Вера Колочкова

Не пей вина, Гертруда

© Колочкова В., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Гертруда. Я выпью за твою победу, Гамлет.

Гамлет. Благодарю.

Клавдий. Гертруда, стой, не пей.

Гертруда. Прошу прощения, милорд, я выпью.

Клавдий. Вино отравлено – я опоздал…

Вильям Шекспир. «Гамлет»

Не пей вина, Гертруда, —

Пьянство не красит дам.

Нажрешься в хлам —

И станет противно

Родственникам и друзьям…

Борис Гребенщиков. «Не пей вина, Гертруда»

Опять ей приснился Алеша. Слишком часто стал сниться… Главное, что радостным таким был во сне, улыбчивым. И говорил что-то. Вспомнить бы еще, что говорил… Всегда так и бывает – проснешься, а деталей увиденного сна вспомнить не можешь! Обидно.

Открыла глаза, потянулась, приподняла голову с подушки, глянула в окно. Хотя можно было и не глядеть. И без того понятно – ничего за окном не изменилось. День опять будет хмурым, солнца на небе не видно. И само небо такое… Будто депрессивным художником намалеванное серыми и белыми красками. Небрежные такие мазки, сердитые… Будто этот художник настроение на людях выместил – нате вам, нате! Не будет никакой небесной лазури, не будет солнца! Так живите, без солнца! Ишь, чего захотели! Берите, что дают, и радуйтесь!

Вздохнула, снова закрыла глаза. Надо все же вспомнить, что во сне говорил Алеша. Ведь явно что-то говорил, как она могла не запомнить? И по имени ее называл… Мол, ты что, Ладка… Лада, Ладушка… Я же с тобой говорю, а ты не слышишь! Я же твой Алеша, я здесь, с тобой!

И вдруг вспомнила. Вернее, услышала, как Алешин голос звучал. И поняла, что он хочет ей сказать. Вот глупая, как же она сразу не догадалась, как могла забыть! Сегодня же пятое сентября, у Алеши година! Он же в этот день погиб… Ей тогда девятнадцать вот-вот должно было исполниться… И вот уже тридцать один год прошел… Был бы у Алеши тоже в этом году юбилей…

Да, был бы… И жизнь была бы другая. Если б Алешу в Афганистане не убили. Если бы их ребенок жив был… Алеша отслужил бы в армии, вернулся, воспитывали бы дочку или сына… Она ведь поняла, что беременна, когда Алешу уже забрали. Писала ему и представляла, как он ответит: «Люблю, Ладка! Так рад! Счастлив! Я ж тебе говорил, что надо было перед призывом до загса добежать! А ты! Я говорил, говорил!» – сплошь одни восклицательные знаки.

Но ответа Лада так и не получила. Через три месяца Алешу убили. А она… Она, сволочь такая, пошла и ребеночка их тоже убила…

И нет ей за это оправдания, что ж. Да и бог уже наказал – после так и не забеременела. Пустоцветом жизнь прожила. Хоть и замужем. И нечего себе оправданий искать, что в то время по-другому не получилось бы… Мол, не от нее все зависело… Иногда обстоятельства складываются так, что ты плывешь по ним, как щепка по волнам, и не знаешь, к какому берегу тебя прибьет. Не знаешь, не знаешь…

Наверное, печальная эта мысль и дальше пошла бы по знакомому пути и привела к слезам, да телефонный звонок отвлек вовремя. Напомнил, что она в другой жизни живет. В той жизни, где на звонок надо обязательно отвечать. Где надо давно уже вскочить с постели и приступить к своим обязанностям. Потому что их много, обязанностей-то. И дел невпроворот. Как всегда…

– Лада Викторовна, доброе утро… А вы когда приедете, Лада Викторовна? Простите, что я вас беспокою…

Анин голосок звучал тревожно и в то же время довольно требовательно. Видимо, и впрямь что-то случилось, иначе бы не стала звонить, сама бы справилась. Она девушка деловая.

– Что случилось, Ань, говори?

– Да тут опять этот проверяющий из трудовой инспекции ко мне пристает… Сегодня наши трудовые книжки смотрит, и именно к вашей привязался. Говорит, запись у вас неправильная.

– Вот те раз! Чем это она неправильная? Уже больше двадцати лет назад сделана, не одну проверку пережила и стала вдруг неправильная! С какого вдруг перепугу-то?

– Так и я ему то же самое толкую, Лада Викторовна… Всегда такая запись была… А он… Еще он говорит, что и в бухгалтерских документах мы неправильно вас пишем… Что надо писать не директор магазина Любимова Лада Викторовна, а заведующий торговым объектом Любимова Лада Викторовна! Представляете? Я вообще в шоке… Даже не знаю, что ему говорить! Может, вы сами с ним объяснитесь, а? Когда вы приедете, Лада Викторовна?

– Хорошо, Ань… Я через час буду. Разберемся, не волнуйся.

Отложила телефон в сторону, вздохнула, закрыла глаза… Боже, как не хочется вставать и входить в эту суетную и беспокойную жизнь! И хорошо бы хоть один день делами не заниматься… Посвятить этот день Алеше, година все-таки… Но ведь не получится, это ясно. Надо вставать с постели, надо жить. Исполнять директорские обязанности. Хотя, как только что выяснилось, они вовсе и не директорские, а… Как Аня сказала? Она не директор продуктового магазина, а заведующий торговым объектом? Хотя какая, по сути, разница… Хрен редьки не слаще, как говорится.

Да, и надо Якову про это сказать. Теперь он имеет в собственности не три магазина, а три торговых объекта. Вот так-то, дорогой муж…

Муж, с которым она давно не спит в одной постели. Муж, который живет сам по себе в городской квартире, а она сама по себе здесь, в доме. Так получилось, что ж. Не сразу, с годами… Все супруги с годами разбегаются по отдельным берлогам, это понятно. Если такая возможность есть. А если нет возможности, так и маются до конца жизни в одной берлоге, толкутся в ней, злобясь друг на друга.

Да, у них с Яковом есть такая возможность – быть в браке и жить отдельно. Вроде и вместе, и не вместе. К возрасту каждому своя территория требуется, чтобы в ней быть самому по себе. Такое вот благо, что ж…

А дом свой она любит, очень любит. Он только ее знает, чужаков не терпит. Как не терпит ее долгого присутствия городская квартира. Она Якова больше любит…

С первого этажа потянуло вкусными запахами чего-то печеного – опять Татьяна Васильевна с утра изгаляется, хочет поразить ее воображение кулинарными изысками. Вот неудобно, ей-богу! Ну зачем она…

Татьяну Васильевну навязала ей мама, почти силой. Приспичило ей пристроить соседку-приятельницу на хлебное место, всю душу ей вынула просьбами. Мол, Танечке надо детям помочь, надо внуков поднять… А ты, Ладушка, хорошо ей платить будешь, я знаю. Уж как она сопротивлялась, мама и слышать ничего не хотела!

– Ну как, как она у меня в прислугах будет жить, мам, ну сама подумай, а? Я ж эту Татьяну Васильевну с детства знаю… Да я даже сказать ей ничего не смогу! Я ее боюсь! Она ж у меня в школе физику преподавала! Такая строгая была училка… страсть!

– Ну когда это было… От прежней строгости у Танечки уж ничего не осталось. Жизнь выбила всю строгость, как палками из ковра пыль выбивают. Сама ведь знаешь, она уж давно на пенсии.

– Тем более! Ей же тяжело будет ко мне на другой конец города ездить!

– Ну уж и город… Невелик наш город, чтобы с одного конца на другой трудно было доехать. Давай, Ладка, не воображай, сделай хорошее дело для человека! Знаешь, как Танечке деньги нужны? Ей надо одному внуку с ипотекой помочь, другому внуку с учебой… Он балбес у нее вырос, на бюджетное отделение так и не смог поступить. Ой, да она ж радехонька будет у тебя поработать, что ты! Кто еще пенсионерку на такое место возьмет? Не в уборщицы же ей идти… Она меня уж сколько раз просила, чтобы я с тобой поговорила насчет нее!

– Ну не знаю, мам… Я и сама неплохо справляюсь, в прислуге совсем не нуждаюсь…

– Да что ты заладила – прислуга, прислуга! Не прислуга, а помощница по хозяйству! Знаешь, как Танечка вкусно готовит? Да ты мне потом еще спасибо скажешь, я просто уверена! А про Танечкин возраст не думай, она еще вполне себе ничего, очень даже резвая. Да это и хорошо даже, что у нее возраст солидный… Молодуху-то хуже в дом брать, сама понимаешь!

– А чем хуже молодуха, мам?

– Чем-чем… Твой-то муженек дорогой в том сейчас возрасте, что от него всего ожидать можно… Седина в бороду, бес в ребро! Как раз в этом возрасте у мужиков башку и сносит относительно молодух, не хотят стареть, изо всех сил сопротивляются!

– Да ну, мам… Не говори ерунды. Будто ты Якова не знаешь. Ему кроме своих магазинов ничего больше не интересно в этой жизни.

– А я бы на твоем месте не была такой уверенной! Чего ты вдруг расслабилась-то?

– Да я и раньше не напрягалась особо…

– Ну и зря! То-то я смотрю, вы по разным местам живете… Ты в доме обосновалась, он – в городской квартире! Смотри, Ладка, вокруг него много всяких молодых девок вьется! И всем охота свой кусок от жизни урвать! Думаешь, никто из молодух на Яшу не обзарится, что ли? Да нынче они все хорошо жить хотят, молодухи-то. Им без разницы, сколько лет мужику, лишь бы содержал прилично. Вот о чем я тебе толкую, Ладка. А ты слушай мать, слушай… Бери в дом Танечку, не прогадаешь!

В общем, бесполезно было спорить. Да и никогда она маму переспорить не могла. Такой уж характер… Вот теперь и приходится неудобство это терпеть, будто она бессовестная барыня Салтычиха, которая нещадно эксплуатирует бедную пожилую женщину.

Вкусный запах, казалось, совсем перебрался к ней в спальню, словно требовал приличий – мол, хватит меня игнорировать, вставай быстренько, спускайся, прояви вежливость к первоисточнику! То есть к кулинарным способностям Татьяны Васильевны вежливость прояви… Старается же человек, чего ты!

И ведь не объяснишь этому первоисточнику, что это своего рода насилие. Что вовсе не нужен ей вкусный завтрак, к тому же свежеиспеченный… Это ж наверняка бешеные калории! При ее-то лишних килограммах…

Ладно, придется смириться. Все равно надо вставать, надо поторапливаться. Дела зовут, заботы.

В ванной долго рассматривала лицо. Такое оно было… Будто не выспавшееся. Из-за погоды, наверное. Хмурое утро, лицо тоже хмурое. И Татьяна Васильевна это заметила, кстати…

– Доброе утро, Ладочка! Чего-то ты бледненькая сегодня такая… Плохо выглядишь… Не выспалась, да? Неважно себя чувствуешь?

– Все хорошо, Татьяна Васильевна. Нормально я себя чувствую.

– Ну-ну… А я вот тебе пирожочки с творогом испекла, такие вкусные получились! Поешь, и сразу румянец появится! И чаек с травками заварила…

– Я бы кофе лучше выпила, Татьяна Васильевна.

– Что ты, Ладочка, что ты! Кофе в твоем возрасте уже вредно! Это дурная привычка – по утрам кофе литрами хлебать, от нее отвыкать надо!

– А я не хочу отвыкать, Татьяна Васильевна. Я кофе хочу.

Наверное, это как-то нехорошо у нее сейчас прозвучало. Вроде того – отстань от меня со своим чаем с травками и с советами отстань. Я тут хозяйка, я делаю все, что хочу. И раз уж пошла такая пьянка, то и про вкусные пироги с творогом надо тоже сказать… Чтобы навсегда упредить эти утренние печеные вкусности-поползновения!

– Я обычно чем-то легким завтракаю, Татьяна Васильевна. Овсянкой на воде, например. Или салатиком. Не наедаюсь с утра.

– Да-да, Ладочка, я услышала, я поняла тебя, да… Больше не буду… Понимаю, ты фигуру свою бережешь…

– Да было бы что беречь, Татьяна Васильевна!

– Ну что ты… Зря ты так о себе! Ты еще очень даже… Для своих лет вообще прекрасно выглядишь! Тебе ведь скоро пятьдесят, да?

– Да. Очень скоро. Через две недели уже.

– Ой! Так это ведь надо будет большой стол накрывать! Гостей-то много будет, я думаю?

– Не знаю еще… Но накрывать стол не потребуется. Я думаю, мы в кафе отмечать будем.

– Да? Жалко… Уж я бы с угощением расстаралась… Да разве в кафе могут так вкусно приготовить, Ладочка? Ведь нет?

– Могут, Татьяна Васильевна. Еще как могут.

– Ну, не знаю, не знаю… Наверное, я старыми понятиями живу. Раньше всегда юбилеи дома справляли, и ничего… Ой, да что ж я болтаю попусту, тебе ж кофе сварить надо! Я сейчас, я быстро… И салатик тоже нарежу…

– Да не надо салатик, я пирог съем. Я тороплюсь, мне давно уже пора из дому выйти. Сегодня вот только задержалась…

Быстро выпила кофе, съела пирог. Очень вкусный, кстати. О чем и сообщила Татьяне Васильевне, вставая из-за стола. И быстро пошла наверх одеваться. Быстро, быстро! Там Аня уже вся изнервничалась, наверное…

* * *

Дорога от дома была такой знакомой, что можно ехать, закрыв глаза. По крайней мере, не напрягаться лишним вниманием. И думать можно. И вспоминать… Сегодня ведь памятный день, даже положено так. И душа Алешина где-то рядом летает. Может, в машине сидит, на переднем сиденье.

От этой мысли напряглась немного, расправила плечи, улыбнулась. Пусть Алеша видит ее такой – улыбающейся. Ему ж наверняка хочется, чтобы она счастливо жила. Он же ее так любил…

И она его любила. С первого класса. Вполне ясно осознавала, что любит. Они и были неразлучны с первого класса, с тех пор как сели за одну парту. И близость у них получилась довольно ранняя, чего уж там… И планы строили на дальнейшую жизнь счастливые. Чтоб вместе, чтоб семья, чтоб много детей. А после того, как Алеша из армии вернется, чтоб непременно свадьба была. И белое платье, и машина с пупсом на капоте, и застолье широкое. И даже беременность она восприняла как вполне счастливое событие. Алеша уже два месяца далеко от нее был, а она поняла, что беременна…

И мама тоже поняла. И всплеснула руками, запричитала:

– Господи, Ладка, да что ж ты у меня глупая такая… Подождать не могла, что ли? Тебе ж восемнадцать всего! В институт не поступила, а пузо себе добыла, ума хватило! Что ж теперь делать-то будем, а?

– Да я на следующий год поступлю, мам… Подготовлюсь хорошо и поступлю!

– Ну да! Куда ты с дитем на руках поступишь? Кто ж с ним нянькаться будет, скажи? Я не могу, я работаю… А Лидка мала еще, ей только четырнадцать будет… Иль ты сразу на меня и на младшую сестру рассчитывала?

– Да ничего я не рассчитывала, мам…

– Вот то-то и оно, что не рассчитывала! А надо было все рассчитать-то! Не бежать впереди паровоза! Еще и не факт, что Алеша твой обрадуется, когда узнает!

– Он обрадуется, мам. Я знаю. По-другому просто быть не может.

– Ладка, Ладка… Ну вот что у тебя в голове творится, а? Молодая девка еще, и уж замуж невтерпеж оказалось! Так невтерпеж, что матери в подоле принесла! Ой, господи божечки, да что ж это такое, беда на мою несчастную голову… Сколько лет без мужа вас с Лидкой поднимаю, силы мои на исходе, а ты мне такой подарочек преподнесла! Хоть бы о матери подумала, бессовестная! Мать-то не семижильная, чтобы все на себе тащить! Где я сил столько возьму, из колена выколю? Ой, беда, беда…

– Мам, ну не надо! Разве можно так про ребенка говорить, что он беда? Это ж внук твой… Или внучка…

– А чем кормить внука или внучку станем, а? Ты подумала? Да тебя ведь даже на работу никто не возьмет, с пузом-то!

– Нет еще никакого пуза, мам… Не видно еще…

– Ну, хоть не видно… и то ладно. Надо тебе быстрее работу какую-нибудь найти, Ладка. Чтоб декретные выплатили хотя бы…

– Да, мам. Я устроюсь куда-нибудь, я уже думала.

– Надо же, думала она! И что ж ты надумала, интересно?

– Не знаю пока. Если б меня еще не тошнило все время и голова бы не кружилась…

– А ты как хотела, интересно? Думаешь, так просто детки даются, да? Ничего-ничего, привыкай… И через тошноту придется работать, и через головокружение. Так, чтобы не догадался никто раньше времени.

Мама вздохнула, помолчала немного, потом проговорила задумчиво:

– Ладно, переговорю я со знакомыми насчет работы для тебя… Может, и найдется что подходящее, чтобы в тепле, не на морозе… Не на стройку же тебя отправлять, в самом деле…

Уже через неделю мама, придя с работы домой, заявила ей прямо с порога:

– Ладка, завтра на работу выходишь, я договорилась!

– Куда, мам?

– Продавцом в магазин… Правда, первый месяц только на обучении будешь, потом уж по-настоящему…

– А в какой магазин?

– В новый. В центре города открывается. Продуктовый какой-то, новомодный. Говорят, там все как-то по-особому будет. Мужик, который магазин открывает, специально в Америке был, чтобы поглядеть, как там у них в магазинах все устроено. Теперь вот продавцов набирает! Причем исключительно молодых и красивых девок, у него прямо конкурс там… А моя сослуживица Фаина Марковна с ним в соседях живет, вот и похлопотала за тебя, ага. Я ж ей не сказала, что ты скоро в декрет подашься. Выходит, подставила Фаину Марковну под монастырь. Но что делать, пришлось… Наверное, поймет меня и простит. Так что наводи марафет, чтоб с утра свежим огурчиком выглядела, поняла? И кисленького чего-нибудь попей с утра, чтоб не тошнило. Ой, забыла совсем сказать! Знаешь, как магазин у этого мужика будет называться?

– Как, мам?

– «Любимый». Ловко придумал, ага? Мол, пойду-ка я в любимый магазин отоварюсь…

– Да. Смешно.

– Ну, нам-то с тобой не до смеха, сама понимаешь. Главное, ты улыбайся этому мужику позавлекательнее завтра, чтоб на работу взял. Ты ведь у меня тоже девка не из последних, все при тебе… Мордашка симпатичная, фигурка ладненькая. По крайней мере, пока…

На следующий день она познакомилась с директором магазина, звали его Яковом Никитичем. И очень смущалась, когда он ее разглядывал. Так разглядывал, будто лошадь на базаре покупал. Спасибо, что хоть рот не открыл, чтобы зубы проверить…

Взгляд у Якова Никитича был острый как лезвие. И лицо умное, насмешливое. И даже не чувствовалось, что ростом был ниже ее. Может, потому что крепок был, широк в плечах, и голова с порядочными залысинами. Ей вообще показалось, что он в солидном уже возрасте, такой весь дяденька-дяденька. Хотя другие девчонки, которые в тот день на работу устраиваться приходили, шептались меж собой, что ему и сорока еще нет.

Да, сколько же Яше было тогда лет? Если ей восемнадцать, то ему всего тридцать шесть… Молодой ведь совсем! А ей стариком показался. Еще и залысины эти на голове… Противные такие, фу! И взгляд оценивающий, и молчание долгое… Мол, брать эту молодуху или не брать?

Она ж не знала тогда, что Яша на нее сразу запал. Правда, первое время никак себя не проявлял, относился к ней так, как и к другим девчонкам-продавцам. Помнится, как созвал всех на общее собрание, целую лекцию прочитал об особенностях открывающегося магазина. Говорил тихо, спокойно, проникновенно даже:

– Как вы сами знаете, наш покупатель давно привык, что ему в магазинах всегда хамят… И хамство продавцов воспринимает как должное. Такова наша реальность, увы. Прибавить к этому еще и обвес, обсчет, плохое качество продуктов… Все это мы с вами знаем и понимаем. И потому будем работать по принципу от обратного. Вместо хамства – улыбка и сплошная радость с искренней вежливостью: ах, мол, какое счастье, что вы посетили наш магазин! Каждому покупателю в первую очередь улыбка и ваше здравствуйте! В буквальном смысле «здравствуйте», вы меня поняли? Вопросы есть?

– Есть… – тихо откликнулась одна из продавщиц. – Я вот не поняла. Яков Никитич, это что же, мы с каждым входящим должны будем здороваться, что ли?

– Да, именно так. Именно с каждым. Без исключения.

– Так они ж это… Они ж оторвутся на нас по полной программе! Они ж не поймут, Яков Никитич! А если они нам хамить будут, что тогда? Уж и ответить нельзя, что ли?

– Нет. Нельзя. Только улыбка, только доброжелательность и понимание в глазах. И вежливость бесконечная, до сахарного сиропа. И не забудьте – каждому покупателю полагается ваше «здравствуйте». Каждому без исключения! Усвойте это обязательно!

Нервный шепоток пробежал меж продавцов, кто-то даже хихикнул возбужденно, кто-то невольно покрутил пальцем у виска – совсем Яков Никитич ненормальный, что ли? Да где это видано, чтобы продавец в продуктовом магазине с каждым покупателем здоровался? Еще и вежливо улыбался при этом, радость искреннюю источал… Всегда ж прерогативой продавца было хамство, причем искреннее! Да и покупатели сами к такому привыкли… Зачем их с ума сводить такими сногсшибательными новшествами? Еще в обморок от удивления начнут падать!

– Я понимаю ваше удивление и возмущение, очень даже понимаю, дорогие мои! – поднял обе ладони Яков Никитич. – Да, такова нынешняя реальность нашей торговли, но наша задача – переломить эту реальность, вот в чем дело! Мы с вами, можно сказать, будем первопроходцами во всем этом… Будем работать так, чтобы покупатель валом валил к нам в магазин… хотя бы поначалу просто поглазеть и удивиться!

– Так ведь они сначала удивятся… А потом нам же и хамить начнут! – снова прозвучал чей-то робкий голосок.

– Да, начнут. Может быть. А вы все равно улыбайтесь. Вас провоцировать будут, а вы улыбайтесь.

– Ну, прям дурдом какой-то получится, а не магазин… Это с нашими психованными покупателями… Да они ж все ненормальные, Яков Никитич!

– Да, они ненормальные. Да, психованные. Но они несут к нам свои деньги, они делают нашу выручку. И будет так, как я сказал, не надо со мной спорить, ничего мне возражать не надо. Кто не согласен с такими условиями работы, может уйти прямо сейчас.

Яков Никитич замолчал в ожидании, обвел всех долгим взглядом. Ждал. Мол, давайте, давайте, ну же…

Никто не встал и не ушел. Надо сказать, что зарплаты в магазине новый директор установил довольно приличные, побольше, чем в других местах. За такие зарплаты и улыбаться не грех. И здороваться с каждым покупателем тоже можно, если уж такая у него прихоть странная появилась.

– Все, тогда завтра открываем магазин и приступаем к работе! Я думаю, у нас все с вами получится! Если вопросов больше нет, то все свободны, всем спасибо…

Так на другой день и получилось – народ обалдел и от улыбок, и от вежливости, и особенно от этого «здравствуйте» каждому в дверь входящему. И она тоже вместе со всеми улыбалась старательно. И здоровалась. Поначалу неловко было и дико даже, а потом ничего, к концу дня попривыкла…

Правда, без казусов не обошлось. В середине дня забежал в дверь довольно растрепанный мужичонка, лицо озабоченное, смурное. Она ему от прилавка сразу улыбку подарила и дежурно вежливое «здравствуйте». Мужичонка сначала отпрянул, потом застыл, долго глядел на нее в недоумении. Потом купил что-то, пошел к выходу… И вдруг развернулся, снова подошел к ней крадучись, спросил тихо:

– Слушай… Я не припомню что-то… Мы с тобой были где вместе, что ли?!

– В каком смысле? – удивленно подняла она брови, продолжая улыбаться.

– Да ты прости, я ж говорю, никак вспомнить не могу… Ты ж поздоровалась… Ну, вроде мы знакомы с тобой. Мне ж неловко как-то, что я не помню… Где мы с тобой были-то? У Петьки на хате, что ли?

– А, вот вы о чем… Нет, успокойтесь, нигде мы не были. Это мы теперь с каждым покупателем здороваемся, только и всего.

– Зачем?!

– Что – зачем?

– Ну… Зачем здороваетесь-то, не понял?

– Ну, как сказать… Из вежливости, из уважения…

– Да ты что? Прямо с каждым?

– Ну да…

– Во чудеса… Сроду такого не видывал… Надо будет всем рассказать, что у вас тут творится!

На другой же день слух о невиданном новом магазине облетел весь городок, и народ пошел пачками, они не успевали товар выставлять, все на ходу сметали. Так и стал магазин со временем в народе любимым. Оправдал придуманное Яков Никитичем Любимовым название…

Да, вот так все было. Теперь улыбкой и вежливостью никого не увидишь, привыкли уж давно к реверансам и подпрыгиванию продавцов вокруг покупателя. А тогда новшеством диким было. И Яша его первым в их городок принес. И она вместе с ним у истоков стояла…

Теперь у Яши уже три магазина «Любимых». Вернее, в их семье три магазина. В одном из них она трудится директором. Точнее, заведует торговым объектом, как давеча Аню поправил проверяющий из трудовой инспекции.

Интересно, почему это к ним всякие инспекции в последнее время зачастили? Опять кто-то жалобы пишет, что ли? Конкуренты балуются? А что, вполне может быть… Сейчас ведь среди всех этих «Монеток» и «Пятерочек» своя война за место под солнцем идет, попробуй удержаться на плаву! Да, надо на эту тему с Яшей поговорить…

Вот и дорога лесная уже закончилась, в город въехала. Тут уж надо выключаться из воспоминаний, зорко по сторонам глядеть. Хоть и небольшой у них городок, а движение на дорогах… будь здоров.

Аня встретила ее со сдержанным недовольством, которого ни за что и никогда не проговорила бы вслух. Но было недовольство, было… Мол, мы тут крутимся все с утра, а вы, уважаемая Лада Викторовна, изволите до позднего утра почивать, не торопитесь никуда!

– Что там наш трудовой инспектор, Ань? Накопал еще что-нибудь? – спросила на ходу, направляясь в кабинет.

– Да нет вроде… Вы уж сами с ним общайтесь, Лада Викторовна, хорошо? Я боюсь… Вдруг скажу что-нибудь не так…

– Хорошо, Ань. Чего у тебя лицо такое перепуганное? Подумаешь, инспектор…

– Да я не из-за него… Представляете, опять от поставщика бракованная партия тушенки пришла! Все банки в коробках мятые! Что делать будем? Опять возвращать? Жалко, хорошая тушенка, ее быстро разбирают!

– Ну, если разбирают, значит, не будем возвращать. Сделаем небольшую скидку, вот и все.

– Вы думаете? Ну, не знаю… Я бы вот не стала покупать мятую банку, к примеру… Хоть и знала бы, что внутри хороший продукт, а не стала бы. Тут, знаете, психологический уже момент…

– У тебя, Аня, зарплата позволяет этот самый психологический момент допускать. А другому его зарплата вовсе не позволяет… Для другого этим моментом как раз скидка и будет. Так что делай так, как я сказала, Ань.

– Ну, не знаю… А как же престиж магазина, Лада Викторовна? Вот Яков Никитич всегда говорит, что…

– Здесь я хозяйка, а не Яков Никитич, Анечка. Это мой магазин. Да, юридически он принадлежит Якову Никитичу, но я уже четверть века здесь всем управляю. А Якову Никитичу и без того работы хватает в других магазинах. И все на этом, вопрос исчерпан.

Аня пожала плечиком, кивнула, вышла из кабинета. Проводила ее глазами, усмехнулась – ишь ты, мол… Яков Никитич ей говорит, надо же! Авторитет непререкаемый…

Хотя надо признать – так и есть. Непререкаемый. И безупречный. Три магазина – три Яшиных детища. Всего себя он в это дело вложил, без остатка.

А с другой стороны… Это ведь и ее детища тоже. А если уж совсем с юридической стороны глянуть… Детища эти называются совместно нажитым имуществом. И никак иначе. В собственность перешли, когда они уже семьей были. Мужем и женой. Так-то вот…

Странно, почему именно сейчас ей об этом подумалось. Именно в такой день… Ведь особенный день-то сегодня. Година Алешина. Надо будет обязательно на кладбище поехать, как и всегда… Сейчас все дела разгребет и поедет.

Как всегда…

* * *

На кладбище было тихо и ветрено. Пока шла к Алешиной могиле, защищала от ветра купленные по дороге розы – как бы лепестки раньше времени не облетели. Почему-то это казалось очень важным, чтобы донести розы красивыми. Будто Алеша их видеть мог…

Издали еще заметила, что у памятника кто-то есть. По грузной фигуре узнала маму Алеши, Зинаиду Ивановну, свою несостоявшуюся свекровь. А с ней… Кто же еще рядом с ней?

Понятно… кто. Валера с Женей. То есть лучшая подруга Женька с мужем Валеркой. Почему тогда Женька ей не позвонила, не сказала, что они с Валерой вместе с Зинаидой Ивановной на кладбище пойдут? Подруга, называется…

А когда-то они вчетвером дружили, крепкая компания была, сложившаяся с первого класса. Валера был лучшим другом Алеши, Женька – ее ближайшей подругой. Помнится, даже свадьбу собирались играть совместную… Валеру тоже в армию забрали, и они с Женькой хотели их верно ждать… Вот и получилось, что Женька Валеру дождалась и замуж за него вышла, а она – нет. Отняли у нее Алешу. В цинковом гробу домой привезли.

Она потом даже на свадьбу к Валере и Женьке не пошла – не смогла как-то. Позже поздравила, хороший подарок преподнесла. Счастья от души пожелала. Да только со счастьем у них как-то кособоко все получилось… Нет, жили, не разводились, но и радости Женьке от Валеры мало перепадало. Пил он все время, крепко пил. И ничего она с этим зеленым змием не могла поделать. Уж сколько его по врачам водила, сколько раз кодировать пыталась – не счесть. Валера все равно выкручивался, как мог. В итоге Женька рукой махнула – пусть живет так, как хочет. Говорила ей в отчаянии:

– Мне что, больше не на кого силы тратить, Ладка? У меня вон дочь растет! Да я лучше своей Аськой заниматься буду, на музыку ее водить и на кружки, чем Валеру стеречь… Пусть он пропадает, если сам так решил! К тому же он в подпитии не буйный… Наоборот, начинает извиняться и рассказывать, как сильно нас с Аськой любит, как жизнь готов за нас отдать. А что нам такая жизнь боком выходит, сам того не понимает, ага. Знаешь, даже озлиться на него не могу по-настоящему, просто жалею его, дурака. А какой парень замечательный был, скажи?

– Да, Валерка хорошим был… Красивый такой парень, добрый. И мой Алеша тоже… Вот он бы точно Валерке помог, я думаю. Он его слушал.

– Да ладно… Откуда ты знаешь? Может, и твой Алеша… Знаешь, какими они из Афганистана возвращались? Злыми, нервными, с расшатанной психикой! Может, тебе повезло…

– С ума сошла, Женька? Ты что такое говоришь? Да как у тебя язык повернулся, не понимаю? Да пусть бы он хоть какой пришел, лишь бы живой… Я бы ему помогла, ты что…

– Ладно, ладно, прости! Я ж просто так рассуждаю, безотносительно. Я знаю, как ты его любила. И я Валерку тоже любила… Думала, самой счастливой женой буду, а на деле что вышло? Сама видишь…

– Зато у тебя дочка есть, Жень. Это уже счастье. А я… А у меня…

– Так ты сама виновата, Ладка… Не надо было тебе тогда аборт делать.

– Жень… Ты же знаешь, что я не могла тогда по-другому… Прекрасно знаешь…

– Да, знаю. И все же… Неужели ты после аборта ни разу не забеременела, скажи? Или тебе от Якова рожать не хотелось?

– Да не в том дело, хотелось или не хотелось. Я ж тебе говорила, что мне врач тогда сказал… Что не будет у меня больше детей. Вот их и не было… Яков поначалу очень хотел, а я не могла. Потом и он хотеть перестал… Да и не до детей ему было, времена такие пошли – в любой момент бизнес мог потерять. А ему его магазины как родные детища. Он же повернут на своем деле, всю душу в него вкладывает!

– Ну да, ну да… Кому что дано… Кто-то без детей жить не может, кто-то – без дела. Понимаю, что ж. И все же не надо было тебе тогда аборт делать, Ладка!

– У меня выбора не было, Жень. Так обстоятельства сложились, ты же знаешь. И хватит мне душу рвать. Ты мне подруга или ехидна?

– Да подруга, подруга… Твоя подруга – несчастная жена алкоголика, потому и ехидна самую малость. Ладно, не будем больше об этом…

Так и жили они, каждая своей жизнью. И всегда неизменным было правило – в Алешину годину встречаться и его вспоминать. Можно было и не договариваться заранее, все равно в этот день увидятся. Будто Алеша их у себя перед глазами собирал…

Женька первой ее увидела, обернувшись, помахала рукой. Лада подошла, встала рядом с Зинаидой Ивановной, ухватила ее за локоть, сжала слегка. Мол, вот и я пришла помянуть Алешу, ваша невестка несостоявшаяся.

Зинаида Ивановна локоть из ее пальцев выдернула, отступила на шаг. Вздохнула сердито, сжав губы.

Понятно… Настроение у нее сегодня такое, стало быть. Отвергающее. Не всегда оно таким бывает, из года в год разное в этот день. Может ей на грудь упасть, обнять и зарыдать громко. Как рыдала на Алешиных проводах, приговаривая:

– Ладушка ты моя, родненькая… Уж ты не забывай меня, заходи, проведывай. А как Алеша вернется, свадьбу вашу играть будем. Самой доброй свекровью тебе буду, только дождись моего Алешеньку, дождись!

Да, может и так ее встретить, родненькой Ладушкой назвать. А может вот так отреагировать – зачем сюда явилась, мол. Видеть тебя не хочу…

Наклонилась, положила цветы к памятнику, глянула на фотографию Алеши. На ней он улыбается беззаботно, кажется, будто сказать что-то хочет. И слезы подступили к глазам, смахнула их быстро, неловко покосившись на Зинаиду Ивановну. Надо же, какое у нее лицо твердокаменное, взгляд преисполнен тихим негодованием.

Женька сделала ей знак рукой – не лезь к ней. И Валера тут же засуетился, пытаясь убрать неловкую паузу:

– Теть Зин, девчонки… Давайте помянем Алешку, чтобы все по-людски было… Надо помянуть обязательно, иначе он обидится, что вы. Сейчас я, сейчас… Я все организую в один момент…

Он торопливо извлек из пакета водку, пластиковые стаканчики, раздал их всем, дрожащими руками свинтил пробку с бутылки. Плеснул всем понемногу, себе же налил до краев, так, что даже расплескалось немного.

– Да куда ты столько… Даже закусить нечем… – сердито проговорила Женька, виновато глянув на Зинаиду Ивановну.

– Да пусть, Женечка, пусть… – плаксиво откликнулась та. – Пусть выпьет, помянет Алешеньку… Чай, лучшим другом был… Сколько захочет, пусть столько и выпьет… А закусить можно конфетками, я вот с собой принесла. Алеша любил эти конфетки с мармеладной начинкой. Вот, возьмите. И ты возьми, Валерочка, возьми…

– Да, теть Зин, я любил Алешку. Да что там говорить… У меня такого хорошего друга больше за всю жизнь и не было.

Валера опрокинул стаканчик, и водка ловко перелилась ему в рот, будто даже и с радостью. Женя тоже выпила, содрогнулась слегка. Лада лишь пригубила, пить не стала.

– Даже и выпить не хочет… – с плаксивой яростью проговорила Зинаида Ивановна, глянув на нее быстро. – Зачем тогда пришла, тебя и не звали вовсе…

– Я не могу пить, я за рулем. А пришла я не к вам, а к Алеше. Не можете же вы мне этого запретить, Зинаида Ивановна.

Женька сделала ей большие глаза – зачем ты, зачем? Зачем сама нарываешься? Видишь ведь, в каком она настроении, сейчас нападать на тебя будет!

– Думаешь, Алеше так уж приятно, что ты его помянуть пришла? Думаешь, он хочет тебя здесь видеть? Да как бы не так, ага!

– Зинаида Ивановна, прошу вас… Не начинайте, пожалуйста. Здесь не время и не место, чтобы затевать ссору.

– А я ничего и не затеваю… Я говорю так, как есть. И если захочу, так все тебе скажу… Пусть Алеша слышит! Это он ведь из-за тебя под пули пошел, из-за тебя, я все знаю!

– То есть… Как это – из-за меня? И под какие пули, Зинаида Ивановна? Откуда вы это взяли?

– Конечно, из-за тебя… Это ж ясно! Ты его проводила и почти сразу начала со своим Яшкой якшаться! Ему кто-то написал, видать… Вот он с горя под пули и полез! Ты его убила, ты!

– Но вы же сами знаете, что это неправда, Зинаида Ивановна… Зачем вы все придумываете? Я понимаю, как вам тяжело, вы сына потеряли… Но придумывать-то зачем? Столько лет уж прошло, а вы…

– Это я придумываю? Я? Да ты… Да я же столько лет в себе эту обиду ношу… Ты же сразу тогда за Яшку своего замуж выскочила, что, разве не так?

– У меня не было другого выхода, Зинаида Ивановна, поверьте мне. Я ведь все объяснила вам еще тогда… Вы забыли, наверное…

– Да ничего я не забыла, и не надейся! Ты ведь еще и аборт сделала, ребеночек-то Алешин был! Внука меня лишила… Зачем ты аборт сделала, а? Яшка чужое дитя брать не захотел? Так мне бы отдала внука… Я бы вырастила Алешиного сыночка, память бы о нем была!

– Да я ж вам объясняю, не могла я тогда поступить иначе! И вы прекрасно знаете… почему! Мне надо было сестру спасти, я не могла…

– Да ладно сестрой-то прикрываться. Не могла она! Да все ты могла, не захотела просто! Ты моего Алешу убила, ты! Видеть тебя не могу, бессовестная! Уйди, уйди отсюда, с глаз моих уйди!

Зинаида Ивановна зашлась в гневе, смахнула слезы с покрасневшего лица. Валера, воспользовавшись короткой паузой, проговорил примирительно:

– Ну зачем ты так, теть Зин… Ни в чем она не виновата. И родила бы, и Алешу бы дождалась, если б его не убили… Вот Женька ж меня дождалась, правда?

– Ну да, ну да… Любит, вот и дождалась. А эта… Да сроду она моего Алешеньку не любила! И зачем только приходит сюда, непонятно… Видать, совесть-то гложет все-таки, вот и приходит! Да только что мне теперь от ее совести, куда складывать-то? В сердце только боль и обида…

– Вы не обижайтесь, Зинаида Ивановна, грех это. Человек помянуть пришел вашего сына, нельзя его гнать. Давайте лучше еще Алешку помянем, друга моего…

Валера улыбнулся жалко, придвинулся ближе к Зинаиде Ивановне, будто боялся, что жена отберет у него из рук бутылку. Женька только вздохнула, отвела глаза.

– Ты выпей, Валера, а я уж не буду… Боюсь, и без того удар хватит, разнервничалась. Выпей, и пойдем с тобой потихоньку… Там ведь такси ждет. А дома я стол накрыла, посидим, помянем. Пойдем…

Валера успел опрокинуть в себя полный стаканчик, выдохнул сипло. Зинаида Ивановна тут же уцепилась ему под руку, грузно развернулась, пошла по дорожке прочь. Женя проговорила тихо:

– Ну вот, Ладка, опять тебе влетело по первое число… Я утром как увидела ее, сразу поняла, что она не с той ноги поднялась. И потому тебе даже звонить не стала. Думала, может, забудешь про годину… А ты тут как тут!

– Да как же я могла забыть, Жень? Я хоть когда-нибудь забывала?

– Нет… Нет, конечно. Надо было мне тебя предупредить, что ли…

– О чем предупредить, Жень?

– Ну, что Зинаида не в духе… Чтобы ты после нас на кладбище поехала. Видишь, как все плохо получилось.

– Да ладно, переживу. Не впервой.

– Конечно, переживешь. Тебе что, с этой Зинаидой Ивановной детей крестить?

Лада взглянула на подругу коротко, отвела глаза. Женя проговорила виновато:

– Ой, опять я что-то не то брякнула, да? Про детей-то…

Лада лишь пожала плечами, ничего не ответила. Чтобы выйти из неловкой паузы, Женя вздохнула насмешливо:

– А мой-то, мой-то Валерка… Видела, каков? Лишь бы за бутылку схватиться быстрее, был бы повод! С утра уже копытом бьет в нетерпении. Ну вот что ты с ним будешь делать, а? Так и живу в этом во всем…

– Ладно, Жень… Ты догоняй Валеру с Зинаидой Ивановной, а то она и на тебя тоже обидится. А я тут еще побуду немного. Вдвоем с Алешей побуду.

– Ага, поняла… Я потом тебе позвоню или в гости вечерком выберусь. Давно не встречались. Поболтаем…

Женя ушла, и стало очень тихо, лишь было слышно, как ветер перебирает листья кладбищенских берез. Алеша по-прежнему смотрел на нее с улыбкой, как ей показалось, виноватой немного… Мол, не обращай внимания на мать, не обижайся. Надо же ей в кого-то материнской болью плеснуть…

– Да я не обижаюсь, Алеша, что ты… – произнесла тихо и улыбнулась. – Я ж все понимаю. Может, и впрямь твоей маме легче немного станет. Пусть, пусть… Главное, ты спи спокойно, не переживай ни о чем. Я помню тебя, Алеша. Прости меня, прости…

И снова тишина, и снова ветер слова ее подхватил, унес куда-то. Постояла еще немного, потом поклонилась, проговорила тихо:

– Прости меня, Алеша, прости. Пойду я… Редко к тебе прихожу, милый мой, родной. Пойду…

Повернулась, пошла по дорожке к выходу. На душе было грустно и неприютно, очень хотелось поплакать. Или выговориться хотя бы. Надо и впрямь Женьку в гости позвать, давно не встречались. Близкие подруги все-таки…

* * *

В магазине ее ждал Яша. Сидел за ее рабочим столом, смотрел в экран компьютера. Не отрывая глаз от монитора, спросил недовольно:

– Где тебя носит, интересно? Даже никому не сказала, куда поехала… И на звонки не отвечаешь! Любовника, что ль, завела?

Яша хохотнул коротко, давая понять, что это у него шутка такая. Что на самом деле у него не может быть никаких подозрений, откуда?

Ей даже обидно стало. Что, совсем она в тираж вышла, что ли? И потому ответила немного с вызовом:

– На кладбище я была, Яш. Сегодня година по Алеше, я всегда в этот день на кладбище езжу.

– А… Понятно… И что, плачешь там, наверное? Жалуешься погибшему жениху на свою горькую судьбинушку? Что плохо живешь, что жемчуг у тебя мелок?

– При чем тут жемчуг, Яш! Не все же меряется размерами жемчугов! Иногда люди бывают счастливы просто так…

– А ты, стало быть, несчастлива?

– Я этого не сказала, Яш.

– Да ладно, чего я к тебе привязался… Я ведь не для того приехал. Мне с тобой по делу переговорить надо было. Но теперь уж не успею… Меня в налоговой ждут. Лучше я вечером к тебе приеду, вот что. Посидим, поговорим… А ты стол накрой красивенько, чтоб со свечами… Со всякими там причиндалами…

– Зачем это, Яш?

– Как это – зачем? Муж я тебе или кто? Может, я по тебе давно уже соскучился? Живем как чужие… Ты в доме, я в квартире. Гостевой брак – это хорошо, конечно, я не спорю… Но это же брак все-таки, согласись!

– Что, и ночевать в доме останешься? – спросила она с легкой ноткой насмешливости.

– Не знаю еще. Посмотрю на твое поведение. Может, останусь, а может, и нет.

Она промолчала, боясь выдать удивление, смешанное с сарказмом. Эвона как! Он будет смотреть на ее поведение! Не на свои мужские потенциальные притязания, а на ее способности, значит! И ведь не скажешь ему сейчас, что лучше эти самые притязания не озвучивать с такой гордостью… Что там от этих притязаний осталось в шестьдесят восемь лет?

– Ладно, поехал я, и без того опаздываю… – быстро проговорил Яша, выбираясь из-за стола. – А ты готовься, мужа встречай вечером! Часикам к восьми приеду.

Лада вздохнула – вот же приспичило ему… И почему именно в такой день, который принадлежит Алешиной памяти? Но ничего не поделаешь, придется заниматься романтическим ужином, будь он неладен. Но сама она не станет им заниматься, попросит все приготовить помощницу по хозяйству. Зря, что ли, она ей хорошие деньги платит. Надо ей позвонить…

Татьяна Васильевна выслушала ее с большой радостью. Вопросы относительно ужина она задавала с энтузиазмом. Заверила, что к половине восьмого будет все готово, и сама она из дома уйдет… Последняя фраза про то, что «сама уйдет», прозвучала как-то излишне интимно, и Лада поежилась от этого панибратства. И ведь замечание не сделаешь, чтобы разом прекратить это безобразие, потому как Татьяна Васильевна, по выражению мамы, «она ж своя». Она ж ее с детства знает…

Домой вернулась ровно в половине восьмого, чтоб уж наверняка не застать Татьяну Васильевну. Нашла записку на кухонном столе, похожую на подробную инструкцию – мол, в духовке мясо доходит, а в холодильнике тортик домашний остывает… Когда холодненький, он более вкусненький. И что цветочки для стола пришлось с клумбы срезать, как же без цветочков-то?

Так и захотелось эту записочку смять и выбросить, чтобы глаза не мозолила. Еще и цветочки эти были последней каплей… Ну зачем, зачем она пошла у мамы на поводу и согласилась на эту Татьяну Васильевну? Вот всю жизнь так… Мама умеет ее достать. И раньше умела, и сейчас тоже. Правда, сейчас она с другого бока приноровилась к ней подкрадываться… Мол, я старый человек, нехорошо меня расстраивать, нервы уже не те, сердце не то. Лучше уж уступить старому и больному человеку…

Достала из духовки мясо, попробовала. Оно было отменным, конечно. И тортик, можно не сомневаться, выше всяких похвал. Но отчего-то разозлилась еще больше, будто эта вкуснота была нахально излишней во всей ситуации. Неприличной даже. Было бы лучше, если б она в этот вечер картошки себе отварила, селедки крупными кусками нарезала и опрокинула бы пару рюмочек в одиночестве за помин Алешиной души… И всплакнула бы потом сладко. И спать легла.

Но все получилось так, как получилось. Сама виновата. Как не имела раньше твердого характера, так за всю жизнь этой твердости и не прибавилось.

Вскоре услышала, как к крыльцу подъехала Яшина машина. А вот и он сам появился в гостиной, плюхнулся в кресло рядом с накрытым столом, проговорил довольно:

– Ишь ты, молодец, и впрямь стол накрыла… И цветочки вон стоят… А где свечечки?

– Давай без свечек, Яш. Ты ж вроде со мной поговорить о чем-то хотел. Вот и будем сидеть и разговаривать… Тебе салат положить? Или сразу мясо будешь?

– Мясо давай. И коньяк налей в большую рюмку.

– Ты ж за рулем, Яш…

– И что? Может, я ночевать останусь?

– Ладно, как хочешь… Так о чем ты со мной хотел поговорить?

– А чего ты торопишь меня? Дай хоть поесть-то… Вкусно вон как… Сама готовила?

– Нет. У меня новая помощница по хозяйству, она очень хорошо готовит.

– Кто такая? Откуда? Паспорт смотрела? Молодая или в возрасте? Наша иль беженка молдаванская? Почему со мной не посоветовалась, прежде чем в дом человека брать?

– Да успокойся, Яш. Почему ты всегда и во всем подвох видишь? Это всего лишь соседка моей мамы по лестничной клетке.

– Понятно. Так молодая она или не очень?

– Не молодая. Ей, по-моему, больше шестидесяти… Она еще учительницей у меня в школе была. Паспорт я не спрашивала, неудобно было. Да и зачем, если я эту Татьяну Васильевну с детства знаю?

– Хм… Интересно! Значит, учительница теперь у тебя на посылках? Балдеешь от этого, да?

– Нет, наоборот, Яш. Мне ужасно неловко, и я долго сопротивлялась. Но мама за нее очень просила… Этой Татьяне Васильевне срочно деньги нужны, внукам помочь надо. Один собрался квартиру в ипотеку взять, другому за учебу платить надо.

– А родителей у этих внуков нет, что ли?

– Есть, почему же… Видимо, не справляются. Я правда не хотела, но мама очень просила, я не смогла отказать.

– Ну да, ты ж у нас такая сердобольная. Давай… устрой в доме пансионат для престарелых, ага. Или фонд для голодающих детей Мозамбика открой. Ладно, что хоть вкусно готовит твоя новая помощница по хозяйству, и то хлеб. Но все равно не нравится мне, что со мной не посоветовалась!

– Я поняла, Яш. Поняла. Прости, пожалуйста. В следующий раз обязательно буду с тобой советоваться.

