Я пас в СССР!

Глава 1

Я пас в СССР!

Глава 1.

'Живу в России я, а жил в Союзе я

А это всё была иллюзия

На самом деле весь мир нам кажется

Вокруг нас матрица, как в фильме «Матрица»

А был я чмошником и алкоголиком

Потом сказали мне: 'Пиздуй за кроликом!

Мол, ты поймёшь, куда всё катится

Откуда матрица, взялася матрица.

На дискотеке вы водяры примите

Потом подвалит к вам такая Тринити

С короткой стрижечкой и в чёрном платьице

И предлагает вам узнать о матрице…'Елизаров.

С транслируемым через наушники голосом Михаила Юрьевича я был согласен полностью. Дело даже не в аномальной жаре, обрушившейся на Урал — погодными катаклизмами нас не напугаешь, хотя их обилие и непредсказуемость — наводили на смутные подозрения, что это жу-жу не спроста, и вполне возможно, что дело рук человеческих. А вот чтение новостных каналов в телеге — вполне себе подтверждало теорию того, что мы живем в матрице. Ну или иначе — правительство нас совсем за дураков держит, раз кормит электорат такими отборными ядреными помоями.

«Грёбаное всё!» — я с раздражением закрыл телеграм и стал смотреть в окно трамвая, параллельно слушая Елизарова. «В жопу, надо меньше новостей читать! Ничего, сейчас все дела улажу в городе и завтра с группой на сплав!» — успокаивал сам себя. Тут и остановка моя как раз подъехала, вернее трамвай, в котором я сидел — стал подъезжать к ней.

Вид из окна настроения не прибавил. Из динамиков проскрежетало, пробиваясь сквозь наушники: «Остановка торговый комплекс’Лера»«. Огромное здание швейной фабрики при советах — в девяностых стало приютом для нескольких гипермаркетов и целой кучи мелких фирмочек, а затем и остановка сменила название. От 'нового» (уже лет двадцать, если не больше) имени коробило, был в этом некий символизм, когда прекрасно работающее предприятие остановили, рабочих уволили, всё оборудование распродали, а бывшие цеха стали прибежищем для торгашей. Отныне при взгляде на здание старой швейной фабрики возникали ассоциации с идолом либералов — жабой Лерой, то бишь Новодворской. Такие вот жабы радостно квакали, что нам ничего своего не нужно, купим заграницей. А попутно сжирали страну…

Не то, что я был фанатом Советского Союза (мне было всего двенадцать лет, я практически ещё играл в песочнице, когда совок сломался), но то, как мы за неполный век дважды умудрились прохохотать империю — расстраивало донельзя. А громкие призывы наших людей со светлыми лицами о декоммунизации — приводили в бешенство. Спасибо скажите, уроды, простым советским людям, которые выстроили всю инфраструктуру, промышленность и особенно атомный щит нашей родины. Паразитируем, по сути, на доставшемся нам наследии советского прошлого. И ведь столько оставили, что и воюем сейчас тем, что наклепал тогдашний военпром, и до сих пор растаскивают то, что осталось от СССР — все эти «эффективные менеджеры», в рот им дышло и чтоб сзади вышло!

От существующего же положения вещей — тоже радости было мало. Скорей — эмоциональные качели, где радость от возвращения Крыма в родную гавань вскоре сменилась унынием от «Минских соглашений». После которых, с началом СВО — гарант в очередной раз с недоумением заявил, что нас опять обманули. А воодушевление, возникшее с началом специальной военной операции — переросло вначале в раздражение, а затем и во вполне понятное опасение. С одной стороны — бросили вызов гегемону и господству доллара, а с другой — как ни в чем не бывало продолжали торговать ресурсами за эту ничем не обеспеченную бумагу грязно-зеленого цвета (и что там с золотовалютными резервами, замороженными в западных банках, ничего не ёкает?). Не говоря уж о намоленных нефте и газопроводах, которые все боевые действий каким-то чудом обходили стороной и они продолжали без препятствий пампить нефть, по меткому выражению какой-то силиконовой шалавы, лихо отплясывающей на сцене международного экономического форума в Питере…

А недавно зафорсили рекламный буклет какого-то супермаркета, из далекого две тысячи двенадцатого года — с ценами на самые распространенные и ходовые продукты питания. Вот там действительно, выражаясь языком наших скачущих небратьев — слёзы на очах! Аж ностальгия удушила в объятиях, от таких ценников! Двенадцать лет прошло, доходы практически не выросли, а вот цены — стремительно рванули вверх. Как и пенсионный возраст. И что характерно, постоянная инфляция, по копеечке, потихоньку год за годом — воспринималась привычно, как неизбежное зло. А стоило взглянуть назад — и оторопь брала, как же это мы до такой жизни докатились и не взбунтовались. Работает, значит, теория по управлению и оболваниванию электората, и эффективно работает…

При кровавом тиране Сталине, понимаешь — цены снижали и восстанавливали страну из руин (не говоря о индустриализации перед войной), а за четыре года — освободили и свою территорию, и неблагодарную Европу, пусть ценой огромных людских и материальных потерь. А тут одной рукой воюем, другой торгуем, между делом обменивая военных преступников на каких-то невнятных политиков. Как говорится — товарищ Иосиф Виссарионович кума на нацистских преступников не обменивал! Вообще, во всей этой ситуации просматривалась прямая аналогия с семнадцатым годом прошлого века — всё то же тотальное воровство в высшем армейском руководстве, как и у нас сейчас. И пятая колонна в тылу, только вместо большевиков и евреев-социалистов — ОПГ диаспоры и орды диких кишлачных обитателей. Непонятно за какой надобностью усиленно наводнявшими страну при полной поддержке всех органов власти. Не иначе — с целью импортозамещения коренного населения и для стрессовой нагрузки на социалку…

Так, стоп, я незаметно для себя самого вошел в режим бабки на лавочке, ещё немного — и начну клеймить всю проходящую мимо молодежь наркоманами и проститутками. Надо выдохнуть и успокоиться! Хотя как тут успокоиться, когда именно благодаря умной и дальновидной миграционной политике нашего правительства сейчас трясусь в раскаленном нутре трамвая, вместо того, чтоб работать. Сплавлясь с туристами по реке, да даже поход в горы, под пологом леса — смотрелся гораздо предпочтительней, чем вот это всё. Пропахшее раскаленным асфальтом, выхлопными газами и запахами фастфуда (которые в июльском зное не разжигали аппетит, а скорее вызывали тошноту). Да и с рюкзаком за плечами, на тропе среди камней курумника под солнцем — комфортней, чем в городе. Там хоть ветерок обдувает…

Туринструктор посреди лета в городе — это оксюморон. Хоть это и не единственная моя профессия, но в последние несколько лет освоился и можно сказать — прикипел всем сердцем. Всё не мешки ворочать, так то, список освоенных мной специальностей — впечатлял самого. С детства запал в душу образ Марка Твена, который кем только не работал, прежде чем занялся литературной деятельностью. Вот и я пошел по его стопам, изрядно помотавшись и по стране, и попробовав за это время свои силы в самых различных областях. От каменщика и строительства до менеджера по проекту в рекламе. И даже кладовщиком на винном складе успел отметиться, недолго правда — всего полгода. Там какие-то непонятки возникли и крупная недостача, пришлось спешно уволиться от этих аферистов. Пока уголовное дело не возбудили…

И путешествия по стране, и различные сферы деятельности — изрядно расширили кругозор, не говоря уже о изрядном багаже знаний, мастером золотые руки во всех испробованных и освоенных профессиях я не стал, но талантливым дилетантом мог считать себя с полным правом. С того же винного склада я вынес (помимо продукции) знание более чем тридцати позиций грузинского вина и четкое понимание того, что не стоит покупать в магазинах то, что там позиционируют как вино. Сам ведь разливал всяческие вазисубани, саперави и мукузани из двух бочек, одна была для красного вина, вторая для белого, и ничего — больше тридцати наименований получалось, рекламаций не слышал. Сам порой прикладывался, правда — чрезмерное употребление этого пойла было чревато. Ну а объемы выдаваемой на гора продукции — вселяло чувство гордости, мы за месяц столько грузинского вина продавали, сколько в самой Грузии и за год не могли сделать.

А деревенское детство и руки, растущие откуда надо — позволили на должном уровне усваивать все знания и нюансы специальностей, особенно рабочих. И давало надежду на то, что какими бы грядущими катаклизмами не озадачило грядущее — на свой кусок хлеба с маслом я всегда заработаю. Если выживу, конечно… Ну а зимой, когда проедал заработанное за сезон — пробовал свои силы в литературе, пока правда — только в околополитеческих срачах с вечно неправыми оппонентами в интернете. Но это пока, вот соберусь с духом и книгу напишу! Вот даже этой зимой, прямо сразу после новогоднего запоя. Когда жить не хочется и душа жаждет творчества!

Что-то меня совсем поплавило на жаре, из одной крайности в другую кидает, кипит мой разум возмущенный. И как бы ему не кипеть и не возмущаться, ведь несколько дней назад довелось попасть в такую ситуацию, что до сих пор потряхивает от возмущения и негодования.

А дело было так — зашел в банкомат, снял двенадцать штук наличных на непредвиденные расходы (по плану был трехдневный сплав на катамаранах с большой группой туристов со всей страны, а места по пути всякие, и не всегда оборудованные терминалами, без нала никак) и засунул кошелек в наплечный рюкзак. После чего загрузился в маршрутку, и обильно потея — приготовился вытерпеть пять остановок до торгово развлекательного комплекса. Надо было кой-чего прикупить, с первой декады апреля до самой поздней осени из-за работы приходилось постоянно находиться в поле, так что короткие побывки в городе получались насыщенными — и счета оплатить, и закупиться для походов, и неизбежные в наше время различные бюрократические формальности тоже немалую часть времени съедали. Хотя тут надо отдать должное чиновникам — сеть МФЦ несказанно упростили жизнь простого человека, сколько не сталкивался — только положительные эмоции. До чего дошел прогресс — даже выписаться и прописаться сейчас можно дистанционно, не говоря уже о получении документов без многочасовых очередей и проволочек…

Да что это меня сегодня несет, даже не мыслью по древу растекаюсь, а амебой на плавящемся под солнцем асфальте. Так вот, в маршрутке настроение сразу неуклонно поползло вниз, при виде оккупировавших все задние сидения двух замоташек в хиджабах, с целым выводком разновозрастных Залупбеков и Дилдошонов, от шести до четырнадцати лет. Чувствовали они себя в общественном транспорте как в своем в ауле — непрерывно что-то по своему галдели и жрали. Не знаю, до сих пор в голове не укладывается, для чего нам эта орда «ценных специалистов», с какой целью им выдают гражданство? Я и из Москвы в свое время уехал из-за неумолимой кишлакизации столицы, хотя первое время и посещала мысль остепениться и осесть там, но глядя на неуклонно заполнявшиеся улицы стремными типами с ваххабитскими бородками и резкой гортанной речью, столь дикой в Российском городе — решил свалить на малую родину. Там, по крайней мере, таких тенденций не наблюдалось. Как же я тогда ошибался! А сейчас постарался всё же абстрагироваться, стиснув зубы и посильней вжав в уши наушники с музыкой — отрешился от происходящего в салоне.

С огромным облегчением покинул маршрутку на своей остановке, и закурив — неспешно направился к торговому центру. Там ещё изрядно пощелкал клювом, выбирая, что надо купить. И на кассе, достав кошелек — с недоумением обнаружил отсутствие всех пластиковых карт, от банковских до скидочных. И пустое открытое отделение портмоне, где всегда лежало пара мелких купюр и мелочь, тот же общественный транспорт оплатить или кофе. Уже тогда я всё понял, вжикнул молнией замка закрытого отделения — слава богу, вся наличка на месте! Расплатился наличкой и поспешил в сторону, тут же позвонил в банк и заблокировал карту, зашел в личный кабинет и посмотрел историю покупок. Три покупки по сто рублей каждая в красно-белом, пять минут назад! Чурки ебаные!

От сердца отлегло — отделался малой кровью, триста рублей не деньги, перемудрили сами себя получается. Могли бы и кошелек весь вытащить, тогда стали богаче на двенадцать косарей. А я, соответственно — бедней. Надо ли говорить, что после этого случая моё неприятие насаждаемой сверху многонационалочкой и бесчисленными фестивалями плова — резко обострилось? Неважно, что отделался столь мелкой суммой (плюс сто пятьдесят рублей за перевыпуск карты), потеря тех же скидочных карт — сильно расстроила. У меня только карта от алкомаркета была со скидкой на десять процентов! Не говоря о других, всё-таки в закупках снаряжения, продуктов и прочего для туристических групп были неоспоримые плюсы. Чем я беззастенчиво пользовался.

Произошедшее в самом центре города, в полупустой маршрутке — выбило из колеи. Дело не в деньгах даже и не в потерянных скидках, дело наживное, а в самой ситуации. А что дальше ожидать? Вначале погуглил, что можно предпринять в сложившейся ситуации — теоретически укравшим карточку и воспользовавшимися средствами на ней мигрантёнышам, невзирая на сумму — УК РФ сулил не иллюзорный срок за мошенничество. А практически, я уже был достаточно взрослым и битым жизнью, поэтому позвонил и проконсультировался со знакомым ментом.

— Забей! — Лаконично посоветовал он, узнав о случившемся. — Зная тебя, начнешь ещё там выступать и сам за экстремизм загремишь. Ну или хулиганку оформят, как минимум. Ты лучше средства самообороны прикупи, не знаю, хоть баллончик перцовый, на всякий случай. Ну и собранней будь в городе, башкой верти почаще в разные стороны, не в лесу находишься!

— Спасибо, блин, большое! У меня с собой и так постоянно отвертка, крестовая. И мультитул. И чего, действительно ничего не сделаешь?

— А чего тут сделать… — Вздохнул приятель. — У нас и так некомплект в штате, сразу говорю, твой случай только головной боли парням в отделе добавит, а шансов на то, что виновных найдут и привлекут нет…

Сразу же после блокировки карты — сделал заявку не перевыпуск новой, а сам отправился на сплав. На работе, благодаря природе и клиентам — отвлекся. Плюньте в глаз тому, кто скажет что работа туринструктора синекура, ладно если клиенты в возрасте попадутся, раздавят перед сном под ужин алкахи, попоют «солнышко лесное» и по палаткам расползутся. А вот молодежь может и проблемы устроить, те не только пьют, но и психоактивное могут употребить, что не только в горах чревато, но и на воде. Так что глаз да глаз нужен, не до переживаний, что нагло обокрали, среди белого дня. А дня через три, когда вышли к конечной точке маршрута (и в зону действия сети) — пришло куча уведомлений на смартфон, в том числе и о том, что карта готова, можно забирать по указанному адресу.

Вот с такими невеселыми мыслями я вышел из трамвая, про себя зарекшись лишний раз в городе появляться летом. Только через дорогу перейти и в банк, получу карту и всё, завтра опять в поле, в город по такой жаре — больше ни ногой без нужды! Как и в маршрутки, только хардкор, только трамваи! К тому же, наша трамвайная сеть — одна из самых живописных среди высокогорных, по крайней мере в стране, а виды, открывающиеся из окна — до сих пор впечатляют!

Мой трамвай, на котором приехал — всё ещё стоял, вбирая пассажиров, со стороны машзавода проехал ремонтный, таща на буксире вагон. Чтоб не терять времени — поспешил перед носом своего, пока не тронулся и сразу за проехавшим, и вот тут, между рельсами — из меня выбило дух. Да так, что я сразу осознал — это всё. Перед глазами не промелькнула вся моя жизнь, не видно было никакого света в конце тоннеля, а просто словно упал в глубокий бездонный колодец, под рефрен насмешливой строчки:

— Не трамвай, объедет! Не трамвай, объедет! Бвахахахаха!!!

Даже боль не успел почувствовать в полной мере, как провалился в спасительное небытие и черноту…

Глава 2

Глава 2.

В себя пришел неожиданно, словно выключателем щёлкнули. Да и в себя ли? Вокруг матовое неяркое свечение, похожее на притушенный белый свет, пробивающийся сквозь туман, тело не ощущалось от слова совсем, поначалу обнадежила мысль, что мне попросту грибов в миску подсыпали и скоро отпустит. Или врачи в себя приведут. Потом память услужливо подсказала, что сюда меня привели не эксперименты по расширению сознания, а вполне себе материальная встреча с вагоном трамвая, производства Усть-Катавского вагонного завода, внезапно спрыгнувшего с рельсов и нанесшего мне увечья, несовместимые с жизнью. Я всё-таки реалист, хватило ума и времени понять, что после такого дальнейшее существование невозможно. И даже нежелательно, не дай бог после подобного выжить и мучиться всю оставшуюся жизнь…

А вот то, что происходило здесь и сейчас — изрядно поколебало мою картину мира. Я тут, себя осознаю, а тела нет! Вот хохма будет, если всё то, о чем нам врали попы — окажется правдой! Тут то меня и накрыло, тоской и безысходностью — ведь если есть загробный мир, то по всем раскладам — чалиться мне придется в нем долго, и не в самых лучших условиях. Пока я судорожно перебирал варианты, в каком круге ада мне предстоит кантоваться (даже при беглом подсчете всех своих прегрешений — можно было выбирать любой, почти везде примут с распростертыми объятиями), раздался ехидный голос:

— Задался вопросом, есть ли жизнь после смерти? А не поздно ли?

— Кто здесь⁈ — Тут же, поняв всю неуместность вопроса, покаялся, душевно и истово. — Прости мя, Господи, ибо грешен!

На мое искренне заявление последовало совсем уж неприличное: «Ухахаха!» Даже неприятно стало, я тут душу изливаю, а в ответ такое неприкрытое глумление. Оно бы ещё на колени встать при этом, но учитывая отсутствие тела — достаточно проблематично. У меня тут разрыв шаблона и крах привычной картины мира, а это божество ухахатывается как сыч, поймавший мышь. Немного подождал, пока невидимый собеседник успокоится и продолжил попытки наладить коммуникацию:

— Так кто вы?

— А сам то как думаешь? Догадался ведь уже, вот что за манера у вас такая, переспрашивать о том, в чем нет никаких сомнений? Так в чем ты покаяться то хотел, чего я такого не знаю? — Ехидства и неприкрытой насмешки в голосе было столько, что хоть на хлеб намазывай.

Раздумывал я недолго, выпалив:

— За неверие! И грех гордыни!

— Так, так, подожди, какое неверие? Вот, тысяча девятьсот девяносто четвертый год, сельская дискотека, портвейн «Анапа» и богомерзкое пойло «Осенний листопад» и твое первое обращение к высшим силам, что если выживешь, то всё. Без конкретики, правда, к кому именно, и что всё, зато искреннее! А что до грехов, так нет безгрешных…

Если до этого и теплились в голове какие-то сомнения, после озвученного они испарились полностью. Как-то не готов я оказался к такому, и как себя дальше вести в этой ситуации? Он ведь всеведущий и всемогущий, юлить, как у следователя на допросе — не получится. Картина Репина «Приплыли», маслом. Или Айвазовского, он ведь больше по морской тематике. Что за хрень лезет в голову, какой Репин, какой Айвазовский, тут Склифосовского впору поминать, вот чем это для меня пахнет. Как же раньше хорошо жилось, с материалистичной картиной мира — помер, зарыли или сожгли и отмучился, перешел в самый низ пищевой цепочки, на корм червям и бактериям. А вот это вот послесмертие — неизвестно чем мне грозит. Ладно, чего неизвестного, с основными представлениями людей о загробной жизни знаком и ни одна из них оптимизма не внушает.

— Что, страшно? На рай не рассчитываешь⁈ — Поддел меня голос. Нет, не так, лучше Голос, с большой буквы, божество всё-таки, не хухры-мухры. — Думаешь, я забыл, как ты меня великой сучностью величал, как в себя приходил, материалист⁈

Судя по интонации, с которой Голос произнес слово «материалист» — ни условно-досрочное освобождение, ни тем более снисхождение мне не светило. Грехи тяжкие над головой кружатся, и от Голоса не скрыться, и никак не оправдаться — перефразируя слова какой-то старой песни. Всё, что осталось — завести старую заезженную пластинку:

— Помилуй мя, Господи, ибо грешен!!!

— Да утомил ты, уймись! Чего нудный такой? — После этой фразы Голос стал как-то ближе, роднее и человечней. Не то, чтоб камень с души упал, но в душе загорелась надежда. Что-то перспектива загробных мук и воздаяния за все земные прегрешения совсем не прельщала. — Да и не бог я, бога нет, тут ты прав…

— А вы тогда кто⁈ — Изумлению не было предела. Если это не бог, откуда он всё про меня знает? Да и обстановка располагает, всё это явно за гранью привычного мне мира. Тут или без сверхъестественного не обошлось, либо какой-то эксперимент. И непонятно, что для меня хуже, оказавшееся явью существование божественных сил, или всего навсего оказаться подопытным кроликом.

— Конь в пальто! — Голос после признания того, что он не бог, своего ехидства не утратил. — Да кому ты нужен, эксперименты над тобой устраивать⁈ Если только социальные, и то, в роли одного из многих тысяч статистов…

Голова пошла кругом, чем дальше, тем страньше. Самое главное, чем всё это выльется для меня лично, пока что не только света в конце тоннеля не видно, а даже проблеска. Да и язвительно веселящийся Голос как бы намекает, что расклады не слишком радужные. Бог он там или кто, но похоже, что я целиком в его власти. Как и моя дальнейшая судьба. Мама, роди меня обратно!

— А что, это мысль! — Опять развеселился Голос и смилостивившись добавил. — Считай меня системным администратором ноосферы, если тебе от этого легче будет. Это в твою картину мира укладывается? Это, чтоб тебе было понятней, вроде вашего интернета. Но так как ноосфера недавно создана, толком не отлажена, то непонятно, где баг, а где фича. А ты смешной, да и умер нелепо, так что даю тебе шанс заново прожить жизнь. Не просри! Ну и протестируем заодно возможности, готов?

— Куда, зачем?

От новых вводных окончательно всё смешалось в голове. Вернее, в какой голове, если тут ни тела своего не наблюдаю, ни каких-либо девайсов технических. А вот то, что всё-таки стал жертвой экспериментов, подтверждалось. Не исключено, что попал в лапы торговцев органами и в данный момент из меня извлекают последнюю почку, а все это мне просто грезится. Или анастезии не пожалели, или мозг смилостивился, перед неизбежной кончиной обезболив тушку — выработав природных эндорфинов или чего он там вырабатывает. Чтоб помирать было не так мучительно больно. Эта теория, кстати, вполне объясняла и матовый рассеянный свет, и отсутствие тела, и весь этот бред.

— Да не бредишь ты! — Обнадежил Голос. — А куда, так я же сказал, back in the U. S. S. R! Совсем буквально жить заново не получится, нет такой технической возможности, а вот подходящий реципиент есть. Да не куксись ты, не в Средние века попадаешь, а во вполне знакомое время. Давай, соберись, тряпка! Ты сможешь!

Было в интонациях Голоса нечто такое, что я ему безоговорочно поверил. А тут и свет померк, и сознание стало как-то фрагментироваться, явно подвергаясь какому-то постороннему воздействию. Наставал момент истины, сейчас или действительно, как обещал Голос — попаду в прошлое и неведомого реципиента, или наконец то отмучаюсь. Слава Богу, что мне тогда уже всё будет всё равно! Но на всякий случай, слово Бог я про себя произнес уважительно, мало ли как дальше сложится.

На периферии сознания возникли вспышки света, я так понял, что отправляюсь. Ничего, если в СССР попаду, то и там не пропаду! С моим то послезнанием! На крайний случай — перепою русский рок, или эстраду, если уж совсем невмоготу придется. Сполохи света становились всё интенсивней и интенсивней, а больше ничего не происходило, правда — мысли стали путаться и заплетаться, как это бывает перед тем, как заснуть. Страшно было — жуть, и чтоб заглушить ужас — стал вспоминать подходящую песню, с которой можно было ворваться в стране советов на эстраду. Как освоюсь в теле реципиента, конечно, и в окружающей обстановке…

Но вот досада — не то, что слова знакомых песен, даже припева никакого из них не мог вспомнить! Вместо этого в сознании возникли строчки однажды прочитанного стихотворения в интернете, и не просто возникли — а вначале отпечатались, а потом ничего кроме этих строк и не осталось:

'ночь — улица

фонарь — аптека

два грамма

на три человека

пипетка, нож

в кармане куртки

две в жопу

пьяные удмуртки

куда идем?

чего нам надо?

когда-то здесь

была блокада

от голода

реально дóхли

а мы живем —

говно и рохли

канал, трущобы

чертим петли

от спирта все

полуослепли

Обводный, ночь

кривой дорогой

хуячим вместе

нога в ногу

спиды в ноздре

злой продавщицы

охранник знает

джиу-джитсу

всем на закон

насрать в три

горки

на морды глянь

блядь

чисто орки —

фонарь, аптека

рябь канала

и повторится

все сначала:

бессмысленный

и тусклый свет —

ВОРУЕМ БЛЯДЬ

ВЕЛОСИПЕД!' ©

— Какой велосипед⁈ — Пронеслось в голове.

— Как какой? — Удивился в моей же голове незнакомый голос. — «Урал» у меня! Не смотри, что третий год ему, летает как ласточка! И батя когда живой был, шланги забортовал вместо камер, так что вечный теперь!

Здравствуй, шизофрения! Затем ослепительная вспышка, словно в руках разорвался салют и всё кончилось…

Глава 3

Глава 3.

«Ммм» — раз мычу, следовательно существую! Я жив! И даже частично ощущаю тело! Но судя по состоянию — у меня всего два варианта: либо выжил после аварии и сейчас прихожу в себя на больничной койке, причем явно в неполной комплектации, а всё, что причудилось — игра ума: либо действительно умер и меня определили в какой-то из кругов ада. Скорее всего, верный второй вариант, если полагаться на самочувствие. Попробовал приоткрыть глаза — по ним резануло ярким светом, и отдалось вспышкой боли в голове. Тут же закрыл, успев заметить какие-то фигуры поблизости. Чертей ли, сокамерников грешников ли, не разобрал.

«Ммм» — надо привлечь внимание окружающих, может прояснят окончательно обстановку. Почувствовал на подбородке стекающую изо рта слюну, но не придал этому особого значения, настолько было не по себе. Глаза открыть не могу, держать их закрытыми — тоже не очень комфортно. Вроде — лежу в койке, но не уверен, пошевелиться невозможно, и лежать вот так, без движения — невыносимо. Действительно, больше похоже на ад, где муки нестерпимые и скрежет зубовный. На отходняк после наркоза ничуть не похоже, вот ни на грамм. Уже отчаявшись — промычал в третий раз и с неким облегчением услышал голоса:

— Очнулся, кажись, парень! Медсестру позвать надо!

Значит, всё-таки больница. А то, что со мной происходит, вернее, с тем, что от меня осталось — результат встречи с трамваем. Мимолетно пожалел о том, что эвтаназия у нас в стране не узаконена и продолжил страдать, мыслить не получалось, настолько было хреново. Вроде, с чем только не встречался до этого, и врачи не раз спасали, а вот гляди ты, укатал сивку трамвайный вагон, отбегался…

Краем уха слышал разговоры соседей по палате, только осмыслить их и понять пока не получалось. Одно несомненно — обсуждали меня.

— Совсем ведь молодой, чего его понесло к электричеству…

— И спасли чудом, врачи шептались, что уже в морг везти хотели…

— Да какое чудо, лучше бы помер! — Оборвал сопалатников авторитетный надтреснутый старческий голос, к обладателю которого я заранее, авансом, проникся симпатией. — Почитай теперь дурачком останется, столько был в состояние этой, как её, клинической смерти, вот! Такое даром не проходит, часть мозгов, что электричеством не выжгло, от недостатка кислорода отмерло!

— Да, да! — Поддакнули дедку. — Он в первый раз когда очнулся, сразу заблажил. Какой сейчас год спрашивал и есть ли немцы в городе! Ладно Лидия Валерьевна ему укол вкатила, угомонился, болезный!

— Чего разгалделись? — Властный женский голос, казалось, выморозил атмосферу в палате. Даже я, в коконе из боли, почувствовал, как стихли разговоры. — Ему покой сейчас нужен! А кто непонятливый, так я ему пропишу два кубика аминазина, чтоб тоже лежал спокойно!

В наступившей тишине отчетливо раздался цокот удалявшихся каблуков, соседи отмерли, еле слышно завозились, затем по негромкой команде дедка: «Айда курить, мужики, пусть малец оклёмывается!» — зашаркали тапочками, тоже покидая палату.

«Не обманул, значит, голос…» — всплыло в голове: «Нормально меня СССР встретил, двумя кубами нейролептика, за такое и в суд можно подать, я ещё и несовершеннолетний по ходу…» Впрочем, просветление тут же сменилось привычным уже, но от этого не менее мучительным состоянием, когда всё болит и непонятно где именно. И лежать больно, и встать невозможно. Здорово напоминало пресловутые адские муки, по крайней мере — как их описывали в литературе. По крайней мере — давно уже потерял всякое чувство времени, и казалось — провел в этом состоянии вечность, и когда это всё закончится — совершенно непонятно. Лучше бы действительно помер!

«А ведь помимо превентивной карательной психиатрии в обычной больнице, сейчас и советская стоматология в полный рост цвет и пахнет!» — Осенило меня в очередной момент просветления, и даже вздрогнул, вспомнив то немногое, что запомнилось из детства о нашей советской медицине: «Если выживу — зубы чистить ежедневно и после каждого приема пищи! И никаких вредных привычек!»

После школьных чудесных лет все воспоминания неприятные выветрились, а вот условный рефлекс при посещении зубоврачебного кабинета остался. Как-то непроизвольно при виде кресла, рефлектора и инструментов, поблескивающих на подносе — бледнел и глаза закатывались, и всё это уже в зрелом возрасте. Так что нафиг, отныне — и зарядку буду делать, и за здоровьем следить! И вообще, стоит выжить, чтоб как минимум — спалить эту больницу, желательно — вместе с врачами, которые детей аминазином пичкают!

Вернулись из курилки мужики и судя по звукам — устроились играть в домино. Что ещё в больнице делать, телевизора не слышу. Причем играть они старались деликатно, оглядываясь на то, чтоб не потревожить мой покой, но мне это помогало мало. Раздражало всё одинаково, что доносившиеся звуки, что тишина. С такой фармакологией и адских мук не надо!

Каким-то чудом дожил до утра и это время показалось вечностью. Всю ночь, когда получалось осознавать себя и своё состояние — мучили два диаметрально противоположных желания: умереть или кого-нибудь убить. Но так как даже переменить положение тела было проблематично — оставалось только мечтать…

Когда всю палату разбудил голос вчерашней медсестры, строго скомандовавшей: «Подъём!» — мне уже полегчало, смог открыть глаза. Первое, что бросилось в глаза при ярко-желтом свете лампы накаливания — замотанная бинтами кисть правой руки. Болело всё, даже смотреть было больно. Медсестра, надо полагать всё та же строгая Лидия Валерьевна, невысокая, расплывшаяся брюнетка с неприятным, отталкивающим лицом — сунула мне градусник подмышку.

— Очнулся? Как себя чувствуешь, что беспокоит?

— Пить… — Вот всё, что я смог из себя выдавить. Чудо, что она этот писк расслышала, однако заморачиваться со мной не стала, распорядившись:

— Чего расселись, напоите мальчишку!

Прошедшая ночь не прошла бесследно — помимо кошмаров и мучений я обзавелся воспоминаниями реципиента. Частично, то ли функционал такой предусмотрен, то ли нейролептики сбили настройку. Тот момент, из-за которого меня и сочли буйным, обезвредив аминазином — хоть убей не помню, что исполнял.

Что имею на данный момент — зовут меня Ванька, а фамилия (вот тут было бы на самом деле смешно, если бы не коснулось самого) Жуков. Спасибо маме, между прочим — обладательнице среднего профессионального образования, окончившей в свое время техникум по специальности обработка металлов. В данный момент трудилась на селе, в комбинате бытового обслуживания. Бухгалтером и швеёй-закройщицей на полставки. Отца у меня не оказалось, по весьма уважительной причине — пил, курил и с полгода назад по синей дыне попал в аварию, с летальным исходом.

При попытке вспомнить что-либо о семейных отношениях, наша (теперь уже общая на двоих с бывшим владельцем) память подсовывала несколько картинок. От благостных, до весьма характерной, когда мать стояла в углу, отбиваясь от наскакивающего на него отца табуреткой. Мда, семья, семья никогда не меняется, кто ещё может так тиранить друг друга, как не родные люди…

Еще у меня была младшая сестренка, которая в памяти реципиента была помечена тегом #Визгушка. Покопался тщательней, звали её Саша, шести лет от роду, будем разбираться, в чем причина такой неприязни к молодой поросли. Стоп, шесть ей будет только через двадцать дней, двадцать четвертого, а сегодня — пятница, четвертое апреля. Надо не забыть и налаживать отношения, не дело с родной, к тому же младшей сестренкой собачиться. Хотя подозреваю, что дело в банальной ревности, осложненной моим пубертатом на всю голову. Лет то мне сейчас — тринадцать, в этом году стукнет четырнадцать, в самом конце осени. Седьмой класс заканчиваю, нежный возраст, чреватый всеми сопутствующими.

Подробностей о школе не выяснил, ясно, что дело темное. Большим, прямо-таки огромным плюсом оказалось то, что мать с отцом хоть и уроженцы здешнего села, но всю жизнь мы прожили далеко отсюда. Тут что-то связанное с отработкой по распределению, когда после окончания учебы молодые специалисты должны определённое количество лет проработать по специальности там, куда пошлют. Вот мои теперешние родители и поехали, куда направили, там и прижились. И лишь трагедия, произошедшая с отцом — поспособствовала возвращению нашей семьи на малую родину. Южный Урал, горно-заводская зона и по совокупности — она же рискованного земледелия. Перебрались мы сюда в начале февраля, так что странности, которые неизбежно возникнут в моем поведении — можно будет списать на смерть отца. И на переходный возраст, плюс — долго жили не здесь, примелькаться не успел…

Тут же пришло понимание того, что это не совсем так — были здесь приятели, и знали в селе (Петропавловка, кстати, центральная усадьба довольно-таки зажиточного совхоза, даже церковь имелась, правда — использующаяся сейчас как клуб, специфика эпохи) меня и семью достаточно хорошо. Не только потому, что мы отсюда родом и родни с пару улиц наберётся, но и я, оказывается (вернее — мой реципиент) — каждый год приезжал к дедам и бабушкам в гости. Судя по отрывочным воспоминаниям — отметился я в хрониках села, и не раз. Подходящего мне реципиента подобрали, такого же беспокойного, с шилом в известном месте.

А вот с учебой кисло — память предшественника ничем не обрадовала, кроме кучи прочитанных книг. Похоже — такой же гуманитарий, как и я, как будем заканчивать школу — ума не приложу. Судя по обрывкам воспоминаний — с учебным процессом у нас вообще швах, вплоть до того, что могут оставить на второй год, что в этом времени — позор семье и крест на карьере в молодежных организациях. Таких не берут в комсомольцы…

Ладно, об этом я буду думать завтра, пусть воспоминания устаканятся, а то и не вжился толком в образ, и самого колбасит не по детски, а я тут планы строю глобальные. Пойдем маленькими шагами к великой цели, пока план минимум — разобраться, по какой причине Ванька Жуков, то есть я — щёлкнул ластами. Вернее, чуть не щёлкнул, для общественности, но я то понимаю, как оно всё на самом деле получилось и почему я смог занять место реципиента. Фактически — мой предшественник не выжил…

А вот что этому предшествовало — покрыто мраком неизвестности. Судя по слышанным вчера замечаниям сопалатников — что-то связанное с электричеством. И ещё, бонусом — непонятное выступление на публику, как очнулся после клинической смерти — тоже ничего не помню. Хотя, если верить тем же репликам соседей по палате — это уже я отжег, собственной персоной.

Что ж, спи спокойно, Ванька Жуков, реквест ин пис, как говорится. И да здравствует Ванька Жуков два ноль! Главное, вести себя сообразно социальному статусу и возрасту, не выбиваясь за рамки. А то вон уже выступил один раз — валандаться не стали, вкатили аминазина и в койку. Даже привязывать не понадобилось, как буйного — лежал как шелковый. Буду упирать на то, что ничего не помню, и ведь на самом деле так, тут я как пионер поступлю — ничего, кроме правды! А вот подозрений в том, что я скорбный на голову — следует тщательно избегать, такое и в моём времени не способствует социальной адаптации, а в этом, как мне кажется — вообще разбираться не будут. А куковать в дурдоме — это не мой путь!

Мысль о покорении эстрады, на крайний случай подмостков рок-сцены — так и не оставляла меня. Только вот, к своему глубочайшему сожалению, несмотря на любовь к музыке в прошлом (причем не взаимную, тогда мне помнится, как раз перед крахом советского союза, на прослушивании в музыкальную школу мне отказали, с сожалением заметив, что ни слуха у меня нет, не голоса) — ни одной песни так и не смог вспомнить полностью. А робкие прощупывания памяти реципиента тоже ничего не дали, музыкой не занимался, по пению — твердая тройка, а из музыкальных предпочтений — какая-то жуткая мешанина из того, что в этом времени считают популярной музыкой. ВИА Верасы и «Весёлые ребята». Ничего, оклемаюсь — расшевелю этот гадюшник, хотя бы этим: «Только, рюмка водки на столе…»

— Что ж ты, Ванька, наговорил вчера такого врачам? — Из мыслей о планируемом счастливом будущем на эстраде, в окружении поклонниц и с солидным счетом, состоящим из авторских отчислений меня выдернул голос вчерашнего деда. Он протягивал мне стакан с водой, к которому я благодарно потянулся всем организмом, но не рассчитал силёнок. Деда это не обескуражило, он приподнял меня, подложив под спину подушку и напоил.

— Ещё, дядь Паш! А что вчера было, ничего не помню… — Пить хотелось неимоверно, а дед оказался знакомым, односельчанин, ещё и сосед практически. Работал он, если верить обрывочным воспоминаниям, в кузне. А здесь, в районной больнице, где мы сейчас находились, такое знакомство считай как родственные связи, что тут же подтвердили слова дяди Паши, принесшего второй стакан.

— А помнишь, Ванька, как я тебя в своём саду драл крапивой? Ох и поганцем ты рос, это надо же, ветку у яблони обломить и с наглым видом с неё яблоки обдирать. Лет пять уже прошло, а ты, смотрю, ничуть не изменился!

Это, я так понимаю — аналог идиомы: «Помню, помню, как мыл твою обосраную жопку в фонтанах Баден-Бадена…» Маркер свой-чужой, так что я, по всем признакам — свой. Извинился, от меня не убудет, а мне с дедом не только дальше в палате жить, а и в деревне. А он, если полагаться на то, что я про него знаю и что от него вижу — мужик нормальный. Да и какой он дед, лет пятьдесят пять максимум. Для меня сейчас и сорокалетний — дед.

— Извини, дядь Паш, на всю жизнь запомнил! Теперь ни ногой по чужим огородам!

— Да ты что, Ванька? — Аж опешил кузнец. — Молодой ты ишшо, крест на себе ставить! У соседей то да, не след по садам лазить, а вот в совхозную теплицу за огурцами на закуску чего не залезть⁈ Пьёте ведь небось уже кумпаниями, да за девками бегаете? Эх, я в ваши годы…

Сосед погрузился в воспоминания, а я выдул второй стакан и откинулся на подушку, в блаженстве прикрыв глаза. Полегчало — не то слово! И надо корректировать свои воспоминания о союзе с действительностью. Мне тогда, в восемьдесят шестом, всего семь лет было, а тут в два раза больше. Не успеешь оглянуться, как будет четырнадцать и заодно — возраст, с которого наступает уголовная ответственность, по крайней мере, за совершение наиболее общественно опасных деяний. А где грань между хулиганством и общественно опасным деянием — определяет суд, самый гуманный в мире.

У меня то в основном, о СССР, сохранились розовые сопли — мороженное по двадцать копеек, газировка из автомата за трёхкопеечную монету и прочие шаблоны, благодаря юному возрасту. А тут вон какая градация между собственностью, с одной стороны частная, покушение на которую чревато общественным порицанием, с другой стороны — общественная, отношение к которой уже не такое трепетное. Из этого времени растут ноги поговорок: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!» и «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с работы каждый гвоздь!». А если вдумчиво полистать уголовный кодекс, так за расхищение социалистической собственности в особо крупном размере могут и к стенке поставить, мораторием на смертную казнь пока не пахнет.

Вот такие вот взаимоисключающие параграфы, всё это надо знать назубок, чтоб не спалиться. Чую — хлебну я ещё лиха, окунувшись с головой в будни эпохи заката социализма. Тут ни интернета, ни сотовой связи, ни изобилия товаров. В чистом виде — конкурентная борьба за выживание, где побеждает наиболее приспособленный. А я уже изрядно испорчен двадцать первым веком, взять то же образование: и сам учился не ахти, всё что знал из школьной программы — благополучно забыл, и предшественник не подстелил соломки, тоже редкостным раздолбаем оказался…

Бессонная ночь, где знакомство с воспоминаниями бывшего владельца теперь уже моего тела чередовались с весьма болезненными эффектами нейролептика закончилась, самочувствие слегка улучшилось, но голова пухла, от узнанного, подвешенного состояния и вообще — от совокупности всего. Самое время послать всё побоку и вздремнуть, после посещения туалета, о чем я, зевнув с подвыванием и чуть не вывихнув челюсть — оповестил односельчанина и соседей по палате. Чем вызвал такое недоумение у них, что сразу понял — что чуть не прокололся. Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу…

— Ты чо, Ванька⁈ — С жалостью, смешанной с искренним возмущением посмотрел на меня дядя Паша. — А мочу и кал за тебя Пушкин сдавать будет⁈ Спать надо ночью! Распорядок дня в больнице надо соблюдать! У Лидии Валерьевны не забалуешь, быстро вылетишь за нарушение, без больничного! А сончас будет днём, после обеда…

Кто-то из однопалатников включил радиоприемник в палате, диктор задорно объявил: «А сейчас — утренний концерт! Песни Семёна Каца!»

Из динамика донесся гитарный перебор и голос барда, видимо — того самого Семёна, который, не подозревая о антисемитизме в СССР, вопреки всему задорно запел:

'С тучки на тучку — шире шаг,

Шире шаг, а не уже.

Я шагаю по облакам,

Как по весенним лужам.

С тучки на тучку — шире шаг,

Их уже тысяча сзади,

А впереди — архипелаг,

Не перепрыгаешь за день'. ©

А я, собрав все силы — поплелся за соседями по палате, знакомиться с туалетом. В коридоре приняв в руки, на посту дежурной медсестры, всё той же пресловутой Лидии Валерьевны, наводившей порядок в больнице железной рукой — две стеклянные емкости, под анализы. С четким распоряжением: с пустыми руками, то есть тарой — не возвращаться.

По маленькому никаких вопросов не возникало, даже маловат был выданный бутылёк, а вот что делать с калом, если я позывов сходить по большому не испытываю? Благоразумно терпение строгой медсестры испытывать не стал, дождался, когда отойдем от её стационарного поста, представлявшего из себя обычный письменный стол со стоящей на нем настольной лампой и стула, за которым она сидела и поинтересовался у дяди Паши на правах старого знакомого — как мне быть в этом случае. Тот в ответ закряхтел и принялся столь иносказательно советовать поднатужиться, что я понял — придется постараться, кровь из носу. Говоря по простому — лучше по хорошему предоставить требуемое, в ином случае — жопу может и не порвут, а вот клизму могут и поставить, чтоб не портить отчетность…

Глава 4

Глава 4.

Странно, вроде в больнице, правая рука замотана слоем бинтов, на мне полинявшая от стирки пижама и кальсоны, которые то и дело сползают — а настроение неуклонно ползет в гору. Вот что молодой организм, не закормленный ГМО и не отягощенный вредными привычками делает! Беглый взгляд по сторонам показывает, что ужасов советской действительности пока недостаточно, чтоб испортить самочувствие. Больница районная, но несмотря на отсутствие вездесущего в наше время евроремонта — всё вполне достойно.

Так туалет оказался в здании, с нормальной сантехникой (со скидкой на эпоху, хотя думаю, что вот эти латунные, или из чего там они, краны — и меня переживут, в отличие от силуминовых китайских поделок) и выложен кафелем. Главное — вокруг чисто, а что до запаха хлорки — лучше он, чем всё вокруг засрано.

Я обитаю на втором этаже, в отделении интенсивной терапии и сейчас наблюдаю, как народ, лежащий здесь — снует туда сюда. Кто оправляется, кто умывается, ну а главное, неофициальное предназначение сего заведения — это курилка и своеобразный мужской клуб. Дым стоит столбом, до запрета на курение в общественных местах ещё очень не скоро.

Из всего мыльно-рыльного у меня только казенное вафельное полотенце с печатью, но не беда — в мыльнице на раковине брусок хозяйственного мыла. Набрав первую баночку в отгороженной кабинке, ставлю её на подоконник и тщательно умываюсь, немного неудобно одной левой, но не критично, справляюсь. Дядя Паша, взявший надо мной негласное шефство — выдает мне тюбик «Поморина», со словами: «Сегодня то навряд ли кто к тебе приедет, а завтра выходной, чай мать догадается привезти, пока пальцем почисти!» Я с ним не спорю, с благодарностью принимаю тюбик, выдавливаю на палец длинную гусеницу и обрабатываю бивни, с интересом рассматривая себя в зеркало.

Ну что ж, обычный пацан, видимых изъянов нет, подростковых прыщей нет в наличии, вдумчивое обследование зубов тоже приносит облегчение — кариеса не наблюдается. Из зеркала на меня смотрит худощавый темноволосый парень, с карими глазами. Но худоба не болезненная, в памяти проносятся воспоминания, огород, стайка со скотиной — было на чем жилы нарастить, в деревне физуху волей неволей подтянешь, без всяких спортивных секций. Рост выше среднего, а учитывая, что расту — вытянусь ещё. Нос со следами перелома, что не удивительно — с основными вехами биографии реципиента ознакомился, покоем и спокойствием там и не пахнет.

Из минусов — непроизвольно принюхиваюсь к стоящему столбом табачному дыму. И самому на подсознательном уровне закурить хочется и у организма, по всей видимости — уши в трубочку сворачиваются. Рупь за сто ставлю, что если размотать бинты на правой руке — между указательным и средним пальцем найдутся явные доказательства того, что с табачной продукцией Ванька накоротке. В виде желтых пятен хотя бы, собравшиеся мужики, все как один — дымят отечественной продукцией, без фильтра. В основном курят «Астру», хотя у пары дедков заметил в руках мундштуки папирос, скорей всего классика, «Беломорканал».

