Эльдар Сафин, Оксана Неверова, Александр Подольский, Антон Александров, Марина Беляева, Александра Войткова, Сергей Волжский, Мара Гааг, Дмитрий Костюкевич, Ксения Протабитова, Дмитрий Тихонов, Елена Щетинина, Ольга Юдина

Самые страшные чтения

Четвертый том

* * *

© Авторы, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Эльдар Сафин

Памятники

Лиза забыла забрать Чу из садика.

– Твоя очередь, – сказала она, когда мы оба оказались дома.

– По вторникам ты забираешь, – парировал я.

Она задумалась, а потом чувство беспомощности отразилось на ее лице. Одно дело – потерять полтинник или пуговицу, и совсем другое – забыть забрать дочь из садика.

– Я заберу.

Я соврал воспитательнице, гуляющей с Чу вокруг закрытого сада, что-то про пробки.

Потом было несколько дней, в которые вроде бы ничего такого не происходило, а потом Чудо заявила, что мы с Лизой обещали ей куклу. За то, что она не будет нам мешать смотреть «Гарри Поттера».

Дальше посыпалось как из рога изобилия. Мы забывали вещи, важные для других. Обещания, просьбы, обязательства, планы… Теперь мы часто звонили друг другу, уточняя буквально все. Спрашивали, не забыли ли чего. И все равно ссорились – количество забываемого увеличивалось.

Лиза забыла про день рождения моего отца. То есть я-то про него забывал всегда, но Лиза напоминала – а тут забыла. Я купил ее лучшей подруге орхидеи, хотя у нее на них аллергия и я раньше это знал.

Обидно было, когда она заплакала в постели во время ласк и с горечью прошептала:

– Господи, как такие-то вещи можно забыть?

Я понятия не имел, что забыл, но секса у нас больше не было.

Невролог, а затем психотерапевт развели руками. Выписали цитофлавин и что-то еще по мелочи, но лекарства не помогали. Лиза притащила домой пожелтевшую стопку отпечатанных на машинке страниц – гигантский список причин всех возможных недомоганий и проблем, начиная от «пяточной почесухи» и заканчивая «горбатым приворотом».

– Не смейся, – сказала она. – Наука нам не поможет. Будем искать другие способы.

Я и не смеялся.

– Памятники! Они называются «памятники»! – крикнула жена ближе к полуночи.

– Нерукотворные? – поинтересовался я.

– Это типа домовых, только злые, – не отреагировала на шутку Лиза. – Жрут нашу память. Потом ускоряются и сводят с ума.

– И как от них избавиться?

Лиза некоторое время шуршала бумагами, а потом подняла на меня испуганные глаза и сказала:

– Никак.

– Что?

– Нет двух страниц.

– В инете есть все, – уверенно сказал я.

Но, к моему удивлению, домовых-«памятников» там не было. Их не было нигде. Хуже того, чтобы вспомнить это словосочетание, мне приходилось все время заглядывать в статью. Я не успевал вбить запрос, как снова их забывал.

– Это они так действуют, – сказала Лиза. Она напечатала две страницы А4 с надписью «Памятник!!!» и протянула одну мне. – Ищи, как избавиться от домового!

Я смотрел на ее лицо и пытался вспомнить, кто она и зачем дает мне лист с какими-то символами. Я заплакал. Мне было тревожно от происходящего. Она подошла ко мне, обняла и тоже заплакала.

Потом к нам подошел маленький человек в платье и тоже обнял и заплакал.

Я чувствовал, что, если закрою глаза, случится страшное.

А потом понял, что не знаю, что значит «страшное», и закрыл глаза.

А как их открыть, уже не вспомнил.

Я свернулся калачиком и расслабился. Я ничего не помнил, ничего не боялся, ничего не ждал. Мне было хорошо.

Но было бы лучше, если бы рядом никто не хныкал.

Оксана Неверова

Я возьму собаку

Боль пронзила почти возле дома – до крыльца оставалось каких-то десять метров. Она точно знала, что рожать еще рано. В конце концов, она только сегодня была у врача и вышла окрыленная: все в порядке, она справляется.

Справлялась.

Стараясь следить за дыханием, она осторожными шагами поднялась по ступенькам, прошла в дом, медленно стянула джинсы. Кровь.

По привычке сначала позвонила мужу, он всегда знал, что делать. Сейчас он разберется: подъедет, вызовет, решит. Но муж – тут она во второй раз испытала глубокий шок – не взял трубку.

Она оперлась о спинку дивана и плавно, как учила доктор, посадила себя. Подумала, что запачкает светлую обивку и нужно было взять простыню. Зубы стучали. По коленке сбежала капля крови. Она впитывала ее широко распахнутыми глазами и не понимала, почему так внезапно и кто виноват.

Как вызвать скорую? 103? 112? Господи, она никогда не могла запомнить эти новые номера. В голове всплывали задолбленные с детства пожар, полиция, служба газа…

Старородящая. Надо было девять месяцев на сохранении лежать.

Она судорожно тыкала в экран телефона, пока он сам наконец не предложил вызов экстренной службы.

– Что у вас произошло?

Она заранее решила начать с адреса, потому что голова кружилась, и она боялась, что на адрес уже не хватит сил.

– Улица Нагорная…

– Дорожное происшествие? Уже сообщили.

Кто сообщил? Почему дорожное? То есть да, кровь пошла по дороге к дому, но… Это все как-то… Это…

– Алло? Женщина, алло?

Не алло, тускло подумала она в ответ и, кажется, ударилась головой о подлокотник.

Она пришла в себя внезапно, с резким вдохом под чужими руками. Молоденький медбрат отложил в сторону пустой шприц.

– Ну вот, – он потянулся подбородком к плечу, дернул шеей, – двигаться вам пока не надо.

Форма на нем была в крови, и она испугалась: откуда так много? Не может быть, чтобы…

– Все? – глухо спросила она. – Я потеряла ребенка?

Он взглянул на нее, смешно вывернув голову, словно пытался достать ухом до нагрудного кармана. Оттуда печальным марлевым платком торчала медицинская маска.

– Не обязательно. – Голова на секунду обрела равновесие. – Теперь должны успеть. Сегодня отдыхайте, завтра в больницу.

Она отплывала в полусон и, кажется, должна была что-то важное…

– Я хотела бы… – язык не слушался, – отблагодарить. Как я могу?..

– Пожалуй, я возьму вашу собаку.

