыс-кыс, Пират, – лживо проговорил я, очень кстати вспомнив его имя. Пират, не обращая внимания на заигрывания, отвернулся и важно пошагал за бабулей на кухню. Я пошлепал следом.

– Скажите, Женя, – неожиданно обернулась ко мне бабушка, включив чайник, – а вы в Вене на могиле Фрейда были?

– Фрейда? Но он, по-моему, похоронен в Англии. Он бежал из Австрии от фашистов.

– Ах, да, что это я… Видите, начинается настоящий склероз… А, простите за любопытство, в квартире Фрейда вы бывали? Там сейчас музей.

– Нет, – покачал я головой. – Просто проходил мимо. Смотрел на дом.

Я не стал говорить старушке, что тогда пожалел пять евро. Неделю назад я был сущим бедняком, не то что сейчас.

– И как?

– Дом как дом, – пожал я плечами. – Югенд-стиль, или арт-нуво, или модерн, начало двадцатого века.

– А вы ведь, Женя, художник?

– Да.

И в этот момент, по какой-то странной ассоциации – то ли с Фрейдом, то ли с моим брошенным в особняке в Бадене натюрмортом, – я вспомнил, что допустил ужасную оплошность: не купил цветы. Ни бабушке, ни даже Лизе. Вот остолоп! Я охнул и проговорил:

– Извините, я кое-что забыл. Я вас на пять минут покину.

– Что-нибудь случилось, Женя? – озабоченно спросила старушка.

– Нет-нет, ничего особенного.

Бабушка оказалась настолько благовоспитанной, что не стала пытать меня, куда это я вдруг сорвался. А может, все поняла. Я надел туфли и выбежал из квартиры.

Без натюрморта

Когда я вышел на улицу, весенние сумерки уже исподволь опускались на столицу. Над горизонтом, над крышами зажглась звезда Марс. Почему-то сейчас – от высокого темного неба, что ли? – казалось, что скоро и в Россию тоже придет настоящая весна.

Отойдя от парадного метров двадцать, я зачем-то оглянулся. Оглянулся – и увидел: с противоположной стороны двора к своему подъезду подходит Лиза. В сумерках было не разглядеть ее лица, но я узнал ее походку и фигуру. Я хотел окликнуть ее – но в этот момент она открыла дверь подъезда и исчезла за ней.

И тут произошло странное: от серой машины следом за ней к парадному метнулась черная, угрожающая мужская тень. Сердце у меня тревожно сжалось. Черный человек исчез вслед за Лизой внутри подъезда. Он бежал. И бежал он – за ней. От всей его суровой фигуры исходила явная угроза.

Я метнулся назад к подъезду. Я мчался изо всех сил. Не думая ни о чем. Меня вел инстинкт. Инстинкт, безошибочно подсказывающий мне: Лизе что-то угрожает.

Я ворвался в предбанник – здесь никого не было, – распахнул вторые двери и увидел, что Лиза безмятежно стоит лицом к двери лифта – а за ее спиной маячит человек в черном. Лиза не замечала его – но человек уже занес над ней руку. В ней поблескивал железный прут.

– Стоять!!! – закричал я что было сил.

Человек изумленно обернулся и задержал удар. Его лицо было полускрыто шапочкой, натянутой до бровей. На мой вопль обернулась и Лиза. Она сдавленно вскрикнула.

Двумя прыжками я преодолел ступеньки, отделявшие меня от них. Человек развернулся ко мне и взял железный прут на изготовку. Его бледное лицо ничего не выражало. Он не успел ударить. Я пригнулся и налетел на него плечом. Он опустил свой прут на меня, целя в голову. Но он уже потерял равновесие, потому промахнулся, и прут хлестанул меня по плечам. Спину обожгло болью.

От моего удара человек отлетел к стене и согнулся – видимо, я хорошо попал ему плечом под ложечку. Боковым зрением я видел растерянное лицо Лизы. Я ударил мужчину двумя хуками снизу прямо в лицо: сначала правой, а потом левой. Оба удара достигли цели. Его голова откинулась. Железный прут выпал из рук и загремел по ступенькам. Мужчина стал оседать на пол.

– Лиза, звони в милицию! – закричал я.

В школьных драках я никогда не добивал упавших. Но сейчас было не до благородства. Сейчас я защищал свою девушку. Защищал от грозной, тупой и подлой силы. Поэтому я двинул лежащего человека ногой: сперва в голову, а потом по ребрам. Он дернулся и потерял сознание. Я перевел дух.

Человек лежал у моих ног на бетонном полу подъезда. Лиза трясущимися руками набирала номер на мобильнике. Я вытащил из своих брюк ремень. Наклонился к мужчине, завел его руки за спину и связал их. Он застонал, не приходя в сознание.

– Алло! Милиция! – заговорила Лиза в телефон срывающимся голосом.

Нет, совсем не такой я представлял себе нашу встречу. Но я действительно оказался нужен ей!

…Половину ночи мы терпеливо объяснялись с ментами. Сперва – с двумя сержантами из ПМГ. Потом, в отделении, – с дежурным майором. Слава богу, у ментов не возникло особых вопросов: кто прав, кто виноват. На мужика надели наручники, а потом засадили в обезьянник.

За все это время – в подъезде, в милицейской машине, в отделении – мы с Лизой даже мимолетно не поцеловались. Все эмоции уходили на то, чтобы втолковать ментам, что на самом деле произошло. Наконец, в отделении нас с Лизой завел в свой кабинет бледный оперативник в кожаной куртке. Он уселся за компьютер и принялся заполнять одним пальцем протокол. Только тут, воспользовавшись паузой, Лиза достала мобильник и позвонила бабушке, чтобы та не беспокоилась за нее.

– Передай бабуле, что я с тобой, – сказал я через голову оперативника. В этот момент мной овладела послестрессовая эйфория. Я спас свою девушку и задержал насильника. Тело было упругим, легким, и все на свете казалось по плечу. В голове звенели пузырьки, словно после шампанского.

– А ты уже знаком с бабулей? – удивилась Лиза, прерывая телефонный разговор.

– Угу. И с Пиратом тоже, – засмеялся я.

– Гражданка, ваши паспортные данные, – прокукарекал от компьютера оперативник.

– Бабулечка, у меня все нормально, я с Женей, мы тебе потом перезвоним!

Затем мы очень долго описывали оперативнику, что происходило в подъезде. Опер был внимателен к нам – насколько вообще может быть внимателен милиционер. Лиза сидела на обшарпанном диване. Лицо ее побледнело и осунулось. Я подсел к ней и обнял за плечи.

Когда протокол был, наконец, заполнен, Лиза вдруг сказала оперу:

– Вы, пожалуйста, проверьте: этот мерзавец, что напал на меня, может быть причастен к другим преступлениям.

– К каким еще? – удивился оперативник.

– Он где-то месяц назад избил в подъезде гражданина Чернобривца, замдиректора НИИ «Гальванопластика». Об этом в газетах писали.

– А с чего вы это взяли, девушка?

– Рисунок преступления похожий, – важно сказала Лиза. – Точно так же, как на меня, он напал на Чернобривца в подъезде и избил.

– Ну, знаете, у нас в подъездах на граждан часто нападают.

– А вы все-таки проверьте именно его. Расколите его – как вы это умеете. Я за свои слова отвечаю.

– Ну, ладно, – без особого энтузиазма сказал опер. – Спросим.

– А еще этот гад, примерно неделю назад, напал на гинеколога Колыхалова. Он закрыл его в сауне, и тот получил ожог дыхательных путей.

– С чего вы взяли? – изумился опер.

– Но это не самое главное, – не ответила на его вопрос Лиза. – Главное, что мужик не сам по себе действовал. Все это – заказные преступления. А заказчик – некий Кирилл Мефодьевич, фамилии не знаю, проживающий по адресу: Козюлинский переулок, дом одиннадцать, квартира тринадцать. Я думаю, что главный преступник – это он. И если вы с ним, с этим Кириллом Мефодьевичем, как следует поработаете, уверяю: он вам все расскажет!

– Да почему вы так решили, девушка?!

Оперативнику явно нравилась Лиза, и поэтому он хотя и слушал ее с изрядной долей недоверия – но все-таки не обрывал.

– Вы поработайте в этом направлении – сами увидите.

– Так, давайте-ка поговорим с вами подробнее и под протокольчик.

– Нет, не надо никакого протокола! Эти данные – результат моего частного расследования. А вы можете сказать начальству, что узнали обо всем по оперативным данным.

Милиционер не скрывал своего скепсиса, однако сведения, что сообщила ему Елизавета, все ж таки записал в свой блокнот.

– Ладно, девушка, проверим. А вас обоих на той неделе вызовут на допрос к следователю, – сказал нам на прощание опер.

Художник. Ночь

Когда мы вышли из ментовки, часы уже показывали два часа ночи.

Лиза с наслаждением вдохнула сырой весенний воздух и вдруг расхохоталась.

– Ты чего? – не понял я.

Она, продолжая смеяться, выдавила:

– Хорошенькая у нас с тобой… получилась… первая ночь!

Потом вдруг осеклась и смутилась.

– Зато будет что вспомнить, – утешил ее я.

Я поймал такси и довез Лизу до дома. Мы сидели на заднем сиденье, и по дороге Лиза доверчиво и устало склонила голову мне на грудь. Когда мы подъехали к ее подъезду, она прошептала:

– Я боюсь.

– Поднимемся вместе.

Она кивнула и снова прошептала:

– Так хорошо, что ты вернулся!.. Очень вовремя.

Я расплатился с таксистом.

Мы вместе поднялись и вошли в квартиру. Лизу встретил кот – принялся тереться о ее ноги (на меня при этом взглядывая крайне подозрительно).

– Лизочка, это ты? – раздался из комнаты голос бабушки. Оттуда пробивалась полоска света. – А я уже легла.

– Я вместе с Женей! – крикнула Лиза.

Потом она сняла пальто и исчезла в бабушкиной комнате. Следом за ней повлачился Пират.

Я прошел на уже знакомую мне кухню. Вскоре сюда явилась Лиза. Кот сидел у нее на руках.

– Бабушка велела тебя кормить. Картошку с котлетами будешь?

– А ты?

– Я буду. И еще буду капусту, соленые огурчики и винегрет. Я голодна как волк.

– Я, честно говоря, тоже. В последний раз ел, пролетая над Польшей.

И мы на славу запировали – а Пират нам составил компанию с «Вискасом».

– Ох, смерть моей талии! – кокетливо воскликнула Лиза, раскладывая нам по тарелкам дымящуюся картошку с котлетками. – Три часа ночи.

– Ничего с твоей талией не случится. Вон она, какая тонкая.

Я обнял Лизу. Она поставила сковородку на плиту, нагнулась и нежно поцеловала меня. Это был наш первый поцелуй на московской земле. Мне он показался еще более сладким, чем в Вене.

Потом мы наелись до отвала и выпили чаю с тортом «Птичье молоко».