Решимость завязать со всеми вредными привычками никуда не делась, надо пользоваться моментом, Ванька меньше года балуется — бросить будет не трудно. Надеюсь, я тысячу раз бросал, только не получалось. «Но это потом», — успокаиваю я сам себя: «успею ещё, а сейчас надо всё это перекурить, и стресс, и то, что выжил…» Просительно сверлю взглядом дядю Пашу, тот вначале не догоняет, потом недовольно хмурит брови. Не, ну в самом деле, не начинать же свое утро в этом мире с того, что собирать бычки⁈ А курить хочется всё сильней и сильней, как бывает, когда нет в кармане пачки сигарет — стреляешь и не можешь накуриться. А когда лежит и греет карман — и не тянет особо.

Взял с подоконника пустую баночку, повертел её в руках, покопался в памяти и откашлявшись — продекламировал собравшейся публике. Только что не встав на табурет, как мальчик-зайчик перед Дедом-Морозом:

'Вышла новая программа:

Срать не меньше килограмма.

Жрать дают по двести грамм —

Как же высрать килограмм?'

Кто насерет целый пуд,

Тому премию дадут!'

Мужики загоготали и оживились, дядя Паша, с ревнивым видом собственника стал объяснять, что я его сосед и односельчанин, былое недовольство куда-то резко испарилось:

— Это Сашки Жукова парень! Слышали небось, что разбился в Нягани, а уж знать то всяко знали, рубаха парень был, везде отметился! А Ванька непонятно, то ли набедокурил чего в школе, то ли наоборот от пожара спас, сам он молчит, отпирается что не помнит, а известий с села пока нет. А, он ещё вчера, как очнулся, такой переполох устроил в операционной, что мамаша Мюллер его самолично дрянью заколола, всю ночь ворочался, слюни пускал и страдал, бедолага.

А нормально юмором у предков, меня Ваней назвали, мы с сестренкой мало того что Александровичи, так её как отца — Сашей назвали. Из возникшего обсуждения ни о чем я сразу вычленил несколько фраз, из которых понял, что Лидия Валерьевна, метко прозванная мамашей Мюллер — особой любовью контингента не пользуется. А порочная практика колоть нейролептиками провинившихся — знакома и удивления ни у кого не вызвала. Мне посочувствовали, дядя Паша громко, на всю курилку озвучил мои проблемы, заключавшиеся в необходимости предоставить биологические материалы на анализы, чем вызвал новую волну смеха.

Расталкивая плечами остальных, ко мне пробился невысокий, но широкоплечий мужик, лет за тридцать. Пристально посмотрел на меня, протянул руку, представился и пояснил:

— Серёга! Я с твоим батей в фазанке учился, путевый мужик был. А что пировать любил, так не нам судить, верно мужики⁈ — Мужики согласно поддакнули, никто спорить не стал, а я пожал руку и представился в ответ, на что тот улыбнулся. — Да я знаю, мы ведь тебя с роддома с Сашкой забирали! Мы же с ним корешились, пока вы на севера не уехали…

После чего протянул надорванную пачку «Астры» и коробок спичек, понимающе подмигнув. Нет, определённо в этом времени есть свои плюсы и никакого морализаторства, по поводу курения несовершеннолетних. Взяв сигарету и спички, проникновенно поблагодарил, на что Серёга подтолкнул меня к кабинке, посоветовав не отсвечивать среди мужиков и не наглеть. Подтянув в очередной раз сползающие кальсоны — последовал его совету, направившись на толчок, под дружелюбные реплики мужиков.

— Оно и правильно, сейчас просрется!

— Никотин говно толкает!

Ну что, нравы здесь просты и незамысловаты, ну так и я не в институте благородных девиц воспитывался. Лучше уж такое, порой где-то навязчивое дружелюбие и участие, с юмором ниже пояса, чем тотальное равнодушие в моё время. Ещё не настало то время, когда осевшего на асфальт с прихватившим сердцем будут брезгливо-равнодушно обходить, привычно успокаивая свою совесть: «Напился!» Или опускать глаза, когда шумная компания гостей с Кавказа будет задирать прохожих или отплясывать лезгинку посреди улицы, проговаривая про себя универсальную мантру времен победившего капитализма: «Это не моё дело, меня не касается!»

Размял сигарету, видя как это делают мужики, прикурил и сделал несколько первых затяжек. Хорошо то как! И вкус у табака, хоть и непривычный, но приятный. Глянул по сторонам — вместо привычного держателя для рулона с туалетной бумагой на стенке кабины висел открытый прямоугольный ящик, со стопкой нарезанной газеты. Её, насколько я помню — желательно размять в руках, тогда будет ничуть не хуже привычной, хоть и не трёхслойной, а самой дешманской. По сравнению со всем остальным, свалившимся на меня — отсутствие привычной туалетной бумаги, это последнее, о чём стоит переживать.

Изделие советской табачной промышленности, докуренное до половины — бьет по мозгам, ослабленным нейролептиками и бессонной ночью, кувалдой и я чуть позорно не падаю прямо там, рядом с унитазом. В последний момент успеваю навалиться на спинку кабины и плавно приседаю. В голове шумит, в глазах темнеет, в висках бьют молоточки. Без сожаления выкидываю недокуренную сигарету в унитаз и констатирую: «Строго нафиг! Отныне только балет и керамика!» Отдышавшись и придя в себя, не без труда выполняю поставленную передо мной мамашей Мюллером задачу. После чего, с помощью нескольких спичек — переношу в баночку требуемую субстанцию, в процессе не выдержав и проблевавшись.

Вывалившись из кабинки — натолкнулся на сочувствующие взгляды смолкнувших мужиков, отдал спички и поставив банку на подоконник — подошел к умывальнику. Из зеркала на меня глянула такая харя с прозеленью, что мысленно похвалил свое решение бросать курить. Нечего с такого возраста травиться, вот в прошлой жизни всю жизнь мучился, пытаясь бросить, но так и не получилось, зря что ли второй шанс получил, надо использовать на всю катушку. В голове прозвучало прощальное напутствие Голоса: «Не просри!» — и я ещё больше утвердился в намерении если и не начать жизнь заново, но хоть что-то в ней изменить. Главное — слабину себе не давать и уступок, а всё остальное придет. Если усилия приложить…

На посту сгрузил заполненные емкости на поднос медсестре, мамаша Мюллер, брезгливо покосившись на поднос — сварливым голосом направила меня сдавать кровь из пальца, не снизойдя до объяснений, как найти лабораторию, а лишь сказав, что это на первом этаже: «Не маленький, спросишь!» — напутствовала она.

Спорить и переспрашивать не стал, вообще желания с ней общаться не было. А вот отомстить стоило, таких хабалок, охеревших от вседозволенности и безнаказанности— надо обламывать сразу. Что-то я сомневаюсь, что колоть пациентов сильнодействующими препаратами — правомочно. Осталось выяснить, её ли это инициатива, или поддерживаемая с самого верха практика. Но как бы то ни было, без последствий такое глумление над своим организмом я оставлять не собирался. С работы может и не вылетит, а вот вспотеть — вспотеет, и пыл свой поумерит, корова жирная! У меня здесь, в районном городе — родной дядька в милиции трудится, младший брат отца, как мне подсказали воспоминания реципиента.

Впрочем, Андрей (так звали дядьку, прошедшего Афган и после службы осевшего в органах) — был тяжелой артиллерией, его я собирался подключить только в крайнем случае. Если не получится разобраться самому или с помощью матери. Сегодня пятница, врачебный обход с пол-десятого, там и выясню, что здесь за порядки, больше подходящие для дурдома, чем для отделения интенсивной терапии, и тем более — по отношению к несовершеннолетнему…

Насвистывая «Прекрасное далёко» (вернее — попытавшись это сделать и потерпев неудачу, после чего впервые засомневался в возможности сделать карьеру на музыкальном Олимпе) — спустился на первый этаж и даже без расспросов нашел кабинет, где предстояло сдать кровь. Предварительно пришлось и очередь отстоять. Во время ожидания задумался, как же легко и незатейливо получалось у книжных героев, попаданцев в прошлое. И помнят они всё, и умеют, и рояли в кустах пачками. А я даже не помню, вышел ли уже на экран один из любимых сериалов детства, мелодию из которого я только что пытался высвистеть. И вообще, тут не то что роялей — слуха и голоса нет, опасаюсь, что как и у меня прежнего. И стартовать придется из деревни, нет чтоб в семью номенклатуры попасть, с прямым выходом на партийную элиту…

Ладно, не стоит сетовать на то, что выпало, придется играть теми картами, что достались при раздаче. Так, утешая самого себя — безропотно вытерпел укол в палец и прижимая остро пахнущую спиртом (натуральным, не то что в наше время, какой-то дрянью несусветной дезинфицируют, вместо натурпродукта) — вернулся на второй этаж, в уже родное отделение интенсивной терапии. Правда, с мачехой в виде мамаши Мюллер…

На стационарном посту, вместо ненавистной до дрожи Лидии Валерьевны — сидела уже другая медсестра, полная её противоположность. Субтильная, светленькая и судя по околачивающимся возле стола больным, молодым и хорохорящимся — не такая стерва, как мамаша Мюллер. Та то сидела в гордом одиночестве, все, кто проходил мимо — старались проскользнуть мимо неё побыстрее и не задерживаясь, а тут смотри, осадили и токуют.

Она и на вид симпатичная, так, надо слюни подобрать, не по статусу заглядываться на взрослую женщину. Да и группа поддержки у неё — сомнут походя! Вон как глядят на неё, тоже чуть слюна не капает. А ей хоть бы хны, и своим делом занимается, и с обступившими её кавалерами нет-нет — словом перебросится. Скромно подошел, поздоровался, поинтересовался, как обращаться и представился сам.

— Светлана Михайловна, — Благожелательно ответила медсестра дневной смены, задумалась, и видимо вспомнив, строго сказала. — Жуков! Чего разгуливаешь по коридору! У тебя постельный режим, иди в палату отдыхай, жди обхода!

— Я как раз по этому поводу, Светлана Михайловна! — Решил провести предварительную разведку и ничуть не испытывая угрызений совести, вломил её сменщицу. — Мне вчера что-то поставили такое, я всю ночь уснуть не мог и думал сдохну! — Подумал и приукрасил, усугубив и приписав слова сопалатников мамаше Мюллеру — А эта, — тут я развел руками, показывая габариты Лидии Валерьевны, на что медсестра совсем уж неприлично хрюкнула, едва успев прикрыть лицо папкой. По всей видимости, пиетета перед своей коллегой у ней не было. — сказала мне не спать, что по распорядку не положено! Я маме все расскажу, во первых, во вторых, у меня дядька в милиции работает, думаю, им очень интересно будет, что такое их ребёнку кололи!

— Ох и допрыгается эта Лидия Валерьевна! — Просмеявшись, злорадно прокомментировала Светлана Михайловна. — А ты спи иди, я твоему врачу расскажу, попадет ей за самоуправство, это уже не в первый раз такое! Не надо пока родителей привлекать, давай сами разберемся?

Понятно, несмотря на не очень хорошее отношение к сменщице — корпоративная солидарность и нежелание выносить сор из избы тоже играют свою роль. Ну хоть то, что не бросилась грудью на её защиту, а признала мою правоту и даже вроде как встала на мою сторону — импонирует. Улыбнулся в ответ:

— А давайте! Если получится, как минимум, она должна передо мной извиниться, — Сразу обозначил свою позицию, как бы не странно это звучало из уст подростка, но я закусился и спускать на тормозах такое не собирался. — как максимум, будет с нашей стороны заявление в прокуратуру!

Мои последние слова, по всей видимости — пролетели мимо внимания медсестры. Глядя мне за спину, она ойкнула: «Ой, а вот и милиция!» — тут же прикрыла рот ладошкой и бросив взгляд на лежащее на столе зеркало — стало торопливо поправлять челку. Это что за дядя Стёпа к нам пожаловал, что смутил такую красотку, принявшуюся прихорашиваться при появлении сотрудника внутренних органов? Я обернулся — к посту не торопясь подходил милиционер (как с дядей Стёпой то угадал, действительно за метр девяносто ростом, навскидку). Темно русый, с усами и располагающей улыбкой, теперь смятение Светланы Михайловны становилось понятной. А я несказанно обрадовался, на лице непроизвольно расцвела улыбка и несмотря на всё послезнание и прожитые в другой реальности годы — совершенно по детски заявил, оповещая медсестру и собравшихся возле стола парней:

— А вот и мой дядька! — И полетел к нему. — Андрей!!!

Ну его, их внутренние разбирательства, ну выговорят этой жабе, ей это как слону дробина. Нет уж, сама вселенная подсказывает и помогает, глупо не воспользоваться! За всё ответит!

Глава 5

Глава 5.

'Серые стены, холодные нары,

Тусклый свет и бачок с парашей,

Сдохли с голода все тараканы,

От баланды с перловой кашей'.

Да я поэт! Чем ещё заняться в дурдоме, куда меня определили, как не вирши кропать. Правда, как и подобает настоящему рифмоплету — изрядно приукрасил действительность, на самом деле не всё так печально. Определили в палату на шесть человек, не из буйных, пара уголовных рож, два «вольноопределяющихся» (это я их так про себя окрестил, их от военкомата сюда отправили, проверить психику, сами они рвались в ряды советской армии, не щадя живота своего) и один мужик с белкой. Острую стадию делириума тременса ему купировали и сейчас он не представлял опасности для окружающих. Ну а шестой я, надеюсь — это не надолго.

Но обо всем по порядку. Андрей мне, живому и почти здоровому — тоже обрадовался, и попросив у медсестры предоставить место, где можно уединиться (она без лишних слов отвела нас в пустующую процедурную) сразу же просветил о том, что случилось в деревне. Поначалу, конечно — с недоверием отнесся к тому, что я ничего не помню. Тут моя совесть была чиста, даже врать не пришлось — не помню и всё! Внимательно изучив мой честный взгляд — дядька сдался и рассказал, что ему стало известно.

История произошла рядовая — в школе коротнуло проводку, когда я находился на уроках труда. Учитель в классе отсутствовал, поэтому школьники были предоставлены сами себе. В этом месте память реципиента подкинула исчерпывающее объяснение, почему учителя не было — он как обычно, с физруком (он же учитель начальной военной подготовки) сидел в бытовке и культурно потребляли спиртосодержащую жидкость. На сухую ведь антиалкогольную компанию, развернутую советским правительством — обсуждать не то пальто.

Естественно, дети тут же бросили строгать и пилить скворечники и с восторгом начали наблюдать спецэффекты. Предохранители почему-то не сработали (и я даже знаю, почему — жучки в предохранителе, это повсеместная практика, думаю — ни для кого это не секрет) и короткое замыкание стало перерастать в пожар. Пока что в отдельно взятом классе, зато набитом горючими материалами, начиная от опилок, кончая досками и верстаками.

Нашлись в классе те, кто побежал ставить в известность преподавательский состав (ренегаты-отступники, не иначе), остальные ломанулись из класса, но с ленцой — как такое зрелище пропустить. Перспектива того, что школа вот-вот сгорит — захватывала дух и желающих остаться в стороне не было. Но был один, который не зассал! И даже догадывался, что надо сделать, чтоб спасти стены и крышу альма-матер от пламени.

Вот так всегда, заучки отличники побежали к учителю, а двоечник и будущий второгодник (увы, но всё так, мой предшественник довел ситуацию до такого, неизбежного логического конца) — ринулся действовать. Выкрикивая лозунг из предвыборной компании Жириновского: «Я знаю, как надо!» — ваш покорный слуга ринулся к электрощиту в коридоре. И без каких-либо сомнений — полез обесточить электросеть, пока водой не стали тушить очаг возгорания.

Молодец реципиент! Я его решительные действия в условиях чрезвычайной ситуации при пожаре одобрил, но по словам дядьки — дальше всё пошло не по плану. Вырубить электричество не получилось, вместо этого меня ударило током. Тут я не знаю, что случилось — либо ручки шаловливые не туда сунул, либо ещё что-то, вводных мало, вернее — вообще отсутствуют, я ничего не помню. И не просто ударило, а притянуло и начало колбасить, на глазах изумленных одноклассников.

В чем-то я своих соучеников понимаю — такое красочное шоу одно за другим в обычный, ничем не примечательный будний день, есть от чего впасть в изумление. То, что оттаскивать мою трясущуюся тушку от распределительного шита никто не кинулся — с точки зрения техники безопасности я одобрил, но осадочек остался. Вновь закинул удочку в память реципиента — так и есть, как новичок, в классе я ни с кем не сдружился. А учитывая проблемы в обучении (хотя там не проблемы, а явный саботаж и нежелание учиться с моей стороны было) — даже общественное порицание наблюдалось, в отношении меня. Хорошо хоть не бойкот и не коллективная травля. Два закадычных приятеля имелось, Серёга из восьмого класса и Ренат из шестого, не считая многочисленных родственников и уличных товарищей, а вот среди семиклассников, что в моем, что в параллельном — друзей не завел. Принял к сведению, разберусь потом.

В общем, мое трясущееся тело продолжало исполнять элементы брейк-данса до тех пор, пока не начало дымиться и не подоспели физрук с трудовиком. Учитель труда, с помощью подручных деревянных предметов — вырвал мою тушку из лап электричества, после чего они совместными усилиями — обесточили школу и ринулись тушить кабинет труда. Что заняло какое-то время, а я пока лежал на полу коридора, всеми забытый и никому не нужный. Потихоньку остывая и не подавая признаков жизни…

Со слов безбожно путающихся в показаниях очевидцев — лежал я бездыханным от десяти до двадцати минут, врачи этот факт всячески подвергали сомнениям, мол столько не живут в состоянии клинической смерти. А вернул меня к жизни НВПешник, поначалу делавший мне искусственное дыхание, затем, после бесплодных, не увенчавшихся успехом процедур — с досады ударивший меня кулаком в грудь. После чего я вздохнул, забилось сердце и всё это не приходя в сознание.

Пришлось им вызывать вначале медработников из сельской больницы (ух ты, при социализме, оказывается — в деревнях и сёлах больницы были, кто бы мог подумать), а когда и они не смогли меня привести в себя — и скорую из города. Таким образом, благодаря моей самоотверженности (или, скорее — слабоумию и отваге) — это происшествие стало достоянием общественности и привлекло к себе внимание соответствующих надзорных органов. Не сомневаюсь, что в противном случае всё благополучно замели под ковер, ремонт косметический силами школьников сделали, во время той же летней отработки или в рамках уроков труда, учителям в неформальной обстановке сделали неофициальный выговор и на этом всё. Нет тела, нет дела, как говорится.

А тут я, вернее — мой организм, находящийся в бессознательном состоянии, с мигалкой и сиреной несется в районную больницу. Жизнь у наделенных полномочиями и ответственных людей на селе заиграла новыми красками, не сомневаюсь. Как минимум — надо найти виноватых, а не дай бог школьник коньки отбросит — разбирательства не миновать. С последующей раздачей, и отнюдь не наград и поощрений. Надеюсь, физкультурника и трудовика не успели освидетельствовать и задокументировать состояние алкогольного опьянения, мужики они нормальные, да и меня получается спасли.

По мере развертывания повествования — пришлось покраснеть и всё так же настаивать на том, что ничегошеньки не помню. А картина вырисовывалась занимательная, можно даже сказать, что комичная, но так как непосредственным участником представления являлся я — было не до смеха. В сознание опытные врачи районной больницы привели меня быстро, но вот дальнейший мой перформанс и их удивил. Всё, что я нес, они к глубочайшему моему удовлетворению — не запомнили, но и того, что поняли и сохранили в памяти — хватало с головой.

— Вас всех скоро заменит телемедицина, кожаные ублюдки! — Передразнил меня Андрей. — Они причем клятвенно уверяют, что наркоз не использовали и с чего тебя так разнесло, непонятно! А это, «Покайтесь, ибо грядет!», откуда? Ты же пионер!

— Не помню я! — Продолжал я стоять на своем. — Может из фильмов откуда, или из книжек. Сейчас бы к бреду умирающего прислушиваться, сам же говоришь, что с того света чудом вернули!

— Каким чудом! — Оборвал меня дядька. — Наши врачи тебя спасли, советские, причем коммунисты! Ты прекращай тут про чудеса и религиозную пропаганду!

А зря, меня прямо подмывало рассказать, как через несколько лет все эти коммунисты и атеисты побегут в церковь, ставить свечки и неумело креститься, а потом дома — расставлять банки с водой перед экраном телевизора. Чтоб их, значит, Кашпировский с Чумаком зарядили. Не знаю, сейчас или позже — пойдет мода на всё сверхъестественное, летающие тарелки, зелёных человечков и проходимцев всех мастей, выдающих себя за экстрасенсов. Ни в коем случае не осуждаю и уж тем более — не смотрю свысока, понять людей, которых в одночасье лишили всех нравственных и моральных ориентиров можно и нужно. В отличие от тех, кто всё это устроил…

Мои размышления и поиск достойного ответа, на в общем то справедливые упреки родственника — прервала внезапная оплеуха по левому уху. Умеет дядька, ничего не скажешь, я даже не заметил замаха! Непроизвольно вырвавшееся: «Ты чо, бля⁈» — тут же ознаменовалось оплеухой (которую я тоже пропустил) по правому уху.

— Ничо! — Дядька внезапно, прямо на глазах, рассвирепел. — Мать на тебя жалуется, сладу с тобой нет, на второй год остаешься, ты чо, отца решил переплюнуть? Тот хоть восемь классов кое-как окончил и училище, а ты чем думаешь?

А тяжелая рука у него, аж в голове звенит. То, что я думаю — явно не стоит выкладывать ему сразу вот так, без подготовки. Тут бы ещё от обвинений в умственной неполноценности и поехавшей кукушке, после вчерашнего концерта в операционной отбояриться, не время качать права. Да и возраст, я же практически недееспособен и права голоса, как и собственного мнения — иметь не должен. Вернее — могу думать, что хочу, но решают пока за меня всё взрослые. Что ж, остается только порадоваться, что моя судьба дядьке не безразлична и как-то выходить из сложившейся ситуации. Зря я думал, что есть время, пока лежу в больнице, вот он, ближайший родственник, младший брат отца — просит объяснений.

— Запустил я учёбу, Андрей. — Сразу же показал свою договороспособность и понимание ситуации, при этом, на всякий случай, отступив от дядьки подальше, зайдя за письменный стол. — Батя разбился, вот у меня и того, отпустило тормоза. Потом переезд, новая школа, догнать класс не получилось. Ну а сейчас вообще, нереально, две четверти считай пропустил, нагнать за два месяца не получится…

— Был бы в восьмом, вообще до экзаменов не допустили! — Продолжал негодовать дядька. — Самому то не стыдно, на второй год оставаться⁈

— Стыдно… — Тут я опустил глаза, ибо врал напропалую, на самом деле, было глубоко параллельно. Даже больше, вообще желания учиться не наблюдалось. Ладно бы на второй год, так ведь нет, второй раз! Я и в свое время, окончив среднюю школу, с таким облегчением вздохнул, что отмучился и больше не придется тянуть эту лямку. — Я работать пойду!

Так, судя по выражению лица Андрея — воспитывать меня начнут здесь и сейчас, возможно ногами, пока в себя не приду и не одумаюсь. Тут же затараторил, уводя мысли дядьки от профилактических и целебных звиздулей:

— На лето только! Чтоб мозги на место встали! Как мама говорит, что если не хочешь работать головой, работай руками! И учебники проштудирую в свободное время, чтоб во второй раз нормально закончить седьмой!

— Работать он пойдет… — Ворчливо отозвался успокаивающийся Андрей. — Тебе же четырнадцати нет, кто и куда тебя возьмёт?

Ага, не возьмут, я два года уже каждое лето в совхозе по полтора месяца работал, на полях. То капусту полол, то огурцы в теплице собирал. По детским нормам конечно, не больше четырех часов в день. Зато, возвращался домой, к дедам, хоть по матери, хоть по отцу — и начинай сначала, прополка и окучивание картошки, огород, скотина, одно слово — хорошо в деревне летом. А от совхоза — какую-никакую денюжку платили, как же было приятно выложить заработанное маме. По словам деревенских, их каждую весну и лето вообще припахивали на полный рабочий день, невзирая ни на какие нормы. И школьные занятия побоку. Так что без работы я остаться не боялся, на крайний случай — для той же заготконторы можно постараться, им вечно что-нибудь требовалось, из даров леса.

— Ладно, придумаем что-нибудь… — Дядька уже успокоился, сам прикинул перспективы и стал рассуждать вслух. — Оно и на пользу пойдет, тут ты прав, погорбатишься и сам вприпрыжку в школу побежишь!

А у меня в голове забрезжила идея и углядев на столе стопку конвертов, письменные принадлежности и тетрадку — решил действовать. Вырвал листок из тетрадки и не раздумывая написал — Чернобыльская АЭС, после чего вложил его в конверт, запечатал и протянул дядьке.

— Вот, сохрани у себя, только обещай пока не заглядывать! А в начале лета вместе откроем…

Что поделать, если в исторических событиях я откровенно плавал и ничего не мог вспомнить толкового, чем бы смог объяснить свою осведомленность о грядущих событиях. Поначалу я склонялся использовать сухой закон, но как оказалось — он уже давно гулял по стране и набирал обороты. А вот с аварией в Чернобыле — была уверенность, что она пока не произошла, но на подходе. Вживаться в шкуру подростка — это само собой, но я хотел большего, и тут без союзников не обойтись. Кандидатура Андрея выглядела весьма привлекательной, и воин-интернационалист, и мент, да и как человек, если верить воспоминаниям предшественника — хороший, для своих родственников по крайней мере.

Адекватность он свою тут же подтвердил, сложив конверт и убрав в офицерскую сумку, улыбнулся в усы и спросил:

— Планы и обязательства расписал?

— Ага, — подтвердил я и не вдаваясь в подробности, добавил. — вроде письма потомкам…

Ну что, внимание со своих косяков можно направить в другое русло, настало твоё время, мамаша Мюллер! И я, со всеми подробностями, особенно упирая на то, как мне было мучительно больно (не забыв акцентировать и то, что для мозгов, особенно подростковых — эта бодяга, которой меня травили, совсем не витамины). Андрей выслушал и стал заводиться по новой:

— Иди в палату пока, отдыхай! Совсем ох… От рук отбились!

В палате смел принесённый завтрак, сиротливо дожидавшийся меня на тумбочке. Еда оказалась вполне съедобной — манная каша с озером растаявшего сливочного масла, пара кусков хлеба и вареное яйцо. Вот чай был так себе, отдавал веником, но зато был сладким. Затем подоткнул под голову куцую подушку в серой наволочке и после всех перенесенных испытаний — стал засыпать, не слыша не разговоров соседей, ни бубнежа радиоточки. Последнее, что донеслось из радиоприемника — объявление о начале передачи: «Наталья Дарьялова, воспитать семьянина…»

«Воспитаете, ага, вначале демографическая яма в девяностых, потом массовый завоз орды диких кишлачников из средней Азии, отбивающий всякую охоту рожать и воспитывать детей…» — С этой мыслью я и заснул, как в колодец провалился…

Разбудили меня вполне выспавшегося и поначалу не смог взять в толк — кто я, где я и кто все эти люди. Хорошо, что дали возможность сходить и умыться, в процессе всё вспомнил, да и голова окончательно прояснилась, и самочувствие не досаждало. «Этак у меня и похмелья сейчас долго не будет, как в детстве!» — Озарило меня, но тут же пришлось себе напомнить, что я за ЗОЖ. Тут и СССР спасать, и жизнь налаживать, не время предаваться порокам!

Сопровождаемый няшной красоткой Светланой Михайловной в кабинет главврача и непроизвольно при этом облизываясь — окончательно понял, что с гормонами доставшегося мне тела придется что-то делать. Мирно сосуществовать не получится, хочется всего и сразу, придется как-то себя ограничивать, чтоб не начать куролесить. Сознание взрослого человека, в теле подростка, обуреваемого различными желаниями — это какой-то, как бы помягче выразиться, звиздец!

— Я десять лет старшей сестрой в отделении! — В кабинете меня встретил визгливый голос Лидии Валерьевны. Ого, как закрутилось, она же после смены отдыхать должна, а смотри ты, выдернули на работу.

— Десять лет я вам не обещаю, а вот от шести до восьми за ваши деяния вполне можно устроить. Медицинские работники и в колонии-поселении нужны! — Дядька был сух и деловит, на голос не брал и это сработало, из мамаши Мюллер словно выпустили воздух и она совсем уже другим тоном принялась причитать, обращаясь к главврачу, как к последней инстанции.

— Сергей Владимирович, у меня же двое детей, сколько лет всё отделение на моих плечах!

— Вас неоднократно предупреждали, Лидия Валерьевна, о недопустимости подобных методов. — Главный врач, по всей видимости, решил от опальной старшей сестры дистанцироваться. — Решайте вопрос непосредственно с пострадавшими, для этого мы здесь и собрались.

Медсестра ожгла таким взглядом, что лично у меня какое-либо желание решать с ней вопрос миром моментально испарилось. Ну а после того, как она стала униженно выпрашивать снисхождения у дядьки, то упирая на свои былые заслуги, то вновь вспоминая своих детей на иждивении — при этом полностью игнорируя меня, окончательно решил — никакой пощады! Остальной диалог пропустил мимо ушей — и так было понятно, кто и чего в этой ситуации хочет.

Врачу, как начальнику — огласка не нужна, он будет гнуть свою линию, чтоб и рыбку съесть, и на велосипеде покататься. Сама Валерьевна себя виноватой не чувствует, считает что в своем праве и скорей всего — рассчитывает на выговор максимум. Даже если додавить и настоять на её увольнение по собственному желанию, что ей мешает устроиться в другую больницу? А идти на компромисс не хотелось, вот с таких вот уступок и начало загнивать общество, попаданец я или кто? Будем оздоровлять социум, по мере сил, осталось понять, насколько меня поддержит дядька.

Из размышлений меня вырвал голос врача, спрашивающего, здесь ли я и о чем задумался.

— Лидия Валерьевна готова принести извинения, молодой человек, вы с нами? — От покровительственного тона покоробило, а глаза медсестры не сулили ничего хорошего в будущем.

— А⁈ Андрей, можно тебя на минутку? — Проигнорировал я главврача и приготовившуюся скрепя сердце выплюнуть дежурные извинения Лидию Валерьевну.

В коридоре я выложил всё свои соображения дядьке, постаравшись отыграть роль подростка, обиженного несправедливостью. И намекнул на то, что безнаказанность порождает новые преступления. Моя ли горячность, относительная ли молодость дядьки, не успевшего очерстветь душой во внутренних органах (хотя что я знаю о нынешней милиции, не стоит огульно охаивать, не зная реалий, и в моё время хватает честных ментов), но он меня неожиданно поддержал, добавив:

— Я тут уже пару подобных случаев раскопал, и недовольных этим родителей. Тогда всё на тормозах спустили и договорились, но думаю, найти их и попросить подключиться недолго. Что, пишем заявление и начинаем бороться за торжество закона и порядка?

— Пишем! — решительно подтвердил я.

Вот так я из отделения интенсивной терапии после обеда попал в психоневрологический диспансер. С подачи главврача и ушедшей в отказ Лидии Валерьевны, отрицающей, что колола мне что-то помимо назначенных лечащим врачом препаратов. Война против переступивших через клятву Гиппократа медиков перешла из холодной фазы в горячую.

В дурке меня приняли хорошо, ещё бы — в сопровождении дядьки, который вначале о чем-то долго разговаривал с принимающим меня врачом, потом ушел и надолго пропал в недрах дурдома, не иначе — с более компетентным начальством утрясал вопрос. И сдавая меня на руки двум дюжим санитарам, сделал и им внушение:

— Я за племяша тут вам всем ноги выдерну, если что случится!

Так что душа у меня была на месте, делов то — пройти проверку на вменяемость и сдать кровь на анализ, вывести мамашу Мюллер на чистую воду…

Глава 6

Глава 6.

С этой передислокацией из районной больницы в дурку — пропустил обед и там, и тут. И дядька никакого тормозка не принес, в натуре — мужик. Женщины в этом плане практичней и заботливей, буду ждать маму завтра, как раз выходные, от села до райцентра тридцать с лишним километров, пусть и ходит несколько раз в день рейсовый автобус, а в будни просто так не сорваться. Подросток внутри меня негодует, как мамонтёнок в поисках мамы, а я смотрю на жизнь трезво — у неё на руках пятилетняя егоза, смена в комбинате бытового обслуживания (причем на полторы ставки, не легкая это работа — вытягивать двух детей в одиночку). Так что даже завтрашний приезд для неё — не увеселительная прогулка в город, а почти часовая тряска по шоссейной дороге в пыльном автобусе в одну сторону, потраченный зря выходной день. А у нас ведь ещё и скотина есть: корова и взятый совсем недавно молодой бычок на откорм…

Знакомство с обитателями палаты проходит хорошо — они тут в информационном вакууме, даже радиоточки нет, одни и те же рожи, примелькавшиеся и поднадоевшие друг другу, поэтому новому человеку рады. Наседают на меня с расспросами, что и как, тут же и про себя рассказывают, так за десять минут я и сам представился, и о соседях первое впечатление составил. Затем приходит санитар и уводит меня в процедурную — взять кровь из вены, после чего отводит обратно. Условия содержания довольно строгие, праздношатающейся по коридору публики нет, все сидят по палатам.

Уже в своей палате меня окончательно посвящают в правила внутреннего распорядка, не такие уж и сложные. Курить в туалете, без дела в коридоре не слоняться, на санитаров не быковать — у них разговор короткий, как и у врачей. Нарушителей могут без сантиментов на вязки (то бишь в палату, отведенную под карцер, где конечности фиксируют к кровати), да ещё и вколют что-нибудь забористое, похлеще того аминазина, которым меня потчевала мамаша Мюллер.

— Прозреешь! — Назидательно поднял указательный палец вверх один из двух типов, которых я обозначил как уголовников.

В своем новоприобретённом теле я на проблемы со зрением не жаловался, но совет принял — прозревать привязанным к кровати и тестировать на себе достижения советской фармакологии не горел желанием. Осмотрел палату — скромно, но каких-либо отличий от интенсивной терапии не заметил. Те же кровати с панцирными сетками, тумбочки рядом со спальными местами, посередине небольшой стол и несколько табуреток. Подсознательно ожидал если не оббитых войлоком стен, так хоть мебели, намертво прикрученной к полу, согласно репутации заведения.

Утолив свою любопытство, сопалатники вернулись к прерванному моим появлением занятию — расселись за столом, достав потрепанную колоду карт.

— Присаживайся малой, айда с нами в подкидного, как раз на шестерых.

— Благодарю, — попытался я вежливо отказаться. — я в азартные игры не играю.

— Да мы без интереса, Вань. — Развеял мои подозрения один из уголовников, при знакомстве представившийся Митяем. Второго звали Мишкой. — Время убить, чем тут ещё заниматься, вечерняя пайка ещё не скоро. Больше тут заняться нечем…

Подсел, чтоб не отрываться от уже сложившегося коллектива, отвлечься — самое то, что мне сейчас нужно. Не сколько от тяжких дум, сколько от мыслей о еде, жрать хотелось патологически. Раздали карты и начали играть, без азарта и огонька, я с инициативой в разговор не лез, предпочитая прислушиваться и вживаться в эпоху. А то с моей феней, из двадцатых двадцать первого века — недолго в жир ногами въехать.

Однако, благими намерениями… Митяй с Мишкой, во время игры обсуждали свои невесёлые перспективы, как оказалось — светила им дорога дальняя, в казенный дом, а конкретно — лечебно-трудовой профилакторий не иллюзорно корячился на горизонте.

— А вы про вас песню Высоцкого слышали?

— Какую⁈ — Тут же оживились оба. — Владимир Семёнович глыба!

Оказалось — не слышали, тут же напел, что помнил:

' Не писать мне повестей, романов,

Не читать фантастику в углу, —

Я лежу в палате наркоманов,

Чувствую — сам сяду на иглу

Кто-то раны лечил боевые,

Кто-то так, обеспечил тылы…

Эх вы парни мои шировые,

Поскорее слезайте с иглы!

В душу мне сомнения запали,

Голову вопросами сверлят, —

Я лежу в палате, где глотали,

Нюхали, кололи все подряд'.

После первого куплета Митяй скривился и попросил, вдребезги разбив все надежды на сольную карьеру:

— Вань, давай как стихи прочитай просто, не пой, а? А мы уж представим, что Владимир Семёнович поет, царство ему небесное.

Ну и ладно, не очень то и хотелось… Рассказал несколько куплетов, после чего признался, что это не всё, остальное забыл. Разбередил душу парням, судя по тому, что они после сыгранной партии отложили карты и разошлись по кроватям, где и притихли. А я машинально таскал из пиалы на столе, приспособленной под солонку — кристаллы соли и закидывал их в рот, до чего же вкусной оказалась соль в СССР, не оторваться!

— Ванька, ты чо, жрать хочешь? — Спросил мужик с белкой, по имени Степан. — Чо молчишь то?

— Да не, — смутился я. — просто соль вкусная!

— Ага, — ничуть не поверил мне Степан. — вкусная, как же. Обычная соль, жрет как лось, видно же, что голодный!

Вылез из-за стола и направился к своей кровати, залез в тумбочку и зашуршал газетными сверками, скомандовав вольноопределяющимся: «Вовка, Сенька, прибирайте со стола и доставайте, что у вас от передачек осталось, перекусим сами и мальца подкормим! До ужина часа три ещё, да и что там этого ужина, у меня баба корове пойло вкусней замешивает, чем здесь кормят…» Парни шустро протерли стол и покопавшись в своих тумбочках — выложили на стол припасы и уселись на табуретки. Степан принялся нарезать засапожником шмат деревенского сала, от доносящегося одуряющего запаха — в моем животе протяжно и громко заурчало.

— Ишь ты, не голодный он! — Довольно проворчал Степан, любуясь натюрмортом на столе. — А то я не вижу! Митяй, Мишка, а вы чего морды воротите, отдельное приглашение требуется⁈

Оба уголовника с готовность подорвались с кроватей, при этом смущаясь и оправдываясь, что ничего к столу предложить не могут. Степан недовольно поморщился: «Да разве жалко, сегодня вы, завтра я. Помогать надо друг другу, не звери же…» — после чего все наконец-то расселись и приступили к трапезе. Мда, разница между больничным завтраком и деревенским харчем, как небо и земля! А уж фастфуд двадцать первого века — нервно сосет в сторонке…

Лично я от стола отвалился, как тот комар, насосавшийся крови, теперь можно и не дожидаться ужина, да и сомневаюсь, что он сравнится со всем этим великолепием, которым только что снедали. Убравшись на столе, мужики засобирались в туалет, перекурить, позвали и меня. Я с таким надрывом отказался, что всё понявший правильно Митяй мне подмигнул:

— Да выделим тебе курева, нешто без понятия⁈ Сам таким был!

— Да бросаю я, Митяй. — Поделился я наболевшим и выстраданным. — Раз уж сюда попал, на воле то тяжелей будет бросить.

— Кому как, — не согласился тот и уточнил. — давно куришь то, что так страдаешь?

— Лет тридцать, — глубоко вздохнул я, настроившись на безоговорочную победу над пагубной привычкой. — сколько себя помню!

Митяй закатился со смеху от моей непосредственности и приотстав от вышедших из палаты, залез в свою тумбочку и презентовал горсть карамели, подушек дунькина радость, когда-то щедро обсыпанных какао порошком, а сейчас безнадёжно слипшимися в монолитный ком: «Вот, самое то, как захочешь курить, метни конфетку, отвлекает. Семечки ещё хорошо, но чего нет, того нет» — развел он руками, словно извиняясь, что не припас на такой случай. Проникновенно поблагодарил, с его стороны это и так достаточно щедрый жест — передачек то ни ему, ни его товарищу никто не носит, как я успел понять. Тут же отколупал одну конфету и закинул в рот — и впрямь, полегче стало, курить конечно тянет, но терпимо. Спасибо реципиенту, не так сильно баловался никотином (или не так давно), нет такого неодолимого желания закурить.

Время до ужина скоротали за картами, благо — на сытое брюхо. Литературы никакой в палате не наблюдалось, так что только подкидной, альтернатива — созерцание потолка или побеленных извёсткой стен, спать двадцать четыре часа в сутки невозможно. В столовой, ознакомившись с содержимым тарелки — слопал чутка синеватое картофельное пюре с котлетой, по ощущениям — состоявшей наполовину из хлеба. Несмотря на огульное обвинение Степана — оказалось съедобно. Ну или мне такой молодой и прожорливый организм достался, что не вкинь в топку, всего мало окажется.

К вечеру мужики подозрительно зашевелились. Уж я то такие моменты на раз просекаю, надо ко сну готовиться, а они шушукаются и в каком-то оживленно-возбужденном состоянии находятся. Словно где-то припрятали пару бутылок и в нетерпении кружат, улучая момент, когда можно накатить, не привлекая внимания. Нормальные у них тут порядки, Степан с засапожником, пьянка намечается, вот тебе и режимное учреждение. Дальнейшие события мои подозрения подтвердили, Митяй, потирая руки — ободрил Степана и вольноопределяющихся:

— Скоро, мужики! Сейчас в восемь санитары сменятся, дежурный врач с медсестрой в кабинете закроются, а на выходные присмотр спустя рукава, тогда ближе к ночи и заварим чифира! Отблагодарим вас за харч!

— И таблеток на всех хватит! — С гордостью добавил Мишка.

Вовка, как более умный из будущих воинов советской армии — засомневался, стоит ли оно того. На что Митяй ему авторитетно заявил, что как он собрался служить, если был в дурдоме и не чифирил, ни таблеток не пробовал. Однополчане же засмеют! Ну а Степан, уже не в первый раз, как я понял — переспросил, что точно ли от этих таблеток с чифиром опъяниться можно, да так что ни выхлопа не будет, не похмелья и получив утвердительный ответ — стал нарезать круги по палате.

Меня, как малолетнего — на этот праздник жизни не позвали, впрочем — я и сам бы отказался. Жрать непонятные таблетки, выменянные у дурачков с диагнозами за сигареты и запивать их крепчайшим чаем — эта романтика не по мне. По крайней мере, не настолько ещё обрыдла действительность, чтоб убегать от неё таким образом, безвозвратно гробить при этом печень. С риском попасться администрации, не, тут без меня!

После восьми вечера и впрямь, и до этого не сильно оживленная дурка стала успокаиваться. Пока не привезли какого-то буйного, который принялся оглашать криками покой готовящегося отойти ко сну заведения: «Зорька! Зорька! Зорька моя!!!» — безутешно надрывался новый постоялец.

— Сейчас угомонят, в карцер и на вязки! — С надеждой проговорил Митяй, извертевшийся в ожидании запланированного мероприятия.

— Так идите и варите, — не понял я его телодвижений. — вы же в туалете на дровах собрались чифир кипятить? Сейчас точно не до вас санитарам будет.

— Соображаешь! — Уважительно отдал дань моим аналитическим способностям Митяй и скомандовал собираться и выдвигаться.

Сейчас нажрутся колес, будут мычать и слюни пускать, пока не уснут. И этого крикуна угомонят, хоть спокойно высплюсь. Вот с такими мыслями я отправился с ними в туалет, умыться перед сном, да и так, для общего развития — посмотреть, как и чем они упарываться будут. Еле успел умыться, как в туалете запахло дымом, несмотря на распахнутое насквозь окно.

— Я на стрёме постою! — Поставил я в курс мужиков и поспешил покинуть помещение.

Минут десять околачивался в коридоре недалеко от дверей туалета, с опасением ожидая появления санитаров, но к счастью — они были слишком заняты мужиком, всё так же продолжающим убиваться по неведомой Зорьке. А там и мои соседи наконец то гурьбой вывалились, пропахшие дымом и счастливые донельзя.

— Пошли, пошли, пока не накрыло! — Поторопил Митяй и мы дружно направились домой, в палату.

Там я сразу же залез на кровать, с интересом и любопытством поглядывая на мужиков — когда же их начнет забирать, чтоб как разойдутся по спальным местам — тоже лечь спать, день сегодня выдался насыщенный на события. Они, правда — не спешили угомониться. А напротив, стали ходить по палате, по настойчивой рекомендации Митяя:

— Надо двигаться, чтоб разошлось лучше! Да и когда накроет, циклодол штука такая, пока ходишь, не так штырит!

— А точно хватит⁈ — Засомневался Степан. — Что-то я ничего не чую, чо там эти восемь таблеток, может ещё добавить?

— Должно хватить! — Успокоил его Мишка. — Мы в прошлый раз в полтора раза меньше сожрали, полночи тащило!

Меня стал разбирать смех — взрослые мужики, а такой хернёй занимаются! Словно филиал секции спортивной ходьбы, ходят друг за другом по палате, энергично дыша и размахивая руками, скорей бы угомонились. Подобно новому пациенту, которого, кстати — вот уже минут двадцать не слышно. Утихомирили значит, препараты штука такая, сам на себе вчера ночью испытал. Меня передернуло от воспоминаний, и стало любопытно — что это за циклодол такой, который они употребили, я про такие транквилизаторы или снотворные даже не слышал. Ладно, скоро сам увижу, вон даже пыхтеть стали и раскраснелись…

— Зорька моя, Зорька! — Неожиданно громко возопил было умолкнувший страдалец, видимо отдохнувший и набравшийся сил. — Зорька!

Да уж, поспишь тут! Ладно хоть мои притихли, перестали изображать спортсменов и разбредаются по койкам, а этот поорет и перестанет, надеюсь. Надо свет выключить, кстати, как отбой объявят, им всяко не до этого будет. Уже ошаропученные какие-то и потерянные, может по койкам их развести?

— Отбой! — Гаркнул санитар в коридоре, хорошо что издалека, откуда-то от палаты-карцера. — Гасим свет!

Встал, пробрался к выключателю у дверей, по ходу движения подталкивая сосдей к кровати и негромко уговаривая: «Давайте мужики, укладывайтесь, отбой. Не привлекайте внимние, оно вам надо? Ложитесь тихонько!» Те молча послушно разошлись, кроме Вовки, который продолжил топтаться перед кроватью Степана. Щелкнул рубильником кондового советского выключателя, но ожидаемая темнота в палате не воцарилась — уличный фонарь за окном не разгонял сумрак, а подсвечивал палату синим светом, как в аквариуме. Сходство с подводным миром добавляла тишина и безмолвно копошившийся Вовка у спинки кровати, словно сомик, обследующий корягу.