– Ладно… Да мне все равно, в общем. Это я так, ворчу просто. День сегодня тяжелый был, устал сильно. Еще и к тебе пришлось ехать…

– Так не ездил бы…

– Ладно, ладно! Сразу уж и за слова цепляешься! Я вот о чем хотел поговорить… Я-то всегда с тобой, между прочим, советуюсь! Ведь так?

– Да, Яш. Так о чем все-таки?

– О юбилее твоем… Как отмечать будем, где…

– О господи! Я думала, у тебя что-то важное! А ты про юбилей! Не надо мне никакого юбилея, правда!

– Почему это?

– Не хочу… Просто не хочу. Давай узким кругом отметим, без банкетных залов и пафоса.

– Узким кругом – это как? Ты да я, да мы с тобой?

– Нет, почему? Маму еще позовем, Женю с Валерой…

– И будем сидеть и смотреть, как твой приятель надирается, да? Вот уж удовольствие какое… А я же как лучше хотел! Чтобы праздник был настоящий! Банкет закатить! Но почему не хочешь-то? Объясни?

– Не знаю. Настроения нет. Да и что там отмечать, скажи? Пятьдесят лет – не восемнадцать. Начало старости, что ли, отмечать?

– Ну, ты даешь… Настроения нет, надо же! Нашла причину! Да и почему это у тебя настроения нет, интересно? Чего тебе не хватает, скажи? Бедно живешь, копейки до зарплаты считаешь, проблемы у тебя с внуками?

– Да нет у меня внуков, Яш. Зачем ты про внуков-то…

– В том-то и дело, что нет! Ни одной настоящей жизненной заботы у тебя нет, Ладка! А все остальное есть! Ну чего, чего тебе не хватает? Почему у тебя в последнее время рожа кислая, не понимаю? Ты ж всегда такая была… Вроде довольная всем… А в последнее время будто подменили тебя. Может, что-то случилось, а я не знаю?

– Да ничего не случилось, Яш. Просто… Мне пятьдесят будет, понимаешь? Не двадцать, а пятьдесят. По-моему, я уже заслужила право на кислую рожу. По крайней мере, заслужила право не делать ее натужно счастливой.

– Ничего себе… заявления. Это что же такое ты хочешь сказать? Что ты не жила со мной, а тужилась, что ли? И счастлива не была?

– Ну, смотря как понимать это счастье…

Яша ничего не ответил, только смотрел на нее долго, долго. Потом посуровел глазами, подался вперед, проговорил вкрадчиво:

– А я не собираюсь с тобой про счастье сейчас толковать… Да и сразу не собирался, если уж на то пошло. В общем, я так решил… Юбилей мы с тобой будем отмечать, милая. И очень широко отмечать. И мне все равно, какое у тебя настроение, хочешь ты этого или нет. Считай, так для дела надо. Да и гости званы уже… Сегодня вот, к примеру, начальника налоговой пригласил вместе с супругой. Город у нас небольшой, я тоже человек в нем не последний. Меня не поймут, если я юбилей жены отмечать не стану. Надеюсь, ты поняла меня, да?

– Поняла, конечно. О чем речь. Только мне не ясно… Зачем было спрашивать, хочу я юбилей отмечать или нет?

– Ну как… зачем. Жена ты мне или кто? Я должен был с тобой посоветоваться. И вот еще что… Своих родственников тоже зови, пусть приедут. Я твою сестру имею в виду… И чтобы с мужем приехала обязательно! Если денег на билеты нет, дай им денег. Не впервой ведь…

– Хорошо, я позвоню Лиде. Приглашу их с Игорем.

– И подругу свою зови…

– Женю?

– Ну да. Или у тебя еще близкие подруги есть? Только пусть одна приходит, без своего алкоголика. Он напьется и всю картину мне испортит. А сестре прямо сегодня позвони, чтоб готовилась! Я уж давно ее не видел, какая она стала…

– Хорошо, я позвоню. Я думаю, Лида обязательно приедет. Но Женю я не могу без Валеры позвать, она обидится.

– Ладно, ладно… Делай так, как знаешь. Это же твой юбилей. Можешь хоть весь город созвать, не страшно. В «Маргарите» банкетный зал большой, всем места хватит. Я решил в «Маргарите» все заказать, там более-менее прилично. И управляющий у меня в долгу, я ему денег давал, чтобы сына из неприятностей вытащить. Помнишь ту историю, когда этот самый сынок на машине на тротуар выехал, народу много покалечил? Там денег собрать много надо было, ой, много… Так что расстарается, я думаю. Ты не против «Маргариты», надеюсь?

– Нет. Я не против. Мне все равно. Яш. Только я не знала, что ты ему денег давал…

– А что, не надо было, считаешь?

– Нет. Не надо. Было бы лучше, если бы тот сынок понес наказание по полной программе.

– Экая ты кровожадная… А говоришь, что тебе все равно!

– Да, все равно, если по большому счету… Все равно…

Наверное, зря она дважды произнесла это «все равно», потому что Яков опять смотрел на нее долго и тяжело. Потом вздохнул, огляделся кругом, произнес тихо:

– Ладно, я домой поеду… Неуютно мне как-то в доме. Будто я и не хозяин здесь. А может, это рядом с тобой неуютно… Холодная ты стала какая-то. Скучная. Может, и правда старость у тебя начинается, а?

– Да, Яш. Начинается. Даже спорить не стану.

– Хм… А мне чего тогда делать прикажешь? Я же старше тебя на восемнадцать лет! Да только уволь, стариком пока себя не считаю! Побарахтаюсь еще, силы есть!

Она глянула на него грустно – какие уж там силы, господи… Из кресла кое-как выкарабкивается. И одышка часто бывает, и пузо растет… И без того никогда красавцем не был, а тут…

Яков направился к двери, она тоже поднялась из кресла, вышла его проводить. Стояла на крыльце, смотрела, как выезжает из ворот его машина. Потом вернулась в дом, снова села за стол.

Ну вот, теперь можно и Алешу спокойно помянуть. Водки выпить, закусить. Удобнее сесть в кресло, подтянув под себя ноги, и вспоминать… Вызвать из небытия Алешино лицо, его улыбку…

Только не получалось почему-то, а жаль. Яков своим визитом все испортил. Память начала работать по-своему, выдавать другие картинки, с Алешей не связанные.

Хотя как – не связанные… Тогда все эти картинки свернулись в клубок, и он понесся куда-то, не разбирая дороги. Все события складывались одно к одному в этом клубке…

Неожиданно заболела Лида. Она тогда в седьмом классе училась, тихая была девочка, послушная дочь, покладистая сестра. Началось с того, что потеряла сознание в школе на физкультуре. Вызвали «Скорую», увезли в больницу. Оказалось, сердечный приступ. Потом ее в областную больницу срочно перевезли… Сказали, будут готовить к экстренной операции. А потом в больницу вызвали маму. Она, помнится, с мамой поехала, потому что та от испуга уже ничего не соображала. Да и она толком не соображала, что им толкует пожилой профессор, только слышала его виноватый голос и видела, как он нервно потирает сухие бледные ладони:

– Понимаете ли, в чем дело… Вашей девочке срочная операция на сердце нужна. Мы можем как-то облегчить ситуацию, конечно, да только это будет временной мерой. Практически бесполезной. Тут о серьезном вмешательстве может идти речь, а у нас пока не разработано таких методик, понимаете? Нам не удастся ее прооперировать, вот в чем дело.

– Что значит – не удастся прооперировать? Я не понимаю… Все само пройдет и без операции? – в надежде спросила мама.

Профессор вздохнул, обреченно покачал головой:

– Нет, само не пройдет, к сожалению. Операция нужна. Можно сказать, необходима. Иначе… Иначе ваша девочка больше двух месяцев не протянет.

– Ну так делайте операцию, что ж вы! – в отчаянии вскрикнула мама.

Профессор снова вздохнул, прикрыл глаза тонкими пергаментными веками, проговорил терпеливо:

– Я ж вам объясняю, дорогая моя… Вы меня просто не слышите… Я понимаю ваше отчаяние, но и вы поймите меня тоже, прошу вас! Мы не делаем такие операции, у нас возможностей нет, специалистов нет…

– А где они есть? В Москве, что ли? – почти истерически спросила мама.

– И в Москве тоже нет…

– А где тогда есть?! Ведь не может такого быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать!

– В Германии есть хорошие специалисты. Там делают такие операции.

– Где?! Где… вы сказали?

– В Германии, моя дорогая. Ну, может, в Швейцарии еще…

– В Швейцарии… Что вы такое говорите, в Швейцарии… Как же мы туда попадем, что вы… Это ж… Бред какой-то, в Швейцарии…

– Ну, может, и звучит как бред… Но только там могут спасти вашу девочку. А больше я вам ничего предложить не могу, к сожалению. Да, поверьте, мне искренне жаль, но…

Мама молчала, сидела, будто окаменела враз. Не истерила, не плакала, только смотрела на профессора удивленно – что вы такое несете, мол…

– Я думаю, вам сейчас не отчаиваться надо, дорогая моя, а с силами собраться. Действовать как-то надо. Денег добыть, визу сделать… Списаться с клиникой, вызов оформить…

– Денег добыть, говорите? Да где ж их добыть, что вы… У меня ж ничего нет… Я одна вон двоих дочерей поднимаю, живем как нищие, из копейки в копейку. И много тех денег надо, чтобы за операцию заплатить?

– Много. Очень много. Там бесплатно ничего не делают. Я даже озвучить боюсь сколько…

– Так вы озвучьте, чего уж! Не стесняйтесь! Озвучьте, сколько жизнь моей доченьки будет стоить!

После того как профессор все же озвучил сумму, ей показалось, что мама сейчас потеряет сознание. Она даже заваливаться начала как-то боком, и пришлось ее поддержать, подставив плечо. И самой разговаривать с профессором.

– Но ведь у вас были такие случаи, правда? Чтобы вы больным советовали в Германию на операцию ехать? Как другие-то справлялись? Ведь находили же где-то деньги, правда?

– Бывало, и находили… Дачи продавали, машины… Да все продавали, что могли продать. В долги бешеные влезали…

– Но нам и продать нечего, вот в чем дело. У нас ни дачи, ни машины нет. И в долг нам никто не даст. У нас все знакомые такие же, как мы…

– А вы не отчаивайтесь так сразу. Вы просто примите это обстоятельство в себя, свыкнитесь с ним, подумайте. Говорят, безвыходных ситуаций не бывает.

– Ой, да что тут думать…

– Не надо так, милая девушка, не надо. Вы ведь даже еще и не вникли в ситуацию, и мама ваша… Плохо ей сейчас, не пугайте ее. Езжайте домой, подумайте… Вашу девочку мы оставим в больнице, будем пока поддерживать. Но долго не получится, учтите…

Профессор глянул на часы и тут же развел руки в стороны:

– Это, собственно, все, что я могу вам сказать… Простите, меня пациенты ждут, надо идти. Я скажу сейчас медсестре, чтобы вас проводила.

– Да не надо, мы сами дойдем… – тихо проговорила она, пытаясь поднять маму со стула. Тянула ее за локоть, а та все никак не вставала, все глядела на профессора в надежде.

Наконец поднялась тяжело. Так и вела ее к выходу, крепко поддерживая за локоть. И потом, когда ехали в электричке, тоже не выпускала ее локоть из руки. Хотя сама себя чувствовала из рук вон плохо – опять эта проклятая тошнота накатывала волнами. И почему-то одна только мысль была в голове – ну почему, почему сразу так много всего навалилось? И сестра заболела, и от Алеши давно писем нет, и тошнота такая, что хоть умри… Вот приехать бы сейчас домой, лечь в постель, укрыться с головой одеялом и уснуть! А проснуться – и все хорошо будет… И Лида выздоровеет, и от Алеши письмо придет, и ребеночек, живущий внутри, мучить ее перестанет… Ой, да лишь бы Алеша жив был, господи… Лишь бы жив…

Утром мама разбудила ее очень рано, за окном еще только светать начало:

– Вставай, хватит спать! Кончилось наше с тобой спанье, хватит! У тебя сестра умирает, а ты дрыхнешь! Вставай!

Села испуганно на постели, еще не понимая ничего. У мамы голос был какой-то странный, будто и не ее вовсе голос. Чужой, злой.

– Ну, чего ты на меня таращишься? Вставай! На работу собирайся!

– Так рано еще, мам…

– Пока собираешься, поговорим! Я знаю, кто нам даст денег, я ночью все придумала, все решила!

– И кто же, мам?

– А директор твой даст!

– Кто? Яков Никитич? Да ты что, мам… С чего бы он…

– А с того! С того, что ты пойдешь и попросишь!

– Да он не даст, мам…

– Значит, попросишь так, чтобы дал!

– Это как? Не поняла…

– Тебе объяснить, что ли?

– Да…

– Ну что ж, я объясню! Коротко и ясно объясню, чтобы ты дурочкой не прикидывалась! Чтобы он захотел денег дать, надо ему дать! Вот и все! Теперь понимаешь, надеюсь? Грубо звучит, но правильно! Дать ему надо, Ладка!

– Как это… дать? Мам, ты что говоришь такое? Я не понимаю… Нет… Я даже слышать этого не могу! К тому же от тебя… Не надо, мам, мне страшно… Ты как чужая сейчас говоришь, не как родной человек…

Мама придвинула к ней вплотную лицо, глянула в глаза. Лада внутренне содрогнулась – и глаза у мамы были чужие. Совсем незнакомые, отчаянно злые. Никогда у нее таких глаз раньше не было. И голос этот, тоже чужой… Теперь уже тихий, от этого еще более страшный:

– По-твоему, пусть Лидочка помирает, да? Тебе так лучше жить будет? Ты палец о палец не ударишь, себя будешь беречь, а она пусть себе помирает? Не стыдно тебе, нет? Она ж сестра твоя… Вы обе мне одинаково дороги, обе вы мои дочери, Лада и Лида… Никогда я меж вами разницы не делала, одинаково обеих любила. Но сейчас… Уж прости, но тебе надо спасать сестру. Ведь не хочешь же ты, чтобы она умерла, правда?

– Нет, я не хочу… Но… мам. Как же я…

– Господи, доченька… Но что же делать, если другого выхода нет? Ведь все равно мы с тобой больше ничего не придумаем! Да неужели ты думаешь, чтобы я когда-нибудь тебе могла предложить такое… Я же мать! Да я бы свою жизнь отдала, если б кто согласился ее за деньги взять, что ты! Или тоже так… Предложила бы себя кому, да только ведь никто не возьмет, кому я нужна? А ты молодая, красивая… Я слышала недавно, как бабы на работе про твоего Якова Никитича сплетничали, будто он только молодых девок на работу берет! Значит, есть у него интерес к молодым девкам-то! К тому же он не женатый… А еще он шибко богатый, бабы мне сплетничали. Господи, Ладка, ну попробовать же надо, может, и получится все! Ну что, что ты смотришь на меня так, будто я тебя на плаху посылаю? Господи, да если б не Лидочка… Да мне бы сроду в голову не пришло… Лучше бы я себе пол-языка откусила, чем такое родной дочке сказать!

Мама будто задохнулась словами, села с ней рядом на кровать, заплакала тихо. У нее и самой от этого плача перехватило горло – столько в нем было отчаяния безысходного!

– Я… Я пойду, мам… Я попрошу… Только не плачь, пожалуйста, мам, не надо! Я пойду, правда… Хотя сомневаюсь, что он согласится на такое…

Мама перестала плакать, схватила ее за руку, прижала ладонь к мокрому лицу. Потом истово принялась целовать эту ладонь, приговаривая:

– Прости меня, Ладушка, прости… Всю жизнь виноватой перед тобой буду… Прости…

– Не надо, мам! Я же сказала, что пойду. Дай мне встать, я умоюсь.

– Да, да… А я завтрак тебе приготовлю… Оладушек со сметанкой хочешь?

– Нет. Меня тошнит. Я только воды с лимоном попью.

– Да как без еды-то? Замрешь ведь за целый-то день!

– Да нормально… Может, в обед чего-нибудь съем. Там видно будет…

Добравшись до работы и увидев в торговом зале Якова Никитича, пришла в ужас от испуга. Как, как она пойдет к нему? Как это вообще все будет? Да он же ее выгонит сразу из кабинета, уволить может! Зачем она маме обещала, зачем?

Хотя маме можно сказать, что Яков Никитич от предложенного действа сразу отказался и денег не дал. Но ведь тогда они и в самом деле нигде не раздобудут этих денег… А время идет, Лида там, в больнице, тихо умирает… А она, сестра родная, будет сидеть и ждать, когда она умрет? Неужели мама права и нет у них больше никаких вариантов? Вернее, у нее нет…

Но он ведь и в самом деле может отказаться, вот в чем дело! Вот стыдоба будет…

А если нет? Если не откажется? Чего греха таить, она давно уже начала замечать, как Яков Никитич в ее сторону смотрит… И девчонки тоже над ней подсмеивались: «Приглядывается он к тебе, Ладка! Запал на тебя, явно запал!» А она только сердилась на них, отмахивалась: «Да ну вас, дурочки, я жениха в армию проводила… И вообще… С чего вы взяли, что он на меня запал? Он же старше меня! Ему должны взрослые тетеньки нравиться, при чем тут я? Наша Елена Ивановна, старший товаровед, давно с ним кокетничает, а ей уже сорок почти… Вот пусть на нее и западает, я тут при чем?»

Так и маялась до обеда в сомнениях и испуге. Потом все же улучила момент, подошла к двери директорского кабинета, сглотнула волнение, прислушалась…

Тихо за дверью. Крепким кофе пахнет. Надо идти…

Но как же страшно открыть эту дверь!

Вдохнула, выдохнула. Толкнула дверь, вошла.

Видимо, очень сильно с перепугу толкнула, потому что неловко все получилось – застыла перед его столом как изваяние. Вот она, пришла к вам, здрасте.

– Ты чего, Леонтьева? Случилось что-то? Пожар? Наводнение? Бандитский налет?

– Нет… Ничего такого, Яков Никитич. Я… Мне поговорить с вами надо. Вернее, попросить…

– Ну, проси, раз пришла. Чего хочешь-то? Прибавку к зарплате?

– Нет… У меня личный вопрос, Яков Никитич. Вернее, личная просьба… У меня сестра в больнице умирает, и говорят, надо на операцию везти в Германию или в Швейцарию…

– Что ж, сочувствую. Это дело такое, в копеечку встанет, я понимаю.

– Да… Вот я и хочу, чтобы вы… Чтобы помогли мне…

– Денег, что ль, попросить хочешь?

– Ну да…

– Просто попросить, и все? Я похож на сумасшедшего благотворителя, чтобы вот так просто дать тебе денег? Я ж понимаю прекрасно, о какой сумме может идти речь!

– Нет, не просто так, Яков Никитич. Нет, что вы… Я… Я готова… Чтобы вы…

Яков Никитич поднялся из-за стола, подошел к ней близко. Так близко, что она закрыла глаза и сжалась в комок, будто ждала, что он примется немедленно срывать с нее одежду.

Но ничего такого не произошло, она осторожно открыла глаза и увидела перед собой его глаза. Очень близко. А еще увидела, как он медленно поднял руку, как коснулся пальцами верхней пуговки на фирменной голубой блузке. Только коснулся, и все. Будто примеривался, стоит ли действовать дальше. И при этом проговорил тихо:

– Я дам тебе денег, Лада. Я могу, да. Сколько надо, столько и дам. Но ты… Ты должна будешь…

Ее будто подстегнуло отчаянной смелостью – ну вот и все, теперь все встало на свои места! Как мама и говорила! Теперь она уже знает, что дальше делать! Надо просто перетерпеть, и все… Ради Лидочки все это перетерпеть…

Подняла руки, начала лихорадочно расстегивать пуговки на блузке. Так торопилась, что не получалось ничего толком. Но уже до середины дошла и успела краешком сознания подосадовать, что не удосужилась новый лифчик надеть, как услышала насмешливый голос Якова Никитича:

– Ты что делаешь, дурочка? Я разве тебя о чем-то таком просил? Застегивайся обратно… Стыдно смотреть, ей-богу…

– Но вы же сами… Сами сказали, что денег дадите, если я… Вот я и подумала…

– А надо было не думать всякие глупости, а слушать, что я хочу сказать! Ну, что стоишь, смотришь на меня как лань подстреленная? Я ж сказал, застегивайся обратно, ты неправильно меня поняла!

– Что значит – неправильно, Яков Никитич? Вы денег не дадите, да?

– Да я же сказал, что дам! Дам я тебе денег. Но не просто так… Я ж серьезно хочу… Чтобы замуж за меня вышла, поняла? С чего бы ради я тебе денег дать согласился? Вот пусть они и пойдут на благое дело, в семью, мою будущую родственницу спасать… Ну, что молчишь? Пойдешь за меня замуж, скажи?

– Я… Но я же не могу, Яков Никитич… У меня жених в армии, я ему обещала… Но я могу просто так с вами… Если вы мне замуж предлагаете, значит, я нравлюсь вам, правда? Вот я и могу просто так… Сколько надо, столько и буду…

Она снова принялась расстегивать верхние пуговицы на блузке, с надеждой глядя на Якова Никитича. А тот вдруг поморщился, отвернулся, проговорил почти зло:

– Фу, дура… Ты чего творишь-то такое, сама-то хоть понимаешь? Продаться ко мне пришла, да? Как проститутка, что ли? За деньги?

– Да… Пусть так… Мне просто деньги нужны… Сестре на операцию… Очень…

– Ну, так почему именно ко мне пришла? Я с проститутками не якшаюсь. Иди к кому-нибудь, кто этим не брезгует. Если не хочешь, чтобы все по-честному было, то как хочешь, что ж. Иди давай, иди… Мне работать надо.

– Значит, не дадите денег, да?

– Нет, не дам. А ты как хотела? Я тебя замуж позвал, а ты мне отказала, обидела, можно сказать, и я же тебе помогать должен? Так не бывает, моя милая. Не бывает. Иди…

Она хотела еще что-то сказать, но Яков Никитич только рукой махнул – все, мол, ничего не хочу больше слушать! Пришлось выйти за дверь… А что еще оставалось делать?

Маме она вечером ничего не сказала. Соврала, что Яков Никитич в отъезде. Что приедет только через неделю. Мама в ужасе схватилась за голову:

– Неделя! Как много! Целая неделя! А Лидочка там лежит, в больнице… Знаешь, я пока к ней поеду, а через неделю вернусь.

– Так тебя же не пустят к ней, мам… Профессор же сказал, что нельзя к ней, инфекцию можно занести.

– Да все равно я поеду, Ладка, не усижу я на месте. Через неделю вернусь. А ты домовничай тут без меня…

Ночью Лада никак не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, и такая тревога была внутри, будто вот-вот случиться должно что-то. Такое ужасное, что и не пережить.

Заснула под утро, но ненадолго. Разбудил телефонный звонок. Бросилась к телефону, схватила трубку, прохрипела сдавленно:

– Да… Слушаю, говорите!

– Это я, Ладка… – услышала тихий голос Жени. – Как ты? Знаешь уже все, да? Может, мне приехать к тебе сейчас?

– Что я знаю, Жень? Что случилось, говори?

– Стало быть, не знаешь… Зинаида Ивановна тебе не позвонила, значит. А моей матери сразу позвонила… А ты еще и не знаешь…

– Да что, что я не знаю?!

– Ой, Ладка… Не знаю даже, как тебе это сказать. Зинаиде Ивановне вчера вечером бумагу из военкомата принесли. В общем, Алеша… Он погиб, Ладка. Не зря Зинаида Ивановна так этого Афганистана боялась. Скоро его домой привезут хоронить в цинковом гробу. Чего ты молчишь, Ладка? Ну же, скажи хоть что-нибудь… Заплачь хотя бы, чтоб я слышала! Чего ты молчишь?!

Лада так и не сумела ей ничего ответить, автоматически положила трубку. И долго стояла у телефона, была не в силах отойти. Почему-то казалось, что если отойдет, то поверит… Поверит, что Алешу убили. А если стоять и ждать, то можно чего-то дождаться. Например, что Женька снова позвонит и скажет – ошибка, мол… Живой твой Алеша, это там, в военкомате, что-то перепутали. Живой…

Но Женька больше не позвонила. Через полчаса сама пришла к ней. Ворвалась в дверь, обняла, зарыдала в голос, подвывая по-бабьи…

– Как Алешку жалко, Ладка-а-а… Да будь проклята эта война, почему наши парни должны там умирать, зачем, за что, Ладка, за что-о-о… Ну что ты стоишь, словно каменная, давай вместе поплачем, слышишь?

Ладе казалось, будто она и впрямь окаменела. Как мама в больнице, когда им профессор про состояние Лидочки все растолковывал. Даже слез почему-то не было. Даже привычная тошнота куда-то пропала.

Женя отстранилась от нее, глянула в лицо, проговорила испуганно:

– Ладка, ты чего? Тебе плохо, да? Ты бледная такая… Давай я тебя до кровати доведу. Тебе полежать надо, наверное.

Лада послушно дала довести себя до кровати, легла, отвернулась к стене. Женя еще говорила ей что-то – не слышала. То есть голос ее слышала, но он доносился до нее странным бульканьем, будто она нырнула на глубину, а Женя осталась на берегу. Странное, очень странное было ощущение… Вроде она утонула и уже не чувствует ничего, вот-вот умереть должна… И в то же время знает, что жива, дышит ровно и спокойно. И не чувствует ничего.

Вот если бы рядом с Женей была, на берегу… Там бы все было. И понимание, и отчаяние. А здесь, на дне… Здесь ничего нет. И жизни тоже нет. И толща воды давит сверху – даже пошевелиться нельзя.

Так и пролежала весь день как неживая. Женя пыталась тормошить ее, горячего чаю хотя бы выпить заставить, да без толку. Так пролежала и второй день, и третий… Пока Женя врача из поликлиники не вызвала.

– Посмотрите, я не знаю, что делать… – всхлипывала испуганно, подставляя пожилой врачихе стул. – Уже третий день так лежит… У нее жениха в Афганистане убили, а она даже не заплакала. Легла и лежит. И молчит. Я даже чаем ее напоить не могу!

– Ну что ж, понятно… – тихо вздохнула врачиха, нащупывая на запястье Лады пульс. – Так бывает, что ж… Реакция организма у всех разная может быть. Кто-то бурно реагирует, горе из себя криком выкрикивает, а кто-то вот так… Организм затаился, самозащиту включил. Понятно.

– Она еще и беременная к тому же…

– Ну, я ж говорю… Это защитная реакция организма, он плод сохраняет. А вот поесть бы ей надо, конечно. Обязательно надо. Ничего, сейчас мы ее расшевелим… Сварите ей крепкий куриный бульон и силой заставьте выпить. Вы ей кто? Родственница?

– Нет, я подруга… А матери пока дома нет, только через пару дней приедет. У них в семье трагедия – младшая сестренка очень болеет, в области в больнице лежит.

– Да, так и бывает, что ж, – вздохнула врачиха. – Все к одному, все к одному… Пришла беда – отворяй ворота, как говорится.

– А вы ей больничный дадите? Ее ж с работы могут за прогулы уволить…

– Дам. Даже задним числом дам, если такое дело. Я ж понимаю, я тоже человек. Жалко мне вашу подругу… Ребеночка ждет, ни жена теперь, ни вдова…

На работу Лада пришла только через две недели. Да и то не пошла бы, если бы мама не погнала…

– Ладушка, милая, я ж все понимаю, горе у тебя… Я тоже твоего Алешу любила, он мне как сын был. Но ведь время-то уходит, Ладушка, часики тикают, а Лидочку надо спасать, она ж не виновата ни в чем… Перемоги себя, Ладушка, сходи к директору своему, а? Попроси… Перетерпи как-то, Ладушка…

Мама начинала так горько плакать, что не было сил ей сказать – не поможет он, мам, не надейся. Да она и на работу пошла только потому, чтобы маминых слез не видеть.

Встретили ее вздохами и сочувствием, конечно же. Но чужое сочувствие – что это такое? Всего лишь дань горестным чужим обстоятельствам. И слова этого сочувствия так дежурно порой звучат, всегда они одни и те же, других не придумали – держись и крепись, мол, жизнь продолжается…

Может, и продолжается, конечно, да только не у нее. Ей теперь все равно по большому счету. Если Алеши нет, то и жизни больше никакой нет. А если и есть, то неважно, как она будет идти дальше.

Яков Никитич, увидев ее в торговом зале, ничего такого дежурного не сказал, только проговорил деловито:

– Зайди ко мне в кабинет, Лада! Прямо сейчас зайди, разговор есть.

Она пошла за ним послушно по коридору. Ни интереса, ни страха, ни мысли дурной не было… зачем зовет. Все равно было. Все равно!

В кабинете он указал на стул около стола:

– Садись! Я вокруг да около ходить не буду, я сразу к делу перейду. Слышал, твоего жениха в Афгане убили, да? Что ж, горе, конечно, я понимаю. Еще и сестра у тебя в критическом положении… Тоже понимаю, я ж не идиот бесчувственный. И потому я подумал и решил… Я дам тебе денег, Лада. Сколько надо, столько и дам. Но и от предложения своего не отказываюсь, слышишь? Ты понимаешь, о чем я? Тебе надо выйти за меня замуж. Прости, конечно, что я в такой момент тебе это говорю… Неправильно, наверное, грубо звучит, некрасиво… Но я не дипломат, Лада. Жизнь есть жизнь, она реверансов не любит. Если нет у тебя теперь жениха… Надо за другой вариант ухватиться, чтоб уцелеть. И сестру спасти. Я это на себя возьму – будущим родственникам помогать надо. Да ты слышишь меня, нет? Слышишь, что я тебе говорю?

– Слышу, Яков Никитич. Слышу…

– Вот и хорошо, что слышишь. Я теперь твое спасение, Лада. Во всем. Я и поддержу, и спасу, и в жизнь выведу. Сам не знаю, почему меня зациклило именно на тебе… Но как есть, так и есть. Ты выходишь за меня замуж и живешь как у Христа за пазухой. Я же твою сестру спасаю как родственницу. Кто она мне будет? Свояченица? Хм… Слово-то какое хорошее… Своя, значит… Ну, чего ты молчишь, скажи хоть что-нибудь!

– Я… Я не знаю, что вам сказать, Яков Никитич…

– Ну вот, опять не знает она! А когда знать-то будешь? Или ты думаешь, что я тебя покупаю сейчас?

– Нет, не думаю…

– Правильно, и не думай. Наверное, я как-то не так с тобой говорю… Вернее, не теми словами… Но я такой, Лада, я мужик без сантиментов и реверансов. Я очень суровый прагматик, да. И я очень занятой, мне всей этой дурью с ухаживаниями, с букетами и конфетами некогда заниматься. Да я даже не спрашиваю, как ты ко мне относишься, ты заметила? Да и чего зря спрашивать, и сам все про себя понимаю… Я ж не Ален Делон, чтобы на бабьи страсти по отношению к себе надеяться. Да и тебе тоже… Тебе сейчас все равно, в общем, за кого замуж выходить, правда? Почему не за меня? А выйдешь за меня – убьешь сразу двух зайцев. И сестру спасешь, и жизнь свою комфортно устроишь.

– А если… если не выйду? Тогда денег не дадите для Лиды?

– Ну вот, опять мы по тому же кругу пошли… Не дам, конечно! Уж который раз тебе объясняю! Я ж их на свою будущую родственницу даю! В семью даю! Я ж не благотворитель какой ненормальный, правда?

– Да, я понимаю… Только ведь я все равно не могу, Яков Никитич. Дело в том, что я беременна…

– Ничего страшного, аборт сделаешь. От меня потом родишь.

– Но…

– Никаких «но», Лада. Мне чужого ребенка не надо, нет. Или так, или никак. Если так, то я сегодня же начну заниматься оформлением визы для твоей сестры. Как ее зовут, я забыл?

– Лида.

– Хорошее имя, что ж… Лида. Лидочка. У меня в Германии много знакомых, даже родственники кое-какие есть, через них в хорошую клинику Лиду пристрою. А ты пока мне выписки из больницы все возьми, я их по факсу куда надо отправлю. Так что решай… Или так, или никак, других вариантов не будет. Три дня тебе на раздумья даю. Иди… Хотя чего тут думать, не понимаю?

На другой день она пошла в женскую консультацию, взяла направление на аборт. Вышла из больницы, и события сразу так быстро закрутились, что и опомниться некогда было.

Свадьбу они с Яшей не играли, просто сходили в загс, расписались. Да и некогда было затеваться со свадьбой, надо было Лиду спасать… Яков свое слово честно сдержал, все организовал как надо, все оплатил. Причем операций этих несколько было, пять долгих лет они за Лиду боролись. И победили! И жизнь потом у Лиды счастливо сложилась… Институт окончила, замуж по любви вышла, двоих детей родила… Живут вместе с мужем в Новосибирске, дом у них большой…

А она от Яши так и не забеременела. Да и знала, что не случится этого никогда… Врач, который аборт делал, сразу ей так и заявил – детей у вас больше не будет. Она тогда Якову ничего не сказала об этом, испугалась чего-то. Мол, упрекать начнет… А в чем, в чем он мог ее упрекнуть? Сам же настоял тогда, чтобы она аборт сделала! Не захотел чужого ребенка растить! Теперь вот и чужого нет, и вообще никакого нет…

Она первое время даже не горевала об этом – нет ребенка, и ладно. По-прежнему жила так, будто под водой была. Ничему особо не радовалась. Ни новой большой квартире, ни дорогой мебели, ни всяким другим благам, свалившимся на ее голову. Хотя если со стороны посмотреть… Шикарная жизнь, все у тебя есть! И работать не надо, над каждой копейкой дрожать не надо, маме можно помочь, Лиде… И муж ее любит вроде, не на что жаловаться… Не противен же, и то хорошо!

Да, Яша ей не был противен. Зубы не стискивала, когда с ним в постель ложилась. Просто не чувствовала ничего, вот в чем дело. И все время думала – вот если бы Алеша рядом был… Если б Алеша…

Однажды сказала об этом Женьке, а она аж взъерепенилась вся, зашипела на нее сердито:

– А что Алеша, что? Откуда ты знаешь, как бы жила с ним? Ну, пришел бы он живой, поженились бы… А дальше что? Копейки считали бы до зарплаты? Или жила бы вместе с его мамой в одной квартире, друг у друга на голове? Зинаида Ивановна – тот еще подарочек, сама знаешь… И чем бы все это кончилось, как думаешь? Не знаешь, да? А я тебе скажу… Запил бы от такой жизни твой Алешенька, как мой Валерка запил! И бегала бы ты за ним, за пьяным, как я сейчас за Валеркой бегаю, позорище на свою голову собираю…

– Женька, перестань, ты что? Зачем ты мне это говоришь, Женька?

– А затем! Затем, что ты с жиру бесишься, дорогая! Тебе мужик хороший достался, деловой, богатый, вот и радуйся! И нос свой не вороти! Смотри-ка, по Алешеньке она тоскует… Будто заняться больше нечем, честное слово!

– Чем? Чем мне заняться, Жень? Я ж дома сижу…

– Еще скажи – в золотой клетке сижу! Ах, ах… Как мне плохо, как скучно! Как надоело каждое утро бутерброды с черной икрой жрать, а по вечерам шампанское с ананасами через силу в себя впихивать!

– Да чего ты на меня напала-то, Женька! Никаких бутербродов я не ем, а шампанского терпеть не могу! Да я вообще на диете сижу, между прочим!

– Что, Яша не хочет, чтоб ты толстела?

– Да я сама не хочу… Худой как-то легче живется. Уже пять килограммов за месяц сбросила.

– Ну ты даешь… Да на тебе же вещи будут болтаться как на вешалке! Дорогие же вещи-то, жалко!

– А мне не жалко. Хочешь, Жень, я тебе свою шубу отдам? Она мне велика стала. И впрямь болтается как на вешалке.

– Это которую шубу? У тебя же она не одна… Неужели ту самую, норковую, которую ты из Дубая привезла?

– Ну да.

– Ух ты… Она ж такая красивая, я помню…

– Так отдавать мне ее тебе или нет?

– Ладно, отдавай! Что я, совсем идиотка, чтобы отказываться? Будем считать, купила меня с потрохами. Больше не буду на тебя наезжать, ладно… – со смехом ответила Женька, махнув рукой. – Только ты это… Тоже не кисни как-то… Радуйся жизни на полную катушку, поняла?

Лада улыбнулась, кивнула. Знала, что не получится у нее радоваться. Для этого хотя бы из глубины надо вынырнуть…

Вскоре и Яков заговорил с ней в таком же недовольном тоне, как Женька. Ни с того ни с сего вдруг заговорил:

– Может, хватит уже в облаках витать, а? Ты же не живешь, Лада, ты будто спишь… Больше пяти лет мы вместе, а у меня такое чувство, что ты так и не проснулась. Может, тебе скучно дома сидеть? Если так, тогда работай… Включайся в дело, помогай мне!

– А как? Как тебе надо помочь?

– Да очень просто… Я еще один магазин открываю, мне там заведующий нужен будет. Не разорваться же мне на два магазина, правда?

Так она и стала ему помогать. То есть заведовать вторым магазином. Потом Яша еще один магазин открыл. Долгое время сам справлялся, а недавно заведующую туда принял. Молодую и резвую девицу по имени Дина. Поговаривали, что у него с этой Диной особые отношения, но она не хотела в это вникать. Просто не хотела, и все. Хотя было интересно, чем он себе эту Дину купил?

А может, и ничем не купил. Может, сплетни все это. Без разницы, в общем…

* * *

– Ты какое платье на юбилей наденешь, Ладка? Присмотрела уже себе что-то, да?

Женя глядела на нее с интересом, ожидая ответа. Лада ей даже позавидовала слегка – просто неиссякаемый интерес у подруги ко всяким шмоткам! И даже неловко из-за того, что не можешь этот интерес разделить…

– Нет, Жень. Ничего я не присматривала. Да и какая разница, какое платье…

– Ничего себе, какая разница! Это же юбилей! Что, даже не думала, как будешь выглядеть?

– Не-а. Не думала.

– Почему?

– Неохота как-то. Да и некогда. Я ж работаю, сама знаешь.

– Ну, для такого случая могла бы и расстараться, чего уж! Хочешь, вместе на шопинг выберемся?

– Не хочу. Правда не хочу, Жень. Надену что-нибудь из того, что есть.

– Ну, ладно… А прическа? Ты хоть в салон сходи, прихороши себя как-то! А то ходишь… лахудра лахудрой. Господи, Ладка, да я бы на твоем месте…

– Жень! Не начинай, а? Лучше скажи, как у тебя дела.

– Да какие мои дела, господи… Сама ведь все знаешь… Бьюсь об эту жизнь как рыба об лед, толку нет никакого. Мне иногда кажется, будто эта самая жизнь распадается в моих руках как ветхая тряпица, а я ее иголкой сшиваю, сшиваю… Она рядом со швом опять распадается, и я снова сшиваю… Валерка меня достал совсем! И дня не проходит, чтобы он трезвым оставался! Я уж думаю, может, мне махнуть на него рукой и развестись, выгнать его из дома к чертовой матери… Но я ведь даже сделать этого не могу, квартира-то ему принадлежит, вот в чем дело! Он собственник, ничего не попишешь!

– А как так получилось, Жень?

– Да все просто, будто ты сама не знаешь! Мы ведь с его матерью жили, помнишь? Разве с этим алкоголиком свое жилье можно было купить? А мама взяла и дарственную на квартиру на сына оформила… Вот и получается, что он полноценным собственником после ее смерти стал. А мы с Аськой вроде как сбоку припека. И не выгонишь его, сама понимаешь.

– Да, жалко Валеру… Такой парень хороший был! Я видела его недавно, так постарел… Весь какой-то припыленный, заскорузлый.

– Где это ты его видела недавно?

– Да на кладбище же! Забыла?

– А… Ну да.

– Ладно, Ладка, давай не будем о грустном. Давай лучше о твоем юбилее поговорим. Где будете праздновать, решили уже?

– Яков сказал, что в «Маргарите», в банкетном зале.

– Ух ты, в «Маргарите»! Там все красиво так! Дорого-богато. Надо ведь и мне соответствовать как-то… Может, дашь мне какое-нибудь свое платьице, а?

– Господи, да выбирай любое… Жалко, что ли.

– И правда не жалко?

– Ничуть.

– Ладка, ну что за настроение опять у тебя? Почему глаза такие потухшие? Мне кажется, я больше перед твоим юбилеем волнуюсь, чем ты!

– Да я вообще не хотела никакого торжества, Жень… Это Яков настоял. Уже и гостей позвал каких-то… Ему ведь наплевать, что это мой юбилей, ему просто повод нужен, чтобы с деловыми людьми в расслабленной обстановке встретиться. Чтобы дела свои обсудить.

– А тебя это обижает, да?

– Нет, не обижает. Мне вообще все равно, Жень.

– Ой, Ладка, Ладка… С жиру ты бесишься, мать, вот что я тебе скажу… Заладила это свое «все равно», палкой его из тебя не выбьешь. С жиру ты бесишься, с жиру!

– Разве я бешусь? Я говорю, что мне все равно. Вообще никаких эмоций выдать не могу, вот в чем дело. Наверное, беситься легче бы было. А так…

– Да почему же все так, Лад?

– Не знаю… Пусто как-то внутри, будто вся жизнь мимо меня проходит, а я в ней не участвую, просто наблюдаю со стороны.

– Ну, я ж говорю, с жиру бесишься… Вот я бы так-то понаблюдала свою жизнь, не отказалась бы, к примеру! На одну свою бухгалтерскую зарплату живу, мне и думать некогда, как моя жизнь проходит. Хотя чего там… Хреново она проходит… В суете вечной, в добывании куска хлеба на каждый день. Достала уже эта суета, в печенках сидит!

– Так и у меня в суете жизнь проходит, Жень. Каждый день в суете.

– Ну, твоя суета и моя суета – это две большие разницы, как говорится.

– Да ну… Практически то же самое…

– Так скажи Якову, что не хочешь больше работать, хочешь дома сидеть! И не будет больше у тебя никакой суеты, будут тишина и покой! По крайней мере, у тебя выбор есть!

– Да я уж говорила, что не хочу работать…

– А он что?

– Да что он… Все равно мне замены пока нет. Очень трудно найти хорошего управляющего, чтоб ему можно было полностью магазин доверить. Яков в таких делах всегда осторожничает, боится чужака в дело пустить.

– Ой, так пусть на твое место мою Аську возьмет, она ж не чужая! А что, она справится, я думаю… Девка деловая, серьезная, о карьере мечтает. А тут раз – и в дамки!

– Да, Ася у тебя такая, очень серьезная, ответственная…

– А то! Возьми Аську, не прогадаешь!

– Что значит – возьми? Это ж не я решаю, Жень.

– Так поговори с Яковом, он тебе не откажет! Замолви словечко!

– Хорошо, я поговорю. Потом, после юбилея.

– Да нет, что ты! Лучше сейчас поговорить! Ты ж вроде как именинница, твою просьбу грех не исполнить! Что для любимой жены не сделаешь!

– Да плевать ему на то, что я именинница, Жень. По-моему, ты преувеличиваешь Яшины ко мне чувства. Да и нет у него каких-то там чувств, отродясь не было. Он человек безэмоциональный и бесчувственный, вот в чем дело.

– Ну да, он такой… Деловой, жесткий. Если б таким не был, не выстоял бы. Да ты только вспомни, Ладка, как на него бандиты наезжали в девяностые! Ты ж сама мне рассказывала, помнишь? И он как-то со всеми договаривался, на стрелки ходил, крутился как жареный карась на сковородке. Откуда у него при такой жизни сантименты возьмутся, скажи? Он же их задавил на корню, да и правильно сделал! Иначе бы не устоял…

– Ты так его защищаешь, Жень, будто он твой муж, а не мой… – с грустной улыбкой произнесла Лада. – Странно даже, почему ты его так защищаешь.

– А чего тут странного? Я просто тебе завидую, вот и все. Белой завистью завидую. Хотя, говорят, белой зависти не бывает в природе… Зависть – она и в Африке зависть.

– Нечему завидовать, Жень… Нечему…

– Да ладно! Опять начала хныкать и ныть! Не самый плохой у тебя муж, перестань! Пусть жесткий, пусть бесчувственный, но не самый плохой! Главное, он тебя ценит и любит!

– Ну уж… любит. Вот в этом я как раз глубоко сомневаюсь, Жень.

– Почему? Я всегда считала, что он тебя очень любит… А чего бы тогда он на тебе женился, скажи? Не просто ведь так? Ты ж ему понравилась, правда? Ты ж такая хорошенькая в молодости была, загляденье просто! Вся розово-кудрявая, с яркими синими глазками, с конопушками, с ямочками на щечках! И куда что подевалось, а жаль…

– В годы все ушло, Женька, куда ж еще. Не забывай, что мне пятьдесят будет.

– Подумаешь, пятьдесят! Да сейчас многие бабы в пятьдесят лучше выглядят, чем в двадцать! Те, которые не ноют, конечно, да с кислой рожей не ходят. Вот и получается – сама виновата, что годы всю твою красоту забрали, а вовсе не Яков твой виноват! Он тебя честно любил, честно женился на тебе, все тебе дал… Как сестре твоей помог! Да и вообще…

– Да ты же знаешь, почему он помог, Женька! Он же этой помощью купил меня всю, с потрохами! Купил, понимаешь? А ты говоришь – любит…

– А я и еще раз могу повторить – любит. Да, Ладка, да. Просто он любовь по-своему понимает. Разве то обстоятельство, что он сестру твою спас, не говорит о любви?

– Нет, Женька, нет… Просто ему в кайф именно вот так – чтоб купить… Вот и жену себе таким образом купил. Да что там говорить, господи! Он вообще на любовь не способен, жениться по любви не способен. Ему это просто непонятно, понимаешь? Ему обязательно надо метку поставить – это моя собственность, я за это заплатил. Тогда будет понятно.

– По-моему, ты ни на чем трагедию строишь, подруга. Не надо смотреть вглубь, смотри лучше вширь. Ведь в конечном итоге все правильно получилось, не будешь ты этого отрицать? И Лида жива осталась, и ты вся в шоколаде. Чем плохо, скажи?

– Не знаю… Может, если со стороны посмотреть… Но я не могу со стороны, Женька, не могу. Я как вспомню, как мама меня к нему отправляла… Как она произносила это мерзкое и пошлое «дай». Мол, так ему дай, чтобы денег дал…

– Что, прямо так и говорила?

– Да, так.

– Да ну… Не сочиняй, Ладка.

– Я не сочиняю, все так и было. И до сих пор не понимаю, как она могла…

– Ну, знаешь ли! Не тебе мать судить! Иногда так жизненные обстоятельства складываются, что хочешь не хочешь, а приходится делать выбор. Да тут всякая мать последний разум потеряет, если ей скажут, что ребенок скоро умрет!

– Да, все так… Но ведь она даже ни разу не извинилась передо мной, Женька. Ни разу даже не заговорила со мной об этом. И вообще… Такое чувство, что она из меня все время веревки вьет.

– Потому что ты позволяешь, потому и вьет! Ты ведь даже не сопротивляешься никогда!

– Нет у меня сил на сопротивление. Правильно Яков говорит, что я живу, будто сплю. Мне иногда и самой кажется, что сплю… Просто это очень долгий, долгий сон… Что не своей жизнью живу, понимаешь? Или будто меня тогда вместе с Алешей убили… Я же как ходячий манекен, Женька! Встаю каждое утро, завтракаю, на работу еду… А манекен… он же просто вещь, куда поставили, там и стоит. Его и за деньги купить можно.

– Ну, заладила – купить да купить! Тоже мне, бриллиант бесценный, купили ее, надо же! Любовь ей подавай чистую, неземную! Мой Валерка на мне по любви женился, и что? Шибко счастливой меня сделал, что ли? Да ну ее на хрен, эту любовь… Ты просто не понимаешь, Ладка, в каком ты счастье живешь, не ценишь… Посмотри, какой у тебя дом шикарный! Ты ж в нем как барыня, даже домработница у тебя есть!

– Она не домработница, она помощница по хозяйству.

– Да какая разница? Разницы-то никакой… Как хочешь, так и назови…

Словно услышав, что речь идет о ней, в проеме двери тут же возникла Татьяна Васильевна, спросила тихо:

– Что-нибудь еще нужно, Ладочка? Может, чаек свежий заварить с травками?

– Нет, спасибо, Татьяна Васильевна, ничего не надо, – мотнула головой Лада, вежливо улыбнувшись.

– Да чего не надо-то, как раз и надо! – тут же возмутилась Женя, перекидывая ногу на ногу и с любопытством разглядывая Татьяну Васильевну. – Я, например, с удовольствием чаю бы выпила! К тому же с травками! А к чаю что-нибудь есть? Конфетки какие-нибудь, печеньки?

– Да, все есть… – быстро глянув на Женю и поджав губы, кивнула Татьяна Васильевна. Снова глянув на Ладу, проговорила тихо: – Так я не поняла, Ладочка… Нести чай или не нести?

– Несите, Татьяна Васильевна. И конфеты несите, и печенье. И еще там что есть…

– Пирог яблочный есть. Варенье земляничное. Мед липовый есть, клубника из магазина свежая…

– О, отлично! Все, все несите, я все попробую! – радостно махнула рукой Женя.