– Спасибо.

Я поцеловал Лизу. Она отстранилась от меня.

– Подожди. Мне тебе многое надо рассказать.

Я подумал, что речь пойдет о каком-нибудь ее женском пустяке – вроде того, что она обручена с другим, и попытался снова обнять ее, но она оттолкнула меня.

– Это важно. Сегодняшнее нападение на меня не случайность. Садись и слушай.

И она начала свой рассказ – с того момента, как по совету своей подружки Сашхен пришла в квартиру на Патриарших к колдуну Кириллу Мефодьевичу. История казалась поразительной, невероятной, но я почему-то верил ей.

…Когда она закончила, часы показывали уже половину шестого, и дворники начали шуршать метлами под окном.

– А почему ты решила, что сегодняшний бандит в подъезде имеет отношение к твоему колдуну? – спросил я.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Но очень уж все сходится. Ведь рисунок нападения на меня и на ученого Чернобривца совпадает!..

– Какие страсти тут у вас в Москве творятся! – иронически воскликнул я, но быстро стал серьезным: – А зачем колдуну убивать тебя? Или запугивать?

– Наверное, он узнал о тех письмах-предупреждениях, что я разослала по всему его списку. Или о том, что я олигарха Макеева предупредила…

– Ну и что?

– И он решил убрать меня с дороги. Или просто мне отомстить.

– Похоже на правду, – кивнул я.

– Значит, ты мне веришь? – спросила она.

– Конечно, – пожал я плечами. Я действительно верил ей. Выдумать такое невозможно, да и зачем! К тому же на человека с проблемами в психике Лиза совершенно не походила.

– И еще, знаешь… – добавила она. – Наверное, это тебе покажется самым невероятным… Помнишь, ты рассказывал о своих проблемах в Москве: как у тебя кредитную карточку заблокировали, права аннулировали…

– Конечно. Еще бы такое забыть.

– Может, к этому имею какое-то отношение я?

– Ты?! – поразился я.

– Ну да. Ведь это было как раз в те дни, когда у меня начали проявляться необыкновенные способности. Когда я хинди начала понимать. Мне платье в магазине подарили. Вот я и думаю: может, раз у меня что-то прибавлялось, у тебя – убавлялось? В порядке компенсации?

Я сразу вспомнил сообщающиеся сосуды из своего самолетного сна и хмыкнул:

– Закон сохранения волшебства? Но мы ведь тогда даже не были знакомы.

– Ну и что? – пожала она плечами. – Какие-то высшие силы уже знали, что мы познакомимся, и…

Она не решилась договорить, но я ее понял и докончил за Лизу:

– …И – будем вместе?

Краска бросилась ей в лицо.

– Можешь считать меня дурой ненормальной… – заявила она. – Можешь – ведьмой… В общем, как хочешь, но знаешь, когда я с тобой, я никакой, даже малюсенькой, твоей мысли прочесть не могу.

– А что тут читать? – вздохнул я. – У меня, когда я с тобой, и мыслей-то никаких нет. Кроме одной: что я влюблен в тебя.

Она нежно поцеловала меня и сказала:

– Спасибо. Значит, ты мне веришь?

– От первого до последнего слова.

– Вот и ночь уже прошла…

– Дай бог, не последняя…

– Я надеюсь… – прошептала она.

– Ладно, я, пожалуй, поеду.

– А я спать лягу. На работу не пойду. Имею право. Скажу, что гриппом заболела. У нас на фирме так можно – раз в год полентяйничать без больничного.

– Выспишься, приезжай ко мне.

– Угу, – кивнула Лиза.

Она сладко зевнула.

– Пока. Созвонимся.

– До свиданья, милый мой, сладкий Женечка!

Она проводила меня до порога. Казалось, Лиза засыпает на ходу. Видно было, что сегодняшний вечер потребовал от нее напряжения всех душевных сил. Мне стало жаль ее: поникшую, бледную, до сих пор слегка испуганную…

– Я всегда буду беречь тебя, Лиза, – тихо сказал я, когда мы прощались.

Глава 13

Макеев

Нефтяной магнат Макеев прошелся по квартирке своей новой-старой возлюбленной Лены Головиной. Подошел к окну, хрустнул суставами пальцев. Из окна открывался ночной вид на Парк Победы.

– А у тебя здесь неплохо, – бросил, не оборачиваясь. Голос его звучал снисходительно. Человек, которому принадлежали особняк в Барвихе, дом в испанской Марбелье, квартиры в Лондоне и Флориде, имел право относиться свысока к двухкомнатной московской квартирке – пусть даже и расположенной на понтовом Кутузовском проспекте.

Лена Головина устроилась на диване в продуманно соблазнительной позе: нога на ногу, полусброшенная туфля покачивается на носке, губы призывно полуоткрыты.

– Я стараюсь, – отозвалась она низким, хрипловатым голосом. – Тебе налить чего-нибудь выпить?

Магнат резко обернулся от окна.

– Зачем ты это устроила? – прозвучал неожиданный вопрос. Глазки магната буравили Лену.

– Что устроила? – растерянно переспросила она. Все ее тело напряглось. От сексапильной расслабленности не осталось и следа. Плечи закаменели. Нога прекратила качание. Полусброшенная туфля застыла в воздухе.

– Ты знаешь что, – сухо проговорил Макеев.

– Не понимаю тебя. – Голос и тело бывшей макеевской возлюбленной застыли.

– Понимаешь. Я имею в виду нашу якобы случайную встречу на улице.

– Я ничего не подстраивала! – Голос прозвучал тоньше, чем обычно, и в конце фразы чуть сорвался. Да и сам ответ последовал поспешно. Слишком поспешно, чтобы быть правдой.

– Зачем ты вмешиваешь в свои и, главное, мои дела посторонних? – ледяным тоном проговорил магнат.

– Каких посторонних? Я не понимаю… – Женщина выглядела растерянной. Ее сексапильность словно испарилась сама собой.

Макеев, не отрывая от нее магнетизирующего взгляда, медленно отчеканил:

– Каких? Кирилла Мефодьевича Иванова. Тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Проживает в Козюлинском переулке, дом одиннадцать, квартира тринадцать. Доктор философских наук. Называет себя колдуном. Зарабатывает на жизнь тем, что выполняет двусмысленные, а порой и преступные заказы своих клиентов. В том числе – твой заказ.

Елена молчала. Она растерянно облизнула губы. На ее шее проступили красные пятна. Они стремительно поднимались все выше, к подбородку.

– Можешь не отвечать, – небрежно бросил олигарх, подходя ближе к дивану и нависая над женщиной. – Все равно он во всем признался.

Руки Елены впились в спинку дивана. Глаза она полузакрыла, не в силах выдержать острый взгляд магната.

– Да, я обращалась к колдуну, – наконец тихо призналась Елена, с усилием открыв глаза и поглядев в сторону – туда, где за окном текли бесчисленные огни ночного Кутузовского проспекта. И повторила с вызовом: – Да, обращалась к нему, потому что хотела снова увидеть тебя. Очень хотела. – И почти выкрикнула: – В чем я провинилась?!

Макеев усмехнулся, не сводя с нее ледяного взора:

– Ты могла бы просто позвонить мне.

Елена тоже усмехнулась – довольно горько. Она снова почти выкрикнула:

– А ты? Ты бы стал со мной встречаться? Если б я – просто позвонила?

– Не думаю. – Он холодно покачал головой.

– Вот видишь!

– Но в результате вышло еще хуже, – резюмировал олигарх. – Я узнал, что нашу встречу ты подстроила. И даже заплатила колдуну, чтобы он ее организовал.

– И что дальше? – с вызовом, почти отчаянно спросила она.

– Значит, я нужен тебе, – передернул плечами олигарх. И добавил: – Что ж, ты добилась своего. Я рад. – Облизнул тонкие губы и выдохнул: – Раздевайся.

На лице его отразилась радость. Он любил главенствовать – всегда и во всем. И ему нравилось унижать людей.

Секунду поколебавшись, женщина, не отворачивая от Макеева своего внезапно побледневшего лица, медленно начала расстегивать пуговицы.

Он жадно смотрел на ее длинные пальцы и загорелое тело, появляющееся в разрезе блузки.

Лиза. Магнат

Женя ушел, когда бессонная ночь уже алела рассветом.

Лиза улеглась в постель в то время, когда город начинает просыпаться: гремела контейнерами мусоровозка, вовсю орали воробьи, на автобусной остановке газовала маршрутка… Жаль, что придется в девять утра просыпаться, звонить на работу и отпрашиваться – и уж только потом продолжать дрыхнуть с чистой совестью.

Будильник прозвонил, вырвал ее из сна, и Лиза тут же потянулась к телефону. Набрала номер отдела, поговорила с Бергом, нарочито гнусавя в нос. Потом снова забралась под одеяло – но спугнутый сон не шел. В комнату пробрался Пират, запрыгнул на постель, устроился, принялся урчать, убаюкивая. Но бесполезно: в голове, наезжая одна на другую, теснились мысли. И главная была: а не напрасно ли она доверилась художнику? Может, зря рассказала Женьке про колдуна и свои сверхъестественные способности? Не совершила ли ошибку?

Разумеется, Лиза рассказала Жене не абсолютно все. Из ее повествования напрочь выпал Красавчик – как будто и не было его. Но… Не посчитает ли Женька ее ненормальной? Не решит ли, что она какая-то дура, кликуша экзальтированная? Не бросит ли ее?

Мысль, что она вдруг может лишиться художника, показалась Лизе ужасной. Это было бы катастрофой, в тысячу раз хуже, чем расставание с каким-то Ником или даже, допустим, увольнение с работы (чего она еще две недели назад боялась больше всего на свете).

Но даже если Женя ее и не бросит – что у них будет дальше? Он живет в Бадене, она – в Новокосине. Он – свободный художник, а она – человек подневольный: начальники, жесткий график, отпуск раз в год и всего на три недели… Женя – один, ни родителей, ни близких родственников, и даже его кот уже пристроен в хорошие руки. А у нее – бабушка и Пират, и их она не доверит даже самым заботливым людям…

Но – и это главное – Женя пока еще и не звал ее с собой, в Австрию, в Баден…

И тут зазвонил телефон. Лиза кинулась к трубке, думая, что ей решил перезвонить с работы Берг. Или, может, это Женька хочет сказать, что он без нее жить не может? И спросить, когда она полетит с ним в Вену?

Однако это был ни тот и ни другой. В телефоне раздался холодный, не терпящий возражений женский голос:

– Елизавета Кузьмина? С вами будет говорить Макеев Владимир Николаевич.

Именно так, в повелительном наклонении. Никакого «не могли бы вы ответить». Будет говорить, и все тут. Похоже, у олигархов секретарши гораздо более наглые твари, чем сами олигархи.

Через секунду в трубке щелкнуло, и быстрый голос нефтяного магната произнес:

– Елизавета? Нам с вами надо встретиться.