— Зорька моя, Зорька! — Да что ты будешь делать, так и заикой недолго остаться! До чего же крепок мужик русский, ничем его не угомонишь. Одна радость, от моих психонавтов внимание санитаров отвлекает. — Зорька!

Сглазил! Этот болезный своими воплями запустил цепную реакцию! Степан внезапно спрыгнул с кровати, вцепился в Вовку и принялся трясти, словно тряпичную куклу:

— Куда ты под колёса лезешь, чудило⁈ Жить надоело⁈ — Затем небрежным движением швырнул его к себе на кровать, и вначале более спокойным тоном скомандовал. — Сиди в кабине и держись! — А затем вообще доверительно, как подельнику и товарищу. — Сейчас силос развезем и калымить поедем! А что ночь, так я огород и без фар вспашу, за беленькую то!

Механизатор Степан получается, догадался я, интересная штука, эти таблетки! Надо тоже вырубить, пригодятся. Лишь бы в полный рост чудить не принялись, за мужиков я переживал, всё-таки уже не совсем чужие люди. Степан вон притих, вцепился в спинку кровати и с натугой её ворочает, не иначе — развез уже силос и по частным огородам поехал. Вовка тоже молчит, ухватился за другую спинку кровати и крепко держится, это он правильно, чтоб на ходу из кабины не выпасть! Главное, чтоб тихо и без агрессии!

Друг Вовки, Сенька — встал в угол и без остановки скребся в стены, по очереди, то справа, то слева, негромко причитая:

— Да как же так, нельзя же так, как выйти то⁈

Митяй доверительно склонился к тумбочке и с жаром её уговаривал, к счастью — вполголоса:

— В этот раз всё по другому будет, кореш, зуб даю! Ты чо, мне, Митяю, не веришь⁈

Больше всех порадовал Мишка, он сполз с кровати на пол, накинул на себя одеяло и лежал неподвижно, не издавая звуков. Я даже встал, дошел до него и потрогал — живой ли, притих так, как бы не задохнулся.

— Не надо! — Испуганно отозвался Мишка, живой значит!

— Зорька моя, Зорька! — Я чуть не присел, нельзя же так пугать! Минут десять ведь молчал, чо началось то? — Зорька!

Больше всех чудиков, собравшихся в нашей палате, мне понравился Мишка. Лежит молча, никого не трогает, а этим фиг его знает, какая моча в голову ударит в следующий момент. Что-то никакого желания засыпать рядом с такими пассажирами нет, сейчас у них одно на уме, через минуту другие глюки. Впрочем, есть идея, Сенька в углу вроде тоже смирный. Стащил с чужой кровати, не разбираясь чья это — одеяло, осторожно подкрался к скребущему в поисках выхода стены Сеньке и накрыл его. Как клетку с попугаем, и сразу же отскочил, мало ли, перемкнет ещё, парень он здоровый, мне с ним не справится.

А ведь работает! Сенька притих и осел на пол, словно суслик замер! Я обрадовался такому эффекту и не замедлил воспользоваться лайфхаком — всех накрыл поочерёдно, тишь и благодать настала! Ну почти, изредка что-то взбормотнут и опять замолкнут, жить можно! Словно камень с души упал, лишь бы санитары с обходом не заглянули, вот удивятся то — пять столбиков неподвижных замерло в палате, накрытых одеялом. Хотя нет, четыре, Мишка на полу лежит.

— Зорька моя, Зорька! Зорька!

Да ну на! У кого там в СССР секса не было⁈ Тут в отдельно взятой палате психоделическая революция, ладно хоть без свободной любви! Удостоверился, что мои сидят и лежат смирно, без всяких поползновений вырваться из коконов и закрыл глаза, надо спать, спокойной ночи, стала жизнь на день короче…

Глава 7

Глава 7.

— Вань, а Вань, скажи ещё раз⁈ — Пристает Митяй.

До утра они пришли в себя, разошлись по спальным местам и вчерашнее представление прошло мимо внимания санитаров. Ну мне не трудно повторить так понравившуюся Митяю фразу:

— Концепция умеренности вам чужда, Митяй!

Тот шевелит губами, стараясь заучить так залегшее в душу выражение. По виду мужиков и не скажешь, что вчера отрывались по полной, бодрячком держатся. Даже на пользу пошло, ни вольноопределяющиеся, не Степан — не горят желанием дальше экспериментировать в этом направлении. Самое неожиданное — и Мишка встал на светлую сторону силы, видать досталось ему вчера, под одеялом, всё утро шептал:

— Никогда, больше никогда! Лучше БФ на сверло или одеколон, чем эти наркотики!

Хоть клинику открывай, по излечению от зависимостей, только где таких таблеток набрать. Сейчас как раз вся эта истерия начинается, в связи с антиалкогольной компанией — народ начнет массово жрать как не в себя всё, что содержит спирт. Почему-то думал, что лечебно-трудовые профилактории в это время появились, но как меня просветили Митяй с Мишкой — давно они существуют. Кто такую «светлую идею» подсказал Меченному с сухим законом — не знаю, но чешутся руки, выдернуть им за это ноги…

После завтрака поднимается суета, удивляющая не только меня, но и окружающих. По словам сопалатников — выходные обычно в дурке проходят тихо и особенно скучно, а тут зам главврача появился, со свитой, вызвали меня в процедурный кабинет, где принялись возмущаться. Слава богу, не мной, а тем фактом, что меня с ожогом к ним определили, из интенсивной терапии.

— У нас тут не гнойная хирургия, это совсем не наш профиль! — Пафосно возмущается медик, неожиданно при этом мне подмигивая. — А мальчику необходимо делать ежедневные перевязки! Будем писать докладную по этому поводу!

Понятно, главврач районной больницы, по всей видимости — глупо подставился, направив меня сюда. А тут какие-то свои подковерные интриги, мне пока непонятные. Да и без разницы, если честно, мне ведь что надо — чтоб мамашу Мюллер отстранили от должности старшей медсестры как минимум, а как максимум — чтоб дали по рукам, отбив всякую охоту к самоуправству. А то нашлась тут доктор Менгеле в юбке! А что до главврача районки и неприятностнй, которые сулит ему эта ситуация — его проблемы. Надо было сразу пресекать такое, к тому же — это уже не первый случай, значит — не на своем месте человек.

Повозмущавшись — врачи коротко со мной переговорили, поспрашивали как учусь, что читаю и кем хочу стать, когда вырасту. За десять минут ненавязчивых вопросов — выяснили мою вменяемость:

— Обычный ребёнок! — С удовлетворением заключил зам главврача ПНД. — Непонятно, с какого такого перепуга его к нам направили, да еще на выходные!

Ну а мой ответ, кем я хочу стать — вообще привел их в умиление, честно глядя на собравшийся консилиум, заявил:

— Директором совхоза! Или, лучше, мясокомбината!

— Что мы тут время теряем, он нормальней всех нас вместе взятых, — констатировал один из врачей. — пойдемте бумаги составлять. А мальчиком Лариса Сергеевна займется, не оставлять же его без квалифицированной медицинской помощи. И этот факт обязательно укажем! Справишься, Ларочка?

— Справлюсь! — Пискнула покрасневшая от внимания высокого начальства притулившаяся сбоку на кушетке молоденькая медсестра, до этого сидевшая молча.

Довольные врачи, оживленно переговариваясь — покинули процедурный кабинет. Лариса, (которой отчество ну вот совсем не шло, так и хотелось назвать её, по примеру одного из врачей — Ларочкой) доброжелательно на меня поглядывая, пригласила располагаться на кушетке. Загремела инструментами, достала перевязочные материалы и занялась моей многострадальной рукой. Я с трепетом ожидал увидеть там, под слоем бинтов — некий хтонический ужас, вроде сожженной напрочь кисти, до костей.

Болела рука, надо признаться — всё время, ещё и бинтов с марлей намотали столько, что подсознательно не ожидал хорошего. Оказалось — всё на самом деле не так страшно, жить буду! И не то что до свадьбы, за пару недель заживет, бывало и хуже При виде реального положения дел — сразу полегчало, и саму процедуру перевязки перенес стоически, как и подобает мужчине. Закусив губу, правда. Ларочка это оценила и завязав бантиком концы бинта — ласково потрепала меня по голове:

— Молодец, как настоящий боец!

А мне, как бойцу — вдруг захотелось прижаться щекой к её явному третьему размеру, который тесный врачебный халат не мог скрыть. Еле справился с нахлынувшим порывом, мда, шалят гормоны, а дальше больше. Бедная моя психика! И окружающих, их тоже немало сюрпризов ожидает…

Вернувшись в палату — обнаружил бьющих копытом и прихорашивающихся Степана с вольноопределяющимися, на мой безмолвный вопрос — тут же просветили:

— Ты чего, Вань, посещение пациентов же! К тебе то приедут, есть кому?

— Должны… — Без особой уверенности пробормотал я, предстоящее знакомство с семьёй нервировало, как всё выйдет. И смогут ли вообще приехать…

Степан ждал приезда жены, перебирая в тумбочке банки и ненужное, которое следовало отдать домой, вольноопределяющиеся тоже предвкушали встречу с родственниками. И только Митяй с Мишкой грустили, не ожидая визитов, и передачек соответственно.

— Жуков, родственники приехали, выходи! — Заглянула в палату медсестра, приглашающе махнув рукой, недоумевая, отчего это я застыл столбом.

Тряхнул головой, сбросив охватившее оцепенение — с дядькой же вчера нормально всё прошло, а встречи с остальными родственниками не избежать, так что вперёд! Направляемый медсестрой, спустился на первый этаж и тут же был взят в оборот, затискан и зацелован молодой женщиной, довольно-таки привлекательной и высокой. В её объятиях как-то сразу понял, что да — это моя мама. Верней — реципиента, но сейчас моя! Накатило, что чуть не разревелся от нахлынувших чувств и на какое-то время выпал из реальности.

— Как ты, сынок? — Растормошила меня мама. — Всё хорошо, что врачи говорят, что ты молчишь, Ваня, ты в порядке⁈

— В порядке, мама! — Голос всё-таки дрогнул и пришлось непроизвольно несколько раз сморгнуть. — Не волнуйся, всё хорошо и даже ожог так себе, как на собаке заживет!

Тут же, на стульях для посетителей — сидел улыбающийся дядька, с прижавшейся к боку малолетней курносой пигалицей, блин, какая она мелкая. Бант в светло-русых волосах больше головы! Мама суетливо поставила на стол здоровую сумку, приготовившись тут же, не откладывая, накормить нерадивого отпрыска, явно изголодавшегося вдали от родного дома. Пришлось вежливо попросить подождать с этим, ещё ведь и с остальными не поздоровался.

Пожал левой рукой протянутую дядькой руку, насупившейся сестренке как можно ласковей сказал:

— Здравствуй, Саша!

Сестренка потрясенно и недоверчиво воззрилась на меня, открыв рот от изумления. Впрочем, длилось это состояние у неё недолго, опомнившись — сжала кулачки и вместо здравствуй перешла в контрнаступление, гневно мне заявив:

— Ти поганька, Ванька! Мама из-за тебя плакала!

— Я тоже по тебе скучал, Саша! Иди сюда, сестренка, я же тебя люблю всё-таки!

Мда, вот реципиент тот ещё фрукт, судя по изумленной реакции мамы и дядьки — совсем не баловал младшую братской любовью. Да и мелкая в ступоре, не спешит обнять брата, ну хоть кулаки разжала и то хлеб. Дядька сориентировался быстрее всех и обратился к маме:

— Смотри, Нин, как на него удар током повлиял, по Шурке соскучился! Глядишь, ещё и за ум возьмется, отличником станет…

Мама осела на стул, рядом с привезенной сумкой, с неверием глядя на разворачивающуюся перед глазами картину, а я продолжил налаживать безнадежно испорченные отношения с сестрёнкой.

— Как живете то, Саша? В садик ходишь?

— Хожу, — буркнула она. — холошо живем, без тебя!

Да что ты будешь делать! Ладно, по отношению к младшей сестренке реципиент был редкостной скотиной, тут с наскока не исправить, есть над чем работать. А девчушка хорошенькая, вон боевая какая, ничуть не боится старшего брата. Который не только отлупить может, а неоднократно это практиковал, как подсказывает память…

Глядя на Сашу, продолжавшую зыркать на меня исподлобья и старающуюся держаться подальше, стал загибать пальцы на левой руке, размышляя вслух:

— Так, у нас сегодня пятое апреля, до двадцать четвертого осталось девятнадцать дней. Как шесть лет справлять будем, Саша? Что хочешь, чтоб тебе подарили?

— А ты пооомнишь⁈ — От удивления младшая округлила глаза и опять потешно приоткрыла рот. Нет, классная же она, мелкая ещё и все эмоции сразу на лице видно.

— Конечно помню, ты же сестра моя! — Тут же подтвердил. — Насчет подарка тебе сейчас ничего обещать не могу, но тортик точно испечем. Даже вместе, видишь у меня рука забинтованная пока, один не справлюсь, поможешь мне?

В мои объятия Саша после этого не кинулась, но так отчаянно закивала головой, что того и гляди — бант оторвется. Андрей с мамой с не меньшим удивлением наблюдали произошедшую со мной метаморфозу, мама вообще — дыхание затаила и глазами хлопает. Дядька кашлянул:

— Так, я вас покину, надо с врачом переговорить, узнать кой-чего, я быстро, общайтесь пока!

А меня взяла в оборот мама, охая и ахая, историю того, как я вместо районной больницы оказался в дурдоме — дядька ей уже рассказал. И что порадовало — была полностью на моей стороне. Ну это понятно, материнский инстинкт, какой матери такое отношение к собственному ребенку понравится. Выспросив все нюансы и детали, спохватилась:

— Ой, я же тебе столько приготовила! Так, это вот съешь сразу, чтоб не испортилось, пирожки тебе бабушки передали, вот эти тоже сразу кушай, они с печенью, а вот эти могут и несколько дней полежать, ничего с ними не будет…

Я кивал головой, со всем соглашаясь, голос мамы журчал в голове ручейком, в смысл я не вникал, неужели не разберусь потом, что мне привезли? Тот же Митяй с Мишкой помогут, с радостью. Саша наконец-то перестала дичиться, присела рядом и прижалась ко мне, расспрашивая с пристрастием, какой именно торт я собрался ей на день рождения печь. И не собираюсь ли я в очередной раз её обмануть, как обычно.

— Какой хочешь, такой и испечем! — Самонадеянно заявил я, ещё не представляя, с какими мне трудностями предстоит столкнуться.

— Пекари вы мои! Кулинары-кондитеры! — Мама обняла нас обоих, радуясь нежданно-негаданно воцарившейся идиллии в семейных отношениях. Тут я её понимал, раньше то я младшую (вернее, мой реципиент) — только шпынял и третировал, а та, несмотря на своё малолетство и несоответствие весовых категорий — не давала спуску.

Два часа, отведенные на посещение родственников — пролетели незаметно. Вот уже Степан, попрощавшись с женой — попер из вестибюля, в котором и происходили встречи пациентов с родней, пару увесистых сумок в палату. Вольноопределяющиеся, также чинно попрощавшись со своими — поднялись по лестнице. Другие, незнакомые мне пациенты и их посетители — были разогнаны медсестрой, помещение опустело и остались только мы с мамой, вцепившейся в меня с одной стороны и Сашкой с другой. Уже недовольная дежурная медсестра стала подходить с твердым намерением указать нам на истёкшее время, как спустился довольный дядька.

— Всё, Нин, заканчивай с телячьими нежностями, не смущай парня! С врачом я поговорил, у Ваньки всё нормально, скорей всего, в понедельник–вторник домой выпишут. Верней, в начале в районную, но там его держать не будут, на перевязку и в селе может ходить, выпишут.

Мама обрадовалась, да и я тоже, чего скрывать, не для того сюда попал, чтоб по больницам скитаться. Радость от того, что я скоро попаду домой — не помешала маме со мной попрощаться так, словно меня в армию забирают. Саша, освоившаяся с изменившимся братом — прильнула ко мне, обняла и довольно воскликнула:

— Как же холошо, что тебя током удалило, Ваня!

Надо с ней потом будет обязательно позаниматься, с выговариванием буквы «р» у меня и у самого были проблемы в детстве (в том, не здесь), которые только после занятий у логопеда в первом классе получилось исправить. Ничего сложного, кое-что помню, главное — систематически заниматься, пофиксим!

Затащил сумку в палатку, вспомнив строгий мамин наказ, неоднократно транслируемый (видать, надежды на мою сознательность было мало, поэтому раз семь повторила): «Банки не потеряй и не разбей!» На обед, по понятной причине — не пошли всей палатой, объедались домашними пирожками и прочими вкусностями не отходя от кассы. Холодильника, такого простого и привычного в моё время бытового электроприбора — в отделении не было, так что в первую очередь уничтожали скоропортящиеся продукты.

Наелись так, что во время наступившего сончаса — все разбрелись по кроватям и заснули. Я и сам наелся до отвала, аж глаза закрывались, но вот уснуть по примеру соседей не получилось. Вначале их разнокалиберный храп помешал, а затем задумался, что скоро выпишут и придется выходить из больницы, в большой мир. А там школа, с которой всё плохо, родственники, одним словом — реальная жизнь, к которой я, благодаря воспоминаниям реципиента — худо-бедно подготовлен, с одной стороны. А с другой — сознание взрослого человека из двадцать первого века, да в реалии СССР и переходный возраст…

Навскидку столько вариантов конфликтов вырисовывалось, начиная с бытовых проблем, от которых я при буржуазном капитализме совсем отвык, до межличностных отношений, связанных с моим возрастом. Это мне ещё повезло, что попал в другое время и в другого человека, а не в самого себя, пережить пубертат по второму кругу — нелегкое испытание…

Прорвемся, тут до совершеннолетия то осталось четыре года, гораздо больше волнует то, что восемнадцать мне будет как раз в девяностом. Год, с которого начались нелегкие испытания для страны и народа, поверившего в песни реформаторов о свободе, демократии и капитализме, при котором у каждого будет возможность выбирать в магазине из ста сортов колбасы. О том, что не у всех при этом будут деньги на покупку той же колбасы — народ не предупредили…

Уснёшь тут, как же! Принялся вспоминать сотни прочитанных книг про попаданцев, примеривая к себе — что я могу изменить. Понятно, что устроиться в жизни, зная в общих чертах, что ждет мир — вполне выполнимо. И семью оградить по возможности от всех гримас периода становления капитализма, после сегодняшней встречи сомнений в том, что родственников я не брошу — не осталось. И от реципиента много сохранилось, и сам стал воспринимать этих людей как семью…

Настолько ушел в размышления, что машинально стал ковырять пальцем в стене, вначале протер известку, затем слой штукатурки и вот уже ковыряю бетон. Вот хоть тресни, ни роялей в кустах, ни подходов к людям, которые могут повлиять на развитие ситуации в стране. Хотя от отца осталась двустволка и запас расходников, можно воспользоваться ножовкой по металлу и изготовить обрез. Того же Ельцина, при желании и настойчивости — можно подкараулить, пока он не забронзовел окончательно и не пробился на самый верх…

Да нет, это бред, не в одном Ельцине или Горбачеве дело, тут вся система вразнос пошла, ввергая людей в когнитивный диссонанс. Разница между реальным положением дел и идеологией, спускаемой сверху — настолько утомила народ, что перемен жаждут все, как там у Цоя:

' Перемен требуют наши сердца

Перемен требуют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен

Перемен, мы ждём перемен…'

Совсем как в нашем двадцать первом веке — народ кормят дружбонародием и многонациональной страной, призывая не раскачивать лодку. А народ звереет, глядя на всё это многонационалие не из окошек правительственных кортежей и не из-за высоких заборов особняков, а на улицах. И читая новости, как сводки с фронта: «Незаконные мигранты изнасиловали…», «Мигранты забили толпой участника СВО…»

Потом, хлебнув лиха в девяностые — народ с ностальгией будет вспоминать времена советского союза. Как это водится в воспоминаниях о прошлом — забывая негатив и помня только хорошее. «Себя будем спасть и семью!» — решил я: «А дальше по возможности, глупо спасать людей, которые не желают быть спасенными, за того же Ельцина будет выходить столько народа на митинги, в полной уверенности, что они защищают своё счастливое будущее, не ведая о том, что им уготовано…»

Глава 8

Глава 8.

День да ночь, сутки прочь — вот краткое содержание того, как я провел выходные в дурдоме. Отоспался на всю оставшуюся жизнь, наслушался не выдуманных историй от Степана, про деревенские будни и весьма поучительных баек от Митяя, естественно — на тему, как заходить в хату и петухов отличать от порядочных арестантов. История моего противостояния с персоналом районной больницы к тому времени неведомыми путями стала достоянием общественности, ничем иным объяснить то, что Митяй вначале стал просвещать меня о жизни за той стороны решетки, а потом и вовсе по секрету рассказал, как можно сбежать из дурдома — не могу.

Я как-то надеялся, что до крайностей не дойдет и всё решится в правовом поле. Но план побега, подсказанный Митяем — запомнил накрепко, мало ли как жизнь повернётся. В воскресенье ещё помылся, пользуясь хорошим отношением со стороны персонала и заодно подстригся под ручную машинку, под ноль, упросив санитара. Очень уж мне не понравилась моя прическа, гейская какая-то, а сам реципиент ей весьма гордился, называя «маллет». Я такую видел у персонажей фильма «Полицейская академия», завсегдатаев клуба «Голубая устрица». Хорошо, что у бывшего хозяина этого тела нет права голоса, да и сознания, как такового — одни воспоминания, и те фрагментарные и неполные. Вот бы он взвыл по поводу такого варварского отношения к внешнему виду…

С желанием посетить имевшуюся в отделении ванну тоже не всё так было просто, медсестра, полным сомнения голосом справедливо заметила, что у меня ожоги на руке, которые мочить противопоказано.

— Делов то! — Самонадеянно заявил я. — Пакет надеть и лейкопластырем прихватить, я ведь с пожара, Лариса Сергеевна, и током меня било! Сил нет, пропах и чешется всё!

— Где я тебе пакет возьму⁈ — Нахмурилась медсестра.

Чуть не ляпнул, что в «Пятерочке» можно майку купить, но вовремя прикусил язык. Полиэтиленовые пакеты сейчас роскошь и редкость, нет такого понятия, как одноразовые — их тщательно моют, сушат и вновь используют, просто бальзам на душу Греты Тунберг. Это если посчастливится их урвать, в обиходе в основном пакеты из коричневой упаковочной бумаги. Не говоря уже о больших пакетах, статусная по этим временам вещь, особенно если с иностранным логотипом или картинкой.

С ностальгией вспомнил свои подростковые годы и юность, очередную волну школьной моды, когда особенным шиком считалось ходить на занятия с тетрадями и учебниками в подобном пакете. То ли самый конец восьмидесятых, то ли начало девяностых, что-то с памятью моей стало… А память предшественника подсказала, что сейчас дифференциация в школьной иерархии зависит от того, кто с каким дипломатом ходит. Заявится с портфелем, это сразу обозначить себя колхозником и поставить крест на себе. Тут же в голове всплыл образ дипломата — уродливой прямоугольной коробки, обтянутой каким-то серым дерматином. Не предмет гордости, встречались в школе экземпляры получше и качественней, но зато не хуже, чем у остальных…

Мда, вот ещё одна причина для нежелания посещать школу, отвык я от этого всего стадного в подростковом сообществе, подстраиваться под коллектив малолетних приматов — нет никакого желания. Как же хорошо, что у меня травма! Освобождение от занятий на неделю, а то и на две — гарантированно. А там вообще попробую увильнуть от школы, под предлогом того, что раз на второй год оставляют, так нечего там делать. И у реципиента какое-то неприятие этой школы, вернее — 7 А класса, в котором он оказался после переезда с Севера. Отношения не сложились сразу, так что нечего усугублять, с глаз долой, из сердца вон! Доживем до осени, пойдем второй раз в седьмой класс, там и буду думать…

— Давай, говорю, я тебе клеёнкой обмотаю повязку! — Тормошит меня Лариса Сергеевна, вырвав из воспоминаний и размышлений. — Чего задумался? Только ты всё равно руку держи подальше от воды!

— Спасибо!

Понимаю, что если бы не протекция дядьки, не видать такого хорошего отношения со стороны персонала, но тем не менее, благодарю, от меня не убудет. Медсестричка обматывает культяпку клеёнкой, закрепляет лейкопластырем и я, довольный, направляюсь в ванную комнату. Надо ещё воспользоваться предоставившейся возможностью уединиться и сбросить психоэмоциональное напряжение, а то при виде Ларисы Сергеевны то в жар, то в холод бросает и хочется странного…

С мыслями остаться наедине пришлось расстаться, как ни утомило уже постоянное нахождение среди людей. Так то грех жаловаться, но вот хочется побыть в одиночестве, устал от ежеминутных взглядов окружающих.

'Ну вот и всё, разбилась жизнь,

Осколками мечты по фюзеляжу,

И с ускореньем в девять с половиной «же»,

Последний гусь взлетает на форсаже!'

Декламирую про себя, ну а чего — тренируюсь, раз сольная карьера не светит, так может в литераторы пробьюсь или в стихотворцы. Лариса Сергеевна устраивается на стуле рядом с открытой дверью ванной комнаты и подбадривает:

— Иди, иди, не стесняйся! Нужен ты мне, подсматривать! Да и чего я там не видела. — Тут же густо краснеет от двусмысленно прозвучавшей фразы и уже строже добавляет. — Порядок такой, вы же психические, положено так!

Поминутно оглядываясь на коварную медсестру, которая вопреки обещанию на меня нет-нет, да поглядывает — раздеваюсь и залезаю в ванну. Цивилизация, горячая вода! Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое! Мыло, правда — хозяйственное, ну хоть полотенце свое, домашнее, привезённое сегодня мамой. Ну так и мне, со своей новой прической — шампунь без надобности. Особо не разнеживаюсь, не один такой желающий, в процессе разглядываю себя в зеркало на стене, еле сдерживая смех — больно вид комичный, со вскинутой правой рукой, которую я всячески стараюсь не намочить. Ещё бы усики и косплей на одного австрийского художника стопроцентный…

Мои соседи тоже по очереди проходят через ванну, сидим в палате довольные и чистые. Степан, с затуманившимся взором — вспоминает баню у себя в деревне, чуть слезу не пускает, при упоминании запотевшей бутылки из холодильника. Ему только-только белку купировали, вчера всю ночь галюны ловил, нажравшись колес — а всё туда же! С таким наплевательским отношением к собственному здоровью — быть ему завсегдатаем ПНД, а там и ЛТП в перспективе. Ладно, мужик взрослый, не мне ему нотации читать…

От карт уже с души воротит, вернее — от дурака, в преферанс бы сейчас пульку расписал с гораздо большим удовольствием, но увы. Суббота наконец заканчивается, мои, оторвавшись вчера — больше к приключениям не стремятся и ночь проходит спокойно. А всё воскресенье — словно день сурка: перевязка, завтрак, обед и ужин, карты…

Сегодня дежурит другая медсестра, взамен Лидии Сергеевны и в процедурной, после перевязки — обнадеживает:

— Завтра, Ваня, тебя утром обратно переведут, а там скорей всего выпишут и домой поедешь! Скучно здесь?

— Не то слово… — Оправдываю её надежды, если я от безделья чуть на стены не лезу, нормальный четырнадцатилетний подросток вообще тут с ума сходить должен.

Вечером долго не могу уснуть (отоспался впрок) и немного мандражирую перед завтрашним днём, когда размеренный и поднадоевший больничный распорядок сменится волей. Полагаться полностью на доставшиеся воспоминания бывшего хозяина тела не стоит, они во первых субъективны, во вторых — не полные и обрывочные. Если что, буду ссылаться на последствия после удара током, главное — не переборщить, а то от странного поведения до постоянной прописки в дурдоме один шаг.

Мысли сворачивают на привычную дорожку — как спасти СССР⁈ Аж зубами скрипнул с досады, да сдался он мне! Тут со своим настоящим ещё не определился, а туда же, спасатель! Ладно, я это больше от досады и бессилия, ну куда ни кинь — нет метода и возможности, пока по крайней мере. И вообще, без интернета, поисковиков и электронных гаджетов — чувствую себя неполноценным слегка, чуть ли не ущербным. Те же мысли о необходимости учиться, пусть и не сейчас, а с началом нового учебного года — отгоняю, стараясь об этом не думать, чтоб не портить настроение.

Поворочавшись и сбив простыню под собой в канат — наконец то забываюсь и проваливаюсь в беспокойный сон. В котором неожиданно вновь становлюсь попаданцем, только наконец-то в самого себя, и не в школьника. На дворе начало двадцать первого века, только-только сотовая связь начинает входить в обиход, а я, как и тогда — зависаю в деревне у приятеля, был такой период в жизни, отдохнул душой и телом. С капельницей ближе к осени…

Мы с Вовкой сидим у него в сарае, на дворе начало лета, и как в песне — барабанит по крыше дождь. На верстаке плитка, шумит самогонный аппарат, а у стены выстроился ряд фляг с уже созревшей брагой.

— Ммм, зело борзо! — Довольно бросает он, выдохнув после стопки и закусывает свежесорванными перьями лука с грядки, макая их в солонку. — Почистим ещё, конечно, и молоком, и через уголь пропустим, потом разольем по таре, эту партию на кедровых орешках поставим настаиваться! Ты чо не пьешь?

Мне хочется открыть другу глаза и предупредить, уберечь и его, и себя от неизбежного. Я то ведь всё знаю, как оно дальше будет. Но вместо этого поднимаю свою стопку и отсалютовав — дегустирую, комментируя:

— Хорошо пошла!

Всё как тогда, сейчас его мать зайдет и ругаться будет, надо как-то прервать этот порочный круг, попаданец я или зря⁈ Скрипит входная дверь, входит тетя Тома:

— Вовка! Там ветром теплицу в нескольких местах порвало! Перекрывать надо, а вы опять пьете! Иди посмотри, а то ведь ветром совсем всё порвет!

— Мы не пьём, мама, а перерабатываем полуфабрикат в жидкую валюту, делаем инвестиции в будущее! — Вовка с гордостью осматривает батарею алюминиевых фляг. — Нам при всем желании это не выпить! Не волнуйся, сейчас всё починим, пусть дождик стихнет хоть, чо зря мокнуть!

Меня опять подмывает рассказать, прервать порочный круг, но никак, такое вот ущербное попаданство на этот раз. Как собака Павлова — всё понимаю, но сказать не могу. И сделать тоже, вот мы опять синхронно чокаемся, несмотря на моё яростное внутренне сопротивление и выпиваем. Зря Вовка говорит, что не сможем всё выпить — ещё и не хватит…

«Сейчас пойдем смотреть пострадавшую теплицу…» — Всё, что будет дальше, я знаю наизусть. — «Там и впрямь в трех местах порвало слегка, и дернул же меня тогда черт предложить заклеить скотчем!» Так и происходит, но свернуть с уже пройденного сценария не получается и я бессильно наблюдаю, как обрадованный моей «гениальной идеей» Вовка радостно хлопает меня по плечу и мы вдвоем за несколько минут чиним теплицу скотчем, с двух сторон.

Понимаю, что ничего изменить не в силах и безвольно плыву по течению. «Через два или три дня тетя Тома снова придет…» — Легко предсказывать, если знаешь наперед.

— Вовка, там разошлось всё и ещё больше порвало! — Негодует мамка.

— Щас починим! Рулон ещё целый есть! — Друг её беспокойства не разделяет, ещё бы, с утра дегустируем, море по колено…

Сейчас мы больше половины рулона скотча истратим, через неделю уже два купим и все уйдут без остатка, в попытках починить теплицу. А в начале июля, протрезвев — обнаружим с Вовкой напрочь порванную теплицу, зато щедро и со всех сторон обмотанную скотчем. Который от влаги толком не держится и спустя какое-то время отклеивается. А теперь веселый ветерок играет концами скотча, а сама теплица похожа на экспонат современного искусства, сотворенного накуренным «художником».

«Надо было сразу перекрывать, ведь всё равно так и пришлось делать…» — Констатирую очевидный факт, сожалея при этом, что нельзя изменить дальнейшего, запомненного уже частично хода событий: «Баню, конечно, жалко. И с девчонками неудобно получилось, да что за попаданство то такое, форменное издевательство!»

Трясу головой, не разбирая, где явь, где навь, затем взгляд фокусируется и замечаю стены палаты, спящих на кроватях соседей и понимаю — это был всего лишь сон. А я в палате диспансера для скорбных умом, сейчас бы покурить после такого сновидения…

Сходил умылся и там, в туалете — всё понял. Мой сон, это же ответ на мучающий меня вопрос, как спасти Союз. Подсознание выдало верный ответ на то, что не давало мне покоя наяву. Никак не спасти СССР, он как та несчастная теплица — то что мертво, не реанимировать…

Глава 9

Глава 9.

Понедельник — день тяжелый, суета начинается сразу же после завтрака. Уже по знакомому маршруту возвращаюсь в отделение интенсивной терапии районной больницы, где меня сразу берут в оборот. Нет чтоб перевязку сначала сделать плановую — сразу начинают выспрашивать все подробности конфликта, и белые халаты, накинутые на костюмы тройки — меня в заблуждение не вводят. Сразу видно, какая-то комиссия и судя по благожелательности вопросов ко мне — переживать не стоит. Пусть лучше теперь мамаша Мюллер переживает, на пару с главврачом.

Отвечаю на все вопросы, стараясь не выбиваться из роли подростка, и уж тем более не шокировать их фразеологизмами и идиомами из своего времени — не поймут и не оценят. После чего меня передают на попечение молодого врача и уходят, по обрывкам фраз: «Это вопиющий случай!»; «Не первый раз уже такое происходит!» — понимаю, что наше дело правое и победа будет за нами. Врач, заботам которого меня поручили, вопреки ожиданиям — не смотрит волком. Пошла возня крысиная, кого-то с должности подвинут, а кого-то наоборот — наверх протолкнут. Опрашивает, осматривает, присутствует на перевязке и удовлетворившись — предлагает два варианта: домой ехать или остаться здесь.

— Динамика у тебя хорошая, организм молодой, заживает на глазах. Нет смысла в стационаре лежать, а повязку сменить тебе и в селе могут. — Ненавязчиво подталкивает он меня к выписке.

Я и сам не горю желанием и дальше оставаться в этом осином гнезде, лучше до дома, до хаты, доводы его принимаю и высказываюсь за выписку. Видно, что аж вздохнул с облегчением, впрочем — и я не сильно расстроен, что придется покинуть эти стены. Вот прямо неуютно себя здесь чувствую, подгадила мне Лидия Валерьевна, отравила момент знакомства с реалиями советской медицины. Надеюсь — карма её настигнет и прокатится катком, таких к лечению пациентов на пушечный выстрел подпускать не стоит, особенно к детям!

Словно по мановению волшебной палочки — все препоны и бюрократическая волокита устранены и уже к одиннадцати часам меня выписывают. Выдав на прощание направление в сельскую больницу и ещё какие-то справки. Пытаюсь разобраться, что там написано и кроме того, что мне предписаны перевязки и дневной стационар — больше ничего не могу понять. Врачебный почерк — это вневременное и даже интернациональное, лучше не вникать, меньше голова болеть будет. Так же выдают вещи, в которых я сюда попал, но я уже переодет в привезенное в субботу мамой, так что пахнущую дымом школьную форму засовываю в хозяйственную сумку, к опустошенным стеклянным банкам.

Стою у регистратуры и слегка растерялся от обрушившейся на мои плечи свободы. Так, автобусы в село ездят пять или шесть раз в день, но вот сорока пяти копеек, чтоб оплатить проезд — нет. Понимаю, что мама на работе, но вот дядька — мог бы и проконтролировать выписку! Где его искать — не знаю, память реципиента молчит, придется ехать так, без денег. Всё таки не капитализм, неужели высадят ребёнка посреди дороги? На всякий случай достаю одежду из сумки и начинаю обследовать, под неодобрительным взглядом тетки на ресепшене, тьфу ты, за стойкой регистратуры же.

Есть! Выуживаю из карманов в общей сложности тридцать семь копеек медью и беленькими монетками. Затем, вспомнив свою юность — обследую нашлепку с эмблемой на правом плече пиджака. Мысли у дураков сходятся, не зря я в это тело попал, ох не зря! Так и есть, верх патча аккуратно отпорот, а в образовавшемся таким образом потайном карманчике обнаруживаю десяток спичек, ширпу от спичечного коробка и половину сигареты, практически высыпавшуюся после всего пережитого. Мусор в урну, пиджак со штанами обратно в сумку и пора на выход, здесь мне явно не рады!

— Иван, Жуков? — Окликает меня молодой мужчина у выхода.

— Ну я, а кто вы? — На всякий случай оглядываюсь на тетку за стойкой, она бдит, так что я успокаиваюсь и перевожу взгляд на собеседника.

— Сослуживец Андрюхин я, Василий! — Протягивает мне руку, которую я пожимаю, а он продолжает. — Он занят, меня попросил тебя встретить и на автобус посадить. И вот ещё, пока не забыл.

Протягивает мне зелёную трешку, которую я тут же, стараясь на неё не пялиться (тридцать лет не видел) — убираю в карман.

— Ты как насчет перекусить? — Спрашивает меня на улице дядькин коллега. — Рейс в час пятнадцать, с запасом успеваем, лучше в столовке перекусить, чем в буфете на автовокзале.

Соглашаюсь и Василий проводит меня какими-то закоулками к столовой. В городе я практически не ориентируюсь, воспоминания предшественника тоже подробностями не изобилуют, так что следую за ним. Народу на улице в будний день мало, столовая практически пустая, так что без очереди Василий нагребает два подноса, свой и за меня, недовольно отмахивается от протянутой мной трешки и мы устраиваемся за столом.

Время уже ближе к обеду, уминаю свою порцию картофельного пюре с двумя котлетами так, что за ушами трещит. На столе солонка, перечница и баночка с горчицей, щедро намазываю ей котлеты, под одобрение Василия:

— Не жалей, профсоюзное масло бесплатно!

Халявная горчица неожиданно оказывается годной, аж слезу выбивает, и вообще — всё вкусно. Вкусней, чем в больнице, не говоря о дурдоме. Пока едим, поглядываю на Василия, что-то в нем неуловимо дядьку напоминает, в поведении и манере держаться, поэтому спрашиваю, не сдерживая любопытства (подросток я или нет?):

— А вы тоже там, за речкой воевали, как Андрей?

— Не однополчане и другим годом службы, но да! — Нехотя соглашается он, поморщившись, и добавляет. — Давай уж на ты, как договорились…

— Что, достали вопросами про подвиги? — Догадываюсь я, продолжая одной левой безжалостно кромсать котлету алюминиевой вилкой.

— Есть такое. — Он уже поглядывает на меня с доброжелательным интересом и я удовлетворяю его любопытство.

— Тоже поначалу к Андрею приставал, первое время.

— А сейчас что, перестал?

— Ага, понял, что толку нет. А ты говори, что писарем в штабе служил, если рассказывать нет желания, чтоб отстали.

— Как, как? — Переспрашивает Василий и заразительно смеётся. — Спасибо, запомню!

На автостанции покупает мне билет в кассе, снова отмахиваясь от денег, смотрит на часы. До отправления автобуса чуть меньше часа, вижу, что у него свои дела и торчать на вокзале не с руки. Говорю, что не маленький, в автобус и сам сяду, тот сразу веселеет. На прощание обмениваемся рукопожатием, Василий желает мне удачи и почти убегает. А я направляюсь к киоску «Союзпечати», где почти полчаса занимаюсь тем, что рассматриваю весьма богатый ассортимент печатной продукции, канцелярии и прочих мелочей. Надо же как-то время убить, до отправления…

Знакомство с городом отложу на будущее, как освоюсь, а пока домой. Наконец стрелка вокзальных часов нехотя подползает к часу, на моей платформе начинает скапливаться народ и подруливает автобус, скрипнув тормозами. Народ всколыхнулся и успокоился, водитель не торопится открывать двери и вылез на улицу, закурив. Подтягиваюсь к остановке, среди собравшихся встречаю пару знакомых реципиенту, вежливо с ними здороваюсь. Наше село — конечный пункт маршрута, на лобовом стекле автобуса табличка «Энск — Перопавловка», по дороге еще несколько населённых пунктов, так что малое количество узнаваемых лиц вполне объяснимо.

Шофер, посмотрев на часы — без какой-либо рефлексии бросает окурок на асфальт, растирает его ботинком, залезает за руль и с громким «Пфф» — распахиваются двери гармошкой. Народ активно пробивается вперед, я благоразумно не лезу в первые ряды. Успею, да и по возрасту стоять положено, если сидячих мест на всех не хватит.

Дождался, когда самые нетерпеливые залезут и тоже вошел в автобус, отлично — места есть! Устроился на заднем сиденье, пожалев, что так и не купил ничего из печатной продукции в киоске, ехать почти час. Тут же всплыло в голове, что почитать на ходу не получится — дорога не асфальтированная, сразу за пределами города начинается отсыпанная гравием шоссейная дорога. То то народ, не дожидаясь отправления — вцепился в поручни.

Водитель высунул голову с водительского места, спросил:

— Все?

— Все, все! — Откликнулись в салоне. — Поехали, раньше выедем, быстрей приедем!

Снова громкое «Пфф» пневматики дверей и автобус трогается, но тут же на весь салон раздается скрип тормозов и громкое эмоциональное: «Да ёб вашу!» — шофёра. Открываются передние двери, забегают три моих сверстника: «Извините пожалуйста!»; «Спасибо!» — и пробираются назад, нацеливаясь на широкое заднее сиденье, где кроме меня в углу и устроившегося посередине молодого незнакомого парня — все остальные места свободны.

А я (вернее — реципиент) их знаю! Но радости от встречи не испытываю, скорее напротив. Копаюсь в памяти, так и есть — Петька из восьмого класса, сын председателя совхоза и два его прихвостня, оба моих одноклассника. Какие-то у меня с ним контры, а какие — непонятно. Их поведение наши непростые отношения подтверждают, зыркнув на меня исподлобья, все трое занимают места справа, втиснувшись там, не поздоровавшись. Нашим легче, тоже на них ноль внимания и отвернулся к окну.

А там весна, подтаявшие сугробы, припекает солнце. В салоне стало душно, неприятно пахнет тормозными колодками — Урал всё-таки, еще до выезда из города дорога то в горку, то под гору. А дальше больше, и горы проедем, и два моста через речку. Стянул с головы петушок, чем вызвал нездоровое оживление Петьки сотоварищи, начавших обсуждать меня и мою бритую голову в третьем лице:

— Гы, точно в дурдоме был, я же говорил!

— Как только выпустили, вещи наверное собрать и обратно!

Провокационные выпады проигнорировал, чем распалил их больше, однако дальше упражняться в остроумии у них не получилось. Сидевший между нами парень лет двадцати с небольшим цыкнул на них и они примолкли, а он обратился ко мне, полюбопытствовав по поводу повязки. Рассказал, чего с хорошим человеком не поговорить. В процессе и познакомились, тот, узнав что я Жуков — обрадовался, оказалось, что знает нескольких моих братьев, с одним даже учился вместе. Что и не удивительно, как я уже упоминал — родственников в селе на две, а то и на три улицы наберётся.

Автобус то натужно ревя на подъемах, то разгоняясь на спусках — бодро мчал по дороге, вот уже проехали несколько деревень и людей в салоне почти не осталось. На предпоследней остановке вылез и мой новый знакомый, велев передавать привет братьям от Кирилла.

— Скажешь, что Керя передавал, они поймут!

— Хорошо!

Петька со своими миньонами притих и даже после того, как Кирилл вылез — сидели тихо. Видимо вспомнили, что я не один, а за моей спиной куча старших братьев. Но флюиды недовольства и взгляды, которыми они меня одаривали — подсказывали, что всё не так просто, где-то я успел этому Петьке не просто на мозоль наступить, а оттоптаться, судя по личной неприязни неприкрытой. В воспоминаниях реципиента ничего не нашлось, где и как пересеклись наши дорожки, может в детском садике чего не поделили даже, вот эта вендетта и тянется с горшка…

Нет же, Петька не местный — вылезло из наследства реципиента. Отца его назначили директором совхоза, приехали они в Петропавловку всей семьёй пару лет назад. А я только после нового года, получается — совсем недавно что-то произошло. То ли сам реципиент не отдупляет, из-за чего конфронтация, то ли со стороны Петьки наезд на ровном месте, самоутверждается за счет младшего. Уже то, что оба его приятеля семиклассники, в то время как он заканчивает восьмой — характеризует его его как главшпана, есть такой типаж, любящий верховодить теми, кто помладше и не может оспорить авторитет…

Пазик замер перед спуском под горку, а я наконец своими глазами увидел раскинувшееся в долине село. Живописно, ничего не скажешь, и здоровое — больше трёх тысяч человек живет и работает. Две автобусные остановки как никак, что красноречиво говорит о размерах Петропавловки, первая в Центре, сразу после церкви, в которой сейчас крутят кино, а по выходным устраивают танцы. А вторая моя, Каменка, как называют нашу часть села. У нас там и новая, трехэтажная школа, и бетонная коробка строящегося уже который год клуба (реципиент ещё лет в шесть там в войнушку играл, с тех пор ничего не добавилось). Значит, неизбежное соперничество между двумя частями деревни, между центровскими и каменскими, без поножовщины, надеюсь…

Спустились с горы, в Центре почти все вылезли, остались только мы на заднем сиденье, две женщины в середине салона и и бравый дедок спереди. Автобус еще минут пять выписывал кругаля по привольно раскинувшемуся селу, проехав две моста через небольшие речушки, прежде чем затормозил на конечной. А вот и две двухэтажки, сразу возле остановки, в одной из которых мы и живем, с мамой и сестрёнкой. Чуть подальше — школа, удобно, три минуты из квартиры до неё не торопясь. В стороне магазин райпотребсоюза, приземистое бревенчатое строение.

Удачно нам родственники помогли с обменом, всё-таки квартира с центральным отоплением — это не частный дом с удобствами во дворе. Дядька ещё нам врезал кран в ванной, к отоплению, так что весь отопительный сезон — горячая вода без лимита. А в остальное время — титан на дровяном отоплении, мама у нас хоть и деревенская, но испорченна вначале учёбой, потом жизнью в городе, поэтому титан придется топить каждый день, как отопление отключат. Посуду мыть и самим мыться, каждый день. Ванька этому противился, кивая на одноклассников, которые раз в неделю по субботам в баню ходили и всех всё устраивало, но мать была непреклонна, чему я сейчас только радовался.