«Но у нас нет собаки», – мысленно ответила она. Мы хотели подобрать уличную, но… пока не встретили. Я завела бы одну, три… много щеночков… четыре, семь…

– Ты чего с открытой дверью?! – Голос мужа выдернул ее из забытья. – Калитка нараспашку, дверь нарасхлебень…

– Я звонила, – вспомнила она, с удивлением ощупывая плед на спокойном, безболезненном животе. Рядом лежали аккуратно сложенные джинсы – не замаранные. Надо вовремя ложиться, отругала она себя. Так ведь и правда во сне не доношу.

– Ты не взял трубку.

– Авария на дороге, прямо у нашего поворота. – Стукнула дверца шкафа, звякнуло стекло, она поморщилась, уловив коньячный запах. – Скорая всмятку, санитар молодой на обочине, весь в крови, голова набок…

Он опрокинул стопку в себя, помолчал.

– Я, Надь, отвлекся из-за этого, понимаешь. И… собаку сбил. Нет, я ее не бросил! Я ее совсем… размазал. А у нее живот – огромный! Я беременную собаку… понимаешь?!

Он посмотрел на жену и зажал рот ладонью.

– Прости, – испуганно сказал он, присаживаясь рядом. – Я не должен был тебе рассказывать.

Потемневшими глазами она уставилась в одну точку, рука осторожно поползла вдоль спинки дивана.

– Я… понимаю, – медленно произнесла она.

– Как ты сходила на прием? Кладут тебя?

– Завтра. – Непослушными пальцами она нащупала марлю, подцепила резинку и спрятала окровавленную маску под плед.

Александр Подольский

Стук

В темноте блуждали редкие лучи фонарей. После отказа аварийного освещения только они могли разогнать набившийся сюда сумрак. Отблески плясали на переборках, на стенах вспыхивали электрические пятна. Не давали нам окончательно провалиться во мрак.

Голоса двух десятков человек становились все тише. Сил на разговоры не осталось, да и не хотелось обсуждать… их. Чернильные фигуры, вырастающие за спиной.

Тени пришли пару часов назад. Стояли рядом и смотрели.

Они ждали нас.

Металлический стук раздался опять, хотя, возможно, звучал он лишь в моей голове.

Отец достал бутылку без этикетки.

– Давай, пока мать не видит.

Я улыбнулся и протянул стакан. Отказываться было глупо. Чего обижать отца, посидеть с которым толком времени не было. Особенно в последние годы.

Содержимое бутылки отец звал «самоваром». Сам варю, сам и пью. Я залпом осушил стакан, надкусил горбушку хлеба. Внутренности обожгло, я закашлялся. «Самовар» вышел ядреный. Хотел сказать отцу, что на таком пекле нас быстро развезет, но меня опередил пресловутый стук. Грохнул над головой в самый неподходящий момент, сбив с мысли.

И солнца не стало.

– Темно, да? – спросил я.

Отец не отвечал. Казалось, он вообще меня не видит, высматривая что-то по сторонам. Или кого-то.

– Пап?

Он приложил указательный палец к губам, и я замолчал. Прислушался. Шум воды успокаивал, но тревога на лице отца будила что-то внутри. Недобрые воспоминания, от которых хотелось уйти, сбежать, чтобы остаться тут, в безопасности, на свежем воздухе.

Воздухе…

По лицу отца катились крупные капли пота. В летней духоте было нечем дышать.

– Бах, бах, бах, – сказал вдруг отец.

Он отвинтил крышку и принялся наполнять стаканы.

– Бах, бах, бах, – отозвался стук совсем рядом.

Я открыл глаза. Конечно, никакого отца тут не было. Только вечная ночь внутри запечатанной консервной банки. Зато были запахи морской воды, масла и гари. Звуки здесь казались невероятно громкими. Жалобные стоны искореженного металла наплывали из глубины, сводя с ума. Время текло медленно, песчинка за песчинкой засасывая нас в бездну.

Теней стало больше.

Между черных стен шествовало металлическое эхо. В отсеке было очень холодно, не спасал и проложенный поролоном костюм. Кое-кто из экипажа выводил записки на бумажных огрызках. Значит, смирились. Или просто перестали себя обманывать, в отличие от меня.

Мятый кусок какого-то документа и сломанный пополам карандаш – вот весь мой инвентарь. Очень сложно что-то выдумать, да и надо ли? Интересно, что пишут другие. Письма женам и матерям? Кто-то нашел пластиковую бутылку, чтобы послания точно дошли до адресатов, не промокли в случае затопления. Мне этого не понять. Я ни с кем прощаться не намерен, а уж привет передать смогу и при личной встрече.

Страх… Сейчас о нем нельзя не думать, ведь он звучит в наших голосах. Но страх нами не управляет. Все происходит спокойно и буднично, словно такие события – привычное дело. Никакой паники, никаких истерик. Лишь механические движения в тягучей тишине, которая обволакивает мертвое железо.

Гидроакустики должны рано или поздно услышать стук. Обязаны. Вера – последнее, что еще двигало кровь в замерзших телах. В глубине души мы все верили. А черные силуэты скапливались вокруг и прислушивались к эху, что раздирало сырые внутренности погибшей подлодки.

Я прислонился к холодному металлу и сжал в руке обломок трубы. Обернулся. Тени кивали мне.

По могучему остову «Курска» пошла очередная волна звуков. Три коротких, три длинных, три коротких.

Антон Александров

Слюни

В летнее кафе, где Дима подрабатывал на каникулах официантом, каждый день приходила обедать одна старушка. Заказывала только уху и перед тем, как начать есть, всегда что-то шептала в тарелку. Дима думал – молилась. Но однажды подслушал случайно: оказалось, бабуля говорила:

– Слюнки, слюни, если вы тут – быстро вылазьте и обратно в рот! Из тарелки – прочь, а в горло – втечь.

Дима посмеялся про себя, а чуть позже рассказал об этом коллеге – бойкой веснушчатой Ленке.

– Еще одна городская сумасшедшая.

Посмеялись вместе.

– А давай ей в уху плюнем и посмотрим, что будет? – предложила Ленка.

– Нет, ты что!

– Не бойся, ложкой размешаем, не заметит никто.

– Не боюсь я! Просто это… мерзко как-то. Бабка нам не мешает ничем. Да и не будет же ничего!

– Ну ладно. Скучно с тобой.

И Ленка, взмахнув на прощание желтым хвостом волос, ушла дальше работать.

Но, как видно, от своей идеи не отказалась – на следующий день подсуетилась сама обслуживать старушку.

Дима подсмотрел, как Ленка, принимая на кухне тарелку с ухой, смачно плюнула в нее и разболтала слюни пальцем. Дима неодобрительно скривился, но промолчал. Ленка, заметив его, показала язык и понесла уху старушке.

Старушка, как обычно, зашептала:

– Слюнки, слюни, если вы тут – быстро вылазьте и обратно в рот! Из тарелки – прочь, а в горло – втечь.