Татьяна Васильевна снова поджала губы, развернулась, ушла. Женька придвинулась корпусом ближе к Ладе, проговорила шепотом, указывая глазами на дверь:

– Ишь ты, Фрекен Бок какая… Откуда ты ее выкопала, интересно? Так на меня глянула, будто я милостыньку просить пришла…

– А ты что, ее не узнала? Это ж мамина соседка по дому, Татьяна Васильевна! Она же физику у нас в школе преподавала, ты что!

– Нет, не узнала… Надо же, ведь и впрямь это она, Татьяна Васильевна… А я думаю, чего она на меня волком смотрит? Помнит, значит, как я ей в школе хамила! Я ведь та еще была ученица… Но как я ее не узнала-то, как? Хотя неудивительно, столько лет прошло… Да и когда я у твоей мамы была, уж и не вспомню! Тоже при встрече не узнаю, наверное…

– Да узнаешь, узнаешь. Мама ничуть не изменилась. Наоборот, в ней столько вальяжности появилось… Это бедную Татьяну Васильевну жизнь прибила к земле, ее узнать трудно, понимаю…

– А зачем ты ее взяла, Ладка? Зачем тебе такой шпион в доме?

– Да я не хотела, мама настояла… Говорю же, она из меня веревки вьет. А к старости совсем стала капризная, попробуй отказать ей в чем-то! Лучше уж согласиться, чем ее обиды переслушивать. И то ей не то, и это не этак… Вроде не нуждается ни в чем, а всегда чем-то недовольна.

– Ну так… Яблоко от яблони… Ты вот тоже ни в чем не нуждаешься, но всегда недовольна чем-то. Это все из-за того, что вы с мамой хорошо-богато живете. Деньги… они ж меняют человека, чего там… Если человек бедно жил, а потом разбогател, то с ним заново нужно знакомиться, говорят.

– Но ты ж со мной заново не знакомилась, Жень? О чем ты?

– Так ты ж моя подруга, мы с детства вместе! К тому же я тебе всегда и все в глаза говорю, не подлизываюсь… И не прошу ни о чем… Хотя чего я говорю? Прошу, конечно. Как подругу и прошу. Поговоришь с Яковом насчет Аськи, ладно?

– Ну, сказала же…

– Ага, давай. Сейчас самое время – накануне твоего юбилея. Думаю, Яков тебе не откажет…

– Не знаю, Жень. Я поговорю, конечно, но за результат не ручаюсь.

– Да ладно… Не прибедняйся. Я знаю, он твое мнение ценит. Ну, где там твоя Фрекен Бок с плюшками, с печеньями и вареньями? Нерасторопная какая-то, ей-богу… Я б на твоем месте ножкой топнула и рассердилась.

– Да ну тебя, Жень! Когда это я сердилась и ножкой топала?

– Эх… Меня бы в твою жизнь хоть на денек запустить… Уж я бы потопала ножкой, ух, как потопала! Никому бы мало не показалось! Да, ты же мне платье еще обещала… Сейчас чаю попьем и пойдем глянем, что у тебя есть, ладно?

– Ладно, Жень, ладно… Я разве против…

* * *

– Улыбайся, чего ты опять кислая такая! Это ж твой праздник, в конце концов! Перед людьми же неудобно!

Яков проговорил все это сердитой скороговоркой, высматривая в дверях очередного гостя. Лада тоже улыбнулась автоматически и будто увидела со стороны эту картинку…

Красивая картинка, как в кино. Стоят супруги в холле дорогого ресторана, встречают гостей. Праздник у них, у супругов-то. Нынче дорогой супружнице пятьдесят годочков исполнилось, почему бы по такому знатному случаю гостей не собрать, не закатить пир на весь мир? Почему бы миру не продемонстрировать, как у этих супругов все зашибись, как счастливо? Какой там у нас очередной гость пожаловал, важная птица или нет?

О, совсем неважная. Женя с Валерой пришли. Яков тоже их увидел и сразу убрал радостную улыбку с лица – можно расслабиться. Повернул к ней голову, пробормотал быстро:

– Я отойду на минутку, давай тут сама как-то… Мне еще распоряжения надо кое-какие отдать.

Она кивнула, соглашаясь. Хотя и непонятно, какие еще можно отдать распоряжения. И без того весь персонал ресторана стоит на ушах, официанты как борзые на поводках стоят наготове с подносами. На них бокалы с шампанским искрятся – самым дорогим, конечно же. Сейчас гости начнут съезжаться, и можно будет отпустить поводок…

– Ладка, а мы что, первыми приехали, да? – виновато спросила Женя, подходя к ней. – Это неприлично, наверное? Я думала, точно ко времени надо быть…

– Да нормально, Жень, что ты! Проходите… Можете на диванчик присесть и выпить шампанского!

Валера после ее слов оживился, стал оглядываться по сторонам, выискивая, где есть то обещанное шампанское. Увидев невдалеке официанта с подносом, ринулся было к нему, но Женя вовремя успела схватить его за локоть, прошипела злобно:

– Стоять! Успеешь еще, наберешься. Нечего заранее глаза заливать! Успеешь еще меня опозорить… Не надо было мне тебя с собой брать, да неудобно как-то одной, на такие мероприятия все ж парами ходят…

– Да ладно, Жень, не ворчи на него, что ты, – заступилась было за Валеру Лада, но Женя перебила ее сердито: – Ладка, молчи! Мне лучше знать, поняла? Не хочешь же ты, чтобы он под столом валялся? Тебе ж потом перед гостями стыдно будет! Валере сейчас очень мало надо, чтоб человеческий облик потерять! Зря, зря я сюда все-таки его потащила… Да и сама себя как-то неловко чувствую. И платье твое мне мало… Вся грудь наружу вываливается!

– Так сама ж такое выбрала…

– Да дура была, что выбрала! Я ж таких платьев сроду не носила, к ним же привычка нужна! Скажи, я смешно выгляжу, да? Как старая тетка с голой грудью?

– Нормально ты выглядишь, Жень. В общий интерьер вполне впишешься. И ты вовсе не старая, ты молодо смотришься. И прическа тебе очень идет. И глазки такие живые…

– Да ладно, ладно, засыпала комплиментами… Хотя спасибо, конечно же, мне приятно. А ты с Яковом про Аську уже поговорила?

– Нет еще… Случая не было. Потом, Жень, потом… Я поговорю обязательно, обещала же.

– Ну ладно тогда. Я потом, чуть позже, еще тебе напомню. Не отстану, так и знай.

Женя с Валерой отошли, и гости повалили уже косяком, и Яков был тут как тут, нежно подхватил ее под локоток, демонстрируя счастливую семейную идиллию.

– Твои где? Почему опаздывают? – наклонился к ее уху Яков, проводив очередных гостей к диванчикам. – Они ж по идее в первых рядах должны быть!

– Так Лида с Игорем только-только из аэропорта приехали… Я маме звонила, скоро приедут. Минут через пять-десять. Им же переодеться хотя бы надо было!

– Могли бы и заранее прилететь из своего Новосибирска, не минута в минуту!

– Ну, видимо, так получилось, что не могли… Ой, а вот и они, Яш! Ой, как Лида похорошела, смотри!

Она бросилась навстречу сестре, и Лида улыбнулась ей радостно – давно не виделись, успели соскучиться! Мама наблюдала за их встречей со слезой умиления на глазах, приговаривала тихо:

– Хоть на твой юбилей, Ладка, Лидочку выманили… А то ведь не дозовешься никак… Я думала, они и детей с собой привезут, да не тут-то было! Дома их оставили, не взяли! А я так по внукам соскучилась, так соскучилась! А они не взяли…

– Да у них расписание очень суровое, Тамара Петровна, что вы! – будто извиняясь, проговорил Игорь, Лидочкин муж. – У Стасика – музыка и английский, у Даши – фигурное катание…

– Могли бы и взять, чего уж! Сколько я внуков не видела, бабушка я им или кто? Летом ведь тоже не привезли… Все каникулы дети в Испании у сватов просидели! А у нас тут ничем не хуже вашей Испании! И лес есть, и речка, и развлечения всякие!

– Ладно, Тамара Петровна, не расстраивайтесь. Привезем как-нибудь, увидите еще внуков. С именинницей вас, Тамара Петровна…

Лида оторвалась от сестры, глянула ей в лицо внимательно, спросила тихо:

– Лад… У тебя все в порядке, скажи? Глаза какие-то грустные…

– Все в порядке, Лидочка, все хорошо. Просто устала, наверное. Столько хлопот с этим юбилеем… И спасибо, что вы с Игорем выбрали время, приехали! Яков очень хотел, чтобы вы приехали…

– Да, Лада, я все понимаю. Если Яков так хотел, то мы ж не могли… Я едва Игоря уговорила, у него аврал на работе. Ему ж всех наших нюансов семейных не объяснишь… Ой, мы задерживаем тебя, да? Там еще гости идут… Потом с тобой поговорим, Лада, ага?

Лида отошла, тихо позвав за собой мужа и маму. Лада развернулась к двери, чтобы глянуть, кто еще прибыл.

А, это свои. Это Дина, директор магазина на Первомайской. А платье на ней какое умопомрачительное… И прическа, и украшения… Так гордо себя несет от двери, будто по красной дорожке на кинофестивале идет! Лицо чуть надменное, походка от бедра… Просто глаз оторвать невозможно!

И Яков сразу подобрался, встряхнулся. И даже в лице изменился, и глаза вспыхнули восхищением. Когда Дина подошла к ним, проговорил удивленно:

– Ну, удивила, Дина, удивила… Какая ты можешь быть… Даже не ожидал…

– Какая, Яков Никитич? – просто спросила Дина, без тени кокетства.

– Даже не знаю, что и сказать… Я ж тебя никогда не видел такой…

– Да, Дина, ты сегодня просто великолепна. Будто с журнальной обложки сошла! – похвалила девушку вслед за Яшей и Лада. – Мы ж привыкли видеть тебя в деловом облике, а тут…

– Я для вас старалась, Лада Викторовна. У вас же сегодня праздник.

– Что ж, спасибо… Ты хорошо постаралась, Дина.

– А я всегда стараюсь все делать хорошо. Очень стараюсь.

– Да. Ты такая… Из молодых да ранняя… – осторожно коснулся предплечья девушки Яков. – Деловая, хваткая, умная. За это и ценю… Проходи, осваивайся. Скоро за стол сядем. Вроде все уже подошли…

Вскоре празднество покатилось по заданному руслу, со всеми его пресловутыми канонами. Гости расселись по местам, тамада приступил к работе. Надо сказать, работал он весело и довольно непринужденно, и Ладе удалось даже расслабиться немного. А может, это выпитое шампанское сделало свое дело. И дежурные здравицы уже не казались просто дежурными, и лица после каждого произнесенного тоста становились все добрее и веселее. А еще было полнейшей неожиданностью, когда тамада вдруг взял микрофон и запел старую песенку из ее детства, и гости подхватили дружно, прихлопывая в ладоши:

Хмуриться не надо, Лада!

Для меня твой смех награда,

Лада!

И когда ты станешь бабушкой,

Для меня ты будешь Ладушкой,

Лада!

А потом вообще пошло развеселье с танцами и плясками под живую музыку. Народ отрывался как мог. И даже Валера лихо отплясывал, кружа в танце начальницу налоговой инспекции. Наверное, он и не знал толком, кто она такая… Слишком уж бесцеремонно прижимал к себе и нашептывал что-то на ухо довольно страстно. Но начальнице нравилось, хихикала стыдливо, пожимая накрашенные яркой помадой губки.

А Яков танцевал с Диной. Было заметно, как он старается изо всех сил втянуть в себя живот, как напрягает лицо, как пыжится непринужденной молодецкой веселостью. И Дина взглядывает на него так же весело, будто дает понять, что ей по душе этот спектакль. Что и ей так же ужасно весело, очень нравится с ним танцевать…

– Ладка, а это кто? – услышала она голос Жени. Даже не увидела, когда она подошла и села рядом. – С кем это твой Яков так задорно выплясывает?

– Это Дина, Жень… Директор магазина на Первомайской. Красивая, правда?

– Красивая… Но молодая больно для директора-то!

– А Аська твоя что, не молодая?

– Ну, Аська… Аська из ближнего окружения, а эта щучка откуда взялась? Где вы ее с Яковом откопали?

– Я не откапывала. Это Яков ее откопал. Я тут вообще не при делах.

– Вот то-то и оно, что не при делах… Это и подозрительно, Ладка.

– Почему подозрительно? Дина очень хорошо справляется, между прочим. Яков ею очень доволен.

– Доволен… и все?

– Ну да.

– Ты думаешь, это все?

– Ну да…

– Ты серьезно, Ладка? Глаза-то растопырь, ты чего! Ты только погляди, как он на эту Дину смотрит! Да он же съесть ее готов прямо сейчас, со всеми потрохами!

– Да ну тебя, Жень… Вечно тебе чего-нибудь этакое чудится. Глянь лучше на своего Валеру… Он тоже готов Нину Аркадьевну съесть, вон как с ней лихо отплясывает!

– Да кишка у него тонка съедать там кого-то… А вот про твоего Яшу этого не скажешь, Ладка. Ой, не скажешь… У меня нюх на эти дела, можно сказать, глаз-алмаз. Если будешь ушами хлопать, эта щучка быстренько из твоего Яши веревки совьет. Да и уже вьет, по-моему… Да сама-то погляди, погляди!

– Ой, Жень… Перестань… Ну что ты там такого страшного видишь, скажи? Якову всегда нравились красивые девушки, и было бы странно, если б они ему не нравились! Он как раз в том возрасте, когда…

– Когда седина в голову, а бес в ребро! А ты полная идиотка, Ладка, вот что я тебе скажу! Да по роже этой девицы все сразу видно, и к бабке не ходи! Стала бы она ему так улыбаться, если бы ничего от него не хотела, ага! Некому ей больше улыбаться, что ли? Главное, ведь и тебя не стесняется! Напролом прет, дрянь такая! Если ты и дальше будешь вот так ушами хлопать, скоро совсем без мужа останешься!

– Ой, напугала, Жень… Ой, боюсь, боюсь…

– А зря смеешься, Ладка. Как бы плакать потом не пришлось. Я все вижу, меня не обманешь, зря тебя предупреждать не стану. Подсуетись, надо тебе как-то избавиться от этой Дины. И чем скорее, тем лучше.

– Как мне от нее избавиться, Жень? Накинуть мешок на голову в тихом переулке и задушить?

– Вот зря ты смеешься, зря. Можно ведь придумать тысячу способов, как от нее избавиться… Если хорошенько мозгами пораскинуть, конечно. Соображай быстрее… А я тебе помогу всем, чем смогу. Хотя бы добрым советом.

– Не буду я ничего придумывать, Жень, успокойся. Я после этого юбилея вообще на работу больше выходить не собираюсь. Сама ж просила место для твоей Аськи освободить, забыла?

– Да ну… Нельзя тебе сейчас уходить. Не время. И Аська тоже подождать может… Сейчас тебе надо эту щучку с острыми зубками с пути убрать! Да ты на нее только глянь, Лад… Она и впрямь чем-то на щуку похожа!

– Не сочиняй, Женька. Дина молодая и красивая, а ты ей просто завидуешь. Завидовать надо молча, Жень.

– Это я? Я завидую, что ли? – обиженно отстранилась Женя, поправляя сползающий лиф на платье. – Ну ты даешь… Я для тебя же стараюсь, а ты…

В этот момент и музыка кончилась, и тамада позвал гостей сесть по местам – видимо, очередной тост у него созрел. Женя поднялась суетливо, ушла. Лада только вздохнула ей вслед – обиделась…

И тем не менее краем глаза увидела, как нехотя Яков оторвался от Дины. Как шепнул что-то ей на ухо, и Дина улыбнулась смущенно и пожала кокетливо плечиком. И подумалось грустно – может, Женька не так уж и не права в своих подозрениях…

Да, грустно и лениво как-то подумалось. Без ревности. Даже обидно за себя стало – совсем духом упала, что ли? Неправильно ведь это, не должно так быть. Если живая еще, значит, ревновать мужа надо, эмоции какие-то выдавать. Но где их взять, эти эмоции? Как там говорится… Был ли мальчик-то? Может, и не было никакого мальчика…

Огляделась, прошлась взглядом по раскрасневшимся и возбужденным лицам гостей. И опять показалось, что ее нет здесь, будто кино смотрит. Лишняя она на этом празднике жизни, лишняя… Главное, и присутствовать ей на нем вовсе не хочется. Только чего хочется, тоже не знает.

Хотя знает, наверное. Ей суетиться больше не хочется, вот в чем дело. И не будет она суетиться, хватит. Устала. Завтра же поговорит с Яковом, предложит вместо себя Женину Аську… Конечно, первое время вместе с ней поработает, в курс дела ее введет, все покажет-расскажет. Аська девка способная, справится. А потом на покой уйдет…

Да, ей нужен покой. Будет дома сидеть, просыпаться поздним утром, не по звонку будильника, а сама по себе. Потом будет в окно глядеть, потом выйдет на крыльцо дома с большой чашкой кофе, тоже будет глядеть вокруг и слушать, как ветер шумит в кронах деревьев. И чтоб тихо было кругом, и никакой суеты…

Так задумалась, что не услышала поначалу, что Яков ей сказал. Подняла на него глаза, переспросила тихо:

– Что?

– Я говорю, не сиди с таким кислым лицом, на тебя люди смотрят!

– Да никто на меня не смотрит, Яш… Вот музыка заиграла, можешь и дальше танцевать…

– А тебе что, не нравится, что я танцую?

– Почему же? Очень даже нравится. У тебя вполне лихо получается.

– Правда? А не смешно со стороны выглядит? Я уж сто лет не танцевал…

– Нет. Не смешно. Продолжай в том же духе.

– А ты почему не танцуешь?

– Я устала, у меня голова болит.

– Ну ладно, сиди…

Яков ушел, а Лада встретилась глазами с Женей и тут же отвела их в сторону. Слишком уж выразительный был у Жени взгляд. И обиженный тоже, но самую малость. И Женю можно было понять… Какая обида, если дочку надо пристроить на хлебное место? Дочка ведь дороже обиды…

А торжество было в самом разгаре, долго еще продлится, наверное. Но когда-то ведь это все кончится, правда? И она сможет уехать домой? Одна уехать, потому что Яша наверняка останется в городе. Может, и с Диной останется, Женька права…

* * *

На другой день после юбилея Женя снова напомнила о себе, позвонила, спросила настойчиво:

– С Яковом насчет Аськи поговорила?

– Нет еще, Жень. Сказала же, что поговорю, что ты меня так торопишь? Мне ведь еще ему объявить надо, что я собираюсь место освободить… Еще неизвестно, как он к этому отнесется!

– А что, он может заставить тебя работать? По-моему, это твое дело… Дома сидеть или на работу ходить. Разве не так? Или ты передумала уже уходить?

– Нет. Я не передумала. Если я тебе обещала, что поговорю насчет Аськи, значит, поговорю.

– Ладно, поняла… Ты не сердись, что я тебе так нагло надоедаю, Ладка. Я же мать, ты же понимаешь. А для ребенка можно и наглой быть, и какой хочешь.

– Я не сержусь, Жень… Как только что-то прояснится, я тебе сразу позвоню, договорились?

– Хорошо, буду ждать… Пока, Ладка.

– Пока, Жень…

Лада положила на стол телефон, вздохнула. На самом деле пора с Яковом поговорить. Можно и сегодня, почему нет? Чего тянуть?

Тут же набрала его номер, проговорила быстро:

– Можешь сегодня вечером приехать, Яш? Где-то после восьми…

– Могу… А ты что, по мне соскучилась? – угрюмо спросил Яков.

– Да мне поговорить с тобой надо… А по телефону как-то не хочется. Так приедешь?

– Ладно, приеду. Скажи своей домоправительнице, чтобы мясо так же приготовила, как в прошлый раз. Ты все равно так не умеешь.

– Да почему ж не умею? Я умею!

– Значит, для меня не стараешься.

– Ладно, я ей скажу, пусть приготовит. Так приедешь?

– Ну, я же сказал… Примерно к восьми буду. Все, пока, у меня дел много…

Яков приехал к восьми, как и обещал. Деловито принялся за ужин, поглядывая на часы. Она спросила тихо:

– Ты куда-то торопишься, да?

– С чего ты решила, что я тороплюсь? Что за вопросы такие?

Ей показалось, что возмущение его было чрезмерным, даже чуть виноватым. Но говорить об этом не стала. Не хотела отступать от нужной темы разговора. А Яков снова пробурчал недовольно:

– Совсем я не тороплюсь, не говори ерунды… Хотя… да, времени у меня мало. О чем ты хотела со мной поговорить, выкладывай!

– Яш… Я устала что-то. В последнее время плохо себя чувствую. Встаю утром тяжело, голова болит, и вообще… Устала, очень устала.

– Съездить хочешь куда, что ли? Так сейчас шибко не разъездишься, закрыто же все… Но говорят, что на Мальдивы как-то можно попасть…

– Я не хочу на Мальдивы. Вообще ехать никуда не хочу.

– А чего тогда хочешь?

– Да просто дома сидеть хочу… Здоровьем своим заняться хочу…

– То есть ты вообще хочешь бросить работу, я правильно понял?

– Да. Правильно.

– Хм… А кем же я тебя заменю? Это ж проблема большая – вот так сразу нужного человека найти, сама понимаешь!

– Я понимаю, Яш… Но у меня к тебе готовое предложение есть – возьми на мое место Асю, Женину дочку! Она хоть и молодая еще, но очень сообразительная, очень деловая! Она справится, Яш, я уверена! Я ж ее с рождения знаю. Я ручаюсь за нее, Яш! Конечно, на первых порах я ей помогу, не брошу… Все расскажу, все объясню…

– Ладно, я понял! Я подумаю! – перебил ее Яков, отрезая от мяса порядочный кусок и отправляя его в рот. Прожевав, спросил задумчиво: – Как это у твоей домоправительницы мясо таким нежным получается? Ты бы хоть спросила у нее, что ли… И впрямь бы сама научилась, глядишь… Ты ж сроду плохой кулинаркой была. Знаешь, как моя бабка про таких, как ты, говорила? Мол, та же мучка, да не те ручки…

– Да, я спрошу у нее рецепт, я поняла. Но ты не ответил… Возьмешь на мое место Асю или нет?

– А я ответил. Я сказал, что подумаю. Чего ты не поняла, интересно?

– И сколько ты будешь думать?

– А ты что, сроки мне устанавливаешь? Сколько надо, столько и буду думать. Положи-ка мне еще вот этот кусочек… Вредно на ночь так много мяса есть, конечно, но уж больно вкусно…

Яков приговорил еще один кусок мяса, откинулся на спинку кресла, нежно огладил выпуклый и круглый живот. Потом посмотрел на часы, задумчиво поднял брови, проговорил озабоченно:

– Ладно, мне пора…

– А чай пить разве не будешь?

– Нет. Дома попью. Все, поехал я… Домоправительнице своей скажи, что она молодец, вкусно готовит. Я так наелся, что из кресла с трудом выбрался. Ей приятно будет, я думаю… Любой хороший труд надо похвалой поощрять, запомни!

Он на самом деле с трудом выкарабкался из кресла, пошел к выходу. Она тоже встала, вышла проводить его на крыльцо. Когда машина выехала за ворота, вернулась в дом, нашла телефон, позвонила Жене.

– Что, с Яковом поговорила, да? – нетерпеливо откликнулась та. – За Аську попросила?

– Да, попросила, Жень…

– Ну? А он что ответил? Чего молчишь? Клещами из тебя все вытягивать, что ли?

– Он сказал, что подумает, Жень.

– А… Понятно, что ж… Значит, не возьмет Аську. Понятно…

– Да почему ты так решила? Он же не отказал! Он сказал, что подумает!

– Потому и решила… Знаешь, когда отвечают на просьбу этим расхожим «подумаю»? Когда просто отвязаться хотят. Когда неловко сразу отказать, но и соглашаться неохота.

– Да ну… Чего ты так сразу…

– А вот увидишь, Ладка. Это ты у нас такая доверчивая, а я стреляный воробей, сразу на лету все чую. Мне по-другому нельзя, я в суровых обстоятельствах живу. Не то что ты…

– Ладно, Жень, давай не будем делать выводы раньше времени. Посмотрим, Жень…

– Да чего там смотреть, и без того все ясно. Расстроила ты меня, Ладка. Я ведь Аську уже обнадежила… Она так обрадовалась, костюм себе деловой купила! Я ей говорила не торопиться, а она… Вот сколько раз себе говорила – нельзя заранее языком ляпать, сглазить можно!

– Жень… Ну чего ты сразу отчаянием разошлась? Еще ведь неизвестно…

– Это тебе неизвестно, а мне известно. Ладно, пока… Мне надо внука спать укладывать, извини…

Телефон пискнул и замолчал, и она только плечами пожала в недоумении. Обиделась Женька, значит… На нее же и обиделась. Будто это она ей в чем-то собиралась отказать. Странная какая, ей-богу…

И тут же подумалось грустно – ну почему, почему все так получается, а? Будто она перед всеми виновата. Мама из нее веревки вьет и на своем всегда настаивает, Яков с ней тоже особо не церемонится, и подруга все время норовит подсадить на чувство вины. Мол, ты хорошо живешь, а я плохо. И даже помочь не хочешь. Да разве она не помогает той же Женьке? Получается, чем больше помогает, тем больше виноватой становится.

Так сильно обо всем этом задумалась, что чуть не заплакала. И очнулась, когда услышала в дверях знакомый голос:

– Лада, ты дома? Ты где, Ладочка?

Встрепенулась, бросилась к дверям – Лидочка в гости приехала! Как хорошо, как вовремя! А она думала, что Лидочка сразу после юбилея в Новосибирск улетела…

– Привет, сестренка! Я без предупреждения, ничего?

– Да, конечно! Я очень рада, Лидочка! А мама сказала, вы с Игорем не задержитесь…

– Да, Игорь утром сегодня в аэропорт уехал. А я еще на три дня осталась. Мама так сильно просила… Пришлось на работу звонить, договариваться. Знаешь ведь нашу маму… Проще сделать, как она просит, чем объяснять, как тебе трудно и невозможно это сделать.

– Да, это так… Ты проходи, Лидочка, что ж мы в дверях толчемся! Есть хочешь? Я сейчас все организую… А может, вина выпьем, а? Или коньячку понемножечку?

– Ну, давай коньячку… Вообще-то я по делу приехала к тебе, Лада. Вернее, поговорить приехала… Как мама просила… Она вдруг заявила, что ты ее не послушаешь, представляешь? А меня, младшую сестру, послушаешь.

– Интересно… И что мне надо услышать, Лид?

– Давай сначала выпьем, а то у меня язык не поворачивается такое сказать… Глупость, конечно, и не мое, в общем, дело, но… И мама этим обстоятельством крайне озабочена…

– Да что такое, говори скорее! Я и без того уже волнуюсь, Лид! Говори, что у тебя стряслось такое? Опять со здоровьем что-то? Ты давно у кардиолога была?

– Да все у меня в порядке, и со здоровьем, и вообще! Проблемы не у меня, а у тебя, Лад!

– У меня?!

– Ну да…

– Ничего не понимаю, Лидочка… Со мной тоже вроде все в полном порядке!

– Вот-вот… И мама так же говорит, что ты все отрицать будешь… А еще она говорит, что жены последними все узнают… Всегда так и бывает…

– И что я такое должна последней узнать, интересно?

– Лад, но ведь ты сама все видела на своем юбилее… Это же всем в глаза бросилось, Лад! Неужели ты и впрямь ничего не заметила?

– Нет…

– Да не может быть, что ты! Ведь Яков твой… И эта девица… Они же всем демонстрировали свои близкие отношения, Лад! И даже тебя не стеснялись! И я не понимаю тебя сейчас, правда… Это что же, позиция у тебя такая, да? Ничего не вижу, ничего не слышу, никак себя не проявлю? Непротивление злу насилием? То есть тебя все в конечном итоге устраивает, да?

– А если действительно так, Лидочка? – тихо спросила Лада, опуская глаза. – Если меня действительно все устраивает? Если мне все равно… Ведь имею я право на это «все равно», правда?

– Ты что, Лад… Ты его совсем не любишь, да? Только не говори сейчас, что ты вышла за Якова замуж, чтобы меня спасти… Не говори, иначе мне плохо будет! Я и без того все время испытываю чувство вины…

– Ничего я такого не стану говорить, Лидочка, успокойся. Но и тебя тоже прошу больше не говорить со мной на эту тему, ладно? Я как-нибудь сама разберусь в своих чувствах, ведь так? И маме тоже скажи… Ну, мол, что поговорила со мной, предупредила, остерегла по-родственному… Пусть она тоже успокоится, ей нельзя нервничать. Давление может подняться.

– Хорошо, Лад… Ты прости меня, ладно? Может, ты и права, и никому в твою жизнь не надо вмешиваться. Но я как лучше хотела, Лад… Я ведь на самом деле ужасно виноватой себя чувствую. И виноватой, и благодарной. Яков Никитич мне жизнь спас, а я теперь про него вроде как сплетничаю… Я очень хочу, чтобы у вас все хорошо было, пойми!

– Я понимаю, Лидочка. Я понимаю. И все, не будем больше об этом… Давай лучше о тебе поговорим! Расскажи, как у тебя дела, как там племянники мои поживают?

Лида принялась рассказывать, а Лада слушала ее вполуха, думая о своем. Ужасно неприятно было осознавать, что ее жизнь вдруг стала общественным достоянием, что кто-то шепчется за ее спиной, обсуждая поведение Якова. Не объяснишь ведь всем, что ей действительно все равно… Ну, есть у Якова что-то с Диной, и пусть… Казалось бы, какое кому до этого дело? Может, он так самоутверждается, его право, в конце концов!

Лида уехала поздним вечером, вызвав такси. А она не спала всю ночь, ворочалась с боку на бок. Утром поднялась кое-как, услышав, что пришла Татьяна Васильевна. Надо было начинать день, надо было ехать в магазин и исполнять директорские обязанности. Их пока еще никто отменять не собирался.

В конце дня снова позвонила Женя, спросила сухо:

– Ну, что твой Яков… разродился решением насчет Аськи?

– Нет, Жень, еще не разродился. Сейчас я ему позвоню, напомню.

– Давай…

Яков разговаривал с ней довольно сухо, мычал в телефон что-то нечленораздельное – ни да ни нет. Потом рассердился вдруг резко:

– Ну что ты меня торопишь, не решил я еще ничего! К тому же еще один вариант есть…

– Какой вариант, не поняла?

– Да вот такой… Дина за своего знакомого тоже просит. Говорит, хороший парень, деловой. А с мужиком всегда лучше дело иметь, чем с бабой, я это уже по опыту знаю. Так что…

– Значит, ты решил взять на мое место знакомого Дины, а не Асю? Но я ведь уже это место Жене обещала, Яш… Нехорошо как-то получается, согласись.

– Да обойдется твоя Женя, подумаешь! И без того присосалась к тебе как клещ! То одно с тебя вытянет, то другое… Думаешь, я ничего не вижу и ничего не замечаю, что ли?

– Ну зачем ты так… Она ж подруга моя все-таки…

– Вот и дружи с ней на здоровье, я тут при чем?

– Но… Яша…

– Ладно, некогда мне сейчас об этом! И я еще не решил ничего… Надо ж посмотреть на этого парня сначала, что он за фрукт. Сам посмотрю, потом к тебе его пришлю, тоже глянешь. Причем объективно глянешь, поняла? На днях он к тебе придет… И не пугайся, что он молодой еще. Нынче молодые все деловые. Поняла меня, нет? Чего молчишь?

– Поняла, чего ж тут не понять… Если Дина за него просит, то все понятно.

– Это ты на что сейчас намекаешь, интересно?

– Да ни на что я не намекаю. Сам же сказал, что Дина просит. Как хоть его зовут, скажи?

– Сергеем, кажется. Да он сам тебе представится, не волнуйся. Только я требую объективности, поняла? Без ваших там бабьих штучек! Все, не могу больше говорить, пока…

Лада отбросила от себя телефон, сердито сжала ладони, вздохнула тяжело. Что ж, надо признать, Женька была права… Наверное, Яков уже знал про этого Сергея, когда она за Аську просила. Наверное, Дина давно нажужжала ему про своего протеже… И как она теперь скажет об этом Женьке?

Впрочем, Женька сама сказала, что все поняла. Можно ей и не звонить. Но все равно… Почему-то так обидно, что Яков ей отказал! Дине не смог отказать, а ей… Обидно, обидно! Она ведь жена все-таки!

Весь день потом эта обида ее преследовала. И то еще было обидно, что ей самой предстояло вскоре знакомиться с этим Сергеем, свое решение по его кандидатуре с Яковом обсуждать!

А вот не будет у нее никакого решения… Не будет, и все! Вернее, будет, но не в пользу этого Сергея. И пусть Яков сколько угодно требует от нее объективности! Как можно вообще ее требовать, интересно? Если ее уже нет? Фактор личной обиды в этом смысле ведь нельзя не учитывать, правда?

Вот только пусть этот Сергей заявится, она ему устроит проверочку. И сам не захочет на это место, уж она постарается! Посмотрим еще, что из всего этого выйдет…

Если б она знала тогда, что из этого выйдет. Если б знала…

* * *

Он появился на третий день после того разговора с Яшей. Постучал робко в дверь, приоткрыл ее, спросил тихо:

– Можно?

– Да, заходите… – так же тихо ответила Лада, не отрывая взгляда от бумаг на столе.

А сердце почему-то екнуло. Да так больно, что перестала дышать. Может, не зря ей было в тот момент больно? Может, предупреждало ее провидение – меняется твоя жизнь, будь осторожна… С этого самого дня и меняется?

Боль как появилась, так и исчезла тут же. Подняла глаза на вошедшего и сразу поняла, что это и есть тот самый претендент, о котором давеча говорил Яков. И еще вдруг увидела… И сильно испугалась того, что увидела. Даже не по себе стало.

Не по себе, потому что… потому что это Алеша к ней в кабинет вошел! Господи, как же этот парень был похож на Алешу! Тот же рост, то же телосложение, то же лицо… И брови вразлет те же, и глаза, и очертания губ, и этот подбородок с ямочкой посередине…

– Здравствуйте, Лада Викторовна. Меня Сергеем зовут. Яков Никитич сказал, что вы в курсе…

– Да. Да, конечно, я в курсе… – проговорила хрипло, довольно глупо при этом улыбаясь. – Проходите, Сергей, садитесь…

– Ко мне можно на «ты», Лада Викторовна. Мне так привычнее.

– Ну, хорошо. Я буду на «ты», хорошо…

Сказала и замолчала, по-прежнему неловко его разглядывая. Странно, почему она решила в первый момент, что он на Алешу похож? При близком рассмотрении не так и похож… У Алеши глаза голубые были, а у этого Сергея они светло-карие, медовые. И очертания губ у Алеши мягче… И все же есть что-то общее, да…

Наверное, она производила на этого парня странное впечатление. Сидит уставшая от жизни тетка, улыбается глупо, разглядывает его пристально. Хотя он виду не подает, ничем не выдает странного впечатления. Улыбается вежливо так… Мол, я понимаю, разглядывайте меня сколько угодно, если надо.

– Сколько вам лет, Сергей? – спросила тихо, и голос прозвучал с такой задушевной грустью, что сама удивилась. Вроде не должно быть в деловом разговоре этой задушевности, парень же на работу устраиваться пришел! Вернее, на смотрины! Надо ему деловые вопросы задавать, а она – сколько лет…

– Мне тридцать два, Лада Викторовна. Вы, наверное, считаете, что я слишком молод, чтобы занять место управляющего?

– Нет, Сергей, я вовсе так не считаю. Мне было двадцать семь, когда я оказалась на этом месте. И ничего, справилась как-то. И вы справитесь, я думаю.

Он посмотрел на нее озадаченно – что, мол, я вам подхожу? Вы так решили, еще не задав мне ни одного вопроса?

Она тоже вроде как спохватилась и даже устыдилась этой своей торопливости. Ведь только что настраивала себя на то, что даст от ворот поворот этому Яшиному протеже! Вернее, протеже Дины…

– У вас есть опыт в торговле, Сергей? Чем вы вообще занимаетесь?

– Да многим занимался… И на рынке обувью торговал, и в продуктовой палатке торговать приходилось, и в автосалоне менеджером… Набирался опыта понемногу. Яков Никитич со мной беседовал и сказал, что деловой потенциал у меня есть, что я…

– Хорошо, Сергей. А кто вас Якову Никитичу рекомендовал?

– Дина. Она моя сестра. Двоюродная.

– Понятно, что ж… Сестрица, значит, похлопотала? Ну как не порадеть родному человечку?

Сергей глянул на нее озадаченно, улыбнулся неловко. Не знал, бедолага, что и ответить. Она же первой и пришла ему на помощь:

– Впрочем, неважно, кто за кого похлопотал. Если Яков Никитич так решил, то что ж… Давайте попробуем поработать. Вернее, я готова обучить вас всему, Сергей. Можем прямо сегодня и начать, вы не против?

– Нет, конечно же, я не против, Лада Викторовна. Только еще раз попрошу вас, если можно… Обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста. Я как-то неловко себя чувствую…

– Хорошо, Сергей. Договорились.

Он улыбнулся ей так, будто она сейчас бог знает чем его облагодетельствовала. И опять с этой улыбкой стал на Алешу похож.

Но ведь вовсе не похож, не похож! Что она себе такое придумала? Что за наваждение, честное слово?

Так и пребывала потом весь день в этом наваждении, сама себя не узнавала. То смущалась как девочка, то принималась улыбаться ни с того ни с сего. Самой смешно было.

А Сергей, казалось, каждое ее слово на лету ловил, каждый взгляд. Понятно было, что старается хорошее впечатление произвести. Заскочившая к ней в кабинет с накладными Аня с любопытством глянула на Сергея, потом улучила момент, спросила быстрым шепотком:

– А кто это, Лада Викторовна?

– Это Сергей, ваш новый управляющий. Вернее, скоро им будет. Вот только в курс дела его введу…

– А вы что, уходите от нас разве?

– Да, ухожу.

– А куда, Лада Викторовна?

– На покой, Анечка, на покой… Устала, буду дома сидеть, жизни радоваться.

– Да какой покой, Лада Викторовна, вы что! Вы ж такая молодая еще…

– Спасибо за комплимент, Анечка. Но, как говорится, молодая была уже не молода. Пятьдесят – это уже возраст, знаешь ли.

– Да какой же возраст, Лада Викторовна, какой возраст! Вот теперь даже на пенсию всех женщин только в шестьдесят лет отправляют! Вам еще до этого пенсионного возраста о-го-го сколько!

– Может, и так… Но я не хочу больше работать, Ань. Устала. Могу я устать, правда? Могу просто посидеть дома и ничего не делать?

Аня хмыкнула, пожала плечами. Наверняка сейчас подумала что-нибудь этакое… Мол, если есть материальная возможность, почему бы и дома не сидеть, жизни не радоваться. Это нам, бедным и сирым, до старости придется пахать…

Впрочем, все равно, что она сейчас подумала. Да и Сергей отвлек ее от этих мыслей, задав очередной деловой вопрос. Надо сказать, что вопросы он задавал правильные, быстро в систему вникал. Не удержалась и похвалила его:

– Ну, такими темпами ты быстро в курс дела войдешь, Сергей! Через неделю мне уже и уйти можно будет, не опекать тебя, сам вполне справишься!

– Как… через неделю? Уже? – спросил он разочарованно.

– Ну да. А что тебя не устраивает? Боишься?

– Нет, я не боюсь. Просто… Просто мне не хочется, чтобы вы…

– Что я? Говори, что ты замолчал, Сергей?

– А вы не обидитесь, Лада Викторовна?

– Да на что же я должна обидеться, не понимаю?

– На то, что я скажу… Дело в том, что мне очень не хочется, чтобы вы… Ведь я не увижу вас больше… Неделя – это же так мало, что вы…

Сказал и будто сам испугался своих слов, глянул на нее виновато и чуть настороженно. И даже отстранился слегка, прикрыв глаза, словно ждал, что она может залепить ему пощечину.

Она тоже растерялась. Не знала, что ему ответить. Да и что она могла ответить? Как ты смеешь, наглец, говорить мне такое? Что ты себе позволяешь, кто ты и кто я? Моему возмущению нет предела?

Если честно, ничего такого он и не сказал, чтобы проявить возмущение. Наоборот, его слова были приятны, чего уж там. И потому ответила чуть кокетливо, так, будто ей было очень смешно. Будто едва этот смех сдерживала:

– Стало быть, мое общество тебе так приятно, да?

– Да, Лада Викторовна… Вы простите меня, если я перехожу границы дозволенного, но…

Сергей замолчал, посмотрел на нее очень серьезно. Так долго молчал, что она сама не выдержала и переспросила:

– Что «но», Сергей? Что ты хотел сказать?

– Не знаю, Лада Викторовна. Не знаю, как объяснить… Но что-то со мной происходит такое… Мне кажется, что я вас очень, очень давно знаю. Что мы уже были с вами знакомы когда-то… И даже больше, чем просто знакомы…

– Ну, такое бывает, знаешь ли. А может, я тебе твою маму напоминаю, Сергей? Или другую какую родственницу?

– Нет… Нет, вовсе не маму. Да и какая мама, что вы… – Он глянул так красноречиво, так обиженно! Мол, не поняла того, что он хочет сказать! И тут же вдруг сник, опустил глаза, пробормотал виновато: – Простите… Я действительно границы дозволенного перехожу, простите… Больше этого никогда не повторится, Лада Викторовна, обещаю. Я буду держать себя в руках…

В этот момент в кабинет снова зашла Аня, и хорошо, что зашла. Разрядила обстановку возмущением:

– Там опять бракованный товар со склада привезли, Лада Викторовна! Я не знаю, что делать! Пойдемте разбираться!

– Пойдем, что ж… – поднялась она из-за стола. И проговорила Сергею деловито: – Идем с нами, тебе надо во все эти нюансы вникать… Будешь входить в курс дела на практике, как говорится! Идем…

Ей показалось, что этот день не прошел, а пролетел ветром. И ее вместе с этим ветром несло… Несло и несло куда-то! И жаль было, когда день закончился.

Когда прощалась с Сергеем до завтра, то же самое увидела и в его взгляде – ему тоже было жаль. Слишком откровенная досада была написана на его лице. Или ей это показалось, может быть?

Весь вечер у нее было приподнятое настроение – давно такого не было. А еще тревога была внутри, но не тяжелая, а совсем наоборот… Веселая какая-то тревога. Щекочущая. Ожидающая дня завтрашнего. Что день грядущий мне готовит… Как там дальше Ленский в опере пел? Его мой взор напрасно ловит, в глубокой тьме таится он…

А у нее ничего в глубокой тьме не таится. У нее завтра начнется новый день, в котором будет присутствовать Сергей… И может, он еще скажет ей что-нибудь этакое, из-за чего снова запоет внутри сладкая тревога. В итоге кому плохо, если она там поет? Ведь никому не мешает… А ей хорошо – такое вдруг разнообразие в ее унылой жизни! Пусть, пусть…

Утром поднялась рано и на удивление очень резво. Даже какие-то телодвижения сделала, похожие на гимнастику. Ноги на ширине плеч, руки вверх, присели, раз-два! Снова присели, выпрямились, теперь руки в стороны – раз-два, раз-два…

Долго стояла под теплым душем, потом прихорашивалась долго. Уложила феном волосы, подкрасила глаза, изобразила на скулах румянец. И вдруг поймала себя на мысли – чего это она делает, да еще с таким волнительным удовольствием? Давно ведь уже на себя рукой махнула… Ну ей-богу, смешно! Пошла старая тетка вразнос! Надо же, молодой мужик на нее как-то там посмотрел, а она уж вообразила себе бог знает что! Как та старая цирковая лошадь, которую вывели на арену под звуки марша, и она принялась бить копытом, почуяв себя юной кобылкой. Смешно…

И тут же прикрикнула на себя – перестань! Что с того, что прическу сделала и подкрасилась немного? Ничего ведь особенного в этом нет? Просто хорошее настроение с утра, вот и все… Давно такого настроения не было, радоваться же надо, а не самоуничижением заниматься!

Вздохнула, придвинула лицо ближе к зеркалу… Да, запустила себя, конечно, ничего не скажешь. Кожа серая, бледная, много мимических морщин прибавилось. Надо обязательно в салон сходить…

Вот уйдет на покой и тогда уж точно начнет собой заниматься. А пока некогда. Надо на работу бежать, надо начинать новый трудовой день, обучать всему Сергея надо. И он прав – недели и впрямь маловато будет. Месяц точно придется на это потратить, чтоб уж наверняка…

Нет, нет, она вовсе себя не уговаривает, не придумывает ничего, чтобы… Месяц – это вполне нормально, да…

* * *

И он полетел, этот месяц. Как на крыльях. Да, она теперь мчалась на работу, задыхаясь от предвкушения. Скорей бы, скорей бы заглянуть в эти медовые глаза! Скорей бы услышать этот голос, произносящий те слова, которые вовсе и не ей должны быть предназначены, а какой-нибудь молоденькой профурсетке!

Но Сережа именно ей говорил эти слова. Хотя ничего в этих словах особенного не было. Важны были интонация, скрытый смысл… Как поет одна очень известная певица: «Да неважно, что ты сказал, ведь важно не что, а как!» Хотя там, в песне, кто-то кого-то обидел, это понятно. И обидеть можно одной только интонацией. И силы для жизни интонацией можно дать…

Да, именно так и получалось. Сережа давал ей силы. Приезжала после рабочего дня домой, садилась на крылечко и вспоминала все в подробностях – как посмотрел, как улыбнулся, как случайно они соприкоснулись руками, как покраснел и отвел взгляд… И еще вспоминала, как он отчаянно пытается ей что-то такое сказать и останавливается в последнюю секунду – духу не хватает, наверное.

Вспоминала все это, и ей смеяться хотелось, дурачиться, жить хотелось ужасно! Даже суровая Татьяна Васильевна заметила в ней эту перемену, проговорила осторожно:

– Вы так изменились в последнее время, Ладочка… У вас что-то хорошее произошло, а я не знаю? Я уж и у мамы вашей спрашивала, что же такое вдруг с вами происходит… А мамочка удивляется только и у меня же потом переспрашивает, что и как. Очень уж она интересуется вашей жизнью, да. Нам ведь, пожилым матерям, только того и надо, чтобы дети были счастливы. Главное, чтобы мы видели это своими глазами и от этого были счастливы тоже. Так не поделитесь, что такое случилось хорошее с вами, Ладочка?

– Ничего особенного со мной не случилось, Татьяна Васильевна. Просто жизнь идет себе и идет, понимаете? Просто жизнь. И я ей ужасно радуюсь…

Татьяна Васильевна пожимала плечами и уходила по своим делам, а она снова садилась на крыльцо дома и улыбалась, распахивала руки, поднимала глаза к небу, будто удивлялась открывшейся картине – оно ж голубое, оказывается! А стволы у сосен охряные, подсвеченные солнцем! И маргаритки на клумбах такие яркие! А она и не замечала раньше, какие они симпатичные…

Как-то резко обозначились новые краски вокруг. Раньше были размытыми, скучными, а теперь такие яркие, выпуклые! И весь мир такой… И даже холодный сентябрьский ветер такой милый! И дождик, который накрапывает слегка, и мелкие желтые березовые листья в красивый забавный узор на газоне улеглись! Можно сколько угодно глядеть – не наглядишься!

Правда, иногда она пугалась этого непрерывного счастья, происходящего внутри. Говорят, счастье – это ведь тоже большой стресс. От него и голову может снести напрочь. Глупостей всяческих натворить можно…

Но ведь хочется их натворить, просто ужасно хочется! Потому что счастливому глупости не страшны, да и вовсе это не глупости, по большому счету. Это всего лишь продолжение той самой счастливой органики, вполне законное продолжение. Кому-то глупости, а кому-то – поступки…

Но вот с поступками Сережа как раз не спешил. Может, она сама его провоцировала на отсутствие поступков, была слишком строга. Неприступна. Собранно деловита. А как иначе прикажете? Не на шею же ему бросаться, правда? Не рассказывать, как она по вечерам на крыльце сидит и занимается счастливым миросозерцанием? И улыбается при этом как идиотка…

Но настал день, когда Сережа все же решился. Вернее, это был конец дня. Вошел к ней в кабинет, глянул так отчаянно, будто собирался в холодную воду прыгнуть, и выпалил быстро:

– А можно я приглашу вас на ужин, Лада Викторовна? Я знаю очень хорошее кафе, там грузинская кухня… Шашлыки такие отменные… И вино грузинское, настоящее… Вы любите грузинское вино, Лада Викторовна?

Наверное, теперь ей полагалось ответить что-нибудь этакое, соответствующее приличию – какое кафе, мол, я прекрасно и дома поужинаю. И к вину грузинскому я равнодушна, и вообще… С какой это стати я должна идти с тобой ужинать, Сергей?

Ничего такого она ему не ответила. Лишь вздохнула внутренне – ну наконец-то! – и улыбнулась ободряюще. И проговорила тихо:

– Я очень люблю грузинское вино, Сереж… И шашлыки тоже люблю.

– Значит, вы согласны пойти в кафе?