И почти вся инфраструктура необходимая в шаговой доступности, через пару домов от магазина — мамино КБО, в бывшем купеческом особняке. Только вот за Сашкой в садик придется в центр топать, это обязанность одна из моих основных, не считая ухода за скотиной. Тут я посмотрел на свою забинтованную руку и пожалел маму, минимум неделю, а то и больше, придется ей на себе всё тащить…

Пропустил недругов, не спеша вылез за ними и остановился в раздумьях — сразу домой направиться или к маме зайти, обрадовать. Проблем с тем, чтоб попасть в квартиру — не было никаких, ключ лежал под ковриком, перед дверью. Время такое, не пуганный народ, да и воровать у нас нечего, живем скромно — как все. Старенький черно-белый телек, холодильник, тарахтящий как трактор, да кондовая стиральная машинка с функцией ручного отжима — вот наши основные активы. Спереть их в селе, где всё на виду — проблематично, поэтому ключ всегда на одном и том же месте. Ну и ещё из-за моего разгильдяйства, с детства теряю ключи, варежки и прочее, что только можно потерять…

— Эй, Жук, поговорить надо! — Вырвал меня из задумчивости голос Петьки.

— Говори, — Великодушно разрешил я, оглядев окрестности. Все пассажиры уже разошлись от остановки и мы остались наедине, что меня не особо беспокоило. Я с забинтованной рукой, навряд ли будет что-то, выходящее за рамки обычной перепалки и словесного выяснения отношений. — только недолго, некогда мне с вами…

— Слышь, Жук, — Петька так произносил «Жук», как выплевывая, а ведь больше так никто реципиента не называл. Ещё бы, когда тебя зовут Ванька Жуков, ни к чему какие-либо другие прозвища. — ещё раз тебя с Ленкой увижу, пожалеешь!

Краткий экскурс в сохранившиеся воспоминания удивил — Ленка идентифицировалась как моя старая детская подружка (в садик какое-то время ходили, пока мы на Север не уехали), наши родители дружили, ну и мы с ней тоже. Реципиент её как объект воздыхания не рассматривал, сох без взаимности по некой роковой красотке из восьмого класса, Марине. А с Ленкой дружил, какие поползновения матримониальные могут быть к старому боевому товарищу, с которым на горшках рядом сидели и совершали набеги на соседские огороды? А вот Петька то поплыл, непонятно, что он в ней нашел, но такие наезды без последствий нельзя оставлять.

— Да пошел ты! — Усмехнулся я и шагнул в сторону, обходя героя-любовника и его шавок.

— Ты чо, не понял⁈ — Петька непонятно с какого перепуга схватил меня за грудки и попытался встряхнуть.

А вот это он уже перегнул в моменте, мало того, что он старше — я только что из больницы, и рука правая забинтована. Попытался оттолкнуть его левой, но безуспешно, тот осатанел ещё больше, вцепившись в ворот затрещавшей олимпийки и брызгая слюной:

— Ты не понимаешь, отсталый, с кем связался!

Это я то отсталый⁈ Мало мне того, что школьная форма неизвестно в каком состоянии, сейчас ещё и олимпийку порвет, пришлось ему двинуть коленом между ног. Честно, не честно — у меня правая рука не работает, нечего мне в лицо плевать! Петька хрюкнул и успокоился, тут же присев на корточки.

— Ебанутое создание!

Прокомментировал я ситуацию и только собрался откланяться, как мне прилетело в голову справа. А затем и слева, успел вцепиться здоровой рукой в одного, толкнул и завалился вместе с ним, а сверху на голову продолжали сыпаться удары от второго. Одно слово — дети, в нормальной драке давно бы вырубили, но и сейчас во рту привкус крови, дело времени, когда запинают. Примерился и засадил головой лежащему подо мной, метя в нос, но что-то пошло не так. Походу — в лоб попал, ему явно не понравилось, но и у меня в голове зазвенело. Забьют ведь, вдвоем, сейчас ещё этот мудень в себя придет…

— А ну, чего сцепились, сучата, вдвоем на одного⁈

Сверху прилетать перестало, я примерился тщательней и боднул одноклассника Сережку головой в нос. Вот как попал удачно — сразу имя вспомнил. Тут же меня приподняло и оторвало от него:

— Ванька⁈

Прекратил драку проходивший мимо из магазина пенсионер, знавший и меня, и моих оппонентов, деревня же. Растащив нас — потребовал объяснений, что происходит и чего не поделили. Петька пыхтел, мои одноклассники тоже. Что и не мудрено, косяк с их стороны был конкретный, тут и выяснять ничего не надо. Я тоже молчал, чего рассказывать — всё на виду. Дедок тоже сделал свои выводы, отвесив знатного подсрачника слегка пришедшему в себя Петьке:

— Понаехали, выкормыш председательский! А вы, шакалята, брысь отсюда, чертово семя!

По нолям сыграли, получается. Чувствую, в таком виде мне к маме заявляться не стоит, попало мне нормально. Мои соперники бесславно покинули пятачок у остановки, спасибо деду за победу, а мой спаситель насел на меня, выясняя, из-за чего они на меня втроем ополчились.

— Девчонку не поделили… — Ну вот не до разговоров мне сейчас, умыться бы, желательно холодной водой.

— Девку⁈ — Удивился дед. — А не рано ли закобелились, Ванька? Тебя на второй год оставляют, а ты из-за девок дерешься⁈

Тьфу ты, в натуре деревня! Каждая собака уже в курсе моей успеваемости. И эти архаровцы, не знаю как одноклассники, а вот с Петькой мне краями не разойтись…

Глава 10

Глава 10.

— Охохонюшки… — Только и сказала мама, увидев меня разукрашенного в своем КБО. — Я уж испугалась, что тебе током выжгло всё и никогда не станешь прежним, а тебе как с гуся вода, ничуть не изменился! Где тебя так, с городскими чего не поделил или уже у нас успел⁈

— Да там, — уклончиво ответил я, не вдаваясь в подробности. — Мама, я за мелкой пошел, заберу, не беспокойся!

— Подожди, давай мерку сниму, раз уж зашел. Сошью вам на лето с Шуркой что-нибудь…

Терпеливо постоял, пока меня крутили и вертели, прикладывая портновский метр и мимоходом стащил треугольный мелок закройщицы. «Чо за замашки клептомана⁈» — мелькнуло в голове и тут же пришел мыслеобраз от воспоминаний предшественника: «Очень вкусный мел, не как в школе, без посторонних примесей и вкраплений!» По ходу — недостаток кальция у меня, надеюсь — штукатурку со стен не начну непроизвольно обгладывать, надо на молочку налегать, корова же своя…

— Банки то привез? — Без особой надежды поинтересовалась мама.

— А то! — С гордостью похвалился.

Она с тревогой принялась меня пристально рассматривать, не поверила, значит, что посещение больницы без последствий осталось. Ну вот и всё, мою тушку оставили в покое, тщательно измерив, я двинул на выход и уже в самых дверях мама спохватилась:

— Да, Вань, зайдите с Шуркой к бабушке, у них поешьте, мне отчет квартальный надо готовить, задержусь сегодня!

— К твоей или отцовой?

— К обеим, все за тебя переживали, покажись!

Часами надо обзаводиться, не дело так — по солнышку определяться. И не город, где прохожих много, у каждого спросить можно. От отца часы остались, но мама мне их пока не дает, справедливо опасаясь, что ненадолго собаке блин, по её выражению. Да уж, «успехи» в учебе кредиту доверия совсем не способствуют, кто куда попадает, а я в распустяя. Ладно, не привыкать, по всей видимости — самый подходящий мне реципиент достался, и почему я не сильно удивлен…

Спустился в лог, перешел через речку и вот я уже в Центре, десять минут и на площади, справа сельсовет, слева большой райповский магазин «стекляшка» (вместо стены у него — одна большая витрина застекленная, вот и название), а прямо — детский сад, куда мне и надо.

— Александра ваша опять отличилась!

С порога выговаривает мне воспитательница, Саша сопит у своего шкафчика, переодеваясь. Видно невооруженным глазом, что у неё совсем другая трактовка событий, кардинально идущая вразрез со словами педагога.

— Плохо ест и не спала во время сончаса! — Перечисляет грехи ребёнка строгая воспитательница, с такой залаченной прической, что кирпичом не пробьёшь. — И другие, глядя на неё, не слушаются! Пререкается постоянно! Мальчишками командует, и что удивительно, они её слушаются!

— А что плохого? — Заступился я, хорош уже мою мелкую гнобить. — У девчонки есть своё мнение и она не боится его высказывать, прирожденный лидер растет! Может даже, будущий генеральный секретарь!

Воспитательница чуть не поперхнулась от возмущения и не зная, куда деть руки — поправила воротничок и погладила челку. Вот уборщица, возившаяся в углу с ведром и шваброй — была честнее. Истово перекрестилась и пробормотав: «Чур меня!» — подхватила ведро и поспешила удалиться из раздевалки. Саша застегнула сандалии, нетерпеливо притопнула и объявила:

— Я всё! Пошли уже!

На улице, разглядев мои боевые отметины, с восхищением воскликнула:

— Ваня! Ты опять длался⁈

Вот, уже Ваня, а не Ванька, прогресс!

— Да это разве драка, — не стал я приукрашивать свои подвиги. — детский лепет, раз голову арматурой не пробили…

Обратно пошли другой дорогой, свернули по центральной дороге направо, вниз и к речушке, миновали хозтовары и комиссионный, возле церкви свернув налево, к дому деда. Вернее так — к домине! Большой двухэтажный особняк (первый этаж полуподвальный, правда), рубленный из лиственницы ещё в конце девятнадцатого века, родовое гнездо Свиридовых. Мамка у меня Свиридова в девичестве, так что идем к бабушке и дедушке Свиридовым.

А если точнее — к прабабушке и прадедушке, бабушка по маме — живет и работает в Челябинске, трудится в больнице (чёрт, рука зачесалась, завтра с утра на перевязку). А деда нет, он оставил маме звучное отчества Генриховна и был таков, умотал на комсомольскую стройку, ну хоть алименты платил и каждый год присылал открытку, поздравляя нас с новым годом, в лицо я его ещё никогда не видел. Мы, чтоб не ломать язык — зовем их дедой Сашей (вот да, имя Александр в нашей семье — на каждом шагу попадается) и бабой Фомой (Фомаида Петровна, как уважительно обращаются к ней в селе).

Дед с бабушкой у нас патриархи — родились в начале века, застали и гражданскую (по малолетству не успев поучаствовать) и Великую Отечественную. Дед во второй мировой воевал недолго, что-то чуть больше около двух лет, после чего его списали по ранению. Реципиент к подвигу деда относился скептически — и воевал всего два года, и ничего не рассказывал, как крошил фрицев в капусту. То ли дело ветераны, приходившие в школу каждый год в преддверии дня победы! Дух захватывало от их красочного повествования о своих подвигах!

А я сейчас, сверившись с доставшимися воспоминаниями — присвистнул. Только на памяти реципиента деда три раза госпитализировали, доставая осколки, оставшиеся с той далекой войны. А что до не такого большого количества медалей на груди деда, которые он с гордостью доставал на девятое мая — так там были две «За отвагу», «За боевые заслуги», орден Отечественной 1-й степени, не считая кучи других, вроде за победу над Германией и прочих. Так что дед боевой, оказывается, реципиент ещё не научился отделять наносную шелуху от настоящих дел и поступков…

Ещё они оба работали с детских лет, батрачили до революции (так что здоровый родительский дом, в котором они сейчас живут, это не от предков зажиточных, а от большой семьи достался), бабушка сейчас на пенсии, а дед, несмотря ни на что — до сих пор работает трактористом-механизатором. Внуков у них, помимо нас — прорва, что не мешает им всех любить и привечать, со всей страны в этот большой дом гости съезжаются, а летом — наших братьев и сестер привозят. Называется это — отдохнуть в деревне, а на деле — у деда не отдохнёшь, с детства к труду приучает, и методы у него очень убедительные и действенные…

Бабушка встретила нас уже надоевшими мне охами и ахами, расспрашивала про больницу и напоила чаем с только что испеченными оладьями, это мы удачно зашли! Дед всё ещё был на работе, ну ничего, увижу ещё, я здесь надолго. Саша принялась терроризировать кошку, гоняясь за ней по всем многочисленным комнатам, а меня вызвали во двор родственники, получается — двоюродные братья по матери, Свиридовская мафия.

— Чо, Ванька, правду брешут, что тебя втроем лупцевали с Петкой твои одноклассники? — Сразу взял быка за рога Лёшка, он старший, как раз с Петькой учится, только в параллельном.

— Вдвоем! — Я не стал усугублять положение своих недавних противников, им и так невесело придется. — Петьку я сразу усадил на жопу, отдыхать.

— Лёшка, Серёжка! — Вышла на крыльцо бабушка, вытираю руки полотенцем. — Чего во дворе стоите, пошли оладушки есть, пока горячие!

— Мы сытые, Ба! — С сожалением отказался Лёха и строго добавил вполголоса дернувшемуся было Серёге. — Куда⁈ Нам этих засранцев надо вперед Жуковых перехватить и накостылять, проглотина!

Братаны развернулись и резво стартанули за ворота, только земля из-под кед вылетела. Тут и Саша, уязвленная нежеланием кошки общаться — запросилась домой, так что поблагодарив бабу Фому — пошли дальше. Еще другие дед с бабкой в планах, но это уже ближе к дому, на той стороне лога, в районе Каменки.

Сашка по дороге подобрала палку и с остервенением рубила попадавшиеся по обочине будылья сорняков, азартно приговаривая:

— Нна, получай! По башке алматулой!

Надо как-то аккуратней с её воспитанием, она же сейчас всё как губка впитывает, тут и без меня есть кому вокабуляр ей пополнить, не стоит усугублять… Спустились к речке, запал у малявки иссяк и перед горкой она взмолилась о передышке.

— Давай отдохнем, Ваня! Я устала!

Закинул здоровой рукой её на спину и почти забежал в гору (что она там весит, в свои неполные шесть, да и ноги у меня, благодаря езде на велосипеде со шлангами вместо камер — о-го-го, подкаченные), а тут и дом дедовский, Жуковский, прямо на берегу. Поскромней, конечно, чем Свиридовский, но тоже не маленький.

Дед и бабка по отцу — гораздо моложе, Антонина и Арлен (армия Ленина). Деда так с перепугу родители назвали, на заре советской власти чудом избегнув катка коллективизации. По доносу комбедовского активиста, их уже арестовали, описывая небогатое имущество и повезли на станцию, выселять и осваивать Сибирь. Вся их вина заключалась в том, что помощника нанимали на покос, что и не замедлил отразить в кляузе излишне ретивый и завистливый активист. Спасло их то, что старший сын служил в красной армии, родственники со справкой из сельсовета отбили их на станции. Вот родившегося затем деда Арленом и назвали, на всякий случай.

Этот председатель комитета совета бедноты стал потом героем, посмертно, про него даже в школе стенд есть, как ему кулаки руки и ноги сломали, оставив умирать в овраге. Из оврага он героически спасся, но года через три умер от беспробудного пьянства, и в деревне, несмотря на официальное звание героя — его не любят. А эпитеты, которыми его награждают те, кто кадра этого помнил живым — при Сашке лучше не вспоминать…

— Ванька, ебанарот! Живой, здоровый! Как я рад тебя видеть! Внучка! — Дед, возившийся у открытых дверей стайки, воткнул вилы в землю, раскинул руки и шагнул к нам.

Он нас любит, а после смерти отца так вообще, я ведь один у него пока Жуков. Андрей не женился ещё, делает в городе карьеру в милиции, а у средней отцовской сестры (батя старшим был), тети Тани — две девчонки, чуть постарше Саши, наши двоюродные сестрёнки, получается. Хотя Жуковых, помимо нас, в селе — не счесть, у деда братьев и сестёр много, но вот я у него такой один. Так что дед меня считает наследником, дает погонять на своем мотоцикле «Урал», научил пользоваться бензопилой (тяжелая только она ещё для меня, зараза), тоже «Урал», как и велик мой, живем мы здесь же, таскает то на рыбалку, то на охоту. А на покосе и за руль трактора пускает, сколько себя помню.

Малая вскарабкалась на деда, без всякого почтения дергая за усы и бороду, требовательно вопросила:

— Деда, а валенье в поглебе есть⁈

— Всё есть, Шурка, идите к бабке, она вас напоит-накормит! А я сейчас приберусь со скотиной и тоже подойду. Ты то как Ванька, выписали подчистую? А что с рукой? Ладно, идите, потом обскажешь!

У деда, как я подрос и показал свой характер — идея-фикс навязчивая, определить меня по партийной линии. Предпосылки были: и книжки читаю, и голова светлая, и ленив не по деревенски, при неуемной энергии, если дело касается шкод и проказ. Прямая дорога в партийные функционеры! А как подопьет, проговаривается, с мечтательной улыбкой, о моей грядущей миссии:

— Запустить коммунистам ежа за пазуху! Пусть страдают!

Тут Арлен и прадед Александр Гаврилович нашли общий язык (помимо самогона)— оба беспартийные, коммунистов недолюбливают и всячески поносят, когда собираются на семейных праздниках и торжествах. Причем именно о теперешних, новой элите, распоясавшихся и зажравшихся без товарища Сталина. Это реципиент многого не догонял, а вот мне с обоими дедами будет очень интересно, чувствую. Жалко, что пока ещё не дорос с ними выпивать, у них именно в процессе распития самые интересные разговоры, даже по этому времени нелицеприятные для власти и органов…

Бабушка, при виде нас — обрадовалась и захлопотала, не слушая возражений, что сыты, сказала как отрезала:

— Ничего не знаю, сейчас пельменей сварю! Как раз печка топится! Как же ты исхудал, Ваня, по больницам скитаясь! И тебе, Шурка, больше есть надо, кожа да кости! И мы с дедом с вами за кумпанию поедим…

Сварить пельмени на раскаленной плите деревенской печки — недолго, как раз дед подоспел, убравшись в сарае, накормив живность. Вроде и не голодал, а на пельмени накинулся как с голодного края, макая их, по примеру деда — в разведенный уксус с перцем. Чего так не жить в деревне! Дефицита пока не ощущается, но стоит, для полноты картины — посетить магазины, вроде как раз в эти годы всё начнется. Вначале пропадет сахар, как последствие антиалкогольной компании, а затем на полках магазинов останутся только пирамиды консервных банок морской капусты и батареи трёхлитровок берёзового сока.

— Вкусно? — Бабушка с умилением наблюдала, как мы наелись и вывалились из-за стола, переваливаясь с боку на бок, столько всего съели.

— Спасибо, очень! — И ведь не соврал, домашние, они на порядок вкусней, чем магазинные из двадцать первого века!

— Вари ещё потом! — Поблагодарила Сашка в своем стиле, поглаживая живот.

Всё мы не осилили, оставшиеся пельмени бабушка, узнав от меня, что мама задерживается на работе, сложила в литровую банку, кинув сверху немаленький кусок сливочного масла.

— На сковородке пожарит и поест, — заключила с удовлетворением. — тяжело ей с вами двумя, ещё и скотина. Банку принесёте!

Дед, апеллируя к бабке, что единственного внука выписали из больницы — потребовал это отметить. Баба Тоня покосилась, поджала губы, но бутылку на стол выставила. Дед Арлен стопок пять успел замахнуть, под мой рассказ по второму кругу (ещё и маме придется повторять, в КБО то не распространялся, там любопытных много присутствовало) про больничную эпопею. Подвергнутый цензуре, конечно. Однако, сильно разгуляться деду не довелось — всё подмечающая бабка ловко убрала бутыль и дед расстроенно крякнул, напустившись на мамашу Мюллер, желая ей всего хорошего за содеянное…

Домой отправились в уже сгущающемся сумраке, первая декада апреля — снег на открытых местах почти весь сошел, темнеет рано и если нет луны — хоть глаза выколи. А у остановки, где днем происходило эпичное побоище — нас поймали. Жуковы, аж четверо, троюродные разновозрастные братья, подобно Свиридовым — жаждущие постоять за честь фамилии. Сашке насовали карамелек, а меня принялись выспрашивать о случившемся, сжимая кулаки и поражаясь потерявшим страх отщепенцам.

— Долго будут переулками ходить и прихрамывать! — Веско заметил Серёга, только на это раз Жуков. — Зря они это сделали…

Я добавил, что могут и не успеть покарать виновных:

— Лёха с Серёгой Свиридовы обещались им ноги повыдергивать, когда только Сашку из садика забрал! Я так то тоже не стоял столбом, отмахивался, вы уж там сильно их не калечьте!

— Как бог черепаху уделаем! — Пообещал не злобствовать самый младший, Колька-шестиклассник и троюродные братаны, похрустывая прихватившим грязь ледком, ушли причинять справедливость.

Мама обрадовалась пельменям, ну и нам тоже, не стала разогревать — умяла их прямо из банки, оправдавшись:

— Посуду меньше мыть, устала и проголодалась с этим отчетом и скотина ещё, с меня пример брать не надо!

Мама доела и осоловела, непроизвольно закрывая глаза. Да уж, нелегко ей с нами двумя, права бабка. Тридцать четыре ей, молодая, красивая и никакой диеты не надо — фигура такая, что хоть сейчас на обложку «Работницы». Скорей бы рука зажила, хоть с коровой и бычком ей помогу, доить конечно не буду, ну а все остальное — по силам на себя взять. А лучше вообще эту скотину побоку, если честно…

Мама проморгалась и улыбнулась, скомандовав:

— Мыться, Шурка первая! Потом сказку прочитаю и спать, а я ещё немного посижу с отчетом…

И разложила на столе в зале бумаги. Из ванны, помывшись, выскочила Саша, заканючив:

— Сказку, мам, ты обещала сказку!

— Работай мам, я сейчас сполоснусь и сам ей почитаю. — Предложил я, пожалев маму.

Мама недоверчиво воззрилась на нас, перевела взгляд на сестренку и с надеждой спросила:

— Что, Саша, послушаешь, как брат почитает⁉

— Да! — Согласилась та и тут же требовательно у меня переспросила. — А какую ты мне сказку будешь читать?

— Да какую хочешь! — Великодушно предложил я. — У нас этих сказок, выбирай любую книжку, я недолго!

Хорошо то как под ноль, протер голову полотенцем и сухая! Зашел в нашу комнату, а там Сашка, балансируя на табуретке, выдергивает одну за другой книжки с полки, бросая их затем на пол, приговаривая при этом:

— У, битт твою мать, не та! У, битт твою мать, не та!

— Саша, это что такое⁈ — Я так и подозревал, что с этим детским садиком что-то не то! — Это пиздец как некрасиво, Саша, материться! Давай в постель, я сам выберу, что читать будем!

Глава 11

Глава 11.

Если говорить штампами — потянулись трудовые будни, на деле же — дни замелькали, как в калейдоскопе. Весна окончательно и бесповоротно вступила в свои права, в темных уголках доживали последние дни грязные кучи снега, с неба жарило солнце, а народ ходил шальной, страдая от симптомов, присущим весеннему пробуждению природы. Со всеми вытекающими.

Меня это весеннее безумие тоже не оставило безучастным, что я, не человек что-ли? Да ещё и организм подростковый, так что крышу рвало — только в путь и никакое послезнание не было преградой. По утрам отводил Сашу в садик (ненавязчиво снимал с мамы те обязанности, которые были по плечу), всю дорогу отвечал на её тысячу: «Почему» и «Зачем» и тренировал рычать.

— Лллл! Лллл! Лллрлллррр! — К концу недели и звонкое «ррр» стало проскальзывать и односельчане привыкли, перестали шарахаться.

Малявка совсем освоилась с изменившимся старшим братом и целеустремленно залезала на шею, в прямом и переносном смысле. А я был не против, неожиданно к ней привязавшись, но изредка, в воспитательных целях — приходилось ссаживать на землю, а то и так у неё ни страха, не авторитетов. Этакая Сара Коннор, из старшей группы детского сада.

Мама, с головой погрязнув в составление квартального отчета — всё происходящее приняла как должное, с немой благодарностью. Не знаю, чем она объяснила себе эти перемены и объясняла ли вообще, по моему — она так уматывалась на работе и затем со скотиной, что ей не до рефлексии было. Ну взялся старший за ум — и хорошо. Может повзрослел или больница повлияла так, всё-таки — за грань заглянул и с того света вернулся. Так что не могла нарадоваться, главное, что других не оповещала: «Как же мой Ваня изменился! Вы не поверите!»

Сдав Сашу на руки воспитательнице — спускался к церкви, переходил речку по шаткому пешеходному мостику и поднимался на самую гору. Там наверху, на въезде и выезде из деревни — находилась сельская больница, где мне ежедневно делали перевязку. Только за утро километров пять приходилось наматывать по селу, из-за крюка в сторону медиков. А асфальта в деревне не было совсем, так что на ноги резиновые сапоги и вперёд, месить весеннюю грязь…

В обед шикую — хожу в столовую совхозную, она рядом с домом, и удобно, и по деньгам недорого. От дядькиной трешки, правда, осталось уже немного, но до конца недели точно хватит. Цены вполне приемлемые, не как пел Расторгев: «На обед хватало меди…», но тридцати копеек хватает с головой, чтоб наесться от пуза. И вкусно, повара местные, посетители в основном — совхозные рабочие, так что всё на достойном уровне. В селе есть ещё одна столовая, в Центре, но уже от райпотребкооперации, её в основном посещают водители проезжающих машин, ну и те, кому не с руки переться в Каменку. Село, как я уже говорил — здоровое, от одного края до другого почти час можно добираться…

Во вторник, после обеда — в гости нагрянули друзья реципиента, мои теперь получается. Как с ними быть — не знаю, есть смутные подозрения, что наша дружба постепенно сойдет на нет, всё-таки разница в возрасте и интересах колоссальная. Поздоровались, пацаны косятся на мою обритую голову, видно что любопытствуют, но сдерживаются. Тоже интересно, что за слухи гуляют по деревне о моих злоключениях в городе, но по большому счету — лучше не обращать внимания. Если уже в понедельник Петька с друзьями был осведомлен о дурдоме, то страшно представить, какими подробностями эти слухи обрастут к концу недели, в процессе передачи…

Пересказали все школьные новости, случившиеся за время моего отсутствия, постарался сделать вид, что мне это интересно. Видимо — получилось не очень, пацаны поняли и воцарилось неловкое молчание. Серёга, помявшись — выдал, что у него на носу экзамены и дома дел по горло, так что вместе собираться сейчас не получится, по крайней мере так часто, как раньше. Я его тут же поддержал, посетовав, что запустил учебу и вот результат — остаюсь на второй год. Рената это, впрочем — обрадовало:

— Вместе с осени учиться будем, в одном классе!

— Да…

Согласился я с таким отчаянием и безнадёгой в голосе, что пацаны, чувствуя неловкость и скованность — поспешили распрощаться, пожелав скорейшего выздоровления напоследок и с облегчением сбежали с лестницы. Да, мы на втором этаже живем и даже балкон есть, на который я вышел после разговора с бывшими приятелями, провожая взглядом их уходящие фигуры. Серёга шел целеустремленно, не оглядываясь, впереди у него были экзамены и переход в девятый класс, не до непоняток со мной. А Ренат изредка оглядывался и что-то горячо ему втолковывал, не желая понять и принять, что детство рано или поздно кончается.

Даже закурить захотелось, от такой картины, с подписью: «Куда уходит детство…». Но тут на дороге появились два моих вчерашних оппонента и по совместительству — одноклассника. Под конвоем моих многочисленных родственников и примкнувших к ним сочувствующих. Надо поторопиться, встретить их у подъезда, а то опять соседи ворчать будут, что ходят ко мне всякие и грязь таскают…

— Прости нас, Вань! — Сходу принялись вымаливать прощение накосячившие вчера гаврики.

Ну что, раскаяние в глазах искреннее, фингалы и синяки присутствуют, всё осознали, чего бы не простить. Спросил, что с зачинщиком, то есть с Петькой. Оказалось — вчера ему перепало и сегодня на перемене досталось, ломанулся после разборок из-за школы в учительскую, ревя и щедро кропя кровью из носа свою рубашку. Из учительской его забрал отец, грозя всеми карами невоспитанным колхозникам, посмевшим обидеть любимое чадо.

— Он это, — шмыгнул носом Серёга, повеселевший после прощения. — утром хвалился, что в город учиться поедет, в гробу он эту деревню видал.

Понятно, папочка может себе позволить, директор совхоза — не последняя фигура, доступ и к материальным благам имеется, и в различные кабинеты вхож. Только боюсь, что с таким отношением к жизни и окружающим — Петьку везде будут лупить, пока дурь не выбьют. А папа вечно за ним сопли подтирать попросту не сможет. Напоследок не удержался и пробил слегка в солнечное сплетение второму однокласснику, Мишке, пояснив:

— За то, что со спины напал, в крысу! Есть претензии какие, давай сейчас и здесь решим!

Мишка только головой отрицательно помотал и просипел, что всё нормально, по справедливости. Парни принялись обсуждать впервые ими услышанное выражение «в крысу» — понравилось. Отговорился, что у нас так в Нягани все говорили, город всё-таки, не меньше нашего Энска. Вот что мне нравится здесь — нет ожесточения у молодежи, то же нападение на меня втроем (ладно, вдвоем — Петьке не до драки было) все осудили, виновных наказали. И вот уже Сережка с Мишкой, пусть и помятые, но зато прощенные — стоят вместе со всеми.

Да, народ не расходится, подступились ко мне — интересно им, что случилось с моей модной стрижкой и правда ли я был в дурдоме. Оказывается, по циркулирующим слухам — меня не просто наголо побрили, но и желтую карточку вручили. Переубеждать бесполезно, чем больше начну оправдываться — тем меньше будут верить. Поэтому тезисно объясняю: «Был, обследовали, побрили, пока отпустили». Вопросы про желтую карточку намеренно игнорирую, пусть сами домысливают, меньше желающих со мной связываться будет.

Наконец расходимся, а я радуюсь, что освобождение от учебы есть пока, да и потом забить можно, раз всё равно корячится второй год. Нет ни желания, не настроения посещать школу и отсрочка до осени — как нельзя кстати. Причем понимаю, что учиться придется, через все «не хочу и не могу». Для самоуспокоения достаю учебник алгебры и математики, с полчаса стараюсь разобраться с тем, с чем мне предстоит столкнуться осенью. Кратко и эмоционально заключив: «Это жопа!» — ставлю его обратно на книжную полку, с твердым намерением больше не прикасаться. Хотя бы до начала следующего учебного года, а в идеале — никогда…

История с Петькой, вполне ожидаемо — на этом не заканчивается. В четверг, возвращаясь из больницы домой — вижу едущий мне навстречу УАЗик директора совхоза, он у нас один такой, ни с кем не перепутаешь. Благоразумно отхожу на обочину, на дороге грязь и лужи, и так после каждого выхода на улицу — приходиться штаны сушить и щеткой потом оттирать. Как в воду глядел — шофер гонит, из-под колес летят говны и при виде меня не подтормаживает, а наоборот — поддает газу.

Прямо непроизвольная классовая ненависть вскипает, волной и непреодолимое желание подобрать с обочины булыжник поувесистей и засандалить в окно. Ладно, я человек взрослый и рассудительный, ограничился тем, что сжал кулак на левой, здоровой руке и выставил средний палец. Машина, было проехавшая мимо — скрипнула тормозами, водила переключил передачу и УАЗ задним ходом подъехал ко мне.

Приоткрывается задняя дверь, из неё выглядывает откормленная харя директора. Ну типичный партийный работник, покрасневший нос, облачен в костюм, на ногах — лакированные туфли. Видно, что порывался выпрыгнуть из машины, но сейчас переводит взгляд со своих ботинок на лужи и грязь, передумал.

— Ааа, Жуков! — Грозным тоном, ничего хорошего мне не сулящим, взревывает толстячок. Вернее, это он так думает, что грозным, а мне становится смешно. — Ну-ка иди сюда!

За рулем — смутно знакомый шофер (что не удивительно, село, а здесь и в детстве жил, и каждое лето гостил), скорчил такую рожу индифферентную, что ясно — он и вломил меня этому, как его. Копаюсь в памяти, как зовут этого директора — и ничего. Ладно, потом выясню, чувствую — разговор такой пойдет, что ни к чему мне его по отчеству величать.

— Вам надо, вы и подходите, я вас знать не знаю. — Вполне миролюбиво начинаю диалог.

Директор багровеет, хватается за галстук, ослабляя узел, того и гляди — выпрыгнет из салона.

— Да ты, да я! Ты понимаешь, с кем связался? — Обрел всё-таки дар речи и разродился. Ну его понять можно, не должны так подростки себя вести, как я сейчас.

А у меня дежавю, точь в точь Петька передо мной, только лет на тридцать постаревший, и выражается так же, и манеры схожи. Если и этот потребует от меня, чтоб от Ленки держался подальше, ничуть не удивлюсь. Или нападут вдвоем, вместе с водятлом, на всякий случай нащупываю в кармане рукоятку крестовой отвертки. Я теперь без неё никуда, мало ли, короткое замыкание опять, или вот такие неадекваты попадутся…

— Чо хотел то? — Перехожу на ты, пора этот цирк заканчивать.

— Иди сюда сейчас же! — Директор срывается на визг и вцепился в дверцу.

— Нахуй идите! — Всё таки на ты, это невежливо, перехожу обратно на вы и по обочине пошел своей дорогой, видно же, что не получается разговора.

Директор захлопнул дверь и накинулся на своего шофера, не иначе — на меня его науськивает, ускоряю шаг. Шел ведь спокойно, никого не трогал, чо началось то? Директора не боюсь, вон в домах занавески раздвинулись, наблюдают. А за такое самоуправство и беспредел — и из партии попросить могут, и общественное мнение не на его стороне будет. Был бы умнее, подгадил более продуманно, но как видно — умных сейчас руководить совхозами не отправляют, по любому — не справился на предыдущем месте работы, вот его наше хозяйство поднимать отправили.

— Ванька, а ну стой! — Так и есть, водитель подключился. — Стой, кому говорю! Догоню ведь сейчас!

— Ну догоняй, — оборачиваюсь и смотрю на водилу, который на самом деле не торопится припустить за мной, больше полагаясь на командный голос. — а сам завтра успеешь убежать, когда я дядькам расскажу⁈ Дяде Паше в первую очередь!

Когда я Петьке по яйцам двинул — не так эффективно было, он словно на невидимую стену налетел. Дядя Паша — это старший брат матери, он года два тому назад освободился из мест не стол отдаленных, где срок мотал за убийство. Меня тогда ещё и в проекте не было, когда он сел, да и отношения у меня с ним не очень, но вот этому кренделю то это откуда знать. Встал и переминается с ноги на ногу, весь настрой ему боевой сбил.

— Да ты понимаешь, с кем и как ты разговариваешь⁈ — О, всё-таки что-то из себя выдавил.

— С шестеркой директорской? — Делаю предположение.

Видимо — по больному попал, аж оскаливается и тянет ко мне грабки, но тут в доме через дорогу открывается окно, высовывается бабка и с места в карьер начинает:

— Вы чо к парнишке привязались, ироды? Зальют шары с утра, начальство… Всё разворовали, понавез директор родственников, тащат всё, что не приколочено, под себя гребут! Чо вам от парня надо⁈

Излишне ретивый шофер совсем сник, сгорбился и развернувшись — заторопился обратно к машине. Где на него уже накинулся председатель, тяжела холуйская доля, но жалеть не буду.

— А ты никак Жуковых будешь? — Опознала меня бдительная старушка. — Сашкин, который на Севере разбился⁈ Чего они к тебе прицепились⁈

— Да пьяные, кто их знает, чего им надо… — Пожал плечами, про себя восхитившись, вот как они тут, без соцсетей и интернета, обо всем знают?

— Заявление надо писать на этого директора! — Припечатала бабка. — И на всех родственников его, понавез кровопийц-голодранцев! А ты иди домой, парень, пока отстали!

УАЗик рыкнул, выпустил клуб дыма и разгоняя лужи, подпрыгивая на кочках — поспешил скрыться с места бесславной для директора и его водителя стычки. А я поблагодарил бабку за проявленную активную гражданскую позицию и неравнодушие, минут пять ещё с ней потрепался ни о чем, успокаиваясь. Тщательно фильтруя, что отвечать на вопросы о себе, а то местная единая информационная сеть, как интернет — помнит всё. Заодно и компромата на начальника наслушался. Лишним не будет, пригодится в свете грядущего противостояния, расту однако, вначале медсестра, теперь вот целый директор совхоза, нет покоя попаданцу…

Потряхивало меня изрядно, несмотря на всё напускное спокойствие — адреналина хапнул. До явного членовредительства то бы вряд дошло, но руки распустить тот же водитель был готов, по краешку прошел. Ну и он тоже, было такое намерение — отвертку ему воткнуть в ногу и по газам дать, попробовал бы догнать тогда. Хорошо, что до крайности не дошло, пока счет один-ноль в мою пользу. Даже, если учитывать Петьку — уже два-ноль!

Уже ближе к дому адреналин отпустил и стала закрадываться мысль, а не зря ли я встал на тропу войну. Директор совхоза, кой-какой административный ресурс у него имеется, при желании и настойчивости — может подгадить. А с другой стороны — руки у него коротки, сейчас ещё не девяностые, когда такие власть почуяли и начали ей беззастенчиво пользоваться, не стесняясь ничего. У меня тоже кое-что в загашнике имеется!

До обеда нарезал круги по дому, в поисках, чем бы заняться. Телевизор я даже не включал, спасибо, уже ознакомился и с качеством передаваемого изображения, и со смысловым наполнением. Если только художественные фильмы посмотреть, давно забытую классику, так их вечером показывают, в прайм-тайм. В очередной раз подступился к немаленькой библиотеке, бывшей для мамы предметом гордости — нет, тоже не то. Большинство из имевшегося читал, а остальное не интересно. Да и глупо взаперти сидеть, когда за окном весна, эх, если бы не рука — можно было чем-нибудь созидательным заняться. В том же сарае, где обитали корова с бычком — конь не валялся.

Так, время второй час, основной наплыв желающих посетить столовую схлынул, надо сходить поесть. А там, ближе к пяти — за мелкой идти, из садика забирать. В столовой взял борщ со сметаной, на второе пюре с минтаем и компот. Помогая здоровой левой забинтованной правой — дотащил всё до ближайшего столика, где и устроился. Вкуснотища, чего бы там не брехали на общепит при союзе!

От столовой до подъезда — минута неспешным шагом, задавил всплывшую мысль, что неплохо бы после такого сытного обеда закурить. «Учебники просмотрю, сколько алгебру не откладывай, а браться за неё придется» — самонадеянно решил я, сворачивая к подъезду. А там на лавочке сидела Ленка. Та самая, из-за которой началась заруба с Петькой. И которую мой реципиент считал подругой детства, опекая, дружа, и при этом совсем не видя в ней девчонку.

Субтильная блондинка, сидящая на лавочке у подъезда, при виде меня встала, изумленно моргнула (новая прическа удивила, как мне показалось), придирчиво оглядела с ног до головы и удовлетворившись осмотром — вздохнула:

— Здравствуй, Ваня. Я тебе Ефремова принесла, прочитала. Пошли что-ли, ещё что-нибудь выберу. Ваня, с тобой всё в порядке⁈

Глава 12

Глава 12.

Все девочки — ведьмы, в той или иной степени! И здесь, в СССР, у них режим особого благоприятствования! Ну а что — официальная идеология базируется на атеизме и отвергает всяческие суеверия и предрассудки, со стороны закона и общественного мнения никаких претензий. Меня ещё вчера стали терзать смутные сомнения как раз по этому поводу, отругал Сашку вечером (не сдержался, каюсь), а перед сном обнаружил раздербаненный удлинитель у себя в кровати. Между прочим, подключенный к розетке!

Сестрёнка, припертая к стене неопровержимыми доказательствами (маму я в известность не поставил — сами разберёмся, не хватало ещё её волновать) — вину не отрицала и бесхитростно покаялась:

— Я тебя починить хотела! А то опять олать стал, как ланьше!

Точно ведь поняла, что изменился! И сделала логичный вывод, что случилось это после удара током. Далеко пойдет, причинно-следственные связи способна осознавать уже в таком юном возрасте и действует без сомнений, руководствуясь девизом: «Вижу цель — преград не вижу!» Пришлось проводить воспитательную работу на ночь глядя, ну и пообещать не орать больше. Прониклась вроде, что чуть брата не поджарила, пусть и из благих побуждений, но всё равно — хожу сейчас и приглядываюсь.

Вот и с Ленкой примерно такая же история, сходу почувствовала, что со мной что-то не так, детектор у них какой-то встроенный, что-ли? Симпатизировала она моему реципиенту, как пить дать, без всякой взаимности, с того самого времени, как мы сюда переехали после нового года. А может ещё и с прошлого лета, которое Ванька всё прожил здесь. В общем, она сразу просекла изменившуюся ситуацию, и если встретила меня вся такая печальная и загадочная, то тут же моментально на глазах преобразилась. Словно засветилась изнутри, а в глазах полыхнуло торжество.

А что до меня — никогда не понимал вот эту Булгаковскую метафору: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» А сейчас вдруг как понял! Правда, в моем случае это был не рецидивист с пером, а словно пыльным мешком из-за угла по голове ударили. Полным, килограмм на пятьдесят.

Влюбился сразу и бесповоротно, отчаянно, как только может влюбиться второгодник в отличницу. В ней было прекрасно всё, ну а тот факт, что девочка читает фантастику — был завершающим ударом, окончательно меня добившим. Нет, каков реципиент то, вот как с этим чудом дружить можно было⁈ Млять, он ведь её летом за огурцами в совхозную теплицу звал, воровать. И ведь ходили! Она, обдирая коленки — ползала за ним на четвереньках, протискиваясь вначале через щель в заборе, затем в парник! Чувствую — припомнит она ещё мне эти огурцы, вон какая довольная стоит, еле улыбку довольную сдерживает!

— А, что⁈

— Правда, что ты из-за меня с Петькой подрался, спрашиваю? Да что с тобой, Ваня, случилось, зачем тебя наголо побрили?

Прохладные пальцы невесомо пощекотали макушку, отчего по спине поползли мурашки. А вся рассудительность испарилась напрочь, как и остатки логического мышления. Вот что это, как не магия⁈

— Нет! То есть да! — Ещё и когнитивные способности пострадали, это не Ленка, это оружие массового поражения. — Он на тебя права какие-то предъявлял, указывал, чтоб я от тебя подальше держался, вот и не вынесла душа поэта!

— Позора мелочных обид, ммм? — Мурлыкнула Ленка. Нет, какая к чертям Ленка, Лена! А то и Елена, под стать Троянской! — Приятно, конечно, что ты один с тремя не побоялся подраться из-за меня, но давай в следующий раз осмотрительней, отобьют ведь всю голову! А у меня на тебя живого и здорового планы, и желательно чтоб соображал…

— Какие планы⁈ — Воображение тут же нарисовало такие картины, что непроизвольно вначале покраснел, затем побледнел и пятнами покрылся. А в квартире вдруг стало чрезвычайно душно, несмотря на настежь распахнутые форточки.

— Как какие⁈ — Вознегодовала Лена, отчего стала ещё краше. — Ты что, всё забыл⁈ Я же тебя, дебила, обещала по алгебре поднатаскать за лето, хотя там всё с азов придется начинать! Или ты и на следующий год так же собираешься ещё раз учёбу завалить⁈ Что было то, Вань, ты правда чуть не умер, в школе такое рассказывают!

«Ура, таскай меня, Лена, хоть по алгебре, хоть по геометрии!» — Ликовал я про себя. А вслух принялся излагать страшную и душераздирающую историю, как чуть не умер, перед глазами прошла вся жизнь и даже больше. После чего я стал абсолютно другим! Ну, то что я изменился — моя подружка и так поняла, а сейчас жаждала подробностей. И я ей их дал! И про свет в конце тоннеля, и про фигуры в белом, в общем — проехался по ушам, удовлетворяя любопытство.

— Не поверила бы, — Лена накручивала на палец локон, внимательно меня изучая. — но ты и правда очень изменился. Я бы даже сказала, что тебя подменили!

Теперь ход моих мыслей про то, что все девочки причастны к сверхъестественному — понятны⁈ Оправдываться в такой ситуации бесполезно, поэтому лишь пожал плечами, никак не комментируя. Слава богу, что она всего лишь размышляла вслух, пищи для дальнейших подозрений я не дал, а её последующие слова лишь подтвердили правильность выбранной стратегии.

— Да нет, всё такой же балбес, но видно, что без последствий не обошлось. Вань, а про дурдом правда⁈

— Смотря что говорят, был, да. На обследовании, признали психически здоровым, все показатели в норме!

— Так уж и здоровым⁈ — Не поверила Лена. — То дерешься, отставание в учебе, точно всё хорошо?

— Всё как у людей! — Развеял я всяческие сомнения и добавил. — И даже лучше, вот увидишь!

Новый Ванька, несмотря на все странности в словах и поведении — явно пришелся ей по душе больше, чем прежний. Всё время, пока мы разговаривали у нас в квартире — Лена несколько раз до меня дотрагивалась, в основном норовя ощупать голову. Далась им моя новая прическа, удобней мне так! Хотя с её стороны это больше походило на желание удостовериться — действительно ли это я.

Нет, я не против, даже приятно. Но как-то организм нервно реагирует, словно током щиплет, и мне, может быть — тоже её потрогать хочется. Мало ли, вдруг тоже сомневаюсь! В очередной момент, когда её рука вновь легла мне на голову — накрыл её ладонь своей рукой. Теперь уже Лену словно ударило током — отдернула руку, покраснела и с таким довольным видом сказала: «Дурак!» — что сразу понял — понравилось!

Тут же выдернула с книжной полки какую-то книгу, не глядя на обложку, и не поднимая глаз сказала, что как прочитает — вернет. Упорхнула, оставив меня в одиночестве и в приподнятом настроении. Да что там приподнятое — петь хотелось и танцевать, это я удачно попал! Не знаю как насчет СССР, но помимо своей семьи я ещё и одну девочку спасу, вопреки всему! Такая блондинка нужна самому, пусть Петька в городе учится и сюда носа не показывает! Еее!!!

К моему глубочайшему сожалению — ни петь, не танцевать я не умел и в этом времени. Тоже магия какая-то, попытка коряво изобразить некое подобие танцевальных па, наблюдая за этим в зеркало — ясно показало, что если не дано, то не стоит и мучиться. А так как сбросить накопившееся напряжение после визита подружки требовалось незамедлительно, то обратился к старому, проверенному временем варианту. К дровам, как Челентано в «Курощении строптивого».