Дима, хмурившийся, но наблюдавший за тарелкой, вдруг увидел, что бульон забурлил и из него выскочила пузырящаяся, меняющая очертания букашка на тонюсеньких ножках-ниточках. Ниточках слюны.

Тварь на секунду застыла, а затем невероятно проворно прыгнула со стола на Ленку. Ленка успела отскочить в сторону, но тварь, оттолкнувшись от пола, запрыгнула ей на ногу. Ленка заверещала и попыталась сбросить с себя ползущую вверх заразу, но та легко уворачивалась от рук.

– Рот открой, шаболда! Впусти, не то хуже будет! – приказала официантке старуха.

Но Ленка, наоборот, стиснула зубы и губы.

– Что ж, твое дело.

Тварь перескочила на горло и начала вкручиваться в шею официантки. Ленка пальцами заскребла по шее, пытаясь отбросить существо, но лишь расширяла рану.

– Бабуль, прости ее!

– Слюнки должны попасть в рот!

Ленка упала на пол, ее шея сильно кровила.

– Я их проглочу! Прости ее, пожалуйста! – крикнул Дима.

Бабка кивнула. В то же мгновение окровавленные слюни выскочили из раны на шее Ленки и прыгнули на ногу Димы.

– Рот открой, идиот!

Дима, инстинктивно сжавший было зубы, раскрыл рот и зажмурился. Почувствовал на языке колючий леденец с привкусом крови. Раскусил его и проглотил.

Открыл глаза. Бабка быстро семенила прочь из кафе.

– Эй, остолопы, чего застыли? Вызовите скорую – человеку плохо! – прикрикнула бабка на парня и девушку, сидевших за столиком у выхода. Парень стал судорожно набирать на телефоне номер.

Дима склонился над лежащей на полу Ленкой и попытался заткнуть ее рану своим белоснежным фартуком.

Во рту у Димы все пересохло.

Марина Беляева

Ангел с кошачьими крыльями

Он шел по улице, и никто не видел его, но если бы даже кто-то внезапно различил высокую темную фигуру, тенью шелестящую вдоль посеревших кирпичных домов, то сердце съежилось бы от отвращения, а лицо отвернулось в другую сторону – подальше от увиденного.

Это именно то существо, которое воображение рисует в зыбких сумерках, в сырых непроглядных подвалах, в окне заброшенного дома или посреди погруженной в ночную тьму детской комнаты. Вытянутое бескостное тело лишь отчасти напоминало человеческое, неправдоподобно худое, но без заостренности Слендера или других персонажей городских страшилок: скорее, мягкая груда мышц, лишенная ног, передвигающаяся, как улитка, на подошве, оставляющей влажный гнилой след и напоминающей полы приталенного плаща. Худую и легко гнущуюся бледную шею венчала узкая голова с мягким подбородком, глубоко запавшими глазами матового черного цвета, едва намеченными линиями ноздрей и тонкими губами, наличие которых казалось чем-то парадоксальным и неестественным. Из-под круглой шляпы с широкими полями торчали жидкие черные пряди волос, напоминавшие плохой и уже облезший парик; кончики словно сливались с тканью пальто в единую черную массу, и потому было сложно судить об их длине.

Но и на это все можно, можно было закрыть глаза – при желании или банальной невнимательности. А вот чего нельзя было пропустить – так это растущих из лопаток длинных, покрытых черной шерстью лоскутов плоти с налипшей внизу грязью осенних дорог.

Издалека они казались элементом странного костюма; однако если подойти поближе, можно заметить, что в тех местах, откуда торчат эти шерстяные фалды, неаккуратно распорото пальто и в прорехах виднеется бледная кожа, покрытая россыпью родинок и волосами, нисколько не напоминающими человеческие. Скорее, кошачью шерсть – недлинную, плотную и сильно линяющую, оставляющую следы на мебели и на одежде. К слову, а одежда ли это? Из чего она сделана, что это за материал, влажный и пористый, как кожа улитки, на котором налипает шерсть от «крыльев» и иногда – пролетающий мимо мусор?..

Направление движения сменилось: существо подняло голову. Оно стояло возле восьмиэтажного симпатичного дома в относительно старом, но не историческом районе Москвы; из окна на третьем, кажется, этаже раздавался женский плач, перемежаемый слабыми стонами и причитаниями: «Ой, мамочки, ой, Господи, не могу…»

Оставалось около восьми минут до момента, когда скорая помощь остановится возле нужного подъезда: уж слишком неудобный въезд в этот двор.

Длинные шерстяные лоскуты несколько раз дернулись, понемногу поднимаясь над землей; теперь они походили на слабые анемичные лапы чудовища, а не на крылья. Наконец они с силой оттолкнулись, и существо, до того прикованное к асфальту липкими полами своего пальто, поднялось в воздух. Черная шляпа слегка съехала назад, и полы ее создавали вокруг головы темный круг. Крылья дернулись еще несколько раз, не синхронно и хаотично, перекашивая фигуру существа на правую сторону; впрочем, оно будто бы и не пыталось сохранять равновесие при полете и, едва оказавшись на нужной высоте, превратилось в черную живую тень, с хлюпающим шумом вползая в щель слегка приоткрытого окна.

У Валентины, неумной, но доброй и славной девушки из хорошей семьи с третьего этажа дома номер пять по Нижней Сыромятнической, сегодня родился сын, пока к ней ехала машина скорой помощи; и у него, как и у любого ребенка на земном шаре, был свой ангел-хранитель. Едва придя в этот мир, мальчик увидел его бледное неестественное лицо с черными глазами и едва намеченными ноздрями, его длинную и мягкую гибкую шею, его покрытые кошачьей шерстью крылья, похожие не то на страшную кожную болезнь, не то на мохнатые лапы чудовища, – и заорал от ужаса.

Услышав крик сына, Валентина почувствовала себя счастливой; она была не одна, кто улыбался в этой комнате.

Александра Войткова

Странная мама

Один мальчик, его звали Семён, жил с мамой, папы он никогда не видел. По словам мамы, отец давно умер, еще до рождения мальчика, поэтому мама часто навещала папу на кладбище.

Мама была строгая, одевалась скромно – носила длинные юбки и не очень любила гостей. Впрочем, у других детей мамы тоже были не без странностей.

Больше всего мама увлекалась обыкновенным вязанием, так что Семён всегда ходил обвязанный мамой с ног до головы, иногда за это его поддразнивали ребята в школе.

Однажды мама сильно задерживалась, а Семён не спал. Около трех часов ночи мальчик услышал, как хлопнула дверь, и в коридоре послышался стук знакомых каблучков.