– Ну да. А что тут такого особенного, не съешь же ты меня там, правда? Просто поужинаем, дела наши обсудим…

Они очень хорошо тогда посидели. И вина выпили, и шашлыков наелись. Она хотела в конце ужина расплатиться сама, но Сережа так на нее посмотрел… То ли обиженно, то ли умоляюще – ну что вы, мол, Лада Викторовна, не обижайте меня!

Она улыбнулась, убрала кредитку обратно в сумку. Посмотрела деловито на часы, попросила тихо:

– Вызови мне такси, Сереж. Мне домой пора возвращаться.

Такси приехало быстро, и Сережа хотел было ехать с ней вместе, вроде как проводить, но она ему не позволила. Не хотелось, чтобы бдительная Татьяна Васильевна его рядом с ней увидела. Надо эту Татьяну Васильевну в отпуск отправить, что ли! Хорошо бы совсем уволить к чертовой матери, да от мамы претензий не оберешься. А вот оплачиваемый отпуск ее домоправительница вполне заслужила, пусть отдохнет немного. И она от нее отдохнет.

На следующий день Сережа был с ней смелее. Так осмелел, что только держись! К вечеру вошел в кабинет, запер дверь на ключ, сел у стола, проговорил довольно решительно:

– Мне надо поговорить с вами, Лада Викторовна. Очень надо поговорить. Потому что я не могу так больше, не могу… Я сегодня всю ночь не спал, ни одной минуты… Я не могу так больше, не могу, простите меня, Лада Викторовна!

– Что? Что ты не можешь? – спросила тихо, сглатывая нервный комок. – Что такое случилось, Сережа?

– Будто вы сами не понимаете, что случилось…

– Нет, не понимаю. Говори.

– Хорошо, я скажу… Я скажу сейчас, да… Дело в том, что… Дело в том… Я вас люблю, Лада Викторовна! Я больше не могу так, не могу! Я все время о вас думаю, все время боюсь, что вы утром мне скажете – все, этот день последний… Мол, ты уже научился всему, будешь самостоятельно работать, а я сюда не приду больше, приступай к обязанностям управляющего… Но я так не могу, не могу! Вот как дурак повторяю это, вам смешно, наверное… А я на самом деле не знаю, как жить буду, если… Если вас не смогу видеть хоть изредка… Да, я понимаю, как сейчас глупо выгляжу, что вам смешно на меня смотреть, смешно меня слушать, да! Я встану сейчас, я уйду…

Она даже не успела ничего ответить, как Сережа вскочил с места и рванул обратно к двери. И почти прокричала в отчаянии:

– Погоди! Погоди, Сережа! Не уходи… Ну что ты… Почему же ты решил, что мне будет смешно… Вовсе мне не смешно…

Он обернулся, посмотрел на нее исподлобья. Она встала из-за стола, тихо пошла к нему. Подошла близко. И поняла, что уже не дышит. Не может дышать. Потому что ощутила на плечах Сережины руки – довольно-таки сильные и решительные. И губы у него были такие… Нежные и властные одновременно. И жадные, и торопливые. И поцелуй получился таким, каким она себе его и представляла. Мучительно долгим и страстным, но какая это была счастливая мука! И пусть бы она длилась и длилась, еще и еще…

Но пора было и честь знать, тут уж ничего не попишешь. Надо было себя помнить, в реальность входить. А реальность такова, что надо осознавать, сколько тебе лет, сколько Сереже. И понимать, что это лишь мечта безумная, вот и все! Молодость уже не вернешь, выше себя не прыгнешь!

Собралась с силами, отстранила его от себя. Оттолкнула даже. Подошла к зеркалу, поправила прическу и даже заставила себя устыдиться своего счастливого лица – смешно выглядит со стороны, наверное! И припухшие губы, и сияющие глаза… Опомнитесь, дамочка, загляните-ка в паспорт, чего вы такое творите!

Сережа подошел сзади, обнял ее за плечи, вместе с ней посмотрел в зеркало. Произнес тихо:

– Какая ты красивая… До невозможности красивая, я просто с ума схожу…

Ну вот! Он уже к ней на «ты» обращается! Сейчас еще и Ладушкой назовет, еще чего не хватает! Ладушкой-оладушкой…

– Никакая я уже не красивая, Сережа. Я старая, мне уже пятьдесят лет. Просто я… Просто я с ума сошла немного, вот и все. Но при этом осознаю, что не должна вроде с ума сходить.

– Не говори так, не надо, прошу тебя… Я ж не виноват в том, что позже тебя родился. Не виноват в том, что люблю… Разве можно приказать любви, скажи? Она ведь все равно не послушает…

– Но я старше тебя на восемнадцать лет, Сережа! Ты только вдумайся в эту цифру – во-семь-над-цать! Да я уже взрослым человеком была, когда ты только на свет появился! Успела жениха в армию проводить и схоронить успела. Мне пятьдесят, Сережа, ты понимаешь это? Пятьдесят…

– И что? Какое это имеет значение? Прошу тебя, давай не будем об этом… Вообще никогда не будем говорить про разницу в возрасте! Ты для меня самая молодая, самая красивая, самая-самая… Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя… Ну что мне сделать, чтобы ты мне поверила, скажи?

– Да ничего не надо делать, Сережа. Тебе лучше уйти сейчас. Вдруг войдет кто-нибудь…

– Не войдет. Я же дверь закрыл.

– Ну так тем более! Кто-нибудь придет, станет в дверь стучать, увидит, что ключ в скважине торчит с той стороны… Ты что, хочешь меня скомпрометировать, да?

Последнюю фразу она произнесла как-то уж слишком игриво-весело, и Сережа тут же подхватил эту тональность и проговорил быстро и горячо:

– Да! Да, я хочу тебя скомпрометировать! Хочу, чтобы все знали, что я тебя люблю! Люблю, слышишь? Очень люблю…

В дверь на самом деле кто-то постучал робко, и она замерла и прошептала испуганно:

– Вот видишь… А я что говорила… Погоди, сейчас уйдет тот, кто приходил, и сразу открывай дверь… И сам уходи отсюда. Как ты не понимаешь, что я не могу быть посмешищем, не имею права? Пока я здесь командую, и я не могу…

– Хорошо. Хорошо, я уйду. Но ты все равно знай, что я очень люблю тебя. Люблю, люблю… Понимаю, что ты замужем, что я не имею права на тебя, но… Что я могу сделать, скажи? Ничего с собой я не могу сделать… Люблю…

Потом она еще долго слышала в себе его голос – это его многократно повторяемое «люблю». Приехала вечером домой, уселась на крыльцо, глянула вокруг. Боже, как ей сейчас хорошо, как женская душа радуется! И все вместе с ней радуется – и небо, и охряные сосны, и ветер, играющий сорванными с деревьев листьями! И нет никакой дисгармонии с возрастом и юной душой… Хорошо! Главное, что завтра утром она опять увидит Сережу.

Утром опять долго прихорашивалась перед зеркалом, и улыбка не сходила с лица. И весь день провела в приподнятом настроении. И Сережа опять пришел к ней в кабинет и закрыл дверь, опять они целовались долго, долго…

Наверное, и вне кабинета они вели себя как-то неосмотрительно, потому что начала замечать на себе удивленные и озадаченные взгляды, вроде как шепотки пошли за спиной – совсем наша Лада Викторовна с ума сошла, с молодым парнем связалась!

Да, наверняка не без этого было. Ну и пусть, пусть! Теперь уже все равно! Что может быть важнее того, что она снова жить начала? Что явился в ее унылую жизненную спячку дорогой суженый, поцеловал ее, и она проснулась? Как в сказке проснулась, жить начала… Что в этом такого ужасного? Да это ведь просто счастье, если по большому счету… Обыкновенное женское счастье… Она ж никому своим счастьем не мешает, правда?

Так и сказала нагрянувшей к ней Жене, когда та завалила ее подозрительными вопросами:

– Ты что вообще творишь, Ладка, ты хоть немного соображаешь, что творишь, а?

– А что я творю? Кому какое дело, Жень? Разве я кому-то мешаю?

– Ну, я так и думала… Точно рехнулась баба, совсем крышак съехал… Климакс на пороге, а она глупо улыбается и глазами сияет! Как тебя угораздило влюбиться-то, Ладка? С ума сошла?

– Да, Жень, я сошла с ума. Я влюбилась. Я счастлива. Да, Сережа младше меня намного… Да что с того? Какая мне разница, если мы оба… Оба сошли с ума?

– Господи, Ладка! Да ты посмотри, посмотри на него внимательнее! У него же на лице написано, что он хитрый и ужасно продуманный! Он же использует тебя, Ладка, вот и все!

– Как? Как он меня использует? Ради места управляющего в магазине, что ли? Так он его уже получил, можно сказать. За него Дина похлопотала перед Яковом, она его двоюродная сестра. Как он еще может меня использовать?

– Ну, не знаю пока… Но точно использует, меня не обманешь. По роже его видно – тот еще проходимец.

– Нет, Жень. Не говори так про него, не надо. Я лучше тебя вижу, какой он. Ты знаешь, когда он впервые вошел ко мне в кабинет, я ведь чуть с ума не сошла от испуга… Показалось, он так на Алешу похож! Та же улыбка, те же глаза, та же ямочка на подбородке… Ну скажи, правда же, что он похож на Алешу?

– Ни капельки не похож. Вот ни капельки! Ты себе все придумала, Ладка. Сама же и придумала. А он все понял и ухватился… Ты сама ему повод дала тем, что сравнила сразу с Алешей. Я даже представляю себе твое лицо в этот момент…

– Нет, Женя, нет. Не говори мне ничего такого, не надо. Да я слушать ничего не хочу! Если б ты только знала, как я счастлива сейчас, что чувствую, что у меня внутри происходит… Господи, да я столько лет в кромешной темноте прожила, в глубине, в тине… Я сейчас взяла и выплыла на поверхность, солнце и небо увидела! Да что там говорить, весь мир заново увидела! Я живу, Женька, живу, понимаешь ты это или нет? И все благодаря ему, Сереже… Слышишь, какое у него имя чудесное – Се-ре-жа…

– М-м-м… Конечно, чудесное. Главное, что редкое, ага.

– Не надо сейчас иронизировать, Жень. Пожалуйста, не обижай меня этой иронией. Неужели ты думаешь, что я не имею права быть счастливой?

– Имеешь. Конечно, имеешь. Только, я думаю, скоро все эти разговоры вокруг тебя до Якова дойдут, и он вовсе не обрадуется такому счастью. Не боишься, что он все узнает, Ладка?

– Нет. Не боюсь. Потому что Якову сейчас до меня нет никакого дела. Да ты и сама знаешь… почему. Ты ж мне сама намекала, что у него с Диной что-то там есть… Так почему ему можно, а мне нельзя, Жень?

– Глупый вопрос задаешь, Ладка. Глупый.

– Да почему глупый-то?

– Потому! Потому что ему можно, а тебе нельзя! Потому что он мужик, а ты баба! Испокон веков так было положено, понимаешь? Не зря ведь про мужиков говорят – седина в бороду, бес в ребро? А про женщин подобного ничего не говорят, потому что им не положено никакого беса! Все мужики в солидном возрасте с ума сходят, все поголовно! И это в нашем обществе даже нормой считается! А баба в подобной ситуации только посмешищем выглядит, вот и все!

– Да мне все равно, Жень… Мне и дела нет, кому там чего положено, а кому не положено. Меня любят, и мне от этого хорошо, и я этим счастлива, понимаешь?

– Да не может он тебя любить, Ладка, не может! Ну это же… Это же противоестественно, это природе противно! Нет, я не спорю, есть исключения из правил, конечно… Но для этого надо быть какой-то уж совсем выдающейся женщиной… Большой личностью надо быть!

– А я что, не личность, по-твоему?

– Личность. Но не выдающаяся. Ты сейчас занимаешься самообманом, Ладка. Пытаешься от возраста своего убежать. Да только от него все равно не убежишь, он же обязательно в самый неподходящий момент наружу вылезет и по башке даст! Да и этот твой Сережа может опомниться… Глянет на тебя однажды и за голову схватится – как это меня угораздило, мол? И как ты себя будешь чувствовать в этот момент, можешь себе представить?

– Нет, Женька, нет… Он за голову не схватится. Он очень любит меня, я ему верю…

Женя только вздохнула тяжело, замолчала, глядя в сторону. На лице ее написана была крайняя озабоченность, будто она придумывала, что бы еще сказать такое подруге, чтоб образумить ее. Потом еще раз вздохнула, заговорила тихо, вкрадчиво:

– Знаешь, я вот сейчас вспомнила почему-то… Вспомнила, как с матерью в детстве ездила в деревню к бабушке, в Курганскую область. И там сосед у бабушки один был, молодой еще парень… Так вот, этот самый парень влюбился в одну вдову сорокалетнюю и голову совсем потерял, женился на этой вдове, в дом к себе хозяйкой привел. Родителей-то у него на тот момент в живых уже не было, некому было его вразумить.

– Ой, да что уж сразу вразумить, Жень? О чем ты? Что тут такого страшного, если влюбился в женщину старше себя и женился?

– Не знаю, Ладка. Может, и ничего страшного, конечно. Да только через пару лет у этой вдовушки несладкая жизнь началась, понимаешь? Стал он гонять ее как сидорову козу. Вытащит за волосы раздетую на мороз и как начнет огревать по спине чем попало! И все время приговаривал при этом, то есть орал на всю деревню: «Не ходи сорок за двадцать! Не ходи сорок за двадцать!» Я маленькая тогда была, а до сих пор помню этот его отчаянный крик – не ходи сорок за двадцать… И в деревне тоже его никто не осуждал, знаешь… Есть, есть в этом какая-то сермяжная правда жизни, есть… Что ни говори…

– Господи, какие страсти ты мне рассказываешь, Жень…

– Ага. Почти шекспировские. Но это не страсти, Ладка. Это жизнь. В том и состоит грустная истина, что баба должна себя блюсти, соблазну не поддаваться. И ты тоже должна. Не пей вина, Гертруда… Не пей вина…

– Ты что, Жень, и впрямь Шекспиром увлеклась, что ли? – со смехом спросила Лада, удивленно глянув на подругу.

– Нет. Какой там Шекспир…

– А откуда про Гертруду вдруг вспомнила?

– Да это же песня такая есть у Бориса Гребенщикова, не слышала? Как там, сейчас вспомню, погоди… А, вот… «Не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам. Нажрешься в хлам – и станет противно родственникам и друзьям…» Это ж все тебя касается, Ладка, напрямую касается! Не пей вина, Гертруда! Ты ж прекрасно понимаешь, какое вино я имею в виду… Да и у Шекспира эта Гертруда тоже зря вино выпила, поплатилась за это!

– Ну, здесь ты что-то путаешь, Жень… У Шекспира Гертруда выпила отравленное вино, чтобы сына спасти, несчастного Гамлета. А мне спасать некого, Жень. Нет у меня сына. Никого у меня нет. И потому я хочу выпить это вино, понимаешь? До дна выпить. Мне терять нечего.

– Да как это нечего, Ладка? Как это нечего? Да ты же свою благополучную жизнь потерять можешь, как ты не понимаешь? Вот Яков узнает вдруг… Он же разведется с тобой, Ладка!

– Так он и без этого «вдруг» может развестись… У него теперь Дина есть. Сама же говоришь – седина в бороду, бес в ребро. И потому я имею полное право потерять голову и сойти с ума. И выпить это вино.

– Ну и дура ты, Гертруда, вот что я тебе скажу… Пожалеешь потом, да поздно будет. Тоже будешь рыдать, как та… Которая «не ходи сорок за двадцать»! И не говори мне потом, что я тебя не предупреждала…

– Не скажу, Жень. Обещаю.

– Ладно, что ж… Посмотрим… О, время-то уже позднее какое, мне домой ехать пора! А то мой Валерка опять без меня напьется, у него ж по всей квартире заначки припрятаны! Иногда в таком месте запрячет – ни за что не догадаешься! Алкоголики в этом смысле очень бывают изворотливы… И на что моя жизнь уходит, скажи? С другой стороны, что я могу в ней изменить? Ничего и не могу… Вот тебя уговариваю глупостей не делать… Почему, думаешь? Потому, наверное, что просто завидую. Лучше уж с ума сойти, как ты, чем каждый день эту пьяную рожу перед собой видеть.

Женя замолчала, сидела, отвернувшись. Ладе показалось, заплачет вот-вот. Хотела было сказать чего-нибудь ободряющее, но Женя быстро поднялась с места, проговорила решительно:

– Все, пойду! Сейчас только такси вызову! Проводи меня до крыльца, ладно? Посидим еще, такси подождем… У тебя так хорошо здесь, свежо, осенью пахнет…

Такси подъехало быстро, и Женя ушла, махнув ей рукой от калитки. Лада сидела еще долго, пока не озябла. Все думала, думала над их разговором…

А еще вдруг ощутила в себе некую решительность, будто лишний раз доказала себе что-то. Да, она имеет право на счастье, имеет право любить! И хочет эту любовь ощутить полностью, нечего уговаривать себя, что хватит с нее одних поцелуев! Нет, не хватит! И Сережу нельзя больше мучить, и саму себя мучить не надо… Зачем придумывать себе эти мучения, в самом деле? Если она любит его, а он – ее…

Решительно поднялась с крыльца, пошла в дом, быстро нашла телефон, кликнула номер Сергея. Он ответил тут же, будто ждал ее звонка. А может, и правда ждал…

– Добрый вечер, Сережа. Ты чем сейчас занят, скажи?

– Сама догадайся… чем. Сижу и думаю о тебе. Жду, когда завтра наступит, чтобы снова увидеть тебя.

– И я… И я о тебе думаю… И тоже жду, когда завтра наступит…

– А может, не надо ждать до завтра, Лада? Может… Я прямо сейчас приеду к тебе?

– Да. Приезжай. Я жду тебя, Сережа.

– Что, правда?!

В голосе его такая была неподдельная радость, что она только рассмеялась тихо. И так же тихо повторила:

– Да, приезжай… Я тебя очень жду…

Нажала на кнопку отбоя, постояла немного, пытаясь унять волнение. Потом начала метаться по дому как заполошная. Надо же стол накрыть, надо себя в порядок привести, причесаться хотя бы, красивое платье надеть! Или, наоборот, простое какое-то, домашнее… Да какая разница, какое на ней будет платье, вообще без разницы! Вот хотя бы это, свободное… Она в нем такая летящая вся… И складок на талии не видно… Такая неуправляемая стала талия, хоть плачь! Хоть с голодухи несколько дней умирай, а проклятый «пояс шахидки» только в размерах норовит увеличиться!

Ну и черт с ним, с «поясом шахидки» на талии. Глянула на себя в зеркало и не узнала. Глаза просто сумасшедшим огнем горят! И горло от волнения сдавило, и все тело под платьем дрожит… Наверное, Женька сейчас, если б увидела, опять прошлась бы обидным каким словцом. Вроде того – от радости в зобу дыханье сперло, как бы не потеряла ты свой сыр, ворона моя несчастная. Не хочешь быть Гертрудой – вороной будешь… Очнись, Ладка, очнись, еще есть время…

Нет, Жень. Я не очнусь. Поздно. Вот уже слышно, как машина к воротам подъехала.

И снова волнение подступило к горлу, и снова нервная дрожь побежала по телу. Надо встретить Сережу. И пусть будет то, что будет… Сережа этой ночью останется у нее, назад уже ничего нельзя повернуть. Да и не хочется. Да и невозможно уже…

* * *

Дина сидела на коленях у Якова, болтала ногами, грызла яблоко. И смотрела в экран телевизора, не отрываясь. Потому что передача была очень интересная – известный молодой блогер давал интервью, небрежно отвечая на вопросы журналиста. Так небрежно, будто этот журналист ему надоел до смерти, будто он с рождения только и делает, что раздает интервью. И утомился от этой славы.

А Яков смотрел на Дину примерно так же, как она смотрела на юного блогера. С умилением, с любопытством, с обожанием… С вожделением даже. Когда Дина сгрызла все яблоко, протянул руку, достал из вазы еще одно, сунул ей в ладошку. А она даже не заметила будто. Ведь там, на экране, происходило невероятное! Молодой блогер взял и от души нахамил известному журналисту! Обозвал его вопросы отстоем, а самого журналиста – мусором! Так и сказал – тебя, мол, в мусор пора выбрасывать с такими отстойными вопросами…

– Нет, ты слышал, Яш, а? Как он его, слышал? И ведь не боится ничего, гаденыш такой… Из ниоткуда вылез, а туда же! Подумаешь, в ТикТоке всего два года кривляется! А борзоты уже набрал – зашибись! Вот почему так, объясни мне, Яш?

– Что тебе объяснить, Диночка? Я, если честно, этот птичий язык пониманию плохо… Не разбираюсь во всех этих блогерах и Тик-Токах…

– Это я, что ли, на птичьем языке разговариваю? Хочешь сказать, что я глупая, да? Ну ничего себе…

Дина спрыгнула с его колен, умчалась в другую комнату, всем видом демонстрируя обиду. Яков засуетился, пытаясь быстро выбраться из кресла, но быстро не получалось, и это обстоятельство его разозлило немного.

Нет, не на Дину он злился. На себя. На неуклюжесть свою, неповоротливость. На суставы непослушные злился, на лишний вес. На пузо еще проклятое. И когда оно успело так некрасиво выпучиться? Наверное, надо на диету сесть, что ли…

Некстати вспомнилось одно смешное выраженьице, которое слышал от кого-то не так давно – мол, нормальный мужик растет до двадцати пяти лет, но его живот об этом почему-то не знает. Растет и растет к возрасту сам по себе, хоть что ты с ним делай!

Дина стояла в комнате у окна, плечи ее чуть подрагивали. Он подошел, осторожно обнял ее за талию, притянул к себе, проговорил тихо и ласково:

– Ну что ты, маленькая моя… Сама не знаешь, на что обиделась. Да и не сказал я ничего такого… Я ведь пошутил просто, маленькая моя… Наверное, неудачная шутка получилась, да?

И даже не проговорил, а промурлыкал будто. Сроду за собой не замечал, что так умеет мурлыкать! Какие-то новые способности в нем открылись, надо же. И все благодаря этой девочке. Диночке. Умнице, красавице. Не скажешь ведь про нее, что она глупенькая, верно? Как лихо в магазине управляется, все у нее по струночке ходят…

– Да я не обиделась, Яш. Просто мне правда иногда странно, как же так получается… Одни работают до седьмого пота, а другие в это время кривляются, и все у них есть, и даже больше, чем у тех, которые работают…

– Ну, что же делать, такова жизнь, Диночка. Не надо искать в ней справедливости, ее там никогда и не было. К тому же у тех, кто работает, тоже все есть, правда? Или нет? Может, тебе чего-то не хватает, Диночка? Ты только скажи…

– Ой, да всего мне хватает, господи! – повела плечиками Дина, глянув на него искоса. – Просто я иногда не понимаю… Своего положения не понимаю, Яш… Вот кто я тебе, скажи?

– Ты? Ты моя любимая девочка… Мое солнышко, моя отрада… Да что там говорить, ты и сама все знаешь! Ты моя жизнь, Диночка, ты радость моя последняя, ты все, что у меня есть…

– Так уж и все? – кокетливо переспросила Дина.

– Да, все… Я по тебе с ума схожу, я так люблю тебя, как никого и никогда не любил!

– И даже Ладу Викторовну, да? Ведь ты ее любил когда-то, правда?

– Да, любил… Давно, очень давно. А может, мне тогда казалось, что любил… Я сестру ее спас тогда, дал денег на операцию. Наверное, я не так уж любил, как упивался собственным благородством. Самооценку себе повышал. Теперь только до конца все это понимаю, когда ты у меня есть… Теперь я знаю, что такое любить по-настоящему, Диночка! Я рядом с тобой совсем другим человеком стал! Я это чувствую!

– Каким – другим, Яш?

– Я рядом с тобой чувствую себя молодым и сильным, хотя, может, и обманываю себя… Но ты мне силы даешь, я живу тобой, Диночка. Конечно, я старый для тебя, понимаю… Но, к сожалению, годы нельзя повернуть вспять. Да если б это возможно было, господи… Да я бы…

– Ты не старый, Яш! Вовсе не старый! – ласково перебила его Дина, улыбаясь.

– Правда? Ты правду мне говоришь, Диночка? То есть я хотел сказать… Ты не чувствуешь себя со мной… Несколько ущемленной?

Дина хмыкнула озадаченно, промолчала. Потом заговорила осторожно:

– Да дело ведь не в том, Яш, как я себя чувствую… Дело в другом… И вообще… Как я могу чувствовать себя, как ты говоришь, не ущемленной, если мы с тобой социально не равны? Согласись, я ведь всего лишь служу тебе… Я нанятый работник, только и всего. Я зависима от тебя, Яш. А зависимый – это ведь уже ущемленный, разве не так?

– Хм… Я даже никогда не думал об этом, если честно…

– А чего тут думать или не думать, если это на самом деле так? Согласись, что интимные отношения между начальником и подчиненной – это как-то… Это же фу, Яш… Даже звучит неприлично… К тому же такие отношения ничем хорошим не заканчиваются, как правило. Подчиненная сторона всегда оказывается униженной. А я не хочу быть униженной, Яш…

Он слушал ее очень внимательно, сдвинув брови и слегка насупившись. Со стороны могло показаться, что он вот-вот может взорваться недовольством, остановить Дину на полуслове. Но то, что Дина вскоре услышала от него, заставило ее замереть… Так замереть, как замирает борзая перед важным ответственным прыжком.

– Скажи, Диночка… А если получится так, что я не буду твоим начальником, а ты не будешь моей подчиненной? То есть не будешь наемным работником, а?

– То есть как… Как это, Яш? – осторожно выдохнула Дина. – Что ты имеешь в виду, я не понимаю?

– Да все очень просто, Диночка… Возьму и магазин оформлю на твое имя… Как тебе такой вариант? Будешь полной хозяйкой, собственницей. И не будет меж нами никакой разницы, Диночка!

Яков произнес все это на одном дыхании, и она почувствовала, что решение его было спонтанным, сиюминутным. И даже растерялась как-то, не знала, как себя повести. То ли начать благодарить и повизгивать от радости, прыгать вокруг Якова счастливым зайчиком, то ли отказаться сначала для приличия, чтоб он начал ее уговаривать принять щедрый дар. Но с отказом тоже в кошки-мышки играть нельзя – а вдруг он и в самом деле примет его как должное?

– Ой, я даже не знаю, Яш, что тебе и сказать… Действительно не знаю… Твое предложение, оно… Такое неожиданное для меня, Яш! Не знаю, заслужила ли я такой щедрый подарок…

Она моргнула, глянула на него так… Немного кисленько. Будто вот-вот расплачется. Потом и правда шмыгнула носом, обвила руками шею Якова, прошептала на ухо горячо:

– Спасибо, Яш… Спасибо… Но я не знаю… Не знаю, как это все понимать…

– Да что же тут понимать, Диночка! Ты же сама по себе тоже подарок для меня, очень драгоценный подарок! Да я же так тебя люблю, господи… Ты все, что у меня есть, Диночка… Я рядом с тобой жив, я счастлив, а это дорогого стоит, поверь!

– Погоди, Яш… – отстранилась она, глянув ему в лицо. – Погоди… Я не поняла, что значит твое «дорого стоит»? Яш, ты что, покупаешь меня сейчас, да? Ты так вот оцениваешь мою любовь к тебе, Яш? Ты не хочешь, чтобы мы были равными, ты просто хочешь меня купить?

– Да что ты такое говоришь, Диночка, милая… Ну прости меня, прости, может, я просто неправильно выразился, что ты! Нет, нет, я вовсе не покупаю тебя, нет… Наоборот, я на все для тебя готов! Я весь твой, Диночка! Делай со мной что хочешь, только люби меня! Только будь со мной… Ты моя последняя радость, Диночка. Завтра же пойду к нотариусу и оформлю сделку, завтра же! И все, и больше ничего слышать не хочу!

– Погоди, Яш… Как же так… завтра. А как Лада Викторовна к этому отнесется, Яш? Я думаю, она совсем не обрадуется… К тому же это ведь ваше совместное имущество, я правильно понимаю? Ведь нотариус ее согласие на сделку потребует?

– Да это уже детали, Диночка, детали… Пусть это тебя не волнует, я все сделаю как надо. К тому же я на днях собираюсь сообщить жене, что развожусь. Надо внести ясность в нашу жизнь, правда? Развожусь и женюсь на тебе… Ты выйдешь за меня замуж, Диночка? Прости, что все так спонтанно происходит, не празднично… Я завтра куплю колечко, Диночка, и снова сделаю тебе предложение, хочешь? Чтобы все красиво было, все сделаю…

– Да не надо мне никакой красоты, Яш… Конечно же, я согласна стать твоей женой. Ты же знаешь, что я люблю тебя, очень люблю…

– Диночка, Диночка… Мало сказать, что я счастлив. Я снова начинаю жить, моя девочка. Чувствую себя молодым и сильным… Да я горы свернуть готов для тебя, что ты! Только люби меня, будь со мной! Господи, да я совсем голову потерял от счастья…

– Да, Яш. Ты голову потерял. Ты даже не думаешь о том, чем тебе грозит этот развод… Ведь тебе придется все делить с ней поровну, Яш!

– Ну, с женой я все мирно решу, не беспокойся. И ничего я с ней делить не собираюсь. Нет, конечно, на улицу я ее не выгоню и без копейки не оставлю, не волнуйся.

– Хм… Ты думаешь, обойдешься копейками? Мне кажется, Лада Викторовна та еще штучка… Любая на ее месте на своем законном праве настаивать будет! Вот скажи, сколько лет вашему браку, Яш?

– Да много, Диночка, много. Больше тридцати лет уже.

– Ну, вот видишь! Тридцать лет! Да у вас наверняка все имущество совместно нажитым будет считаться! Нет, нет, развод тебе невыгоден, Яш…

– Господи, Диночка, ну что ты говоришь такое! Да я сейчас ни о какой выгоде думать не могу! Хватит уже, всю жизнь только об этом и думал, а счастье мимо меня проходило… Зато теперь я знаю, что оно есть такое, это счастье! Это ты, Диночка! И ничего мне от жизни больше не надо, лишь бы ты рядом была, моя милая, моя любовь… Ну, иди ко мне, девочка моя, иди…

Он подхватил ее нежно за талию, повел в спальню, продолжая бормотать на ходу:

– Ты так пахнешь, у меня голова кружится… Молодостью пахнешь, счастьем… Я весь твой, Диночка… Весь твой…

Когда Яков уснул, Дина встала, накинула халатик, вышла на кухню. Закрыла за собой дверь, распахнула настежь окно, закурила, воровато оглядываясь. Яков не должен был видеть, как она курит. Нельзя компрометировать идеальный образ хорошей девочки. Да и курит она совсем редко, так, чтобы в себя прийти после ночных утех… Те еще утехи-то, господи. Театральное действо, а не утехи. Работа, которую надо и не исполнить даже, а хорошо сыграть, изображая буйную страсть. И никому ведь не пожалуешься, что ты при этом чувствуешь, как бывает жалко саму себя! Нет, не пожалуешься…

Вот недавно, к примеру, опять по телевизору мыли косточки той самой блондинке, что со старым актером жила. Мол, ограбила его, хитрюга бессовестная, все под себя забрала, ничего не оставила. И никто даже за эту блондинку не заступился… Никому ведь в голову не пришло на ее место встать и пожалеть! Сами-то бы попробовали такую работу делать… Мало желающих на такую работу, разве не так? И никому в голову не приходит, что за работу надо платить, за молодость платить, за терпение тоже платить! А что? Разве не так? Если ты сам, старый человек, не понимаешь, что самообманом занимаешься? Самообман – это ведь тоже вещь недешевая… Не хочешь – не обманывай сам себя, а если обманываешь, то плати! Как-то так, в общем… Кому самообман, а кому работа. Каждому свое.

И никуда от этой работы не денешься, если жить хочешь.

Да, жить! Жить, а не маяться, как другие. Те, другие, которые ходят на работу за копейки изо дня в день. В дешевых серых пуховиках бредут, с одинаковыми бледными лицами, с одинаковым на них выражением безысходности. По вечерам перебиваются тушеной капустой на ужин и рваные колготки штопают, чтобы деньги сэкономить на ипотечный взнос. Она все знает, проходила уже, испытала все на собственной шкуре…

Да, у них в семье было примерно так. Правда, ипотеки не было, а был свой домишко – старая и маленькая халупа. И находилась эта халупа в небольшом поселке при заводе, который когда-то назывался градообразующим предприятием. Правда, никакого «града» вокруг завода так и не образовалось, да и сам завод давно сдох, только ветер по разрушенным корпусам гулял. И работы в поселке не было – добывай себе хлеб так, как хочешь.

Матери, можно сказать, повезло, ухватилась в свое время за место продавщицы в продуктовом магазинчике. Там же и уборщицей подрабатывала, и ночным сторожем. Так и кормились всей семьей, как придется.

Семья большая была. Мать и их четверо, детей, все от разных отцов. Мать не такая уж гулящая была, просто не везло ей как-то. Не приживались в доме у них материны кавалеры, не складывалось. Да и как может сложиться, если детей полна коробочка, ступить некуда? Четыре девчонки мал мала меньше. Их же кормить-одевать надо, а кому ж охота такую обузу на себя брать?

Сколько она себя помнит, вся их жизнь была связана с продуктовым магазином, в котором работала мать. Она, как самая старшая из сестер, заменяла мать в торговом зале, когда той надо было по делам отлучиться, еще одна сестра полы драила вечерами, а третью сестру оставляли ночью в сторожах в подсобке – все равно дома ночевать было негде. Четвертая еще малышкой была, никуда ее не приспособишь до поры до времени. Комнатка в халупе была одна, кое-как размещались на кровати и на диване. Еще удивительно было – как это мать в свое время умудрялась кавалеров принимать и рожать их одну за одной…

Однажды она поняла, что пропадает. Пропадает в этом продуктовом магазине, в этой безнадеге сплошной. Мать практически переложила на ее плечи всю торговлю, в магазине все реже появлялась. И хозяин не возражал, в общем… Появлялся раз в неделю с проверкой, у него этих магазинов в округе несколько было. Противный такой дядька, надо сказать. Смотрел на нее всегда как-то странно, будто оценивал. Она боялась его, вдруг руки начнет распускать, руки-то у него вон какие мощные, загребущие! Пожаловалась матери, рассказала об опасениях, а мать вздохнула, махнула рукой и проговорила тихо:

– Не будет он к тебе приставать, Динка, не бойся…

– Да почему ты так уверена, мам? Он так на меня смотрит… Не нравится мне, как он на меня смотрит, я боюсь!

– А ты не бойся, говорю ж тебе!

– Да почему?!

– Потому. Потому что он отец твой, Динка. Что же, родной отец не имеет права на дочку свою посмотреть? Он ведь не как чужой мужик на тебя глядит, ему интересно, какой дочка выросла!

– Мам, ты что… Ты что такое говоришь, мам… Какой отец, ты что?!

– Да обыкновенный, какой. Он тогда помоложе был, конечно, посимпатичнее… Магазин открывал, продавщицу искал, ну, тут я и подвернулась… Тоже ничего такая была, бойкая бабенка. Ну, и сладилось у нас… Если б он неженатый был, то и жениться бы на мне мог. А так… Сама понимаешь… Да что ты на меня так смотришь-то, будто я тебе невесть что сказала? Ну, отец… И не бойся его теперь. Говорю же, не тронет… В его семье тоже такая девка растет, сестра твоя, на тебя очень похожа. Мы с его женой чуть не в один день тогда родили…

– А она… Его жена знает про это?

– Думаю, что знает. Твой папаша тот еще по бабам ходок… Думаю, у него в каждой деревне детки растут, не без этого. А жене, поди, неохота его отпускать к кому-то, вот и помалкивает. Да и я бы на ее месте помалкивала, чего уж… Мужик-то хороший ведь… Все в дом несет, все в дом… И меня тоже не обижает, дает свой кусок хлеба заработать. А мог бы и выгнать из магазина-то от греха подальше…

Господи, как же ей противно было тогда! Противно в этот магазин возвращаться. Да что там говорить, вся жизнь будто перевернулась в один миг, будто произошло что-то внутри такое… Поняла вдруг – бежать ей отсюда надо. Бежать, бежать… Чтоб навсегда не погрязнуть в этой пошлости, в этой нищете оскорбленной и безысходной!

Собралась быстро, не думая. Да и чего там было собирать? Вещей не ахти сколько было. Главное, паспорт не забыть… И деньги из маминого схрона забрать, все, до копеечки. Это ведь и ее деньги тоже, она ведь за мать в магазине работала, а зарплату мать сама получала. Так что все справедливо, в общем… Ничего, работодатель ей еще денег подкинет, не чужой же! А мать ее и не потеряет, наверное. Наоборот, перекрестится даже – одним ртом в семье меньше стало. Ну и ладно, и хорошо…

Утром поднялась на рассвете, собралась, оставила записку на столе. Уезжаю, мол, навсегда, не вернусь больше, не ждите. И не ищите меня, не надо. Своей жизнью жить буду. Считайте, что я для вас умерла…

Да. Так и написала. Считайте, что умерла. Потому что она и на самом деле умерла будто. Не было больше той покладистой Дины, послушной дочери и заботливой старшей сестры. Другая была Дина. Хитрая, расчетливая, осторожная. Готовая на любую работу, лишь бы изменить или переломить ту судьбу, которая была дана при рождении. Ведь это ее судьба, и она вправе ею распоряжаться как угодно!

В большой город отправиться не решилась, выбрала этот. Да и не выбирала даже, он первым был на пути следования поезда. Да и какая разница, в общем, какой будет город, в котором можно начать строить новую жизнь?

Вышла на вокзале, заскочила в буфет перекусить, и сразу ей повезло. Подсели к ней за столик две девчушки-студентки болтливые, она прислушалась к их разговору. Девчонки рассуждали о том, как дорого им платить за съемную квартиру, вот бы какую третью приличную жиличку найти! Ну, она и вступила в их разговор с радостью. И они привели ее к себе, потом с квартирной хозяйкой насчет нее договорились. Денег хватило аккурат на то, чтобы за первый месяц свою долю оплатить. Надо было срочно работу искать, хоть какую…

И с работой повезло, можно сказать. Устроилась продавцом в торговый центр, в магазин канцелярских товаров. Зарплата была совсем крошечная, но она и не собиралась там долго задерживаться. Надо же было оглядеться сначала, присмотреться… Знакомства какие-то завести, дружбы полезные. Сколько магазинчиков в этом торговом центре, и народу всякого много! Как говорится, лиха беда начало!

Да и собой надо заняться тоже, постепенно искоренить в себе поселковые привычки, другой образ нарисовать. Модно подстричься, ноготки красивые сделать, манеру общаться с других скопировать… Было б желание, а научиться всему и всегда можно. А желание у нее было, еще какое! Впереди нее бежало желание-то! Может, потому ей так везло…

Вскоре нашла себе место получше, в том же торговом центре, в магазине мужской одежды. Не простой был магазин, люксовый. Одни сплошные бренды на этикетках в глаза бросались. Правда, она пока плохо в них разбиралась, но ведь главное – это виду не подавать, верно? Делать умное и понимающее лицо, головой качать… Проявлять должное уважение к бренду, который присмотрел покупатель. Даже не уважение, а тихое восхищение пополам с подобострастием – бренд все-таки.

А ее предшественница, как ей управляющий объяснил, в декрет ушла. Нет, замуж не вышла, просто удачно к успешному бизнесмену в содержанки пристроилась, он как раз любил в этом самом магазине одежду себе покупать… И квартиру своей содержанке купил, и всякие прочие жизненные блага устроил. И даже ребенка от нее захотел, почему нет? Если средства позволяют, то почему таким образом свой род не продолжить?

Она старалась, очень старалась. Почему-то запала в душу эта история с ее предшественницей. Надо же, как лихо девчонка в хорошую жизнь выбралась, только позавидовать можно! Хотя и кто его знает, как дальше у нее все сложится… А в друг этот бизнесмен обеднеет в одночасье, тогда что? Нет, ненадежный это вариант, ненадежный… Вот если бы он ей дело какое-то подарил, на котором самой зарабатывать можно, тогда да. А так… Нет, все-таки ненадежно…

Вскоре и у нее появился покровитель. Звали его Володей, он сам так представился. Староват был для Володи, конечно, но ведь не скажешь же ему этого, правда? Если хочет быть Володей, пусть будет Володей. Не Вовочкой себя называет, и то хорошо.

Володя был не богат, но со связями, она сразу это поняла, слишком уж много по телефону болтал. Когда в ресторане ужинали – болтал, когда в его дорогой машине ехали – болтал, даже в постели норовил за телефон ухватиться, такой был неугомонный!

Она, кстати сказать, к этому времени уже успела постельный опыт приобрести, потому что без него, поняла, в этой жизни ничего не добьешься. И вовсе не через силу его приобретала, не ломая себя принуждением, нет! Как раз первый опыт случился по обоюдному желанию с партнером, с очень даже симпатичным парнем. Таким симпатичным, что…

Но не будет она о нем, не надо. Зачем? Не надо о нем сейчас вспоминать, если уж сидит вот так с сигаретой, ворошит память зачем-то. Не надо пока о нем…

А Володя ей очень хорошо помог тогда, кстати. Как-то попросила его однажды:

– Володь… А ты можешь меня на хорошее место устроить? Ну, чтобы перспектива была, чтобы возможности для карьерного роста… Что же мне… так и сидеть всю жизнь в магазинчике продавцом-консультантом, да?

– Хм… – озадаченно глянул на нее Володя. – Стало быть, расти хочешь, да? Карьеру делать? Что ж, похвально… А я, идиот, подумал, замуж проситься начнешь…

– Нет. Не хочу я замуж. Чего я там не видела, сам подумай?

– Молодец, молодец… Правильно соображаешь. К тому же все равно бы я тебя замуж не взял. Знаю я все эти дела, знаю, как молодые девки замуж за пожилых дядечек выходят, а потом быстренько вдовами становятся. Нет, я еще пожить хочу… Ну чего приуныла-то, чего? Найду я тебе место, не переживай. Кстати, мой знакомый хорошего управляющего в свой магазин ищет… Так как, справишься? Магазин довольно большой. Ты знаешь эти магазины, их все в городе знают и любят уже давно! Они так и называются – «Любимые».

– Знаю… Знаю, конечно. Я сама люблю там отовариваться. Там всегда продукты свежие и ценники не драконовские, знаю…

– Вот и отлично. Тогда я рекомендую тебя Якову?

– А Яков – это…

– Это владелец тех магазинов. Яков Никитич Любимов.

– Любимов? Он что же, магазинам свою же фамилию дал? Смешно…

– Ну, смешно или не смешно, а бизнес у него хорошо идет, получше, чем у других. Правда, он строг с персоналом, всех в кулаке держит, у него не забалуешь!

– А я и не собираюсь… Я работать собираюсь серьезно. К тому же у меня опыт какой-никакой есть, я знаю, как работать с продуктами.

– Ну и отлично! Тогда я тебя Якову завтра же и рекомендую, пока место не заняли! А там уж сама смотри, как дальше пойдешь…

– Спасибо, Володь… Спасибо тебе! Я буду стараться, твой Яков Никитич не пожалеет, что взял меня!

– Ну, какой же он мой… Он теперь твой, Динка. Съешь его с хлебом и с маслом. Ты ведь та еще стерва хитрющая, насколько я понимаю…

Так она оказалась рядом с Яковом. И года не прошло, как и в его постели оказалась. А сегодня еще и то свершилось, к чему она шла, чего так хотела… Только бы не сорвалось, только бы все получилось как надо! Как ей надо…

* * *

Голос у Якова был сухой, жесткий. Такой жесткий, что Лада опешила поначалу. Потом догадалась – и до него слухи про Сережу дошли… Такие новости очень быстро распространяются, и наверняка нашелся доброжелатель, который сделал свое «доброе» дело.

Впрочем… Какая уж теперь разница. Даже хорошо, что активизировался этот самый доброжелатель. Давно пора расставить все по местам и определиться с их дальнейшей жизнью – кто, где и с кем… Ведь у него тоже рыло в пуху в этом смысле, чего уж так на нее сердиться!

– Ты слышишь меня или нет? Чего молчишь-то? Поговорить нам надо, чем скорее, тем лучше!

– Давай, если надо… Я разве против, Яш? Приезжай сегодня ко мне, поговорим… Не на работе же нам отношения выяснять, правда? Или я могу к тебе домой приехать…

– Нет, в квартиру не приезжай, не надо.

– Да это понятно, что не надо…

– Что? Что тебе понятно, скажи?

– Да ты не волнуйся так, Яш. Тебе вредно волноваться, давление сразу поднимается.

– А что ты за мое давление переживать начала, интересно? И вообще… Не собираюсь я с тобой ничего сейчас обсуждать! Вечером приеду, поговорим!

– Хорошо, хорошо… Жду тебя вечером. Приезжай. – Лада сама удивилась, как спокойно звучит собственный голос. Насмешливо даже. Потому и добавила почти с издевкой: – Тебе мясо-то приготовить, Яш? Тебе же нравится, как моя помощница по хозяйству готовит мясо?

– Да к черту мясо, к черту твою помощницу по хозяйству! К тому же разговор наш будет недолгим.

– Надеюсь…

– На что это ты надеешься, я не понял?

– Что разговор будет недолгим. Сам же сказал.

Даже в его молчании она услышала эту ноту злобной решительности. И подумала про себя насмешливо, как Дина его достала… Наверняка ведь развода требует, а может, и шантажирует чем. Лишу тебя своего молодого тела, мол, если не разведешься. Это ж понятно, к бабке не ходи. Бедный, бедный Яков…

Хотя чего это она вдруг жалеть его начала? Сам вляпался, пусть сам и выбирается из этой обманной паутины. Ведь ясно, что не нужен он Дине, ей от него только материальные блага нужны. Интересно, на что она замахнулась в смысле этих самых материальных благ?

Подумала так, и будто пробежали болезненные иголки внутри, и настроение сразу испортилось. А сама-то она… Сама… Разве не в той же паутине сейчас находится? Ведь также готова наизнанку вывернуться, чтобы Сережа ее любил… Горячее и сильное тело его ночами обнимать и сходить с ума от счастья…

И помотала головой испуганно, отгоняя дурные мысли – нет, нет! Сережа ее любит, он так искренен с ней… Она же все в его глазах видит, свое отражение там видит! А Дина – та еще штучка, это ж невооруженным глазом разглядеть можно!

Наверное, Женька бы сейчас усмехнулась и сказала бы что-нибудь этакое – мол, в собственном глазу бревна не видишь, а в чужом и соринку замечаешь. Но ведь это всего лишь расхожее выражение – про соринку в глазу! Еще ведь и душа есть, которая чувствует, которая верит и любит. Которая жить начала только-только…

Яков, как и обещал, приехал вечером. Деловито вошел в дом, уселся в кресло, проговорил сердито:

– Садись! Садись и слушай меня. Я без обиняков буду, сразу к делу.

– Да. Слушаю тебя, Яш. Очень внимательно слушаю.

И опять в ее голосе просквозила легкая насмешливость, и Яков глянул на нее быстро. Хмыкнул, проговорил удивленно:

– А чего ты улыбаешься, не понял? Думаешь, я о всякой ерунде с тобой говорить буду?

– Нет. Вовсе я так не думаю. Говори…

– Ну, ладно… Нам с тобой надо развестись, Лада. И чем быстрее, тем лучше. Только не надо мне сейчас истерик закатывать, хорошо? И вопросов задавать не надо. Я так решил, нам надо развестись. И точка.

– Да не собираюсь я тебе истерик закатывать, что ты… Раз надо, то давай разведемся. Что, Дина этого требует, да?

– Я этого требую, Лада! Я! Я так хочу! Понятно?

– Конечно, понятно. Что ж тут непонятного, Яш? И я согласна, возражать не буду. Давай разведемся, что ж.

Видно было, что Яков опешил слегка. Не знал, куда деть энергию, заготовленную для отпора ее возражениям. Провал получился между ее быстрым согласием и его требованием. Не готов оказался, да. Наверное, все-таки не успели ему сообщить про Сережу… А может, и успели, да только он не поверил. И не спросишь ведь… Слишком глупо будет вопрос звучать – не в курсе ли ты, мол, того, что я в Сережу влюбилась, а он в меня?

– Хорошо, про развод мы все с тобой решили… Теперь давай обговорим, как имущество будем делить. Я думаю, за тобой этот дом останется… Ты не против, надеюсь?

– Нет. Не против.

– Ну и отлично, если не против… Могу еще денег тебе на счет положить… Должна ведь ты на что-то жить, правда? Я ж понимаю…

– Погоди, Яш. Погоди! По-моему, дележка предполагает рассмотрение вариантов обеих сторон, разве не так?

– Не понял… Что ты имеешь в виду? Какие такие варианты, не понял?

– Как это – какие? А магазины, Яш? Помещения для двух магазинов были куплены в браке, разве не так?

– Опять не понял… Ты что, совсем обнаглела, что ли? Хочешь, чтобы я еще и магазины с тобой делил?

– Ну да… Разве это не справедливо, Яш?

– Да ничего я с тобой не собираюсь делить! Еще чего! Скажи спасибо, что дом оставляю! И не думай даже, и не начинай! Магазины мои, я их делить не буду!