Отправился в стайку, которая помимо пристанища для животных — была многофункциональной хозяйственной постройкой, в частности — поленница под навесом имелась. Дрова для титана требовались совсем другие, чем для обычной деревенской печки, те бы в топку попросту не пролезли. Маленькие, раза в полтора меньше обычных, словно игрушечные поленья — их я ведер пять натаскал домой, пока в себя не пришел. Всю ванну загромоздил ими, а зачем, спрашивается? Если отопительный сезон ещё не закончился и горячая вода есть⁈ Ладно, пусть будут, пригодятся, не тащить же их обратно, и так по деревне всякие слухи ходят… А судя по жаре на улице, скоро кочегарки дымить перестанут.

Вечером за Сашей шёл, чуть не подпрыгивая, та сразу срисовала моё настроение (это в копилочку подозрений, про женщин и непознанное) и спросила:

— Ваня, ты чего такой ладостный, лаботу нашел?

Сразу как крылья подрезали и настроение поползло вниз. С работой, на поиск которой я настроился серьёзно — пока было никак. Большая надежда была на дедов, особенно на Арлена, тот уже несколько лет работал кладовщиком в машинно-тракторной мастерской совхозной, что по здешним реалиям было не только ответственной, но и весьма хлебной должностью. Включая близкое знакомство и дружеские отношения со всем совхозным начальством. И не только, к деду и с города некие снабженцы частенько приезжали, то в саду пили, то выезжали в лес или на речку, утрясая на пленэре всяческие делишки. Связанные с расхищением сельхозпродукции и обмена её на ништяки, нужные совхозу.

Время такое, не мне судить, деньги сейчас играют не такую важную роль, как в эпоху развитого капитализма. По крайней мере, голодающих нет, у магазинов никто не побирается и в мусорных баках не лазят. Проблема безработицы тоже не стоит, и орды диких мигрантов из кишлаков не завозят. А вот купить можно не всё и не всегда, дефицита в самом его крайнем проявлении, когда основные продукты питания будут продавать по талонам — ещё нет. Но его предвестники маячат на горизонте, уже не только от деда слышал сакральное для конца восьмидесятых слово «достать» вместо купить…

И дед Арлен, и прадед Александр Гаврилович — моё желание пойти работать всячески одобрили и поддержали. С условием, что я возьмусь за ум и осенью вгрызусь в учебу с новыми силами, хлебнув горюшка за весну и лето, занимаясь тяжелым и неквалифицированным трудом. Дед Арлен сразу озвучил своё нежелание устраивать меня в совхоз на летние работы официально, как я в предыдущие года практиковал, так прямо и сказал бабке:

— Рази он заебется, по четыре часа в день работая? А не то ещё опять, как в том году, повадится налево огурцы продавать, то я не знаю, чо он так рвется на погрузку! Оторви да брось растет, в том году уже просился, чтоб сторожем на теплицах пристроится! — Дед тяжело вздохнул и выдал сокровенное, давно наболевшее. — В батраки бы его, чтоб всю дурь выбили!

Меня при этих словах перекосило, словно уксусу хлебнул. Дилетантские схемы обогащения реципиента: мешок огурцов мимо весов загрузить приехавшему из города покупателю — я намеревался творчески переработать. Не дело без денег сидеть, тем более просить у мамы. И совсем за гранью — корячиться на прополке капусты, в том году за месяц такой работы чуть больше пятидесяти рублей получил. Даже не избалованный деньгами реципиент не особо был доволен, что уж про меня говорить. А вот махинации при весовой, во время погрузки овощей, помогли мне прошлым летом почти сто рублей заработать, за неделю.

Очень рассчитывал в этом году повторить, если честно, а тут такой облом. И от кого, от родного и любимого деда! Работающего кладовщиком, между прочим! Что за двойные стандарты⁈ Пришлось насесть на него, выясняя все подробности и нюансы, реципиент то по жизни особенно не задумывался, как он в совхоз смог летом устроиться и почему. Про подводные камни не задумывался, как и о том, почему не все деревенские школьники пользуются такой возможностью. А я то сейчас понимаю, что в нашей небольшой детской бригаде простых школьников не было: у кого мама в бухгалтерии, у кого папа зоотехник, а у меня вот — дед кладовщик…

Следующий подход к деду предпринял в домашней мастерской, устроенной в отдельной пристройке при гараже, без свидетелей. Сразу же намекнув ему, что я уже подрос и многое понимаю, показал головой на весьма богатое оборудование:

— Деда, а деда, ты ведь это тоже не на свои деньги купил? Зернодробилку собрать из списанного оборудования, это ведь не каждому колхознику под силу?

И пока дед багровел лицом, собираясь меня приструнить — продолжил наседать, попросив прояснить, что за сложности с моим трудоустройством. И обозначил свой интерес, понимание реалий и здоровый прагматизм, особо делая акцент на том, что не просто сам хочу заработать, но и матери помочь материально. Дед выпустил набранный воздух, с интересом на меня посмотрел и от души выматерился:

— Вот чо тебе, Ванька, не учиться было, как всем нормальным людям⁈ Не голова у тебя, а дом советов! Вначале бы в комсомол, а там и в партию! Вот тогда бы да, а чо тут, в совхозе, рази дела? Комбикорм да капуста мороженная…

Что тут сказать, амбиции у деда будь здоров и желание пристроить внука в ряды партийной номенклатуры понятны. Только вот партии осталось меньше четырех лет, делать карьеру в комсомоле сейчас — как пытаться запрыгнуть в вагон поезда, который уже начинает слетать с рельсов. Нет, я помню, что именно комсомольские вожаки начали принимать непосредственное участие в кооперативном движении, всячески монетизировать партийные связи, ввязались в борьбу за первоначальное накопление капитала с большим пылом, чем за комсомольские стройки. Только просто так, с улицы — в эту движуху не впишешься, там уже своя атмосфера, что бы чего-то добиться — надо как минимум в правильной семье родиться…

Дед, впрочем, в существующих реалиях разбирался лучше меня, хотя и не подозревал, куда свернет эта начатая поначалу антиалкогольная компания, а затем и гласность с перестройкой (мне почему-то казалось, что это всё вместе началось, но пока про гласность ничего не слышно, а вот со спиртным начали гайки заворачивать, надо деду подсказать невзначай). Что-то для себя взвесив и обдумав, он выудил из под верстака литровую эмалированную кружку, подул в неё, затем протер обшлагом рукава и вручил мне. Отправил на спецоперацию — черпануть из фляги браги, избегнув пристального внимания бабки. Самому деду идти на дело было бесполезно, бабушка его перемещения в непосредственной близости от фляг, стоящих в закутке у печки — тщательно отслеживала.

Ну что же, дед, по всей видимости — начал воспринимать меня всерьёз и наши отношения переходят на новый уровень. Главное теперь — оправдать оказанное доверие! Уже через десять минут я притащил полную литровку, дед её с достоинством принял. Прокомментировав, что он во мне не сомневался и я далеко пойду, если не посадят. Пригубил, обтер усы и принялся меня просвещать.

Интересные вещи вырисовывались, с его слов. Кое-что я и сам раньше подозревал, но о многом не то что не догадывался — понятия не имел. Дети до шестнадцати лет должны были, по закону — работать не больше четырех часов в день. После шестнадцати — не больше шести. А самое главное, тадам — по существующему законодательству эта работа должна была оплачиваться как работа взрослого сотрудника и по расценкам за полный рабочий день! Вот такие вот выверты социализма, какому нормальному начальнику есть интерес брать на работу несовершеннолетних?

— Я, чтоб ты летом работал, не одну бутылку самогона поставил, понимаешь теперь?

Объяснил дед и принялся загибать пальцы, высчитывая, во что обошлось моё трудоустройство. По совести говоря — не только моё, у нас там целый клан был в бригаде, из Свиридовых и Жуковых, но общий посыл я понял и приуныл.

— Не вешай нос! — Деду то нормально, вон ему как похорошело после литра браги. — Устроим куда-нибудь, без работы не останешься! Неофициально скорей всего, тут покумекать надо! Неси ещё кружку, Ванька, ловко у тебя получилось, бабка ни сном, не духом!

— Не, дед, больше не пойду! Сам ведь говоришь, что во всем нужна умеренность и умение не зарываться и вовремя остановиться! — На дедов надейся, а самому тоже придется голову поломать, ладно, у меня послезнание есть, что-нибудь придумаю! — Тебя сейчас разберет как обычно, тем более со второй, бабка нашу схему на раз выкупит! И фигушки, всю малину нам обломает! Будешь потом опять помирать, а всё, лавочку прикрыли.

— Смотри мне, Ванька! — Погрозил дед пальцем. — Не знаю, с какой такой компанией ты в Нягани водился, но тут я за тебя в ответе! И вся наша семья, так что прежде чем сотворить чего, ко мне приди и посоветуйся, нам только уголовников в семье не хватало! А то вон и слова какие уже знаешь, и деньгу зашибить хочешь…

Глава 13

Глава 13.

'Этот закон давно известен

Не интересен мир без песен

Но если даже дождь идёт с утра

Надо чтоб люди точно знали

Нет оснований для печали

Завтра всё будет лучше чем вчера

Проснись и пой! Проснись и пой!

Попробуй в жизни хоть раз

Не выпускать улыбку

Из открытых глаз

Пускай капризен успех

Он выбирает из тех

Кто может первым

Посмеяться над собой

Пой засыпая, пой во сне, проснись и пой!'

Задорно распевала Лариса Мондрус в проводном радиоприемнике на кухне, ярко освещенной лучами утреннего солнца. А мы всей семьей сидели и завтракали, недавно проснувшись и умывшись. Вернее, это мы с мелкой недавно, мама встала рано, подоила корову, принесла полный подойник молока, процедила его через марлю и разлила по банкам, а затем в холодильник. Ещё и стол накрыла.

Вот по поводу нашего питания — жили мы очень хорошо. Конечно, если сравнивать с супермаркетами двадцать первого века — ассортимент нашего холодильника проигрывал бесповоротно, не было такого разнообразия. Зато морозильник забит свининой, говядиной и лосятиной (родственникам-браконьерам спасибо), мёд, варенье, свои овощи (ну ладно, не совсем свои, тоже от бабушек-дедушек помощь, мы после нового года переехали в село, не успели ничего вырастить). Теперь понятны жалобы воспитательницы, что Саша в садике плохо ест — после пельменей у бабушки и варенья ложками, немудрено.

С такой базой и грядущие девяностые можно пережить, ведь продразверсток и раскулачивания не предвидится, как в Гражданскую. Я был доволен и чесались руки — разнообразить наше меню, с таким изобилием — грех не кашеварить, не всё у родственников по вечерам харчеваться, как мы с Сашей приспособились. А уж готовить я и умел, и любил, не говоря уже про пожрать. И в той жизни не жаловался на отсутствие аппетита, а сейчас вообще — словно черная дыра в желудке, сколько не закидывай, через несколько часов опять голодный.

Только заживающий ожог на правой, забинтованной руке — останавливал от того, чтоб немедленно приступить к готовке. О нет, мы совсем не голодали, мама готовила и вполне съедобно. Пару раз в неделю варила здоровую кастрюлю какого-нибудь супа, борща или щей (не жалея мяса), вторые блюда тоже не поражали разнообразием — картошка или макароны, зато с котлетами. Ей банально было некогда простаивать часами у газовой плиты, чтоб потчевать чад разносолами разнообразными, не голодные — и ладно. Так что обязательно займусь, как здоровье позволит и в первую очередь — надо заняться переработкой мяса на фарш. Мама уже сетовала, что запасы подошли к концу, при этом посмотрела на мою руку и вздохнула недвусмысленно. Мужик в доме я и это моя обязанность, так что скоро будем давиться вареным мясом, и никаких котлет, пока не смогу взяться за ручку мясорубки…

'Всё позабудь что миновало

Всё, что упало то пропало

Всё, что ушло обратно не вернёшь

Только туда и нет обратно

То, что сейчас невероятно

Завтра наверняка произойдёт

Проснись и пой! Проснись и пой!'

А определённо, эта веселая и оптимистичная песенка гармонирует с сегодняшним солнечным утром! Как и тот кусок радиопрограммы, который нам довелось услышать — нет тут новостей с душераздирающими подробностями про теракты, дтп и прочие техногенные и рукотворные катастрофы, с утра вгоняющие в депрессию и нежелание выходить из дома. Бережет советское правительство психику своих сограждан…

Мама не ест и не пьёт чай, успела уже на ходу перехватить, подперла рукой щеку и за нами наблюдает, отдыхает перед рабочей сменой. Саша и за столом не может усидеть спокойно, у неё словно энерджайзер с утра включается, вот и сейчас тараторит, одновременно отчаянно болтая ногами и ерзая на стуле. А я занимаюсь тем, что ножом отрезаю пласты сливочного масла и тщательно, с чувством, с толком, с расстановкой — намазываю его на прямоугольники «юбилейного» печенья. Затем над сахарницей обсыпаю сахаром, сверху накрываю второй печенькой и получившиеся сладкие бутерброды ем сам, запивая чаем и младшую кормлю. Та аж как галчонок тянется к готовому, млеет, что я за ней ухаживаю.

Мама смеется:

— Ваня, ты прямо как каменщик с мастерком! Так ровняешь масло, как кладку кладешь, отвеса только не хватает!

— Зато смотли, как класиво! — Заступается за меня Саша и тут же распоряжается. — Ванечка, мне ещё одну и хватит!

Тоже расплываюсь в улыбке — я уже Ванечка, дорогого стоит! Ну а мама вообще довольнехонькая — в семье мир и идиллия. Она уже и с тем фактом, что на второй год остаюсь — смирилась, к тому же — пообещал, что возьмусь за ум в следующем учебном году. А также мое стремление найти работу, мир с сестрёнкой, постоянные и ненавязчивые попытки ей помочь — весьма способствует её хорошему настроению.

— Идите уже, а то в садик опоздаете! — С напускной строгостью выпроваживает она нас из-за стола.

Проводить Александру Александровну до детского сада — ничуть не легкая и увеселительная прогулка, за ней глаз да глаз нужен, настолько она реактивная и непредсказуемая. И не задуматься — Саша не умолкает, междометиями «угу», «ага» и «да что ты говоришь» в разговоре с ней не отделаешься. После пары инцидентов, когда она один раз вдруг спрыгнула с дощатого тротуара и вломилась в заросли сорняков, нацепляв на себя прошлогодних репьёв, а в другой чуть не сверзилась с мостика в речку — на полном серьезе раздумывал, как приспособить на неё шлейку с поводком, для выходов на улицу. Только опасение быть непонятым остановило, поэтому всю дорогу держусь начеку и смотрю в оба, не забывая отвечать на многочисленные вопросы.

Утром в деревне оживленно, не одни мы идем в садик, да и навстречу народ попадается — со всеми здороваемся, перебрасываемся фразами. Долго ни с кем не разговариваем, попутчиков обгоняем, идем ходко. Ну а когда Саша устает — закидываю её себе на плечи, где она восседает как королева, поглядывая на всех свысока. Вот и сегодня все встречные и временные попутчики радуют нас новостью:

— Лед пошел на реке!

До реки от села — километров пять, там на берегу небольшая деревня, относящаяся к нашей центральной усадьбе. Если канцеляритом — третье отделение, а так — деревня Александровка. Там у нас тоже родственники живут, мне порой кажется, что у меня сейчас во всех уголках нашей необъятной родины кто-нибудь да живет. Если не Жуков, так Свиридов. Приедь я в тундру — так и там окажется кто-нибудь из наших, приехав в незапамятные времена и обжившись…

— Здравствуйте! Саса, слысала, лед посел⁈ — Приветствует нас один из многочисленных друзей сестры. С этим пацаном у неё, как я уже заметил, особенно дружеские отношения. То ли на почве проблем с произношением, то ли по схожести характеров, оба они гиперактивные и склонные к пакостям.

Ледоход — это знаковое событие, сейчас большинство мужиков мыслями и душой уже на реке. Начиная с того момента, как сойдет лед, до конца половодья — самое время половить рыбку в мутной воде, в прямом смысле этого слова. Для этого даже специальная снасть есть, называемое саком, представляющая из себя некое подобие гигантского сачка для ловли бабочек. Вот этим то саком и черпают в вышедшей из берегов реки рыбу, двумя методами — или сверху набрасывают сак, затем его притапливая поскорее, орудуя длинным шестом — саковищем. Или заводят сак снизу, от берега, по самому дну — и резко поднимают, вместе с зазевавшейся рыбой. Ну а за счет мутной воды, в которой рыба толком ничего не видит — такой метод добычи весьма результативен и очень популярен.

Позже, когда весь лед сойдет, река разольется окончательно и схлынет основной мусор, принесённый половодьем — начнут ставить косынки и телевизоры. Соответственно, как понятно из названия — треугольные и прямоугольные куски рыболовной сетки, по низу утяжеленные отрезком металлического прутка, а сверху с поплавками. Принцип как и у сетей, только по весне сеть ставить накладно, порвет, перекрутит буйным течением и забьет мусором, а вот такими небольшими ловушками — в самый раз. А сети сейчас вяжут сами, это не с китайского рынка одноразовые, которые выбросить не жалко.

Народный промысел, который и реципиенту хорошо знаком и мне, эх, порыбачим! В груди разгорается азарт, и ничего, что рука в бинтах, хоть рыбу собирать буду! Дед наверное, в обед саковище из-под крыши достанет и к мотоциклу привяжет, а сак с намотанной на него сеткой — пристроит в люльку «урала». Ещё и пятница сегодня, ближе к вечеру ожидается массовый исход рыбаков на речку, а это считай — половина села. Неделю, а то и две — по селу будут плыть ароматы копченой рыбы, а под навесами висеть связки вяленых чебаков, плотвы и голавлей…

Сдал Сашу в садик и пригорюнился — предстояло важное дело, которое не стоило откладывать. И идти не в сторону дома, а на самый конец села, ближе к животноводческому комплексу, зернохранилищу и гаражу первого отделения. Вот такое у нас село здоровое, центральная усадьба состоит из двух отделений — из первого и пятого. Третье я уже упоминал, это Александровка на берегу реки, ещё есть второе и четвертое. Тоже деревни, несравнимые с селом, до одной километров десять, до другой пятнадцать. Оттуда к нам учеников возят, живут в Петропаловке в интернате всю неделю, с понедельника по пятницу, у них там только школы с начальными классами, а у нас — десятилетка.

Ладно, хорош устраивать экскурсы в краеведение и топтаться на площади возле сельсовета и магазина с детским садиком, сколько не топчись — а к дядьке на ферму идти придется. Ферма, это так самый конец деревни называется, где он обитает. Так-то этот район к Центру относится, но из-за близости к коровнику и конному двору все зовут эти несколько крайних улиц фермой. А дядька получается — старший мамкин брат, мой дядя Паша, которым я вчера пугал шофера председателя.

Надо его обязательно в курс поставить, а вот идти не хочется — общались не очень тепло. Тут реципиент накосячил, как встретил два года назад летом недавно освободившегося дядю Пашу — тут же насел на него с расспросами. Со всем пылом юности и нахватавшись верхушек в дворовой компании, огорошил дядьку своим любопытством к уголовному миру. А тот, как я сейчас понимаю — больше десяти лет отмотал, но вернулся без единого партака на теле, по фене не ботал и по внешнему виду и манерам не скажешь, что столько отсидел. Ещё обстоятельства того, как он вообще попал в лагерь — реципиенту не известны.

Если исходить из того, что прадед с прабабкой ему весь срок посылки слали, а вся родня с ним общается и уважает — не старушек топором из-за пенсий рубил. Стоит выяснить, для общего развития. С тем же Андреем, младшим братом отца и милиционером — дядя Паша спокойно разговаривал и даже совместно выпивал на семейных сборищах, а мелкоуголовный элемент в селе — дядю Пашу откровенно уважал и побаивался. Ну а причина того, что реципиент с родным дядькой в несколько натянутых отношениях — дядькин ответ на проявленный интерес племянника к жизни воровского мира. Реципиента тогда как холодным душем окатило, когда дядька, улыбнувшись — ответил вопросом на вопрос:

— А ты что, Вань, по романтике параши соскучился, так интересуешься?

Вот я сейчас понимаю, что дядька этот — личность незаурядная, а реципиент тогда здорово обиделся. Думал пофорсить потом перед корешами знакомством и родством с такой фигурой, а вышло вон оно как — у дядьки ни одной татуировки, и никакого желания посвящать племянника в тайны уголовного мира…

Казалось бы, мне то какое дело до этого, разобрался и самое время налаживать отношения с чистого листа, но было одно обстоятельство, которое и меня весьма смущало. Дядька, как освободился — вот уже два лета подряжался работать пастухом в селе, с весны до осени гоняя стадо. Зимой потихоньку браконьерил и рыбачил, вязал сети, подряжался с ремонтом техники и сантехники — руки у него были золотые, по отзывам заказчиков (это он нам с ремонтом квартиры помог, вернее — всё там чуть не в одну каску сделал, включая врезку крана в отопительную систему). А мне уже и Арлен, и Александр Гаврилович намекали, что стоит присмотреться и не искать работу, а идти к дяде Паше подпаском.

Ахахаха, вот всё бросил и побежал, коровам хвосты крутить! Это, может быть — четырнадцатилетний пацан бы повелся на всю эту романтику, с коровами, баранами и свежим воздухом у реки. Мне нормальная работа нужна, и то больше как возможность показать себя родственникам серьёзным человеком, сейчас то меня, в силу возраста — попросту не воспринимают. Это только в романах про попаданцев все внимают откровениям из уст пиздюка, ввязываясь во все его авантюры, которые он предлагает.

А моя реальность такова, что те же оба деда — такую взбучку устроят, вздумай я чего учудить, что выходит за рамки общепринятого. Так что предстоит ещё в начале поправить свою изрядно подмоченную заваленной учебой репутацию, минимум лето проработать, доказывая, что я не сопливый пацан, который только и может, что сидеть на родительской шее. И лишь потом двигаться дальше.

Блин, я тут ещё с этим письмом Андрею, про чернобыльскую АЭС вылез. Тогда мне это казалось замечательной идеей, а вот сейчас начали посещать сомнения, что-то мне ни в дурдом не хочется, ни прослыть блаженным и юродивым. Надеюсь — вообще получится это замять, дернуло же меня, начитался про попаданцев, ладно хоть в дурдоме не начал вещать, что я из будущего…

Вот, работа мне нужна, в общем и целом, для легитимизации и подтверждения статуса договороспособного и вменяемого человека. Деньги здесь второстепенны, мне их и тратить по сути пока не на что, кормят, поят, а мама ещё и одевает, сама шьёт такие вещи, которых в магазине не достать. А вот это всё: в шесть утра уже на улице в любую погоду, собирать скотину по деревне вести её в поле, пешком несколько километров плестись до речки, по пути бегая и подгоняя отстающих животных, потом торчать у реки весь день, вечером обратно эту скотобазу неразумную гнать, домой приходя после восьми часов — никакого желания!

Плавал уже, знаю — в том году меня дядька намазал, у него подпасок загулял, я и повелся помочь и отдохнуть на свежем воздухе, срубить пять рублей и порыбачить, пока скотина днем пасется. Проклял всё, ещё в первый день, когда была хорошая погода. А следующий день я только на чистом упрямстве вытянул, даже не знаю, что было хуже: жара и оводы вчера, или промозглая слякоть и непрекращающийся дождь сегодня. В общем — за два дня избавился от всех иллюзий, и теперь фильмы и книги про ковбоев заиграли другими красками, никакой романтикой там и не пахнет. А пахнет дымом, коровьим говном, слепящим солнцем в жару, сыростью в непогоду — и насекомые, вездесущие, кровососущие, которые на запах стада слетаются как мухи на известную субстанцию…

Дедам я, естественно — не такими словами, но свою позицию обозначил ясно и твердо. Ещё и на жалость надавил, мол мне надо к школе готовиться, те же учебники читать и примеры решать (ммм, мне же Лена обещала помочь, а в этом случае работа пастухом мне совсем не вперлась, ещё и ржач среди сверстников обеспечен). Те вроде с моими доводами согласились, но есть подозрение, что не до конца их убедил. Очень уж явственно читалось у них у обоих желание меня в пастухи пристроить — и им не надо суетиться, помогая мне с поиском работы, и я гарантированно проникнусь нелегкими условиями существования…

Вот я сейчас и подстрахуюсь, помимо того, что расскажу дяде Паше о вчерашней стычке с директором и его водилой (зря, конечно, дядьку в блудняк втравил, прикрывшись его именем) — ещё мягко и ненавязчиво доведу до него мысль, что не нужен я ему в качестве подпаска! От слова совсем и категорически! И тут на моей стороне: весь мой жизненный опыт, куча макулатуры прочитанной, типа: «Как манипулировать людьми и добиваться своего» и просто возраст. Дядьке то сейчас всего под сорок, а мне в момент переноса сорок пять было, так что шансов у родственников меня в пастухи отправить, да ещё против моего желания — никаких!

Глава 14

Глава 14.

К деду Арлену я заявился в четыре часа, оделся в рабочее, на ногах неизменные сапоги, на правую руку, поверх бинтов — натянул брезентовую рукавицу. До этого зашел к маме:

— Мам, заберешь сегодня Сашу? Я не могу, лед пошел!

— Езжайте уж, рыбаки. Только рыбы домой много не тащи, мне же чистить! Пару хвостов, пожарить свеженькой, а остальное пусть дед коптит и вялит…

— Ну, я тогда побежал?

— Беги, беги! — Проворчала одна из сотрудниц КБО, сидевшая за швейной машинкой. — Ходют тут всякие, потом мел пропадает!

Дед уже в нетерпение нарезал круги вокруг выкаченного из гаража «Урала» с коляской, всё как я и думал — саковище привязано к запаске на люльке, а Арлен на низком старте:

— Ты где ходишь, сейчас бы без тебя уехал, Ванька!

— Ты же до пяти работаешь, — удивился я. — и так сильно заранее пришел, думал чаю попить пока…

— Какая работа, закрыл избушку на клюшку и собираться! — Дед протянул мне каску и принялся пинать кик-стартер. — А чо рожа такая кислая, найдем мы тебе работу, Ванька, чо ты как маленький!

— Да я нашел уже, деда, спасибо вам за заботу и советы! — Я натянул каску на петушок и запрыгнул на заднее сиденье затарахтевшего трехколесного агрегата. — Что бы я без вас делал!

— Вот и ладно! Вот и молодца! Сразу же тебе говорили, балбесу, иди к дядьке в подпаски. Нет, кобениться давай, как городской! — Дед газанул, врубил первую передачу и плавно отпустив сцепление, тронулся…

С дядькой у меня получилось договориться просто отлично, как и планировал, почти. Тот возился во дворе, растянув сак и заделывая капроновой ниткой прорехи в сетке. Племяннику, то есть мне — сразу обрадовался:

— Ванька! Сам пришел! Ну-ка иди сюда, рассказывай, с каких это ты пор оперился и на взрослых матом ругаешься⁈

Ювенальной юстиции на них нет! То Андрюха руки распускает, то этот, тут не надо быть специалистом по физиогномике, прямо невербальный посыл чувствую, что хочет применить меры физического воздействия! Ладно, с ювенальной юстицией перебор, в гробу я видал это изобретение либералов, но вот с любовью родственников и их страстью к моему воспитанию надо что-то делать.

— Пиздят они, дядя Паша! — Попытался отмазаться я, благоразумно отступая подальше.

Дядька от возмущения встал как вкопанный — он, в отличие от всех остальных, практически не матерился. По крайней мере, я от него ни одного матерного слова ни разу не слышал, у него и без мата — словарный запас был большой. Ещё мама тоже не материлась, почти, но со мной и Сашкой без мата — сами понимаете, что никак. Дядя Паша помолчал, собираясь с мыслями, видно было, как его обуревало желание мне ввалить, но это непедагогично. А затем его как прорвало, столько нового узнал о своем реципиенте!

И то, что меня оставляют на второй год — было не самым страшным проступком. Ванька то ведь совсем от рук отбился и пустился во все тяжкие, получается. Переехали сюда не в последнюю очередь из-за того, что он, то есть я (мы, хорош абстрагироваться) — связался с плохой компанией в Нягани, курил, несколько раз был пойман с запахом спиртного и нещадно бит удлинителем матерью. Типичный подростковый бунт и самоутверждение в среде себе подобных, хорошо тут ещё клей не нюхают, массово по крайней мере это не стало мейнстримом.

Стыдно было выслушивать и о том, как дядька с матерью занимались ремонтом квартиры, а мой реципиент ходил с недовольным видом, боясь испачкать ручки. Мол, не царское это дело, ремонтом заниматься, для этого есть специально обученные люди! Свинья редкостная этот я\мы Ванька, если по справедливости рассудить! Мать с дядькой пашут, а он мусор из-под палки выносит и морду кривит, норовя сбежать на улицу, лишь бы не работать…

Накипело у дядьки изрядно, минут пятнадцать распинался, и ни разу не выматерился, что характерно. Но мне от этого было не легче — не очень то приятно такое о себе слышать, подложил мне предшественник свинью, свинья этакая, извиняюсь за тавтологию. Я даже покраснел, опустил глаза и не пытался оправдываться, чем заработал плюсик в карму от дядьки, тот сам этому неподдельно удивился:

— Неужели проняло? Эх, свежо предание… А меня ещё дед одолел, пристал как банный лист, возьми Ваньку в подпаски. Вот на кой ты мне⁈ Мне надежный человек нужен, а не такой вот, у которого семь пятниц на неделе…

Стоит ли говорить, что я с жаром принялся убеждать его взять меня в помощники? Прямо затмение какое-то нашло, ей богу! А с другой стороны — сожму зубы и лето отработаю, закалю характер. И физуху подтяну, как и намеревался, не говоря уж о деньгах. Вполне легальном заработке, между прочем, а не все те околокримиальные схемы, что крутились в моей голове, не давая покоя.

— Есть хочешь? — Спросил подобревший дядя Паша, видя, что его страстный монолог не пропал втуне и упал на благодатную почву. — Нинка говорит, что ты с Шуркой перестал собачиться и шпынять её, в садик водишь, действительно мозги на место встали после больницы⁈

— Не знаю, вроде завтракали с утра… — Пожал я плечами на вопрос о еде. — Сестрёнка же, ещё и маленькая, люблю, оказывается, сам не ожидал. А мозги у меня не на место встали, а перевернулись, вот!

— Было бы ещё чему переворачиваться! — Совсем благодушно проворчал он, отставил в сторону сак и пошел в дом, махнув рукой, чтоб следовал за ним.

Нормально так деревенские пастухи живут! Нет, небольшой деревенский дом, разделенный на две неравные половины огромной русской печью — не украшала монументальная «стенка», мечта и гордость всех домохозяек СССР, с потолка не свисала хрустальная люстра. Но в углу стояла самодельная музыкальная стойка, из светлого дерева, покрытая лаком, на ней — радиомагнитола и ух ты, «Маяк 001 стерео»! На стеллаже виниловые пластинки и бобины с магнитофонной плёнкой. Да дядька у меня меломан!

— Руками не трогать, пришибу! — Предупредил он, когда я с места ринулся рассматривать всё это богатство. — Кофе будешь?

— Кофе⁈ — Я чуть слюной не подавился. — Настоящий⁈ Буду!

— Нет, игрушечный, — проворчал дядька. — из желудей, как там его, ячменный напиток «Колосс»… Эх, молоть бы тебя зерна припахать, но куда тебе, инвалиду, с такой рукой…

Дядя Паша загремел посудой на кухне, а я завороженно изучал коллекцию грампластинок и надписи на бобинах, это я удачно зашел! Решено, с первой же зарплаты куплю магнитофон, а дядька мне перепишет музона! Сколько же тут у него всего, и Высоцкий, и рок есть! Непрост дядя Паша, вон среди винила такое попадается, явно не производства фирмы грамзаписи «Мелодия»!

— Что, Вань, впечатляет⁈ — Дядька аж лучился от самодовольства, выйдя из кухни с ручной мельницей. — Это тебе не дворовый блятняк на расстроенной гитаре под портвейн слушать, я за эту коллекцию знаешь сколько отдал? Лосей пять ушло перекупам! Никак понимаешь чего в этом⁈

Я только отчаянно мотнул головой, сдерживаясь изо всех сил, что бы не проколоться. А дядя Паша отложил в сторону мельницу, тщательно вытер руки полотенцем и приступил к священнодействию с магнитофоном. Выбрал одну из бобин, проговорил: «Сейчас, последняя песня в первой части, если не ошибаюсь, как раз про тебя!» Пошаманил с перемоткой, включил и подмигнул: «Слушай!» А сам скрылся на кухне.

Магнитофон включился с громким звуком, подобным щелчку курка, спущенному вхолостую, по дому разнесся такой знакомый голос молодого Бутусова:

'Раньше было совсем другое время…

Раньше было совсем другое время…

Раньше было совсем другое время…'

Это был конец песни, из кухни поплыл восхитительный аромат свежего кофе, а после небольшой паузы магнитофон выдал следующую композицию:

'Алчи, Алчи, что ж ты мальчик,

Где так долго пропадал?

Видишь, Алчи, мама плачет,

Где ж ты, милый, пропадал?

Отчего ты смотришь вправо,

Почему ты дышишь в нос?

От тебя табачный запах

Крепких взрослых папирос.

У тебя в кармане рюмка,

У тебя в ботинке нож.

Ты растрепан, не опрятен,

На кого же ты похож?

От чего тебя качает,

Почему ты все молчишь?

Мама, мастер, дядя Коля,

Ждет давно меня внизу.

Вот те ножик, вот те спички,

Я на работу выхожу.

Алчи, Алчи, что ж ты мальчик,

Где так долго пропадал?'

— Ты чего Ванька? Эко тебя как пробрало, вот она, волшебная сила искусства! — Дядька и сам не ожидал такого эффекта, поэтому слегка растерялся. — Ну будет тебе, Вань, пошли кофе пить! Сделаем мы из тебя человека, возьму в подпаски, ты же мужик, не распускай нюни!

Предположим, нюни я и не собирался распускать, это он наговаривает! А вот накрыло знатно, не без этого. Если до этого всё случившееся представлялось какой-то компьютерной игрой, словно я попал на страницы так любимых произведений про попаданцев, то сейчас понял, что пути назад нет. И это не компьютерная игра, не лит-рпг, роялей в кустах нет, а действительность — вот она, социализм и 1986-й, получите распишитесь. И прощай двадцать первый век, интернет, пункты выдачи заказов и мой аккаунт в танках, которому десять лет…

Вытащил из кармана платок (вот что бы я без мамы делал), высморкался и пряча глаза от внимательного взгляда дядьки — пошел пить кофе. И это был праздник какой-то, мой первый кофе в этом мире! Вернее, второй, первый я в городской столовой видел, но тогда попробовать не рискнул — ни доверия, не желания попробовать не возникло. А этот, ммм — напиток богов, и не просто кофе, дядька в него специй добавил, гвоздика чувствуется точно, и черный перец. Однако!

— Мда, поторопился я тебе аванс выдать, что встал на путь исправления. — Покосился дядька на пять ложек сахара с горкой, которые я закинул в свою кружку. — Кто же настоящий кофе с сахаром пьёт⁈ Ничего не слипнется?

— Мне для мозгов надо, я тупенький, не просто так на второй год оставили. — Отговорился я. — Хочу такую же музыку, дядь Паш! И не только этот альбом, а чем больше, тем лучше! У тебя там такое есть!

— Ишь ты, глазастый какой! А это наши, свердловский коллектив поет! — Сказал он это таким тоном, словно сам участвовал в записи этого альбома. Ну или, как минимум, бухал с Бутусовым и Умецким в перерывах. И курил с Кормильцевым. — Пластинки не дам, и не проси, бобины тоже! Да тебе и не на чем плёнки слушать. А вот отработаешь месяца два без пререканий, достанем тебе аппарат, запишу тебе всё, что хочешь.

Это что, получается, сколько магнитофон стоит, что за него два месяца надо как проклятый пахать? Или это подпаску столько положено, гроши какие-то? Ладно, разберусь по ходу пьесы, я не из-за денег в эту кабалу впрягаюсь. А дядька у меня огонь, живет в деревне — а фонотека на зависть иным столичным пижонам. И это всего два года как на свободе, с небольшим. Вот развернемся, когда он меня всерьёз воспринимать начнет!

Я тут голову ломаю, думаю, с чего начать первоначальное накопление капитала, а у меня такой дядька! Главное — не зарваться, а то как представлю себя в окружении милиционеров и строгий голос прокурора: «Таких дядек племянник, а спекуляцией занимаешься, Жуков!» Не дай бог! Всего то несколько лет осталось до того, как предприимчивые люди ринутся зарабатывать деньги буквально из воздуха, дотерплю как-нибудь, попутно обрастая связями и нарабатывая репутацию.

В той жизни же хватило ума — попросить у знакомых на день коллекцию разнообразных фоток, по которым фанатела молодежь. Брюс Ли, Щварцнеггер, Сильвестр Сталлоне, опоясанный пулеметными лентами, как революционный матрос и прочие, от культуристов до мордашек смазливых певичек. Отщелкал все тридцать шесть кадров на свемовскую пленку, перефотографировав эти «шедевры», а затем монотонный конвейер в ванной, с красным фонарем, фотоувеличителем и тремя ванночками. С проявителем, фиксажем и промежуточной, с чистой водой. Вот тогда то, в одиннадцать лет — и убил этой халтурой весь интерес к фотографии, зато денег заработал немыслимых для подростка. И вовремя успел потратить, прежде чем они превратились в фантики…

Фотоаппарат у нас есть, зеркалка «Зенит», фотоувеличитель и все остальные прибамбасы тоже — мама раньше увлекалась, а потом мы с Сашей подросли и ей стало не до увлечения фотографией. Так что самый простой и эффективный способ по легкому срубить капусты у меня в руках, надо только расходниками закупиться, проявителями, закрепителями и фотобумагой, причем любой — глянцеватель тоже есть. Только гильотинка для фотобумаги у деда Сани, он ей табак режет по осени, который сам выращивает.

А цветмет⁈ Советские граждане на Клондайке живут и не подозревают, что медь и алюминий скоро станут вполне себе ценными активами, стоимость которых будет только расти! А ведь есть ещё латунь, бронза, нержавейка и многое другое, что сейчас попросту выбрасывается на помойку. Плохо жили, млять, в советском союзе! Зато как при Ельцине принялись перекапывать свалки, в поисках металлолома, который при совке попросту выбрасывали.

Опять принялось потряхивать, вот за что мне это — снова пережить крах империи. Если в той, первой жизни, я по малолетству и присущему возрасту слабоумию — толком и не понял, во что нас втравила жаждущая передать по наследству своим детям номенклатурная элита народное достояние. То в этой — осознаю, вижу и знаю, пусть и без точных дат, цифр и ФИО причастных к этому. Ну не Ельцин же с Горбачевым всё это вдвоем устроили, да ещё с таким иезуитским коварством, что вся страна с радостью аплодировала, когда СССР начал рушиться. Ещё не догадываясь, что места на руинах под обломками хватит не всем, многие не впишутся…

— А, чо⁈ — Опять задумался настолько, что выпал из реальности, в себя привел встревоженный голос дядьки, машущего перед глазами пятерней раскрытой.

— Рот, говорю, закрой! Вот какой из тебя подпасок, все бараны разбегутся, если так задумываться будешь. Тебя не рано выписали, Вань, ты меня напугал слегка, когда рот открыл и глаза остекленели, не было ведь раньше такого? Чего тебе в дурдоме сказали? Когда пройдет?

— Да задумался я просто, дядь Паш. — Постарался развеять его необоснованные подозрения.

Он с таким скепсисом на меня посмотрел, что стало понятно — раньше Ванька и глагол «задумался» у дядьки никак не коррелировали. Бесит, если честно, так и подмывает поделиться с ним если не послезнанием, так хоть о музыке пообщаться, как нормальные, взрослые люди! У него, между прочим — пластинка Боба Марли стоит на полке, вот тебе и СССР! Проклятый возраст, не могло меня в совершеннолетнего закинуть. Хотя стоп, взрослый человек, который на ровном месте стал другим — это же прямая дорога в психбольницу, не надо! А в моем случае спишут всё на взросление и клиническая смерть от удара током тут в елочку!

— Клавку, говорю тебе, не бойся! — Продолжал дядька. — Он сам сейчас боится, вчера прибежал оправдываться…

Ыыы! У нас тут чего, и трансы есть, в советском союзе? Вот тебе и железный занавес, вот тебе и тюрьма народов. Всё тут есть, и секс, и рок-н-ролл, и даже трансы! Только с чего это я должен боятся какого-то транса? И почему он должен меня теперь боятся⁈ Я и раньше к этой публике никакого отношения не имел, никак не соприкасался. А здесь вообще Лена есть, этих только не хватало!

— Какая Клавка, дядь Паш⁈ Я ничего не знаю!

— Не какая, а какой, ты чего, Вань⁈ — Во взгляде дядьки промелькнула такая жалость, что я поневоле устыдился. — Нормально тебя приложило, ничего, золотого корня тебе накопаем, отъешься за лето на свежем воздухе, будешь как огурчик к осени. Клавдий, шофер директорский вчера вечером прибегал, клянется, что и не думал на тебя нападать, директор заставлял. Вот он и сделал вид, так же было?

— Почти. — Ух, отлегло, ну и имечко у водятла, конечно. — Только он после того, как я про тебя вспомнил, угомонился. До этого прямо рвался выслужиться…

— Да и хрен на него, — отмахнулся дядя Паша. — а вот директор совсем берегов не видит. Он тут всем кому можно успел поперек горла встать, недолго ему осталось, скоро уедет, вместе с родственничками своими. Ты чего уши развесил то, не твоего ума дело это! — Вдруг напустился он на меня. — Иди давай, на речку то поедешь с Арленом? Вот там и увидимся, тоже собираюсь. И по деревне не болтай лишнего!

Домой я добирался в смешанных чувствах — вопреки задуманному попал таки в пастухи, причем к такому дядьке, который спуску не даст. А если смотреть на перспективу — у меня один родственник милиционер, плюс ещё дядька у которого явно подвязки если не в криминальном мире, так среди фарцы. Иначе откуда такое изобилие пластинок, магнитоальбомов, да и оговорка про лосей через перекупов — сомнений в его связях не оставила. А ещё дед кладовщик и прадед герой соцтруда. И бутлегерство, которое даже не общесемейное хобби, а образ жизни…

Глава 15

Глава 15.

'Дикая шмаль — Хап Хап

Водка паленая — Буль буль

Банда на банду — Бух бах

Голова на утро — Бо бо!!!'

Не знаю, из каких закоулков подсознания всплыл этот рэпчик (может, предчувствие лихих девяностых), но сейчас он на всю громкость играл у меня в голове. Самое то, для озвучки бешеного ралли по проселочной дороге до реки — дед выжимал из мотоцикла все лошадиные, что в нем имелись. Длинная ошкуренная и высохшая за зиму шестиметровая жердь, она же саковище, привязанная к запаске на люльке — телепалась как живая, не всегда успевая вписаться в повороты. В ушах свистел ветер, несмотря на петушок на голове и каску сверху. Это Арлен трезвый так гонит, не терпится сезон открыть, представляю, как мы обратно поедем, да ещё и в темноте.

Ладно я малолетний дебил — дух захватывает от скорости и мощи мотора, а дед то куда смотрит? Ему под сраку лет, одно слово — тракторист-комбайнер! Герой асфальта сельский! Хотя асфальтом и не пахнет, но видно, что за дорогой следят, отсыпана щебнем на всем протяжении, совхоз не из бедных. Могли бы и расщедрится, в городе том же, как успел заметить — с этим нет проблем.

Наконец добрались до Алексеевки, состоящей из одной длинной улицы. Километра на полтора растянувшейся змеёй вдоль извилистого берега речки. Дед невольно притормозил и по деревне пробирались медленно, чтоб не задавить снующих через дорогу кур и вальяжных гусей, провожающих наш мотоцикл недовольным гоготом.

— А мы первые с Петропавловки приехали, да⁈ — Ору, перекрикивая шум двигателя.

— Схерали загуляли⁈ — Деда аж перекосило и он непроизвольно добавил газу. — Местные с утра уже всё процедили, сливки сняли! Да и наши тунеядцы давно здесь, в верхах все! Сталина на них нет!

Проехали деревню и дальше пришлось вообще пробираться со скоростью черепахи — отсыпанная гравием дорога кончилась и началась лесная, с глиной, лужами и колеёй. В которой и трактор может увязнуть, не то что мы на мотоцикле. Стала попадаться оставленная на обочине техника, владельцы которой решили не рисковать увязнуть в грязи. Дед оказался не из таких, свернул на обочину, затем на подсохший луг и подпрыгивая на оставленных кротами ямах и кучах земли — продолжили путь в сакральные верховья реки.

По берегу то и дело попадаются сакающие рыбаки, но дед не останавливается, настойчиво пробираясь дальше. Нет чтоб притормозить, поговорить с людьми, поинтересоваться как улов. А как же рыбацкое братство? Подкидываю ему такое предложение и нарываюсь на неприкрытую агрессию:

— Какие же это рыбаки, Ванька⁈ Браконьеры ебаные!

С сомнением смотрю на наше саковище и сак в люльке, но спорить не решаюсь — нервный Арлен какой-то, не хватало ещё под горячую руку попасть. Переживает небось, что не мы первые сюда добрались и придется за другими подскребать, которые уже все рыбные места прочесали. Тоже, заразившись настроением от деда — начинаю посматривать на рыбаков у берега недобро. Какой там год советской власти на дворе, а толку никакого, мелкособственнические инстинкты не изжиты, что и покажет вначале грядущая перестройка, а затем вакханалия «святых девяностых».

Что уж говорить о жителях среднеазиатских республик, которые стремительно ухнут в свое привычное состояние — в феодализм средневековый. Хотя не могу не отдать должного нынешнему правительству — нет замещения коренного населения обитателями аулов, но опять же — за счет субсидий, щедро выделяемых из центра. И есть ещё такой факт, неприятный, как добровольно-принудительное перераспределение специалистов из центральной части России в «братские» республики. Довелось услышать, уже здесь, эх, ничего не меняется у нас в стране, что при социализме, что при капитализме, весь праздник жизни для нацменшинств — за счет русского и коренных народов…

Опять задумался и выпал из реальности, не заметил, как впереди появилась небольшая речушка Громотушка, впадающая в реку. Дед резко затормозил, и несмотря на небольшую скорость — я тюкнул своей головой в каску деда по затылку.