– Вас не убили? – попыталась сбить с него спесь неожиданным вопросом Лиза.

– Даже не ранили, – мгновенно парировал он. – Сегодня в семнадцать пятнадцать вас устроит?

– Да что случилось?

– Не по телефону. Давайте увидимся в «Балчуге», в лобби. Там и пообедаем.

Магнат разговаривал таким тоном, что Лиза поняла, что спорить с ним бесполезно. Они условились о встрече.

Странно, но почему-то разговор с олигархом совершенно успокоил ее. Лиза залезла под одеяло, обняла кота и тут же уснула.

Лиза. Второй раз утро

Лиза проснулась далеко за полдень. Выпила кофе, приняла ванну, нагладила кофточку, потом еще раз выпила кофе…

Художник не звонил.

Она достала из шкафа юбку, в которой собиралась идти в «Балчуг». Нужно посмотреть, не пристала ли к ней кошачья шерсть (Лиза давно подметила: чем дороже вещь – тем легче к ней липнут Пиратовы волосенки).

Юбка оказалась в идеальном состоянии.

Тогда Лиза проверила, есть ли в загашнике новые колготки и не сточились ли набойки на «представительских» туфлях. Все в порядке: колготки есть, обувка – цела и сверкает глянцем. А Женька так и не звонит. Хотя времени уже три часа дня.

Даже бабушка – она все понимала без слов – и то начала хмуриться. Временами выжидательно поглядывала на телефон. Но аппарат молчал.

Лиза украдкой – чтобы не потерять лица перед бабулей – проверила, есть ли гудок (может, обрыв на линии?).

Телефон работал. Мобильник – тоже. А на часах уже половина четвертого.

«Женя, наверное, устал, – утешала себя Лиза. И оправдывала его: – У него-то вчерашний день был тяжелее, чем у меня. Я только работала, а он встал в несусветную рань, летел, дрался… Наверное, он отсыпается. Хотя мог бы, конечно, и позвонить, узнать, как я себя чувствую после вчерашних злоключений… Ну, значит, не догадался. Стало быть, вечером, как вернусь от Макеева, я ему сама позвоню».

И тут Лиза вспомнила: да ведь у нее даже нет его московского телефона! Ну да, он ей его и не давал! Это она ему сунула визитку со всеми координатами, а Женя оставил только свой номер в Бадене и электронный адрес. Но в Бадене сейчас его точно нет. А писать электронное письмо как-то совсем глупо.

Настроение, еще час назад скакавшее вокруг летних двадцати градусов, сразу скатилось до нуля. А времени – уже четыре, надо срочно подкрашиваться, мчаться в дурацкий «Балчуг», выслушивать магнатские претензии (Лиза почему-то не сомневалась, что разговор с Макеевым гладко не пройдет – богатые уж такие люди, что постоянно пытаются наехать).

Она быстро впрыгнула в отутюженную юбку и красивые туфли, посмотрелась в зеркало… но даже зрелище собственной фигуры в элегантном, с иголочки, наряде удовольствия не доставило.

– Не звонишь – и черт с тобой! – пробурчала Лиза, выходя из квартиры.

Уже когда подъехал лифт, ей показалась, что за дверью разрывается телефон. Как дурочка, метнулась к квартире, прислушалась, убедилась, что аппарат трезвонит не у них, а у соседей… и расстроилась окончательно.

Послать, что ли, этого Макеева к черту? Вернуться домой, завалиться в постель и вволю наплакаться?

«Нет уж. Сроду я не рыдала из-за мужиков – и сейчас не буду».

Лиза пешком спустилась на первый этаж, отомкнула почтовый ящик: надо взять «Молодежные вести», почитать по дороге. Однако вместе с газетой обнаружился большущий конверт. Адресован Елизавете Кузьминой, а внутри, чувствуется на ощупь, – лист плотной бумаги. Уже предчувствуя что-то хорошее, Лиза нетерпеливо распечатала пакет, вытащила ватманский лист одиннадцатого формата.

В полутьме подъезда на нее смотрела она сама. На листе был ее портрет – написанный легкими движениями карандаша, словно бы второпях… Но она была очень похожа – строгая и красивая. И… Она очень понравилась себе. Никто и никогда еще не писал ее портретов, даже арбатские художники-халтурщики, и увидеть собственное изображение было очень приятно, и выглядела она такой, какой представляла себя в лучшие свои минуты – счастливой и победительной. «Женечка… – тепло подумала она. – Ах ты, Женька…» И вправду: в правом углу отчетливо читалась небрежно-размашистая подпись: «Евг. Боголюбов».

Значит, он даже не ложился. Он все утро рисовал ее. Рисовал по памяти – а потом вызвал курьера экспресс-почты, чтобы ей доставили его произведение. Или он сам приехал, бросил конверт в ящик – и сейчас она выйдет из подъезда, а он – там?

Но нет, когда Лиза вышла из полутемного парадного в яркий весенний день, Женьки на улице не оказалось. И она, слегка разочарованная, снова, теперь при свете дня, вгляделась в свой портрет. Какой он, Женя, все-таки талантливый! И милый! Но что означает это рисованное послание? О чем говорит?

Тут она догадалась перевернуть лист и увидела огромную, каллиграфически выведенную фразу: «ЛИЗА, ПОЕХАЛИ СО МНОЙ В ВЕНУ!»

Лиза. Обед или допрос?

В предбаннике «Балчуга» оказалась машинка для чистки сапог, и Лиза отполировала свои туфли до блеска под недружелюбным взглядом швейцара. Зато в лобби вошла без следа от московской грязцы, чистая и красивая.

Макеев уже ждал, утонув в глубоком кресле, нетерпеливо просматривая газету. Из-за соседнего столика за Лизой напряженно наблюдали два мордоворота-охранника. Макеев оказался джентльменом – отшвырнул газету, привстал навстречу Лизе, пожал ее протянутую руку.

Когда она уселась, подскочил официант, подал меню, спросил, что она будет пить.

– Двойной эспрессо, пожалуйста.

Едва официант отошел, как Макеев тихим голосом проговорил:

– Я не терплю двусмысленных ситуаций. – И принялся рассматривать Лизу глазами-буравчиками. Потом выстрелил вопросом: – Вы давно знакомы с Еленой Головиной?

– С кем?! – Это имя Лиза слышала в первый раз, поэтому неподдельное изумление ей разыгрывать не пришлось.

– Кому пришла в голову эта идея? – вновь выплюнул вопросец олигарх.

– Какая еще идея? – Лиза совершенно не понимала, о чем идет речь.

– Зачем ей понадобилось ваше участие? – прозвучал новый вопрос-наезд, по-прежнему совершенно непонятный.

Официант принес и поставил перед ней кофе.

Лиза сидела дура дурой, поэтому она резко отодвинула от себя чашку и проговорила:

– Значит, так, уважаемый господин Макеев. Я у вас в штате не работаю, и я вам ничего не должна. Потрудитесь объясниться, что происходит, или я сейчас же уйду.

Олигарх опешил. Видимо, немного людей позволяли себе говорить с ним в таком тоне.

– Брось, Елизавета, не обижайся! – тут же дал он задний ход. – Просто сам не до конца понимаю, что происходит, а я этого не терплю.

– Ну, вот и расскажите мне, в чем дело, а не наезжайте.

– Только не надо меня сразу парить, что ты здесь совсем ни при чем. Все равно не поверю.

– Давай, рассказывай!

«Какого черта, – решила Лиза, – он мне, девушке, тыкает, а я его по имени-отчеству называть буду! Невелика фигура».

– Не понимаю, откуда ты узнала, – с места в карьер стал рассказывать бизнесмен, – но в тот день у меня действительно были переговоры – здесь, в «Балчуге». Несмотря на твое предупреждение, я на них все равно пошел, и вдруг мне навстречу идет она. Я ее сразу узнал. Да она и не переменилась совсем…

– Да кто она?! – не выдержала Лиза. – Говори ты толком!

Олигарх пристально посмотрел ей в глаза и произнес:

– А ты, Кузьмина, актриса… Навстречу мне шла Лена.

– Что еще за Лена?

– Головина Елена Михайловна, – быстро проговорил магнат, будто справку из отдела кадров зачитывал. – Семьдесят пятого года рождения. Русская. Москвичка. Не замужем. Детей нет. Работает директором ООО «Веер» – это крупный косметический салон.

– Никогда о такой не слышала, – пожала плечами Лиза. – Хочешь верь, хочешь нет. И не встречалась я с ней никогда. А чем она знаменита?

– Знаменита? – усмехнулся магнат. – Я с ней жил. Давно. Семь лет назад. Она у меня секретаршей работала. Потом мы с ней поссорились. Ну, и расстались. Короче, я ее тогда выгнал. Правда, денег дал.

– И ты встретил ее в тот день у «Балчуга»?

– Именно. Естественно, я понял, что все подстроено. Ты со своими предупреждениями, а потом вдруг она… Моей службе безопасности пришлось покопаться, и вот что она выяснила. Ленка на самом деле очень хотела со мной встретиться. Настолько хотела, что даже обратилась к колдуну. Представляешь, Кузьмина? К колдуну! Тот содрал с нее денег немерено, а потом приказал: в такой-то день и час ступай на улицу Балчуг, и там ты встретишь предмет своей страсти. Меня то есть.

Лиза быстро подумала:

«М-да, колдун оказался не так прост. Не только банальные избиения конкурентов организует. Он еще, значит, и марьяжные заказы берет. На то, чтобы устроить привороты и вечную любовь. Вот и магнат, значит, являлся не объектом покушения, как я было подумала. На Макеева колдуну, выходит, поступил заказ на приворожение. Как же я не догадалась-то? А как, спрашивается, я могла догадаться?»

– А теперь, Кузьмина, колись: при чем здесь ты?

– Ни при чем, – пожала Лиза плечами.

– Я тебя по-хорошему спрашиваю. Пока по-хорошему.

– Пожалуйста, не надо меня пугать. Лучше скажи: ты что, недоволен, что с этой Еленой встретился?

– Ну, положим, доволен. Но я не желаю, чтобы на мою жизнь кто-то влиял. Кто-то, кроме меня самого. Я ясно излагаю? – Макеев жестко посмотрел Лизе в глаза.

– Ясно, – пожала плечами Елизавета. – Да только не по адресу.

– То есть ты по-прежнему утверждаешь, что твое дело тут – сторона?

– Хватит с меня этих «предъяв»! – жестко проговорила Лиза и встала. – Еще раз повторяю, последний: я здесь ни при чем.

– А я знаю, – неожиданно улыбнулся Макеев.

– Так что ж ты меня мучаешь?! – вырвалось у Лизы.

– Давай, садись… Я выяснил, кто конкретно все организовал, – совершенно неожиданно усмехнулся магнат.

– Ну?.. – Елизавета снова присела за столик.