– Ну, ты не будешь делить, значит, суд будет делить… И вовсе не так, как ты хочешь. Поэтому предлагаю тебе заключить мировое соглашение. Мне дом и тот магазин, которому я двадцать лет жизни отдала, тебе квартира и два магазина. Ну, машины тоже поделим как-нибудь, это уже детали…

– Ты что это… Ты это серьезно сейчас?

– Да, Яш. Вполне серьезно.

– И совести у тебя хватает на такую серьезность?

– Вполне. И все, другие варианты не обсуждаются. Если будем делить через суд, ты еще меньше получишь, Яш. Как-то так, в общем… Для суда эти два магазина будут считаться совместно нажитым имуществом, других вариантов нет. Мы ведь с тобой брачного договора не заключали, правда? В наше время еще не было никаких брачных договоров?.. Так что придется тебе принять такой вариант, Яш, ничего не поделаешь.

Яков глядел на нее во все глаза, будто не узнавал. Потом проговорил тихо и удивленно:

– Ничего себе… Откуда вдруг такая смелость в тебе проснулась, интересно? Условия свои диктуешь…

– Да уж, проснулась… Во мне много чего проснулось, Яш. И сама удивляюсь… Я теперь другой человек, Яш. Совсем другой.

И снова Яков долго глядел на нее, будто и впрямь пытался увидеть этого «другого человека». Она глаз не отводила, на удивление спокойной была. Потом улыбнулась, проговорила почти весело:

– Ну что, будем подписывать соглашение или в суд пойдем?

– Ладно, что ж… Ладно. Я согласен на твои условия. Вывернула мне руки, согласен. Что мне еще остается? Нет, я мог бы хорошего адвоката нанять, конечно… Он бы придумал какую-нибудь пакость, чтобы ничего мне с тобой не делить… Ладно, не буду я этого делать. Мы долго с тобой в браке прожили, несправедливо будет, если я обижу тебя. Ладно, не буду судьбу гневить, а то накажет еще, не дай бог…

– Да, Яш. Может и наказать за такие дела. Судьба, она ж все видит и знает.

– Ну все, не учи меня жить. Осмелела! Откуда что взялось, интересно. И молчи, ради бога, не говори мне ничего больше, а то передумаю!

– Молчу, Яш, молчу…

– Вот и молчи! Завтра я договорюсь с адвокатом, он примет нас. Мировое соглашение напишем.

– Хорошо. Я готова. Заявление на развод сам подашь, хорошо? Ты ведь инициатор, правда?

– Подам, подам… Только вот странно мне, чего так радуешься-то? Хоть бы поплакала для приличия, что ли… Как порядочная жена…

– Может, мне еще в ноги к тебе кинуться – одумайся, дорогой муж, не бросай меня? Как же я без тебя жить-то буду?

Наверное, ее насмешливый тон совсем добил его, обескуражил. Вздохнул тяжело, схватился за сердце, проговорил тихо:

– Принеси мне воды, что-то нехорошо мне… Прихватило что-то…

– Может, нитроглицерин, Яш? У меня есть…

– Да не надо! Просто воды принеси, ну?

Она встала, быстро пошла за водой на кухню. И не слышала, как запел на журнальном столике ее мобильник, аккурат перед глазами Якова высветился контакт «Сережа».

Яков принял звонок, молча поднес мобильник к уху, насторожился. И услышал тихий голос Сережи:

– Ну что ты молчишь, Лада? Скажи что-нибудь… Мне так хочется услышать твой голос! Я так скучаю, Лада, я не могу больше, нет сил… Мне надо тебя увидеть, прямо сейчас увидеть… Можно я приеду? Ну что ты молчишь…

Увидев в дверях гостиной Ладу со стаканом воды, Яков нажал на кнопку отбоя, протянул в руке телефон, спросил обескураженно:

– Это что такое сейчас было, а? Я не понял… Я что-то пропустил, да?

– Что ты пропустил, Яш?

– Тебе этот звонил… Парень этот, который новый управляющий… Сказал, что скучает, что хочет приехать. Я не понял…

– А зачем тебе надо было отвечать, если это не твой телефон?

– Да что за глупые вопросы ты задаешь! Лучше объясни, что это такое вообще? Ты что, связалась с этим парнем, да? Совсем стыд потеряла, что ли? Он же моложе тебя на восемнадцать лет!

– Я тоже моложе тебя на восемнадцать лет, Яш. Так что все закономерно, по-моему. А Дина моложе тебя на тридцать восемь, если не больше… Однако это не помешало тебе…

– Да что ты сравниваешь! Как можно вообще сравнивать! Ты ведь женщина, причем замужняя женщина, ты что!

– Ну, почти уже незамужняя… Разве не так?

– Да ты… Ты… Ты не получишь от меня ничего при разводе, поняла? С голым задом уйдешь!

– Ну, это, допустим, суд решит, кто с каким задом уйдет… Все-таки ты через суд решил все делить, да? Мне-то, собственно, без разницы. Или по соглашению, или через суд. Так что…

И опять она удивилась своему нахальству. Правда, весело было даже! Такие смелые крылья выросли, будто Сережа стоял за спиной и она чувствовала его поддержку. А Яков сейчас выглядел совсем жалко, будто она его оскорбила чем или ударила больно:

– Ну и стерва же ты, оказывается… Жил с тобой столько лет и не знал, какая ты стерва. Да ты вспомни, какую я тебя взял, с голым задом… Как родственникам твоим помогал… Вырастил на груди змею, больше и сказать нечего. Теперь еще и ограбить меня решила, да?

– Это не я решила. Это ты решил, Яш. А насчет ограбить… Это уже не ко мне. Все претензии к существующему законодательству, Яш. Наш закон… он же самый справедливый и самый гуманный, разве не так?

– Издеваешься сейчас, да? Позволь спросить, что ты будешь делать с магазином, который хочешь у меня отобрать? Уж не этому ли прохвосту его подарить собираешься?

– Не знаю, не решила еще… Может, и так…

– Ну что ж, понятно… А голова твоя хоть что-нибудь соображает, если ты говоришь такое? Ты хоть понимаешь, что он оберет тебя до нитки? В два счета оберет!

– А тебя, похоже, уже обобрали, да? Ты ведь совсем голову из-за Дины потерял, разве не так? Что, крепко она тебя в кулачке держит?

Яков так напыжился от злости и покраснел, что она испугалась, как бы с ним апоплексический удар не случился. Хотела было снова нитроглицерин предложить, но Яков уже выкарабкался из кресла и отправился к выходу. В дверях обернулся, проговорил злобно:

– Я пришлю к тебе адвоката, жди! Будет мировое соглашение, если ты такая стерва. Подавись… Только мою жизнь больше трогать не смей. Я сам разберусь, без твоих глупых выводов, кто и кого в кулачке держит, кто кого любит… Поняла?

* * *

После ухода Якова она посидела в кресле еще какое-то время, пытаясь осознать, что сейчас произошло.

А ведь и впрямь произошло… Жизнь поменялась в одночасье. И не в плохую сторону поменялась! В хорошую! Даже страшно было это осознавать – в какую хорошую… Она же теперь может открыто любить Сережу, жить вместе с ним! Ведь он так любит ее, а она любит его! И наплевать на эту разницу в возрасте, когда она останавливала по-настоящему любящих? Да сколько угодно таких историй… Да и неважно, как там, у других, все происходит, главное, как у них все будет происходить! У них с Сережей…

Да, надо ему позвонить сейчас же. Сказать, чтобы приезжал. Срочно. Немедленно. Надо обрадовать его…

Он и впрямь быстро приехал после ее звонка. Забежал в дом, запыхавшись, спросил с тревогой:

– Что случилось, Лада? У тебя голос такой был, когда звонила, я и не понял ничего… Что-то плохое случилось, да? Я таксиста так подгонял, мы чуть в аварию не попали!

– Ничего плохого не случилось, Сереж, успокойся. Но случилось все-таки! От меня недавно Яков уехал, мы с ним долго говорили. Мы разводимся, Сереж…

– Из-за меня, да? Он что-то узнал про меня?

– Нет. Да он бы и не узнал, если б не ответил на твой звонок вместо меня. Это он решил со мной развестись, Сережа. Я этому очень рада! Потому что… Потому что нам не надо больше скрываться. Не надо ничего бояться. Мы можем жить вместе вполне открыто… Что ж ты молчишь, ты разве не рад?

– Я рад, Лада… Конечно же, рад… Просто пытаюсь осознать… Мне же теперь надо ответственность за тебя взять, и я рад ее взять, конечно же… Но ведь я теперь потеряю работу, правильно понимаю? Не будет же твой муж, бывший муж, меня управляющим в своем магазине держать?

– А при чем тут мой муж, Сережа?

– Ну как же… Ведь это его магазин?

– Нет, не его. Мы договорились подписать соглашение о разделе имущества, и этот магазин будет моим. Моим, понимаешь?

– Вот оно в чем дело… Значит, я буду управляющим твоего магазина. Да, теперь мне понятно, что ж…

– Сережа… Что происходит, не понимаю? Что тебя так огорчило? Ты не хочешь быть управляющим?

– Да, не хочу. Не хочу быть твоим подчиненным. Согласись, что это как-то… Неправильно, что ли… Хозяйка сожительствует со своим подчиненным… Наверное, тебе лучше другого управляющего найти, Лада.

– Зачем же другого? Ты меня вполне устраиваешь! Будешь работать как работал, а я буду дома сидеть, хозяйством заниматься, борщи тебе варить!

– Ну да, ну да… А я, стало быть, буду каждый вечер домой возвращаться и отчет тебе давать, стоя по стойке смирно… Так ты это все видишь, да?

– Хм… Значит, Якову ты мог отдавать отчет, а мне нет?

– Да. Тебе нет. Одно дело – это давать отчет Якову Никитичу как хозяину, а другое дело – тебе… Нет, я не могу так, не могу…

– Да почему, Сереж? Почему? Это же глупо! Почему?

– Потому что ты моя женщина, Лада. А я твой мужчина. И я не могу так… Не могу… Ну неужели ты сама этого не понимаешь, Лада? Ну кем, кем я при тебе буду? Альфонсом? Приживалом? Слугой? Да я даже предложение тебе сделать не смогу… Потому что хозяйки не выходят замуж за слуг, правда?

– Господи, да за каких слуг, Сережа… Ты сейчас такую ерунду говоришь, Сережа! Я этого слушать не могу! Перестань!

– Хорошо, Лада. Я перестану. Больше ничего не скажу. Но ведь от этого положение дел не поменяется, к сожалению. Я очень люблю тебя, но…

– Что «но», Сереж? Что ты этим хочешь сказать?

– Я не знаю, Лада. Не знаю, что делать… Лучше бы Яков Никитич ничего тебе не оставлял, все у тебя отобрал… А так… Я не знаю, Лада, не знаю!

– Значит, ты мне предлагаешь при разводе от всего отказаться, да? В пользу Якова отказаться?

– Нет, что ты! Я этого не говорил. Я только сказал, что мне трудно будет… Странно, что ты никак меня не поймешь!

– Да почему же? Я прекрасно понимаю тебя, Сереж… Мужское самолюбие – вещь очень сложная. Не всякий может перешагнуть через самолюбие.

– На то он и мужик, Лада… Как бы больно ему ни было, какие бы решения ни пришлось принимать… Даже через большое чувство переступать…

– Да. Я понимаю тебя. Но если, допустим… Если мы все перевернем с ног на голову… Возьмем и перевернем…

– Не понял… Что ты имеешь в виду?

– Да есть у меня одна мысль… А если не я, а ты будешь собственником магазина, а? И собственником, и управляющим в одном лице…

– Как это, не понял?

– Да все очень просто, Сережа! Я перепишу на тебя этот магазин, и все! И наши проблемы будут решены! Согласись, что все довольно просто, ведь так?

Сережа долго смотрел на нее исподлобья, как молодой бычок. По его лицу было непонятно, как он воспринял ее предложение, да и голос прозвучал совсем неуверенно:

– Ты это серьезно сейчас, Лад? Я не ослышался? Ты хочешь переписать на меня магазин?

– Да, хочу. А еще я хочу, чтобы ты был моим мужем и главой семьи. Чтобы заботился обо мне… А я о тебе буду заботиться. Да, я сейчас обнаглела, сама напрашиваюсь тебе в жены… Делаю тебе предложение, можно сказать. Вот они, мои рука и сердце, бери и владей…

Сережа ничего не ответил, по-прежнему смотрел на нее исподлобья. А она вдруг испугалась… Испугалась, что он скажет: «С ума, что ли, сошла, что говоришь? Покупаешь меня сейчас, что ли? За магазин покупаешь?»

А ведь на самом деле со стороны может выглядеть именно так… Именно покупает. Как когда-то ее саму Яков купил…

Нет! Нет… Что за дурацкие мысли! Ведь сравнивать даже нельзя! Она Якова совсем не любила, а Сережа любит ее, любит! И она его любит… О какой купле-продаже может идти речь?

– Ну что же молчишь, Сережа? – спросила тихо и хрипло. – Ну скажи хоть что-нибудь…

– Я не могу ничего сказать, Лада… Не могу…

– Почему?

– Потому что у меня слов нет. Потому что я счастлив. Я даже не думал, что ты… Что ты так можешь… Ради любви… Все отдать ради любви…

– Ну, ради любви и не от такого отказываются, Сереж. Ничто не может быть эквивалентом любви, только сама любовь. А я очень люблю тебя, очень!

– И я… Я тоже тебя люблю… Я принимаю твою руку и твое сердце, всю тебя принимаю! И я бесконечно благодарен тебе…

Он подскочил с места, бросился перед ней на колени, прижался губами к ее руке, приговаривая возбужденно:

– Я счастлив, Лада! Я счастлив… Я так счастлив…

Наверное, со стороны эта картинка выглядела довольно театрально, но ей не было до этого никакого дела! Пусть она так выглядит, какая разница! Главное ведь не это… Главное, что у нее сейчас голова кружится от полноты счастья. Главное, она чувствует себя молодой. Молодой и любимой… И пусть Женькин голос не звучит на задворках подсознания, не пытается пробиться к ней с этим своим – не пей, мол, вина, Гертруда, оно отравлено… Какая же глупая эта Женька, ей-богу! Какое такое вино, если вот оно… счастье. Просто женское счастье, вполне себе человеческое. Ну, что ты мне там еще лепечешь, подсознательный голосок? Что суженый твой переменился, когда ты решила магазин на него переписать? Ну и что? Какое это отношение имеет к счастью? Счастье – оно ж не про деньги, правда? Когда-нибудь оно должно было с ней случиться, это долгожданное счастье? Так случиться, что можно от него задохнуться?

Сережа резво поднялся на ноги и, не отпуская ее руки, потянул за собой в спальню. Она рассмеялась тихо, послушно пошла вслед за ним. То есть за продолжением счастья. Сережа, Сережа, как же я люблю тебя, милый…

* * *

Ночью он проснулся, показалось, от прикосновения. Как будто кто-то легко провел по щеке ладонью. Даже показалось, что это мамина ладонь… Она так же его будила по утрам, когда маленький был.

Поднял голову, осмотрелся. Лада спала, уткнувшись лицом в подушку, посапывала тихо. За окном темно, до рассвета еще далеко. И на душе темно. Нехорошо, неуютно. Пойти выпить, что ли? Может, полегче станет.

Встал тихо, на цыпочках вышел из спальни, прикрыл за собой дверь. Через гостиную тоже прошел на цыпочках, по пути открыл дверцу бара, не глядя схватил за горлышко какую-то бутылку. И только на кухне включил свет. Оказалось, водку схватил… А хотелось бы коньяку, конечно. А лучше виски…

Но пусть будет водка, без разницы. Если вернуться к бару, можно Ладу разбудить, она чутко спит.

Налил сразу полстакана, выпил одним махом. Взял из вазы яблоко, откусил с хрустом. Вскоре почувствовал, как водка мягко ударила по желудку, потом удар отскочил в голову как футбольный мяч. И отлегло сразу, расслабило. И можно уже думать…

Он вообще был такой… с детства очень сообразительный. А по-другому нельзя было, потому как без отца рос. То есть совсем его никогда не знал, даже ни одной фотографии в доме не было. И мама молчала как партизан…

Да, мама молчунья была. Тихая и скромная женщина. Очень хотела, чтобы он хорошим человеком вырос. Старалась, все для этого делала – на кружки и секции водила всякие. В те, которые бесплатные. И образование ему хорошее дать хотела, все время твердила испуганно:

– На хорошее образование денег ведь много надо, Сереженька… А где мы их возьмем-то, а? На мою скромную зарплату приемщицы в химчистке особо не разбежишься… Может, мне попробовать бизнес открыть, Сереженька? А что? Татьяна, соседка, говорит, магазинчик обувной на рынке у них дешево продается… Я бы кредит взяла, магазинчик купила, за обувью мы бы с тобой в Москву стали гонять… Та же Татьяна подсказала бы, где можно оптом обувь купить… И с кредитом бы потихоньку рассчитались… У других ведь получается так, правда? Почему у нас не должно получиться? Как думаешь, а, Сереж?

– Не надо, мам… Да и не дадут тебе кредит, я думаю. Не надо…

– Ну как же не надо, Сереж! Как же ты жить начинать станешь без копейки за душой? А магазинчик – это хорошо… Это же очень прибыльно! Да я даже придумала, как хорошо там все устрою, что ты! А кредит мне дадут, я уже узнавала. Правда, надо будет квартиру в залог отдать… Но мы же быстро с кредитом справимся, мы же работать будем, стараться!

Не мог он ее отговорить, как ни старался. А зря. Надо было отговорить, чего уж. Но что теперь об этом! Лучше и не вспоминать, как все сложилось трагически…

Он налил еще полстакана, опрокинул в себя лихо, снова откусил от яблока. И память опять вернулась безжалостно, никуда теперь от нее не денешься. Если уж начал вспоминать весь этот ужас.

Кредит маме дали быстро и с удовольствием. На драконовских условиях, конечно же. И под залог квартиры. Но она была счастлива, с энтузиазмом поехала за первой партией обуви в Москву. Начала потом торговать тоже с большим энтузиазмом. И очень удивилась, когда к ней смотрящий по рынку пришел, потребовал определенную мзду. И даже возмущалась искренне, когда ему потом об этом рассказывала:

– Да почему, почему я должна кому-то деньги платить, за что? Я же купила этот магазинчик, я налоги буду государству честно платить! А он кто такой? Нашел в моем лице дурочку! Еще и угрожал мне, бессовестный!

– Чем угрожал, мам?

– Чем, чем… Что магазинчик сожжет!

– Но ведь может, мам…

– Ну что ты меня пугаешь, Сереженька? Не пугай, мне и без того страшно. Уже жалею, что во все это ввязалась… Да теперь поздно бояться, уж как будет, так будет…

Через неделю магазинчик сгорел дотла. Комиссия написала в акте – замыкание электропроводки случилось, мол. По случаю просрочки оплаты кредита банк вскоре отобрал у них квартиру, да так, что еще и должны остались. Пришлось искать съемную, на самых скромных условиях. Нашли халупу на окраине, куда даже транспорт не ходит. Мама от всех этих передряг заболела, слегла… Он к тому времени школу окончил, не стал никуда поступать, не до того было. Надо ведь работать где-то, надо аренду за халупу платить, надо маму лечить…

Господи, где он только не работал, куда только не совался! И грузчиком, и охранником, и разносчиком еды, и продавцом на рынке! Когда устраивался на рынок, думал, что заработает, если будет стараться. Товар у хозяйки вроде неплохой был, куртки из Турции привозила. И продавались они хорошо, он и впрямь старался, на цыпочках бегал вокруг каждого покупателя. Старался, но все равно толком ничего заработать не мог.

А однажды его избили до полусмерти. Пришли двое… якобы куртки хотели себе купить. Напялили их на себя и прочь побежали. Он за ними, конечно… Догнал, но лучше бы уж они убежали! Так его отделали, что встать не мог. Вернулся в магазин, а хозяйка на него кричать принялась – раззява, мол, стоимость курток у тебя из зарплаты вычту, увольняю тебя сию же минуту, пошел вон отсюда, нечего кровавым рылом покупателей разгонять!

А рыло на самом деле было такое… жуть просто. Домой сразу пойти не смог, не хотел маму пугать. Просидел до самой ночи в скверике на скамейке, ждал, когда в окнах съемной квартиры свет погаснет. Сидел, скулил тихо, так больно и обидно было. Потом пошел домой все-таки, открыл дверь своим ключом…

А мама не спала, вышла ему навстречу в прихожую. Она никогда не засыпала, пока он домой не придет. Увидела его, вдохнула испуганно, прикрыв рот ладонями, а выдохнуть не смогла, опять приступ случился. Пришлось «Скорую» вызывать…

Так они с мамой и жили. Годы шли, а он все в этом дерьме барахтался. Вот уже и тридцатник стукнул, а он все барахтается, ничего поменять в своей жизни не может. И мама болеет, слабеет все больше… Переживает за него, себя чувством вины изводит. Как ее ни уговаривал… все без толку.

– Да перестань, мам, что ты… Вот увидишь, мы справимся! Все у нас будет хорошо, мам…

Она только плакать начинала, услышав его очередное «мы справимся». А он от ее слез распалялся все больше, потому что сам был готов заплакать.

– Да все будет, мам… Все будет у тебя, мам, слышишь? И квартира новая будет, и все остальное. Я твой сын, я люблю тебя, я все сделаю, мама. Любыми путями. Да я через все готов перешагнуть, мам! Я найду способ… Ты только не плачь, пожалуйста, прошу тебя!

Она через силу улыбалась, гладила его по голове дрожащей рукой. По голове, по щеке… А в нем эти ее прикосновения такой болью отзывались! Не передать!

А потом повезло немного. Отец одноклассника его пожалел, взял в свой магазин продавцом-консультантом на довольно приличную зарплату. По блату… Другим продавцам меньше платил. Магазин располагался в крупном торговом центре, там он Динку и встретил.

Динка той же породы была, что и он сам. Безысходно-строптивой. Не хотела мириться с тем, что ей предлагает жизнь. Гораздо большего хотела. Пусть и через подлости всякие. А что? Кому подлости, а кому – просто борьба…

И его на эту борьбу охмурила. Такая эта Динка… Любого охмурить может. Умная и цепкая. Еще и подгоняла его все время – давай, давай, действуй! Главное, веди себя так, чтобы тебе верить хотелось! И самому надо верить в то, что делаешь, понял? Не в игры играть, а верить, как завещал великий Станиславский! Быть искренним в предлагаемых обстоятельствах, жить в них, в органике этой полностью раствориться! Давай, Сережа, давай!

А что делать, он и давал… И ведь получалось у него, как ни странно. Динка его одобряла – молодец, мол, так держать… Теперь главное – не расслабляться, использовать эту органику до конца. И все у тебя получится!

Хотя, если честно, бедную Ладу очень жалко, такая доверчивая оказалась… Так хочет любви, бедолага. А он сволочь, конечно, чего уж там…

С другой стороны – кто маму его пожалел? По ней же танком проехались, расплющили и не оглянулись! Ничего, ничего… Все по плану идет, уже не свернешь с этой подлой дороги. Динка хоть и стерва, но действительно ужасно умная. И ведь с ней не поспоришь, когда она что-то страстно пытается доказать:

– Ты ведь не для себя это делаешь, а для мамы, ведь так? Значит, благой целью руководствуешься? Ну вот и руководствуйся дальше. И не думай ни о чем. Все у тебя получится, Сережа. Все, все получится… Мы еще посидим с тобой в прибрежном кафе в Испании, отметим свою победу! Вот увидишь!

– А почему в Испании, Дин?

– Не знаю… В Испанию хочу. Так и вижу это море искрящееся, это лазурное небо. И мы с тобой, и нам так хорошо… Потом сразу махнем в Испанию, Сереж!

– Да, в Испанию… Ты так хорошо сейчас говоришь, Динка! И само слово сказкой звучит – Испания… Хотя мне все равно, я ведь нигде не был.

– И я не была, Сереж. И потому это очень несправедливо, правда? Одни в эту Испанию как к себе домой катаются, а мы… Все, Сережа, решено! Потом мы с тобой едем в Испанию! Может, и жить там останемся… Почему нет, Сереж?

* * *

Через две недели Яков и Лада вышли из загса, и Яков, торопливо глянув на часы, произнес деловито:

– Ну, вот и все! Теперь мы чужие с тобой. Бывшие. Не жалко тебе, что в одночасье чужими стали?

– А мы всегда были чужими, Яш… Разве ты этого не осознавал, не чувствовал?

– Нет. Некогда мне было чувствовать и осознавать, я делом был занят. Хотя я любил тебя по-своему… Для меня тоже в этом вопросе главной была конкретика, понимаешь ли. Если женился – люби жену, вот и все. Я и думал, что люблю. И думать не думал, что это на самом деле такое – любить… Не знал…

– А теперь знаешь?

– Да. Теперь знаю. Но я не хочу с тобой это обсуждать, сама понимаешь. А ты любила меня, скажи?

– Нет… Нет, наверное. Такой же конкретикой жила – если вышла замуж, значит, люби. А на самом деле нет, не любила. Да ты ведь и сам помнишь, при каких обстоятельствах женился на мне, Яш!

– Не помню. Правда, не помню. Давно это было. Да и вообще… Чего сейчас об этом говорить, если все в прошлом?

– Ты ведь сам этот разговор начал, Яш…

– Ну, как начал, так и заканчиваю. Некогда мне разговоры разговаривать, дела ждут. Надо еще бумагами заниматься… Через месяц, я думаю, они будут готовы, получишь свое свидетельство о праве собственности на магазин. Я столько сил в этот магазин вложил, а собственником ты будешь. Эх… Как подумаю об этом, так сердце кровью обливается, не поверишь!

– Да почему ж не поверю? Поверю. Но я тоже этому магазину двадцать пять лет жизни отдала, Яш. Можно сказать, заработала.

– А скажи-ка мне… Только честно скажи. Стала бы ты настаивать на том, чтобы я тебе магазин отдал, если бы… Если бы не связалась с этим… Ведь тебе было бы проще, если бы я деньгами откупился, разве не так?

– Я не хочу отвечать на твой вопрос, Яш. Это уже мое дело.

– Ну понятно, что ж… Для своего альфонса старалась, значит. Просто думать больно, в чьи руки мое детище может попасть. Ты хоть и впрямь не сдури, не отдавай ему ничего…

– А это тоже мое дело, Яш. Мое будет имущество, как захочу, так им и распоряжусь. Ты ведь торопился куда-то, Яш? Вот и иди, если торопился. Тебя наверняка Дина ждет с хорошими новостями. Она уже и свадебный наряд себе присмотрела, наверное.

– А вот это уже мое дело! Не твое!

– Да понятно, что не мое. Всего тебе хорошего, Яш.

Повернулась, быстро пошла прочь. В машину не стала садиться, очень хотелось пройтись, подышать холодным осенним воздухом.

Вышла на бульвар, замедлила шаг, осмотрелась. Ба, да как тут красиво-то! Липы празднуют свое увядание, та еще картинка! Яркая желтизна на фоне черных мокрых стволов, под ногами желтый мягкий ковер… Даже наступать на него жалко.

Подул ветер, принес еще охапку желтизны, бросил ей прямо в лицо. Будто поздоровался весело – не грусти, мол… Ну осень, и что? Может, это и грустно кому-то, но не тебе же! У тебя-то как раз новая жизнь начинается. А старой жизни не будет больше, все, все…

Да, не будет. Но почему так грустно на душе, почему? Разве есть причины для этой грусти? Ведь ничего хорошего в ее прежней жизни не было… Сама ведь все время чувствовала, что не живет, а будто плывет под водой. И не просто плывет туда, куда хочет, а по течению плывет. Попала к нему в плен и плывет…

Или было все же хорошее? Было, а она и не видела, значения ему не придавала? И только злилась, когда мама говорила, к примеру:

– Ой, Ладка, как же тебе с мужем-то повезло, как повезло… Не зря говорят, что от судьбы не уйдешь, правда? Вот обижалась на меня тогда, когда я тебя к Якову отправляла, чтобы за Лидочку попросить, а оно вон как вышло, гляди-ка! И я себя тоже корила тогда, что я за мать такая, на что дочь толкаю? Видать, судьба-то матушка уже знала, на что я тебя толкаю! Как сыр в масле катаешься теперь! Как муж тебя ценит, какие подарки шикарные делает, с ума ведь можно сойти!

Яков на самом деле всегда был щедр на подарки. Колечки, сережки, браслеты – все самое дорогое для нее покупал. Ей казалось, что он и сам испытывает удовольствие, когда их выбирает… От самого процесса, казалось, а не от ее реакции. Потому что реакция у нее всегда вялой была, на шею к нему с визгом не бросалась, от радости не подпрыгивала. Да и не носила она потом эти украшения… Не любила как-то. И шубы дорогие в шкафу висели, и наряды брендовые. Куда их было носить-то? На работу, что ли? Вот было бы смешно, если бы она разряженная в пух и прах на работу ходила!

А как Лидочке Яков помог, если вспомнить! Как быстро ей операцию организовал, отправив вместе с мамой в Германию! И потом тоже… Чтобы она окончательно поправилась, отправил их к морю на месяц, в хороший климат. И не куда-нибудь, а на Бали…

Она до сих пор с теплотой вспоминает эту поездку. И Лидочка тоже помнит, и всегда голос у нее садится немного, когда про Якова спрашивает. Ведь он спас ее, получается. И потом тоже помогал…

Да, надо бы сказать Лидочке, что они развелись. Пусть лучше от нее узнает эту новость, чем от мамы. Мама-то пока, слава богу, не в курсе дел. С ней тот еще предстоит разговорчик! А пока надо Лиде сказать…

Выудила из сумки телефон, кликнула номер Лиды. Та ответила сразу, защебетала радостно:

– Ой, Ладка, привет! А я только сегодня хотела тебе звонить, давно не общались! Ну, как у вас дела, Ладка? Как там Яков Никитич, здоров?

– Вполне здоров, Лидочка. И счастлив даже. Мы сегодня с ним развелись, и он очень счастлив, я думаю.

– Как?! Как развелись? Ты что такое говоришь, Ладка? Ой-ой… Да как же… У меня аж ноги подкосились от такой новости…

– Тихо, Лидочка, давай без эмоций. Ну развелись, и что? Все хорошо, не переживай.

– Что значит – хорошо, с ума сошла, что ли? Как же так получилось-то, а? Что, все-таки эта молодая стерва его увела, да? А я ведь предупреждала тебя, помнишь? Я сразу все увидела тогда на твоем юбилее… Его же будто подменили, совсем был на себя не похож! И он так на нее смотрел, так смотрел… А зачем ты на развод согласилась, Ладка, не надо было!

– А как надо было? В ноги ему упасть? – со смехом спросила она, чем повергла Лидочку в еще большее возмущение.

– Нет, она еще и веселится, надо же… Чего тут веселого, ты что?

– Ну не плакать же мне, Лидочка, правда?

– Но и веселиться нет причин, насколько я понимаю! Да, надо было ему в ноги падать, Ладка! Не надо было его отпускать! Ну что ж ты, на самом деле, все проворонила… Обидно-то как… Ну зачем ты…

– Да ничего я не проворонила, все хорошо, Лидочка. Расскажи лучше, как там племянники мои поживают, какие у них успехи?

– Да какие, какие… Вот Машку в Англию хотели отправить, у них от универа группу студентов собирали, а теперь и не знаю, получится ли…

– Почему ж не получится, Лид?

– Ну, это же недешево, сама понимаешь. Я хотела Якову Никитичу звонить… Он всегда помогал нам в таких ситуациях. А теперь что, теперь и не позвонишь, помощи не попросишь! Хотя у него и просить не надо было, он все понимал, сам всегда предлагал помощь. Говорил, что рад помочь родственникам. А теперь мы уже и не родственники, что ж… Ну как, как я Машке теперь объявлю, что она может никуда не уехать? Как?

– Так давай я денег дам, Лидочка! В чем проблема-то?

– Правда? Ты не шутишь сейчас?

– Ну да… Какие тут могут быть шутки, когда о родной племяннице речь идет?

– Тогда я точно узнаю, какая сумма нужна, и потом тебе перезвоню!

– Договорились. Жду твоего звонка.

– Ладно… Спасибо тебе, Ладка! И все же, знаешь… Это очень плохо, что ты дала ему развод. Не надо было. Ну, поразвлекся бы он с этой девицей какое-то время, потом бы одумался. Все-таки не молодой уже, устал бы скоро… Или того хуже может получиться, я думаю. Оберет она его до нитки, потом выбросит за ненужностью. По ней видно, она такая. Охотница до чужого. А у Якова Никитича сейчас и возраст еще очень опасный! Его с ума свести – раз плюнуть. Как ты все это допустила, Ладка, не понимаю?

– Ну все, Лидочка, хватит. Чего теперь об этом рассуждать, если все уже случилось?

– Да, прости. И я впрямь кудахчу как испуганная курица. А маме ты уже сказала, да?

– Нет еще. Потом скажу, позже.

– Боишься?

– Ну, сама ж понимаешь…

– Понимаю. Ладно, тогда до связи, Ладка. Я тебе скоро перезвоню.

– Пока, Лидочка. Жду…

Нажала на кнопку отбоя, посмотрела вверх, зажмурилась от хлынувшего с небес неожиданно солнца. Надо же, пока говорила с Лидочкой, и тучи разойтись успели! И липовая красота засияла золотом, и ветер утих. И так торжественно стало кругом, так празднично!

И у нее тоже праздник сегодня, разве не так? Праздник освобождения от старой жизни. И радостное предчувствие жизни новой. И никто не может испортить ей радостного настроения, никто! Пусть и присутствует в этой радости тонкая нотка печали… Без нее ведь не обойтись, наверное. Все-таки тридцать лет прежней жизни позади. И в ней тоже было хорошее, которое так просто не обесценишь.

Вздохнула, задумалась. Но ненадолго. Телефон всхлипнул звонком, на дисплее высветилось «мама». Значит, Лидочка успела ей уже сообщить… Надо же, быстрая какая!

– Да, мам… – проговорила так обреченно, что сама испугалась. Мама вполне может обидеться на такую интонацию голоса. Впрочем, ей наверняка сейчас не до ее интонаций.

– Ладка, это что, правда? Мне сейчас Лида сказала… Это что, правда? Яков с тобой развелся, да?

– Ну почему же он со мной развелся, мам? Может, это я с ним развелась?

– Ты? Сама взяла и развелась? Да с какого такого перепугу, не сочиняй давай! Чтоб с таким мужем самой развестись, это ж какой дурочкой надо быть… Он тебя из-за этой молодой девки бросил, да?

– Ну… Считай так, если тебе эта версия больше нравится, мам. Мне все равно.

– Что-то ты больно спокойная, погляжу… Даже голос радостный. Чему радуешься-то, дурочка? До пятидесяти лет дожила, а ума так и не нажила, выходит!

– Да. Выходит, не нажила.

– Как одна жить-то будешь, подумала? Пропадешь ведь. Хотя… Я, конечно, сплетням не верю, но слышала, будто ты закрутила с кем-то… Будто с молодым парнем… Будто видели, как он к твоему дому на такси подъезжал… Это ведь неправда, это же сплетни, скажи?

– Нет, мам. Не сплетни. Его Сергеем зовут.

– Ишь ты. И кто ж он такой, интересно?

– Он управляющий в моем магазине.

– Да в каком теперь твоем-то! Яков, поди, все себе при разводе-то заберет!

– Нет, не все. Один магазин у меня останется.

– Ну, и то хорошо, что ж… Значит, твой хахаль управляющий там, понятно… А правда, что он молодой шибко, или болтают?

– Он моложе меня намного, да. Но это не имеет значения, мам.

– Да уж прям… не имеет значения. Сама-то себя не обманывай! Больно ты ему нужна, молодому-то! Ты ведь не актриса какая и не певица, чтобы себе такого молодого хахаля позволить! Нет, понятно, что ты в него по уши влюбилась, но он-то, он…

– Мам, перестань. Не надо меня вразумлять и воспитывать, ладно? Я сама как-нибудь разберусь. Хватит того, что ты меня всю жизнь вразумляла и воспитывала. Не забывай, что мне не восемнадцать, а пятьдесят. Кого люблю, с тем и буду жить, имею полное право.

– Ишь ты, как заговорила… Ей плакать надо, а она о любви бормочет! Нашла себе какого-то прихвостня молодого и радуется, смотри-ка!

– Он не прихвостень, мам, он очень хороший… Потом сама увидишь, когда с ним познакомишься.

– Да больно охота мне с кем-то знакомиться… Яков Никитич такой хороший мужик был, так о тебе заботился, так Лидочке помогал! А ты… Не уберегла при себе хорошего мужа, еще и радуешься чему-то, глупая! Фу, даже говорить с тобой не хочу больше… Пойду корвалол пить, чего-то аж сердце зашлось, так расстроилась… Вот помру сегодня от таких новостей, так узнаешь тогда… Будешь потом о матери жалеть, да поздно будет!

– Мам…

– Все, Ладка, все! Не хочу даже с тобой разговаривать после такого…

Мама оборвала разговор на полуслове, и Ладе будто передалось ее недовольство. Уже и солнце не казалось таким ярким, и золото липовой листвы в одночасье померкло. Ну почему, почему они не понимают ее, не хотят понять? Ни мама, ни Лидочка? Почему ее мнение никого не волнует, ее собственное стремление быть счастливой? Почему…

Вздохнула, сунула телефон в карман пальто, повернула обратно. Хватит, нагулялась. Надо в магазин ехать, надо Сереже сообщить, что свободна теперь. По телефону как-то не хочется, ей надо его глаза видеть. Как они вспыхнут надеждой и радостью…

* * *

– А мне обязательно ехать к нотариусу, Яш? Может, тебе лучше одному?

Дина повернулась к Якову, быстрым движением откидывая назад гриву ухоженных волос. Он тоже посмотрел на нее удивленно, спросил с улыбкой:

– Чего это вдруг ты спрашиваешь? Странно даже…

– Да ничего странного, Яш. Этот твой нотариус на меня так смотрит всегда… Будто я чудовище какое-то. Вот скажи честно, он отговаривал тебя, ведь так?

– Ну, в общем и целом… Да это неважно, Диночка, что ты. Не обращай на него внимания, он слишком впечатлительный, слишком осторожный. Профессия у него такая, понимаешь?

– Нет, дело не в профессии, Яш. Нотариус в первую очередь должен быть объективным и непредвзятым, делать так, как хочет его клиент. Вот мы сейчас опять зайдем к нему, и будет на меня волком смотреть. Ну что это такое, в самом деле? Будто я тебя заставляю… Смешно, правда? Я-то отлично знаю, что тебя ни за что не заставишь сделать, чего ты не хочешь!

– Да, это правда… – довольно улыбнулся Яков. – Я всю жизнь делал только то, что мне нужно. Чего я хочу. А сейчас я хочу, чтобы моя девочка была мной довольна… Хочу сделать своей любимой девочке подарок. Господи, да я все готов отдать, абсолютно все… Никогда не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас! И все благодаря тебе…

– Я тоже счастлива рядом с тобой, Яша. Очень счастлива.

– Да, вот еще что… Я же решил, что оба магазина тебе подарю, Диночка. Ты еще не в курсе, но я так решил.

Дина слегка изменилась в лице, будто растерялась немного. И тут же собралась внутренне, пытаясь поймать правильную реакцию. Не знала, то ли бурно обрадоваться, то ли повременить минутку с бурной радостью. Решила все же повременить.

– Не надо, Яш, что ты… Зачем… Я и без того неловко себя чувствую… Еще и этот нотариус опять будет смотреть…

– Да к черту нотариуса, Диночка! Я так решил, и все тут! И никакие возражения не принимаются, слышишь?

Он глянул на нее с такой любовью, что Дина слегка поежилась. И даже вспыхнуло на миг в голове что-то вроде испуга – что ж я делаю, господи… Я же не хотела вот так, чтобы он все отдал… Совсем уже голову потерял, ничего не соображает. А я все-таки сволочь, я даже преступница. Я человека обманываю. А может, и убиваю… Он же так этими магазинами гордился, всю жизнь на них положил! А я…

– Ну что ты молчишь, Диночка? Перестань… Скажи что-нибудь, моя девочка.

Почему-то ее особенно раздражало это его выраженьице – моя девочка. Пошло звучало, ужасно пошло. Будто не к ней было обращено, а к юной школьнице-профурсетке. И Яков, когда к ней так обращался, казался ей совсем стариком с извращенной психикой. Главное, нотариус, к которому они сейчас ехали, это все понимал, будто видел ее насквозь! Все ее нутро обманное видел!

– Яш, ты не ответил… Можно ты без меня к нотариусу пойдешь, а? А я тебя в машине подожду?

– Нет, Диночка, нельзя. При оформлении договора дарения нужно присутствие одаряемого, подпись его нужна. То есть твоя подпись, милая. Да это все быстро пройдет, не переживай! Бумаги уже готовы, я заранее нотариусу позвонил и обо всем договорился! Осталось только подписать, и все! К тому же мы уже приехали…

Процедура и правда не заняла много времени, вскоре они вышли из дверей нотариальной конторы, и Яков торжественно протянул папку с бумагами Дине:

– Ну вот, а ты боялась, глупенькая… Сейчас только в регистрационную палату надо съездить, сдать договор, а через месяц ты получишь свидетельства о праве собственности. Ты будешь полной владелицей двух магазинов, Диночка! Я думаю, это событие неплохо бы отпраздновать, как думаешь?

– Да, Яш. Я сегодня приготовлю праздничный ужин. Хотя кулинарка из меня та еще…

– Ну, не прибедняйся, Диночка, ты отлично готовишь. Ты вообще у меня такая… Все хорошо умеешь делать, солнце мое.

Вечером они ужинали при свечах. Дина подняла бокал с шампанским, проговорила с милой улыбкой:

– Я так благодарна тебе, Яш… Благодарна за твою любовь, за то, что ты в меня поверил… Обещаю, ты будешь доволен мной, правда! Я буду очень стараться, я тебя не подведу! Я же знаю, как ты дорожишь своим делом, ты же всю жизнь ему посвятил…

– Да, Диночка, это так и есть, – задумчиво кивнул Яков. – Именно так, всю жизнь. Да что там говорить, я же первопроходцем был… Помню, как свой первый магазин открывал по новым правилам, и люди туда валом валили. Всем интересно было, как это, когда тебе продавцы не хамят, когда все продукты качественные, когда все чистенько кругом, никакой антисанитарии. И потом тоже… До сих пор мои магазины в городе самыми популярными считаются, всю жизнь эту марку держал. А сейчас… Сейчас я немного устал, Диночка. Нет, я от дел совсем не отойду, но… Мы с тобой просто ролями поменяемся, ведь так? Это не я буду тобой доволен, это ты будешь мной довольна. Да, я теперь твой подчиненный, Диночка. А ты моя начальница! И потому командуй мной, как сочтешь нужным, как тебе вздумается!

Она долго смотрела на него, так долго, что даже глаза начали слезиться от напряжения. Потом проговорила тихо и задушевно:

– А может, я в магазины управляющих найму, Яш? Как думаешь?

– Зачем же управляющих? По-моему, ты и сама с этой ролью прекрасно справляешься, разве нет? Неужели тебе не хочется обустроить бизнес как-то по-новому? Ведь это теперь твой бизнес, Диночка!

– Нет, Яш, не в этом дело, хочу я или не хочу…

– А в чем тогда дело, Диночка?

– Я… Я просто с тобой хочу все время рядом быть, Яш… Не хочу даже на минуту с тобой разлучаться… Пусть управляющие в магазинах работают, а мы с тобой будем вместе, каждую минуту, каждую секунду. Я так люблю тебя, Яш… Так люблю…

Растроганный Яков даже не знал, что ей ответить. Мотал головой, как взнузданный конь. Потом поднял руку, смахнул с глаз слезу. И проговорил сдавленно, проглатывая концы слов:

– Да, Диночка… Да… И вот еще я о чем сейчас подумал после твоих слов. Надо было сегодня у нотариуса и квартиру на тебя переписать, то есть договор оформить. Да, надо было… Почему мне это сразу в голову не пришло? Завтра же, завтра же я исправлю эту ошибку… С утра ему позвоню, пусть делает документы. Считай, что эта квартира уже в твоей полной собственности, Диночка, ты теперь в ней хозяйка! Хозяюшка моя милая… Радость моя бесценная… Мое солнышко ясное, Диночка…

Ночью, когда Яков уснул, Дина встала, накинула на себя теплый махровый халат, вышла на кухню, прихватив с тумбочки телефон. Постояла с ним на кухне, потом оглянулась на дверь и вышла на балкон. Так-то надежнее будет. Отсюда точно ничего не слышно.

На балконе было холодно, ветер трепал почти облетевшие ветки старых тополей, приносил запахи снега. Да, скоро зима… Противная зима в этом противном городе. А в Испании сейчас тепло, наверное… И небо светится лазурью, и солнце такое яркое, что больно глазам. И море, и волны… Красиво, наверное.

Она никогда не была у моря. И в Испании не была. Но почему-то представляла себя там очень ярко. Яков однажды предложил ей – поезжай, мол, отдохни, куда хочешь, я все оплачу! А она отказалась. И правильно сделала. Потому что нельзя было выходить из игры, нельзя было рисковать. Мило пролепетала ему тогда что-то – мол, без тебя никуда ехать не хочу… Если ты занят, если не можешь поехать, то и я рядом с тобой останусь, да. А как было иначе? Игра – это ведь тоже труд. Иначе господин Станиславский скажет, что не верит.

Она плотнее закуталась в халат, достала из кармана телефон, кликнула нужный номер. Услышав Сережин голос, спросила тихо:

– Говорить можешь?

– Да… – шепотом откликнулся он. – Погоди, сейчас только из спальни выйду…

Потом она долго вслушивалась в шорохи – вот он дверь тихонько закрыл, вот идет куда-то… Наверное, из дома на улицу вышел. Да, так надежнее, если на улицу.

– Говори, Дин, я слушаю… Чего вдруг ночью звонишь, дня тебе нет? Или случилось у тебя что?

– Случилось, Сереж, случилось. Днем не могла тебе позвонить, Яков все время был рядом.

– Понятно… Так что случилось-то, Дин?

– А то и случилось, что у меня все получилось! И даже больше, чем я ожидала! Прямо как снег на голову, до сих пор сама себе не могу поверить… Я теперь, Сережа, владелица двух магазинов, представляешь? Не одного, а двух! Он еще и квартиру собирается на меня переписать! Правда, на словах только, под воздействием хорошей порции коньяка… Может, утром уже передумает, не знаю. Да это и неважно, в общем… Главное, магазины теперь мои, Сереж! Мои!

– Что ж, поздравляю… Хотя эти поздравления запашком преступления отдают, Динка, тебе не кажется?

– Нет, не кажется. Он же сам так решил. Я его даже не просила.

– Может, словами и не просила… Другим чем просила…

– Сереж, ты чего? Ты меня стыдить будешь сейчас, что ли? Может, у тебя у самого рыло не в пуху?

– Да, оно у меня в пуху. Но ведь ты все это затеяла, Дин… Ты меня убедила…

– Да, я. И что? Насколько я помню, ты совсем недолго сопротивлялся. И вообще… Мы сейчас будем ругаться, что ли? Выяснять, кто из нас больше мерзавец или мерзавка? Поздно выяснять, Сереженька, поздно… Мы ведь в одной лодке плывем, правда, мой дорогой?

– Правда, правда… Что я еще могу тебе ответить…

– Вот и молодец, и не надо, не отвечай. Скажи лучше, как твои дела продвигаются?

– Да пока никак… Пока полная тишина…

– Так ты спроси! Поинтересуйся заботливо! Ну, подтолкни как-нибудь, не знаю…

– Вот и я не знаю. Я только слышал, будто она нотариусу звонила, договаривалась о чем-то. Ты думаешь, мне спросить, о чем она договаривалась?

– Нет, лучше не надо. Не торопись, вдруг спугнешь. Веди себя так, будто тебя этот вопрос вообще не волнует. И давай как-то… это. В постельных делах больше старайся, что ли! Уж кто-кто, а я твои способности хорошо знаю, Сереженька. К тому же твою тетеньку не шибко этим делом баловали, Яков Никитич тот еще знойный любовничек, без слез не прочувствуешь. Так что старайся. Ой, как же здесь холодно, бр-р-р…

– А ты где сейчас, Динка?

– На балконе, где… Еще и простуду подхватить не мешало, ага. Ладно, пойду я… До связи, Сереж…

– До связи, Динка. Пока.

Он долго еще не мог успокоиться после этого разговора. И спать идти не хотелось. Знал, что не уснет. Будет лежать и пялиться в потолок. И думать, думать…

Как бы заставить себя не думать, каким таким способом? Отключить себя от мыслей, навязчивых, изматывающих. Даже завидно, как Динка так может…

Она молодец, потому что права по-своему – и впрямь ведь никто никого ни о чем не просил! И Динке Яков Никитич сам преподнес все на тарелочке с голубой каемочкой. И Лада собирается сделать то же самое, разве не так? Остается только протянуть руку и взять…

Но вот в этом и состоит вся загвоздка – как взять. Как потом с этим жить. С осознанием жить, что тебе протянули доверчиво, а ты взял. И не только доверчиво протянули, а с любовью, с надеждой…

Фу. Фу! Вот не надо сейчас себя изводить этим, не надо! К тому же он же не просто все это делает, а для мамы! Ему самому ничего не надо…

Или надо? Нет сил не поддаваться соблазну – надо, надо? Это ведь только представить, сколько можно получить денег, если продать магазин… Это ж какую квартиру можно тогда для мамы купить? И ему на жизнь еще хватит, можно свое дело открыть…

Хотя чего он сейчас делает, шкуру неубитого медведя кромсает, что ли? Его ж надо и впрямь убить сначала!