Мальчик вылез из-под одеяла и приоткрыл дверь детской. Мама была не одна: низкий мужской голос что-то приговаривал, а ноги гостя шуршали по старенькому линолеуму. Вскоре разговоры стали глухими, а затем послышался какой-то странный непонятный писк, и тишина.

Наутро никаких следов гостя мальчик не обнаружил. Он спросил маму, кто приходил ночью. Но мама сказала, что никого не было и ему это все приснилось.

На следующей неделе Семён не наблюдал ночных гостей и стал забывать о произошедшем. Да и разве будешь думать о всяком, когда тебя ожидает драка с соседским мальчишкой? А поссорились они из-за того, что мальчишка всем рассказывал, будто мама Семёна ходит по кладбищу, чтобы знакомиться с разными дядями и заманивать их домой. И вообще ее давно все во дворе называют Паучихой. И если заглянуть под ее длинную юбку, там будут лапы паука.

Узнав от сына причину драки и услышав о кличке, мама только посмеялась.

– Это ведь неправда? У тебя ведь там ноги? – спросил Сёма, прикладывая лед к синяку под глазом.

– Конечно, ноги, – улыбнулась мама. – Люди любят рассказывать всякое про мам, у которых нет мужей. Просто мама того мальчика завидует, что я вяжу красивее нее, а она вон какой кривой шарф связала сыну.

Мама рассмеялась, глядя в окно, как обидчик сына, обмотав шею красным шарфом, играет в футбол. Затем поцеловала Сёму в лоб и ушла к себе.

Ровно через неделю мама снова по непонятной причине стала задерживаться, однако это была не единственная странность. Пропал тот самый мальчик, с которым Сёма подрался.

Время шло, соседского мальчишку всё не находили, мама продолжала возвращаться среди ночи, а мальчик – слышать непонятные шумы из ее комнаты. Когда это несколько раз повторилось, Семён решил подглядеть. Он вышел из детской, потихоньку прокрался к маминой спальне, откуда доносились шорохи, и прислушался. Боязливо сжав дверную ручку, он приоткрыл дверь. В комнате было темно, странные всхлипы и шуршания продолжались, а в узкой полоске света на полу Семён заметил красную волнистую нить, словно только что вытянутую из распущенной вязаной вещи.

Набравшись смелости, Семён шагнул в спальню, нагнулся и потянул за нить. Она не сразу поддалась, как будто что-то ее удерживало. Он проследил взглядом, куда она ведет, и замер от ужаса. Это был тот самый красный шарф мальчишки, который обзывал его маму Паучихой. А сам хозяин шарфа безжизненно висел в клубке паутины, словно выжатый и приклеенный к стене.

– Помогите, – прохрипел кто-то слева от Сёмы. Обернувшись, он увидел мужчину, обмотанного паутиной и приклеенного к стене так же, как и мальчик в красном шарфе. А потом заметил другого мужчину, и еще одного, и еще…

А возле сдавленно хрипящего бедолаги стояла мама и ковырялась в его шее спицей…

Семён тут же рванул из комнаты, но в коридоре, споткнувшись, упал. Мама вышла следом за ним, и теперь в свете лампы было видно, что вся ее одежда в крови.

– Иди в кровать, мой сладенький, – оскалив зубы, промурлыкала мама, подходя к сыну. Когда она оказалась совсем близко, Сёма решился взглянуть на ее ноги и чуть приподнял юбку. Под подолом скрывались самые настоящие огромные паучьи лапы. Мальчик закричал от ужаса.

– Не всем везет с родителями, – произнесла мама, и ее руки тоже превратились в паучьи лапы, а на лице появилось еще три пары глаз. – Твой отец всегда говорил, что я монстр. Ха-ха-ха! И ты станешь таким же, как мама… но для этого ты должен съесть меня, как делают пауки!

– Нет! Я не хочу быть пауком! – закричал ее сын.

– У тебя нет выбора.

Она схватила мальчика, начала плести паутину и обматывать его, чтобы тот не смог выбраться, а затем утащила в свою темную спальню.

Что было дальше, никто не знает, только спустя много лет в соседнем дворе появился странный мужчина, который часто носил связанные собственноручно шарфы.

Сергей Волжский

Тюлевый апогон

Вита коллекционировала рыбок.

А Марк бабочек собирал.

«Хобби – право взрослого на частичку детства», – говорил Ролан Быков.

«Хобби помогает побороть стресс», – сказал один кореец.

«Не доверяй тому, у кого нет хобби», – призывал еще кто-то.

Выходит, Марк заслуживает доверия? Но парни в сети разные попадаются. Так думала Вита, с опаской принимая из его рук букет чайных роз. Не то, что Марк вручил их, вызвало опасения, а то, что явился без приглашения.

– Как ты адрес узнал?

– Я ж заказывал тебе доставку ужина через приложение, – напомнил с суровой улыбкой Марк.

Собирать бабочек. До чего милое занятие для умеренно брутального и относительно воспитанного брюнета с почти благородной щетиной и легким провинциальным эхом на языке.

– Необычное у тебя хобби, – заметила Вита.

– Некоторые собирают марки или бабушек своих убивают.

В ответ на ее беспомощную улыбку Марк пояснил:

– Чарльз Буковски.

День побурел. От солнца остался лишь красный мазок. Тени льнули к окну. На гладильной доске грозно ворчал утюг.

– Хочешь посмотреть моих рыбок? – предложила Вита. – У меня есть скалярия, данио-рерио, лялиус и обыкновенный сомик. Еще хочу достать тюлевого апогона. И надо зарыбить аквариум.

Но Марк не проявил интереса. Взяв Виту за плечи, крепко, по-мужски, он притянул ее к себе.

– Вообще, я тоже собирался достать новый экземпляр.

– Бабочку?

– Да. Ночную. Я их и собираю. Думаю сегодня пополнить коллекцию. Тобою.

Вот, значит, как? Выходит, те, у кого есть хобби, не всегда заслуживают доверия. Перед Витой стоял коллекционер женских тел.

– Они хотя бы живы? – боязливо спросила она, отступая к гладильной доске.

– Ну а что им сдела…

Глухой возглас Марка сменился шипением. Потревоженный утюг вновь заворчал. Не слишком изящно, подумала Вита, разглядывая окровавленную металлическую подошву, с которой обвенчалось лицо Марка. Запахло горелым. Вита нанесла новый удар. И еще. И еще. Но вовремя остановилась. Запускать в аквариум дохлую рыбку не было смысла.