— Ванька, ты чо там, заснул? Приехали, слезай! Не переехать нам тут нынче, вон как разлилось. Повыше поднимемся и там по камням перейдем.

Разгружаемся, собираем сак, я задаю резонный вопрос:

— А зачем нам с собранным саком тащиться вначале через кусты, потом через речку. Может на той стороне лучше было собрать?

— Мы по Громотушке пройдем, Вань. — Арлен, добравшись до речки успокоился и преисполнился благости. — Есть мысля у меня по бочагам хариуса взять, он как раз на нерест в верховья пошел, тама то мы его и прихватим! Пока по Громотушке пройдем и наши подъедут, с ними по реке потом отправимся.

Не спорю, ему видней, я в прошлой жизни немного в других местах рос, со своей спецификой. Идем вверх по течению, то пробираясь среди кустов, то оскальзываясь на каменных осыпях курумников. Русло Громотушки выписывает зигзаги, лежа в небольшой долине между двух гор. Такой вот гигантский овраг здесь называют логом: «это Урал, детка». Вспомнил сестру из того, утерянного времени, она любила этой фразой подколоть моих любимых племянников, когда привозила летом на малую родину. Как они там, вспоминают своего непутевого дядьку или давно забыли?

Время от времени дед останавливается у понравившегося ему омута и закидывает сак, комель саковища кладет на плечо и давит обеими руками, стараясь быстрее притопить сетку. Затем скребя по дну сеткой — вытаскивает сак на берег. И всегда с рыбой, и с какой! Пару хариусов по килограмму добыли, не считая чебака, голавля и щучек. Я собираю вытряхнутую из сетки рыбу, крупную забирая себе в мешок, а мелочь и мальков выкидываю обратно в воду.

Азарт охватывает с головой и мы, параллельно рыбалке — начинаем собачиться. Дед, по моему мнению — всё не так делает, и если бы не моя больная рука, я показал, как надо правильно! Утомил даже, то тупит, то торопится, то вообще за камень или корягу на дне зацепится, прямо зла не хватает! С его стороны претензии в мою сторону кажутся совсем необоснованными и высосанными из пальца, сразу понятно — придирается! Сам косячит, а на мне — срывается!

Стесняться нам некого, не чужие люди, поэтому активно переругиваемся:

— Деда! Да чтоб тебя, ну кто вот так тянет, а⁈ Быстрее надо, а ты как кота за яйца!

— Цыть, сопля, молод ты ишо меня учить! Ты чо малька не до конца выбираешь, вон скока блестит и бьется в траве, давай в речку их! Ну ты и рукосуй, Ванька, и в кого такой только⁈

Прошли не больше полкилометра, а уже все в мыле и в мешке у меня рыбы килограмм пятнадцать, перекосило на бок от такой нелегкой ноши. Деду тоже не сладко, поворочай жердью с мокрой сеткой на конце, да ещё и пробираться приходиться в экстремальных условиях, не по ровной дороге. Заикаюсь, что неплохо бы назад вернуться. Арлен хорохорится, не с руки ему передо мной слабину давать — рвется ещё несколько заводей проверить, где по его словам царь-хариус обретается.

Делать нечего, тоже марку держать надо — пенсионер может, а я чем хуже? Штурмуем засохший прошлогодний бурьян, подбираясь к заветному омуту. Вообще уже в какие-то дебри забрались, пологие до этого склоны лога сменились скальными выходами и чтоб забросить сак в густых кустах, украшающих крутой берег — деду приходиться изворачиваться.

— Позаросло всё, етическая сила! — Ругается дед. — Чо встал то, помогай давай, держи комель!

Совместными усилиями закидываем сак, дед меня отпихивает: «Не мешайся!» — топит сетку и затем начинает шустро перебирать руками, вытаскивая снасть на берег. И неизбежно за что-то цепляется, а я ведь предупреждал! Перекладина с сеткой, насаженная перпендикулярно саковищу — слетает, из воды на свет божий показывается неопрятная мотня, вместо аккуратного треугольника сака.

— Абанарот! — В сердцах бросает дед и напускается на меня. — Вот что ты за человек, Ванька⁈

— Акелла промахнулся, Акелла промахнулся! — Я за собой вины не чувствую, предлагал же возврашаться и продолжаю троллить деда. — Акелла промахнулся!

Арлен было напускает на себя грозный вид, затем не выдерживает и смеётся:

— Какой ты ещё малой, Ванька, мультики смотришь!

— А сам то, деда, откуда знаешь, тоже смотришь значит!

— Да я с Шуркой сидел! — Начинает он оправдываться. — Мне некогда у тиливизера рассиживаться, в отличие от вас, короедов! Ну-ка, Вань, разбери сетку, там никак шевелится кто-то⁈

Тут уже и сам замечаю, что спутанный комок сетки не пустой, разбираю снасть и вытряхиваю под ноги здорового хариуса, грамм на восемьсот, с плавником как парус. Дед преисполняется и начинает покрикивать, командуя, чтоб я разбирал снасть и вытаскивал всё из кустов обратно на поляну — возвращаемся! Вылезли из кустов, дед забрал у меня саковище, оставив мне увесистый мешок с рыбой и сак — и пошли вниз, к оставленному у устья Громотушки мотоциклу.

Обратно по уже знакомой и проторенной дороге идти легче. Дело к вечеру, становится прохладней и когда дед предлагает остановиться, наладить сак и второй раз пройти по заводям, мол рыба успокоилась и опять подошла, чего зря ходить — соглашаюсь. В результате, к тому моменту когда спускаемся до стоянки — мешок вообще оттягивает плечи. А на стоянке многолюдно, стоит «Днепр» прадеда, он приехал с дядей Пашей. Вокруг них нарезают круги и заливаются лаем две дядь Пашиных лайки — Кант и Гегель.

С ними ещё пять человек, из которых я узнаю только Андрея и его сослуживца Васю, но не ошибусь, если это тоже менты. Или армейские друзья, есть в них что-то неуловимо схожее, что отличает таких бывалых парней от цивильных. Андрей с товарищами пришли пешком, оно понятно, на его машине сюда не проехать. А рюкзаков то, рюкзаков, набитых доверху, словно в горы собрались на неделю!

Машут нам руками, свистят, а дед не торопиться подходить, командует:

— Давай, Вань, ещё вот эти два омута процедим! Покажем дармоедам, как рыбачить надо!

Наши манипуляции не остаются без внимания, вначале к нам подбегает Гегель с Кантом, приветствуя лаем, затем подтягиваются мужики. Тут же сразу два зрелища — и вода течет, и другие работают, ещё костер развести и можно созерцать бесконечно. Здороваемся, встречающие заглядывают в мой мешок, одобрительно присвистывают и порываются тоже поучаствовать. А Андрей, на правах ближайшего родственника — переживает больше всех, не в силах остаться безучастным.

— Папа, ну кто так вытягивает? Надо плавно и быстрей! И забрасывать надо мягко, а ты как мешок с говном в воду кидаешь, так всю рыбу распугаешь! Ванька, вон чебак прыгает, сейчас уйдет в воду, чо ты такой нерасторопный⁈

Тут же объединяемся с дедом, позабыв недавние разногласия и высказываем Андрюхе всё, что о нем думаем. Тот отступает:

— Ну всё, всё! Слова вам не скажи! Я от чистого сердца советую, душа за вас болит, один старый, другой инвалид, как ещё столько наловили, чудом, не иначе!

— Бери сак в зубы и сам лови, нах! — Рычит дед, выволакивая сетку на берег. — Посмотрим, чо поймаешь, языком то горазд молоть!

— Не, не, мы лодку взяли, сейчас на пару километров поднимемся и с сетью наплавом спустимся! — Открещивается дядька от сака. — Нам по сроку службы не положено тяжелое поднимать!

Знакомлюсь с приехавшими друзьями Андрея и Васи, а дед приветствует их как старых знакомых:

— Здорова орлы! Чо вас так мало нонче, где остальных потеряли?

— Весна, пап, кого успели собрать, те и приехали! — Объясняет Андрей. — Мы с Васькой в верха пойдем, время поджимает, надо до темноты успеть сплавиться. А Колька с Димоном и Вовкой с саком походят, вас сменят. Застоялись в городе, пусть кости разомнут…

Андрей подхватывает здоровый чехол с надувной лодкой, Васька берет рюкзак поменьше и они скрываются в кустах — перебираться на другой берег речушки. Минут через десять уже салютуют с той стороны, а мы устроились на поляне перекусить, умаялись и проголодались. Дед объявляет, что он на сегодня набегался, спина отваливается, поэтому будет с Александром Гавриловичем уху варить. А нас, как молодых — отправит дальше рыбачить, как перекусим. Я с дядей Пашей пойду вниз, а Андрюхины друзья — вверх, чтоб не мешать друг другу.

Колька достает из позвякивающего рюкзака пару бутылок «Пшеничной», оба моих деда одобрительно кивают и подвигаются ближе к расстеленному на поляне куску брезента, изображающему скатерть-самобранку. Колька, кстати — без левой руки, пустой рукав подвязан узлом, чтоб не болтался. И кажется мне, что это не бытовая травма и не по пьяни руку отморозил. Мне, ясен перец — не наливают, хотя я умотался не хуже некоторых, аж пошатывает и ещё ведь идти скоро. Поэтому уничтожаю продукты: сало, вареные яйца и крупно порезанную луковицу. Вкуснее я ещё в этом времени не питался!

Первую бутылку мужики на пятерых (дядя Паша отказывается, говорит что потом под уху грамм сто пропустит) распивают быстро, а вторую дед Саня прибирает себе, строго выговаривая сидящим за столом:

— Вы сюда пировать приехали? Неча пьяным по берегу бродить!

— Да у нас ещё есть! — Вскидывается Колька.

— Это хорошо, что есть! — Подключается Арлен. — Вечером под уху достанешь!

Я бы сейчас поспал лучше, но делать нечего — встаю и иду за дядей Пашей, начинай сначала. Впрочем, рыбачить у большой реки попроще, чем пробираться по кустам, да и Гегель с Кантом здорово помогают — не приходиться рыбную мелочь в траве выбирать, чтоб выбросить обратно в реку. Они её хрумкают так, что только зубы клацают.

Тут хариуса не попадается, зато выуживаем с пяток налимов, дядька радуется: «Во, возьмешь, Вань, домой! Нина у нас любит налима, да и Шурке полезно будет печени поесть жаренной, а то взяли моду, на Урале детей рыбьим жиром пичкать!» Так то ни я, ни Саша — этот рыбий жир сроду не ели, были попытки со стороны мамы нас принудительно кормить этой богомерзкой субстанцией, но окончились ничем. А вот налим — вещь, мы хоть на севере его за сорную рыбу считали, но здесь пойдет и налим. И хариуса надо взять обязательно, тоже съедим!

Первая декада апреля, темнеет рано, поэтому с дядькой мы ходили недолго, как стали сгущаться сумерки — вернулись к стоянке. А рыбы не меньше добыли, чем с Арленом. На месте бивака горел костёр, кипело ведро с ухой, Колька, Димка и Вовка уже сидели с чашками наготове, наблюдая за священнодействием дедов у очага, а с реки слышались приближающиеся голоса Андрея с Васей: «Хоп, хоп, хоп!» — и плеск весел. Это они распустили сеть, пустили её впереди лодки и веслами бьют по воде и кричат, рыбу в сеть загоняют, сейчас к берегу пристанут.

Достал из люльки фуфайку, бросил её у костра и прилег, вытянув гудевшие ноги — набегался сегодня. За малым не задремал, оставив без внимания приплывших мужиков. Только голос деда Сани заставил оживиться:

— Готова уха, подставляй чашки!

Ведро сняли вместе с перекладиной, в костер подбросили дров и взметнувшееся пламя осветило стоянку. Дождался своей очереди, устроил обжигающие руки эмалированную миску на брезенте, подцепил горбушку со стола и заработал ложкой. Пища богов! Ещё и рыбы дед навалил, вкуснотища! Мужики, само собой — зазвенели стопками. После третей рюмки я окончательно убедился, что Андрея связывает с друзьями нечто большее, чем работа.

Пили без тоста, не чокались и не выпили всё — оставили немного на дне, затем перевернули стопки, вылив остатки на землю.

— За тех, кого нет с нами… — Негромко комментирует Вася. Деды повторяют за парнями, ну оно понятно, не первый раз вместе сидят, часто приезжают.

Поели, немного посидели ещё, Колька ещё вытащил пару бутылок, на что Андрей рыкнул:

— Куда, жрать что-ли приехали?

— А чо не пить то? — Удивился дед Саня. — Вы же с ночевой приехали, дело молодое…

— Порыбачим ещё ночью, успеем нажраться! Не хватало с берега навернуться или с лодки! — Андрей чем-то был недоволен. — Да и нечего сразу всё лакать, мы до воскресенья здесь, ещё завтра ночь одну поживем. Вы то тоже не налегайте, домой ещё ехать! Ладно сами, пожили уже, так ведь Ванька с вами, его пожалейте!

— Ванька со мной поедет. — Успокоил Андрея дядя Паша, который за весь вечер выпил от силы пару стопок и обратился к дедам. — Давайте собираться, время к ночи.

Сразу, чтоб не возиться по темноте в деревне — отложил себе пару налимов, самого крупного хариуса и сел на заднее сиденье «Днепра», уцепившись за дядькину спину. Прадед, Александр Гаврилович — устроился в люльке, мотоциклы завелись и затарахтели, дядька крикнул деду на «Урале»:

— Давай, Арлен, потихоньку! Не гони только, а мы сзади!

Добрались благополучно, я только чуть не заснул несколько раз на ходу, день вышел насыщенный. Дядя Паша меня приводил в чувство, тюкая затылком своей каски по козырьку моей, взбадривая:

— Не спи, Ванька, приехали почти!

У остановки дядька притормозил, не глуша мотор, я слез с сиденья, забрал у задремавшего в люльке деда рюкзак с рыбой и домой, наконец то! Сейчас в ванну и спать, хорошо съездили!

Дома меня встречала вся семья, Сашка так и не ложилась, таращила заспанные глазёнки:

— Ваня! Плиехал! Ты на лыбалке был? Чего пливез? — Округлила глаза, увидев рыбу и с подозрением уставившись на меня (с рыбалки же приехал), строго скомандовала. — А ну-ка дыхни, Ваня!

И откуда что берется⁈

Глава 16

Глава 16.

— Да не давись ты так, жуй хоть маленько! — Мама как заботливая наседка, Сашке помогает, выбирая кости из рыбы, чтоб не подавилась, и меня контролирует. — Не уедет дед без тебя, в крайнем случае заедет!

— Мало у меня надежды на его сознательность! — Выражаю свою озабоченность, но торопиться перестал, действительно, что это я как маленький, надо сдерживать порывы моей подростковой сущности.

— Вань, я тут на второе полугодие собираюсь газет и журналов выписать, тебе что надо, как обычно, «Пионерскую правду», «Пионер» и «Юный техник»?

— Нах… кхм, не, не хочу ничего!

К печатной продукции у меня отношение неоднозначное, вплоть до выходящего из-под контроля неконтролируемого бешенства, недавно взял в руки газету и наткнулся на статью, где цитировались слова нынешнего генерального секретаря, меченного иудушки: «видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем». И всё, забрало упало, глаза застила кровавая пелена, а в сознании пульсировала строчка, прочитанная в двадцать первом веке, аккурат незадолго до того, как меня трамваем пришибло: «оскотинивание гойской падали идет полным ходом!» Хорошо, что дома один был, без свидетелей обошлось.

— Странный ты стал, Ваня… — Хорошо, что в этот момент она на меня не смотрела, увлеченно чистя очередной кусок рыбы для мелкой. — И читать перестал, раньше не оторвать тебя от книжек было, а сейчас как отрезало…

Что есть, то есть — у нас библиотека достаточно большая (не зря Лена ходит, хотя в её случае — не только в книжках дело, надеюсь),несколько раз пытался выбрать что-нибудь и почитать. Но как я уже говорил — либо читал, либо неинтересно. Недавно Жюль Верна открыл, думал пару-тройку часиков убить до вечера — и не смог. Вот хоть убей, не мог понять, почему я так в детстве тащился от него. Может у меня вообще какие-то необратимые изменения в голове, после переноса, отчего и не тянет к чтению? Или ситуация, в которой оказался — настолько фантастичная, что выдумки писателей не так увлекают, как действительность…

— Газеты и журналы денег стоят, — выдвигаю я железобетонный аргумент. — лучше на жизнь потратить, а что надо, я и в библиотеке прочитать могу! А как у нас с финансами, кстати, мама?

— Экономист ты мой! — Развеселилась мама, понятно, что всерьёз меня не воспринимает. — Уж газеты то с журналами вполне можем себе позволить, я полторы ставки получаю, вам с Шуркой сейчас пенсию по потере кормильца платят. И до восемнадцати будут платить, а если учиться будете, то и до двадцати четырех.

Это она так ненавязчиво подталкивает меня к мысли о дальнейшем обучении, у неё у самой средне-специальное образование, и желание, чтоб сын выбился в люди — вполне понятно. Только вот у меня самого даже предстоящие седьмой и восьмой класс вызывают отторжение, десятилетку оканчивать нет никакого интереса, а уж техникум или не дай бог институт — лесом пусть идут. Скоро в переходах метро будут торговать дипломами на любой вкус, по мелкому прайсу, а наличие высшего образования — совсем не гарант безбедного существования в девяностых. Нет уж, мы пойдем другим путем!

— А ты себе что будешь выписывать? — Перевожу разговор с неудобной для меня темы, рано ещё расстраивать, что не планирую продолжать учебу после восьмого класса, два года в запасе есть.

— Думаю… — Мама морщит лоб. — «Работницу» точно выпишу, ещё новый журнал появился, «Трезвость и культура». Эх, отец то ваш не дожил, но можно деду выписать, да и Арлену не лишним будет…

Дискуссию о периодике прерывает звонок в дверь, вскакиваю из-за стола: «Я открою, ма, это дед наверно!» — и тороплюсь в прихожую. Но нет, это не Арлен, на пороге стоит Лена. Улыбается:

— Ваня, ты мне совсем голову задурил! На вот, держи, убери быстрее! — С этими словами сует мне книгу, наверное, которую позавчера взяла.

— Это ещё неизвестно, кто кому задурил! — Беру томик и непроизвольно начинаю улыбаться в ответ.

Стоим так, улыбаемся друг другу, потерявшись во времени и пространстве, это точно любовь! И внезапно раздавшийся голос мамы спускает с небес на землю.

— Лена! Здравствуй! Что же ты на пороге гостью держишь, Ваня⁈ Проходи, мы как раз завтракаем, давай с нами! — Мама берет у меня из рук книгу и удивляется. — «Материаловедение и технология конструкционных материалов», это же мой учебник с техникума, Лена, а как же педагогический, куда ты собиралась?

— Я так, теть Нин, посмотреть брала, убедиться, что к точным наукам душа не лежит! — На голубом глазу отмазывается моя (искренне надеюсь на это) подруга и проходит в прихожую.

Мама, хвала сисадмину ноосферы — не заостряет на этом моменте внимания и спешит на кухню, там всё-таки Саша одна без присмотра. Уже оттуда снова завет нас к столу, заходим, Лена принюхивается и отказывается от завтрака:

— Нет, спасибо теть Нин, у нас дома тоже всё в рыбе. Папу вчера привезли вечером и пол-мешка рыбы. Он сейчас опять собирается, а нам всё это чистить. Вот чаю попью.

Вот как это у них получается, собрались три разновозрастные женщины за столом и моментально спелись. Сидят дружно, щебечут, перемывают косточки, отпуская шпильки по поводу рыбаков. А вот Саша меня порадовала, не зря с ней вожусь, с гордостью отчиталась Лене:

— А Ваня у нас молодец, вчела тлезвый плиехал! И лыбы мало пливез!

Рыбалка разом из головы вылетела, сижу вместе со всеми, пью чай, любуюсь Леной. Радуюсь, какая у меня мама замечательная, а Саша сегодня — само воплощение пай-девочки, идиллия, да и только! Но все хорошее рано или поздно заканчивается, Лена заторопилась домой, пошли вместе с ней в зал, выбирать ей книгу, за которой она собственно и пришла в это субботнее утро. Мама всё так же тактично осталась с Сашей на кухне, не докучая опекой.

— Вань, а Вань, может в кино меня пригласишь, сходим вместе? — Предлагает Лена, изучая корешки книг.

— Да! — Я чуть ли не бью себя с размаха по лбу, от досады. Какой же я, по пояс деревянный, это я должен был предложить! — Только сегодня деду обещал, на рыбалку ехать, а вот завтра пошли!

— Сегодня танцы! — Она улыбается, как же ей эта улыбка идет! — Туда с шестнадцати только пускают, а завтра да, есть сеанс. Приглашаешь⁈

— Да! Мы с тобой и на танцы ещё сходим, вот увидишь! — Несколько самоуверенно обещаю я, но вижу, что ей нравится мой настрой.

— А тебе не интересно разве, Вань, какой фильм будут показывать, даже не спрашиваешь, на что пойдем⁈ — Выражение лица у неё такое лукаво-умильное, что я не сдерживаюсь.

— Да хоть что! Даже на индийский согласен! Да, он же двухсерийный, даешь индийский фильм! И на заднем ряду!

Ну вот, опять смутил девчонку, выдернула книжку с полки, покраснела и на выход:

— «Русь изначальная»! Афиша на тумбе у магазина висит! Всё, мне пора, я и так задержалась! — И уже из прихожей, на всю квартиру. — До свиданья, теть Нин, Саша, спасибо!

Накал милоты неописуемый, она уже давно убежала, хлопнув дверью, а я стою напротив книжных полок и улыбаюсь. Интересно, что она на этот раз прихватила не глядя, политэкономию небось какую-нибудь, у мамы после техникума много подобного осталось…

Тут же из кухни выходят мои, мама довольна, начинает обнимать меня и тискать:

— Ванька! Я уж и не знала что и думать, что с тобой происходит! А ты влюбился! Да⁈

— Ага! — Соглашаюсь я, не переставая улыбаться, вот и легализовал странности. Зря я думал, что мама со своим отчетом ничего не замечает…

— Вот поженится Ваня, уедет и комната только моя будет! — Мелкая крутится тут же, распланировала всё наперёд.

— Что это он уедет? — Дурачится мама. — А если он молодую жену домой приведет?

— Ну уж нет! — Саша настроена категорично. — Пусть у деда живут тогда, а я котенка заведу!

Получил заряд оптимизма и хорошего настроения на весь оставшийся день! К деду шел не торопясь, вразвалку — время уже почти одиннадцать, глядишь и навстречу выедет, всё меньше пешком идти. А он сидит дома, никуда не торопится и даже мотоцикл в гараже! Догадываюсь, что после вчерашнего ему не очень, но ведь рыбалка же!

— Какая рыбалка, Вань, — отмахивается он от меня. — успеем.

— Как какая, сакать! Поехали, я завтра не смогу!

— Вот сразу видно, что тебя на второй год оставляют, — ворчит дед. — физику учить надо было! Ночью подмораживало, а это что значит⁈

— Холодно было?

— Ититская сила, Ванька! Сколько тебя учить можно! Подморозило ручьи, вода перестала скатываться в речку! В реке, значиться, посветлело, рыба от берега отошла! Толку мало ходить теребонькать! А вот после обеда пригреет и в самый раз, вечно ты торопишься…

— Так там мужики ждут, сам же обещал с утра приехать. — Напоминаю деду его вчерашние слова и привожу неотразимый довод. — Они сейчас с утра опохмеляться станут, а их много…

— Вот чо ты без дела сидишь⁈ — Тут же оживляется Арлен. — Не дождесси тебя, ты бы ещё под вечер пришел! Иди мотоцикл выкатывай и поедем!

Сегодня новизна впечатлений исчезла, и рыбалку воспринимаю как работу, что не мешает радоваться при поимке особенно крупных экземпляров. Так же проходим по Громотушке (улов гораздо скромней, к сожалению) и потом до вечера ходим по реке. Дед Саня и дядя Паша приезжают гораздо позже нас, Арлен уже давно у костра сидит навеселе. Он сегодня за сак и не брался, без него молодых и здоровых хватает. Только приехали, он напустился на Андрея:

— Вы чо на, куда бутылки пустые выкинули⁈ Сколько учить тебя, весь мусор с реки увози, особенно стекло!

— Да ничего мы не выкидывали! — Андрюха нервный какой-то, на безобидное в общем-то замечание окрысился. — Чего ты орешь, папа⁈ Всё складываем, как поедем, заберём!

— Пиздишь ты чой-то, Андрей! — Не поверил дед. — Там токмо пять бутылок пустых, вы чо, не пили что-ли после нас? Заболели что-ли⁈

— Не пили, да! У нас борьба с пьянством и алкоголизмом идёт! Рыбачили всю ночь!

— Чо сам то орешь? — Обиделся Арлен. — Совсем ты, Андрей, испортился в своем городе! Лучше бы бабу нашел!

Вот тут я с дедом полностью согласен, ходил весь день с Василием, так он всю дорогу мрачный и неразговорчивый, то и дело курил, пачку наверное опустошил. И не сказать, что они без нас рыбы много добыли, прав был дед, что толку мало этой ночью рыбачить. Может не поделили чего меж собой, обстановка у них какая-то нервозная, может на службе неприятности. Хотя только мой Андрей и Вася в милиции работают, как мне удалось выяснить, остальные по другому профилю. Тот же Коля без руки, какая ему милиция.

Впрочем, мне на их настроение было побоку, я жил в предвкушении завтрашнего похода в кино. Может буря магнитная так влияет, что-то они все сегодня не в себе. Дядя Паша вон, не успел приехать — стал на Арлена наезжать, почему уехавшие с ним вчера Кант с Гегелем только под утро пришли домой. Вечерние посиделки тоже не задались, похлебали ухи, мужики выпили, но никакой атмосферы веселья, как вчера — не было и в помине. Андрей со своими и дядя Паша ушли к берегу, курить, там и застряли. Я было сунулся к ним, но меня отшили, отправив к костру. Типа маленький ещё, взрослые разговоры слушать.

Маленький, не маленький, но уже в курсе, что они браконьерят потихоньку и мясо в город сдают. Организованной группой лиц, включая дедов, дядю Пашу, милиционеров и бывших афганцев. И самогон туда же идет стабильно, ни в коем разе не осуждаю, к тому же и нам с этого перепадает, грех жаловаться. Мама то чего против рыбы настроена — морозильник забит, складывать некуда. До чего же тяжело так, в теле подростка, я может тоже — желаю во всем этом принять участие, как член семьи! Мне магнитофон совсем не помешает, как выяснилось.

Пошел к костру, тут дед с прадедом, подпив — о своем беседуют. На меня так поглядели, что сразу отбили всё желание встревать в их разговор. Ладно хоть не прогнали и то хлеб, нацедил себе чаю из закопченного котелка и присел в сторонке, грея уши, о чем там деды судачат…

А послушать было что, обсуждали они не много, ни мало, а рейдерский захват! В селе уже несколько лет как действовала независимая от совхоза контора, что-то связанное с мелиорацией. Очередной грандиозный проект от советской власти, ну хоть не реки вспять повернуть решили, а менее глобальная задумка. От реки до села тянули трубопровод, построили две насосные станции — одну на реке, для забора воды, вторую на полпути между селом и Алексеевкой. Вырыли котлован, берега обложили бетонными плитами, чтоб не размывало. Собрались перекачивать воду сначала из реки в бассейн этот, а потом уже на поля с капустой или что там у нас ещё выращивают. А сельхозкультуры орошать с помощью дождевальных установок.

Ребятня в деревне ждала этого уже несколько лет, это же какое удобство — не на речку на великах гонять за пять километров, а в бассейн, который всего то в паре километров находится. Этим летом как раз планировался запуск этой системы в эксплуатацию, о чем всё село знало — пробный пуск был успешным, не за горами официальная приемка и торжества, с рапортами в центр, разрезанными ленточками при открытии и освещением этого события в местной прессе. А то и в областной, судя по масштабам и размаху.

А у дедов был свой интерес, Арлена аж корежило, как кладовщика совхозной машинно-тракторной мастерской, что различные материальные ценности мелиораторов находятся вне его компетенции. Дед Саня тоже возлагал определенные надежды, что от деятельности этой организации им что-нибудь обломится. Да что там, они своих людей уже внедрили, так моя тетка Таня (Арленовская дочь) — работала в этой конторе бухгалтером, а со стороны Свиридовых — два механизатора трудились, выжидая удобного момента.

— Привезли, значит, на склад эти дождевальные установки «Фрегат»! — Потирал руки Александр Гаврилович. — Там всё в дело пойдет! Железные трубы на забор как родные, даже резать не надо! Великоваты чутка, так вкопать поглубже, забетонировать и правнукам хватит! И люминиевые трубы, их распустить вдоль резаком и под крышу, водоотлив вечный, не ржавеет!

— Насосов нормальных нет! — Ворчал Арлен. — Мне бы парочку по киловатту, огород поливать с речки. Да и тебе тоже недалеко, чтоб не горбатиться лишний раз…

— Не, Арлен, насосы там промышленные, за их пропажу взъярятся! — Остужал пыл разошедшегося кладовщика Александр Гаврилович. — Да и кудой нам моща такая, там и проводка сгорит, и огород смоет, вместе со смородиной и крыжовником! А фрегатов этих, кто их считал, пока собирать будут, пару установок точно сломают!

— Ещё бы на директора всё это повесить, — тут я деда поддерживал, такие директора совхоза нам не нужны! — приплести этого козла краем, али кого из родственников…

— Да он и так после посевной со свистом вылетит! — Авторитетно заявил дед Саня. — Сельсовет на него всех собак спустит, и народ не будет отмалчиваться, без нас справятся, нашли кого присылать на руководство, тьфу…

Даже интересно стало, что там более молодое поколение обсуждает, явно не баб, если по дедам судить. Вот так и растащили весь союз, если уж здесь, на селе — такое отношение к социалистической собственности, то верха вообще страной вскоре будут торговать оптом. С огромным дисконтом причем. А Александр Гаврилович, несмотря на принятое на грудь — мой интерес к их разговору не пропустил мимо внимания и решил меня потроллить, обратившись вроде бы к Арлену, но при этом отслеживая мою реакцию:

— Как ты думаешь, Арлен, не Павлик ли Морозов у нас растет, вон как уши навострил и замер, про чай забыл, замерз поди уже в кружке…

Дед аж закатился дробным смехом:

— Ванька, поди сюды, расскажи, как прошлым летом совхозные огурцы городским толкал налево! Ума тебе не хватило, с бригадиром поделиться, а так бы и сторожем на теплицы взяли, если не жадничал!

Сдались им эти огурцы, что за злопамятность?!?

Глава 17

Глава 17.

Воскресным утром, сразу после завтрака — мама принялась меня выпроваживать из дома, посылая в больницу. Так то ещё вчера следовало плановую перевязку сделать, но ведь заживает всё, как на собаке и почти не беспокоит.

— Ничего не знаю, иди давай! Вот отрежут руку, будешь потом локти кусать!

— Как же я их кусать буду, если отрежут? — Логично возражаю я.

— Не умничай, положено каждый день перевязки делать, соизволь соблюдать предписание врача!

Мелкая заканючила, просилась со мной. Я то не против, но мама, что-то для себя взвесив — решила по другому:

— Нечего по больницам шастать, ещё заразу подхватишь! Иди во дворе поиграй, на детской площадке, только песком ни в кого не кидайся и совочком не дерись, как в прошлый раз!

Нашим легче, как говорится, быстрей схожу. Мне ещё сегодня надо в свет выходить, визит в церковь с моей ненаглядной. И не в пять вечера, когда дети ходят в основном, а в семь, для публики постарше. Есть ещё последний киносеанс, в девять вечера, но школьникам на него попасть нереально. Мероприятие ответственное, если мне по большому счету наплевать на свой внешний вид и прикид (лишь бы стиранное и заштопанное было), то общественность пристально следит, кто во что одет. За шмот ещё не спрашивают, но по одёжке уже встречают. Ничего, есть у меня задумки и на этот счет, а пока не особо беспокоюсь, хоть фирмы и джинсов в гардеробе нет, зато благодаря маме — одет лучше многих, не масспошив ношу.

В нашей сельской больнице царило нездоровое оживление, словно улей разворошили. Несмотря на выходные — народа хватало, тут и больные стационарные, и персонал немногочисленный, кому выпало дежурить. Медсестра, делавшая перевязку — ворчала на манер мамы, пройдясь по всем мужикам скопом, у которых как только от жопы отлегло — тут же про всё забывают. И про перевязки, и про рекомендации врачей, только про больничный помнят, да и то не всегда.

— Лишь бы горло залить, а там трава не расти! — Заключила она напоследок, отстригая ножницами концы бинта на завязках. Затем посмотрела на меня, смутилась и совсем уже другим тоном заявила. — Ну у тебя то всё впереди, маленький ещё! Заживает хорошо, врач посмотрит, может через неделю и повязку снимем, иди, Жуков!

В коридоре санитарка вещала округлившим глаза бабкам:

— Всех убили, а дом подожгли, чудом вся станция не сгорела!

На меня, остановившегося послушать, что случилось — так покосились с подозрением, словно это я там кого-то убил и затем всё сжег. Конспирологи, мля, словно не они через несколько минут, обсосав новости — побегут их разносить по деревне. Конкурента во мне увидели, не иначе, не хотят делиться ценными сведениями. Руку даю на отсечение, что уже к вечеру всё узнаю, правда — с лишними подробностями, неизбежными при передаче информации вот таким способом — из уст в уста…

Насчет вечера я погорячился, далеко ходить не пришлось — у крыльца курили мужики, греясь на весеннем солнышке. Мужчины сплетни не разносят — сразу поделились новостями:

— В Байкаше Панкратиху убили и ограбили, она всю жизнь директором торговой базы там подвизается, товароведом начинала. Было что брать, ещё торговцы черножопые с базара попали под горячую руку, в гостях у неё были. Всех прирезали, никого не пожалели, это уголовники, их работа!

— Вор у вора дубинку украл, — прокомментировал другой курильщик и в его словах я особого сочувствия к убиенным не заметил. — сколько не тащи, а на тот свет с собой не заберёшь…

Ну вот, что я говорил, девяностые не сразу и разом грянули, предпосылки и противоречия долго копились. Хотя масштаб случившегося впечатлял — Байкаш узловая железнодорожная станция и поселок одноименный, достаточно большой, не чета нашему селу. Если в Энск ехать — как раз посередине между нашей Петропавловкой и городом расположен. А если эта Панкратиха действительно всю жизнь там заведует торговой базой — прилипнуть к рукам должно не мало. Лихо отработали и жестоко, возможно что и не совсем залетные, убранные без жалости свидетели как бы намекают и на такой вариант…

Спустился с горы, мелькнула мысль, что хотел в магазин зайти, но лень. У нас зайду, в Каменке — такой же райповский лабаз, только что неказистом помещении, в отличие от стекляшки центровской. А ассортимент точь в точь такой же, нет ещё конкуренции и частные лица до торговли не допускаются. Мама сегодня пятерку выделила, на карманные расходы, узнав про предстоящий поход в кино с дамой сердца. Неудобно, конечно, было брать, но ничего — скоро верну, как пасти начну. И ещё в карманах мелочь осталась, не смог проесть трешку дядькину за неделю.

У церкви изучил афишную тумбу — всё верно, три сеанса сегодня, на большом листе ватмана гуашью: «Русь изначальная», художественный фильм, 2 серии. Не отменили, пойдем. Через дорогу — домище прадеда и там собрание какое-то, так и так зайти хотел по пути. Подхожу, здороваясь, тут и дед, и дядя Паша, молодежь ремонтирует ограду дедова огорода.

— Опять вчера что-то не поделили на танцах, — посмеивается дядька, объясняя мне происходящее. — разобрали забор и давай друг за другом бегать, охаживать штакетником. Чуть ли не каждую субботу такое, девок делят и меж собой выясняют, у кого хребет крепче!

Дело житейское, а вот сознательность сельских бузотеров удивила — вчера куролесили, а сегодня уже исправляют содеянное. Всё таки в СССР люди были более отзывчивыми, меня в их возрасте на подобное сподвигла бы только угроза быть нещадно отмудоханным тем же штакетником. А тут смотри — уже заканчивают, забор как новенький. Поделился с дядькой, тот по новой закатился:

— Ещё бы не добровольно! Дед в том году из себя вышел, завел трактор, подпер дверь входную и до утра спать ушел. Впрок пошло, с тех пор так повелось, если подерутся, на следующий день забор чинят…

— Вот видишь, Ванька, — добавил прадед. — никак мне без нормального забора, только железные столбы бетоном заливать и сетку-рабицу поверху пустить. Хотя эти, ошалев от плясок, и железо могут выворотить…

Рассказал новости, услышанные в больнице, ничего не добавляя от себя, я же не деревенская сплетница. Удивились, но не сильно, дед сплюнул:

— Им там делать неча, в больнице, и не такое расскажут! И всё переврут, хорошо ещё почта седня не работает, тоже рассадник слухов. Понаставили телефонов, вместо того, чтоб работать, треплются по им…

— Сейчас весь район на уши поднимут, если правда. — Высказался дядя Паша. — И Андрюху с Васькой хватятся, они же оперативники, выходной, не выходной, а такое ЧП без них не обойдется. Не дадут отдохнуть по человечески…

Всё таки решил зайти в стекляшку, меня там интересовала сгущенка (помнил о дне рождения Саши и о своем обещании) и новости, в центровском магазине по любому должны быть в курсе случившегося в Байкаше.

На вопрос о сгущенке — продавщица посмотрела как на убогого, с еле скрываемой жалостью:

— Откуда⁈ Это у вас на Севере в свободной продаже было, а у нас редко бывает!

Странно, мне почему-то казалось, что тотальный дефицит начался гораздо позже. Принялся изучать ассортимент, прислушиваясь к живому обсуждению (кто бы сомневался) трагедии в Байкаше. Витрины порадовали, хоть сгущенки и не оказалось, основные товары народного потребления присутствовали, убого по меркам двадцать первого века, но для конца восьмидесятых, которые я помнил — просто шикарно. Надо срочно затаривать сахар мешками и продукты долгосрочного хранения, кроме морской капусты…

По происшествию на станции такие подробности услышал, что хоть стой, хоть падай. Оказывается, директора торговой базы ещё и изнасиловали, то ли до того как убили, то ли после. Завтра расскажут, что и торговцев с рынка не минула сия чаша, вот она, служба ББС (бабка бабке сказала) — во всей красе. И по новой версии — особняк Панкратихи выгорел дотла, не могли до утра потушить. И приписывали все эти деяния беглым зекам, откуда они сбежали и куда направлялись — единственное, в чем тётки не могли прийти к согласию. Уже собрался уходить, как одна из посетительниц магазина обратилась ко мне (всё никак не привыкну, что меня тут каждая собака знает, практически):

— Ваня! Участковый наш там на реку ездил за твои дядькой и его товарищем, из города позвонили! Приехал их забирать, а они пьянущие!

Тетки тут же, не стесняясь моего присутствия — принялись обсуждать, куда катится мир, если и милиционеры пьют, вместо того, чтоб преступников ловить. Только собрался сказать, что всё это ложь, бубнеж и провокация (нормальные же вчера мужики были, не пили почти, на удивление), но вовремя спохватился, захлопнул открытый рот и вышел из магазина.

Пожалуй, тут не то что с кем-то своими догадками делиться не стоит — самому про это лучше не думать! Не может быть такого, во первых! А во вторых, если и да — тогда тем более стоит помалкивать в тряпочку! Пойду-ка я домой потихоньку, хватит с меня таких охренительных новостей на сегодня. К деду Арлену только зайду, и по пути, и обстановку прозондирую…

Еще поднимаясь из лога в горку — сверху услышал дружный мужской хор, складно распевающий:

'Олеся, Олеся, Олеся!

Так птицы кричат,

Так птицы кричат,

Так птицы кричат

В поднебесье.

Олеся, Олеся, Олеся.

Останься со мною, Олеся,

Как сказка, как чудо, как песня'.

По крайней мере, загадка: откуда в Сашкиной группе сразу четыре сопливых Олеси бегают — разрешилась. Вся честная компания: Вовка, Димка и Коля — расположились на поляне у дедовского дома, с примкнувшим к ним Арленом. Андрея с Васькой, вполне ожидаемо — нет. Вот сегодня видно, что веселиться умеют: Дмитрий на гитаре бренчит, Коля одной рукой отбивает ритм и поют все, включая деда. И водки не видно, на самогон уже перешли.

— Вот, видишь Ванька, — разводит руками уже изрядно кривой дед. — ни сна, ни отдыха, испортили парням выходные законные. Говорил Андрейке, иди в пожарные!

Выкладываю им гуляющие по селу версии, от лайтовой из больницы, до хардкорной из магазина, отслеживаю их реакцию, в первую очередь обращая внимание на воинов-интернационалистов. Повеселил их изрядно, дед не выдерживает:

— Ох не могу, Панкратиху ссильничать, это же столько не выпить! Там такая образина, прости господи! А всю скотину со двора не оприходовали заодно⁈

— Там людей так то убили, чего смешного⁈ — Не понимаю я их юмора.

— Кого? — Удивляется дед. — Участковый сказал, что все живые. Этих вроде поломали, гостей с юга, так пройдешься по базару, посмотришь на цены и какие они к хуям люди после этого⁈ Есть то хочешь?

Последний вопрос был риторическим, у меня как камень с души упал и сейчас я усиленно заедал стресс копченой рыбкой, свеженькой, только что из коптильни. Это ведь если ехать из села в Энск — до Байкаша около восемнадцати километров добираться, то в гору, то под гору, и дорога не прямая, кружит изрядно. А вот с реки, да напрямки через лес, мнится мне — гораздо ближе. Гудки тепловозов, подъезжающих к станции — на рыбалке слышал настолько хорошо, что не удивлюсь, если до Байкаша оттуда рукой подать.

— Вы прямо «Голубые береты»! — Делаю комплимент парням. — Поете душевно!

— Не, — отказывается Дмитрий. — у нас только твой Андрюха из ВДВ! Странные у тебя, конечно, Вань, ассоциации с десантниками и вокальными данными, у нас в стройбате так пели, десантникам и не снилось!

— Я про ансамбль, «Голубые береты», не слышали разве?

— Не, что за ансамбль? Не слышал про такой… — Проявляет интерес Коля и катнув желваками, добавляет. — Я ведь раньше музыкой занимался, и на гитаре, и на клавишных, и за барабанной установкой работал. А сейчас, — скашивает взгляд на пустой рукав. — протеза жду полгода, какая уж теперь музыка…

— Ну сейчас синтезаторы же появляются, — перевожу разговор с неудобной темы, по ходу, нет ещё такого ансамбля, чуть не прокололся я на ровном месте. — а на них и с одной рукой можно играть, так что зря ты так.

— О, ты про ионику что-ли? — Оживляется Коля и тут же снова сникает. — Только стоит она, и не достать. У нас на «Форманте» что-то похожее производят, «Поливокс» какой-то, не сталкивался и не видел, врать не буду.

Володя с Димой принимаются убеждать его, что всё путем будет, и протез ему сделают, и ионику достанут, тут же попутно мне объяснив, что Колян музыкант от бога. Да уж, потерять руку т возможность заниматься любимым делом — врагу не пожелаю. Надеюсь, всё у парней получится…

Тут в голову приходит авантюрная идея, довольно-таки точно восстанавливаю в памяти не единожды слышанную (да и распеваемую, чего уж там, когда никто не слышал) песню. Кое-как пытаюсь напеть, Димон с подсказками Коли подбирает аккорды и меньше чем через час — достаточно близко к первоисточнику исполняют:

'За овражные скаты,

Где гремят соловьи,

Унесем автоматы

И обиды свои.

Как же весело, братцы,

Не кричать: «Помоги!»

А самим разгуляться

Там, где правят враги.

Да, в ответ на угрозы

Поджигать города,

Да пускать под откосы

На закат поезда…

Отрекутся родные,

Отрекутся друзья,

На погромы шальные

Разрыдавшись: «Нельзя!»

Ну а как еще можно

Свет-Россию спасти? —

Вымирать осторожно?

Крест замшелый нести?

На большую дорогу

Выходить все равно.

Слава русскому Богу,

Слава батьке Махно…

Сгинут все оккупанты

Эх, свобода — краса!

Легендарные банды,

Золотые леса…'

Не как в оригинале Порываева двадцать первого века, но ничуть не хуже. Дед причем в полном восторге, не в меньшем, чем парни. Смотрю, что время уже к четырем подходит, прощаюсь, мужики мне жмут руку. Димон напутствует:

— Васька говорил, что ты нормальный парень, теперь сами убедились!

— Да ты вообще щегол путевый! — Поддерживает его Коля. — Хоть и пионер…

Глава 18

Глава 18.

Оговорка Коли не давала мне покоя всю следующую неделю, заставив задуматься. Догадываюсь, что у него после Афганистана слетели розовые очки, особенно по возвращению в союз, население которого которого и не подозревает о том, что происходит за речкой. А если успел столкнуться со ставшим нарицательным отношением чиновников, которое выражается одной фразой: «Я вас туда не посылал!» — то процесс переоценки ценностей мог произойти молниеносно и болезненно.

Если мои подозрения в отношении группы воинов-интернационалистов верны — ничуть не удивляюсь такой трансформации бывших солдат в экспроприаторов. В моей истории такое происходило сплошь и рядом, воины, прошедшие Афганистан — объединялись и как могли выживали, частенько балансируя на грани закона, и не задумываясь — преступали его. Если не ошибаюсь — почти шестьсот тысяч солдат (это по официальным данным, Союз ветеранов Афганистана говорил о полутора миллионах) советской армии прошли через горнило афганской войны за десять лет конфликта.

Посттравматический синдром — ещё экзотика для медицины, а с реалиями советской психиатрии я и сам уже успел столкнуться. Краешком зацепил, но хватило понять, что лучше уж народными методами бороться с проблемами, чем прибегать к помощи отечественных эскулапов. Вот и начнут — алкоголь, наркотики, участие в ОПГ, не все смогут адаптироваться к мирной жизни. А бурные процессы переустройства общества, с началом перестройки, а затем после развала СССР — совсем не способствуют успешной социализации…

Так что парней отчасти понимаю, пройти через ад, чтоб столкнуться с равнодушием и непониманием соотечественников — врагу не пожелаешь. И на восторженный интерес пионеров, жаждущих рассказов о подвигах в духе агитплакатов и кинобоевиков — понятна скептическая реакция вернувшихся оттуда. У меня и у самого своего рода ПТСР, после девяностых, всякого повидал, даже с пенитенциарной системой довелось ознакомиться, причем изнутри. Хорошо ещё что недолго, пару лет в лагере топнул, потом по УДО отпустили. Не за хорошее поведение, а за мзду посильную, спасибо коррупционной составляющей в исправительной колонии, год скинули.