Произнес мысленно это «убить», сам себя испугался. Ну, убить, да… Не человека же он собирается убить, а медведя, и то мифического. Не надо ничего бояться, не надо. И впечатлительность эту в себе искоренить надо, и страх. Да, надо…

Ни с того ни с сего вспомнилось, как в школе проходили «Преступление и наказание» Достоевского. Сам он книгу не читал, конечно, хотя выражение это запомнилось – мол, тварь я дрожащая или право имею? Учительница по литературе хорошая тетка была, старалась, чтобы материал хорошо усвоили, даже что-то вроде диспута на уроке организовала про «тварь дрожащую» и «право имею». И весь класс у нее на поводу пошел, и мнения разные прозвучали. И он тоже сидел и про себя думал… Может он при случае через «тварь» перешагнуть и поиметь свое право? И кого считать этой тварью, подлеца или слабого, жизнью в угол загнанного? Вот если бы отец его, к примеру, вдруг объявился, который мать беременной бросил, смог бы он ему отомстить, руку на него поднять? Наверное, смог бы. Значит, он тоже право имеет, как тот Раскольников. Хотя тот и раскаялся потом, оказывается. Как говорится, переобулся…

Но то отец незнакомый биологический, а то Лада. Хорошая ведь тетка, добрая. Даже несчастная где-то. Еще и влюбиться ее так угораздило… Нет, он старался изо всех сил, конечно. В какой-то момент даже сам поверил, что не играет, а чувствует что-то такое… Она ж совсем беззащитная была, открытая вся нараспашку! Вот как перешагнешь через нее, как? К тому же уж слишком далеко все зашло… Осталось чуточку подождать. Того самого момента дождаться, когда уж нельзя будет все назад повернуть.

Да и не хочется назад, если честно. Да, надо себе признаться – не хочется. Это ж столько денег упадет в руки, столько сразу проблем решить можно!

Придется перешагнуть, что ж. Нет, ты вовсе не тварь дрожащая, Лада, просто ты сама виновата. Нельзя быть такой доверчивой, нельзя. За все надо платить, и за доверчивость, и за желание быть любимой. Любви ведь все хотят, это понятно. Хотят, но не пытаются же ее купить любым способом, правда?

Он долго еще стоял на холоде, пока не замерз окончательно. Тихо пробрался в спальню, лег рядом с Ладой.

Она спала, чему-то улыбалась во сне. Сон хороший, наверное, снился. Влюбленным женщинам всегда снятся хорошие сны, пока не приходит хмурое утро и не отгоняет их напрочь…

Утром, когда они ехали в магазин, Лада спросила деловито:

– У тебя паспорт с собой, Сереж?

– Да… А почему ты спрашиваешь?

– Да надо же сделку оформить… Надо сегодня же выкроить время и поехать к нотариусу, чтобы он дарственную на магазин сделал. И если получится, то и в регистрационную палату успеем…

У него будто ожог внутри пробежал, и надо было как-то вести себя соответственно моменту. Но как? Начать благодарить или равнодушие проявить? Или еще как-то? И решил произнести озабоченно:

– Вряд ли успеем сегодня, Ладушка… Сегодня мы с поставщиком должны встречаться, новые договоры подписывать. Так что…

– Но поставщик в первой половине дня обещал приехать, так что после обеда мы вполне можем к нотариусу попасть! А в регистрационную палату давай завтра с утра съездим… Хорошо?

– Но завтра выходной… Ты забыла?

– Да, точно… Ну, тогда в понедельник! Это ведь уже не имеет значения, когда мы документы сдадим, правда? Все равно примерно через месяц свидетельство о праве собственности будет у тебя на руках! Можешь даже уже с этого момента считать себя собственником. И я предлагаю вечером отметить это событие! Приедем домой пораньше, я приготовлю что-нибудь быстренько. Жалко, что помощницу по хозяйству в долгосрочный отпуск отправила, она замечательно мясо готовит. А с другой стороны – зачем нам посторонний человек в доме? Нам и вдвоем хорошо… Так ведь?

– Да, Ладушка. Нам и вдвоем хорошо. А мясо ты готовишь отлично, я знаю. Да я и сам смогу приготовить, мне не трудно…

Вечером она и впрямь было засуетилась с ужином, но Сережа вытеснил ее из кухни, приговаривая ласково:

– Я сам все приготовлю, Ладушка, сам… Отдыхай, Ладушка. Устала ведь за день, я думаю.

Она глянула на него с благодарностью, чувствуя, как плавится сердце внутри. Такая забота в его голосе прозвучала. Даже заплакать вдруг захотелось. Душа не выдержала. Непривычно ей было в такой заботе плавать, душе-то…

Потом они сидели за столом, пили вино, ели приготовленный Сережей ужин. Ничего особенного в этом ужине не было, просто салат овощной и курица жареная, но ей казалось, что ничего никогда вкуснее не ела. Может, все потому, что он был рядом, что смотрел и смотрел на нее. И эти его слова, когда поднял бокал с вином и заглянул ей в глаза, прямо в сердцевину души вошли:

– Я все сделаю для того, чтобы ты была счастлива, Ладушка. Поверь, я все сделаю. И ты не думай, что из благодарности за твой подарок, нет… Просто я очень люблю тебя… Очень…

– Да. Я тебе верю, Сережа. Бесконечно верю. Я тоже очень люблю тебя. Да что там говорить, господи! Сейчас, наверное, нет во всем мире более счастливой женщины, чем я! Спасибо тебе за все, Сереженька, спасибо за твою любовь. Это ведь я должна благодарить тебя, а не ты меня… Да, да, именно так! И не возражай, пожалуйста, не надо! Давай лучше выпьем…

Она осушила до дна весь бокал, вздохнула счастливо, рассмеялась. И не узнала своего смеха – совсем уж как-то по-девчоночьи прозвучал. Даже игриво немного. Будто приглашал Сережу к дальнейшим действиям. Да и на самом деле поздно уже, пора идти спать ложиться…

* * *

В понедельник не пошла на работу, голова с утра разболелась. Да и Сережа заявил довольно решительно:

– Оставайся дома, отдыхай, я сам справлюсь! Если будут вопросы – позвоню. Но постараюсь тебя не беспокоить все-таки.

– Нет, ты уж звони мне лучше… Не по рабочим вопросам, просто так звони. У меня потребность такая образовалась – все время слышать твой голос. Если долго тебя не слышу, мне кажется, я медленно умираю.

– Прекрати, Ладушка, что ты! Я не дам тебе умереть. Если хочешь, я через каждые полчаса буду тебе звонить. Мне ведь тоже необходимо слышать твой голос!

– Нет, через полчаса не надо! – со смехом ответила она. – Если ты будешь так часто за телефон хвататься, на работу времени не останется! Иди… Пора уже, Сереж…

– Да, Ладушка. Сейчас. А ты лежи, не волнуйся ни о чем, я справлюсь.

– Конечно, а как иначе? К тому же тебе пора привыкать самостоятельно управляться со всеми делами. Считай, что магазин уже твой… Ты в нем хозяин. Вот и распоряжайся по-хозяйски, как сочтешь нужным.

– Лада… Ладушка… Я даже не знаю, что сказать…

– Не надо ничего говорить, Сережа. Ну все, иди! Иди…

Сережа уехал, а она повалялась в постели еще немного, потом встала, побродила по дому, вслушиваясь в его тишину. Такую счастливую тишину… А еще ее можно назвать тишиной ожидания, предвкушением скорой встречи. Пройдет день, наступит долгожданный вечер, Сережа вернется с работы. И они снова будут вдвоем, только вдвоем… Будут неспешно ужинать, и он так же неспешно расскажет ей обо всем, что было с ним днем…

И так будет всегда. Будут счастливые дни, счастливые вечера. Только бы с ума не сойти от этого счастья, господи! Не подняться бы над землей на крыльях этого счастья и в небо не улететь! И как бы скоротать этот день быстрее… Женьку, что ли, в гости позвать? Давно не общались… Так хочется с кем-то счастьем поделиться! Почему же не с близкой подругой?

Женька примчалась на такси по первому зову, даже с работы отпросилась для такого случая. Зашла в дом, поинтересовалась быстро:

– У тебя ничего эпохального не случилось, Ладка? Чего вдруг в гости меня позвала?

– Да ничего у меня не случилось… Я соскучилась просто. Обедать будешь, Жень?

– А то! Конечно, буду! А что у нас на обед? Твоя домоправительница наверняка приготовила что-нибудь вкусненькое?

– Нет. Я ее в долгосрочный отпуск отправила, Жень.

– В оплачиваемый, наверное?

– Конечно…

– Ух ты! Хотела бы я побыть на ее месте! Меня бы кто домой так долгосрочно отправил, еще бы и денег дал! Везет же некоторым, а? Не то что мне…

– А тебе денег надо, Жень?

– Да кому ж их не надо…

– Так скажи, я дам.

– Не, Ладка, не давай. Не соблазняй даже. И без того я все время у тебя одалживаюсь. Если только совсем немного, самую чуточку. Мне шторы надо новые купить. Валерка недавно опять напился до бессознательного состояния, шторы умудрился порвать…

– Как это – порвать? Как можно взять и шторы порвать, Жень?

– А вот так. Он захотел на балкон выйти, а штора была задернута. Ну, он и рванул ее от души, как от отчаяния рубаху на груди рвут. И все, и не спрашивай меня про Валерку больше… Хоть здесь у тебя от него отдохну!

– Ладно, Женька. Не буду спрашивать, извини.

– Да не извиняйся, не надо. Лучше расскажи, как сама живешь. Все еще развлекаешься со своим юношей прелестным, да? Не надоело еще?

– Да почему же мне должно надоесть, Жень? Наоборот… Я ведь теперь свободная женщина, я могу делать все, что хочу. Мы с Яковом недавно развод оформили, ты ведь не знаешь еще…

– Да ты что? А имущество как поделили? Тебе хоть что-нибудь досталось, Лад?

– Ну да… Мне один магазин достался, тот, в котором я управляющей была, и вот этот дом… А два магазина и квартира перешли к Якову. Как-то так…

– Ну надо же, а? Все-таки доконала его эта юная Диана-охотница. Или как ее там? Все-таки развела вас…

– Диной ее зовут, Жень. Но Диана-охотница – это тоже про нее, наверное.

– Ну да, ну да… А твой юноша резвый, что он? Думаешь, не такой же охотник?

– Нет. Не такой же. И вообще… У нас все серьезно с ним, Жень. Я его люблю, а он меня любит. И мы собираемся жить вместе. И я… Ладно, не буду пока тебе говорить, а то опять начнешь наставлять меня на путь истинный, знаю я тебя!

– Да и не говори, и не надо… Я и сама уже все поняла. Что, хочешь на него магазин оформить, да? Правильно я поняла?

– Ну, в общем… Я так решила, да. Хочу, чтобы он хозяином положения себя чувствовал, а не альфонсом и не жалким приживалом.

– Ну да, ну да… А что, может, и дом ему подаришь? Чтобы и в доме он полным хозяином был?

– Может, и подарю. И не надо так на меня смотреть, Жень, не надо. Будто я сумасшедшая.

– А ты и есть сумасшедшая, Ладка… Сумасшедшая…

– Нет, Женя, нет. Я нахожусь в здравом уме и твердой памяти, уверяю тебя. И не столько в здравом, сколько в счастливом уме, если можно так выразиться!

– Вот-вот, точно сказала! Твое обманное счастье застило тебе весь здравый смысл, сама не понимаешь, что делаешь! Да ты жизнь свою перечеркиваешь сейчас, Ладка, ты в пропасть летишь и не понимаешь этого, только от счастья повизгиваешь!

– Да, повизгиваю, Жень! Да, от счастья! Много я видела его в своей жизни, скажи? Ну что, что я вообще видела в своей унылой и безрадостной жизни? Да мне и вспомнить-то даже нечего… Может, мне вспомнить, как замуж за Якова без любви выходила? Или как жила потом, будто спала? Или наши эти поминки по Алешеньке ежегодные? Как пьяный Валерка гитару терзал, как выкрикивал «Черный тюльпан» Розенбаума? Слова эти страшные… Как там… «В Шинданде, в Кандагаре и Баграме опять на душу класть тяжелый камень? Опять везти на родину героев, которым в двадцать лет могилы роют?»

– Ну, ты с этим-то хоть поосторожнее, Ладка… Хоть это не тронь…

– Да я не трогаю, Жень. Ты и сама знаешь, сколько я под этого «Черного тюльпана» слез выплакала. И знаешь, что я жила все эти годы как автомат. Работой только спасалась. Работа, одна работа… Да будь проклята эта работа! Не хочу, не хочу больше! Я просто счастливой быть хочу, Женька, пойми меня!

– Да я понимаю… Конечно же, я все понимаю. Но ведь ты сама себя сейчас обманываешь, Ладка, вот в чем дело. Главное, что слышать ничего не хочешь, понимать ничего не хочешь. Ты как в коконе сейчас живешь, достучаться до тебя невозможно. По сторонам оглядись! Посмотри трезвыми глазами на своего Сережу!

– А я и так трезвыми глазами на него смотрю, Жень. И вижу, какой он… И как он меня любит…

– Как? Как он тебя любит, скажи? Словами нежными по ушам ездит? В постели хорошо ублажает? Не хочет рядом с тобой альфонсом и прихлебателем быть? То есть голову тебе морочит, если точнее сказать?

– Нет, Женька, нет! Он не такой… То есть все это есть, конечно, не спорю… И слова нежные, и постель, и его нежелание быть альфонсом… Но не это главное, нет… Господи, да ты бы только видела, как он на меня сморит, Жень! Да я таю, когда он на меня смотрит! И такая энергия от него идет в этот момент… Такая любовь, такая благодарность…

– Ну, еще бы не благодарность… За будущий магазин-то. Да я бы всю тебя насквозь глазами проела, если б ты мне такой подарок посулила, ты что! Так бы смотрела, как твоему Сереженьке и не снилось!

– Да ну тебя, Женька… Я с тобой серьезно разговариваю, а ты!

– И я серьезно, Ладка. Куда уж серьезнее. Очень хочу до тебя донести, чтобы ты рассмотрела ту самую благодарность со всех сторон. Чтобы ее на первое место поставила, понимаешь? А потом уж все остальное, что исходит из благодарности: и взгляды, и слова нежные, и сумасшедшую энергию возлюбленного. Это как утром стулья, а вечером деньги, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Ты хочешь сказать, что Сережа со мной… то есть меня любит из-за какой-то там будущей благодарности?

– Ну да. Если уж совсем грубо сказать, пытается продаться за ништяки. Никакой любовью тут и не пахнет, Ладка. Очнись и пойми это. Кто тебе правду скажет, если не я?

– Ну хватит, Жень… Я так и знала, что ты опять начнешь меня воспитывать. Я вовсе не за этим тебя позвала!

– А зачем ты меня позвала? Чтобы я вместе с тобой повизгивала от счастья? Извини, не могу… Не могу, потому что я правду вижу. И как твоя ближайшая подруга не имею права молчать… Жаль только, что ты не слышишь меня, совсем не слышишь. Какой-то железобетонный твой кокон, честное слово. Надо же, что может сделать поздняя любовь с женщиной… Век живи, век учись, надо же… Хоть убей, но не понимаю, как такая беда могла с тобой приключиться, Ладка?

– Жень… Я ведь обижусь на тебя сейчас. Действительно обижусь.

– Обижайся, что ж… Может, в обиде и поумнеешь немного.

– Да ты… Ты же просто мне завидуешь, Жень, потому и говоришь всякие гадости! Ну признайся, ведь завидуешь, правда? Ты же мне всегда говорила, что завидуешь, я помню!

– Да, Ладка. Я благополучной жизни твоей завидовала, отрицать не буду. А сейчас… Сейчас нет, не завидую… Да упаси меня господи от такой зависти…

– А я говорю, что завидуешь! Счастью моему завидуешь, любви завидуешь! Потому что ты всю жизнь прожила со своим алкоголиком, ни любви, ни счастья не знала! Ты же как лошадь загнанная, всю жизнь по одному кругу ходишь! У тебя же глаза завязаны, как их лошадям завязывают, чтобы не могли с круга сойти, разве не так?

Женя ничего не ответила, долго смотрела на подругу задумчиво. Потом усмехнулась грустно и очень тихо произнесла:

– Ну да, где уж мне, Лад… Я тяжелой жизнью живу, ты права. И впрямь на ту лошадь похожа, наверное. Знаешь… Я свою жизнь ни на какую другую не променяю, потому что в ней любовь есть. Да, да, любовь… Я Валерку как любила с молодости, так и люблю. И спасаю его так, как могу, потому что люблю. И он меня любит. Трудная у меня любовь, без повизгивания и счастливого придыхания, но зато я знаю, что это любовь… Уж какая есть, другой мне не надо. По крайней мере, я в ней уверена. Знаю, что Валерка меня всякую будет любить. То есть возрастную тетку будет любить, со всеми моими лишними килограммами и глубокими морщинами на лице. И в старости будет любить, когда я с клюкой пойду. И стакан воды мне подаст… Да что там говорить, господи! Я думаю, что мы и помрем с ним в один день, и никому из нас этот стакан воды не понадобится. Как-то так… А вот у тебя, Ладка, вряд ли так будет.

– Ты ошибаешься, Жень, – тихо произнесла Лада, опуская глаза. – Ты ошибаешься…

– Нет. Не ошибаюсь. И знаешь… почему? Потому что я своего Валерку как облупленного знаю. И он меня знает, привык меня принимать такой, какая есть. А твой Сереженька… Он же не знал тебя молодой, понимаешь? Он думает, что ты такая всегда была…

– Ну какая, Жень? Какая?

– Да вот такая. Обычная тетка с полтинником за плечами. Или ты думаешь, что хорошо и молодо выглядишь? Нет, Ладка, вовсе нет… Плохо ты выглядишь, честно тебе скажу. Ты ж никогда особо собой не занималась, сама говоришь, не жила, а по течению плыла. Вот тебя течение к своему возрасту и вынесло. И талия давно поплыла, и гормоны свое ужасное дело творят, и лицо у тебя далеко не с журнальной обложки, прямо скажем… Да неужели ты сама на себя в зеркало не смотришь, Ладка? Ты ведь не всеми любимая народная певица, правда? Нет у тебя той великой харизмы, перед которой мужики пасуют и сами собой в штабеля укладываются? Неужели ты сама не понимаешь, что твой Сереженька тебя скоро бросит? Вот получит то, что ему надобно, и поминай как звали? И не качай сейчас головой, не надо… Лучше прими правду, какая она есть. Ну, задумайся хотя бы, очень тебя прошу!

– Хорошо, Жень, я подумаю.

– Ну… Ты сейчас просто как будто сказала мне отвязаться. И все потому, что это ведь у тебя глаза завязаны, Ладка, а не у меня. Это ты по кругу ходишь как лошадь. Смотри, не заплачь потом…

– Да не дождешься, чтоб я заплакала, Жень! У меня все будет хорошо, вот увидишь!

– Ну… Остается только позавидовать твоему оптимизму, что я еще могу сказать? Но хотя бы задумайся над моими словами, еще раз тебе повторяю!

– Да, Жень. Не надо повторять. Считай, что уже задумалась.

– Хорошо, если так… Ну вот ответь мне для начала, если и впрямь задумалась, что ты знаешь про своего Сережу? Кто он, что он, откуда… Он знакомил тебя с родителями, с друзьями? Где он жил до тебя, в каких условиях? Признайся, и впрямь ничего не знаешь?

– Да, но… Разве это так важно, Жень?

– Важно. Очень важно. Почему он тебя ни с кем не знакомит? Он что, стесняется тебя, да?

– Ой, да не говори глупости, Жень…

– Это вовсе не глупости, Ладка. Надеюсь, ты и сама уже что-то понимать начинаешь. Вот спроси у него сегодня же, где живут его родители. Просто так поинтересуйся! Ты же имеешь на это право, ты ведь живешь с ним! И даже более того… щедро одарить его собираешься!

– Все, Жень… Не надо все начинать сначала, пожалуйста! Если честно, я очень устала от этого разговора. Считай, что ты все же посеяла во мне зерно сомнения, да…

– Значит, спросишь его?

– Ну, сказала же… А ты надолго с работы отпросилась, Жень?

– Нет. Ненадолго. Возвращаться пора. А что, надоела тебе, да? Говорю то, что не нравится, не охаю над твоей неземной любовью, не ахаю? Прости, какая уж есть… Что вижу своими глазами, то вслух и произношу. Никогда дипломатом быть не умела. Неудобная у тебя подруга, что ж поделаешь.

– Да ладно… Это ты меня прости, что обед тебе испортила. Не поела ничего даже.

– Да поешь с тобой, как же… Ладно, и впрямь мне пора, пойду… Денег-то дашь, как обещала?

– Да… Да, конечно… – поспешно поднялась из кресла Лада. – Сейчас принесу…

– Ага. А я пока такси вызову…

Женя уехала, оставив в ней зерно сомнения. Хотя и не сомнения даже, а некоего возмущения – ну что это такое, вот привязалась! Почему Сережа ее с друзьями и родственниками не знакомит! Разве им сейчас есть какое-то дело до друзей и родственников, если они только собой заняты? Своим обоюдным чувством? Придет время, и все расставится по своим местам. Будут в их жизни присутствовать и друзья, и родственники. Она ведь тоже не торопится Сережу с мамой знакомить.

Если честно… Почему не торопится? Потому что заранее знает мамину реакцию? Мол, совсем с ума сошла, что ли? Он же моложе тебя, ты ему не нужна будешь, и так далее, и так далее. Может, поэтому и Сережа ее ни с кем не знакомит, боится подобной реакции. Да и не надо сейчас им таких реакций, не надо! Им хорошо вместе – это главное. И всегда будет хорошо, потому что… Потому что…

Хм. Неужели только потому, что ей этого сильно хочется? Да ну, ерунда… Она же видит, как сильно Сережа любит ее, она чувствует… Или все же потому чувствует, что ей хочется так чувствовать?

Так долго размышляла, что голова разболелась. И рассердилась на себя, зачем пошла у Женьки на поводу, зачем пустила в себя сомнения?

Хотя это ж не сомнения вовсе… Это возмущение Женькиным к ней отношением. Подруга, называется! Вместо того чтобы порадоваться за нее, завидует и с толку сбивает.

Вечером приехал Сережа, усталый, но довольный. Рассказал ей, как прошел день, как все удачно в нем сложилось. Глаза у него при этом горели крайней заинтересованностью, и она посчитала, что это хорошо, это замечательно просто! В курс дела вошел, даже, можно сказать, в азарт… Такой он способный, такой умный, такой замечательный!

И на волне восхищения выскочил все-таки вопросец, хотя совсем не собиралась его в этот момент задавать…

– Сереж, а в кого ты такой умный и сообразительный? В маму? В папу? У тебя родители чем вообще занимаются, кто они по профессии?

Он замолчал на полуслове, сглотнул с трудом, так, что нервно дернулся кадык на шее, проговорил тихо:

– Нет у меня родителей, Лада… Я сирота. И мне больно говорить об этом, не надо, не спрашивай…

– Ой, извини… – испуганно прошептала она, прижав ладони ко рту. – Я ж не знала, извини…

– Да ничего, все нормально, что ты. Я тебе потом про родителей все расскажу, со временем. А сейчас пока не надо… Хорошо?

– Да… Да, конечно… Прости…

В кармане у Сережи давно уже звонил телефон, а он будто не слышал. Смотрел прямо перед собой, нахмурившись. Думал о чем-то своем. Она предположила с грустью – родителей вспоминает, наверное… Вот зачем, зачем она спросила у него про родителей так неосторожно, зачем?!

– Сереж… У тебя телефон звонит, ответь… – произнесла тихо и виновато.

Он будто очнулся, глянул на экран телефона, сбросил звонок, проговорил сердито:

– Да реклама опять… Надоели уже с этой рекламой, каждые полчаса о себе напоминают! Я заношу номер в черный список, а они тут же с другого звонят…

– Да, у меня такая же история, Сереж! – охотно сказала она, радуясь возможности перевести разговор на другую тему. – Так раздражают эти бесполезные звонки, согласна! Да ты ешь, голодный ведь… Положить тебе еще салат? А может, вина выпьем? Хорошее вино, правда? Я сегодня весь день пьянствую, получается. Днем подруга в гости приезжала, мы с ней обедали…

Ей казалось, что Сережа ее слушает и не слушает. Вроде улыбается заинтересованно, а глаза такие… Будто он сейчас далеко, очень далеко. Наверное, о родителях вспоминает… Какая же она идиотка все-таки, что напомнила ему о родителях!

После ужина она мыла посуду на кухне, поглядывая в окно, как Сережа медленно прогуливается по газону. Смотрит себе под ноги, думает о чем-то сосредоточенно. Вот за дом зашел, в беседку направился, наверное… Не видно уже его. Ну и ладно, и пусть посидит в беседке, пусть отдохнет после трудного дня. Сейчас она с посудой разберется и присоединится к нему, и они будут сидеть вместе, смотреть, как ветер срывает последние листья с деревьев. Будут сидеть и молчать. Так хорошо им будет сидеть и молчать…

Сережа зашел за дом, огляделся воровато, выудил из кармана телефон, кликнул знакомый номер. Тот самый номер, который давеча сбросил испуганно. Потому что не мог разговаривать с Тамарой Павловной, соседкой по их с мамой съемной квартире. И даже рассердился на нее отчаянно – чего звонит, разве можно? Ведь давно договорились, что он ей сам будет звонить! Зря, что ли, от него деньги получает за то, что за мамой присматривает? Ведь так и договорились – каждое утро и каждый вечер она к маме приходит… А потом он ей звонит, когда возможность такая есть!

Тамара Павловна долго не отвечала, и от этого он сердился еще больше. И даже растерялся, когда услышал ее испуганный голос:

– Ой, Сережа… А я тебе звоню, звоню, а ты никак не отвечаешь… Ой, Сереженька, горе-то какое, даже нет сил тебе сказать…

– Что? Что случилось, Тамара Павловна? – почти выкрикнул он, сжимая в ладони тельце телефона. – Говорите же, ну? С мамой что-то? Ей плохо, у нее приступ был, да?

– Она… Она умерла, Сереженька… Прости за горестную весть, мой милый…

– Как это? Как это – умерла? Не понял…

– Да что ж тут не понять-то, мой дорогой! Умерла твоя мамочка, отдала богу душу. Как-то неожиданно так, Сереж… Я ведь еще после обеда ее на улице видела, сидела на скамеечке, задумчивая такая была… Потом я пришла домой с улицы-то, а меня, оказывается, соседи сверху заливают! Ну, я и пробегала туда-сюда до вечера с разборками, пока не вспомнила, что ведь к мамочке твоей надо зайти! Ведь поздний вечер уже… Ну, так и вот… Захожу, стало быть, а она лежит на кухне… Я «Скорую» вызвала, конечно, так они сказали, что она сразу померла, сердце в один миг отказало. Я тут не виноватая ни в чем, Сереженька, все равно б я ничего не успела, так врач со «Скорой» сказал. Слышишь меня, нет, Сереженька?

– Да, слышу. Я сейчас приеду, Тамара Павловна.

Проговорил и сам не узнал своего голоса. Глухой был голос, будто из пустой бочки прозвучал.

А еще дышать было очень трудно. Так трудно, будто ножом в груди резало. И голос Тамары Павловны отдавался внутри болевыми толчками:

– Так чего сейчас приезжать-то на ночь глядя, Сереженька… Все равно мамочку уж забрали, в морг увезли. Давай уж утречком приезжай… Я тебе помогу с похоронами и со всей этой беготней, и соседи помогут… Мы ведь любили твою мамочку, тепло с ней общались. Тихая была женщина, добрая. Жаль, что померла так рано… Ей ведь и лет немного было, правда?

– Да. Правда. В декабре пятьдесят пять исполнилось бы.

– Надо же, совсем немного до юбилея не дожила… Совсем еще молодая. А по виду не скажешь… Наверное, болезнь ее так состарила, да, Сереженька?

Он не стал отвечать на этот вопрос, нажал на кнопку отбоя. Сил больше не было говорить. Закрыл руками лицо, вдохнул в себя воздух с трудом. И на выдохе заплакал тихо, без слез. Наверное, обиделись на него слезы, не захотели принести облегчения. Да и о каком облегчении может идти речь, если… Если он сам давеча от матери отказался, назвав себя сиротой? Ведь он тогда уже предал ее, предал! Может, в этот самый момент она и умерла, в момент его предательства! Взял и похоронил, и она это как-то почувствовала… Да как он мог это сделать, как?! Ради чего, зачем?

Он посидел еще немного, пребывая в ужасе осознания своего ничтожества, потом поднялся, пошел в дом. Шел как солдат, смотрел перед собой прямо, будто боялся покачнуться и упасть.

Лада увидела в окно, как он идет к дому, как поднимается на крыльцо. Очень странно идет, будто печатает шаг. Или очень боится упасть… И выбежала ему навстречу, почуяв неладное, спросила быстро:

– Что? Что случилось, Сереженька? Что?

Положила ему руки на плечи, заглянула в глаза. Он едва сдержался, чтоб не стряхнуть эти руки, не закричать – отстань от меня, мол, отстань! Лишь произнес тихо, сжав зубы:

– Мне сейчас надо уехать, Лада. Можно я твою машину возьму?

– Да, конечно… Чего ты спрашиваешь? Но ведь поздно уже, Сереженька… Куда ты поедешь на ночь глядя? Скажи же, что у тебя случилось?

– У меня… У меня друг умер, Лада. Очень дорогой друг. Он один жил, хоронить его некому. Прости, но мне надо прямо сейчас уехать…

– А можно я поеду с тобой, Сережа? Я тебе помогу… Я не могу тебя отпустить в таком ужасном состоянии, что ты!

– Нет. Не надо, прошу тебя. Прости, но мне сейчас лучше одному… Прости…

Он отодвинул ее от себя, как отодвигают ненужный и надоевший предмет. Проговорил тихо:

– Дай мне ключи от машины, Лада. Где они?

– Так у тебя же… Ты ж на работу сегодня без меня ездил. Ой, Сережа… Надо ведь тебе денег на карту скинуть, наверное! Я сейчас, я быстро… Похороны – это ведь дело затратное… Я сейчас переведу тебе деньги, Сережа…

Через десять минут он уже выезжал со двора. Видел в зеркало, как Лада стоит на холодном ветру, совсем раздетая, машет ему рукой. И отвел глаза, подумал с неожиданной злостью – ну зачем, зачем она стоит… Зачем… Пусть бы домой шла со своими дурацкими вопросами про родителей, кто они и где, кем работают… Какое ей вообще дело, кто его родители?! Почему надо было вытащить из него это проклятое слово «сирота»?

До окраины города, где они с мамой снимали квартиру, доехал довольно быстро. Остановился у подъезда, вышел из машины, набрал на домофоне код квартиры. Потом сообразил – ему ж все равно никто не ответит… И опять пришло горькое осознание того, что случилось. Резануло по сердцу как бритвой. Потом позвонил соседке, проговорил быстро:

– Я приехал, Тамара Павловна. Откройте мне дверь.

– Да, да, сейчас… – ответила та сонным голосом. – Я уж спать легла, уж заснула почти. От души корвалолу хлебнула с горя-то. Я сейчас. Я сейчас, Сереженька…

Потом они долго сидели на кухне, и Тамара Павловна бормотала вяло, все время позевывая:

– Не беспокойся, милый, мы одного тебя в хлопотах горестных не оставим. Я уж договорилась с Ниной Федоровной из восемнадцатой квартиры, она поможет. У нее знакомая в морге работает, нужную бумагу быстро спроворит. Обычно ведь долго это делается. И Валентина Петровна из второго подъезда тоже поможет, она с твоей мамочкой хорошо общалась… Ой, зевота напала, не могу справиться, не надо было мне столько корвалола пить! Ты уж прости меня, Сереженька, ладно?

– Идите спать, Тамара Павловна. Спасибо вам за все. Идите.

– Ой, да как же… Как же ты один тут будешь… Не уснешь ведь…

– Да, не усну. Но мне одному побыть надо, Тамара Павловна.

– Что ж, понимаю… Я ведь тебе никто, всего лишь соседка. А родственники-то у вас с мамочкой были какие? Вообще-то я не видела, чтобы к мамочке кто приходил…

– Нет у нас родственников. Она детдомовская была.

– А с отцовской-то стороны? У тебя ведь был отец-то… Неужели никто на похороны не придет?

– Нет. Не придет. Я и не знал никогда своего отца, Тамара Павловна.

– Ахти… Стало быть, один ты теперь, полная сиротинушка… И голову приклонить не к кому?

– Да. Выходит, что так. Выходит, я сам по себе должен жить. Только сам…

Тамара Павловна повздыхала еще немного, потом ушла. Он долго еще сидел на кухне, потом перебрался в комнату, лег на диван, не раздеваясь. Лежал на спине, выпрямившись в струнку, смотрел в потолок. Когда по нему побежали серые тени, понял, что скоро придет рассвет. Потом утро наступит. Хмурое, осеннее. Утро, когда надо будет заниматься похоронами. И весь день предстоит такой – горестный и хлопотливый.

Сел на диване, помотал головой, пытаясь осознать себя как-то. Выгнать серый туман из головы. Но разве его выгонишь? Все равно он будет теперь там, навсегда будет… Этот серый туманный клубок из горя, чувства вины и своей подлости. Да, да, подлости по отношению к маме! Ведь совсем забросил ее в последнее время, только звонил изредка! Ну да, соседка ходила к ней, помогала… Но что такое соседская помощь по сравнению с настоящей сыновней заботой, сыновним присутствием? И не надо себя успокаивать тем, что в конечном итоге для мамы старался… Итог-то все равно горестный получился, разве не так?

Лада названивала ему весь день, он сбрасывал ее звонки и страшно злился при этом – ну чего она все время звонит? Что ей от него надо? Ведь сказал же ей, где он… Что друга хоронит якобы…

Когда увидел маму в гробу, расплакался наконец. Будто она ему эти долгожданные слезы подарила. Лежала в гробу такая тихая, с безмятежным лицом… Ему даже показалось, что она улыбается ему ободряюще. Мол, все хорошо, сынок, не переживай. Ну, умерла я, что такого, подумаешь? Все матери когда-нибудь умирают, а сыновья остаются жить дальше. Вот и ты живи…

Поминки устроили дома, народу было немного, только соседки по съемной квартире. Пахло пирогами и мясом, слышно было в горестной тишине, как Тамара Павловна уговаривает сердобольных соседок:

– Холодца-то, холодца моего попробуйте… Весь день в духовке мясо томила, старалась покойнице угодить… Чтобы хорошо поминали с доброй закуской к водочке. Мне-то самой водочку шибко нельзя, а вы пейте за помин души и закусывайте…

Женщина, сидевшая напротив него, наклонилась вдруг, спросила через стол тихо:

– С квартирой что будете решать, Сережа? Простите, конечно, что я в такой момент интересуюсь… Но я хозяйка квартиры, мне знать надо. Сами в ней жить будете или как?

– Не знаю еще… Не знаю, – ответил он виновато. – Но я вам заплачу вперед за два месяца, не беспокойтесь. А буду ли жить, не знаю…

Он и правда не знал. Он вообще не знал и не понимал, как жить дальше. И почти автоматом ответил на вопрос Лады, когда она в очередной раз позвонила и спросила, когда его ждать домой.

– Ты ведь сегодня приедешь, да? Приезжай, Сереж… Я тебя очень жду, я волнуюсь за тебя…

– Да. Сегодня приеду. Сейчас поминки, я не могу.

– Я понимаю, понимаю! Я жду тебя в любое время, Сереж!

– Ну, я же сказал… Сегодня приеду, ближе к ночи. Все, не могу больше говорить.

Странно, но ему после этого разговора легче стало. И не потому, что Лада его вроде как поддержала, а потому, что определился как-то. Едет, значит. Не остается в этой пустой съемной квартире. Пусть будет так, что ж…

Но вместе с облегчением и другое что-то пришло, начало расти внутри снежным комом. Что-то вроде неприязни к Ладе. Строптивого сопротивления. Мол, очень хочешь любви от меня, да? Холодно тебе без любви, тоскливо? Мало было тебе, что я из-за тебя маму забросил? Хочешь всего меня заполучить, со всеми потрохами? Ну что ж… Если хочешь – получишь. Не плачь только потом. Потому что все получают в конечном итоге то, чего очень сильно хотят. Вот только какой ценой? Иногда эта цена бывает высока и слишком оскорбительна для самолюбия. Для твоего самолюбия, Лада…

Она встретила его без бурных эмоций, видно было, как старательно эти эмоции сдерживает. Что ж, и на том спасибо. Можно лишний раз не напрягаться, можно просто благодарное выражение лица выдать, и все. Мол, спасибо за понимание, дорогая.

А потом время пошло горестно и нестерпимо, не хотелось жить дальше. Не хотелось вставать с постели по утрам, взаимодействовать как-то с жизнью. Нет, он вставал, конечно… Шел в ванную, чистил зубы, умывался, принимал душ. Съедал приготовленный Ладой завтрак, не отвечая на ее вопросы. Потом снова уходил в спальню и ложился пластом на кровать. Она садилась рядом, вздыхала, оглаживала его по плечам, лепетала какие-то ободряющие слова – мол, что ты, не надо так… Мы все теряем друзей, это больно, я понимаю, но надо ведь дальше жить, Сереженька, надо дело делать…

Он ничего не отвечал. Не мог просто. Ждал, когда она встанет и в магазин уедет. Нельзя было не ехать туда, потому что дело же прежде всего.

А через два дня, зайдя к нему в спальню, она произнесла решительно:

– Ну все, Сережа, хватит! Друга твоего все равно не вернешь, а дальше жить надо! Взять себя в руки надо, понимаешь? Давай, давай… Нам же еще в регистрационную палату надо съездить, документы на сделку отдать! К тому же я уже там договорилась, свидетельство о праве собственности раньше положенного срока оформят… Уже через две недели все будет готово, слышишь меня, Сереж? Это же твой магазин будет, тебе надо им заниматься уже вплотную… Поверь мне, работа лечит от всех бед, это я по себе знаю. И ответственность, которую несет собственник, еще как лечит. Поднимайся, ехать надо, Сереж!

Он действительно встал. И поехал. Только снова не чувствовал ничего. Ничего, кроме давешней неприязни. И удивлялся, как же так-то… Бедная женщина так старается для него, а он… Ничего, кроме неприязни, к ней не чувствует. Холодно внутри, пусто. И этой пустотой только ледяной сарказм управляет, ничего больше. Хочешь мне свой магазин отдать? Хорошо, отдавай. Пусть будет так, если хочешь. Через две недели я буду его собственником. Две недели тебе осталось, Лада. Всего две недели!

И все. И хватит с тебя. За любовь тоже надо платить. Да, это жестоко, я понимаю… И представляю, что с тобой будет потом. Когда ты поймешь, что не было ничего на самом деле. Никакой любви не было. Только обман, только подлость. Но ведь и маме моей тоже было плохо, когда я ее практически бросил, когда с тобой в эти проклятые игры играл! Мама меня любила, а я… Я ничего для нее не смог сделать!

Так чем ты лучше моей мамы, Лада? Ты можешь меня проклинать потом сколько угодно, но чем ты лучше моей мамы, Лада, чем?!

* * *

Яков тяжело вздрогнул и проснулся. А может, ему показалось, что проснулся? На самом деле еще спит, и это во сне ему так тяжело… Нехорошо на сердце, маетно как-то. Хорошо бы водички глотнуть… Встать бы, пойти на кухню, достать из холодильника минералки и напиться вволю. Или Диночку попросить, чтобы воды принесла, да только ведь будить ее надо, Диночку-то. Жалко. Она крепко спит. Сон молодой, глубокий. И если даже ее не будить, а самому пойти на кухню, все равно она проснется. Тяжелая у него походка стала, еще попадется под руку что-нибудь в темноте, опрокинет ненароком. Как давешней ночью встал и так же на кухню поплелся, опрокинул на пути стул, Диночку напугал…

Нет, лучше полежать спокойно, перетерпеть, перемочься. За окном еще темень сплошная, непроглядная. Надо постараться заснуть…

И показалось, что уснул. И то ли во сне, то ли наяву вдруг услышал голос, который забыл давно. Забыл, как он звучит… И немудрено, столько лет прошло, откуда ему помнить, как звучит ласковый материнский голос? «Яшенька, сынок… Ты спи, спи, Яшенька, все будет хорошо, ты только не бойся засыпать, Яшенька…»

Вздрогнул, открыл глаза. Подумал с досадой – надо было все же сходить на кухню, попить… Еще и слуховых галлюцинаций ему сейчас не хватает. Главное, так явственно прозвучало сейчас это: «Яшенька, сынок!» Даже интонации голоса те же самые! А он думал, что забыл их давно…

Да и впрямь забыл, чего там. Забыл, как звучал материнский голос. И саму ее давно забыл, будто никогда у него матери вовсе не было. Да она даже не приснилась ему ни разу, не удосужилась! Или не смогла, может… Непонятно ведь, кто там у них на небе снами командует. Кому разрешается приходить в сон к родным детям, а кому и запрет наложен. Справедливый запрет, надо так полагать. Господи, да он и в лицо мать не узнает, если вдруг она во сне к нему прийти вздумает!

Успокоил себя, снова уснул. И опять услышал ее голос…

А вот и она сама явилась. Красивая, молодая, в голубом платье в белый горошек. Белый воротничок, белый поясок на талии. Улыбается, тянет руки, говорит ему что-то. И надо бы сейчас отвернуться, убежать от нее… Убежать, убежать! Как тогда убежал, еще мальчишкой… Несся по улице, не разбирая дороги, смахивал злые слезы со щек. Сколько ни смахивал, а они все шли и шли, и конца им не было… Такая боль и обида его гнала, что мог бы и сутки бежать, наверное!

И сейчас, во сне, те же боль и обида рвут сердце. Так рвут на части, что проснулся в холодном поту. Поднял от подушки голову, огляделся… Нет, все то же самое кругом, ничего не изменилось. Ночь, темнота, тени по потолку ходят, Диночка посапывает за спиной, спит крепко.

Что это было такое сейчас, интересно? Что за сон странный, с чего вдруг? Почему мать во сне к нему руки тянула? Кстати, он где-то слышал, что когда ушедшие близкие руки тянут во сне, значит, зовут за собой…

И сам испугался вдруг этой мысли, даже потер ладонью глаза, будто отряхивая наваждение – приснится же такое, ей-богу! Да и вообще… К нему эти бредни никакого отношения не имеют, потому что… Ну какая мать ему близкая, если смотреть по справедливости? Никакая не близкая! Да он уж не помнит, как она вообще выглядела, не помнит! И было ли у нее такое платье в горошек, тоже не помнит. И вспоминать не хочет! Зачем?

Но все равно неприятно, как себя ни уговаривай. Еще и на сердце так неспокойно… Бухает и бухает, будто ему и впрямь страшно. Лучше тогда совсем не спать, лежать спокойно и дожидаться утра. И о чем-нибудь думать приятном. О чем-нибудь из нынешней жизни, а не из далекой, давно прошедшей. Очень давно…

Сна и впрямь больше не было. А мысли о прошлом были, не делись никуда. Не прогонишь их, не убьешь. И память непрошеная зашевелилась, начала картинки из детства подсовывать… Одну за одной, одну за одной! Так и хочется встать с постели, включить свет и топнуть ногой – уймись, память, уймись! Только тебя мне еще не хватало! Не надо, не время сейчас!

Да только когда будет это время? Ведь никогда не будет… Просто потому, что он всегда перекрывал ему дорогу, ничего не хотел помнить, рубил на корню все эти никчемные воспоминания. Зачем помнить то, что было давно? Было, но быльем поросло?

Да, все так. Все правильно. Но почему именно в эту ночь сердце вдруг растревожилось, так требует от него этой памяти? Может, и впрямь настало время, надо вывернуть ее болезненную сердцевину наружу? Вывернуть, в глаза ей посмотреть?

Сердце опять забилось тревожно – да, да… Я хочу этого. Пришло время. Надо все вспомнить сейчас…

Ну хорошо, если так. Он вспомнит. Он все вспомнит. И плохое, и хорошее. Ведь было это хорошее, было!

Где вы, картинки памяти? Возвращайтесь. А, вот вы где… Эта вот особенная, которая в память въелась, почти праздничная. Лето, парк, озеро, они гуляют с отцом. Он везет в коляске девчонок-двойняшек, Таньку и Светку. Оглядывается, кричит весело:

– Яков, не отставай! Потеряешься! Скоро домой пойдем, мама там с обедом уже заждалась…

Он идет к отцу по дорожке мимо кустов шиповника, обрывает на ходу оранжевые ягоды. Подходит, протягивает их Таньке со Светкой.

– Пап… Им эти ягоды можно? Они ведь полезные, наверное, да?

– Они полезные, сынок. Но малышкам их давать не стоит. Не надо, убери.

– А я их много нарвал, пап… Полные карманы… Мне их теперь выбрасывать?

– Нет, не надо выбрасывать. Придем домой, мама из них отвар сделает. В нем витаминов много для роста. Ты вырастешь большим и умным, очень сильным, сынок.

– Что, прямо от одних только ягод вырасту?

– Нет. Нет, конечно. Просто мы с мамой будем очень стараться, чтобы ты у нас таким вырос.

– И для Таньки со Светкой будете стараться?

– Да, и для них тоже… Мы ведь любим вас, всех одинаково любим. Очень любим, сынок.

Все-таки отец очень добрым был. И умным, и образованным. Столько много всего знал, столько мог рассказать интересного! Соседка по коммуналке Софья Львовна так его и называла – не мужчина, а ходячая энциклопедия. А еще соседка говорила, что мама ему не пара… Он сам слышал, как она с другой соседкой на кухне сплетничала и все повторяла – не пара она ему, не пара, совсем простушка, ни ума, мол, ни воспитания, да разве этому Никите такую жену рядом надо?

Он, десятилетний пацан, стоял за дверью, все слышал и возмущался – что они говорят такое, бессовестные тетки? Что значит мама папе не пара? Да он же ее так любит, всегда так ласково ее называет. У него куча всяких имен для мамы каждый раз находится! И Машенька, и Мусечка, и Манюня… А еще Маруся, Маняша… А когда мама на него сердилась за что-нибудь, он ее Мартышкой называл. Так и говорил: «Не сердись, Мартышка». А мама все равно сердилась, говорила со слезой в голосе:

– Давай, давай! Я знаю, что ты ко мне как к той обезьянке относишься, знаю! Себя больно умным считаешь, а меня дурочкой! Я что, виновата, что в нашей деревне только до четвертого класса учили? Чтобы восьмилетку окончить, надо было из дома уехать, а кто бы матери помогать стал? Да я и сама не чаяла, как мне из этой деревни выбраться… Хорошо, подружка в город подалась на ткацкую фабрику и меня потом к себе перетянула… Ты ж ее помнишь, Клаву-то…

– Помню, Мусечка, помню. Красивая девушка твоя Клава. И ты тоже красавица у меня, не сердись. Ты же знаешь, как я люблю тебя, Мусечка.

– Да, любишь, конечно… Только недостойна я тебя, думаешь, не понимаю, что ли? Все я распрекрасно понимаю… У матери своей можешь спросить, какая я недостойная, она тебе подтвердит! У нее сынок такой грамотный, такой образованный, а я рядом с ним кто? Да никто. И звать никак. Только Мартышкой и можно звать.

Отец оправдывался, лепетал в ответ что-то. А мама опять ему отвечала сердито:

– Злыдня твоя мать, Никита, как есть злыдня! И гордячка еще к тому же! Так и не простила тебе, что женился на мне! Даже знаться с нами не хочет… Злыдня, как есть злыдня!

Он потом спрашивал у отца, почему мама про бабушку так говорит? А отец только вздыхал и молча по голове его гладил. И не торопился ничего объяснять.

Если честно, он и сам недолюбливал отцову мать, свою бабушку. Недолюбливал и боялся, хотя и видел ее только раз в году, когда приходил к ней в дом с днем рождения поздравлять. Приходили только он и отец, без матери и младших сестер.

Да, это был особый день, когда они шли ее поздравлять. Мама тогда особенно дерганая была, говорила отцу язвительно:

– Иди, Никитушка, иди, поклонись своей мамочке, своей дорогой Розочке ненаглядной! Извинись перед ней, что плохую и неграмотную жену себе взял! Что имя у нее такое простецкое. Она ведь Роза, а я всего лишь Маруська! Иди, она пожалеет тебя, Никитушка!

– Машенька, ну зачем ты так, не надо… Моя мать не простой человек, она очень властная женщина по природе, я ведь объяснял тебе уже, Машенька! И она мне не простила, что я наперекор воли ее пошел, не смогла простить. Ну такая вот она… Что теперь сделаешь? Как бы то ни было, но она же все равно матерью мне остается, таковой будет всегда!