Войдя в спальню, где хранилась ее коллекция, Вита Скалярова оглядела аквариумы. Ее отец, от которого остался обглоданный скелет, напоминал затонувший корабль. Конечности согнулись в сгнивших суставах, в пустых глазницах резвились рыбки. Подсветка придавала черепу отца изумрудный оттенок. Отец – частичка детства Виты. Он думал, что имеет на нее особое право. Виту он любил регулярно, болезненно, грубо, а ей было всего двенадцать. Однажды Вита поместила отца в аквариум – боролась со стрессом.

И появилась скалярия.

Мама, порубленная на части – иначе не помещалась в узкий аквариум, – издали походила на обыкновенного сомика, позеленевшая, истонченная и поросшая мхом. Ее волосы осклизли и слиплись, как водоросли. Правда, аквариумные рыбки, с мамой соседствовавшие, одна за другой всплывали вверх брюхом. Яд из нее сочился даже после смерти.

Даня и Ляля, друзья детства, покоились вместе – в большом аквариуме, надежно скрепленные проволокой. Их оголенные разложением лица окрасило несмываемое водой изумление.

«Не доверяй тому, у кого есть хобби».

Вита остановила взгляд на последнем – пустующем – аквариуме.

Весенний день заржавел. В окно лился запах сирени и детский смех.

Вита содрала с Марка кожу на груди, животе и на бедрах, стараясь воспроизвести темные полосы на чешуе рыбки. Взяв топорик, Вита отсекла Марку ноги по колено. А то рыбке будет тесновато. Затем отделила и кисти рук, иначе не сойдет за оттопыренные плавники. Вита аккуратно приклеила конечности Марка к стенкам аквариума – так эффектнее смотрится. Как будто Витрувианского человека скрестили с глубоководным. Вита залюбовалась.

Марк умер, разинув пустой рот, – Вита заблаговременно вырезала парню язык. Шлепание окровавленными губами до сих пор ласкало слух. Кровь на щеках Марка сделала окрас убедительнее. Ни дать ни взять – рыбка, выброшенная на сушу.

– Бедняжка! – Вита изрыгнула дребезжащий смешок.

Девушки в сети разные попадаются. Некоторые бабушек своих убивают. Или собирают марки.

А другие делают из людей рыб.

Тюлевый апогон получился на славу.

Вита помедлила, слушая детский смех и вдыхая густой аромат сирени.

Прежде чем пустила воду в затрупленный ею аквариум.

Мара Гааг

Удержать и помнить

Помню, когда я увидела тебя, сразу подумала: тебе бы я отдала свое сердце. Прямо в руки, вытащила бы из реберной клетки и – вот, держи! Осторожнее. Оно скользкое. Сможешь?

Но ты так улыбался и так тепло смотрел на меня, что я не осмелилась спросить это вслух. Мы шли по улице, пили кофе, потом чай – уже дома, на моей кухне. Ты продолжал улыбаться, а у меня все таяло внутри. Я все смотрела на твои длинные пальцы, сжимающие чашку – мою старую чашку, с отколотым краем и истершимся цветочным узором по краю. Я исподтишка наблюдала, как ты подносишь ее к губам, и думала: хочу, чтобы ты кричал мое имя. Какая пошлая, но обжигающая фантазия! Не припомню, чтобы раньше со мной такое случалось. Мы ведь только познакомились. Я боялась, что ты допьешь чай и уйдешь, но ты остался. Помог вымыть посуду и расставить на полке. Будто невзначай коснулся меня плечом. Я слышала твое дыхание, такое частое и взволнованное. Может, все-таки позволить тебе уйти? Растянуть это восхитительное ожидание. Этот момент неопределенности. Горячо-холодно. Я холодная. Ты горячий. И наоборот.

Но потом ты разбил мою чашку. Ту самую, со сколом на ободке. Протирал вафельным полотенцем, так медленно, бережно. Это меня загипнотизировало. А потом – бах! Осколки разлетелись по кухне. Как жаль, подумала я и расстроилась. Все-таки это была моя любимая чашка. Хоть и старая. Я хранила ее, чтобы помнить. Всегда важно оставлять что-то, чтобы удержать хорошие воспоминания. В этой чашке были как раз такие.

Настроение испортилось. Но тут ты прижал меня к себе, поцеловал, начал извиняться. И я поняла, что не хочу ждать. Я хочу новое воспоминание. Пусть все случится сейчас, прямо здесь, посреди осколков.

Ты действительно кричал мое имя, и это было восхитительно. Кричал его так громко, как я хотела. Это будет прекрасное воспоминание. Я сохраню каждый момент, каждое прикосновение, каждый вдох и выдох. Твои теплые, согревающие глаза. Застывший в крике рот. Свет от лампы падает так, что режет профиль пополам. Что-то в этом есть – разделить твое безглазое лицо на две половинки. По отдельности они будут смотреться лучше.

Потом я расставлю банки с трофеями на полке и стану любоваться деталями. Теми, что помогут не забывать тебя как можно дольше. Жаль, в банку нельзя спрятать дыхание. Или биение сердца. Или такое милое виноватое выражение лица. Зато о нем напомнит порез от осколка чашки на твоем безымянном пальце. Эту банку я поставлю в центре и буду часто на нее смотреть. Твои руки очень нежные. И такие красивые под стеклом. Слишком красивые, чтобы быть сильными. Боюсь, ими ты не смог бы удержать мое сердце.

Дмитрий Костюкевич

Сцены

– Какой фильм? – спросила Катя.

– «Реальные эпизоды». Арт-хаус.

О фестивале авторского кино Марк узнал всего двадцать минут назад. Забежал в кинотеатр, выбрал ближайший сеанс в VIP-зале. В кассе его попросили заполнить странную анкету: перечислить фобии. Он честно вписал: запертые двери, голуби, слизь.

– Проходите, – сказала билетерша. – Первый ряд, третье и четвертое места.

Зал был маленький: три ряда по шесть кресел.

– Домашний кинотеатр! – Катя скинула сандалии, опустила спинку кресла в положение полулежа.

Билетерша задернула темно-красные занавеси. Погас свет.

Марку показалось, что он слышит треск пленки в аппаратной. Пленка? В двадцать первом веке?

Фильм начался с панорамы пустой площади, снятой под головокружительными углами. Камера раскачивалась, наплывала и отдалялась; картинка была темной и нечеткой. Камера опускалась на площадь, заполненную лежащими фигурами. Марк надеялся, что это сцена с куклами, но резкость улучшилась, и он понял, что это люди.

Они лежали беспорядочно, друг друга не касаясь, но создавая смутно уловимый узор. Двигались, трепетали серыми пятнами. Камера резко наехала и сфокусировалась на одной из фигур. Еще рывок – крупный план головы, которую клевали голуби.