Если по гамбургскому счету все мои злоключения и перипетии оценивать — не сравнить с тем, через что пришлось пройти участникам локальных конфликтов. Но хоть частично могу их понять и посочувствовать, а совсем скоро — большую часть населения теперешнего СССР под молотки кинут, и не у всех получится как у меня — восьмерками пропетлять. Уже на подходе череда локальных конфликтах на окраинах, для жителей двадцать первого века это скупые строчки на экране монитора, а здесь и сейчас — искалеченные судьбы, отнятые жизни и массовый исход из моноэтнических республик не коренного населения. Причем сопровождаться всё это будет самыми натуральными этническим чистками и погромами, о чем впадающие в маразм госдеды будут стыдливо умалчивать, пропихивая с самого верха пропахшие протухшим пловом тезисы о дружбонародии и многонационалии, звереющему от происходящего коренному народонаселению России…

А что до пионеров — это обычные подростки, продукт своей эпохи. Вспоминаю себя прошлого, смотрю на окружающих подростков — разницы практически нет. Разве что пока у нынешней пионерии нет такого цинизма, как у нас в самом конце восьмидесятых и «тлетворное влияние запада» ещё не всецело переформатировало сознание. Но пройдет всего несколько лет, появятся первые видеосалоны, жвачка со вкладышами, яркий и броский ширпотреб на прилавках коммерческих магазинов — и битва за умы молодежи будет проиграна окончательно. Ещё вчера мечтавшие стать космонавтами, учителями и врачами — обретут иных кумиров, и образцами для подражания станут бандиты и проститутки. Огромное спасибо перестроечному кинематографу, кстати, в котором после отмены цензуры — не шедевры стали снимать, а откровенную чернуху в угоду конъюктуре, дабы пипл хавал и кассовые сборы были.

А сейчас пионер — обычный подросток вопреки официальной пропаганде, которая лепит из него «всем ребятам пример». В голове превалирует желание запустить руку за пазуху понравившейся однокласснице, а не вот это всё, что приписывает ему «Пионерская правда». Лозунги и клише идеологии надолго в сознание подростка не задерживаются, по примеру передовиц из советских газет, зачитываемых на политинформации перед всем классом. Существует такая практика, пока не сталкивался по причине освобождения от занятий, но помню из прошлой жизни. В определённый день, отведенный для политинформации — следовало придти в школу на полчаса раньше, чтоб выслушать навевающую скуку лекцию. Заключавшуюся в том, что назначенный политинформатором ученик — или зачитывал выдержки из газетных статей, или (что реже) — пересказывал своему классу.

Я запомнил всё это благодаря тому, что сам был однажды назначен политинформатором за какой-то проступок, учительница решила на свою голову, что начитанный, хоть и хулиганистый ученик — сможет оживить скучнейшее мероприятие, по крайней мере, не будет стоять у доски и мямлить. С выступлениями перед аудиторией у меня никогда проблем не было. И на этот раз подошел со всей ответственностью к порученному заданию — выбрал темой доклада не сходившую со страниц газет историю о простой американской школьнице Саманте Смит. О её триумфальной известности на двух континентах и трагической гибели в результате авиакатастрофы.

Эта история меня привлекла ещё и тем, что готовиться не понадобилось — изо всех утюгов о ней вещали, не говоря про печатные издания. Так что лекцию я начал в полной уверенности, что вниманием аудитории завладею и сумею удержать. Каково же было мое разочарование, когда жестокие дети, поначалу с интересом прислушавшиеся к моей речи, выгодно отличавшейся от скучного и монотонного бубнежа дежурных политинформаторов, услышав имя Саманты — скривились, разочаровано загудели (негромко, чтоб не вызвать неудовольствие учительницы) и вернулись к своим делам.

Никакая лекция не может помешать пионерам резаться в морской бой, шепотом обсуждать недавно просмотренный фильм, в общем — убивать время, пропуская мимо ушей неинтересную им информацию. Учительница, убедившись что всё в порядке, лектор работает, школьники делают вид что слушают — погрузилась в чтение книжки, замаскированной классным журналом.

Я же это воспринял как вызов лично мне и умению увлечь внимание аудитории. Так как по развитию ушел совсем недалеко от собравшихся, не придумал ничего лучше, как передразнить имя героини доклада, Саманты. Произнеся фразу: «И тогда собака Смит написала письмо генеральному секретарю Советского Союза!» — с удовлетворением заметил вспыхнувший интерес в глазах одноклассников. А поощрительная и благожелательная улыбка со стороны объекта моих симпатий и загоревшееся в её глазах любопытство — погубило меня окончательно.

В своей короткой и имевшей оглушительный успех лекции я смешал воедино всё — реальную жизнь Саманты Смит, элементы школьного фольклора и сюжеты любимых кинофильмов, не брезгуя и обсценной лексикой, не в безвоздушном пространстве рос, бэкграунд уже был богатый. Это стихотворения классиков, заданные в обязательном порядке выучить — тяжело и скучно запоминать, устное народное творчество, выражавшееся в переделке басен и известных литературных произведений с использованием мата — само собой в памяти запечатлевалось. Вот я и вывалил на благодарную публику свой поток сознания, наслаждаясь вниманием благодарных слушателей.

Даже учительница, привлеченная поднявшимся ажиотажем, переходящим то в бурные аплодисменты, то в счастливый и довольный рев восхищенного класса — не сразу правильно отреагировала, прекращая это безобразие. А некоторое время в полном обалдевании внимала тому, что я несу перед пришедшей в неистовство аудиторией. Вот ей богу, она сама прикрылась журналом, скрывая смех. Девчонки-одноклассницы вообще демонстративно приложили ладони к ушам, показывая, что слушать такое — порядочным школьницам неприемлемо. Пальцы, правда — растопыривали при этом, чтоб ничего не упустить из того бреда, что я нес в порыве вдохновения.

История, по моему малолетству и изрядно смягчившимся во времена перестройки и гласности нравам — особых последствий не имела. Первый раз из пионеров собирались исключать тогда, да на педсовет вызывали, где пришлось изображать искреннее раскаяние. И политинформацию больше никогда не поручали проводить, чему я только радовался. На педсовете тогда директриса припечатала: «Паяц и шут!» — и скандал раздувать не стали. Кто-то из педагогического состава негромко предсказал мою дальнейшую судьбу: «Сопьется под забором этот клоун, с такими замашками, помяните моё слово! Или в колонии зарежут!» Но как показала дальнейшая жизнь, бабка Ванга из этой училки оказалась так себе…

— Вань, а Вань⁈ — Шепчет мне Лена. — Ты чего так расстраиваешься, из-за того что пастухом придется работать? Это же не на всю оставшуюся жизнь, а я тебя и по вечерам натаскаю по алгебре, даже не вздумай увиливать! А не то временная работа может стать постоянной, ты же не собираешься всю оставшуюся жизнь коровам хвосты крутить⁈

— А тебе не будет скучно, я то ведь с утра до позднего вечера буду пропадать? А тут лето проходит мимо… — В данный момент, обнимая её, подумываю о том, что идея с работой не такая уж и замечательная. Может, ну её? Романтику эту лесную…

— Жены декабристов за мужьями в Сибирь ехали, всё бросая! А я чем хуже⁈

— Ты лучше! — Убежденно заявляю я, прижимая к себе ещё крепче. — Пошли уж домой, а то затянулись проводы после кино, мамка твоя волноваться будет…

Поход в церковь, то есть в клуб — удался. Я уже и забыл, как это — переживать эмоции коллективно, причем не на юмор ниже пояса или спецэффекты захватывающие реагировать, а сопереживать настоящим героям. «Русь изначальная» просто потряс, и не только неискушенных кинематографическими изысками хроноаборигенов, но и меня — таких фильмов в двадцать первом веке не снимают. Да и в кинотеатры я в своем времени ходил очень редко, несмотря на широкий экран и весьма качественный звук, как-то претила манера жрать попкорн и запивать колой во время просмотра…

Храм культуры, превращенный в свинарник — вот что напоминали мне кинотеатры, устроенные по западному образцу. Особенно сейчас это как никогда ясно почувствовал, на контрасте. Причем то, что киносеанс проходит в здание бывшего храма — не вызывало такого отторжения, как мысль о том, стоит раздать присутствующим ведерки с попкорном и газировкой и всё, внимающие волшебству на экране зрители превратятся в свиней, бездумно жующих отруби под яркую картинку…

В общем, проникся и фильмом, и атмосферой так, что твердо решил — летом будем ходить с Леной обязательно! Не на все фильмы подряд, конечно, и в этом времени хватает шлака проходного, на которое жалко тратить время. А вот многое из советской классики, пусть даже и уже виденное в детстве — стоит пересмотреть. Пример «Руси изначальной» показал, что в детстве я не всё понимал, многое, если не всё — проходило мимо внимания.

Ну и что, что появляться в деревне буду после восьми только и школьников на последний киносеанс не пускают. У заведующего клубом и билетерши тоже есть скотина, сейчас вообще нет такой привычки у народа — покупать продукты животноводства в магазине. Все держат животных, и коров, и овец, и свиней. Даже социальное положение не является в деревне препятствием для того, чтоб манкировать приусадебным участком и содержанием домашних животных, все учителя в селе — и огород копают, и навоз за скотом убирают. А вот директор новый — не по душе пришелся местным жителям ещё и потому, что демонстративно начал жить здесь, словно городской, приехавший летом на дачу. Нет, продать молока, десяток яиц или мяса ему никто не отказывался, но выводы народ сделал сразу верные, что впоследствии и подтвердилось. Так что договорюсь, и не только за себя, вместе с Леной будем ходить в кино, как взрослые, на последний киносеанс!

А что до того, что мы изрядно задержались на темных улицах села, после закончившегося фильма — моя вина. Природа не терпит пустоты и лучше я научу свою подружку плохому, чем она будет интересоваться этим у своих одноклассниц или, упаси боже — у других парней. Так что целоваться я её научил быстро, и надо сказать — ученицей она оказалась способной, очень тяжело было удержать себя в руках, не перейдя к большему. Этого нам пока не надо, успеется, слона надо есть по кусочкам. Да и планы у меня на девчонку долгоиграющие, на всю оставшуюся жизнь!

Первую половину недели, после воскресенья — летал как на крыльях. По уже привычному маршруту — утром вначале Сашу в садик, затем на перевязку в больницу и крюк в сторону фермы, к дяде Паше. И у него сидел уже до вечера, а чего — кофе свежесвареный, фонотека богатейшая и рука забинтованная, не дающая дядьке морального права припахать меня по хозяйству. Так что сидел на диване, наслаждался музыкой и восполнял пробелы, многое из того, что было у дяди Паши на пленке или пластинках — даже не слышал. А тот, уяснив, что заниматься порчей его коллекции я не намерен и действительно проникся музыкой, и к его фонотеке подхожу с должным почтением, соблюдая осторожность в обращении с записями — понемногу перестал относиться ко мне с настороженностью и начал доверять даже пластинки слушать.

Лена пропала после того памятного вечера, даже книгу не приходила вернуть, пришлось вечером в среду нанести визит вежливости. Встретил её во дворе, она поначалу принялась дичиться (немудрено, она тут домашними делами занимается, по хозяйству, не в самом презентабельном виде, а тут я нарисовался), но я её быстро убедил, что мне на её рабочую одежду плевать. Так и сказал, что старая куртка и платочек лишь ещё больше подчеркивают её красоту и обаяние. Закрепить усвоенные воскресным вечером навыки нам помешала только её мама, с любопытством поглядывающая из окошка — не частым гостем я был тут, оказывается.

Договорились вновь посетить сельский клуб, на этот раз в субботу, единственный сеанс перед танцами будет. «И в воскресенье ещё можно сходить!» — Предложил я, в ответ получив многообещающую улыбку, лукавый взгляд и уклончивое, но многообещающее: «Пооосмотрим…» В общем, по результатам невинного с виду общения — такой выброс гормонов получил, что до конца недели будет таращить и подбрасывать…

А вечером мама удивила:

— Завтра после обеда приди к нам, с тобой друзья Андрея хотят поговорить, говорят, что вы хорошо знакомы. В два часа позвонят, так что приходи, я обещала, что тебе обязательно передам! Что за дела у у тебя со взрослыми парнями, Ваня, я чего-то не знаю?

— Да всё хорошо, мам, сама же говоришь, что друзья дядькины. Мы с ними на рыбалке познакомились, нормальные, взрослые мужики! Приду, раз просят.

Догадки, о чем именно хотят они со мной поговорить — были, поэтому стал вспоминать и записывать на бумагу то, что помнил из песен, которые ещё не звучали в этом времени. Получалось не очень, белых пятен было много, зачастую только припев вспоминал, да несколько строчек, но прогресс был, что не вспомню — совместными усилиями придумаем!

В четверг пришлось от дяди Паши вернуться домой к обеду, поел вместе с мамой и с ней же пошел на работу, принимать телефонный звонок из Энска. Предчувствие не обмануло — после раздавшегося среди стрекота швейных машинок звонка, на том конце провода оказались Коля с Димой. Вырывая друг у друга трубку — завалили меня новостями свежими: у Вовки подошла очередь на машину, положенную ему как ветерану боевых действий, вся компания дружно скинулась, выскребая сусеки и разоряя заначки (угу, ага, хорошо хоть не сказали, что кредит в банке взяли) и сейчас гоняют на новенькой копейке. А ещё подключили связи среди многочисленного братства интернационалистов, съездили в Качканар и привезли оттуда новехонький, с завода, советский синтезатор «Поливокс»! Дальше парни не стали ходить вокруг да около и в лоб спросили, могу ли я изобразить нечто подобное тому, что по их словам — станет хитом таким же, как «Легендарные банды» Порываева. Пока, правда, только для узкого круга лиц, исполнять такое публично даже на сцене сельского дворца культуры— отдает антисоветчиной, но в народ пойдет однозначно.

— Приезжай в субботу, Вань, на первом автобусе! — заорал в трубку Колян, услышав, что есть у меня для них текст, а возможно и не один. — Мы тебя на автостанции встретим! А вечером на нашей ласточке отвезем до дома, нам к Арлену по делам надо, рыбки обещал подкоптить и так, за жизнь поговорить! Чего тебе в деревне киснуть! Всё забинтованный ходишь?

— Передвигаюсь весь в бинтах, ага! Приехать можно, но тут такое дело, парни, я с девушкой в кино договорился сходить…

— Ванька! — Трубку перехватил Димон. — Бери свою девушку с собой! Тут и мороженное, и своё кино есть, с текстом разберемся и идите в ДК до вечера, а там мы вас с ветерком и комфортом до дома добросим!

— Я ещё с младшей сестренкой хотел погулять… — Тут я не покривил душой, надо с мелкой больше времени проводить, чем и собирался заняться на выходные. — А грецкого ореха можно у вас в городе купить, хотя бы на базаре? Мне немного надо, на торт к дню рождения Сашки⁈

— Иван! — Вновь на том конце провода послышался голос Коли. — Бери всех своих девчонок, сколько их там у тебя есть, главное, чтоб все в салон влезли на обратном пути! И приезжай, насчет орехов приняли, возьмем заранее, чтоб время зря не тратить, приедешь⁈

— Приедем! Встречайте вторым рейсом, в выходные перебор вставать в шесть утра, а вот к пол-девятому встречайте!

— Договорились, всем нашим привет! Отбой! — В трубке послышались гудки и я положил её на место.

На безмолвный вопрос мамы: «Что там⁈» — коротко ответил, чтоб не возбуждать любопытство навостривших уши швей: «В гости съезжу в субботу, Андрея повидаю. И да, Сашу с собой возьму, мороженного поедим, по городу погуляем, чего ей тут в деревне делать одной, обещал ведь с ней время провести!»

Глава 19

Глава 19.

Мои девчонки стояли под навесом остановки и зевали, деликатно прикрываясь ладошкой. Ещё десять минут, если верить расписанию — до приезда автобуса, по неистребимой привычке вышли заранее. А на улице весенний дождик, небольшой, но хмарью затянуло горизонт и похоже — на весь день. Надеюсь, Саша в автобусе уснет, я и сам с удовольствием вздремну, если получится.

Закон о кооперации ещё не принят, но судя по теткам с бидонами и объемистыми сумками — смычка города с деревней идет полным ходом, расторговываться поехали. Скорей всего, на улицах или за прилавками базара не стоят, а по постоянным клиентам развозят сельхозпродукцию, вот тебе и репрессии, и тоталитаризм в одном флаконе. Недавно читал об усиление мер борьбы с нетрудовыми доходами (несмотря на всю нелюбовь к официозу, перелистываю газеты) — но то ли у нас в провинции с этим не так строго, то ли деятельность бабок не особо подрывает экономику и на их гешефты закрывают глаза.

У нас тут гендерная дискриминация, на радость радикальным феминисткам из двадцать первого века — слабый пол стоит на остановке, под крышей, а мужчин, как курящих — изгнали за пределы навеса, мокнуть под мелкой моросью. Я хоть и не курю уже, но стою с немногочисленными мужиками, те вяло обсуждают в негативном ключе продукцию двух монополистов в деревне. Деды благоразумно свою самогонку на селе не распространяют, если только в рамках взаимовыгодного обмена или в качестве оплаты за оказанные услуги и рынок делят две ушлые самогонщицы: Райка и Клава Патрет. Если ориентироваться на физическое состояние дядек, смолящих сигареты без фильтра — обе мадам не заморачиваются с технологией очистки, не говоря уж об отсекании голов с хвостами.

Подъезжает автобус, из открывшихся дверей вылезают несколько человек и тетки, подхватив свой скарб — ринулись на штурм автобуса, как матросы на Зимний. А я, обогатив свой багаж знаний тем, что Райка самогон на табаке настаивает, а Клава Патрет предпочитает куриный помет — придерживаю Сашу. Та со всей бескомпромиссностью молодости рвется в первые ряды, того и гляди — по головам бабок полезет, до чего же отчаянная.

— Саша, не торопись, всем места хватит! Старших пропусти, потопчут ведь и не заметят!

— Они сейчас все места у окошек займут! — Негодует мелкая.

— Саша! — Увещевает её Лена. — Что ты как старая бабка⁈

— Бабка старая с мешком, вдоль по улице пешком! — Подтруниваю я.

— А ну-ка, не смеИтесь надо мной!

Мелкая насупилась, сжала кулачки и я тут же принимаюсь её уверять, что и не думал над ней смеяться, а просто пошутил по братски, совсем не желая обидеть. Извинения приняты, тетки втиснулись в автобус, заходим и мы, устроившись все вместе на широком заднем сиденье. Девочки привалились ко мне с обеих сторон и сразу же принялись посапывать, убаюканные покачиванием на неровностях дороги, тоже прикрыл глаза.

Вот не зря я так долго и настойчиво стремился к сольной карьере в шоу-бизнесе! И множество прочитанных книг про попаданцев врать не будут — если не получается перепеть Высоцкого (поздно уже, на Ваганьковском Владимир Семёнович, мир его праху) — то есть ещё попса девяностых и двухтысячных! Сама вселенная подталкивает меня к этому, послав Колю-музыканта! И если для него с подбором репертуара испытываю определённые трудности (ну вот мало хороших и правильных песен наизусть помню), то что мешает создать коммерческий проект? Я даже название придумал для коллектива — «Шац, Альбац и Шульман», первый в СССР женский шансон! Взять немного от «Вороваек», добавить штрихов от Вики Цыгановой, и сверху намазать Любовью Успенской. И хит запилить — «Естественный отбор, ветер северный…»

Из сладких грез вырвал требовательный голос любимой младшенькой, толкавшей в бок:

— Ваня, Ваня, ты чего, спишь⁈ Ласскажи про хобботов!!!

Сам виноват, Саше большинство детских книжек, которые ей читали на ночь — уже неинтересны. Такой вот она человечек, не хочет по второму кругу слушать знакомые истории, пусть и про полюбившихся героев. Да и мне самому проще что-нибудь из головы придумать (всё не мешки ворочать), чем читать с бумаги, поэтому рассказываю ей уже несколько вечеров подряд авторскую компиляцию из прочитанной фентезятины и просмотренных мультиков, взяв за основу «Хоббит, или туда и обратно» Толкина. В моей интерпретации сказка называлась: «Хоббот, или туда-сюда» и героев там прибавилось, и сюжет кардинально изменился. Саше так понравилось, что уже на второй вечер к нам присоединилась мама в качестве слушательницы и пришлось начинать повествование заново, специально для неё.

— Не, Саш, мама же тоже слушает, ей потом повторять придется. — Отговорился я.

— Расскажи, расскажи! — Заинтересовалась Лена. — Сам придумал⁈

— Да это детская сказка, Лен! И с самого начала придется начинать. — Не было никакого желания перекрикивать рев мотора, поэтому причин, чтоб не рассказывать сказку у меня было множество. Ну а подруге я проникновенно пообещал. — Я тебе потом совсем другую сказку расскажу, Лен, взрослую!

— Давайте тогда в лошадей иглать! — Младшая, как я и подозревал, слушать по новой историю о хобботах не захотела, но на месте ей спокойно не сиделось.

— Как тут поиграешь, — рассудительно заметила Лена. — тесно же, сейчас ещё народ на остановках подсаживаться будет!

— Ничего, это холошая игра, не надо бегать, я вас сейчас научу! — Вот откуда у ребёнка столько энергии⁈

И научила, тут же ущипнула меня за внутреннюю поверхность бедра (я чуть на весь автобус не заорал от неожиданности, да и чувствительно весьма оказалось) и не выпуская мою многострадальную ляжку из захвата, грозно вопросила:

— Ты лошадей любишь⁈ — При этом продолжая терзать мою ногу, я и не подозревал, какое там место чувствительное.

— Ой, люблю-люблю! Сашка, отпусти пожалуйста, больно же! — Несмотря на дискомфорт, я всё-таки старался держать себя в руках, не привлекая внимание остальных пассажиров.

— Неплавильно! — Воскликнула Шурка и ещё сильнее сжала мою ногу прищемив кожу гораздо больнее. — А они тебя тоже любят! Давай ещё лаз, ты лошадей любишь⁈

— Не люблю! Саша, да что это такое, отпусти! Не люблю я их, не люблю!

— А они тебя тоже не любят!!! — Победно воскликнула мелкая вредина и так прищемила мне ногу, что только совместными усилиями с Леной мы смогли оторвать эту маленькую разбойницу, вцепившуюся в меня как клещ.

— Пипец, Саша! — Я потирал бедро, а сна больше не было ни в одном глазу. — Ну у вас и игры, сразу видно, что половина садика, это дети с фермы!

— Надо было говолить: «Я тебе овса дам!» Тогда бы отпустила! — Довольная и раскрасневшаяся от возни Саша сжалилась и выдала заветное стоп-слово, вот сразу не могла все правила рассказать?

Тут ещё проехали несколько остановок и салон автобуса стал заполнятся всё больше и больше, как бы стоять не пришлось. Тут даже наушники плеера не проканают, да и нет его, и спящим прикидываться бесполезно — разбудят и предложат постоять. Старшим место уступают, да и как заметил — нет на улицах матерящихся подростков и проходящих мимо равнодушных взрослых. Не развитый капитализм, беспредел пресекают и попробуй только огрызнуться на старших…

Как в воду смотрел — на остановке в Байкаше в автобус втиснулось столько народа, что пресловутые кильки в банке ещё в сносных условиях существуют. Естественно — пришлось уступать места старшему поколению, ну хоть тянуться к поручням не пришлось, так сдавили остальные пассажиры. Сашке причем предложили посидеть на коленях, но та с негодованием отказалась:

— Не хочу, от вас кулятником воняет! И петухом!

Что выросло, то выросло, Саша и тактичность — рядом не стояли. А вот термин токсичность ещё неизвестен, думаю — на примере мелкой его ввести в обиход, образно и понятно будет. А между тем, гомонящие пассажиры, севшие в Байкаше — стали громко, на весь автобус пересказывать последние новости, сразу же привлекшие всеобщее внимание.

— Панкратиха то повешалась надысь! На люстре из чешского хрусталя, ой что деется то, что деется!

— Видать, немаленькую кубышку у ей отобрали! — Вступила вторая тетка, прямо хор плакальщиц какой-то, вроде и повода для веселья нет в суициде, а тетки довольные. Что красноречиво говорит о отношении окружающих к этой самой Панкратихе. — Там же и бэхеес подключился, стали выпытывать, откель у ей стока денег скопилось, которые украли! Честный человек ничего от органов скрывать не будет! И в петлю не полезет!

Пассажиры лицемерно согласились со словами выступившей последней теткой, но по рожам было видно — каждому есть что скрывать. Нормальный человек в отношениях с государством во все времена придерживается принципа — был бы человек, а статья найдется! Чем меньше о тебе знают власть предержащие, тем меньше вопросов со стороны соответствующих органов! Правда, в двадцать первом веке, во времена расцвета соцсетей и интернета — то ли органы стали работать спустя рукава, то ли народ тотально поглупел, утратив инстинкт самосохранения. По крайней мере — работу для правоохранительной системы люди облегчили, добровольно и с песней выкладывая всю подноготную о себе, да ещё и в режиме реального времени…

В Энске, на автовокзале — из автобуса вынесло, словно волной. До чего же хорошо на улице, несмотря мерзопакостную погоду! Закрутил головой в поисках новой машины, не боясь ошибиться — транспорта на улицах было не в пример меньше, чем я привык видеть. Странно, вообще машин не видно, не то что новенькую копейку, встретить ведь обещали…

— Ваня! Идите сюда! — Из-за угла автостанции неторопливо прихрамывал Дмитрий, призывно махая рукой. — Давайте сюда на остановку, пока я до вас доковыляю!

Вблизи разглядел, что помимо хромоты — Дима обзавелся несколькими фингалами и ссадинами на лице, свеженькими, как минимум — полученными вчера. Зато тут действительно крытая остановка и нет дождя. Новой машины, впрочем — тоже нет.

— Тут такое дело, Вань, — Извиняющимся тоном начал Дима. — ты не думай, вечером вас как и обещали, доставим на машине. На Андреевской, новая всё, пока в ремонте…

— Вы чо, в аварию умудрились попасть⁈ — Проявил я чудеса дедукции. — Все живы хоть?

— Да нет, какая авария, сходили вчера за орехами. И нам досталось, и мы раздали!

То и дело запинаясь (девчонки мешали своим присутствием, не давая использовать привычные идиомы для связки слов) Дима рассказал, как они вчера сходили на базар. Поначалу все шло по задуманному — и орехи были, и деньги. Но решили поторговаться и процесс слегка вышел из-под контроля, перейдя в стадию нелицеприятных высказываний в адрес оппонентов с обеих сторон. А горячих гостей с юга черт дернул оскорбить парней по своему, наверное, надеялись — что те не поймут.

А они поняли, всё-таки не просто в Афганистане служили, но и культурно обогащались, так что завязалась драка. В которой наши, несмотря численное преимущество противника — изрядно наваляли шерстяным торговцам, не следящим за языком. После чего с победой ретировались с поля боя и выйдя с территории базара — уселись в машину. И тут подоспела братская помощь, вызванная горячими и вспыльчивыми южанами со всего базара.

— Там их человек пятнадцать, этих черножопых выскочило, ещё не битых! — Жестикулируя, рассказывал Димон. — Мы уехать хотели спокойно, чтоб никого не калечить, так у них ума хватило в машину камнями начать кидаться! Лобовое менять придется, жестянщику платить и за покраску теперь! В натуре обезьяны!

Второй раунд тоже закончился безоговорочной победой наших, правда далась она высокой ценой — трое парней, включая Колю, Володю и пока ещё не знакомого мне бойца, сейчас обретались в больнице.

— Жить будут! — Оптимистично заявил Димон. — Этих зато восемь человек госпитализировали, мы под конец перестали стесняться, ломать их стали.

— Эх, — вырвалось у меня. — не могли меня подождать, вместе бы сходили!

— Ты чо, Ванька, — усмехнулся Дима. — там здоровые взрослые мужики, с камнями и палками, куда тебе!

— А Ваня их по башке, алматулой! — Заступилась за меня Саша. — На!

— Не, ну если арматурой, тогда совсем другое дело! — Покладисто согласился Димон и подхватил Сашу на руки. — Ничо ты выросла, Шурка, с нового года! Бойцом растешь, да⁈

— Да! — Мелкая млела от внимания, но последнее слово всё-таки оставила за собой. — Я не Шулка, а Саша Ксандла!

— А я как сказал? — Опустил её бережно, при этом поморщившись, нелегко далась победа. — Александра, а Шурка, это сокращено! В бою же не будешь время терять, выговаривая длинное Александра! А Шурка — козырный позывной!

В общем — планы проведения культурного досуга пришлось подкорректировать. Для начала отправились в районную больницу, какой-то злой рок надо мной тяготеет, нельзя в город приехать и мимо медиков пройти. Дождались автобуса городского, доехали до больнички, купили всем мороженного. Дима предложил не тащить девчонок в рассадник инфекций и юдоль покалеченных, где для них не было ничего интересного. Выделил им двадцать рублей двумя красными десятками, со словами: «По магазинам пройдитесь, ни в чем себе не отказывайте, через полтора часа встречаемся в фойе у регистратуры! Потом поесть зайдем в столовую».

Коля с Вовкой нам обрадовались, заодно познакомился с другим их товарищем, Стёпой. А вот те несколько текстов, которые я привез — изрядно озадачили Колю. Вернее, с парой первых, самых простых — никаких проблем не возникло, я как мог — постарался напеть. Колян, что-то для себя поняв — довольно улыбнулся и сказал что сделают, но ещё желательно нужна будет моя консультация. А вот над третьим, вспомненным мной и воспроизведенным на бумаге текстом — бились всё оставшееся время, до прихода девчонок.

Кое-как Коля уяснил, как я слышу исполнение этой песни. И то примерно, так что как выпишут их — ждут меня, будут в живую пробовать исполнить, а я подскажу, так выходит или нет. Хорошо ещё, что незнакомый им пока музыкальный жанр в стиле рэп — не пришлось объяснять, речевки и речитатив здесь давным давно известны и широко используются. Вон, Коля заулыбался, прикрыл глаза и замычал что-то вполголоса, уже ищет варианты исполнения, прикидывая варианты в голове…

Без женского общества и Димка перестал стесняться в выражениях, и остальные парни не особо себя сдерживали, так что за время посещения дополнил картину вчерашней эпичной битвы. Естественно, это происшествие не прошло мимо внимания милиции, но к моему глубочайшему удивлению — наших никто не спешил клеймить русскими фашистами, крепить по статье два восемь два и подключать Центр «Э». Впрочем, сейчас пока и статей таких нет и главного управления по противодействию экстремизму, и мне это нравится больше, чем многонациональная политика в двадцать первом веке…

В общем, участников вчерашней драки на рынке из южан, кого не госпитализировали — задержали до выяснения обстоятельств, вполне возможно, что не за горами и возбуждение уголовного дела. Причем не в отношении наших, которые и в меньшинстве были, и пострадали материально, машина по крайней мере — требует дорогостоящего косметического ремонта. Димка вот гуляет на свободе и ничуть не волнуется. ОПГ, стыдливо именуемые в нашем времени диаспорами — здесь ещё не опутали своими щупальцами правоохранительные органы и властные структуры.

— Утром в клуб уже подъезжали с их стороны, — Дима ставит больных в курс происходящего, ну и я, получается, непроизвольно грею уши. — извинялись, просят миром дело решить, на себя ремонт ласточки берут, оплачивают все издержки. И привезли своей продукции несколько ящиков, там всё, и орехи, и изюм, и сухофрукты. Пацаны довольные, а пару ящиков я отложил в деревню, Арлену сегодня отвезём. Всё таки благодаря Ваньке так получилось, это он удачно орехов попросил!

Парни смеются, предлагают мне не стеснятся в следующий раз и просить всего, чего пожелаю. И уверяют Димона, что не против решить дело полюбовно, при достаточных извинениях со стороны охамевших базарных торговцев. И с соответствующей компенсацией, чтоб впредь головой думали, кому и что можно говорить. Мне, заинтересовавшемуся, что за клуб всплыл в разговоре — Коля охотно рассказывает.

— Мы на общественных началах военно-патриотический клуб продвигаем, при поддержке ДОСААФ секцию мотокросса организовали, молодежь подтягивается помаленьку неравнодушная. А дальше больше в планах, сейчас вот группу музыкальную создадим. Помещение, конечно, нам выделили не очень, но ничего, приводим в порядок, обживемся!

А мне внезапно становится стыдно за свои шкурные интересы и планы, как без особых потерь пройти через восьмидесятые. Может, есть ещё время что-то изменить? Пусть не глобально, но хотя бы в рамках города-области? Люди ещё не оскотинились, нет тотального равнодушия и хатаскрайничества, и рвать жопу из-за денег в прямом и переносном смысле — ещё не стало полуофициальной идеологией…

Девчонки пришли вовремя, Саша аж сияла от удовольствия, Лена выглядела такой же довольной, хоть и сказала, извиняясь:

— Мы не удержались и всё потратили, я верну потом! — На что Дима только махнул рукой, чтоб не брали в голову.

— Мы фломастеры взяли! — Ликованию мелкой не было предела. — И мне их надолго хватит! Они когда писать перестают, я их спиртом умею оживлять!

— Знаешь, Александра, — от Димы, как и от парней, немного попахивало перегаром, или на базар пошли в подпитии, или после отмечали победу, до визита в больницу. — Все мы иногда немного такие фломастеры…

Глава 20

Глава 20.

— Матушка ты моя!

В голосе бабушки моей, Антонины — столько сострадания и надрыва, словно я не пасти иду, а гонят меня по этапу. В Сибирь пешком, на десять лет без права переписки. Я бы ещё понял, будь она из интеллигенции городской, в энном поколении. В свои неполные четырнадцать я уже на пол-головы возвышаюсь над ней, старушкой, рожденной в начале тридцатых, подростком всю войну батрачившей в тогдашнем колхозе — и мне дико неудобно. Всё таки я не босиком пасу, не впроголодь, да и деньги вполне приличные положены за работу — по три рубля с каждой головы КРС в месяц и по рублю с барана, коз малочисленных сельские в табун не отдают, да и пастухи ни под каким соусом с ними не связываются.

Из рассказов родственников знаю, что Великая Отечественная и здесь, в глубоком тылу — далась тяжело. Работали невзирая на возраст, без всяких скидок, а жили не очень, руководствуясь лозунгом — всё для фронта, всё для победы. История, как младший брат бабушки несколько зим промышлявший вьюнов в незамерзающей речке, с помощью самодельной остроги — потрясла. Это как же надо оголодать, чтоб есть рыбу, на которую никто из речных обитателей не прельщается? В эту же строчку лебеда, корни лопуха и прочее, ели всё, представляющее какую-либо питательную ценность. После таких рассказов прочитанные мемуары иной творческой интеллигенции, «страдавшей» в эвакуации где-нибудь в Ташкенте — заиграли новыми красками, их «превозмогания» для моих родственников в войну — были пределом мечтаний.

Бабушка протягивает мне теплый газетный сверток (опять пирожков напекла, не иначе), обнимает и стараясь это сделать незаметно для окружающих — мелко крестит. Дает наставления: остерегаться волков, смотреть под ноги и во всем слушаться дядю Пашу. Нетерпеливо переминаюсь, выслушивая эти немного наивные советы — ну какие волки летом? Они сами, как огня — людей боятся. Но чтоб не расстраивать бабушку — во всем соглашаюсь, поглядывая по сторонам на собирающийся табун.

Уже третья неделя пошла, как после девятого мая первый раз вышел на работу, обвыкся и теперь дядька мне доверяет собрать скотину с этого конца села. Сам он встретит меня у райповского магазина нашей Каменки и дальше вместе неторопливо погоним всё увеличивающееся стадо за деревню. Село, как я уже говорил — большое, поэтому табуна в нем два, наш и центровский. Дядьке, по всей логике — с руки было бы центровский пасти, я ещё в том году недоумевал, зачем он с нашим связался, такой крюк делает. А сейчас понял, как только начали пасти и собирать деньги за выпас.

У дяди Паши общая тетрадь, гроссбух целый, где всё расписано — хозяева, принадлежащая им скотина и графы по месяцам с оплатой. Этакий эксель эпохи доинформационных технологий, главное — всё наглядно видно, кому, когда и сколько платить. А вот с оплатой, как выяснилось — время от времени возникают трудности.

— Сегодня, Михалыч, твою овцу волки задерут! — Дядька информирует злостного неплательщика, попыхивая дымком сигареты. — Я тоже, пожалуй, заднюю ляжку отчекрыжу, шурпу с Ванькой сварим, а остальное пусть доедают!

— Да заплачу я, Павел Александрович! — Страдальчески кривит лицо пресловутый прижимистый Михалыч, под смех соседей. — Вот зарплату получу и сразу тебе!

Дядя Паша в вопросе оплаты принципиален, даже родственникам никакой скощухи. Но есть и у него пунктики, так с нескольких пожилых стариков он не только денег не берет — их даже в гроссбухе нет. И несколько молодых мамаш-одиночек с детьми тоже проходят мимо официальной документации, но тут, как я подозреваю — он к ним по ночам похаживает. Не мне его судить, конечно, лишь бы по любви и к взаимному удовлетворению. Я и сам тут, обжился, освоился и как сняли с руки повязку — недвусмысленно заявил права на Елену мою Сергеевну, среди сельской молодежи. Два раза пришлось подраться, больше желающих не наблюдается. А та — охала, ахала, выговаривала мне, что это некультурно и недостойно советского школьника, а в глазах такая радость плескалась…

Собрав стадо и выгнав его за околицу — неспешно миновали овраг и кладбище сельское, остановились у кустов в поле на первый привал. Впереди долгий, около четырех километров, путь до реки. Тут у нас небольшой лагерь, неказистый шалаш, очаг из камней и запас дров — варим с дядькой кофе настоящий, перед дорогой. А стадо в это время на попечении Канта с Гегелем и их матери Найды, редкостной и отмороженной безжалостной суки, которая даже лосей не боится. Во время загонной охоты без всякого страха гонит лося, лая на него с пеной изо рта и нет-нет — вцепляясь сбоку зубами. Кличка Найда у неё — партийная, дядька её иной раз, забывшись — Надеждой Константиновной называет.

Дядя Паша священнодействует с кофе, на траве вокруг поблескивает утренняя роса, воздух свеж и зябок, ещё семи утра нет и на дворе конец мая. Это ближе к обеду пригреет, придется снять штормовку и скатав — засунуть её в рюкзак, а пока — сижу нахохлившись, грея ладони у небольшого костерка. Обдумываю, чего я успел добиться за время своего пребывания здесь. Главное, конечно — это Лена, наползает мечтательная улыбка сразу и мысленно я уже не здесь, а вечером в селе. Взялась она за меня таки плотно, ненавистная алгебра начала поддаваться под её чутким руководством. И даже, если честно, уже не стала такой ненавистной, ну и мотивация, в виде моей подруги, бьющей по рукам и строго говорящей: «Только после занятий!» — зашкаливает.

В город, до того как начал пасти — ездил как на работу. Коля привлек к созданию музыкального ансамбля несколько музыкантов, таких же как и он — повернутых на музыке, я в меру своих сил — накидал им текстов. Что не смог вспомнить — совместными усилиями привели в удобоваримый вид, так что не за горами запись первого магнитоальбома. Это тоже я постарался, капаю на мозги коллективу, что не стоит стремиться к официальному признанию и пробиваться на эстраду. Лучше пустить в народ записи и слава обязательно найдет героев. Парни со мной соглашаются — с некоторыми песнями и впрямь, не до покорения эстрады, лучше в тени пока держаться. Я ведь кое-что из репертуара «Сектора газа» вспомнил (не те хиты, с обилием мата, а «Демобилизацию», «Туман» и «Life», да простит меня Юра Клинских) и так, по мелочи.

На полноценный магнитоальбом, впрочем, потянет эта мелочь и не всё ещё влезет, парни с головой ушли в работу. Коля в восторге от своего «Поливокса», а я, услышав звучание этого агрегата — понял, на чем делали свои первые альбомы братья Самойловы из «Агаты Кристи». Он и свои внешним видом впечатление солидное производит, сразу видно — при его создании вдохновлялись милитари тематикой. На броне БТРа он бы смотрелся вполне органично, под аккомпанемент канонады и грохота разрывов. И вместо дымогенератора — огонь и дымы от попаданий осколочно-фугасных по местности…

И дядя Паша внес свою весомую лепту — щедро делится с парнями своими записями, те тоже в восторге от его коллекции, просвещаются и затем пытаются воплотить услышанное на репетициях. А незадолго до открытия сезона, перед тем, как выйти пасти — дядька ездил с парнями в Челябинск, на все выходные. Коля с музыкантами тоже прибарахлился, что-то из инструментов взял, а дядька привез очередное пополнение фонотеки. И среди новинок, обнаружив пластинку с надписью «Dire Straits», «Brothers in Arms» — я не смог сдержать ликующего возгласа:

— Йес!!!

Удостоившись от дядьки очередного подозрительного взгляда, ох, чую — рано или поздно придется объясняться. А пока постарался развеять его подозрения, сказал что первая пластинка у них очень понравилась и от этого ожидаю большего. Ещё бы не ожидать, там среди названий песен, помимо одноименной с альбомом: «Money for Nothing»,«Your Latest Trick», «So Far Away» и «Walk of Life».

Дядька со скепсисом и изрядной долей недоверчивости выслушал объяснение моего очередного прокола и поставил пластинку. А после первой стороны — подключил магнитофон:

— Чего зря слушать, надо нашим музыкантам записывать, прав ты Ванька, это что-то с чем-то! С неожиданной стороны открываешься, я то думал, что твой потолок, это «гоп-стоп, мы подошли из-за угла…»

К счастью — дальше тему развивать не стал, в тот вечер мы несколько раз прослушали этот винил от и до. И записали его, это правильно, пусть парни слушают, вникают и перенимают, они у меня на следующем альбоме «Лирику» Клинских запишут! Представил Коляна на сцене, за брутальным «Поливоксом», первые аккорды и голос, выводящий:

'Сигарета мелькает во тьме

Ветер пепел в лицо швырнул мне

И обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог

Скрипнув сталью, открылася дверь

Ты идёшь, ты моя теперь

Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног' «С»

И всё, баста на этом, больше репертуар «Сектора газа» трогать не буду, и так бессовестно обобрал. Буду надеяться, что Юра парень талантливый, ещё что-нибудь напишет, не в пример гениальней. А мое вмешательство хоть немного, да изменит эту ветку реальности. Глядишь — услышу совсем другую музыку и песни…

Через несколько дней работы подпаском — притащил с собой обрезок трубы в лагерь у реки. Мы там, в силу специфики — большую часть времени проводили. После десяти, сопровождая неторопливо жующих на ходу животных — добирались до стоянки, где скотина пила воду и тусовалась на берегу, то заходя попить, то возвращаясь на берег, к сочной луговой траве. И ближе к четырем вечера, щелкая кнутами, собирали табун в компактную группу и с помощью лаек, названных в честь немецких философов — направлялись обратно в село. Шесть часов дневной сиесты получалось, спасибо Канту с Гегелем — можно было заняться чем душе угодно.

Дядя Паша обычно после сытного обеда, приготовленного тут же на костре — пару часов дремал, потом валялся в шалаше с книжкой. А для меня было раздолье и полная свобода действий. Хоть рыбачь, хоть читай с дядькой в шалаше (в дождь только это и оставалось), или крути хвосты коровам, если совсем со скуки заняться нечем. Вот я и приспособил кусок трубы между двух рядом стоящих деревьев, турник получился не хуже, чем на спортивной площадке. И вначале нехотя и со скрипом начал заниматься, а затем, под язвительные дядькины замечания — сцепил зубы, вошел в азарт и каждый день по часу предпринимал к турнику подходы. И подтягивания уже до шестнадцати раз освоил, и выход силы делал. Ну а нагрузку на ноги я утром и вечером давал, пока шли. Несмотря на неоценимую помощь песелей — приходилось и самому побегать, и дядька чем-нибудь озадачивал. То свежих грибов насобирать для дома, для семьи, то крюк в сторону сделать, срубить в лесу на берёзе нарост чаги.

А сегодня у нас на стоянке были гости — от рукотворного очага из природного камня курился дымок, я было встрепенулся, но заметив усмешку дяди Паши — успокоился. Мало ли у него какие дела, браконьерские скорей всего, раз ведет себя как ни в чем не бывало — знакомые там, возможно что и оговоренная встреча.

Так и оказалось, подойдя поближе — увидел стоящий неподалеку от костра «Днепр» прадеда, а там разглядел и дядьку Андрея с его сослуживцем Васей. Вот Андрея ни я, ни Саша — дядькой не звали, всегда только по имени, он самый младший сын у Арлена, двадцать ему всего с копейками.

— Здорова мужики! — Радостно поприветствовал я их.

Они, по ходу — вчера приехали вечером, ночь тут ночевали. И судя по неприветливости и кислым мордам — оторвались по полной, как же я их сейчас понимаю. Но вот мне этого всего и в той жизни хватило, так что в этом времени твердо настроен ни пить, ни курить и вообще — начинать с чистого листа, так начинать! Парни вместо бодрого «здрасьте» что-то неразборчиво пробурчали в сторону и продолжили вяло копошиться у костра, Андрей снял брезентовую накидку с мотоцикла и принялся встряхивать, громко хлопая и заставляя стадо пугливо жаться от нас ближе к воде.

Засмотрелся на дядьку, тут то меня и сбил Васька с ног подсечкой, мордой в дерн и заломал руки за спину. А затем на голову родной дядька накинул тот самый брезент, который только что встряхивал.

— Вот не пидар ли ты, Андрюха, после этого⁈ А ещё дядя Стёпа!!! — Негодованию моему не было предела, ещё меня, в завершение всего, подтащили к шалашу и привязали к берёзе.

— Ты не обижайся, Вань, но мы к этому разговору больше недели готовились! — Рассудительно сказал Вася, заботливо проверяя, надежно ли я зафиксирован. — И про Джуну Давиташвили почитали, и литературу всякую про сверхъестественное. Ну знаешь же, необъяснимые случаи, как человека током пизданет, так он на иностранных языках начинает разговаривать или ещё чего. Навроде тебя!