– Ну да, я понимаю… Женился на мне, сосвоевольничал. Потому она и бесится, что не по ее вышло, знать тебя не хочет. Я еще удивляюсь, как она тебя к себе в дом пускает, могла бы и прогнать! Все равно любит тебя, видать… Материнское-то сердце не камень все-таки, шибко гордится, да все равно любит. И Яшеньку она привечает потому только, что он весь в тебя пошел. А девчонки, они ж больше на меня похожи, чего она будет их привечать? Да и ладно, чего уж… Обойдемся как-нибудь без такой великой милости, подумаешь…

Бабушка Роза принимала их очень сдержанно, надо сказать. Бурной радости не проявляла, в объятия сыновьи не падала. Но стол был всегда накрыт очень изысканно – и салфетки крахмальные топорщились домиками, и столовые приборы сияли в свете люстры благородным достоинством. Да и папа в той обстановке смотрелся как-то более естественно, что ли… Он маленький был, а видел все это. Не то чтобы понимал всерьез, но нутром чувствовал.

Бабушка всегда его очень внимательно рассматривала и говорила одно и то же:

– Подрос внук, подрос… На тебя все больше становится похож, Никита. Наша порода, слава богу… Как учишься-то, Яшенька? Расскажешь бабушке?

– Хорошо учусь, – докладывал он с готовностью, будто урок отвечал. – На четверки и пятерки учусь.

– Значит, есть все же четверки? Это плохо, Яша. Очень плохо. Надо, чтобы одни только пятерки были, понимаешь? И никаких четверок. Ты же Любимов, помни это, Яша! Всегда помни! Ты не простую фамилию несешь, хоть живешь по воле случая в нищете! Но это уже к отцу твоему вопросы, а не к тебе, конечно…

Он искренне не понимал, что значит – живешь в нищете? Конечно, у них дома все было не так, как у бабушки… Гораздо скромнее было, и комната была всего одна в коммунальной многонаселенной квартире. Но ведь все кругом так жили, и друзья его, и одноклассники! И даже учителя жили в коммуналках, что там говорить! И на столах у всех была одна и та же еда, немудреная, но вполне нормальная. По будням пустой суп и макароны с подливкой из потрошков, по праздникам пироги и щи с мясом. Все так жили, все, и никто не считал свою жизнь какой-то там нищетой! Но спрашивать у бабушки, что она имеет в виду, было страшновато. Вдруг она рассердится? Да и зачем спрашивать, все равно гостевание это было недолгим. Пообедали… и можно прощаться вежливо, чтобы встретиться через год на следующем дне рождения.

За обедом бабушка спрашивала у отца насмешливо:

– Как там селянка твоя поживает, Никитушка? Не надоела тебе еще? Пелена с глаз не спала, все еще в ней барахтаешься?

– Мам, перестань… Я люблю Машу, у нас все хорошо. Мы же с тобой договаривались, что больше не будем возвращаться к этой теме.

– Я с тобой ни о чем таком не договаривалась, сын. Если ты так решил, живи, как получится. Если тебя такая жизнь устраивает, то что ж… Ты уже взрослый, сам про себя все решаешь. Даже умудрился троих отпрысков на шею повесить! Как их кормить-то будешь, а? На справедливую советскую власть надеешься, пусть она кормит и одевает, образование хорошее дает?

– А что ты имеешь против образования, мам? По-моему, тут возможности для всех одинаковые.

– Ну-ну, одинаковые, ага… То-то ты учился на инженерно-экономическом факультете, куда конкурс был такой, что я промолчу… Да у тебя бы такие пути могли открыться, если б ты поумнее был! Такая карьера могла состояться! Но ты же свой путь выбрал, что ж… Быть бухгалтером в ЖЭКе – это ж прямо такой светлый путь, как в кино!

– Зато мне комнату дали, мам. В следующем году еще одну дать обещали. Мы можем их на квартиру обменять, если повезет.

– Да на какую такую квартиру, на однокомнатную на окраине? Вот счастье-то, подумаешь! Мне, к примеру, и в трехкомнатной тесно. А впятером в однокомнатной… Великое счастье, конечно, не спорю!

Он сидел, ковырял вилкой мясо, удивлялся тихо – почему бабушка так на отца сердится? И чем будет плохо, если они когда-нибудь из коммуналки в квартиру однокомнатную переедут? Если уж бабушке так обидно, то пустила бы их к себе тогда… Хотя нет, не надо. У нее неуютно как-то. Даже побегать по комнатам нельзя, бабушка боится, что он разобьет что-нибудь. То ли дело в их коммуналке! Коридор длинный, широкий, бегай в нем сколько угодно!

Так и ходили они с отцом к бабушке каждый год, пока не случилось все это. Пока не забежала к ним в комнату однажды соседка, не завопила в ужасе:

– Маня, Маня, беги скорей! Там твоего Никиту убило! Беги, я за детьми присмотрю… К трамвайной остановке беги, он там…

Мама вскрикнула, подхватилась, бросилась бежать не переодеваясь. И он за ней побежал, прижимая ее туфли к груди – мама же в домашних тапочках, а на улице грязно и холодно. Осень…

Да, тогда была тоже осень. Нет, этот момент лучше не вспоминать… Пропустить его лучше. Хотя помнят только глаза, а ужаса осознания не запомнилось. Наверное, он еще не успел дорасти до взрослого осознания. Только грязь бросалась в глаза, перемешанная с кровью. И отец лежал лицом вниз. И слова теток-свидетельниц, которые наперебой объяснили все врачу «Скорой помощи» и милиционеру:

– Да он, понимаете ли, торопился очень… Трамвай уж двери закрывать начал, а он все равно впрыгнуть пытался! Ну, и оскользнулся, видать, на подножке… Прямо под колесо упал! Прямо насмерть на наших глазах его раздавило, товарищ милиционер, вот страсти-то какие, ей-богу!

Мама закричала, упала рядом с отцом, ползала вокруг него прямо в грязи, пока ее не оттащили. Он даже подойти к ней боялся, стоял в стороне как чужой. И все прижимал к груди ее туфли, изо всех сил прижимал. И не плакал. Просто не мог принять всего того, что произошло. Не умел пока…

Потом были похороны. Он их тоже плохо запомнил. Маму помнил, проплаканную до осиплости, соседей помнил… А вот бабушку не помнил. Может, ее и вовсе не было. Не пришла.

Зато она позже к ним с мамой заявилась. Через месяц где-то. Черная вся, как обгоревшая свеча, в черной вуали на голове.

Мама очень растерялась, увидев ее в дверях. Засуетилась руками, лицом, даже вроде как улыбнулась приветливо. Подала бабушке стул, отступила на шаг, неловко кланяясь.

– Садитесь, пожалуйста, Роза Вениаминовна… Садитесь… Простите, у нас не прибрано тут, дети все разбросали… А может, я чаю спроворю быстренько, а?

– Не надо чаю, милая. Угомонись. Я по делу пришла, долго не задержусь, успокойся. Если позволишь, я сразу к делу и приступлю.

– Да… Да, конечно, Роза Вениаминовна… – снова начала глупо кланяться мама и улыбаться, будто бабушка сказала ей что-то смешное. – Слушаю вас, говорите…

– Ну, так порешаем, милая. Яшу я к себе забираю. Тебе все равно одной с тремя детьми не справиться. А Яшу я воспитаю, хорошее образование дам, в люди выведу. Если уж родного сына не смогла, то хоть внука… А ты уж как-нибудь сама по себе живи, милая, меня больше ничем не беспокой. Денег я тебе дам немного, на первое время хватит.

– Спасибо… Спасибо вам, Роза Вениаминовна… Только я не поняла… Вы что, Яшу совсем хотите забрать, да? Чтобы он жил вместе с вами?

– Конечно, а как же еще… – досадливо произнесла бабушка, прикрывая глаза. – Конечно, совсем… И даже более того, если уж мы говорим об этом. Яша не должен будет сюда ходить, видеться с тобой и с сестрами. Таково мое условие, и никак иначе. И ты должна будешь забыть про него. Навсегда забыть.

– То есть как это… забыть? Как я могу забыть, он же сын мой?

– Да очень просто. Забыть… и все. Ты ведь будешь знать, что он в полном благополучии живет, в тепле, в сытости… Что хорошее образование получит, воспитание, манеры приличные. И все, я не хочу об этом рассуждать, хватит. Якова я сегодня же забираю. Только давай без истерик обойдемся, ладно? Без этого вот причитания бабьего… Вещи его собирать не надо, они ему больше не нужны. У него все другое будет. Достойное. И жизнь тоже достойная, уверяю тебя.

Он сидел в уголке за шкафом, слушал все это и не понимал, что происходит. А еще уверен был, что мама сейчас ругаться начнет с бабушкой, скандалить и возмущаться. И того больше – прогонит ее немедленно.

Но мама бабушку не прогнала. Он слышал, как мама всхлипнула сдавленно, так, будто ей кто-то чужой прикрыл рот рукой. А потом дверь открылась и снова закрылась. И стало тихо. Он выглянул из-за шкафа, увидел, что мамы в комнате нет. Ушла. А бабушка по-прежнему сидит на стуле, смотрит на него из-под вуали.

– Ну что ты выглядываешь как побитый щенок, Яков? Выходи из своего угла, одевайся. Мы с тобой сейчас уйдем отсюда. Навсегда уйдем. Поторопись, ну?

Бабушкин голос звучал так властно, что он послушался. Не мог не послушаться. Он и потом, во взрослом уже состоянии, все время удивлялся, как же так может звучать женский голос, что невозможно проявить хоть какое-то сопротивление? Какая-то особая сила в него природой вложена, что ли? Вроде как двадцать пятый кадр?

Он потом шел и все оглядывался, не бежит ли мама за ними. Как в тот день, в домашних тапочках на босу ногу. Но никто за ним не бежал. И ему было это очень странно осознавать – как же так-то? Неужели взяла и отказалась от него в одночасье, совсем бабушке отдала? Ведь не может такого быть… Не может, и все тут!

Этот вопрос долго мучил его первое время. Хотя у бабушки ему совсем неплохо жилось, если эту жизнь рассматривать только по сытости и удобствам. Комната своя была, большая, просторная. Кровать своя. Одежда другая. Школа другая. И даже друзья кое-какие успели в новой школе образоваться, бабушка разрешала всех друзей домой приводить. И беседовала с ними вполне дружески, чаем с печеньем угощала.

Да, все было по-новому в его жизни. Он быстро к этому новому-хорошему привык, чего уж там. Но все равно… Все равно каждый день ждал – вот откроется дверь, ворвется мама, толкнет его в спину и проговорит сердито:

– Ну все, хватит, хорошенького помаленьку! Идем домой, сынок, я соскучилась, Танька со Светкой тоже соскучились, потеряли тебя! Собирайся быстрее!

Да, если бы это было так… Ведь ничего тогда бабушка не сумела бы сделать, никак бы его задержать не сумела. Она же бабушка, а мама… Это же мама!

Но она все не шла и не шла за ним. И это было обидно и странно, не давало покоя. А еще он через эту обиду вдруг понял, как сильно любит ее… Все время кричащую, недовольную, скандальную… Любит, и все тут! И сердце рвалось туда, в их комнату в коммунальной квартире. Где все разбросано по углам, где нет никакого порядка, где подгузники сушатся на веревке и за окном болтается сетка с продуктами – холодильника ж у них не было, как у бабушки. Ничего с этим зудящим сердцем поделать было нельзя!

И тогда он замыслил побег. Если мама не идет за ним, то он сам вернется к маме. Навсегда вернется. Да, он так решил… Бабушка обидится, конечно, но потом тоже поймет. Поймет, как сильно он любит маму.

А побег очень даже просто осуществился. Сбежал со второго урока, сел на трамвай, приехал на другой конец города, бодро прошагал от остановки до своего родного дома. Открыл дверь в комнату и сразу увидел маму.

Она стирала что-то в большом тазу, низко склонившись. Подняла голову, увидела его и дрогнула лицом, будто собиралась заплакать. Потом на самом деле закрыла лицо мыльными руками. Он видел, как тряслись ее плечи, как пузырилась пена, падая с ладоней в таз. Шагнул навстречу, собираясь произнести что-нибудь этакое – не плачь, мам, я же вернулся! – но она вдруг быстро отняла руки от лица, и он увидел, что лицо у нее другое совсем… Жесткое, злое, отчаянное. Но губы все равно дрожали нервно, когда она выкрикнула чуть хрипло:

– Зачем ты пришел, зачем? Нельзя же… Что ты мне душу рвешь, сердце на части рвешь? Сам ведь должен понимать, что нельзя… Бабушка твоя не хочет. Уходи, Яков, уходи, ну?

– Мам… Я не хочу уходить… Я с тобой хочу жить. С тобой, с Танькой, со Светкой. Я скучаю по вам…

– А ты думаешь, я, что ль, по тебе не скучаю? Сестры твои не скучают? Да я ни есть, ни спать не могу с тех пор, как она тебя с собой увела… Но что я могу сделать-то, что? Не прокормить мне всех вас, Яшенька, не прокормить! Если я тебя оставлю, только тебе хуже и сделаю…

– Нет, мам! Не хуже! Не хуже! Я ведь уже большой, мне двенадцать лет! Хочешь, я в школу ходить не буду, я работать пойду?

– Не будет у тебя пути, Яшенька, если ты со мной останешься, пойми это! Я ж ничего тебе дать не смогу. А ты учишься хорошо, из тебя толк выйдет, другая жизнь у тебя будет… Ты перетерпи, Яшенька. Перетерпи. Обвыкнись как-то. А на меня чего зря надеяться? Чего я могу-то? Я ж неграмотная почти… Не совладаю потом с тобой, по кривой дорожке пойдешь… Перетерпи, Яшенька, миленький мой, обвыкнись! Да не смотри на меня так сейчас, не рви сердце, Яшенька! Уходи, уходи…

Она снова закрыла лицо руками, сильно замотала головой, зарыдала глухо. Потом рыдать перестала, глянула на него снова зло и отчаянно. И закричала надрывно:

– Уходи, ну же? Чего стоишь? Уходи! И не приходи сюда больше! Нельзя тебе сюда приходить! Уходи, чего стоишь?

За ширмой проснулись девчонки и заревели испуганно на два голоса. Мама все повторяла хрипло, багровея лицом:

– Уходи, уходи, ну?

Он повернулся, вышел за дверь. Протопал через любопытные взгляды соседок к выходу, побрел по улице куда глаза глядят. Ничего не чувствовал, будто оглох и ослеп в одночасье, брел, не разбирая дороги. Потом вдруг понял, что темно кругом, подумал отрешенно – значит, вечер уже. А может, и ночь. Да какая разница, в общем… Какая разница, если все время звучит в ушах мамин голос надрывной нотой – уходи, уходи, не приходи сюда больше, уходи…

Потом ноги устали, больше идти не смог. Пристроился на скамейке в скверике, уснул. Проснулся из-за того, что кто-то трясет его за плечо:

– Эй, малой, поднимайся, замерзнешь! Утро вон какое холодное! Быстро свою фамилию говори, ну?

Он сел, заморгал испуганно, глядя на склонившегося над ним дядьку в милицейской форме. Потом пролепетал дрожащими губами:

– Любимов моя фамилия… Яков Любимов я… Но я ничего такого не сделал, дяденька, я просто на скамейку прилег…

– Ну, понятно… Замерз, Яков Любимов?

– Ага. Сильно замерз. Но я сейчас уйду…

– Я тебе уйду! Пойдем-ка, в отделение тебя отведу, там тебе чаю горячего дадут. Там свою бабку и дождешься. Отчаянная она у тебя, всех на уши подняла, бабка-то! Всю ночь тебя ищем, с ног сбились. А ты храпишь себе на скамеечке. Чего от бабки-то сбег, признавайся? Обижает она тебя, что ль?

– Нет. Не обижает. Просто… Просто так получилось, я не хотел… Не хотел, чтобы она…

– Ладно. На месте разберемся. Идем…

Бабушка ему потом ничего не сказала. Ничем не укорила. Только прижала к себе коротко, схватив за плечи. А когда шли домой, он увидел вдруг, что лицо у нее другим стало. Как-то постарело в одночасье, что ли. Скукожилось. И круги черные вокруг глаз пролегли.

Она с ним поговорила уже потом, позже. Посадила напротив себя, начала строго:

– Слушай меня очень внимательно. Давай раз и навсегда договоримся, что отношения у нас с тобой будут серьезные и рациональные. Я человек довольно жесткий, в эмоции впадать не люблю, все эти люблюмсы и поцелумсы не уважаю. И считаю, что они мешают становлению мужской личности. Ведь ты же мужик, Яков, правда? Можешь обойтись без люблюмсов и поцелумсов?

Он кивнул озадаченно, толком еще ничего не понимая. Чего она от него хочет, он же ничего плохого не сделал? Ну, сбежал к матери, да… Он же не думал, что мама с ним так…

Бабушка словно услышала его мысли, проговорила со вздохом:

– А на мать ты не обижайся, Яков, не надо. Это было мое условие, чтобы она тебя совсем отпустила. Совсем отпустила, понимаешь? Чтобы ты не разрывался на части между прошлой жизнью и нынешней, а по одной дороге шел. По той дороге, по которой я тебя направляю. Не знаю, может, это и неправильно, конечно… Но я так решила. Смирись, Яков. Теперь ты другой жизнью живешь. Смирись.

Он опять кивнул, сглатывая вязкую слюну. Очень хотелось заплакать, но терпел. Бабушка тоже увидела это, похвалила сдержанно:

– Молодец, молодец… Надо именно так, да. Терпеть надо, Яков. Стойким к эмоциям надо быть, не допускать их в себя. Прагматиком тебя воспитаю, прагматиком и по жизни пойдешь.

Он хотел было спросить, что значит – прагматиком? Но не стал спрашивать, ком в горле мешал. А бабушка тем временем продолжила:

– Да, да… Это не так уж и плохо – в основе своей иметь прагматизм, Яков. С ним хорошо проживешь, твердо стоять на ногах будешь. А люблюмсы-немогумсы никуда тебя не приведут. Разве что в нищету… А нищета – это же такая воронка ужасно опасная, очень быстро в себя человека затягивает! Человек и опомниться толком не успеет, вот уже привык жить в нищете, за норму ее считает! И везде у него нищета: и в быту, и в еде, и в мыслях, и в духе… Нет страшнее человека нищего духом, запомни это, Яков! Твой дед, царствие ему небесное, тот еще прагматик был в этом смысле… И добытчиком был. Работал много. Хотя и тайно… Цеховиком он был, понимаешь? Хотя чего я тебе объясняю, ты все равно пока не поймешь… А сейчас время другое, Яков, ничего не попишешь. Государство не уважает деловых людей. Более того, оно их в тюрьмы сажает или убивает. Но всему когда-то приходит конец… И твое время тоже придет. Время деловых и прагматичных людей… И тогда ты вспомнишь меня, спасибо скажешь…

Так у него началась новая жизнь. К матери он больше не ходил, даже не видел ее ни разу. Потом уже, когда взрослым стал, пытался ее разыскать, но без толку. Уехала куда-то вместе с девчонками, следы потерялись. Сгинула, одним словом. Как и не было…

А бабушка ему хорошее образование дала и потом в деловой мир ввела, который существовал потихоньку и незаметно в обычной, казалось, жизни. Но был этот мир, был. Мир деловых связей, нужных знакомств, больших денег. Как бы его ни отрицали и ни преследовали, а он был. И связи эти, и знакомства были у бабушки и за границей, еще от мужа в наследство достались. И он в этот мир вошел и сосуществовал в нем уже привычно.

Все было хорошо, да. Только иногда сердце щемить начинало той самой болью, которую испытал, когда маму видел в последний раз. И ничего с этой болью нельзя было сделать. Наверное, любовь к матери так давала о себе знать. Обиженная любовь, спрятанная в такую глубокую душевную сердцевину, что лучше бы ее и не извлекать никогда оттуда. Он и не извлекал – сама выползала, гадина.

Дина была похожа на маму. Он даже вздрогнул, когда увидел ее в первый раз. Да, было в ней что-такое… Милое и деревенское, отчаянно цепляющееся за городскую жизнь. Не зря же говорят, что можно вывезти девушку из деревни, но вот деревню из девушки уже никогда и ничем не выведешь. Он спрашивал, откуда она родом, но Дина молчала как партизан. Или довольно ловко уходила от ответа. Как та золотая рыбка – махнула хвостиком и на дно ушла.

Дина. Дина… Счастье любви запоздалое. Вся любовь тебе одной досталась, которая внутри еще с времен детства заморозилась. Тебе одной…

Заснул он только под утро. Спал крепко и снов не видел. Проснулся, когда уже белый день был за окном.

Место Дины было пустым. Значит, ушла работать, не стала его будить. Сейчас он ей позвонит, услышит любимый голосок…

Кликнул номер Дины, но она почему-то не ответила. Не слышит, что ли? Вроде всегда телефон в кармане таскает…

На кухонном столе увидел записку. И не записку даже, а письмо на целую тетрадную страницу. Почерк был Дины… А чей же еще? Но сроду она ему записок не писала…

Нашел очки, сел на стул, начал читать. И с первых строчек не понимал ничего. Что, что это? Что такое она тут пишет?

«Я ухожу, Яков. Навсегда ухожу. Не ищи меня, пожалуйста, я уеду. Меня не будет ни в этом городе, ни в стране. Да, я понимаю, что поступила с тобой бессовестно и жестоко, я заранее все спланировала, я использовала тебя, Яков. Ты ошибся во мне. И твою ошибку я тоже спланировала. Видишь, какая я мерзавка? Потому не стоит обо мне жалеть.

Теперь по делу… То есть по моему подлому делу хочу сообщить подробности. Магазины я продам, найду покупателя. Они ведь мои, правда? Ты сам решил, что они должны быть мои. Я ведь тебя даже не просила об этом. Сам решил, сам! Квартира тоже моя, но ты можешь там жить, продавать ее не буду.

И вот еще что… Ладу Викторовну я тоже обманула. Это я ей Сережу подсунула, это моя работа. Я вас всех, всех обманула! Все, что было ваше, стало наше с Сережей. Кто был ничем, тот станет всем, не мной это было придумано, Яков. Это всегда было так… Я же просто не могла не воспользоваться тем, что ты потерял из-за меня голову! Ничего тут нет особенного, рядовая ситуация, можно сказать. Ты сам меня соблазнил такой возможностью. Возможностью прийти и взять… Сам, Яков, сам!

Ну, все… Прощения у тебя не прошу, это глупо. Какое тут может быть прощение? И спасибо не говорю. Это ведь тоже звучит глупо. Прощай, Яков».

Он перечитал письмо два раза, но смысл его все никак не укладывался в голове. Это что, Диночка пошутила так неудачно? Глупости какие-то написала…

Снова кликнул ее номер, снова никто ему не ответил. Еще голова ужасно кружилась, и сердце бухало тяжело. Наверное, сердце давно уже сообразило, что это не шутка. А голова отказывалась это принимать, и все тут. Сердце всегда все знает наперед… Наплевать ему на прагматизм и самоуверенность, оно все знает! Знает, знает…

Еще раз перечитал письмо, спотыкаясь на каждом слове. Чем дальше читал, тем было больнее. Как ножом по сердцу резало каждое слово.

Потом понял – нет, он не в силах в это поверить, это принять… Диночка не могла так с ним поступить, не могла она написать это. Кто-то другой написал… Нет, не Диночка, нет!

А сердце уже подскочило к самому горлу, так больно в нем колотится, дышать уже нечем. И потолок все кружится, кружится… И пусть он кружится, не останавливается. Потому что если остановится, то все это правда, значит.

Наверное, надо встать и пойти искать Диночку. В магазин надо ехать, вот что. Она наверняка там… Да, надо ехать…

Встал со стула, пошел в коридор, держась за стены. И даже удалось входную дверь открыть и вышагнуть на лестничную площадку. Там и упал – аккурат под дверью соседской квартиры. Перед тем как потерять сознание от сердечной боли, увидел склоненное над ним лицо. Показалось, это лицо Дины… Но почему-то Дина сердито говорила маминым голосом:

– Уходи, уходи отсюда! Уходи! И больше не возвращайся, слышишь? Никогда не возвращайся…

* * *

Лада ходила по гостиной из угла в угол, нервно сжимала в холодной ладони телефон. Остановиться и присесть в кресло было нельзя – сразу всплывали в воображении всякие ужасы. Например, что Сережа в аварию попал… Или напал на него кто-нибудь. Вполне ведь может такое быть, правда? Яков нанял каких-нибудь головорезов, и они украли Сережу, а сейчас пытают его в застенках! А иначе почему, почему он телефон отключил? Да и не он его наверняка отключил, а эти самые головорезы…

И ведь не узнаешь ничего, потому что Яков трубку не берет! Вот почему он ее не берет, почему?

Наверное, надо в полицию позвонить. Сережи уже сутки нет дома, значит, они должны узнать о пропаже человека! Зря они там сидят, что ли? Да, надо звонить…

Ей ответил уверенный мужской голос, попросил представиться, и она заговорила, захлебываясь словами:

– Меня зовут Любимова Лада Викторовна, проживаю в доме на Лесной, двадцать пять. Да, да, это частная собственность… Какое это имеет значение, если человек пропал? Вчера утром уехал на работу и пропал! Его зовут Сухарев Сергей Владимирович! Да, по этому же адресу проживает… Нет, он не был зарегистрирован… Да какое это имеет значение? Что вы мне всякие глупые вопросы задаете?

– Лада Викторовна, успокойтесь, пожалуйста. Нормальные вопросы я задаю, вполне нормальные. Вы бы лучше пошли и успокоительного для начала выпили, прежде чем в полицию звонить, – невозмутимо бубнил в телефоне мужской голос.

– Да, извинтите… Просто я очень сильно нервничаю, поймите меня правильно!

– Ну хорошо, хорошо… Кем вам приходится Сухарев Сергей Владимирович? Вы состоите в родственных отношениях?

– Нет… Мы просто… Мы живем вместе…

– Значит, он ваш сожитель?

– Ну, допустим… А почему вы таким тоном это говорите? Если сожитель, то искать не надо, пусть человек пропадает?

– Нет. Не в этом дело. Просто… Если мы еще и сбежавших сожителей будем искать, то нас тут всех разгонят скоро. Вы бы лучше в частное детективное агентство обратились, Лада Викторовна, они с удовольствием за такие дела берутся. Подглядывают за неверными мужьями и женами, сбежавших сожителей ищут…

– Да почему вы решили, что он сбежал? Я же этого не говорила!

– Ну да, ну да… А сколько лет вашему сожителю, Лада Викторовна, не уточните?

– Ну, тридцать два, допустим…

– Вот-вот. А вам недавно уже пятьдесят исполнилось, я в поисковых данных вижу. Так что я на вашем месте вполне бы допустил…

– Мне лучше знать, что я могу допускать, а чего никак не могу! Вы бы лучше своим прямым делом занялись, то есть человека начали искать, чем меня унижать и воспитывать! Его, между прочим, и похитить могли…

– Не дразните свое воображение, Лада Викторовна. Лучше проверьте, не пропало ли чего из ценных вещей. Это я вам просто советую, проверьте на всякий случай.

Лада задохнулась от возмущения, нажала на кнопку отбоя, снова начала ходить из угла в угол, не находя себе места. Нет, каков наглец этот полицейский, а? Такое сказать про Сережу…

Телефон ожил в ее ладони, она вздрогнула, глянула на экран в надежде. Нет, это не Сережа, это всего лишь Женька.

– Да, Жень… Говори быстро, чего ты хотела, я звонка жду.

– Да ничего я не хотела… Просто звоню узнать, как дела. У тебя случилось что-то, Ладка? Почему голос такой?

– У меня Сережа пропал, Жень… Вчера утром уехал в магазин и не вернулся. И не позвонил… Я не знаю, что делать, Жень… Вдруг с ним что-то случилось?

– Да ладно… Что с ним такое могло случиться? Может, загулял где… Дело-то молодое, уж извини, что я тебе это говорю!

– Да как он мог загулять, Жень, где загулять, что ты говоришь такое? Он же знает, что я его жду…

– Ну, знает. И что? Его это знание к чему-то обязывает, по-твоему?

– Да, обязывает! Обязывает! Он позавчера свидетельство о праве собственности на руки получил, он теперь не управляющий, а хозяин магазина! И он должен был… То есть не должен… Я же ему полностью доверилась…

– Ах вот в чем дело! Ну что ж, понятно… Теперь мне все очень понятно, Ладка.

– Что? Что тебе понятно?

– А то и понятно, что ищи теперь ветра в поле. Надеюсь, ты дом на него не успела переписать? Может, завтра уже приставы к тебе пожалуют и на выход из дома попросят?

– Перестань, Жень! Мне и без того плохо, а ты еще издеваешься надо мной!

– Да я вовсе не издеваюсь… Так переписала дом или нет?

– Нет! Не переписала! Довольна?

– Ну, хоть так… И то слава богу. Хоть на это ума хватило. А ты дома все проверила, скажи? Ничего не пропало, хорошо посмотрела?

– Да я и не смотрела… Просто я пока в таком ужасе нахожусь, голова уже ничего не соображает.

– Ну да, ну да. Я вот тоже сообразить не могу, сколько времени влюбленная женщина может с закрытыми глазами жить? Что такое еще должно произойти, чтобы она начала хоть что-то соображать? Открой глаза, Ладка, открой, хватит уже… Ушел твой Сережа, больше ты его не увидишь. Сбежал. Исчез. Растворился. Вместе с твоим магазином растворился. Ты ж сама его преподнесла на блюдечке с голубой каемочкой. А теперь даже и блюдечка не осталось. Теперь-то хоть понимаешь, что ты наделала, или все еще Сережу ждать будешь?

– Нет, нет, Женька… Это неправда. Неправда! Он не мог…

– Очень даже мог. Чего ему не мочь-то? Можно сказать, рядовой случай, не ты первая на эту удочку попадаешься, не ты последняя. У многих баб наступает такой возраст, когда они подобные чудесные глупости творят. Хочется им любить – и любят. Хочется верить – и верят. Не хочется на правду глаза открывать – и не открывают. До поры до времени, конечно. Господи, Ладка… Да сколько я сил душевных потратила, чтобы тебя вразумить… Но ты ж такая скала неколебимая! Кремень! Я, глядя на тебя, даже вывод сделала: чем сильнее баба влюбилась, тем выше эта скала. Ничем ее не пробьешь, как ни старайся.

Женька еще что-то говорила, она уже не слышала. Начался странный шум в ушах, похожий на звон. Все сильнее, сильнее… Потом таким сильным стал, что голова готова была разорваться. Наверное, сознание изо всех сил сопротивлялось тому, что говорит Женька. Не хотело ее слова впускать. Потому что это даже слушать невозможно…

– Жень, извини, у меня звонок на второй линии! – перебила она ее быстро. – Извини… Давай потом, Жень…

Звонила соседка по городской квартире, Надежда Федоровна. Очень волновалась, голос дрожал:

– Лада Викторовна, вы ведь и не знаете ничего, наверное! Я решила вам позвонить, мало ли что… Ой, не могу, прям сердце заходится…

– Да что случилось, Надежда Федоровна, говорите!

– Случилось, еще как случилось… Якова Никитича на «Скорой» в больницу увезли! Врач сказал, что у него обширный инфаркт… Еще спрашивал у меня, сколько Яков Никитич на лестничной клетке пролежал, а я откуда знаю? Вот странный какой…

– Погодите, погодите… Как это – на лестничной клетке? Он что, упал на лестничной клетке?

– Ну да… Я же вам объясняю! Я в магазин собралась, замок открыла, а дверь не поддается никак! Я испугалась поначалу, думаю, кто там припер ее снаружи… А потом поддала посильнее, гляжу в щелочку, а там кто-то лежит… Я и не поняла даже, что это Яков Никитич, кричать начала, что вы там делаете, уходите! Полицию, мол, вызову! Потом догадалась позвонить соседке, она и вышла… И увидела Якова Никитича. Ну, мы с ней вместе «Скорую» и вызвали… Квартира-то у него открытой осталась, не оставлять же так, правда? Может, вам надо было позвонить сначала, а я сдуру вошла… Но я хотела только ключи найти, чтобы дверь запереть, мало ли что! Я даже на то письмо и внимания не обратила сначала!

– Какое письмо, Надежда Федоровна? О чем вы?

– Да говорю ж, письмо на кухонном столе лежало. Ну, не письмо, а записка вроде… Ну, я и прочитала…

– Говорите точнее, что за письмо? От кого?

– Да эта же, судя по всему, и писала… Профурсетка эта, которая у Якова Никитича последнее время жила. Вся из себя фифа такая… И не поздоровается никогда даже! Мы уж с другими соседками рассуждали про нее… Молодая, а наглая, смотри-ка. Пристроилась к чужому мужу, законную жену подвинула. Она ведь это… Она ведь и про вас в том письме написала, Лада Викторовна…

– Где это письмо, Надежда Федоровна? Могу я его сама прочитать?

– Конечно… Я его там, на кухонном столе, и оставила. Приезжайте, я вам ключи как раз и отдам. Зачем они мне, от чужой квартиры-то? Еще пропадет чего, не дай бог, меня же потом и обвинят…

– Да. Я сейчас приеду. Не уходите никуда, я быстро.

– Да куда ж я уйду? Такие события тут, а я уйду… Дома я, дома, не беспокойтесь. Корвалол сейчас пить буду.

Лада не помнила, как доехала до дома, где жил Яков. Руки не слушались руля, в голове по-прежнему звенело. Взбежала на пятый этаж, нетерпеливо нажала на кнопку звонка в квартиру Надежды Федоровны. Дверь тут же открылась, явив ей испуганное и любопытное лицо женщины.

– Давайте ключи, ну?

– Так я еще спросить хотела… Про эту профурсетку-то, Лада Викторовна…

– Потом, потом! Потом, извините…

Захлопнула за собой дверь, прошла на кухню. А вот и письмо… Так, что там…

Строчки прыгали перед глазами, буквы никак не увязывались в слова, а слова – в предложения. Наконец уловила какой-то смысл… Что Дина уходит, просит ее не искать… Что все спланировала… Да, вот имя мелькнуло – Лада Викторовна. Что это, что она пишет? Что все это значит? Сережу подсунула? Обманула… Всех обманула… Все, что было ваше, стало наше с Сережей…

Дальше читать не было сил. Да можно было и не читать, и так все ясно. Значит, Дина и Сережа. Сережа и Дина… Она его подсунула. Обманула. Дина и Сережа. Сережа и Дина. Ясно, ясно…

Эта ясность была такой ужасной, как яркий люминесцентный свет, бьющий в глаза. До рези бьющий, до боли. Уничтожающий свет. И совершенно понятно, что в этом свете жить нельзя. Как, как же в нем жить-то?

Долго сидела за кухонным столом, будто ждала, когда немного утихнет боль в глазах. Но она только увеличивалась в размерах, разбухала и растекалась, вот уже до грудины добралась, до сердца, до солнечного сплетения. И дышать было больно, очень больно.

Потом зачем-то продолжила читать письмо. Как четко Дина излагает подлые мысли, надо же… Кто был ничем, тот станет всем – не мной, мол, это придумано. Это всегда было так. А я, мол, не могла не воспользоваться тем, что ты потерял из-за меня голову, Яков.

Не могла не воспользоваться, надо же. Значит, и Сережа ею тоже воспользовался. Тем, что она голову потеряла. Всего лишь воспользовался… Соблазнился возможностью прийти и взять. Кто был ничем, тот станет всем, значит…

Она еще раз перечитала письмо, потом отбросила его от себя, положила руку на грудь, сглотнула с трудом. Сердце бухало толчками, сильно и больно. Но надо было встать и уйти отсюда. Надо было глотнуть воздуха, чтобы не умереть.

Хотя лучше бы умереть. Как теперь жить-то, как? Со всем этим жить…

* * *

– Классное местечко, правда? Я весь интернет прошарил, пока его нашел. И название тоже красивое – Льорет-де-Мар…

Сережа взял в руки бокал с вином, откинулся на спинку стула, посмотрел вдаль. Туда, где плыл пароходик, разрезая голубую воду. И продолжил с тихим восторгом:

– Мы в Испании, Динка! В Испании! Как же тут хорошо, просто не верю. Да я мечтать не мог… А все благодаря тебе, Динка, только тебе. Ты ж такая… Такая… Даже слово подобрать не могу…

– Ну какая, Сереж? Какая? Стерва бессовестная, да? Пройдоха-обманщица? Это ты хотел мне сказать?

Сережа удивленно посмотрел на нее, отставил бокал, моргнул растерянно. Улыбнувшись, проговорил:

– Ты что, Динка? Я вовсе не…

– Да знаю, знаю! Ты ничего такого не собирался мне сказать, знаю. Считай, я это сама себе сказала. Да, я и стерва, и пройдоха бессовестная. Иначе и назвать нельзя.

– Ну зачем ты так, Дина… Не надо…

– Да почему ж не надо? Это ведь правда, Сереж. И нужно теперь как-то жить с этой правдой, а я… Мне как-то противно вдруг стало… Я даже не думала, что со мной такое может случиться, я думала, буду радоваться и восхищаться всему, как ты… Ведь все получилось так, как мы хотели! Вот Испания, вот море, вот вино… И даже устрицы с тобой едим…

– Ну да… И вино, и устрицы. И море. Все, как мы хотели. А еще мы хотели дом на побережье купить, жить в нем. Помнишь, Динка? Долго и счастливо жить, кучу детей родить. Красивых и здоровых детей. Я думаю, от продажи магазинов мы достаточно выручим, чтобы купить дом? И дело свое открыть. Кафе или пекарню… Видела, какая у хозяина пекарни, в которой мы сегодня лепешки горячие покупали, морда была довольная?

– Не знаю. Я на него не смотрела. И про дом я тоже не думаю, Сереж. Не думается как-то…

– А почему, Дин? Что вдруг с тобой случилось, не понимаю?

– Да я и сама себя не понимаю, если честно. Неуютно мне здесь, Сережа. Плохо.

– Ну, давай в другой городок уедем… А можем и в Барселоне устроиться, если хочешь. Давай?

– Нет, не в этом дело, где нам быть. Главное – как быть…

– В каком смысле, Дин?

– В каком смысле, говоришь? А вот скажи мне, Сереж… Только откровенно скажи, как на духу. Ты сам-то… Ты сможешь со всем этим жить?

– Не понял… С чем – с этим?

– Ну, с подлостью этой… Со знанием, как мы все это добыли… Каждый день с ним жить, просыпаться с ним и засыпать… Ты сможешь со всем этим жить, Сережа, скажи?

– Ах, вот ты о чем… Ну да, я смогу. Все равно ведь назад уже ничего не воротишь, правда? Что получилось, то получилось. К тому же мы сами с тобой так хотели. Да, я смогу, Динка, смогу! И мне странно, чего ты вдруг начала об этом говорить! Ты, которая напролом шла… Ты, которая уговорила меня на эту, как ты говоришь, подлость! Сама же и уговорила, Динка! Забыла?

– Ну, допустим, ты не особо сопротивлялся…

– Нет, я не хотел. Я боялся, что потом не смогу с этим жить. Я поддался тебе, Динка. И что же сейчас получается, а? Мы что, поменялись с тобой ролями? Я больше ни в чем не сомневаюсь, а ты вдруг… Что с тобой случилось такое, что?

– Да говорю же, сама не знаю… Не знаю, Сереж. А только мне плохо. Очень плохо. Наверное, совесть проснулась, что ли.

– У тебя? Совесть? Да не смеши…

– Да я серьезно сейчас говорю, Сереж. Я тоже думала, что на все способна, что могу по головам идти. Оказалось, что нет, не могу… Вот же какая странная штука, эта совесть, а? Ты ее давишь в себе изо всех сил, а она только больше растет… А еще мне все время кажется, что Яков за мной наблюдает, Сереж. Я будто его взгляд на себе чувствую. Так, что мороз по коже бежит… А ты чувствуешь присутствие Лады, Сереж? У тебя нет такого чувства, что она где-то рядом?

– Нет. Ничего такого я не чувствую. Когда мама умерла, во мне вообще никаких чувств не осталось. Мне никого не жалко, я ни о чем не сожалею, правда. Вот вкус вина чувствую, да! Солнце теплое на себе ощущаю! А остальное – нет… Нет…

– Да. Ты другой стал, Сережа. А ко мне… Ко мне что ты чувствуешь, скажи? Кто я тебе?

– Ты хороший партнер, надежный. Я уважаю тебя за твою целеустремленность, за упорство, за смелость. Ты молодец, Динка! Если б ты еще все свои неожиданно нахлынувшие комплексы с себя сбросила, цены б тебе не было!

– Партнер, значит… Понятно… И детей ты тоже собрался завести от партнера?

– Ну да… Я же откровенен с тобой сейчас. Или ты хочешь, чтобы про любовь что-то такое пролепетал? Оно тебе надо, Динка?

– Ну, раньше лепетал вроде… И даже вполне себе искренне лепетал…

– Да, это было раньше, Дин. Сама же говоришь, я другим стал. Более грубым, более сильным. Я теперь многое могу, правда. Я уже не та тварь дрожащая, я право имею. Это из Достоевского, там один чувак так говорил. Еще со школы помню.

– Нет, Сережа, ты ошибаешься. Ты всего лишь тварь, Сережа, вот в чем дело. А чувак у Достоевского плохо кончил, если уж на то пошло. Раскаяние его потом замучило, понимаешь?

– Ну, мне это не грозит, к счастью. Ты хочешь, ты и раскаивайся, а я не буду. Давай лучше еще вина выпьем, Динка. Может, тебе полегчает.

– Нет, не полегчает, Сереж… Ты пей вино, а я лучше пройдусь…

Она быстро встала из-за стола и направилась к ступеням, ведущим от террасы кафе к морю. Скинула босоножки, медленно побрела по кромке воды. Сережа что-то кричал ей в спину, она только махнула рукой – отстань… И оглянуться даже не захотела. Не могла его больше видеть, не могла… Самодовольное его лицо видеть не могла, которое ей совсем недавно казалось таким симпатичным.

Отчаяние снова накатило волной, снова она увидела перед собой лицо Якова. Его глаза увидела – умные, грустные и в то же время счастливые. Как же он любил ее, господи… Как любил… Как никто и никогда не любил.

Сережа долго смотрел ей вслед, пил вино. Потом услышал, как в Дининой сумочке надрывается телефон, и решил глянуть, кто звонит. Хотя они договорились, что на звонки отвечать пока не будут. Пусть все утрясется сначала.

На экране высветилось незнакомое женское имя. Наверное, это кто-то из работников магазина, в котором Дина работала. Вернее, теперь из ее собственного магазина…

И не удержался, ответил на звонок. И услышал, как женский голос начал докладывать торопливо:

– Дина! Дина, как хорошо, что вы ответили! Я вам звоню, звоню… Сказать просто хочу, что Яков Никитич в больнице, вчера его с инфарктом туда увезли. Соседи «Скорую» вызвали… Говорят, что у него состояние критическое, врачи ничего не обещают… Але, вы слышите меня, Дина? Почему вы молчите? Але…

Он быстро нажал на кнопку отбоя, сунул телефон обратно в сумочку. Руки почему-то дрожали, внутри все дрожало, было так нехорошо, будто он только что совершил воровство. Или еще чего похуже.

Сколько сидел так, не помнил. Гнал от себя плохие ощущения изо всех сил. Зачем они ему, зачем? И вообще… Зачем он на этот звонок ответил? Теперь еще и решать надо, сказать об этом Динке или нет…

Если сказать, она и того сильнее в свои комплексы окунется. Будет себе голову пеплом посыпать – это я виновата, я! А в чем она виновата, ни в чем и не виновата. Этот инфаркт у Якова мог бы и сам по себе приключиться, не молодой уже. А если и впрямь из-за Динкиного бегства случился, так сам виноват! Соображать же надо, что не может молодая и красивая девка с ним быть… Уметь управлять чувствами надо, мало ли кто в кого может влюбиться! Да и собственным имуществом тоже разбрасываться не надо, если на то пошло. Сам виноват, если отдал. И Лада сама виновата, сама…

Поднял голову, увидел, что Дина идет обратно. Нагулялась уже, стало быть. Надо поскорее себя в руки взять, чтобы ни о чем таком по его виду не догадалась. Незачем ей про Якова знать, незачем.

– Ну что, проветрилась немного, да? – встретил ее с безмятежной улыбкой. – Вот даже румянец на щечках появился… Морской ветерок, он такой, он все плохие мысли из дурной башки выдувает! Налить тебе вина, Динка?

– Налей… А насчет дурных мыслей ты ошибаешься. Никуда они не делись, Сереж. Никуда не делись…

– Ну и ладно, пусть. Всему свое время, Динка. Пусть время пройдет… Говорят, что время – лучший лекарь. И давай договоримся с тобой, что больше на эту тему говорить не будем, ладно? Будем просто жить… Будем купаться, по берегу моря гулять, хорошее вино пить, вкусно есть. Хотя бы несколько дней поживем спокойно, договорились?

– Хорошо, Сережа. Договорились.

– Ну, вот и умница. Успеем еще все обсудить. Как нам быть дальше, как и где жизнь устраивать. Главное, было бы на какие средства ее устраивать, а остальное все само собой образуется, Динка! Все образуется, поверь мне…

* * *

Лада открыла глаза и застонала, поняв, что проснулась. Лучше бы совсем не просыпаться – так бы хорошо это было… Не видеть, не слышать ничего. Не чувствовать боль. Ни душевную, ни физическую.

Хотя на физическую боль можно и согласиться, она отвлекает от душевной. Перетягивает ее на себя. Пусть, пусть все тело болит… И даже до полной немощи болит, так, что с кровати встать трудно. Да можно и не вставать, чего уж… Все равно третий день не встает. Поднимается на ноги, только если до туалета добрести уже подопрет. А так…

А так можно и умереть, наверное, если не вставать с кровати. Уморить себя жаждой и голодом. Тоже выход, между прочим…

Подумала так и прикрыла глаза. Надо бы встать все-таки, портьеры задернуть, чтобы в комнате совсем темно стало. Слишком уж яркий свет из окон льется, нестерпимо яркий. Глаза не хотят смотреть на него. Дисгармония какая-то получается.

Но вставать с постели вскоре пришлось, кто-то настойчиво звонил в дверь. Наверное, это Женька примчалась, потеряла ее. Телефон-то еще вчера отключила…

– О господи, Ладка! На кого ты похожа, что с тобой? Ты в зеркало себя видела, скажи?

Женя смотрела на нее с таким испугом, что даже смешно стало. Еще по бокам себя ладонями хлопнула тоже смешно. Никогда таких бабьих жестов за подругой не замечала.

– Нет, Жень. Я в зеркало не смотрела, чего я там не видела? Да я и с постели почти не встаю…

– Заболела, что ли?

– Ну… Можно и так сказать. Я умереть хочу, Жень. Просто взять и умереть, понимаешь?

– Да что случилось, Ладка, говори! Ты из-за этой сволочи себя до такого состояния довела, да? Он что, так и не нашелся?

– Нет. Не нашелся. И не найдется, Жень. Он вместе с Диной куда-то уехал, видимо. Я письмо Дины читала, которое она Якову написала. А мне Сережа и писать даже не стал. Только не говори мне сейчас, Жень, что ты меня обо всем предупреждала, ладно? Мол, не пей вина, Гертруда, оно отравлено… Поздно что-то говорить, Жень, поздно. Гертруда уже хватанула отравленного вина полный бокал. Гертруда уже умирает. Все, все…

– Да ладно тебе, Лад… Ничего такого я и не собираюсь тебе говорить. Скажи лучше, где ты письмо от Дины читала? Тебе Яков его дал прочитать, да?

– Нет… Яков в больнице, Жень. С инфарктом. Мне соседка позвонила, все рассказала… Он аккурат под ее дверью упал. А письмо на столе в кухне лежало… Я его и прочитала…

– Погоди, погоди… Черт с ним, с этим письмом. Ты теперь всю правду знаешь, и ладно, и нечего тут обсуждать. Главное – Яков… Яков попал в больницу! Инфаркт – это ведь серьезно, Ладка… А если еще и обширный, так и вообще…

– У него обширный инфаркт, Женя. Соседка говорит, слышала от врачей «Скорой помощи».

– И ты так спокойно говоришь об этом, да? Ты с ума, что ли, сошла?

– А что я могу, Жень? Да, ты права, надо бы в больницу съездить, узнать все… Но я даже до туалета с трудом дохожу, сил нет совсем. Никаких сил нет…

– Так. Понятно. Все понятно с тобой, – задумчиво проговорила Женя, сплетая руки под грудью. – Но ведь надо все равно узнать, как там Яков… Ты хоть в больницу звонила, скажи?

– Нет. Не звонила. Я не могу, не могу…

– Ладно. Я сама съезжу в больницу, узнаю все. И к Якову зайду, посмотрю на него, проведаю. Надеюсь, не выгонит старую знакомую.

– Спасибо тебе, Жень… Спасибо… Ты возьми такси, я все оплачу. Возьми деньги в кошельке, в прихожей…

– Да ладно, найду я на такси денег. Не вставай, не провожай меня, я дверь захлопну. Еще грохнешься у порога, не дай бог, до кровати не доберешься… И телефон включи, вдруг мне позвонить тебе надо будет! Давай я сама включу, заодно с твоего телефона и такси вызову!