Мужчина – явно муляж, но Марку стало не по себе, – был мертв, голуби ковырялись клювами в его глазницах, рвали губы и щеки. Рот муляжа был разинут в последнем крике. Изображение расфокусировалось, но тошнотворный эффект никуда не делся.

Ладони Марка вспотели. Он закрыл и открыл глаза.

На экране была новая сцена. Череда кадров: деревянные двери, металлические, пластиковые, двери с номерами и без, двери с глазками, с доборами, с остеклением, двустворчатые двери, раздвижные, двери в засохших пятнах. Все они были закрыты. Они наполняли мир, наполняли маленький кинозал, мелькали перед глазами все быстрее и быстрее, переходили из позитива в негатив. У Марка закружилась голова, рот наполнился кислой слюной.

Двери исчезли, их сменил крупный план волосатой руки, по которой полз красный слизень.

Марк зажмурился.

Слизень продолжил движение под опущенными веками. Сотни слизней, ползущих в подвал по старой рассохшейся двери, которая захлопнулась перед лицом семилетнего Марка. Он кричал, дергая за ручку, кричал и давился слезами, но дверь не поддавалась. В подвале было темно и страшно до рези в животе. Пальцы соскользнули, он зашарил руками по занозистой поверхности. Завопил, наткнувшись на слизкие тельца. Он забрался на ящик и потянулся к окошку – постучать. В нише прятался голубь. Он клюнул Марка в тыльную сторону ладони, напугав до смерти…

Марк открыл глаза и вернулся в затемненный зал.

Бешено стучало сердце. На экране мелькали мутные кадры, слышалось бормотание, всхлипы. Действие происходило на темной лестнице с мерцающими лампами. По ступенькам, извиваясь, ползли люди, их лица были темны и зернисты, отчего казались сплошными провалами, огромными черными ртами.

Это был плохой фильм. Даже не фильм, а набор сцен, которые расшатывали сознание. Марк видел птичьи лапы, скребущие по бетону; видел кричащие лица мертвецов; видел стекающую по дереву слизь. Сцены сменяли друг друга по кругу. Камера пьяно моталась из стороны в сторону. Из динамиков лились скулящие вопли.

Марк запрокинул голову. Мышцы шеи горели огнем, будто он безудержно тряс головой несколько дней.

Что-то холодное и скользкое коснулось его кисти, и Марк одернул руку.

– Ты чего? – спросила Катя.

– Извини…

По экрану бежали титры.

Из темноты надвинулась билетерша.

– Не спешите. Там еще сцена будет. Даже две.

Титры прервались новым кадром: быстро моргающий зеленый глаз с кровавой слезой.

Билетерша вцепилась себе в лицо пальцами и раскачивалась вперед-назад.

Титры пошли в перемотке, остановились.

Последняя сцена свела Марка с ума.

Ксения Протабитова

Булочка с корицей

Есть булочки с корицей Аня любила, а вот готовить – нет. Поэтому всегда, когда чувствовала голод, грусть или веселье, заказывала их. Доставка быстрая, булочки вкусные, настроение отличное.

Курьер, высокий, в натянутой на бугристые мышцы футболке, завораживал. Тем более что мотоциклетный шлем, усиливая интригу, так и не снял.

Получив благоухающий корицей пакетик, Аня кокетливо сказала «спасибо» и пожалела, что накинула поверх короткой сорочки безразмерный старый халат. За блеском стекла мотошлема сквозь свое отражение она увидела горячий взгляд.

Вожделенный заказ и на следующий день привез тот же курьер в черном шлеме. Аня чуть замешкалась у двери, чтобы подольше побыть с ним наедине.

Ей нравилось, что к необходимому заряду положительных эмоций от булочек с корицей теперь прилагался и курьер с мускулистыми руками. Жаль, не всегда приезжал именно он. Но теперь Аня каждый вечер, прежде чем оформить заказ, наводила марафет и наряжалась в соблазнительные сорочки и халатики.

В погоне за желаемым декольте на кофтах и сорочках становились все глубже, а сдобренная ежедневными булочками грудь готова была вывалиться наружу.

То, что талия теряет форму, а шорты трещат по швам, Аня предпочитала не видеть.

Она и не заметила, как появилась одышка, а сама она стала сдобной, как любимая булочка.

С трудом натянув на пышную грудь пеньюар, дрожащими руками Аня оформляла заказ.

Минута шла за минутой, тиканье часов раздражало. Как и въевшаяся в бедра резинка трусов. Мелькнула азартная мысль, от которой краска разлилась по лицу, шее и части декольте. Причмокнув, Аня кивнула себе в зеркало и, пыхтя, стянула нижнее белье.

Звонок в домофон громом прокатился по квартире. Аня икнула и, услышав искаженное шлемом «доставка», задержала в легких побольше воздуха и томно прошептала:

– Открываю…

Сердце бешено колотилось, когда она прижалась к дверному глазку. Вот открылись двери лифта, но никто не вышел. Аня несколько раз поморгала и щелкнула замком. Высунув голову в щель, она уперлась лицом в твердую мужскую грудь. Подняв взгляд, девушка с удивлением и радостью увидела блестящий черный мотоциклетный шлем.

– О, я не видела, как вы вышли! – прощебетала она, впуская курьера в прихожую.

Ничего не ответив, он протянул пакет.

Аня замешкалась, но кокетливо произнесла:

– Минуточку, я бы хотела вас… отблагодарить…

Курьер стоял молча. В парадной зашумел лифт.

Откуда взялось столько смелости, Аня не знала, но она потянула курьера за руку. Однако он, словно каменный монолит, даже не двинулся. Девушка от неожиданности покачнулась на шпильках и грузно свалилась лицом вниз. Из выпавшего пакета по прихожей разлетелись булочки с корицей.

Представив, как она выглядит с задранным пеньюаром, Аня зарделась. Попыталась встать, но не смогла.

Неожиданная тяжесть навалилась на шею сзади. Хрустнуло так, будто там был большой грецкий орех.

Аня попыталась закричать, но смогла выдавить лишь жалкий писк.

Курьер снял шлем. На девушку смотрело словно слепленное из куска глины лицо. Нижняя половина напоминала звериный оскал. В раскрытой пасти не хватало зубов.

Тяжело дыша, раздувалась одна широкая ноздря, на месте второй зияло бурое отверстие.

Черные глаза, единственное человеческое, что в нем оставалось, бесстрастно смотрели на распростертое женское тело.

Курьер наклонился. Вместо волос торчали провода, переплетаясь в металлический каркас. То тут, то там вспыхивали красным маленькие лампочки.

Открыв девушке рот, он двумя пальцами, как плоскогубцами, вырвал несколько зубов.