– За колдуна выдает себя некто Кирилл Мефодьевич Иванов. Берет с клиентов большие деньги. Не брезгует грязными заказиками, типа, избить кого-то, запугать и прочее. Я вижу, этот тип тебе знаком? – Макеев так и вперился в глаза Лизе.

– Встречались пару раз, – пожала плечами она.

– Тоже кого-то приворожить хотела? – неожиданно подмигнул ей Макеев.

– Типа того, – призналась она. – Но хочешь верь, хочешь нет, а я на Кирилла Мефодьевича не работаю.

– Знаю, – кивнул магнат. – Мои люди этот факт твоей биографии проверили. Вообще моя служба безопасности оч-чень большую работу успела провернуть. И многое про этого Кирилла Мефодьевича выяснила.

– Не поделишься – что конкретно они про него раскопали?

– А чего это ты им интересуешься?

– А он, Кирилл Мефодьевич, и мне тоже нагадил.

– Ладно, – кивнул олигарх, – кое-что я могу рассказать. Он, этот Кирилл Мефодьевич Иванов, при советском строе работал в одной очень секретной организации. Они там изучали всяческих телепатов, гипнотизеров, экстрасенсов… Потом, при Ельцине, эту комиссию закрыли, и Кирилл Мефодьевич решил заняться бизнесом – так сказать, по своему профилю.

«Вот оно что! – В мозгу Лизы пронеслась вереница мыслей. Факты сами собой стали складываться в логическую цепочку. – Значит, колдун в советское время служил в секретной комиссии, занятой телепатами-экстрасенсами! Не там ли он про мою тетю узнал? Или даже с ней познакомился? Значит, он заранее догадывался о моих ведьминских способностях? Что они передались мне по наследству от тети Талочки? Значит, он хотел со мной увидеться? И наша с ним встреча подстроена? Вот это да!»

А нефтяной король продолжал вещать:

– …Так как товарищ Иванов сам колдовскими способностями не обладал, он привлек к себе на помощь всяких бандюганов. Чтоб они его заказы на «магическое устранение конкурентов» выполняли…

– Ты знаешь, – прошептала Лиза, – он ведь и меня хотел устранить…

– Магически? – усмехнулся Макеев.

– Ага, – кивнула Лиза, – железным прутом по голове.

– Не пострадала?

– Меня спасли.

– Слава богу… А еще колдун приворотом занимался: мозги пудрил всяким дурочкам – типа моей Ленки Головиной…

– А откуда он твой распорядок дня узнал? Когда ты будешь на переговорах в «Балчуге»?

– Он моим ребятам из службы безопасности раскололся, что с помощью какой-то хакерши.

– Хакерши?

– Да, бабы какой-то.

Смутная догадка забрезжила в мозгу Лизы: «Может, колдуну помогала жена моего художника?» – и она спросила:

– А как ее фамилия, этой хакерши?

– Вопросы не моего уровня, Кузьмина, – поморщился олигарх.

– Какие тогда вопросы твоего уровня? – улыбнулась Лиза. Ей нравился олигарх, но непонятно было, с чего это он вдруг так разоткровенничался. Наверное, потому, что она ему тоже нравится?

Макеев строго сказал:

– Мой уровень – стратегические решения.

– Например? – улыбнулась Лиза.

– В данном контексте, например, – строго проговорил нефтяной магнат, – мои люди провели беседу с Кириллом Мефодьевичем. И конкретно объяснили магу ситуацию. Сказали, что ему пора со своим бизнесом завязывать. Все. Деятельность его закончена. Отныне, и присно, и во веки веков.

– Да? – изумилась Лиза. – И он что, послушался?

– Меня все слушаются, – произнес олигарх тихим голосом – в нем не было ни грана самоиронии: наоборот, одно лишь осознание тяжести и величественности взваленной на плечи ноши. Лиза хотела было рассмеяться заявлению магната, словно удачной шутке, но потом поняла, что тот как никогда серьезен, и прикусила язычок.

– Что ж это ты так резко с Кириллом Мефодьевичем обошелся? – поинтересовалась Лиза. – Он тебе лично ничего плохого не сделал.

– Не надо было в мою жизнь лезть, – сказал магнат, как припечатал. – Нечего тут в нашей Москве бедлам устраивать. Хватит с нас другого быдла: ореховских, тамбовских и прочей шушеры! Теперь, что, еще магические появятся?! Хватит, баста!

«Ну, прямо государственный муж», – иронически подумала Лиза, глядя на пышущее неподдельным негодованием чело магната, но озвучивать свою мысль благоразумно не стала.

– Ладно, – хлопнул по столику ладонью нефтяной король. – Это все лирика. А я хотел бы прояснить, какова все-таки твоя роль в этом деле.

– Какая там роль! – рассмеялась Лиза. – Говорила же тебе: я – немножко ведьма. Только, в отличие от Кирилла Мефодьевича, настоящая. Умею чуть-чуть будущее предсказывать. Иногда в точку попадаю, а иногда промахиваюсь. Вот мне и показалось, что с тобой что-то в тот день случится. Я думала: плохое. Потому к тебе и прорвалась и обо всем рассказала. Но я ошиблась. Ошиблась со знаком. Плюс перепутала с минусом. С тобой действительно в тот день что-то случилось. Но не плохое, а хорошее. Хорошо, правда ведь, что ты эту свою Ленку встретил?

– Положим, хорошо. Но я все равно понять не могу: зачем ты ко мне приходила?

– Я же тебе говорю: предупредить. Я твою фамилию в списке у Кирилла Мефодьевича увидела. Случайно. А с двумя людьми из того списка колдун уже расправился. Вот и решила тебя… – Лиза промедлила, подбирая нужное слово, а потом неуверенно закончила: – …спасти, что ли…

Магнат, внимательно всматривающийся в Лизино лицо во время этого монолога, протянул:

– А ведь ты не врешь…

В голосе его звучало искреннее изумление.

Все-таки обед

После того как отношения были выяснены, магнат повеселел и пригласил Лизу в ресторан – здешний, гостиничный. Заказал две дюжины устриц и бутылку «Шабли». Был довольно мил и рассказывал анекдоты из жизни высоких российских сфер. Анекдоты были бы хороши, если б Лиза знала всех действующих лиц, которых Макеев называл не по фамилиям, а по кличкам. Ну, «Чубик» и «Миша Два Процента» – еще было понятно, о ком речь. А вот кто такие «Борода» и «Сухарь» – оставалось только гадать.

Под конец ужина, когда принесли десерт, магнат неожиданно сказал:

– Я хочу тебя отблагодарить. Тебя никто не заставлял ко мне в офис прорываться, предупреждать меня… Странное ты проявила великодушие – в наши-то меркантильные дни. Говори: чего хочешь? – И он испытующе уставился на Лизу.

– А в каких пределах я могу просить? – кокетливо прищурилась она.

– В пределах разумного, – пожал Макеев плечами.

– А где у тебя кончаются пределы разумного?

– В районе десяти тысяч долларов, – быстро сказал магнат.

Лиза с некоторым разочарованием выдохнула:

– Теперь я понимаю, почему у тебя так много денег.

– Ну, и?

– Потому что ты умеешь их считать, – галантно проговорила она.

– Да. Это правда, – кивнул олигарх с самым серьезным видом. – Итак, чего тебе хочется?

– Я хочу поездку в Вену, – быстро сказала Лиза. – Отель пять звезд, билет первого класса, карманные расходы. Сроком на месяц.

– На меся-яц? – озабоченно протянул олигарх. – Если на месяц, то в смету не уложимся.

Лиза расхохоталась. Временами ей казалось, что она не с живым человеком имеет дело, а с ходячим арифмометром.

– Тогда пусть четыре звезды и эконом-класс… Насколько позволяет твоя смета, – она иронически выделила последних два слова.

– Что ж, о’кей.

Магнат с деловой миной записал пожелания Лизы в электронный ежедневник, затем спросил:

– Могу я узнать, что тебе понадобилось именно в Вене?

– Догадайся с трех раз, – пожала она плечами.

– Я думаю, там проживает твой сердечный друг.

– В точку, – улыбнулась она.

– Я мог бы догадаться, – вздохнул магнат. – Все порядочные девушки уже заняты. Он хоть россиянин?

– Да.

– И то слава богу. Билет тебе нужен «туда-обратно»?

Лиза секунду подумала, а потом уверенно произнесла:

– Нет, в один конец.

Лиза. Дневник

6 мая 20** года.

Он поразил меня в самое сердце? Он украл мою душу? Он – мое второе «я»? Что ни скажи – на бумаге получаются одни банальности… Поэтому я не буду писать про любовь и напишу только о том, что мне – страшно. Страшно потому, что у нас Женей все так хорошо, как в реале обычно не получается. Настоящая жизнь – это не романтическая история, и «они жили долго и счастливо, а потом умерли в один день» бывает только в сказках… Вот человек странный зверь! Ему классно, а он, вместо того чтобы радоваться, боится каких-то гипотетических будущих неприятностей… Но я, правда, боюсь, потому что так, как у нас с Женей, не бывает! И что я буду делать, когда и если то, что происходит между нами, вдруг растворится, исчезнет?!

Сегодня поздно вечером, когда Женя привез меня домой, мы с бабушкой сели пить чай.

Мы давно не говорили с ней по душам, а за последнее время со мной произошло столько всего удивительного, нового и загадочного, что сегодня я твердо решила побеседовать с бабулей. Я даже купила по дороге домой бутылку сухого вина – чем старше бабушка становилась, тем с большим удовольствием выпивала и при этом не пьянела вовсе. И вот вечером мы с ней уселись на кухне, я принесла красивые фужеры и откупорила бутылку. Начала я с того, что спросила, как она относится к перспективе пожить в Вене.

– Если ты будешь водить меня в Оперу, – ответила хитрая старушка, – тогда я с удовольствием.

Нет, я ее все-таки обожаю!

И я рассказала ей все происшествия последнего времени. Бабушка – ведь самый близкий мне человек. Я начала с визита к колдуну. Потом поведала обо всех невероятностях, которые со мной случились. И как я вдруг стала понимать язык индусов, и как довела до ручки Ряхина, и как «увидела» подробности личной жизни автобусной кондукторши. И про платье в подарок из бутика, и про Красавчика, и как я узрела всю его подноготную. Рассказала про второй визит к колдуну, его угрозы и наш с ним «поединок», и про то, как я стала предупреждать людей, внесенных в его список, и что из этого вышло…

Старушка слушала меня с живейшим интересом и участием, а потом по ее лицу вдруг потекли слезы. «Что ты?!» – бросилась я к ней. Она утерла слезки платочком и произнесла: «Значит, гены Талочки все же сказались. Я так боялась, что их унаследует твоя мама – но ничего, бог миловал. А они все-таки достались тебе».

– Значит, ты мне веришь?! – воскликнула я.

– А почему же я тебе, миленькая, должна не верить? – сказала она и погладила меня по лицу своими слабенькими, дрожащими пальцами.

– И ты веришь, что у меня могут быть такие способности?