Женя ушла, и Лада снова прикрыла глаза, сожалея о том, что так и не задернула портьеры на окнах. И через эту досадную мысль пришло вдруг осознание – а ведь Женя права… Инфаркт – это же не просто сердечный приступ, от инфаркта и умереть можно. Да, Яков может умереть, они убили его… И Дина, и Сережа убили. Почему, почему ей эта мысль раньше не приходила в голову? Почему она не подумала про Якова, почему не испугалась за него? Женька сразу испугалась, в больницу помчалась, а ведь Яков ей никто…

Да, ей очень плохо сейчас. Это понятно. Но ведь Якову еще хуже… А может, он умер уже. Телефон ведь она отключила, вполне за это время могли позвонить из больницы и сообщить…

Господи, как страшно! И как стыдно… Только бы он не умер, только бы не умер! Интересно, Женька уже доехала до больницы, узнала все? Если бы умер, позвонила бы уже, наверное…

Скорей бы она приехала, что ли. Скорей бы…

Женя приехала через два часа, деловито сняла пальто, села в кресло, положила ногу на ногу, внимательно на нее глянула, будто примеривалась, как правильно начать разговор.

– Да говори уже, не тяни! – почти простонала Лада, садясь на постели. – Как Яков, что с ним? Что тебе врач сказал?

– Что, что… Ничего хорошего, в общем. Да, у него обширный инфаркт… Состояние очень тяжелое. Можно сказать, на грани. Хотели было операцию делать, но врач сказал, что Яков наркоза не перенесет. И еще сказал, что якобы он и сам жить не хочет… Не борется организм, понимаешь? Умереть хочет, все к тому идет. Сказал, что ему посыл какой-то нужен, чтобы жить захотел, чтобы как-то бороться за жизнь начал. Такие вот дела, Ладка…

– А ты его видела, Жень? В палату к нему заходила?

– Видела, видела… Что с того, что видела…

– Но он в сознании был, скажи?

– Ну да…

– Узнал тебя?

– Да кто ж его знает? Я так и не поняла. У него глаза такие были… почти мертвые… Вот как у тебя сейчас, ага. Вы с ним очень сейчас похожи. Оба такие жалкие…

– Значит, не узнал даже.

– Нет, не узнал. Скорее всего, ему все равно было. Лежит, в потолок смотрит. Коротко на меня взглянул, потом опять в потолок… Я думаю, что тебе надо сходить к нему, Ладка. Горестную свою задницу с постели поднять и сходить. Он ведь тебе не чужой, вы тридцать лет рядом друг с другом прожили. Эти тридцать лет так просто в мусорное ведро не скинешь. Сходи, Ладка, сходи… Ну что я тебя уговариваю, в самом-то деле?

– Да, Жень… Да, я схожу, конечно же, схожу. Поддержу его как-то. Ты права, мы не чужие. Прямо сейчас и пойду…

– Ой, вот сейчас не надо, ради бога! Ты своим видом только напугаешь его. Лучше встань, расходись как-то, съешь что-нибудь основательное. У тебя есть еда в холодильнике?

– Не знаю… Не помню…

– Ладно, я сама сейчас гляну, соображу что-нибудь. А ты вставай, вставай, хватит валяться! Между прочим, от тебя сейчас жизнь человека зависит! Кто еще сможет Якова поддержать, если не ты? У него ж никого больше нет… Вставай, Ладка, вставай, ну? Иди пока душ прими, а я на кухню метнусь. Я и сама сегодня без обеда осталась, пока туда-сюда ездила… А завтра утром встанешь и к Якову пойдешь. Плохо тебе, а пойдешь. Потому что ему еще хуже…

* * *

Утром Ладу разбудил телефонный звонок. Глянула на экран – Аня… Зачем она звонит, ведь знает уже, что магазин больше ей не принадлежит! Сережа наверняка объявил всем, кто теперь собственник, прежде чем исчезнуть. Вот пусть Аня Сереже и звонит… Что тут непонятного?

Но телефон звонил и звонил. Не выдержала и ответила. Аня заговорила торопливо:

– Ой, Лада Викторовна, простите, что я вас беспокою, конечно… Мне просто надо посоветоваться… То есть спросить… Простите, не знаю, как правильно выразиться. Сергей сказал, что магазин теперь принадлежит ему, это правда?

– Да, Аня. Правда. Что-то еще, Аня?

– Но… Но почему он тогда пропал? Я звоню, телефон не отвечает…

– Но ведь он дал тебе какие-то указания, прежде чем пропасть?

– Да, конечно… Он сказал, что теперь я буду за все отвечать. И чтобы я всеми вопросами занималась вместо него. Сама все решала. А я ведь всего лишь бухгалтер, Лада Викторовна! Я не могу… Я растерялась как-то… Поставщики цены завышают, а я не знаю, как с ними договариваться. Не знаю…

– А чего ты от меня-то хочешь, Аня? Я теперь никакого отношения к магазину не имею, решений принимать не могу. Если тебя Сергей оставил на руководстве, вот и руководи. Ему виднее.

– Да как же так-то, Лада Викторовна… Как же так-то… Почему так получилось-то…

– Все, Аня, все. Я не обязана тебе ничего объяснять. Как получилось, так получилось. И не звони мне больше, пожалуйста!

Нажала на кнопку отбоя, застонала тихо. Ну зачем эта Аня позвонила, зачем разбередила все внутри? Теперь надо как-то весь день жить с этим хаосом… А ведь хотела в больницу к Якову сегодня сходить! С вечера настроилась, и Женька ей такую установку дала…

Да, в таком состоянии, как у нее, очень нужна хоть какая-то установка. Чтобы хоть как-то на ногах стоять. И устоять. И делать хоть что-нибудь. Встать, умыться, позавтракать. Одеться, выйти из дома. Интересно, а сможет она самостоятельно машину вести? Хватит ли сил на это?

Хватит, наверное. Хотя и чувствуется внутри сопротивление этой установке – не хочу, не могу! Сил нет! Почему, почему я должна в эту больницу ехать? Ну, понятно, что Якову плохо… Но ведь мне тоже плохо, я ж не железная! Мне самой поддержка нужна, откуда я силы возьму, чтобы Якову эту поддержку оказывать? К тому же он сейчас мне никто… Мы с ним чужие люди. Всего лишь бывшие супруги.

И на звонок Женьки ответила так же, будто продолжила строптивую мысль:

– Жень… Ну почему мне надо ехать к Якову, не пойму? Мы же чужие друг другу… Всего лишь бывшие!

– А в беде бывших не бывает, Ладка. И чужих не бывает. Я с утра звонила в больницу, Яков по-прежнему в критическом состоянии, никаких улучшений нет. Поднимай задницу, собирайся. Я думаю, тебе это даже больше надо, чем Якову. Когда другому помогаешь, свое горе помельче кажется. Да и не горе у тебя вовсе, если по большому счету… Подумаешь, любовник бросил! Переживешь. Вот магазин жалко, это да… А на счетах-то у тебя хоть осталось что-нибудь?

– Осталось, Жень. Осталось. На какое-то время хватит. А потом… Потом не знаю…

– Потом работать пойдешь. Ты ведь и так всю жизнь работала, что изменится-то в твоей жизни? Сама же всегда твердишь, что тебе мало надо. Шмотками не интересуешься, бриллианты тебе не нужны. Все устроится, Ладка, не переживай. И Сережу своего забудешь. Считай, что это у тебя болезнь такая была, от которой ты должна со временем вылечиться. А вот удастся ли вылечиться Якову – это большой вопрос!

– Жень… Спасибо тебе, Жень… Спасибо, что ты со мной сейчас. Если бы не ты…

– Да ладно! Не благодари, лучше помоги материально. Шучу… Все, Ладка, я потом тебе еще позвоню, у меня тут над душой стоят… Пока…

После разговора она всплакнула немного, и сразу будто легче стало. Наверное, чувство благодарности тоже лечит. И знание лечит, что ты не одна… Что тебе помогает кто-то, вытаскивает из пропасти.

Собралась довольно быстро, успела даже бульон сварить. Крепкий куриный бульон для Якова. Ему ж полезно сейчас, наверное.

Доехала до больницы тоже вполне благополучно. И палату быстро нашла. Вот только войти в нее никак не решалась, долго стояла под дверью. В какой-то момент даже хотела уйти…

Но почти заставила себя открыть дверь.

Яков лежал на высокой больничной кровати, было непонятно, спит или нет. Глаза закрыты, но веки подрагивают слегка. И эти провода и проводочки вокруг него… И над изголовьем экран, там попискивает что-то.

Так растерялась, что стояла рядом с кроватью какое-то время как изваяние. Потом придвинула к себе стул, села, позвала тихо:

– Яша… Яша, ты спишь?

Веки у Якова снова дрогнули, открыл глаза. Посмотрел на нее, но не увидел будто. Как на пустое место смотрел. Потом прошелестел тихо сухими и бледными губами:

– Ты зачем пришла, Лада? Не надо было, зачем…

– Ну вот пришла… Если уж пришла, так поговори со мной, Яш!

Голос прозвучал неожиданно бодро, сама удивилась, как это у нее получилось. И даже на лице Якова отразилось что-то вроде удивления, он спросил тихо:

– О чем… О чем ты хочешь поговорить? Вроде и не о чем… Или будешь меня уговаривать не отчаиваться? Не надо всего этого, Лада… Уйди, прошу тебя…

– Я не уйду. Я не для того пришла, чтобы ты гнал меня. Вовсе не для того… И мне нелегко было на это решиться, сам понимаешь. Мне тоже сейчас нелегко…

Слезный комок подступил к горлу, и тело тоже будто сжалось в комок, и на секунду жалко себя стало – зачем, зачем ей сейчас еще одно унижение? Зачем…

Яков тоже почувствовал, видимо, что с ней происходит, и прошелестел тихо и виновато:

– Извини… Извини меня, я не хотел тебя обидеть. Не хмурься так, тебе не идет. Помнишь, как в той песенке? Хмуриться не надо, Лада… Я ж понимаю, ты и сама едва живая после всего…

– Да, Яш. Едва живая. И потому я тебя понимаю, как никто больше не понимает. И сочувствую… То есть я не про сочувствие хотела сказать… Я про другое хотела…

– И не надо, и не говори ничего больше. Давай лучше помолчим. Если уж ты говоришь, что мы понимаем друг друга. Помолчим…

Лада кивнула, опустила голову. Яков прикрыл глаза, сглотнул трудно.

Молчали долго, а может, ей казалось, что долго. Чем дольше молчали, тем тяжелее становился воздух в палате, будто смешались в нем две общие горести, две обманные любви, два предательства. И цену этим предательствам знали только они. Но никому от этого знания легче не становилось. Наоборот, можно было задохнуться в этом тяжком пространстве, в этом горьком молчании.

Яков первым не выдержал и спросил тихо, с надрывом:

– Я одного не понимаю, Ладка… Зачем она так со мной, а? Ну зачем, скажи? Просто сказала бы, что не любит… Что ошиблась, что я старый для нее… Зачем она про любовь-то свою твердила? Мне ведь было и того достаточно, что она рядом со мной… Я бы и без ее любви обошелся. Я ее так сильно любил, что все бы ей отдал. Просто так, понимаешь? Просто потому, что она рядом со мной… Зачем она заставила меня поверить, что сама любит? Зачем?

– Она не могла по-другому, Яш. Она же все тщательно спланировала, ей надо было, чтобы ты поверил. Чем больше ты верил, тем больше она хотела тебе отомстить.

– Отомстить? За что?

– Ну, я ж тебе объясняю… За то, что поверил. Что она тебя может любить.

– Да… Может, и отомстила… Она такое жестокое письмо написала, очень жестокое. Могла бы просто исчезнуть. Тоже было бы понятно. Но зачем так жестоко было писать? Что обманула… Что заранее все спланировала… Она убить меня хотела, да?

– Не знаю, Яш. Может быть. Наверное, она правды хотела. В таком подлом случае всегда убивают правдой… Я ведь читала ее письмо, Яш. Когда тебя увезли в больницу, мне соседка позвонила, я приехала. Письмо на кухонном столе лежало, я его прочитала. Да, она жестоко с тобой обошлась, очень жестоко. Но ты должен как-то…

– Ничего я не должен, Лада. Я просто понять хочу. Меня мучает, что я не понимаю! Она ведь и впрямь знала, что этим письмом убьет меня! Неужели ей не жалко меня было?

– А ты разве хочешь жалости, Яков? Не нужна тебе жалость, поверь! Ты же очень сильный человек, я это знаю!

– Я не сильный, Лада. Я прагматичный. А прагматизм – это вовсе не сила. Это всего лишь обманная сила… А настоящая сила в любви, Лада. Я это понял, да. Сила в любви женщины. Ты ведь меня не любила никогда, правда? Можешь не отвечать, я знаю, что не любила.

– Яш…

– Да, не любила. Ты не думай, я не в укор… Я сам во всем виноват, я ж тогда вынудил тебя выйти за меня замуж. Я любил тебя… А ты нет, не любила. И мне вдруг показалось, что Дина… Что меня и впрямь искренне любит, как говорит… Я ей поверил, потому что страстно хотел поверить. Я думал, что силы черпаю из ее любви. Сам себя обманывал, что ж. И поделом мне теперь… Идиот старый. Видимо, не зря говорят про седину в бороду и про беса в ребро. Старость не хочет стареть, старость молодую энергию получать хочет, а бес тут как тут, искушает. Мол, если молодая рядом с тобой будет, то и ты волшебным образом помолодеешь. А бог все видит! Он тебя хвать за шиворот и мордой об стол, об стол! И так мне и надо, что ж…

– Яш! Хватит уже голову пеплом посыпать! Нельзя самого себя обвинять, и без того обвинители на тебя найдутся! Не надо, Яш, правда…

– А что мне еще остается, скажи?

– Как это – что? Жизнь у тебя остается. Твоя жизнь. Надо жить, Яков, надо. Выздоравливать помаленьку, на ноги подниматься. Надо…

– А я не хочу жить. Зачем?

– Затем, чтобы утром в окно видеть солнце, вот зачем. Чтобы радоваться тому, что видишь солнце. И предстоящему дню радоваться, каким бы он ни был.

– Ну, это все слова… Дежурные фразы всего лишь. Не более того.

– Нет, это не просто слова. Я по себе знаю, Яш. Я ведь тоже думала, что жить не хочу и не буду, когда письмо Динино прочитала. Когда поняла все про Сережу… И тоже лежала и умирала. И умерла бы, если б не Женька… Это она заставила меня вставать и на солнце смотреть. Жить заставила. Я ей очень благодарна за это, потому что поняла… Жить надо… несмотря ни на что. Ой, да разве другие люди меньше горя переживают… Просто нам с тобой кажется, что наше горе горше всех. А на самом деле вовсе не так…

– Да, хорошая у тебя подруга. Молодец, что еще скажешь. Завидую. У меня нет друзей, потому и завидую. И не было никогда. Одни только деловые знакомства и нужные связи были, а настоящих друзей нет… Никому я не нужен, Ладка. Зачем тогда жить?

– Ты мне нужен, Яша.

– Тебе? Да не смеши!

– Да, ты мне нужен, Яш… А я тебе нужна. Потому что тридцать лет брака в помойное ведро не выкинешь. Это мне так Женька сказала. И я над этим задумалась, Яш. Ведь и правда не выкинешь… Все равно мы связаны с тобой, как бы там ни было, что бы меж нами ни произошло. Наверное, эта связка такая же сильная, как любовь… А может, у нее и больше крепости, чем у любви. По крайней мере, я поняла, что ты мне нужен. Очень нужен, Яш…

Она говорила и удивлялась своим словам, будто они произносились сами собой, без ее участия. Будто кто-то другой в ней сидел и говорил. Самое главное, она верила в то, что говорила. И от этого будто силы какие-то прибавлялись, будто достоинство просыпалось, еще что-то очень хорошее. А еще она видела, как Яков очень внимательно и жадно ее слушает. Как мелькнуло что-то в его глазах – тоже очень хорошее. Будто боясь спугнуть это хорошее, она замолчала, только смотрела на него с улыбкой.

Он тоже улыбнулся. Едва-едва, одними глазами. Но все равно это была улыбка, она видела! И тут же засуетилась бестолково, доставая из пакета термос и торопливо его открывая:

– Ой, я ж совсем забыла, Яш… Я же бульон тебе утром сварила! Он горячий еще… Давай я тебя покормлю? С ложечки, как маленького… Ну сам посуди, когда у меня еще будет такая возможность – с ложечки тебя покормить?

– Не понял… Что ты этим хочешь сказать, Ладка? Тебе нравится, что я от тебя зависим, да?

– Ага, Яш. Нравится. Сама удивляюсь, ага. Разве это плохо, если ты от кого-то зависишь?

– Не знаю. Никогда ни от кого не зависел. Всегда стремился к тому, чтобы от меня зависели. Нет, Ладка, не хочу я… Не хочу… Наверное, тебе лучше уйти, правда.

– Я не уйду, Яш. Пока ты не съешь мой бульон, я никуда не уйду. И завтра я приду, и послезавтра. Придется тебе смириться, что ж. И с зависимостью тоже придется смириться. Что плохого в зависимости, скажи? Если ты зависим, значит, ты нужен… Попробуй гордыню свою побороть, Яш. И прагматику тоже. Надо ж когда-то начинать… Давай я тебе голову приподниму, чтобы удобнее было… Вот так, вот так… Вкусный бульон, крепкий…

Она кормила его с ложечки, и сердце сжималось то ли от боли, то ли еще от чего. Она пока не понимала, что это такое. Просто очень старалась его накормить. И чуть не заплакала, когда он произнес тихо:

– Как вкусно-то… Как хорошо… Спасибо тебе, Ладка. Спасибо. Я даже не думал, что ты можешь быть такой… Непривычно даже, правда.

– Да я и сама не думала, Яш… Я потом обо всем этом подумаю. Сейчас не могу пока. Если начну думать, то зареву, наверное. А здесь у тебя нельзя реветь, правда?

– Почему нельзя? Реви, если хочешь. Да я и сам… Будто размякло у меня внутри, знаешь…

– Это от горячего бульона размякло, Яш. Я ж говорила, он очень полезный.

– Ну да, ну да… Я еще вот что хочу сказать, Ладка… Ты прости меня, ладно? Прости, что я… Да ты сама знаешь, за что я прошу прощения, правда?

– Да, Яш. Знаю. И ты меня тоже прости. И ты понимаешь, за что я прошу прощения. И ладно, не будем больше об этом! А то разревемся тут оба… Врач зайдет и рассердится на меня. Скажет, что довела пациента! Не будем, Яш… Скажи лучше, какой бульон тебе завтра принести? Может, говяжий? Или опять куриный?

– Мне все равно… Какой хочешь, такой и принеси. А сейчас… Сейчас и правда уйди, я устал что-то. Глаза слипаются, спать хочу.

– Вот и поспи, Яш, поспи… Говорят, во сне человек выздоравливает. Поспи, Яш… А я завтра утром снова приду. Так просто от меня не избавишься, Яш.

Он улыбнулся, закрыл глаза. Лада встала со стула и тихо пошла к выходу. В дверях повернулась, глянула на Якова еще раз. Он уже спал довольно крепко, но по-прежнему улыбался. Кажется, лицо будто посветлело, даже румянец на щеках появился.

Когда шла по коридору, услышала, как звонит телефон в кармане. Ответила тихо:

– Да, Жень…

– Ну как ты? Сходила к Якову? Как он тебя принял? Не прогнал?

– Нет… Все хорошо, Жень, все хорошо…

– Я не пойму… Ты плачешь, что ли?

– Нет. Не плачу. Просто не могу пока говорить об этом. Я и сама пока ничего не понимаю, Жень… Мне в себя прийти надо, сообразить надо, что такое произошло. Меж нами с Яковом произошло…

– А, ну ладно, ладно… Не буду тебе мешать. Давай дальше соображай и понимай. По крайней мере, голос у тебя живой стал, слава богу, хорошо. Потом тебе перезвоню, пока.

* * *

– Слушай, Динка… Я с тобой посоветоваться хочу. Ты как, не будешь больше совестью мучиться и с ума сходить? Прошли у тебя эти приступы, надеюсь?

– Смотря что ты называешь приступами, Сережа. Смотря что…

– Да ладно, не строй из себя загадочную и непредсказуемую! Сама знаешь, о чем я говорю. Я уж три недели тебя пытаюсь развеселить, отвлечь как-то… Наших с тобой дел не касаюсь… Три недели, Дин! Ты успела это заметить, надеюсь?

– А что ты называешь делами, Сереж? То, что мы с тобой отобрали обманом чужую собственность и почему-то решили считать ее своей?

– Ну вот… опять. Я так и знал… И не начинал бы лучше…

– Ну ладно, ладно. Спрашивай, чего уж. О чем ты со мной хотел посоветоваться?

– Понимаешь, опять Аня звонила, бухгалтер из магазина… Спрашивает, когда я появлюсь. Она, видишь ли, боится на себя ответственность брать. Даже грозится уволиться, если я ничего конкретного ей не скажу.

– Ну, я думаю, ее можно понять… Сам посуди, в каком положении она оказалась. Собственник куда-то сбежал, управляющего толкового нет, всю ответственность на нее свалили. Придется тебе к делам возвращаться, Сережа, хочешь ты этого или не хочешь.

– Не понял… Ты что, прямо сейчас мне предлагаешь отсюда уехать? Нет, я не хочу… Рано еще, Дин…

– Не хочешь или боишься, честно скажи?

– Да! Я боюсь! Я Лады боюсь, Якова твоего боюсь! Мне же с Ладой встречаться придется с глазу на глаз… А как? Как я ей в глаза буду смотреть, ты представляешь?

– А почему нет, Сереж? Ты сам недавно говорил, что тебе все равно. Что ты право имеешь, что не тварь дрожащая… Вот и объяснишь все это Ладе, про Достоевского с ней потолкуешь.

– Издеваешься, да? Опять ты надо мной издеваешься?

– Нет, Сережа. Это я над самой собой издеваюсь. И все, и не будем больше об этом… К тому же я в таком же положении нахожусь, как и ты. Мне тоже звонят из магазинов, тоже спрашивают, когда я там появлюсь.

– Слушай, Дин… А как бы сделать так, чтобы нам с тобой совсем там не появляться? Я тебе уже говорил, у меня есть один надежный человечек, опытный риелтор… Если мы на него доверенность оформим, а? Он магазины продаст за хороший процент, внакладе не останется. А деньги нам сюда перешлет. Я думаю, покупатели очень быстро найдутся, репутация у магазинов хорошая. Весь город там отоваривается, сама знаешь. И прибыль тоже хорошая. Кто же откажется от такой выгодной покупки, а?

– Ну да… Яков Никитич всю жизнь положил на эти магазины, почему ж им плохими-то быть? А потом пришли мы с тобой и решили, что надо их у него отобрать. Нам ведь они нужнее, правда, Сережа?

– Ну что ты опять начинаешь, Дин… Я с тобой серьезно разговариваю, а ты…

– И я серьезно, Сереж. Серьезнее некуда. Я ведь так счастлива, что это все сделала! Так счастлива, что жить не хочу…

– Да перестань, ну хватит уже! Ну чего, чего тебе не хватает, скажи? Посмотри, как здесь хорошо… Вот море, вот солнце, вот небо голубое… Надо жить здесь и сейчас, Динка, а не думать о том, что было в прошлом, понимаешь? Забыть его, зачеркнуть, все сначала начать… Новой жизнью жить, новым счастьем…

– Не получается у меня забыть и зачеркнуть, Сережа. Я старалась, но… Я и правда честно старалась, но не могу, не могу! А ведь так стремилась к этому счастью, так по головам ради него шла… И так бесславно все закончилось, надо же. Думала, иду к счастью, а получила одно сплошное несчастье.

– В чем несчастье-то, Дин? Хоть убей, не понимаю… Когда у человека есть деньги, он разве может быть несчастлив?

– Сережа, Сережа… Какой же ты все-таки одноклеточный…

– А ты не одноклеточная, да?

– Наверное, и я тоже одноклеточная. Не знаю. Зато я теперь знаю, что все не так просто, как мне когда-то казалось. Что человек – это не только про деньги… Это еще про другое что-то.

– Про что, Дин?

– Не знаю… Наверное, человек – это еще и про совесть, и про честь, и про внутреннее чистоплюйство какое-то… Которое вдруг начинает расти в тебе и покоя не давать ни днем, ни ночью. И тут солнце не поможет. Море и синее небо тоже, Сереж. Такие вот дела, понимаешь ли…

– Странная ты, Динка, не узнаю тебя… Странная и мутная стала. Нам же так хорошо было вместе, помнишь? Как мы мечтали с тобой, что здесь окажемся… Как планы строили, как глаза у нас радостью горели…

– Алчностью они у нас горели, а не радостью, Сереж. Все, не хочу больше говорить об этом! Чего без толку воду в ступе толочь, если я уже все решила?

– Что ты решила, Дин?

– Я уеду, Сереж. Сегодня же уеду. Я уж и билет купила, вечером самолет.

– Куда ты уедешь? Куда?

– Домой уеду. К Якову. В ноги ему упаду. Надеюсь, он простит меня… А если и не простит даже, то все равно… Я ему верну все. Я так решила, Сереж, понимаешь? И не говори мне ничего, не надо, пожалуйста. Я так решила!

– Ты… Ты совсем идиотка, Динка, да? Ты что, хочешь со стариком пропадать, что ли? Конечно, он тебя простит, это понятно… А самой-то тебе как будет? Подумала? Одумайся, Динка, пока не поздно, прошу тебя!

– Нет, Сережа, не проси. Я все равно уеду. Я вернусь к Якову. Ему там плохо без меня, я знаю…

– А мне? Мне будет не плохо? Ты обо мне подумала? Ты ж просто кидаешь меня, получается! Разве я это заслужил, Динка? Я же слушал тебя, я шел за тобой как баран… Я Ладу соблазнил, я старался изо всех сил, как народный артист какой… Я сам себя потерял, Динка, понимаешь? А теперь ты меня бросаешь как ненужную вещь! Так получается, да?

– Ты себя ведешь сейчас как маленький обиженный мальчик, Сережа… Я ведь тебе не мамка, чтобы на меня обижаться, пойми. Если бы сам не захотел, то и не стал бы играть в подлые игры, правда? Как ты говоришь, в народного артиста… И меня бы слушать не стал. Я ведь не режиссер, если на то пошло.

– Нет, ты режиссер… Еще какой режиссер!

– Да ладно… У тебя было свое право, Сережа, не слушать моих указаний. Не идти за мной как баран. Но ты выбрал это кино, ты сыграл свою роль. Так что претензии предъявляй к самому себе, а не ко мне, Сереж.

– Да какие претензии… Дело же не в претензиях…

– А в чем тогда?

– В том, что я люблю тебя… Я все это делал ради тебя, чтобы ты свою мечту могла осуществить, Динка! И вот она, твоя мечта, посмотри кругом… Вот она, Испания! Мы здесь! Осталось совсем немного, чтобы у нас были деньги, мы же с тобой виллу мечтали купить на берегу моря! Вот у меня каталог с недвижимостью, которая на данный момент продается, смотри… Ну посмотри же, Дин, посмотри! – настойчиво совал он ей в руки толстый каталог.

Дина посмотрела на него с горьким сожалением, усмехнулась. Молча встала, пошла прочь. Сережа жестом подозвал официанта, сунул ему деньги, не глядя на счет, побежал вслед за Диной.

Когда зашел в номер отеля, увидел, что она собирает чемодан. Сел на кровать, произнес тихо:

– Остановись, Динка, что ты делаешь? Что?

– Сам видишь, чемодан собираю. Скоро в аэропорт ехать, не мешай мне.

– Но неужели ты сможешь вот так, Динка?

– Ой, Сереж, хватит… – отмахнулась она раздраженно. – Мы ведь уже поговорили и все решили!

– Это ты решила, а я ничего не решал. Вот возьму и не отпущу тебя сейчас, поняла? Возьму и в номере закрою!

– Значит, я в другой день улечу, Сереж. Какая мне разница.

– Дин, ну зачем ты так… Зачем все перечеркиваешь? Нам ведь обоим непросто все это досталось, Динк! Мы же свое достоинство, можно сказать, на этот алтарь положили!

– А у тебя оно есть, достоинство-то? – спросила она насмешливо, бросая в чемодан очередную вещь.

– Есть… Конечно же, есть! А ты его сейчас попираешь!

– Это ты так думаешь, Сережа, что оно есть. А на самом деле нет у тебя никакого достоинства, нечего там попирать. Взял то, что тебе не принадлежит, и радуешься. О каком достоинстве может идти речь? Кстати… Ты не боишься, что Яков и Лада на нас в суд подадут и заберут все обратно?

– Да с чего бы? Как они могут забрать, если уже все официально оформлено?

– А вот так… Я тут пошарила в интернете и очень интересные вещи нашла. Оказывается, в Гражданском кодексе статья такая есть… Погоди, я сейчас найду, покажу тебе… Вот, нашла! Читай! – сунула она ему в руки телефон. – Вслух читай, чтобы понятнее было!

Сережа скептически хмыкнул, начал читать:

– Статья сто семьдесят девять… Недействительность сделки, совершенной под влиянием обмана, насилия, угрозы или неблагоприятных обстоятельств… Да ну, ерунда какая-то, Дин!

– А ты дальше читай, Сереж. Сам текст статьи читай внимательно. Там написано, что сделка, совершенная под влиянием насилия или угрозы, под влиянием обмана, может быть признана недействительной по иску потерпевшего. Понял, о чем идет речь?

– Да ну… Какое насилие, Дин? Какая угроза? Мы ж с пистолетами у висков не стояли, правда? Они ж сами…

– А как насчет обмана, Сереж? Мы же их обманули, правда?

– Нет, погоди… Тут написано, что вроде как другая сторона сделки должна была знать об обмане… Только тогда она считается недействительной. А они ж не знали… Они сами все отдали, Дин, сами…

– Ладно, не будем спорить, Сереж. Мы ж не юристы с тобой, не прокуроры и не адвокаты. Я это к тому сказала, что у Якова и у Лады есть полное право обратиться в суд… А суд, я думаю, решит дело не в нашу пользу. Так что ты особо не радуйся пока, Сереж. Не радуйся.

– Да ну… Я просто уверен, что Лада в суд не пойдет. Ей духу не хватит. А Яков твой тем более не пойдет…

– Почему же тем более, Сереж?

– Да потому! Как он туда пойдет? Из больницы сбежит, что ли? Ему сейчас не до судов, он же…

– Из какой больницы? – удивленно спросила Дина, резко разворачиваясь к нему. – Из какой больницы, не поняла? Отвечай, ну! Я что-то не знаю, да?

– Не знаешь, Дин. Я не стал тебе говорить… Ты и без того в полном раздрае была, и я не стал…

– Говори, что с ним? Ну?

– У него инфаркт, состояние критическое. В любой момент умереть может. Как-то так…

– Почему, почему ты мне сразу не сказал, а? Да как ты мог, не понимаю?

– Да я ж тебе объясняю, я тебя пожалел! Потому что ты бы себя обвинять начала! А на самом деле ты ж ни в чем не виновата, правда? Он же не молодой уже, у него этот инфаркт и сам по себе мог случиться!

– Ну ты и сволочь, Сереженька… Настоящая сволочь…

– Я не сволочь. Я не хотел, чтобы ты переживала. Не хотел, чтобы ты уходила от меня, Дин.

– Хм… Ты не хотел, чтобы я переживала, надо же… Я убила Якова, и ты не хотел, чтобы я об этом переживала… Ведь это я его убила, я. Теперь понимаю, почему мне было так плохо все это время… Оказывается, я убийца. Я человека убила. И ты тоже убийца, Сереж…

– Ой, давай без пафоса, а? Во-первых, он еще вроде как не умер, он в больнице сейчас. Во-вторых, тебе ведь и возвращаться пока не к кому. Не будешь ведь в больнице за ним горшки выносить? Давай без пафоса, ладно?

– Хорошо, Сереж. Не будет тебе пафоса, потому что и меня тоже рядом с тобой не будет, – тихо произнесла она, застегивая молнию на чемодане.

Выпрямилась, смахнула прядь со лба, огляделась, проверяя, все ли взяла. И решительно направилась к двери. Перед тем как выйти, обернулась, проговорила быстро:

– Прощай, Сережа. Живи как знаешь. А с меня хватит, все…

Он шагнул было вслед за ней, но Дина остановила его жестом ладони:

– Не надо… Я сама чемодан донесу. Там такси уже давно ждет… Прощай, Сережа, прощай.

Уже сидя в самолете и глядя в окно иллюминатора на плотную белизну облаков, она испугалась запоздало – куда летит, зачем? Что ее ждет там, куда она летит? Больничная палата, в которой лежит умирающий Яков? И как она сможет в эту палату зайти? Она ж сама его убила, сама… Не зря говорят, что убийцу всегда тянет на место преступления, что он не может это притяжение преодолеть. Неужели и ее только поэтому потянуло?

От этой мысли стало жарко, дышать было трудно, она даже застонала тихо, чем привлекла внимание соседки по креслу, которая наклонилась к ней и спросила участливо:

– Вам плохо, девушка? Может, стюардессу позвать?

– Нет, не надо ничего… Извините…

– Тогда я вам воды принесу! Я сейчас, я быстро!

Соседка вернулась вместе со стюардессой, протянула ей стакан с водой. Стюардесса проговорила деловито:

– Что с вами? Медицинская помощь нужна? Мы можем спросить по громкой связи, есть ли медики на борту.

– Нет, не надо, со мной все в порядке. Это просто нервы… Правда, ничего не надо, уже все хорошо, – успокоила ее Дина.

Хотя ничуть ей не было хорошо. Сердце билось внутри быстро и часто, будто укоряло ее запоздало – зачем ты это сделала, зачем, зачем… Поздно уже возвращаться назад, поздно. Сережа прав – не надо было, не надо…

* * *

Лада поднялась рано, и утро получилось хлопотливым и нервным. Хотя теперь каждое утро такое – надо ж бульон свежий сварить, надо еще что-нибудь вкусное приготовить! Можно было и с вечера, но хочется же, чтобы все свежим было, с пылу с жару! И время летит в хлопотах и в суете очень быстро, сама не успела заметить, как три недели проскочило. Трудных, конечно, три недели…

Зато сегодня Якову можно будет впервые с кровати встать, так врач вчера обещал. Так и сказал ей, когда остановил в больничном коридоре:

– Вы, Лада Викторовна, чудеса сотворили. Ваш муж на глазах ожил, на поправку пошел. Завтра уже погулять с ним по палате можете. А потом и по коридору… Вы молодец, Лада Викторовна. Молодец.

Боже, как ей похвала доктора была приятна… Хотя ничего героического она и не совершила, наоборот… Ей казалось, что это Яков с ней чудеса совершил. Вот совсем другое лицо в зеркале видит, живое, глаза светятся. Совсем другое…

Задумалась и не увидела, как свернулась пенка в бульоне, всплеснула руками досадливо. Ну вот, теперь процеживать придется. А еще надо котлетки на пару сделать, диетические. Дел невпроворот! И в дверь позвонили, пришел кто-то. Интересно, кто мог притащиться в такую рань?

Открыла дверь, увидела на пороге маму, испугалась и удивилась.

– Мам, ты что? Случилось что-нибудь, да?

– Ничего не случилось! Почему сразу что-то должно случиться… – недовольно пробурчала мама, входя в дом. – Просто родная мать к родной дочери в гости пришла, разве нельзя?

– Да можно, конечно… Пожалуйста… Только почему так рано? И без звонка…

– А родной матери надо обязательно допрежь позвонить? Как чужому человеку?

– Мам, да что случилось-то? Почему ты такая сердитая?

– Нормальная я… Уж сколько раз к тебе приезжала, все время дома застать не могу! Поцелую порог и обратно ни с чем уезжаю!

– Так позвонила бы…

– А у меня разговор к тебе слишком серьезный, по телефону нельзя!

– Понятно… Что ж, давай поговорим. Только я тороплюсь, мам.

– Куда это ты торопишься? Опять понесешься в больницу к Якову?

– Ну да. Понесусь. А что?

– Вот-вот… Об этом я и хотела с тобой поговорить. И не обижайся, но я сразу в лоб спрошу, потому что у меня накипело… Что ты с ним носишься, с Яковом своим, как дурень с писаной торбой? Сначала позволила ему развестись с тобой, а теперь носишься! Смысл-то уже какой?

– Мам… Я не понимаю, о каком таком смысле ты говоришь… То есть не понимаю, что ты вообще под смыслом имеешь в виду. Человеку плохо, он тяжелый инфаркт перенес. Ему помощь нужна, поддержка. В этом и есть смысл…

– Да тебе-то теперь какое дело до всего этого, а? Думаешь, я ничего не знаю, что ли? У нас городок небольшой, сплетни ой как быстро распространяются! Я ж знаю, что он свои магазины той молодой профурсетке подарил, которая его окрутила! И магазины, и квартиру подарил! Думал, она его любовью в ответ одарит, ага… Щас! Только и видели эту профурсетку! Яков твой теперь гол как сокол! И ты тоже не умнее его оказалась, тоже все отдала… Даже о нас с Лидочкой не подумала…

– Мам… Не надо сейчас об этом, прошу тебя.

– Да почему ж не надо-то? Что, не нравится слышать правду?

– Нет. Не нравится. Потому что это жестоко, мам. Я же тоже… Я чуть не умерла… Да если б не Женька… Только Женька рядом была и помогала выйти из всего этого…

– Это что, упрек мне? Я плохая мать, да?

– Нет… Ни в чем я тебя не упрекаю, мам. Я просто тебя прошу, не будем говорить на эту тему. Потому что мне больно еще, понимаешь? Очень больно.

– Ну, понятно, что больно… Сама виновата, что ж. Я ведь тебе говорила – не сходи с ума, не давай Якову развода! Уцепись и держись за него изо всех сил! А теперь-то уж чего толковать… Теперь поздно, поезд уже ушел. И я не понимаю, хоть убей, зачем ты теперь-то вокруг него крутишься? Даже если помрет, все равно наследства тебе не оставит. Нечего ему оставлять, нечего!

– А ты думаешь, я из-за наследства кручусь, да?

– А из-за чего еще, шибко мне интересно? Так интересно, что я встать утром не поленилась и к тебе поехать! По телефону все равно ж ничего толком не скажешь!

Лада долго смотрела на мать, совсем забыв, что в кастрюльке на плите выкипает бульон. Смотрела и чувствовала, как внутри поднимаются возмущение и обида. То самое возмущение, которое она подавляла в себе так старательно на протяжении долгих лет! Под лозунгом непротивления злу насилием подавляла. Мол, мама старый уже человек, надо терпеть ее вечное недовольство, терпеть изо всех сил…

Но всему приходит конец, и терпению тоже. Да, всему есть предел…

– Мам… Послушай меня сейчас очень внимательно, пожалуйста, – начала она говорить очень тихо, но с ощутимым металлом в голосе. – Слушай меня и не перебивай. Вот ответь мне, мам… Разве мало Яков нашей семье помог? Разве не он спас тогда твою дочь Лидочку, ответь мне? А тебе лично… Разве он тебе лично мало помог? Да ты ведь жила как у Христа за пазухой, нужды ни в чем не знала! А теперь что получается, мам? Если Яков уже не может ничем помочь, его можно вот так запросто из жизни выбросить, да? Пусть умирает один в больнице?

– Ты что, опять меня в чем-то упрекаешь, да? – испуганно проговорила мама, закрываясь от нее ладонью. – Как ты со мной разговариваешь сейчас, а? Хочешь, чтобы у меня давление поднялось? Чтобы я умерла тут у тебя? Баба с возу – кобыле легче, так, что ли?

– Я не упрекаю, я называю вещи своими именами, только и всего. Я долго молчала, да я всегда молчала… А теперь молчать уже не могу, прости. Ты просто не умеешь быть благодарной, мам, вот в чем дело. Ты разучилась быть благодарной. И я сама в этом виновата… Виновата, что потакала тебе. Ты привыкла только все получать от Якова, будто он должен тебе был, обязан!

– Да… Потому что он твой муж! А я твоя мать! Ты забыла?

– Ладно, мам… Прекратим этот разговор бесполезный, все равно ты меня не слышишь. Да и некогда мне… У меня бульон на плите выкипает. А ты подумай на досуге над моими словами, хорошо? И знай теперь, что прежней покорной дочерью я уже не буду.

Мама всхлипнула тихо, но очень выразительно. Лада повернулась, налила в стакан воды, поставила перед ней. И проговорила сухо и деловито:

– Я через пятнадцать минут должна буду из дома выйти. Опаздываю уже. Если хочешь, могу тебя подвезти. Или тебе прямо сейчас такси вызвать?

Мама глянула на нее настороженно, будто сомневалась, ее ли дочь таким тоном говорит. И проговорила тихо, почти смиренно:

– Хорошо, я с тобой поеду, Ладушка… Отвези меня домой… И прости, если сказала что-то не так, я ведь любя… Я же только добра тебе хочу, сама понимаешь. А ты меня взяла и обидела!

Всю дорогу потом они молчали как чужие. Мама вышла у своего дома, пошла к подъезду, не оглядываясь. Обиду свою понесла.

В этот момент позвонила Женька, и Лада в который раз удивилась – как это она чует, когда надо позвонить? Как собака ее смятение чует…

– Да, Женька, привет! А я тебя только что собакой обозвала, представляешь?

– Почему собакой? Не поняла…

– Это к тому, что у тебя нюх собачий. Всегда знаешь, когда позвонить.

– А что случилось, Ладка? У тебя голос такой тревожный… С Яковом что-то?

– Да нет… У Якова все хорошо. Сегодня уже с кровати встать разрешили. Это я из-за мамы опять психую, у нас с ней серьезный разговор состоялся.

– На тему?..

– На тему того, что она неблагодарная. Приехала ко мне утром и лекцию начала читать, что мне все это не нужно… То есть в больницу к Якову ездить не нужно. Потому что он отработанный для меня материал. Ну почему так, Жень, почему? Ведь он столько для нее сделал…

– Да все нормально, Ладка, чего ты от нее хочешь? Вполне обычный посыл. Человек же привык столько лет получать, привык, понимаешь? Никакой такой благодарности не существует в природе, вот в чем дело. То есть конкретной благодарности, от сердца. Тот, кто получает, судьбу свою обычно благодарит, небесное провидение, а конкретного человека трудно благодарить, ему же при этом в глаза смотреть нужно. Не всякий это может. Это жизнь, Ладка, просто жизнь. Иному и обычное спасибо бывает очень трудно произнести…

– Какая же ты у меня умная, Женька… Спасибо тебе за все. Это я конкретно тебя сейчас благодарю, от сердца, поняла? Не судьбу благодарю, а тебя, Женька!

– Да ладно, проехали… А то еще слезу вышибешь из меня ненароком. Давай, пока! Счастливого дня!

– И тебе, Жень! И тебе…

* * *

– Так, молодец… Очень хорошо, Яш. Ты очень хорошо идешь, правда! Смотри, я тебя даже не поддерживаю…

Яков остановился, чтобы передохнуть немного, потом снова осторожно зашагал по коридору. Лада шла сзади, смотрела на него с жалостью. Он вдруг остановился, обернулся к ней…

– Что, жалко я выгляжу, да? У тебя взгляд такой… Не надо меня жалеть, пожалуйста.

– Я тебя не жалею, Яш. Хотя сама по себе жалость – это совсем не плохое чувство, согласись. Жалость – это ведь тоже проявление любви. Раньше так и говорили – она его жалеет. То есть любит значит.

– А ты хочешь сказать, что любишь меня, да? Никогда не любила, а сейчас вдруг…

– Не знаю, Яш. Я и сама теперь про себя ничего не знаю. Только одно пока поняла, ты мне нужен. И я тебе нужна. Наверное, это и есть любовь, когда все так хорошо понимаешь? Такая любовь по-женски…

– Ой, что-то я устал, очень устал. Давай в палату вернемся, а?

– Да, конечно, хватит на сегодня… Мы и так с тобой все планы перевыполнили. Врач сказал только по палате гулять, а мы по коридору шатаемся! Увидит – ругать будет. Пойдем.

Потом она кормила его обедом. Яков ел бульон, покачивал головой от удовольствия. И паровые котлетки все до одной уплел. Она смотрела на него с улыбкой, думала про себя – точно на поправку пошел… Скоро и домой уже могут выписать.

Да только куда – домой? Хоть Дина и написала в том письме, что Яков может жить в квартире столько, сколько ему понадобится, но ведь не предугадаешь, что у нее в голове! Возьмет и решит, что уже ничего ему не понадобится.

Странно, что она подумала об этом спокойно. Без боли. Да и чего тут особенно думать-то? Не пустит она Якова жить в квартиру, пусть в доме живет… Ведь это и его дом тоже. Ничего, разберутся как-нибудь с этим вопросом.

В этот момент она и услышала стук в дверь. Очень осторожный, робкий даже. И удивилась сначала – кто так может стучать? Вроде и врач, и медсестры без этих реверансов в палату заходят?

А стук повторился, и она встала, шагнула к двери, распахнула ее решительно. И тут же отступила.

За дверью стояла Дина, смотрела исподлобья. Очень виновато смотрела. Не на нее смотрела, на Якова. И он на Дину смотрел.

Ей показалось, что-то щелкнуло внутри, будто свет выключился. И надо было что-то делать… Но что, что она могла сделать? Захлопнуть дверь перед Дининым носом? Закричать на нее? Прогнать к чертовой матери?

Нет у нее такого права. Нет. Потому что Дина не к ней пришла, а к Якову. К тому пришла, кто ее любит… И ей надо просто уйти сейчас. Повернуться и уйти. Не мешать им… К тому же услышала, как Яков говорит тихо:

– Ты выйди, Лада, нам надо поговорить… Выйди, пожалуйста.

В коридоре она без сил опустилась на стул, голова уже ничего не соображала. Почему она тут сидит, ей же надо уйти…

Встала, на ватных ногах пошла по длинному больничному коридору. Почему-то увидела, какой здесь отвратительный люминесцентный свет. Такой же отвратительный, что давеча бил по глазам после того, как прочитала письмо от Дины.

И остановилась вдруг. Ну куда, куда она уходит? Ведь Яков ей сказал выйти, а не уйти. Надо повернуть назад, дойти до палаты и ждать. Пусть это неправильно, пусть возмущается внутренняя гордыня, но так надо.

Вернулась, встала у окна, сплела руки под грудью. Вот бы знать сейчас, о чем они говорят, Дина и Яков. Знать бы… Но не подслушивать же у двери!

Да и без того все ясно – Дина приехала мосты наводить, просить прощения. По ее лицу это видно было. Глаза на мокром месте, губы дрожат. Одумалась, стало быть. А иначе зачем сюда заявилась?

Ну что ж, если так… Пусть… Пусть…

Сглотнула горькую слюну и тут же подумала испуганно – а вдруг Сережа тоже приехал? Сидит сейчас на крыльце дома, ее ждет…

И ожгло стыдом, и кровь бросилась в лицо, да так, что загорелись щеки. Господи, и впрямь стыдно-то как. Стыдно даже вспомнить – неужели это все с ней было когда-то? Это сумасшествие, эта слепая любовь… Жила в этой любви, не приходя в сознание, знать и видеть ничего не хотела. Да и что там видеть можно в таком одурманенном состоянии?

Ну как, как это все с ней случилось? Что за наказание, за что? Будто помимо воли случилось, будто и не она это была вовсе. Стыдно, стыдно…

Хотя ничего и никогда не происходит зря. Наверное, ей нужен был этот урок. Очень нужен.

Потрогала ладонями щеки – горят. И ощутила со всей ясностью, что она ведь даже не вспомнила о Сереже за все эти дни. За те дни, что провела у Якова в больнице. Ну и ладно, бог с ним, с Сережей. Сейчас ей другое важнее – вот бы знать, о чем говорят в палате Яков и Дина. О чем, о чем…

* * *

– Яков, прости меня… Прости меня, пожалуйста! Я все поняла, я подлость совершила, но я все поняла… Я хочу вернуться к тебе, Яков… Что ты смотришь на меня так, скажи что-нибудь, пожалуйста, прошу тебя! Не молчи!

– Какая же ты глупая девочка, Диночка… Какая же глупая… – проговорил Яков тихо, глядя на нее с улыбкой. – Зачем же ты так, я бы все равно тебе все отдал… Я же так любил тебя, девочка…

– Да, ты меня любил… А я подлая сволочь, я не ценила! Но я теперь поняла, что тоже люблю. Я очень тебя люблю, Яш. Прости меня, а? Прости… Хочешь, я прямо сейчас нотариуса в палату к тебе приведу, мы переоформим все обратно? И магазины, и квартиру?

– Как знаешь, милая. Как знаешь. Мне это все не очень важно сейчас.

– А мне важно, Яша! Мне важно, чтобы ты мне поверил… Что я люблю тебя.

– Да не придумывай, милая, что ты. Какая такая любовь? Любовь – это совсем другое… Теперь я знаю, что это, очень хорошо знаю и понимаю.

– И что же это, по-твоему?

– Это то, что нельзя купить. И продать нельзя. И обратно вернуть, когда захочешь. Иди, Дина, иди… Устал я что-то. Не приходи сюда больше. И Ладу сюда позови, Ладу! Что ж она там одна в коридоре… Срочно ее ко мне позови! Она мне очень нужна… Очень… Я ведь самого главного не успел ей сказать… Позови срочно ко мне Ладу, пожалуйста!

Content

Вера Колочкова
Не пей вина, Гертруда