Ане свело горло от боли. Курьер вертел зубы перед лицом, словно разглядывая. Примерил поочередно к зияющим пустотам в пасти, оставив половину, остальные отбросил в сторону.

Надев шлем, курьер молча ушел.

Аня смотрела на ароматную булочку с корицей. Двигаться девушка уже не могла и с грустью осознавала, что это последнее, что она видит в жизни.

Дмитрий Тихонов

Дитя для семи нянек

Солнце садится. Ветер несется сквозь лес, а тот изо всех сил пытается схватить его скрюченными ветвями – схватить и удержать, прижать к желто-зеленой груди. Но ветер неизменно ускользает, и лес качается, вцепившись в свои же кроны, рвет листья, будто волосы, и плачет взахлеб, и воет, воет в немощном отчаянии – прямо как матушка в последние дни.

Бедная, славная матушка! Ванятка отдал бы все на свете, лишь бы вернуться домой хоть на часок, хоть на минутку снова оказаться в ее объятьях. Но нет у него ничего, что можно было бы отдать. Только ветхая одежонка да никчемная детская жизнь. Одежонку никто не возьмет, разве что на тряпье, а жизнь уже обещана другим.

Тятька ступает тяжело, сутулится, на Ванятку не смотрит. За всю дорогу ни разу не взглянул и не сказал ни слова. Да и нет, наверное, правильных слов для такого дела. Хоть до самой дряхлой старости доживи – не сыщешь.

На крохотной полянке тятька останавливается, озирается, словно ища какие-то приметы, и Ванятка понимает: все, здесь они расстаются. Дальше сам. Тятька склоняется к нему, по-прежнему глядя мимо, в траву, в листву, все-таки бормочет что-то – за ветром не разобрать – и, потрепав сына по плечу, уходит прочь. Домой. Через несколько мгновений долговязая фигура его скрывается среди деревьев.

Ванятка едва не бросается следом с рыданиями и мольбой. Но вместо этого, глотая слезы, он поворачивается и идет в другую сторону, в глубину леса, в глубину бури. Его ждут там.

Он уже достаточно взрослый и знает немало. Знает, что Семеро Нянек не прощают опозданий. Каждый високосный год они берут себе дитя в услужение и на воспитание, растят его, одаривают небывалой мудростью и многими знаниями, а затем отправляют в дальние края: мир посмотреть и себя показать. Еще никто из учеников не вернулся в родимый дом – столь велика земля и столь трудны их странствия, потому в деревне и горюют по ушедшим детям как по умершим, потому и упала без чувств матушка, когда услышала, что на сей раз жребий пал на Ванятку.

Но попробуй не отдай дитя! Сгибнет урожай, наползут моровые поветрия, а зимой явится в деревню Коровья Смерть и передушит скот – от всех этих бед хранят деревню Семеро Нянек, что ждут сейчас Ванятку в сердце леса. Они свято чтут условия древнего договора и ждут того же от деревенских.

Да, умен Ванятка и знает немало. Но недостаточно. Даже не догадывается он о семи дубовых гробах, которые ученику предстоит чистить от плесени и прели, или о семи саванах, которые нужно постоянно подновлять. Понятия не имеет о сводящем с ума запахе тлена, о застывших зубастых улыбках, проступающих из-под гниющих губ, о пустых глазницах и провалившихся носах, о длинных серых руках и тонких серых пальцах. Эти пальцы столь ловко, столь умело вынут его левый глаз, что он почти не почувствует боли.

Глаз Няньки станут передавать друг другу, смотреть сквозь него вокруг и радоваться красоте белого света. А когда левый глаз придет в негодность, наступит черед правого. К тому времени ученик уже достаточно освоится в доме, чтобы исполнять все положенные работы на ощупь. И вот тогда-то, в вечной тьме, в неизбывной скорби и начнется его настоящее обучение…

Ничего этого пока не знает Ванятка, а потому радуется, увидев впереди огонек. Он уже выбился из сил, но прибавляет шагу. Он продрог и проголодался и почти не колеблется, когда выходит из бури к избе – покосившейся, почерневшей, поросшей осинками. Лишь одно окно у нее, совсем крошечное, забранное мутной слюдой. За слюдой пляшет пламя свечи. Оно здесь для него, только для него – те, кто ждет внутри, не нуждаются в огне.

И когда Ванятка, собравшись с духом, стучит в кривую замшелую дверь, свеча гаснет.

Елена Щетинина

Кабачки

Кабачки лежали на почтовых ящиках чуть покачиваясь – видимо, их только что выложили на облупленный металл и шмыгнули обратно в квартиру.

Кира посмотрела на них и сгребла под мышку: никогда не понимала тех, кто выкидывал еду.

Дома она вымыла два плотных желтовато-белых овоща и разложила на столе, задумчиво вертя в руках нож: какой же выбрать? Один был длиннее, но тощее, другой – короче и потолще.

– Пат и Паташон, – вспомнила Кира старых комиков. – Сорока-воровка кашу варила, себя кормила…

Каждое слово сопровождалось тычком ножа в желтоватый бок. От этих тычков кабачки вздрагивали, покачивались и пузырились белесой сукровицей.

– Ни-че-ГО!

Нож уперся в длинного Пата.

– Что ж, – сказала Кира и рубанула кабачку хвостик. Овощ дернулся, закрутился по столу и упал на пол, расплескивая истекающую из раны жидкость.

Кабачковую кашу она ела, глядя в окно на двор. Сегодня там было тише, чем обычно. Два заводилы – жирный Мишка и тощий Глеб – сидели на карусели и бессмысленно крутились уже полчаса. Остальные дети хоть и вопили, но делали это не так громко, как с ними.

«Школа началась. – Кира зачерпнула еще ложку. – Двойки схлопотали».

Пару лет назад какой-то депутат построил именно в их дворе огромную игровую площадку, и теперь сюда стягивались дети со всех окрестных кварталов. Крики, визг, смех, плач проникали даже сквозь плотно пригнанные стеклопакеты. Даже на десятый этаж. Что творилось на первом – и подумать было страшно. Жильцы писали жалобы, просили перенести площадку, но все было тщетно. Нужно было только смириться.

Кира не заметила, как доела последнюю ложку каши.

На следующий день на почтовых ящиках появился еще один кабачок. Потом – сразу три.

– Баба Ганя! – сказала Кира, выворачивая от лифтов.

Соседка с первого этажа вздрогнула. Кабачок запутался в авоське.

– Я не знала, что у вас дача, – удивилась Кира.

– А, – ответила соседка, раскладывая кабачки на ящиках. – Родственники одаривают.

Затем баба Ганя бросила взгляд на прозрачный пакет в руках Киры, в котором виднелись кабачковые очистки, и растянула тонкие бескровные губы в странной улыбке.