– Ведь я же видела их у Талочки, а теперь ты рассказываешь про себя. Как же я могу не верить двум самым дорогим мне людям?

– А как ты все это можешь объяснить?

Бабулечка задумалась, а потом проговорила:

– Я думаю: все мы, обычные люди, – слепцы. А вы с Талочкой – чуть-чуть прозрели.

Я не стала говорить бабушке, что, по моему обоснованному подозрению, колдун откуда-то знал историю Талочки. Вернее всего, по своей прошлой работе в таинственной секретной организации. А может, он даже знал ее лично… Нет, я совсем не собиралась грузить старушку этим. Она забеспокоится, не заснет, станет плакать по своей любимой, канувшей в Лету сестренке… Вместо признания, что таинственная нить соединила меня с никогда не виденной мною Талочкой, я спросила:

– А как ты думаешь: при чем здесь колдун? Почему после моего похода к нему все началось?

– Жулик он, твой колдун! – в сердцах воскликнула бабушка. – Самый настоящий шаромыжник!

– Думаешь, он к моим способностям отношения не имеет?

– Да где ему там! Он, наверное, всю жизнь искал такого человека, как ты. Чтоб запугать его, прибрать к рукам, а потом чужими дарами пользоваться. И простых людей обманывать, деньги зарабатывать!

В голосе бабулечки звучала такая убежденность, что я только для порядка возразила:

– Но ведь все действительно началось после моего визита к нему.

«Может, – подумала я, – у колдуна и вправду есть аппаратура, которая обостряет и раскрывает экстрасенсорные способности? Может, они там, в своей секретной комиссии, что-то изобрели?»

– Ни при чем тут твой колдун! – с жаром воскликнула бабушка. – И голову себе не забивай! Все не так было! Вот представь себе: если человек почти слепой и видит еле-еле – в какой момент он может вдруг прозреть? И видеть хоть что-нибудь? Ведь не в сумерках же. Не в потемках. Наоборот, на ярком-ярком свету! При вспышке молнии! Вот и ты стала видеть, когда вокруг тебя молнии засверкали!

Я подумала, что бабуля заговаривается, и переспросила:

– Какие такие молнии?

– Да молнии в душе твоей сверкали! В ней что-то происходило – яркое. Неуспокоенность, страсть! Молнии – это эмоции твои. Это любовь твоя. Сначала – к Красавчику, к Нику этому, а потом – к Евгению.

Я, наконец, поняла бабушкины аллегории и спросила:

– Значит, ты хочешь сказать, что, если бы я была холодной, как рыба, – никаких экстрасенсорных способностей у меня бы не появилось?

– Не появилось, – убежденно покачала головой бабушка. – Конечно же, нет.

Мне понравилось ее объяснение, и сейчас, ночью, когда я записываю его и снова обдумываю, оно нравится мне все больше.

– Значит, – спросила я (тогда, вечером), – когда во мне все перебурлит и перестанут искры вокруг меня сыпаться, все мои дары на нет сойдут?

– Наверное, – очень серьезно ответила бабулечка. – И дай тебе бог, Лизочка, чтобы все кончилось. Дай тебе бог.

Потом наш разговор принял другой оборот, и я рассказала бабушке про то, как на меня вчера напал в нашем подъезде мерзавец и как меня спас Женя. Бабулечка только ахала, а потом снова заплакала. Мне пришлось обнять ее за плечи и успокаивать и снова налить ей вина. А потом, когда она пришла в норму, мы с ней заговорили о самом сокровенном: о моем Жене. Я спросила, понравился ли он ей. И она ответила, что он лучше, чем кто-либо из моих прежних парней.

– Он великолепный, – сказала она. – Добрый, простой и умный. И очень любит тебя.

Для меня слова бабушки были как мед по сердцу. Я в самом деле всегда очень прислушивалась к ее мнению.

– Но ты же видела его всего пять минут! – воскликнула я, смеясь. – Как же ты успела его понять?

– Попрошу не забывать, – отвечала она лукаво, но в то же время с необыкновенным достоинством, – что я – сестра ведьмы. И – бабушка ведьмы. Поэтому иногда тоже обладаю способностью видеть людей насквозь.

– Бабулечка, – осторожно спросила я. – А как ты думаешь: то, что между нами… это навсегда?

И бабушка серьезно ответила:

– Все от вас зависит, Лизочка. От вас обоих. – И тут же меня успокоила, добавив: – Думаю, что все-таки навсегда. Если будете беречь свои чувства.

Затем я решила быть совсем уж откровенной и поведала бабушке чужую тайну. То, что беспокоило меня в жизни Жени больше всего: о тех странных вещах, что преследовали его в Москве: сайте «Кукушечка-два», письме о самоубийстве, написанном его собственным почерком…

– Как ты думаешь, бабушка: что это с ним было? И что все это значит?

Бабулечка ничего не ответила на мой вопрос, и тогда я переменила тему. Мы стали мечтать, как будем вместе жить в Вене: гулять по Рингу и Грабену, ходить в Оперу и кататься на фиакре. А потом, когда я уже решила, что мой вопрос о странных событиях в жизни Евгения забыт и остался без ответа, бабушка вдруг спросила:

– А когда с Женечкой все эти непонятности происходили?

Я сразу поняла, что она имеет в виду, и пожала плечами:

– Недавно. В апреле. Точного числа я не знаю.

– То есть примерно в те же самые дни, когда в тебе стали открываться необыкновенные способности, – резюмировала старушка, а потом хитро улыбнулась и проговорила: – А, может, это ты натворила?

Я была поражена до глубины души, чуть бокал из рук не выронила:

– Я??!

– Да, ты. Непроизвольно, конечно. Сама того не желая. И ничего об этом не подозревая.

– Но зачем мне это делать?! Даже нечаянно??!

– Твое внутренне «я», твое подсознание искало с ним встречи, – рассудительно сказала бабушка. – Но ты сама, твой разум не знали про него ничего. Не знали, кто твоя любовь, где она, твоя вторая половинка, как выглядит и что делает. И тогда твоя «ведьминская» натура стала подстраивать с ним встречу…

– Что ты такое говоришь… – пробормотала я.

– Сама посуди: если б у Евгения все было нормально здесь, в Москве, – он не сорвался и не уехал бы в Вену. И твоя подружка Серебрякова не дала бы тебе его фотографию. И ты заочно не влюбилась бы в него. И не узнала бы его на скамейке в Вене. Прошла бы мимо. И вы бы никогда не встретились.

– То есть ты хочешь сказать, что я вмешалась в его жизнь? И сама себе его наколдовала?! – пораженная, переспросила я.

– Естественно, – пожала плечами старушка.

Но все равно: во время разговора я не поверила ее объяснению ни на гран. Однако сейчас, ночью, когда я стала обдумывать эту беседу и тысячи других вещей, происшедших со мной в последнее время, я начинаю понимать, что не так уж бабуля и не права. Со мной случилось столько необычайностей, что вполне можно поверить в еще одно чудо. В самом деле: разве я хотела понять разговор индусов в маршрутке? Или увидеть подноготную своего Красавчика? Нет, совсем не хотела. Оно получилось само. Помимо моей воли. Тогда почему не предположить, что мое второе, темное «я», устраивало с Женей дикие шуточки?

Но если так: берегись, Евгений! Только попробуй меня обидеть! Только посмей оскорбить! Превращу тебя в жабу, в соляной столб, в бронзовый памятник! Ты еще пожалеешь, что связался с ведьмой!..

Правда, вскоре мои мысли приобрели другое направление: неужели я все-таки могла – пусть даже неосознанно – причинить зло хорошему человеку? Неужели мое подсознание способно для достижения своих целей травить замечательного парня? Неужели я посмела откалывать такие подлые штучки? Нет, нет и нет! Я не могла в это поверить.

Но раз это не я, мне надо узнать – кто. Узнать – хотя бы даже для того, чтобы оправдать саму себя. Выведать – не для того, чтобы установить справедливость, а чтобы не мучиться угрызениями совести. Особенно в отношении любимого человека.

Глубокая ночь и тишина способствовали сосредоточению. И я взяла фотографию Жени, поцеловала и легла на кровать, а ее положила на грудь. Я закрыла глаза и попыталась настроиться на его волну. Сперва ничего не получалось. В голове проносились ненужные, чужие образы: магнат Макеев с бокалом «Шабли» в руках; Дроздова, что-то выговаривающая мне; Красавчик, идущий по коридору «Сельпроекта»… Эти картинки пролетали в бешеном темпе, одна сменяя другую, словно кто-то внутри меня быстро-быстро переключал телевизионные каналы. И вдруг мелькнуло нужное: Евгений. Он сидит за компьютером в какой-то комнате – я присмотрелась и узнала его квартиру. Я попыталась задержать это изображение. Я видела его милые глаза, устремленные на экран монитора. Я мысленно приказала себе: проникни в него! Почувствуй и недоумение, и горечь, и страх. Почувствуй все, что испытывал он тогда – в те дни, когда странное атаковало его. Не знаю как, но мне, кажется, удалось настроиться на его волну. В голове начали проноситься фразы: «Вам осталось жить-поживать… Ваша кредитная карточка заблокирована… Судьба распорядилась именно так, и я чувствую приближение неминуемой смерти…» Кажется, я вошла в образ. Я, словно актер, перевоплощалась в него и чувствовала то, что он чувствовал тогда: его недоумение, непонимание, испуг. Все, что было вокруг меня – моя комната, гардины, люстра, стол, – стало исчезать. Перед глазами полетели образы людей – будто увиденные глазами Жени: кассирша в супермаркете… румяный гаишник… парень по имени Андрюха, похлопывающий его по плечу… И вдруг все их сменило лицо женщины: остренький носик, очки, маленькие глазки. Я почувствовала, как от этой женщины, не знакомой мне, исходят волны злобы и отчаяния. Она сидит за компьютером, барабанит по клавишам. По монитору плывут символы-операторы какого-то языка программирования. И в тот же момент в моем мозгу будто отпечатывается: женщина за компьютером – жена Евгения Боголюбова. Она его давно разлюбила, но чувствует по отношению к нему досаду, и злость, и желание за что-то отомстить…

И тут картинка будто бы рассыпалась у меня на глазах. Я увидела, что лежу на своей кровати. Перед глазами гардины, люстра, часть моего письменного стола. Халатик, что надет на мне, весь мокрый от пота. Сердце стучит часто-часто. Во рту пересохло. И я вдруг понимаю, что мне только что привиделся ответ. И разгадка настолько ясна, что не подлежит даже малейшему сомнению. И она звучит так:

«Все шуточки вокруг Жени выстраивала его жена. Его бывшая супруга. У нее был мотив: злость на него, и обида, и ревность. И у нее была возможность: она – компьютерщица и поэтому в состоянии и базу данных ГИБДД взломать, и кредитку заблокировать, и сайт «Кукушечка-два» организовать».

Теперь я твердо знала: во всем виновата она.

Глава 14

Художник. Расплата

Назавтра я возвращался в Вену, но для начала мне следовало отдать все мои московские долги.

Мы встретились с Ириной Дмитриевной, моей бывшей женой, в ресторане «Каретный двор» на Поварской. Она любила, чтобы все вокруг, включая меня, называли ее по имени-отчеству.

Она заказала только кофе. Я – бокал вина.

– Зачем ты меня позвал? – резким голосом спросила она.

– Объясниться.

– В чем нам теперь с тобой объясняться? – усмехнулась бывшая супружница. – Все уж выяснили.

– Зачем ты достаешь меня?

– Я? Тебя? – изумилась она. Изумление выглядело чуть-чуть не натуральным – ровно настолько, чтобы не быть правдой.

– Да, ты – меня. – Я выдержал ее взгляд.

– Я с тобой не желаю иметь ничего общего, – дернула она худеньким плечом.

– Вот как? – проговорил я холодно. – Зачем тогда ты влезала в мой компьютер?

– Я? В твой? – И опять ее изумление оказалось слегка более бурным, чем естественное. И поэтому я определил, что Лиза, увы, права: во всем, что случилось со мной, виновата она, моя бывшая жена. Лиза рассказала мне об этом позавчера. И вот теперь первая жена сидела перед мной, а я холодно выговаривал ей:

– Да, ты влезала в мой компьютер. Пожалуйста, не прерывай меня. Тебя отследили мои друзья – хакеры. Думаешь, ты самый крутой хакер на свете? Нет, имеются и покруче. Это ты устроила на моем компе сайт «Кукушечка-два».

– Бред какой-то.

И опять она самую малость, но переигрывала.

– И из базы данных ГИБДД ты мою фамилию убрала. Знаешь ли, тебя вычислили. Поймали.

Я блефовал. Но с каждым моим словом, по реакции Ирины, по тому, как бледнело ее лицо, с горечью понимал: я попадаю в точку.

– А письмо? – продолжил я. – Зачем это дурацкое письмо о самоубийстве, якобы написанное моим почерком?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – произнесла она, одним глотком допивая кофе. – Ты зачем пригласил меня? Выслушивать весь этот бред? Ты меня пугаешь, Евгений.

– Я не докончил, – сухо сказал я. – Я понимаю: ты хотела меня уколоть, уязвить, испугать, выбить из колеи. Но ты достигла прямо противоположного результата. Я счастлив.

– Я вижу, – фыркнула она. – У тебя видок, будто ты экстази наглотался.

Стараясь не обращать внимания на ее шпильки, я сказал то, что хотел сказать:

– Благодаря твоим атакам у меня теперь новая работа. И новое место жительства…

– Наверное, на Канатчиковой даче, – хмыкнула Ирина Дмитриевна, и, глядя на ее остренькое лицо в очочках, я в очередной раз спросил себя: да как я мог, пусть давным-давно, полюбить это чудище?

– Нет, – сдерживая злобу, проговорил я. – Я теперь живу в городе Баден, под Веной. И у меня новая девушка. Я люблю ее. И мы скоро поженимся. И все – благодаря тебе.

– Ну, это уж слишком! – воскликнула Ирина. – Ты что, пригласил меня выслушивать эту гадость?!

– Именно, – наслаждаясь, заявил я. – Хотел, чтоб ты порадовалась за меня.

– Ну, хватит!

Она вскочила, задев столик. Фужер с моим вином грохнулся. Красное «Бордо» растеклось по скатерти. Я с трудом спас свои брюки.

– Я не хочу выслушивать этот бред! – Она развернулась и бросилась к выходу.

Однажды, давным-давно, во время подобной ссоры, я побежал за ней, о чем впоследствии много раз жалел. Если Ирина сейчас ждала чего-то подобного, то она серьезно заблуждалась. Ее сегодняшнее бегство лишь подтверждало Лизину догадку: во всех моих неприятностях была виновата именно она, моя бывшая супружница.

Я сел, извинился перед милой официанткой, подскочившей ко мне с салфеткой, и заказал себе еще вина.

Лиза. Дневник

12 мая 20** года.

Сегодня я пришла к нашему генеральному с двумя заявлениями в руках. Одно – об отпуске, который я планировала провести с Женькой в Вене. Олигарх Макеев не замотал свое обещание и прислал мне ваучер на поездку в австрийскую столицу.

Второе мое заявление было об увольнении. Мы договорились с Женькой, что жить я буду с ним в Австрии. Он, правда, ради моей карьеры готов был даже вернуться в Москву. Но… Почему я, спрашивается, должна дорожить «Стил-Ониксом»? Чего я здесь не видела? Бесконечных придирок Ряхина? Злобных выпадов Дроздовой? Нет уж, голубчики! Буду держаться от вас подальше. Стану добродетельной фрау. Буду художнику кофе варить, рубашки ему гладить. А через год, когда истечет срок его договоренности с меценатом, мы вернемся в Россию, и я найду себе службу поинтересней и поденежней. А, может, Женька совсем прославится, и тогда я согласна строить свою жизнь целиком в зависимости от его достижений и планов. А что, жена художника – не менее почетная и, возможно, интересная должность, чем маркетолог.

Однако вышло все совсем не так, как я планировала. Когда я пришла со своими двумя заявлениями к нашему генеральному, он нахмурился, но первое – об отпуске – подмахнул. А второе прочитал и… Смял его и кинул в корзину. Прямо в мусор – со словами: «Не подпишу!!»

– Как, Иван Евгеньевич?! – пролепетала я.

– Ты что, себе другую работу нашла? – нахмурился генеральный. – Сколько тебе там платить будут?

– Дело не в этом…

– С начальником не сработалась? Ряха тебя достал?

Я про себя улыбнулась оттого, что директор назвал Ряхина по прозвищу (а я-то думала, что его только подчиненные обзывают!), но честно сказала:

– Дело не в этом. Я выхожу замуж и уезжаю.

– Куда уезжаешь? Когда?

Надо отдать генеральному должное – умеет он, что называется, работать с людьми. В течение пятнадцати минут он вытянул из меня все, что касалось моих планов: выйти замуж, уехать в Вену и жить там с художником.

– Понятно… – протянул он. А потом нахмурился и сказал: – Зайдешь ко мне в три часа.

– А как же мое заявление?

– Иди, Кузьмина, не морочь мне голову.

…Я девушка упорная и пришла к директору в назначенное время с новым, свеженаписанным заявлением прежнего содержания: «Прошу уволить меня по собственному желанию…» «Пусть только попробуют меня не отпустить! – думала я. – Я на них профсоюзы натравлю, прессу!.. Тоже мне, нашли крепостную!..» Хотя в глубине души упорное нежелание директора меня увольнять мне льстило.

Когда я явилась к генеральному, там уже сидел коммерческий директор – тот самый, что пытался споить меня в самолете Москва – Вена.

– Давай, – хмуро проговорил Иван Евгеньевич, протягивая руку за моим новым заявлением. «Ну, наконец-то!» – возликовала я. Но директор перегнул мою бумагу пополам, порвал ее и листочки снова бросил в мусор!

– Да что ж это такое! – воскликнула я, не на шутку рассердившись.

– Постой, Кузьмина, не кипятись. Сядь и слушай. Мы тебе новую должность хотим предложить. Так, чтоб и волки были сыты, и овцы целы…

…Короче, через полчаса я вышла из кабинета генерального совершенно обалдевшая. Директор предложил мне стать представителем «Стил-Оникса» в Австрии!

Контракты с австрийцами расширяются, объяснил он мне. Концерну нужен представитель в Вене – следить за поставками, согласовывать ассортимент, определять перспективы. И генеральный, с молчаливого согласия коммерческого, предложил эту должность мне! «Конечно, не по твоей прямой специальности, зато будешь при муже, – прогудел генеральный. – Придется слегка переквалифицироваться, но ты, Кузьмина, справишься. Ты у нас толковая и цепкая. – Коммерческий директор согласно кивал. – Зарплату тебе положим – для начала – тыщу евро, плюс машину, соцпакет, телефон. Давай, Кузьмина, соглашайся. После отпуска сразу, не возвращаясь в Москву, приступишь. Как у тебя с немецким?»

– Практически никак, – призналась я.

– Ничего, курсы оплатим. А пока будешь с фирмачами по-английски изъясняться. С «инглишем» у тебя, как я знаю, порядок.

В общем, я согласилась – да ведь генеральный сделал мне такое предложение, от которого, как говорится, невозможно отказаться. И только потом, вечером, я поняла, что мое начальство здорово на моем назначении сэкономило: во-первых, концерну не нужно для меня жилье в Австрии снимать – жить я и у Женьки смогу; во-вторых, если б им пришлось брать представителя со стороны, тот зарплатой в тысячу евро, как я, явно не удовлетворился бы…

Да, наш генеральный – настоящий капиталист! Из любой невыгодной для себя ситуации – как с моим увольнением – умеет не просто выбраться, а с наваром для себя! Молодец, что там говорить! И ценного специалиста (меня) для фирмы сохранил, и вакансию представителя в Австрии занял! Да, такому умению мне еще учиться и учиться…

Художник

Я вернулся в Баден, к своей работе. И вчера закончил свой натюрморт. Он показался мне прекрасным – лучшим, что я сделал в своей жизни.

А сегодня я проснулся необычно рано – едва только рассвет поднимался над Баденом – и принялся за новую работу. Я чувствовал себя великолепно. У меня была настоящая Болдинская осень – точнее, Баденская весна. Все оттого, что я предвкушал встречу с любимым человеком. Поэтому у меня все получалось. Кисть, казалось, сама так и летает по холсту.

Я и не подозревал, как, оказывается, много сил придает человеку любовь. Любовь – и ожидание счастья.

Ожидание Лизы.

Лиза. Дневник

14 мая 20** года.

Сегодня я приходила прощаться с нашим офисом. Он показался мне таким родным, привычным, – и одновременно уже чужим. Мне хотелось – последний и единственный раз в жизни! – войти в контору не спеша. И не нестись пулей по коридору, опаздывая к началу «трудовой вахты», а прогуляться по кабинетам и коридорам, поболтать с коллегами – в кои-то веки не об обувках и не о контрактах, а просто так, ни о чем…

Но мой план полностью провалился.

Едва я прошла сквозь турникет, как столкнулась с Ряхиным. Ну, конечно: как я могла забыть – он ведь именно сегодня обещал триумфально вернуться на работу «после тяжелой и продолжительной болезни»!

Ряхин выглядел шикарно: лечение в президентской больнице явно пошло ему на пользу. Разрумянился еще больше, а живот отрастил такой, что костюм ему пришлось купить новый, уже на размер, а то и на два больше, чем до болезни. А важности сколько! Шествует по коридору, как безразмерная баржа, расчищая путь своим огромным пузом. Простые смертные, кто попадает на его траверз, испуганно расступаются, а отдельные подхалимы даже угодливо кланяются.