– Вкуссссно? – прошептала она. – Приятного аппетита! – И пошаркала в свою квартиру.

На лавочке у подъезда чинно сидели трое школьников. Они тупо смотрели перед собой. Когда Кира прошла мимо, ей показалось, что она ощутила терпкий запах земли и свежий аромат овощной мякоти.

Баба Ганя выносила кабачки на ящики – Кира их забирала. Как-то раз ей удалось бросить взгляд в щель закрывающейся двери – и ей почудилось, что в темноте старой квартиры шевелилось что-то огромное, раскинув свои ветки-щупальца по стенам, а дальше по коридору чуть звенели колокольчики, будто маленькие человечки плясали в бесконечном хороводе.

Дети во дворе становились все тише. Кабачки – все вкуснее. Кира стала привыкать к этому безмолвному обмену с бабой Ганей. Та Кире – кабачки, а Кира… Кира не задавала вопросов. Потому что наступила зима, и кабачки должны были закончиться даже у самых запасливых бабыганиных родственников.

Кабачки пытались вывернуться из-под ножа, трепетали, когда Кира проводила по ним овощечисткой. В одном из них Кире даже как-то померещился растущий глубоко внутрь волос – но, конечно же, только померещился.

Как и ноготь.

Во дворе поселилась тишина. И в ней Кира, проходя по первому этажу, слышала из квартиры бабы Гани звон колокольчиков, топот извечного хоровода и ворчание чего-то огромного, колючего, всесильного и желающего только одного – покоя и тишины.

Кира смотрела в окно. Дети молчали. Они бессмысленно крутились на карусели, раскачивались на качелях, кто-то болтался на канате, неудачно засунув голову в петлю, и моргал, медленно поводя руками, не доставая ногами до земли. Две девочки лежали в песочнице лицом вниз, полузакопавшись в мокрый осенний песок. Подросток выводил рядом палочкой: «NГОЬР БЫЛ».

Кабачки за спиной Киры покачивались, постанывали и истекали сукровицей. Нож в ее руке подрагивал, а она думала, что сделать сегодня на ужин: кашу, запеканку, а может быть, нафаршировать?

Ольга Юдина

А если это был ты?

– А если это был ты?

Лика посмотрела на отражение Макса в трюмо. Тот сидел за журнальным столиком, уткнувшись в ноутбук.

– Я? – Макс поднял голову. – Возможно. Вполне возможно.

Лика рассмеялась.

– Ты даже не спросишь, о чем я подумала? А вот представь! Я говорю, может, это ты убил тех девушек в парке?

Макс гулко захлопнул ноут и молча подошел к Лике. Провел пальцем по шее и обнял сверху за плечи, сцепив руки и уткнувшись подбородком ей в макушку.

– Если это был я, то ты все равно ничего не узнаешь.

– В смысле? – Лика взяла с туалетного столика щетку и сунула в руку Максу. – Давай, расчеши меня! В смысле – я не узнаю? Как я могу не узнать о таком?

Она хитро посмотрела в зеркало.

Макс отстранился от Лики и принялся проводить щеткой по ее пушистым каштановым волосам.

– В смысле я не совсем дурак, чтобы взять и выдать себя собственной жене.

– Я бы почувствовала! – рассмеялась Лика. – Ты бы наверняка пришел домой растерянный, стал бы себя вести как-то необычно.

– Например, ни с того ни с сего подарил бы тебе большой букет цветов? – Касание щетки по волосам.

– Хм, например!

Когда Макс принес ей тот букет? Две недели назад, да? На годовщину свадьбы. А тех девушек убили…

– Ну тебя! – Лика нахмурилась.

Макс довольно улыбнулся и отложил щетку.

– Ты первая начала. Ну хорошо, я приношу тебе цветы. Допустим. Чем еще я себя выдам?

Он положил руки Лике на голову и стал массировать пальцами кожу.

– Ты не смог бы смотреть мне в глаза. Угрызения совести, все дела.

– С чего бы? – Пальцы сильные, настойчивые. – Подумаешь, одна-две девушки. Слишком броские украшения или слишком гордый взгляд – все заслуженно.

– В смысле – заслуженно? – Лика почувствовала, как сжимается живот и холодеют ступни.

– Никто не смеет смотреть на меня с вызовом. Кроме моей жены, конечно же! – Макс прикоснулся губами к ее волосам. – И ни одна женщина не должна носить украшений более ярких, чем носит моя жена.

Макс взял со столика цепочку с фиолетовым аметистовым кулоном.

Лика почувствовала холодные пальцы мужа на своей шее.

– Бред какой-то! – дернула она головой. Холод пробежал по предплечьям.

– Маловато для мотива, да? – Макс насмешливо смотрел на отражение жены.

– Да ну, все, хватит, уже не смешно! – Она поджала губы и, схватив сережки, стала их надевать. Руки не слушались, тонкий позолоченный крючок никак не хотел попадать в прокол.

– Я помогу! – сказал Макс и, взяв из рук Лики серьги, мягко вдел их ей в уши, тихо звякнув застежкой.

Справившись с задачей, он посмотрел на Ликино отражение долгим взглядом. Долгим, холодным и оценивающим:

– Моя жена прекрасна.

Он взял с туалетного столика флакон духов и поднес к носу.

– Обожаю этот аромат! Он меня возбуждает. Духи – это ведь от слова душить, верно?

Лика почувствовала, как в горле поднимается ком и нарастает, удушающий, как терпкий аромат духов.

– Ладно, игра окончена! – сказала она решительно и попыталась встать.

Макс легко надавил ей на плечи и усадил обратно.

– Глупышка! Моя милая глупышка! – шепнул он ей в ухо и поцеловал локон волос. – Я же сказал тебе, ты не узнаешь. Никогда ничего не узнаешь, моя любовь.

Content

Эльдар Сафин, Оксана Неверова, Александр Подольский, Антон Александров, Марина Беляева, Александра Войткова, Сергей Волжский, Мара Гааг, Дмитрий Костюкевич, Ксения Протабитова, Дмитрий Тихонов, Елена Щетинина, Ольга Юдина
Самые страшные чтения
Четвертый том

Эльдар Сафин Памятники

Оксана Неверова Я возьму собаку

Александр Подольский Стук

Антон Александров Слюни

Марина Беляева Ангел с кошачьими крыльями

Александра Войткова Странная мама

Сергей Волжский Тюлевый апогон

Мара Гааг Удержать и помнить

Дмитрий Костюкевич Сцены

Ксения Протабитова Булочка с корицей

Дмитрий Тихонов Дитя для семи нянек

Елена Щетинина Кабачки

Ольга Юдина А если это был ты?