Я, конечно, ни отступать, ни кланяться не стала. Поздоровалась, вежливо спросила:

– Как ваше здоровье, Аркадий Семенович?

Хотя можно было не спрашивать: у больных людей такой ряхи не увидишь. Впрочем, он на мой вопрос не ответил. Презрительно дернул плечом (отчего все могучее тулово заколыхалось) и констатировал:

– Опять опаздываешь, Кузьмина.

Вот это приветствие – а ведь мы столько не виделись, и я за него беспокоилась, и искренне желала, чтобы Ряха выздоровел!

– Я не опаздываю, Аркадий Семенович. Я у вас больше не работаю.

Он так и замер: стоит недвижим, только жирные щеки трясутся. Осложнение, что ли, после болезни? Не понимает с первого раза? И я повторила:

– Я в вашем отделе больше не работаю.

– Вот как, – наконец отреагировал Ряхин.

По его лицу пробежала целая гамма настроений: недоумение, досада… и наконец торжество. А я-то, дура, надеялась хоть на искорку сожаления! И на вопрос: «Но почему, Кузьмина?! Почему ты уходишь? Чем мы тебе не угодили?»

Но вместо этого Ряхин хмуро спросил:

– А зачем ты тогда явилась?

Вот это разговор у нас получается! Я изо всех сил постаралась скрыть и разочарование, и обиду. Сухо ответила:

– Хочу забрать свои вещи и попрощаться.

Против этого ему возразить было нечего. Кивнул, процедил сквозь зубы:

– Что ж… тогда пошли.

Вот и плакала моя «неспешная прогулка по коридорам» – пришлось сразу семенить в отдел, поспешая за могучими шагами Ряхина, да еще и беседу вести. А все мои беседы с шефом – хоть до увольнения, хоть после – никогда не проходили мирно и гладко. И хотя Ряха уже не имел права на меня наезжать, он хмуро изрек:

– Концепцию по Усачевой ты так и не переработала.

Да разве до его дурацкой концепции мне было в последние дни?! Больше всего хотелось ответить коротко и ясно: «Да пошел ты!» Но не буду же я в последний день в головном офисе устраивать склоку! Воспитание не позволяет, да и, честно говоря, смелости недостает. Вот и пришлось виновато улыбаться и блеять:

– Нет, Аркадий Семенович, я не успела. Но я не сомневаюсь: Антонина Кирилловна с этой задачей справится лучше.

Ряхин твердо ответил:

– Я в этом тоже не сомневаюсь.

А я пригляделась к самодовольной физиономии шефа и увидела, как по ней пробежала тень. И порадовалась: похоже, соврал мне Ряхин. Понимает он, кажется, что за никчемная штучка эта Дроздова. Въехал, что Кирилловна годится на роль сиделки или ретранслятора начальственных указаний. А вот чтобы концепцию разработать – у нее мозгов явно не хватит.

Но разве Ряхин когда признается, что не прав? Нет, тут же снова начал кусаться. С презрением спросил:

– Могу я узнать причины, по которым ты уходишь?

– Можете, – кротко ответила я. – Я выхожу замуж и уезжаю в Вену.

Ни тени интереса – только новый ушат презрения.

– Значит, свою карьеру ты завершила?

– Завершила? С чего вы взяли? – искренне удивилась я.

– Ну, а как же иначе? – снисходительно произнес шеф. – Раз замуж, да еще и в Европу, значит, у тебя теперь другая планида будет. Кирха, киндер, – он замялся – видно, забыл, как будет по-немецки окончание фразы, и добавил на русском: – Кухня.

Вот проклятый шовинист! Но неужели я ни разу в жизни этого противного Ряхина так и не отбрею?

– В кирху я не хожу. Киндера мне заводить пока рано, а на кухню возьму помощницу по хозяйству, – спокойно ответила я.

– А сама чем заниматься будешь? – В ряхинских заплывших глазках впервые мелькнули искорки любопытства.

– Как – чем? Работать. – Мне с трудом удалось скрыть злорадство в голосе.

– Работать? В Вене? И кем же? Посудомойкой? – С каждым новым вопросом тон Ряхина становился все надменнее.

– Ну почему же сразу посудомойкой, – спокойно ответила я. – Главой австрийского представительства «Стил-Оникса».

– Ты шутишь, – утвердительно произнес Ряхин.

Его румянец, усилившийся за время болезни, таял на глазах.

– Я никогда не шучу, когда дело касается работы, – заверила я. – Вчера генеральный подписал приказ.

В этот момент мы и подошли к отделу маркетинга.

Ряхин – кажется, мне все-таки удалось его прошибить – так разозлился, что не только дверь передо мной не распахнул, но и для верности оттеснил на входе плечом. Вот и он, мой отдел, такие милые, привычные лица. Даже Дроздову – и ту приятно повидать, если практически в последний раз…

Впрочем, она на меня не обратила никакого внимания. Тут же вскочила из-за стола, радостно запищала:

– Доброе утро, Аркадий Семенович!

Коллеги – вот противные карьеристы! – тоже заблеяли: «Здравствуйте, Аркадий Семенович!» А меня будто и нет. И только верный Мишка Берг не предал – его бас легко перекрыл писк Дроздовой и поддакивание остальных прихлебателей:

– Привет, Лизка! Рад тебя видеть!

Ряхин хмуро посмотрел на Берга, но тот бесстрашно выдержал его взгляд и еще громче сказал:

– Я тут макетик по Усачевой нарисовал… Подходи, покажу!

Дроздова немедленно скорчила кислейшую мину и напустилась на Берга:

– Михаил! Не будете ли вы так любезны продемонстрировать свой макет прежде всего Аркадию Семеновичу?

Тут уж даже Ряхин не выдержал – метнул в подхалимку Дроздову уничижительный взгляд. И коллеги-карьеристы не удержались: принялись хихикать. А Мишка послушно откликнулся:

– Ой, здравствуйте, Аркадий Семенович! Не угодно ли вам посмотреть макет по Усачевой?

Ряхин ему, конечно, не ответил. Сухо приказал:

– Попрошу прекратить балаган.

И, ни на кого не глядя, прошествовал в свой кабинет.

А Дроздова патетически воскликнула:

– Как ты можешь, Миша! Аркадий Семенович после болезни, ему нельзя нервничать!.. А ты так себя ведешь!

«Ну и цирк!» – подумала я.

И, наконец, поняла, какой была дурой.

Да гораздо раньше нужно было уходить из этого отдела! Потому что, как только в нем воцарились Дроздова и Ряхин, сразу стало ясно, что нормальной работы не получится – одни подковерные игры в духе советских парткомов. А бедного Мишку жаль ужасно – он талантливый, но, как и все творцы, не понимает, что никакой талант не спасет, если будешь начальство злить…

Я подошла к его столу и тихо сказала:

– Зря ты их дразнишь, Мишка…

А он грустно посмотрел мне в глаза и вдруг ответил:

– Но это же… это же ради тебя! – И горячо добавил: – А для тебя я что угодно сделаю!

Я так и опешила: Мишка, такой иронично-циничный и равнодушный… Он, так я всегда думала, просто хорошо ко мне относится – но сейчас, вглядываясь в его глаза, я вдруг прозрела: да он же в меня влюблен! А я работала с ним бок о бок и ничего не замечала… И сейчас стою, как глупая корова, назидательно повторяю:

– Нельзя так, Мишенька. Власть-то – у них, так что играть надо по их правилам.

– Да плевать мне на власть! – горячо зашептал Берг. – Они не имеют права над тобой издеваться! И я всегда буду тебя защищать!

И тут – в самый неподходящий момент – я и ляпнула:

– Все, Мишка, проехали. Я теперь в отделе больше не работаю.

И объяснила, почему: замуж, Вена…

Никогда не забуду Мишкиного лица. Что оно выражало? Обиду, разочарование, гнев? Я этого так и не поняла… Но мне очень захотелось как можно быстрей собрать со стола свои фотки с безделушками и немедленно ретироваться. И больше никогда сюда не приходить.

Я только пробормотала напоследок Мишке: «Я буду тебе писать. И звонить».

Так что не получилось у меня никакого душевного прощания, и скорби на лицах начальства я тоже не дождалась… Даже с «самой последней» чашечкой кофе в нашем буфете и то вышел полный облом. Едва я заглянула туда, как увидела: за центральным столиком восседает предмет моего недавнего вожделения – красавчик Ник. А рядом с ним – кокетка Люська из отдела продаж. Обволакивают друг дружку томными взглядами, а Люськина лапка покоится в сильной руке Ника… Я этого Ника, конечно, в гробу видала – но пить кофе рядом со сладкой парочкой мне, разумеется, не захотелось. Я тихо выскользнула из буфета и быстренько пошла прочь. В общем, не задалось у меня прощание с родным офисом. Совсем не таким получилось, как я представляла…

…Прощальный ужин с Сашхен тоже пошел не так, как я планировала.

Перед встречей с ней я долго думала, как построить разговор. Во-первых, мне очень надо было выведать у нее одну вещь. А кроме того, я решила: развязка нашей с Сашкой дружбы получается несправедливой. Я уезжаю, вся на подъеме и на белом коне: Вена, замужество, грядущая карьера в европейской столице… А лучшая подруга остается в холодной, неуютной Москве. Без мужа и на рядовой, в общем-то, должности. Разве так будет честно? И я постановила: не брошу Сашку, не забуду ее. И пообещаю ей: как только закреплюсь в Австрии, то обязательно подберу вакансию и подруге. Вызову ее в Вену. Найду для нее недорогую, но уютную квартирку. И помогу получить рабочую визу. В общем, дам подружке шанс.

Я радостно предвкушала, как обрадуется моему предложению Сашхен. Как зарумянится, зальется в благодарностях. Как поднимет тост «за настоящих друзей»…

Встретиться мы договорились в «Пушкине». Ресторан, конечно, не из дешевых, но али мы не крутые девчонки, али не достойны крахмальных салфеток да красавчиков-официантов? К тому же кухня в «Пушкине» русская, а Сашка сказала, что я просто обязана напоследок побаловаться винегретиком да селедкой.

– А то будешь в своей Вене давиться сосисками и квашеной капустой, – пророчествовала подруга.

Мы заказали абсолютно все русское: суточные щи, соленые огурчики «из бочонка», утку с гречневой кашей.

– Пить тоже будем в национальных традициях, – предложила я.

– Квас? – уточнила Сашхен.

– Квас и водку, – усмехнулась я.

Вообще-то мы с Сашкой предпочитаем светлое пиво или домашнее вино, но раз уж решили кутить по-русски…

– Нет, водку я не буду, – твердо сказала Сашхен.

– Почему? – удивилась я. – Под огурчики да под утку?

Очаровашка-официант терпеливо ждал, пока мы определимся с заказом.

– Пожалуйста, мне только квас, – попросила его Сашхен.

– Ну, а мне водочки. Грамм пятьдесят, – без энтузиазма предложила я: пить в одиночку – это совсем неинтересно.

В ожидании, пока нам принесут закуски, я спросила у подруги:

– Помнишь, ты мне давала телефон колдуна?

– Ну, конечно.

И тогда я, решив не лукавить, напрямик спросила Сашхен:

– А почему ты дала его именно мне?

– Как – почему? – удивилась (вроде бы) Сашка (но глаза у нее забегали). – Я видела, что у тебя в жизни нескладуха, и решила тебе помочь.

– А сам колдун? Он спрашивал тебя обо мне?

– Ну, в общем… – промямлила Сашхен, как бы припоминая. – В общем, да… Он спрашивал, есть ли у меня подружки, я и рассказала – естественно, про тебя. Про кого мне еще рассказывать! А что?

– И Кирилл Мефодьевич попросил, чтобы ты привела к нему меня, – утвердительно проговорила я.

– Не помню, – мотнула головой Сашка, но по всему ее виду я поняла: врет.

– Просил-просил, даже умолял, – сказала я.

Сашхен не возразила, и потому я поняла, что моя догадка оказалась верной.

– А ты, при случае, всучила мне его телефон, – продолжала я. – И настояла, чтобы я с ним встретилась.

– А что тут такого? – вспыхнула она. – Разве он тебе не помог?

– Помог-помог, – заверила я. – И ты мне очень помогла. И я тебе за колдуна, в общем-то, благодарна… Ладно, проехали…

Итак, я оказалась права, и, значит, вырисовывалась очень четкая цепочка: Кирилл Мефодьевич в прошлом служил (по словам олигарха Макеева) в «очень секретной организации, занимающейся экстрасенсами». Там он, вероятнее всего, и узнал про необыкновенные способности моей тетушки Талочки. И когда он начал «практиковать» самостоятельно, то решил отыскать теть-Талочкиных молодых родственниц – резонно предполагая, что ее ведьминские способности могли передаться по наследству. И вот нашел – меня. И через Сашхен, используя ее втемную, добился того, чтобы я на него вышла… А дальше… Дальше – все известно. Я пришла к нему, и началась в моей жизни вся эта катавасия. Только в одном лжеколдун ошибся. Я стала работать не на него, а против него. И закончилось все тем, что олигарх Макеев запретил ему практиковать. Ну что ж, поделом ему. Будет знать, как связываться с ведьмой…

…Тут нам с Сашкой принесли огурчики, а также водочку для меня и квас – для нее. Зла за колдуна я на Сашхен не держала, она не ведала, что творит, поэтому я постаралась выкинуть из головы эту историю и, как только официант отошел, спросила подругу, уводя разговор в сторону:

– Ты что это выдумала? На отвальной – квас пьешь?

– Понимаешь, Лизхен… – Сашка вдруг смутилась.

– Денег, что ли, нет? – предположила я и щедро предложила: – Да брось ты, я угощаю!

– Да нет, не в этом дело, – отмахнулась Сашка. И снова замялась: – Понимаешь, я не хотела тебе раньше времени говорить… Но мы с Артемом… Помнишь, я тебе о нем рассказывала, он в Би-би-ди-о работает… еще мою обезьянку Мадуру себе на память взял… В общем, мы…

– Очередная любовь-морковь? – улыбнулась я. – Так это же здорово! Почему бы и за это не выпить?! Как раз и водку принесли…

– Вот ты бестолковая! – вдруг разозлилась Сашка. И бухнула чуть не на весь зал: – Я беременна!

Тут я так опешила, что даже свою водку пролила. Просто поверить невозможно! Сашка, убежденная карьеристка! Сашка, которая всегда клялась, что если и заведет ребенка, то в американских традициях – после тридцати пяти! Но сейчас-то ей только двадцать четыре, как и мне! Самое время работать, и зарабатывать, и продвигаться по жизни!

«Вот дурочка!» – чуть не вырвалось у меня.

Но Сашкины глаза светились таким счастьем и совершенно мне непонятным предвосхищением, что оставалось сказать только одно:

– Что ж, поздравляю!

И задать вопрос, которого явно ждала подруга:

– А какой срок?

И выслушать гордый ответ:

– Большой уже малыш! Шесть недель…

Я хотела спросить, что Сашка думает делать с работой и не боится ли, что ее под каким-нибудь предлогом – как часто поступают с беременными – «попросят». Но взглянула на возбужденное, сияющее лицо подруги и поняла: ей совершенно все равно, уволят ее или нет. И на карьеру – даже в Вене, которую я от всех щедрот хотела ей предложить, – Сашке абсолютно наплевать. А мечта у нее одна: чтобы это непонятное существо, которое сейчас растет в ее недрах, родилось здоровым и выросло красивым и умным…

И я вдруг подумала – откуда только взялась такая дикая мысль?! – что, быть может, тоже не стану делать сногсшибательную карьеру в австрийском представительстве «Стил-Оникса». А мой любимый Женька вряд ли будет настаивать, чтобы я пахала, как лошадь, и сутками пропадала в офисе. И никак не станет он возражать против малыша – с таким же, как и у папы, носом-картошечкой…

Как только я это поняла, то подняла свою одинокую водку и еще раз повторила:

– Что ж, поздравляю тебя, Сашхен! От всей души!

…Ну, вот, все прощания закончены. И теперь остается только туча хлопот. Собрать вещи – это самая малость в сравнении с остальными делами. Нужно обязательно сводить бабушку в собес – узнать, как быть с ее пенсией, и к кардиологу – выяснить, какие принять меры, чтобы старушка легко перенесла перелет. Нужно сходить в «кошачий ОВИР»: я с ужасом узнала, что моему бестолковому коту тоже необходим паспорт – только ветеринарный, – и заполнен он должен быть латинскими буквами: «Name of the feline: PIRAT». Нужно, нужно… В общем, голова идет кругом. А по большому счету: нужно привыкать к тому, что моя жизнь абсолютно изменится. И от грядущих перемен на душе одновременно и страшно, и легко…

Я поняла, что очень хочу, чтобы моя жизнь вместе с Женей текла, как в сказке – «они жили долго и счастливо…». Но бывают ли сказки в жизни? Не потухнет ли наша любовь? Не разочаруемся ли мы друг в друге?

Художник клянется, что все будет замечательно. «Одна проблема: я, кажется, твоему коту не нравлюсь… Но, может быть, он привыкнет?»

Да простит меня Пират, но его привычки и предпочтения меня сейчас волнуют меньше всего. Гораздо важнее: подружится ли Женя с моей бабушкой? Не спалим ли мы свою любовь в пошлых кухонных склоках? И еще: как я буду обходиться без московской суеты и ослепительного зимнего снега, без весенних соловьев, без запаха сирени на Тверском бульваре?..

– Я посажу для тебя сирень, – обещает Женя. – Какую хочешь: хоть сиреневую, хоть белую!

И оттого, что он готов пообещать что угодно, мне тоже становится страшно. А вдруг ему надоест? Вдруг он устанет любить меня и швырять мир к моим ногам? Вдруг он полюбит кого-то еще?!

…Впрочем, что я разнылась? Я ведь немного ведьма. Если что – и приворожу Женьку, и накажу! Так что поживем замужем – и посмотрим, как оно будет…

А пока – прощай, мой дорогой дневник. Ты останешься здесь, в бестолковой, суматошной Москве. Прощай! Ты делил со мной ночи моих бессонниц и раздумий, был свидетелем моих побед, ошибок и глупости…

Прощай, дневник, прощай!

Это моя последняя запись. Ведь все-таки я нашла любимого человека! Я ВЫХОЖУ ЗАМУЖ!

Примечания

1

Подробно об этом читайте в романах Т. Поляковой из сериала «Фенька – Femme Fatale», издательство «Эксмо».

2

Хедхантер – от английского «охотник за головами». Здесь: работник, занятый поиском и трудоустройством работников высокой квалификации.

3

Крайний срок (англ.).

4

Извините. Вы говорите по-английски? (англ.)

5

Помни о смерти (лат.).

6

Подробнее о подобных экспериментах читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Звезды падают вверх».

7

От английского: «ignorance» – «незнание», «application» – «применение».

8

Кофе с молоком наподобие капучино.

9

Австрийские живописцы, прославившиеся в начале ХХ века.

10

Временно исполняющей обязанности.

11

Название магазина нижнего белья.

12

То есть «Фольксваген».

Content

Татьяна Устинова, Наталья Полякова, Анна и Сергей Литвиновы
Детектив на пороге весны
Сборник

Татьяна Устинова Закон обратного волшебства

Татьяна Полякова Небеса рассудили иначе

Анна и Сергей Литвиновы Даже ведьмы умеют плакать

Пролог

Глава 1

Лиза. Сон

Лиза. Встреча

Лиза. Дневник

Глава 2

Жил-был художник. Один, совсем один

Художник и кукушка

Художник. Результат

Натюрморт. Звонок

Мертвая тишина

Письмо

Глава 3

Лиза. Колдун

Лиза и колдун Пробуждение

Лиза Потрясение чувств

Глава 4

Лиза. Утренняя горячка

Лиза. Красавчик

Лиза. Ряхин

Лиза. Происшествие

Лиза. И снова кот

Лиза. Пятичасовой чай

Глава 5

Художник. Что делать?

Художник Неожиданное предложение

Магазин

Дорожная полиция

Глава 6

Лиза Происшествие в автобусе

Лиза. Возмездие

Лиза. «Любовный сезон»

Лиза. Побег

Лиза. Дневник

Глава 7

Лиза. Наколдуй мне любовь…

Муки выбора

Слишком пряный «шафран»

Родовое проклятие Дневник Лизы

Глава 8

Миссия невыполнима? Лиза. Дневник

Рецепт выходного дня

Бутик

Лиза и страус

Ворожба «с гарантией»

Поединок

Глава 9

Лиза. Пределы везения

Лиза. Новый поворот

Кофе на троих

Лиза. Дневник

Глава 10

Лиза. Европа

Художник На свежем воздухе

Лиза. Вопреки желанию

Художник. Гранитная скамья

Художник. Момент истины

Художник. Это любовь?

Лиза. Дневник

Художник Самое настоящее свидание

Художник. Я раскрываюсь

Художник. Спасение

Глава 11

Лиза. Возвращение

Лиза. Подарок по Фрейду

Лиза. Номер второй?!

Лиза. Шпионские страсти

Лиза. Идеи и решения

Лиза. Уметь и сметь

Лиза. Из жизни олигархов

Глава 12

Скрытая угроза

Лиза. Смятение чувств

Художник. Опять натюрморт

Художник. Любите на лету

Художник. Дедушка Фрейд

Без натюрморта

Художник. Ночь

Глава 13

Макеев

Лиза. Магнат

Лиза. Второй раз утро

Лиза. Обед или допрос?

Все-таки обед

Лиза. Дневник

Глава 14

Художник. Расплата

Лиза. Дневник

Художник

Лиза. Дневник

Примечания