— Вы ему, главное, брезент покрепче закрепите, чтоб не слетел! — Посоветовал второй дядька, Паша. Вот ведь Иуда! — А то ведь как Мессинг может, загипнотизирует и пойдем топиться вприсядку! Нормальный пацан, в его возрасте не может с удовольствием слушать вторую венгерскую рапсодию Листа, я сразу понял, что не наш это Ванька!

— А у тебя у самого то откуда такое непотребство, Паш? — Вкрадчиво спросил Андрей. — Ладно голоса слушать по ночам, это я ещё понять могу…

— Оттуда! Подсунули в конверте вместо Битлов! Не выбрасывать же теперь!

— Да не вырвется он! — Успокоил всех Васька. — Я грамотно зафиксировал, даже если как этот окажется, американский оборотень в Лондоне, и тогда не вырвется!

— Вы чо, мудилы, видик в Челябе купили? — Сам я вырваться не мог, да, но вот у меня вырвалось. — Вам бы с деньгами тихо сидеть и не отсвечивать, а вы и машину взяли, и синтезатор, и вот видик теперь. Как там с самоубийством Панкратихи, главное, в расследовании на самих себя не выйти, да⁈ Морализаторы, мля, скрутили пацана, родственнички хуевы!

— А я говорил, что дело темное! — Торжествующее воскликнул Андрей. — А предупреждение о Чернобыле, это только один штришок к портрету! При мне написанное, причем в самом начале апреля, когда ещё совсем ничего не предвещало!

— Давай, Ванька, колись по хорошему! — С другой стороны подступился дядя Паша. — Тебя как током шибануло, как подменили! Ну и племянник всё-таки, сами хотим разобраться, по свойственному! Не в дурку же или на опыты тебя сдавать, родная кровь, сами промеж себя порешаем, что с тобой делать…

Порешают они, блядь! Как бы в результате этого решения меня в этот самый брезент ещё крепче не замотали, да каменюк несколько добавив. Там как раз выше по течению омут у чертова камня глубочайший, с полкилометра будет, на мотоцикле несколько минут доехать. Попал, попаданец, подвела самоуверенность, недооценил окружающих! Надо как-то аккуратней объясниться, вон они какие нервные, тут и помимо омута хватает карстовых провалов…

— Ванька я, Ванька! Мрази ебаные! Развяжите!

— Сейчас, шнурки поглажу и развяжу! — С готовностью отозвался Андрей, юморист, так давно никто не шутит. — Давай по порядку, а не то про то, что ты Ванька, будешь главврачу объясняться, в психоневрологическом диспансере!

— Покайся, Ванька, как на духу! — Принялся ласково увещевать дядя Паша. — Нам, думаешь, не страшно⁈ Ты же вон, с Шуркой живешь и с Нинкой, а вдруг у тебя чего там перемкнет? Не таись, колись, что с тобой происходит! Не бьётся твоё поведение с манерами пацана сопливого, такое иной раз проскальзывает, что оторопь берёт! Я тебе отвечаю, что все по справедливости и совести решим. Поэтому и сами подступились!

Страшно им, надо полагать! А мне вот весело, особенно когда связали и в кокон запеленали! Ещё и два мента, такие в силу специфики — фальшь на глаз отличают от правды. Запеленали, демоны! Свободу попаданцам!

— Вы каких фильмов с видиком взяли, там нет такого, «назад в будущее» называется? — Как не оттягивай процесс признания, а на диалог идти придется, я в конце концов, проголодался зверски. Надеюсь, до моей ликвидации дело не дойдет…

— Не, такого не было… — Немного растерянно отзывается Васька. — «Зловещие мертвецы» взяли, с Бруслаем два фильма, «Рэмбо», про ветерана вроде нас и ещё всякое, тебе по сроку службы не положенное…

— Чо мне там не положено? — Срываюсь я в ерничанье. — Даст ис фантистиш с волосатыми пездами? Так это прошлый век такая порнуха и на любителя! Ладно, эту то ведь смотрели, Алису Селезнёву, которая из прекрасного далека?

Через полчаса меня развязали, сидим возле костра, хлебаем уху из наловленной ещё вчера парнями рыбы и разговариваем. Мужики историю о том, что в тело и сознание Ваньки попало сознание взрослого из двадцать четвертого года будущего века — приняли без сомнений, даже переглянусь с облегчением, словно бы говоря друг другу: «Ну я же говорил!» Не очень, выходит — получилось у меня шифроваться.

Напряжение и настороженность исчезла, убедившись, что я не намереваюсь восстать среди ночи и перебить семью топором — родственники и Васька успокоились. А разговор превратился в жадные расспросы с их стороны, аж язык устал отвечать. От пережитого стресса и справедливого опасения, что менты нескладность в повествовании почувствуют — не скрывая режу правду-матку, как оно есть. Васька записывает ФИО и данные моего прежнего тела: «Проверим, Вань, вдруг шизофрения у тебя просто, нас учили фактам доверять и проверять!» Накидываю им о моем прошлом то, что легко проверить, вроде вех биографии родителей, ну что помню.

К вечеру уже я успокоился, приняв как данность то, что убивать и сдавать на опыты меня не намереваются. А вот мужики в перманентом ахуе от будущего, про которое я им, пусть и изрядно сумбурно — рассказываю. Достали самогонку, я тоже потребовал себе стопку, дяде Паше предъявив:

— Вот тебе сколько лет сейчас? Тридцать восемь? А мне сорок шесть почти, могло осенью быть! И чалился я тоже, пусть и в двадцать первом веке! И вообще, вас трамваем убивало когда-нибудь⁉ Ещё и вы, упыри, связали меня сегодня, аж трисет, блядь, до сих пор!

Правда, возможности своего организма я переоценил, поэтому дядя Паша под вечер стадо угоняет один. Блюю за шалашом, слышу его голос:

— Сестре скажу, что с вами рыбачить остался. Вы ему не наливайте только больше!

Вот я как чувствовал, когда решил в этом времени вести здоровый образ жизни! Спал, если потерю сознания, вызванную алкогольной интоксикацией, можно назвать сном — беспокойно. То и дело просыпался в шалаше, с трудом осознавая, кто я и где, а от незатухающего костра чуть ли не до утра доносились односложные реплики:

— Вот нихуя себе!

— Да ну нахуй!

Глава 21

Глава 21.

Приход табуна в лагерь у реки — мы все благополучно проспали. Андрей с Васей угомонились только под утро, так что даже блеяние баранов и мычание коров не вырвало всех нас из сладких объятий Морфея. Меня разбудили холодные и влажные носы вездесущих философов, которыми они, на правах старых знакомых — тыкались мне в лицо. Волей неволей пришлось подниматься, пока не облизали, у них это заместо здрасте. А милиционеров поднял командный рык дяди Паши:

— Отряд, паадъем! На оправку и зарядку! Спать сюда что-ли приехали?

Ух, как бодрит весенняя водичка! Поднялись повыше по берегу, чтоб не среди стада плескаться, и тем более не ниже него по течению, умылись, раздевшись до пояса. А я ещё и зубы почистил, зубная щетка и тюбик с пастой — теперь всегда мои неизменные спутники, после каждого приема пищи полирую бивни. Больше, чем очутиться в застенках Лубянки — боюсь визита к стоматологам нынешним, тьфу три раза! А от разведенного костра уже доносился манящий запах кофе. Дядя Паша, ловко управляясь с котелком, в котором варил кофе на всех — с интересом полюбопытствовал:

— А у вас там как с кофе? Я сразу заметил, что ты к нему неравнодушен, вон и сейчас, носом шевелишь!

— Да я больше растворимое потреблял, удобно и быстро, с утра заправился и вперед. А вот к обеду или если на природе, то можно и с натуральным заморочиться, сварить.

— Ну-ка, как вы там варите, расскажи⁈

— Да по разному, рецептов в сети множество, на любой вкус. Я вот пол-ложечки сахара карамелизировал на дне турки, потом туда гвоздики, шепотку корицы, ванилина на кончике ножа. Имбиря ломтик, лимона можно ещё, и перцем сверху присыпать. И грамм тридцать кальвадоса в кружку! — Чуть не захлебнулся слюной от воспоминаний и от запаха из котелка.

— Тьфу ты! — Обычно сдержанный и политкорректный дядька от возмущения чуть не выронил котелок. — Это даже не щи, а борщ натуральный! А картошки с луком туда не крошил⁈ Зажрались вы там, однако, и продукты переводите!

Я промолчал, что есть — то есть, действительно зажрались. В обычном небольшом полуподвальном магазинчике, что находился в соседнем доме (часто в него ходил, лень добираться до сетевого супермаркета, через три девятиэтажки) — ассортимент был больше, чем во всей области сейчас. Мужики то сервис круглосуточной доставки вчера еле переварили, вызвавший у них самую настоящую классовую ненависть к обуржуившимся потомкам. Правда, после того, как озвучил им квартплату и коммуналку, а также соотношение средней зарплаты и цен на основные продукты — слегка успокоились.

— К Нинке зашел вчера, прикрыл твою пьянку с этими балбесами! — Дядя Паша разливает кофе по эмалированным кружкам-гестаповкам (предмет моей гордости, прогрессорством занялся, обмотал ручки шнурками, теперь можно пить не обжигая хотя бы руки). — Так Шурка о тебе беспокоится, кто ей сказку расскажет на ночь. Спросила: «А рыбу привезет?». Не «лыбу пливезет», а чисто «р» выговорила, порыкивает правда ещё, с усилием проговаривает…

Я расплываюсь в довольной улыбке — не зря бился! Дядя Паша, отметивший мою реакцию, задает неожиданный вопрос:

— Вот кем ты себя больше чувствуешь, Вань? Собой прежним или этим мужиком из будущего? Сестра и Шурка в тебе новом души не чают…

— Я после вчерашнего, дядь Паш, вообще никак себя не чувствую! — Дипломатично ухожу от ответа и ведь всё так, тяжело неподготовленному организму далась огненная вода. — Как я маму и сестру могу не любить⁈ А этот мужик, как ты выразился, часть меня, нормально мы с ним уживаемся!

С дядькой вчера удалось поговорить по душам, успел до того, как убежал за шалаш стравливать закуску на землю. Узнал наконец так занимавшую меня историю — за что он отсидел в лагерях больше червонца. А оказалось всё банально — был он, она и в край обнаглевшие «хозяева жизни» из мажоров в университете.

Дядька, помимо учебы — подрабатывал где мог, чтоб произвести впечатление на свою пассию. А та (понаехавшая, подобно самому Паше — из деревни) кривила нос и поглядывала в сторону звезды курса — комсорга, сына обеспеченных родителей из номенклатуры. Без особой взаимности, впрочем, тот таких деревенских простушек к своему пятому курсу уже не одну оприходовал. Так бы всё и сладилось у дядьки с его избранницей, та дурой не была и поглядывая на журавля в небе — синицу из рук не выпускала. Перебесилась бы со временем…

Всё изменилось в тот вечер, когда Павел горбатился на разгрузке вагонов с такими же собратьями студентами, а мажор наконец то обратил внимание на довольно-таки симпатичную поклонницу. Позвав её на приватную вечеринку, где тоже всё окончилось стандартно — попользовались ей по кругу, с особым цинизмом на прощание посоветовав не искать правды. Девчонка советам не вняла, бросилась под защиту дядьки и написала заявление в милицию.

Дело, возбужденное по заявлению — на глазах превращалось в фарс, и дядькина избранница, не выдержав издевательств в институте и пересудов сверстников — вышла из окна общежития. А дядька, в состояние аффекта — прирезал мажора прямо в аудитории, попутно проткнув нескольких его приятелей, самонадеянно попытавшихся его остановить. После такого общественного резонанса маховики правосудия закрутились наконец так, как надо — соучастников той вечеринки осудили за групповое изнасилование (у остальных таких родителей, способных повлиять на отправление правосудия — не оказалось). А дядька, по классике — поехал на лесоповал в Мордовию, за убийство…

Поступок этот я одобрил, хотя исполнение осудил. Надо было не на публику мстю осуществить, а как-то хитрей, о чем и не замедлил сказать. Милиционеры мой взгляд на проблему всячески поддержали, тут же принявшись вслух рассуждать, как ловчей этого комсорга можно было уконтрапупить. Кто бы сомневался, тут тебе и опыт Афгана, да и вообще — с преступностью эффективно могут бороться только такие люди, которые и сами психологию преступников понимают, и методы применяют схожие. Вся разница только в том, что у них есть право на насилие, одобренное государством и все их действия, в конечном итоге — идут на пользу общества. Огражденного от насилия и преступности, а тут, как не крути — уговорами и увещеваниями толку не добьёшься. Сам насмотрелся на такие рожи во время заключения, что не понимал отсутствие в нашей стране смертной казни. Да и изолировать иных следует от общества не на время, а навсегда. Смысл выпускать на свободу рецидивиста, проведшего в заключении большую часть жизни? Он не только никогда не социализируется, у него и мысли такой не возникает…

— Хорошо вам, со стороны советовать! — В сердцах бросил дядя Паша. — Я и сам потом догадался, что по другому надо было, а тогда словно забрало упало… А у вас с этим как, Вань?

— Проще всё, вообще ничего не стесняются. У кого деньги, тот и прав. А если власть есть, то и деньги прилагаются, и отсутствие совести в довесок…

Заодно и с ограблением Панкратихи свои подозрения подтвердил, как поначалу не отнекивались родственники с Васей. Чем меня больше убеждали:

— Да как ты мог такое подумать вообще, Ваня⁈

Тем больше крепла уверенность, что без них это дело не обошлось. Да и судя по дяде Паше, активно отмазывающему «оборотней в погонах» — без него тоже не обошлось. Не зря он тогда на рыбалке вместе со всеми ними шушукался.

— Все равно вы эти деньги толком не сможете использовать! — Заявил я. — Пока дело не утихло, всю сумму тратить не резон, светиться. Через четыре года они бумагой станут, а ещё раньше на них не купишь уже ничего. Да и сколько там этих денег, тыщь пятьдесят то хоть было?

— Что за подходы детские, Вань? — Засмеялся Вася. — Где ты учился, мы там преподавали!

— Да хусним! — Махнул рукой Андрей. — Мы сейчас в одной лодке, а если поверить тому, что нас всех ждет в скором времени, не след друг от друга что-то утаивать. Триста тысяч с лишним у ней взяли, не считая золотишка под пару кило.

Однако, ничего себе, триста тысяч советских рублей, это как же воровала простой советский директор торговой базы⁈ Я и до этого не особо сочувствовал почившей в бозе Панкратихе (вернее, залезшей в петлю), сейчас же вообще — всячески её решение поддерживал. Тут сгущенки нет в магазине и колбасы никакой в селе, а вот такие Панкратихи — под матрасом огромные для этого времени суммы крысят. И ведь не сколько у государства украла, а опосредствованно — у общества. Давить таких безжалостно, ну или по крайней мере — подталкивать в сторону люстры из чешского хрусталя, с привязанной на ней веревкой.

— Мы там, за речкой, — с ненавистью начал Вася. — по их словам, интернациональный долг выполняли. А на деле, это самая настоящая война, где партизанская, а где в полный рост. И там всё понятно, вот свои, вот чужие. А здесь мирная жизнь вроде, а присмотришься на «своих» так называемых и понимаешь, давить их надо. Это же как зараза, по всей стране расползается! А что до денег, это мало даже. Ты вот с Коляном сошелся, а в его случае ещё всё нормально, сколько наших годами маются, без ног и рук, в очереди на протезирование стоят. И коляски эти, блядь, инвалидные. Кто-то на волгах раскатывает, а кто-то из дома выйти не может, потому-что не на чем. Впору на самодельных каталках раскатывать, как после Великой Отечественной!

— И мы не себе эти деньги взяли! — Поддержал его Андрей. — Вот таким как Коля помочь, другим нашим, кто только дембельнулся. Не у всех получается нормально вписаться в мирную жизнь, там убивать научили и решать вопросы без проволочек, а тут какая-то тля в кабинете из тебя нервы тянет и смотрит как на говно, не все такое выдерживают, особенно поначалу. По тюрьмам и лагерям пацаны поехали многие, приходиться с уголовниками вопросы решать. Ну и мы, как армейское братство, объединяемся. Молодежь хотим воспитать достойную, чтоб подготовленные в армию пришли, слышал же про военно-патриотический клуб? И памятники нашим ребятам надо ставить, кто там остался и через всё это прошел. Так что эта мелочь от Панкратихи уже почти вся разлетелась…

Через несколько лет большинство из парней в армию не загонишь, в обществе будут совсем другие ценности. А вот такие, как мои дядьки и Вася — сгорят в топке «святых» девяностых, кого убьют на разборках, кого киллер в подъезде или на лестнице застрелит. Такие в стороне от происходящих событий не останутся, не станут смотреть с покорностью, как задерживают зарплату, как новые хозяева жизни наживаются. И неизбежно окажутся в самой гуще событий, потери в которых, по самым скромным прикидкам, причем официальным — составили около двадцати пяти миллионов, только в России…

К обеду и парни в себя пришли, и мне полегчало. Я ещё на турнике позанимался, где ко мне присоединились Вася с Андрюхой, показать пацану класс. И ведь показали! Не успели ещё жирком заплыть на гражданке, да и некогда. Как понял, они оперативниками в милиции работают, а их, как и волков — ноги кормят. После турника обедали с аппетитом, мужики, как и вчера — не давали покоя, продолжая выспрашивать про будущее.

— Ванька, вот ты говоришь, трапы и трансы, а какая разница между бабой с хером и мужиком с сиськами? — Жениться надо Андрюхе, правильно дед говорил!

— Вот как тебе объяснить… — Я задумываюсь и к своему стыду, объяснить не могу. Не интересовался этим в свое время и желания не было. — Всё сложно, короче, их там сейчас несколько десятков различных извращенцев, идентифицирующих себя другими. Радует, что на законодательном уровне, у нас по крайней мере, их прижали. Депутаты их продолжают поебывать, само собой, эти развлечения не для простых людей, ну а для широкой общественности и официально, осуждают.

— У нас в бараке тоже с десяток петухов было, и все разные… — Погружается в воспоминания дядя Паша. — И жирные, и тощие, но одно слово, опущенные. Где-то вы не туда свернули…

— Постой! — Андрюхе возможности медицины двадцать первого века так втемяшились в голову, что он не успокаивается. — Если можно мужику манду впиздячить, а бабе хер вхуячить и назваться после этого петухом определенного сорта, то что мешает тот же хер на лоб пересадить⁈ Таких то нет ещё?

Мда, чувствую, про квадроеберов, не приученных к лотку, и электросамокатчиков, раскатывающих вдвоем — лучше пока не рассказывать. У меня как и вчера — уже заплетается язык и головная боль, только вроде утихшая к обеду — вновь виски сдавливает. Ещё и сюрреализм происходящего довлеет — сидим у реки в патриархальном восемьдесят шестом году и не нашли ничего лучше, чем обсуждать сексуальные девиации в двадцать первом век. Хотя, подозреваю, у парней сработала своеобразная психологическая зашита, от той картины будущего, что я им поведал — отгораживаются пока смехуечками. Слишком уж неприглядным выглядит то, во что мир превратится меньше чем через сорок лет, не зря у Васьки вырвалось:

— Лучше бы я в РВСН служил! Я бы не валенок кинул, а вприсядку танцевал на пульте управления!

Хорошо, что дядя Паша посоветовал всем заткнуться и поесть молча, дальше трапеза протекала под аккомпанемент стучащих по дну миски ложек из нержавейки. Наелись, придя в благодушное состояние и развалились тут же, на травке. Андрюха заикнулся по новой:

— Вань, а как там у вас…

— Отставить! — Дядя Паша, на правах старшего, прекратил расспросы. — Успеете ещё удовлетворить любопытство, надо решать и думать, как дальше жить будем!

— В пизду такую жизнь! — Васька то тоже своего рода попаданец, вот уже строчки из песен Летова начал цитировать…

— У вас когда отгулы кончаются?

— Завтра выходить надо, — отозвался Андрей. — но мы ещё можем…

— Не можете! — Отрезал Павел. — Езжайте домой, иди на работу и проверяй информацию о фактах о этом, чьё сознание сейчас в нашем Ваньке. Пока что всё такой шизофренией отдает, что расскажи мне кто-нибудь такое, на смех поднял. Или белку заподозрил!

— Если это и шизофрения, то очень убедительная. — Задумчиво протянул Васька, покосившись на пустую миску. Мыть посуду никто не хотел, а попытки припахать меня как самого младшего натолкнулись на мое ожесточенное сопротивление, вот и сидели, с немытыми чашками. — Ближайшее будущее вполне логичным выглядит в его пересказе, но вот чем дальше, тем страшней. Но ведь до чего же все правдоподобно выглядит, да и пацан четырнадцатилетний не может оперировать такими понятиями и категориями, а Ванька вон, как по писанному шпарит!

— Вы, повторяю, едете в город и проверяете факты! — Дядя Паша взял свою тарелку с ложкой, показывая, что каждый сам за себя будет мыть. — А я с Ванькой систематизирую его, как он говорит, послезнание. Ближайшие события, что он может вспомнить. Я и тетрадь взял, чтоб записывать. А когда это подтвердится, с уверенностью уже можно будет утверждать, феномен это или психическое отклонение, требующее вмешательства санитаров и лечения!

Я принялся копаться в воспоминаниях и к огромной досаде вдруг понял, что с датами событий, да и с происшествиями — засада. Нет, в общих чертах я многое что помнил, тот же Чернобыль, а вот конкретики было мало. Ничего, поковырясь и повспоминаю, с теми же песнями, удалось ведь припомнить, пусть и не все.

— По событиям в республиках я кое-что помню! — Поспешил обрадовать родственников. — Интересовался вопросом и многое что в памяти задержалось. В Казахстане в этом году, в декабре, будут волнения. Усмирят жестко, но проблему это не решит, а лишь отсрочит. Ну и остальное, что смогу, постараюсь выцарапать.

Андрей довольно потер руки:

— Вот, а то не с чем идти к серьезным людям! А вот это уже факты, и всего ничего осталось, чтоб они подтвердились!

— Ты только поосторожней со своими серьезными людьми! — Постарался я остудить пыл дядьки. — Все эти серьезные люди потом в девяностые на ходу переобулись, а кто остался верен присяге и долгу, тех в белом доме расстреляли в девяносто третьем! Аккуратней, Андрей, в армии как раз из Афганистана вывозили героин в цинковых гробах, причем дело на поток поставлено было. Головы нам всем за такое послезнание открутят мимоходом! Если чо, я буду упирать, что я ебанько по жизни! Хотя сомневаюсь, что поверят…

— Не ссы, Ванька! Побарахтаемся! Не всё ещё прогнило и людей настоящих, кому всё то, к чему идем, поперёк горла, хватает!

Парни лучились оптимизмом, на мой взгляд — неоправданным. А с другой стороны, что еще делать? Наблюдать всё то, от чего и в той жизни с души воротило? Нет уж, попробуем действительно, как сказали мужики — побарахтаться. К тому же, я сейчас не один, что уже здорово. А вскоре, когда подтвердится всё то, о чем я предупрежу, сомнений у моих родственников и примкнувшего к нам Васи — не останется…

Глава 22

Глава 22.

Начало июня я встретил на грани — дядя Паша вытянул всю душу расспросами на ходу, дневной отдых полностью посвящал писанине о грядущих событиях, а по вечерам занимался алгеброй с Леной. Конвейер какой-то, ей богу! Поэтому, когда очередным утром пригнали табун к реке и и обнаружили там Андрея с Васей и незнакомым пока мужиком — я лично обрадовался, хоть какое-то разнообразие.

— Это Равиль, знакомьтесь! Вместе лямку тянули за речкой! — Представил Вася своего спутника. — Будет жить в деревне, заниматься организацией филиала военно-патриотического клуба и за тобой присматривать, Вань. И курировать твою писанину, много вспомнил?

— Чо, проверили данные, сошлось? — Обменялся рукопожатием с Равилем и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Есть такой, да, Константин, семьдесят восьмого года рождения. Должен был в том году в школу пойти, но как ты и говорил, сотрясение, несколько переломов и сейчас в деревне у родственников обитает. — Отчитался Андрей. — Увидеть небось хочешь? Это я через свои каналы узнал, не стал по работе запрос отправлять, следы оставлять, так даже лучше получилось, все подтвердилось…

— Нет, — убедившись, что со мной (впрочем, со мной ли, я то вот он) всё в порядке. — пусть живут спокойно, не хочу ни вмешиваться, ни встречаться…

— Эффекта бабочки опасаешься? — Цепко вгляделся в меня Равиль. — Ты уже вмешался, с песнями этими и не только. Обратного хода нет, Ваня, тут или менять что-то или всё так же пройдет, как у вас, порассказали мне бойцы, — он кивнул на дядьку с Васей. — волосы дыбом!

Я, в свою очередь — внимательно изучал его. Лет за тридцать, странно, как он с Андрюхой вместе воевал, старше ведь гораздо. Офицер скорее всего, весь битый и тертый, на лице даже несколько шрамов. Вот и представитель тех серьёзных людей, о которых говорил дядька — пожаловал.

— Равиль из запасников! — Заметив мои сомнения поспешил прояснить ситуацию Андрей. — Нам вообще повезло, срочникам, что с ними служили!

Блин, да что я тут как девица на выданье мнусь⁈ Сам же хотел изменить ход истории, не спасти союз, конечно, но хоть родных и близких уберечь, по программе минимум. А тут — куратора прислали, руки не заламывают, под замок не сажают, чтоб выбить всю информацию. Вообще, все это больше похоже на самодеятельность, чем на внимание со стороны серьезных организаций, но тем и лучше для меня. Вся эта лавочка с демократией и гласностью как раз под патронажем конторы глубокого бурения происходила, вот им в руки точно не стоит попадаться…

— На опыты, значит, меня забирать не будете? — Интересуюсь у Равиля. — И что, вы вот так поверили в эту фантастическую историю? А кого вы представляете, вдруг на иностранную разведку работаете или как раз на тех, в чьих интересах развал СССР⁈

— Давай на ты, — миролюбиво предлагает Равиль и усаживается на землю. — и по порядку. Представляю я людей, скажем так, кому не по… Кому не всё равно, что произойдет со страной. Поверили не сразу, и сейчас не верим со стопроцентной уверенностью, будем проверять все вводные и полученные от тебя сведения. Сразу говорю, я и сам не до конца в такое верю, но вот здесь же и готов разбираться, присаживайся! Забирать никуда не будем, а вот присмотр и наблюдение установили уже, и тебя от лишнего внимания уберечь, и других от твоего, гм, непроизвольного вмешательства избавить. Ну ты вроде не дурак, понимаешь последствия того, что если направо налево начнешь вещать о грядущем?

— Но ясновидцев, впрочем как и очевидцев, — напеть я не решился, поэтому просто процитировал. — во все века сжигали люди на кострах. А я тут два в одном, получается, и очевидец того, что должно ещё только случиться, и ясновидец…

— А вот это мы ещё посмотрим! — Усмехнулся Равиль. — Предупрежден, значит вооружен! Война план покажет!

С появлением Равиля, как ни странно — вздохнул свободней. Тот через день приезжал на своем ухоженном «Иж планета — 4» к нам в лагерь, с удочками, якобы порыбачить. Для подтверждения своего алиби, причем — брал у нас часть рыбы. У дядьки тут три верши было, которые каждый день проверяли, кусок сети трехстенки, метров тридцать в заводь ставили и как лето окончательно началось — пошла у Паши рыбалка на муху или овода наплавом. Устроится чуть пониже стада, возле переката, и таскает то голавля, то хариуса и жирных ельцов. А Равиль уже у него таскал, но по божески, всем хватало.

А мне оставалось только с грустью наблюдать за этим, времени на такое времяпрепровождение, как рыбалка — не было. Писать, благодаря четко поставленным задачам Равиля — приходилось меньше. И у меня складывалось впечатление, что это не его запросы по персоналиям и событиям, так как тетрадные листки, пронумерованные от руки и исписанные моим безобразным почерком — он убирал не просматривая. И мне не особо докучал любопытством о будущем, и скепсиса больше не проявлял, как-то в одночасье поверив и приняв случившиеся.

А освободившееся время — занял моей физической подготовкой. С сожалением смерив мои не особо, скажем честно, выдающиеся подростковые стати, стал размышлять вслух: «Нагрузки пока противопоказаны, организм растет, будем ловкость тренировать и несколько связок до автоматизма заучивать. А вот с собственным весом можно, турник не лишним будет!» И началось, предыдущие мои занятия с турником — оказались детским лепетом. Это хорошо ещё, что он не каждый день приезжал!

Параллельно он активно обживался в деревне, слова о филиале общественной организации оказались не пустым звуком. В одной из двухэтажек, не в наших возле остановок, а ближе к замороженной стройке сельского дома культуры — выбил подвал и там обустраивал помещение для секции мотокросса. При поддержке городской организации афганцев, надо полагать, говорили ведь, что они с ДОСААФ сотрудничают. И ведь нашел в селе единомышленников, и пацаны подтянулись, и всё это летом — о чем с гордостью рассказывал нам с дядькой. Надо будет как-нибудь лично сходить посмотреть, что у них получается, как время будет…

— А как у тебя дела, Вань, с подругой твоей, Лена ведь кажется? — В один из очередных приездов спросил Равиль.

— Вы там это, не того уже? — Тут же подключился дядя Паша. — Дело то молодое, да и ты уже не пацан, вон ты как серьезно настроен. Нинка рассказывает, что не успеваешь с табуном придти, как в ванну шмыг, Шурку усыпляешь и к своей зазнобе, за полночь только домой, а, Вань?

— А то! Давно того! Уже за третью четверть седьмого класса программу освоили, а геометрию я и за десятый класс хоть сейчас сдам!

Гордиться действительно было чем, Лена действительно обладала недюжинным талантом объяснить и разжевать даже такому убежденному гуманитарию как я — точные науки. А как стал вникать и понимать — и интересно стало, да и мотивация нешуточная рядом находится, терпеливо занимается с нерадивым второгодником. Сидели мы у них на веранде, где нам никто не мешал, по летнему времени — это была Ленина комната, где она спала. В общем — процесс обучения проходил ко взаимному удовольствию. Правда, дальше поцелуев и обнимашек, пусть и с распускаемыми куда только можно руками — пока не заходили. Я же не педофил! Хотя иногда закрадывалось убеждение, что таки да, но я держался.

Твердое намерение моей Елены свет Сергеевны идти в педагоги — меня несколько смущало, но отговаривать и переубеждать не пытался. У неё действительно к этому было призвание, а что до того, что совсем скоро профессия учителя станет, как это говорилось, непрестижной и малооплачиваемой — на это есть я. А может, чем черт не шутит — не зря пишу днями напролет, вспоминаю всех этих прорабов перестройки и реформаторов, угробивших страну в процессе набивания своих карманов. А сейчас учитель — вполне себе достойная специальность, уважаемая в обществе. Хотя, по моему личному мнению — изрядно недооцениваемая, попробуй повозись с малолетними дебилами, научи и воспитай. Как меня мои учителя в свое время терпели, я бы такого прибил рано или поздно…

— А, чо⁈ — Не заметил, как придремал во время разговора с дядькой и куратором, проснулся от толчка.

— В школу я устроился! — Равиль присмотрелся ко мне внимательней. — Ты не высыпаешься что-ли? Учить буду тебя с сентября и есть такое мнение, что не стоит время терять, просиживая лишний год за партой. Будем решать вопрос, чтоб тебя переаттестовали, подтянем за лето, по каким ты ещё предметам запустил программу, кроме алгебры?

— Да почти по всем точным, — я энтузиазма при этом известии не проявил, что-то мне подсказывало, что под словом «подтянем» Равиль подразумевал не протекцию и снисхождение со стороны учителей, которые эту самую переаттестацию принимать будут. А зубрежку и знание от и до этих самых предметов. — а с алгеброй как раз всё нормально уже. А ты кем устроился то, с физруком или трудовиком чего произошло внезапно?

— У меня физмат так то за спиной! — Сделал он оскорбленный вид. — Так что физику точно буду вести, а может ещё чего, знаю я эти школы, то математика подмени, то астрономию для старших классов возьми. Может, прекратить тебя в леса гонять? Паш, ты как, найдешь себе подпаска на замену, Ваньку освободить?

— Да, не скажу что нормального найду, но есть кандидатуры, из кого выбрать. Хотя бы прошлогоднего возьму, а то он на грани между ЛТП и колонией балансирует, нигде на нормальной работе не может удержаться. А у меня он во где сидел! — Дядька показал кулак. — Правда, осенью в загул до нового года уходил…

— Не, не надо меня отсюда освобождать! — Воспротивился я. — Сейчас по крайней мере, мне тут спокойней во первых, во вторых, меньше проблем с окружающими. Потяну! И подтяну, что запустил!

Припиздел слегка, не без этого — очень уж не хотелось мне с головой уйти в учебники, летом особенно. А там или послабление с помощью Равиля получится выбить, или самому поднапрячься придется, главное — потом, а не сейчас! И так ежедневно столько писать приходится, ещё не хватало школьную программу осваивать, вообще бы в идеале — откосить как-нибудь…

А в конце июня, после того, как меня предварительно поставили перед фактом — Андрей пришел к нам, убеждать маму отпустить меня с ним в Ленинград. Отпуск взял небольшой, решил съездить в гости к старому товарищу. Ну и любимого племянника с собой взять, город-герой показать, ненадолго, дней на десять. И с Пашей договорились, нашел он уже себе подпаска на время.

— Ну не знаю, — задумчиво протянула мама, поглядывая то на меня, то на Андрея. — не заслужил он такие поездки, со своим второгодничеством, да и денег у нас не особо…

— Как не заслужил то, мам! — С горячностью принялся я её уговаривать. — Работаю же! И на второй год не останусь, скорей всего! Занимаюсь же каждый вечер, вон Андрей не даст соврать, что пересмотрят решение в школе, если покажу, что подтянул учебную программу за лето!

— Да, старается же, Нин! А про деньги даже не вспоминай, пусть развеется, а то он кроме Нягани да Челябинска и не был нигде.

Уговорили, Саше, дувшей губы, что её с собой не берут — дядька лично пообещал привезти из Ленинграда, что-нибудь этакое, чего ни у кого в селе нет. Ну а меня, только что изо всех сил упрашивающего маму, чтоб отпустила — грызли сомнения и тревога по поводу предстоящего мероприятия. Ни в какой город герой мы не собирались, на самом деле, а ехали к старым сослуживцам Андрея. К тем самым, чьи вопросы мне передавал Равиль. И ответы на них, соответственно — уходили им же.

Нет, Ленинград мы всё же увидели, мельком и проездом. Без всяких экскурсий и прогулок по Невскому и уж тем более осмотров достопримечательностей — проехали с Московского вокзала две станции на метро до Финляндского и там сели на поезд до Ладоги. Всё по заветам конспираторов революционной эпохи и согласно тактике белорусских партизан — на природу направились, подальше от любопытных глаз.

Я всю дорогу отсыпался, что не мешало мне заниматься в свободное ото сна время заниматься самоедством и анализом ситуации. В отличие от Андрея, который даже радовался предстоящей встрече со своим командиром (единственное, что удалось из него вытянуть о тех, к кому мы ехали, подозреваю, что кроме своего бывшего командира он и не не знал больше никого, так оно и оказалось впоследствии), меня не то что червячок сомнения терзал, а можно сказать — покоя не находил. Места глухие, люди лихие, а помимо тех знаний, какие я успел перенести на бумагу — в моей голове оставалось достаточно других. Да таких, что притопят и меня, и Андрея за компанию, во избежание их распространения дальше…

Впрочем, все эти думы тяжкие — ничуть мне не мешали отсыпаться и отъедаться. Так и ехали несколько суток, я ел, спал и переживал, и чем ближе к конечной точке маршрута — тем больше я себя накручивал. Да так, что когда вылезли на ничем не примечательном полустанке, где-то в районе карельского перешейка — меня уже потряхивало.

Нас встречали, уселись в уазик буханку, приткнув на пол рюкзаки с пожитками и поехали в глубь леса. Красиво, наверное вокруг, но мне было не до живописных пейзажей. Судя по репликам, которыми обменялся дядька с водителем уазика (одетым в гражданское, но что-то в нем неуловимо выдавало человека, больше привыкшего к форме, чем к накинутой на плечи выцветшей штормовке с символикой стойотряда) — направлялись мы не к озеру, а в сторону болот. Колбасить начало совсем уже не по детски, но благодаря тому, что уазик пробирался по такому бездорожью классическому, с колдобинами и ямами — на фоне тряски в салоне было незаметно.

Ну а после того, как изрядно покидало по салону — и я успокоился, уже в такие дебри заехали, что все мои опасения померкли. Глупо такую комбинацию выстраивать, чтоб меня ликвидировать, при желании все проще можно было обставить, не городить огород с такими ухищрениями и предосторожностями.

— Всё, дальше пешком! — Объявил шофер, вылезая из-за баранки, и мы вслед за ним, подхватив рюкзаки. — Тут недолго осталось пройти, дорогу запоминайте хорошо, послезавтра к одиннадцати подойдете, подберу и довезу до поезда.

Полчаса ходьбы, по подушке из мха и мимо кривых низкорослых деревьев и вот мы в лагере. Две палатки, на удивление — синтетика, а не брезент. Да и дизайн намекает на заграничное производство. Хорошо живут! Встречали нас три человека, водитель, без лишних слов — кивнул на нас, развернулся и скрылся в обратном направлении. Самый высокий из встречающих, чем-то похожий на Андрея, такой же длинный и блондин с выгоревшими соломенными волосами, лет на десять постарше — шагнул к дядьке, раскинув руки:

— Андрюха! — Тут же кивнул на меня. — Имя мое не знает Ванька твой?

— Никак нет, командир, как и сказал!

— Вот и хорошо! — С удовлетворением заключил тот и подошел ко мне, протянув руку — Здорова, Ваня! Зови меня Командир, без имен обойдемся. А это Полковник и Майор!

Обменялись рукопожатиями, судя по всему, и невысокий темноволосый крепыш Майор, подстриженный под машинку, с явственно проступившими залысинами (этот был самый старший, лет под сорок), и жилистый живчик Полковник — дядьке не были знакомы.

— Боишься, Вань, на? — Неожиданно участливо спросил Майор и тут же обратился к товарищам. — Я же вам говорил, на, нормальный он парень, трезво ситуацию оценивает, на. Излишне эмоционально излагает в письменном виде, зато не без художественной ценности, на. То что эмоции, лишнее подтверждение правдивости случившегося, впрочем, мы уже сами согласились с этим, поэтому и здесь, на.

— Мы тоже, Вань, боимся! — Поддержал его Полковник. — Ничего не боятся только идиоты, а в армии такие не задерживаются, вопреки стереотипам. Особенно во время боевых действий. Что, командир, покормим гостей вначале с дороги, или?

— Или, — тут же ответил Командир. — он уже обоссался и обосрался, сутки почти скулит над душой, сразу вопрос решим, потом уже есть, пошли.

Вся троица двинулась за палатки, мы с Андреем за ним, дядька при этом растерялся и виновато оглядываясь на меня, стал нашептывать командиру:

— Он же пацан ещё, командир! Может не надо⁈

— Надо, Андрей, надо! Да и какой он пацан, ему сорок пять на самом деле! Вот вы да, действительно пацанами желторотыми прибыли, а этого сейчас посмотрим. — Командир, в отличие от родственника, голос не снижал. — А, Вань, как насчет самому разобраться с одним из тех, про кого ты с такой злобой писал⁈

Их кустов, к которым нас подвели, и впрямь — доносилось поскуливание и повизгивание, полковник с майором с двух сторон подняли связанное тело и сдернули с головы мешок.

— Ыыы, ыы… — Испугано мычал в их руках подгибающий колени пленник.

В котором я, присмотревшись и протирая глаза от изумления, с большим трудом признал одного из того персонажей, о которых и писал Равилю. Я эту рожу ни с чьей не перепутаю, пусть он и выглядит всего лет на тридцать. И почему-то сразу вспомнил свою младшую, не Сашку, а ту, из прошлой жизни.

Как я безуспешно пытался её усыпить, чем-то расстроенную, какими-то своими детскими переживаниями и обидами, которые для ребенка всерьёз и по настоящему — и никак не получалось. И сказку ей пытался рассказать, и разговорить, потом уже спросил, отчаявшись: «Чего же ты хочешь⁈» Лет пять ей наверное было, не больше. «Пряничка хочу!» — ответила она тогда и вновь залилась слезами. Мне тогда около двенадцати было, а вот пряничков нигде не было. Я тот случай запомнил на всю оставшуюся жизнь, потом то наладилось, и пряники появились, и конфеты, и шоколадные батончики. А чувство бессилия, что не можешь дать маленькому ребенку какой-то сраный дешманский пряник, потому-что в магазинах нету ничего — всю жизнь потом подспудно преследовало. Я потом и племянникам никогда и ни в чем не мог отказать, потому что сразу сестренку вспоминал…

А здесь и сейчас — передо мной один из прямых виновников многочисленных бед и испытаний, выпавших на долю России. И что-то мне безошибочно подсказывает, что его то пряниками никто кормить не собирается. И пахнет от него, того — без всякого снисхождения лежал.

— Ну здравствуй, Нанатолий! — Руку словно судорогой свело, когда я шагнул к нему.

— Стой, на вот, держи! — Остановил меня командир и сунул в руки нож.

Я с недоумением посмотрел на лезвие в руке, растерялся и отступил назад.

— Как нож, зачем⁈ Нельзя так… — Пробормотал я в растерянности и разжал руку.

Клинок выпал на мох, а в глазах держащих связанного майора и полковника промелькнуло разочарование наполовину с презрением, что ли. Командир молнией наклонился, подхватив лезвие за рукоятку, обтер о штанину и сплюнул в сторону. Они что, подумали, что я пожалел вот это⁈

— Погодите, мужики, погодите! Я сам! Нельзя таких ножом и руками, я сейчас палку возьму!

Подходящая обгорелая жердь нашлась неподалеку от костровища и вот я уже возвращаюсь.

— Можно и развязать, и кляп вытащить! Ну, давай, сука, беги в Израиль! Чо, не помогают тебе твои нанотехнологии⁈ Нормально всё, ты просто в рынок не вписался!!!

Когда мужики оттащили меня от куска мяса, в которое превратился этот Анатолий (вот хоть убей, до сих пор не могу вспомнить отчество, но ведь и без него нашли, спасибо редкой фамилии, рыжей морде и матери еврейке, не ошиблись) Чубайс— он уже даже не хрипел, а лишь изредка сипло булькал, да мелко и в неровном ритме вздымалась грудная клетка, вернее то, что от неё осталось. Руки и ноги переломанные, вместо ребер бугры неровные под рубахой, сейчас отойдет…

— Берем и понесли! — Приказал Командир. — С бережка вон в окошко, сперва два трака от гусениц на ноги и всё. Андрюха, что ты, блядь, целку из себя корчишь⁈ Будто первый раз!

— Пацан ведь ещё… — Буркнул дядька, старательно не смотря на меня, отводя глаза. Вот ведь заело пластинку!

— Какой он тебе пацан, на, — усмехнулся Майор. — нормальный он мужик. Ты чего расслабился, не раскисай, здесь не душманы, а хуже! По тем хоть понятно, кто он, сразу видно, а эти среди нас ходят и не отличишь от нормального человека, на…

— Брюхо проткнуть надо, несколько раз! — Устало пошатываясь прохрипел я. — Чтоб не всплыл…

— А то! Проткнем! — Согласился Командир и прикрикнул на Андрея. — Берись! Нашел пацана…

Глава 23

Глава 23.

Только что проведенное (экзекуций мероприятие язык не поворачивается назвать) восстановление справедливости ничуть не мешает расположиться у костра и поесть. Командир снисходит до объяснения того, как им удалось заполучить гниду Анатолия в цепкие лапы — тот с кружком единомышленников как раз неподалеку отдыхал, здесь же, на карельском перешейке, в пансионате «Змеиная горка». Какой символизм, однако, где либералам ещё подобное сборище проводить.

Там ещё и Егор Гайдар присутствовал, я даже ложку отложил в сторону, услышав об этом:

— А давайте сожжем это кубло змеиное! Далеко отсюда⁈

— Сиди, Иван, ешь! — Успокоил меня Полковник. — Ишь ты, сжечь, в раж вошел… У нас бойцы этого то случайно взяли, больно удобно поблевать отошел к кустам у воды. Не надо их настораживать, тем более акции устрашения устраивать, будем наблюдать за основными фигурантами, а решать вопрос надо сразу и со всеми. Считай это подарком тебе, ну и наши бойцы потренировались, квалификацию подтвердили. А этого пусть ищут, пропал и пропал, утонул с перепоя и все дела…

Я напоминаю, что у только что покинувшего нас Чубайса осталась мать, которая работает в торговле, и вскоре эмигрирует в Израиль, предварительно изрядно нажившись там, где трудится. В общем, понятно откуда корни растут у Нанотолия к неистребимой тяге к чужой собственности. И братец у него остался, певец либеральных ценностей. Тоже тот ещё деятель, а по сути дела — вредитель и паразит. Командир достает блокнот, черкает там, роняя: «Эмигрирует с голой жопой, проследим! И за братом присмотрим!». Полковник достал бутыль, по всем признакам — коньяк, Андрей тут же торопливо предупредил:

— Ваньке не наливать! Были уже прецеденты, как водичку хлещет, чуть ли не стаканами!

Под заинтересованными взглядами собравшихся — дядька рассказал про тот инцидент, когда я перепутал свои гипотетические желания с возможностями подросткового организма, на потеху родственников. Полковник с сомнением протянул:

— Так уж и стаканами, взрослый то мужик не всякий стакан засадит. Лучше уж так, по писят грамм, чтоб не издеваться над собой.

— А вот тут вы не правы! — Это что за военные, которые прописных истин не знают, сейчас я им открою глаза! — Бывают дни, когда встаёшь с жуткого похмелья, особенно если не первый день мероприятие проходит. Голова раскалывается, внутри словно кусок холодца трясется и жить не хочется, бывало такое? Вот тут самое время собрать волю в кулак и через не могу засадить стакан водки! И закурить, пока куришь, мир на глазах из экрана черно-белого телевизора с помехами превращается в цветную картинку плазменной панели, с объемным и качественным звуком! Это как волшебство, только доступное каждому! А пару стопок, да ещё и коньяка, я выпью, наливайте! Хорошее дело сделали!

— Нихера у вас детство там, при капитализме… — С жалостью и изумлением протянул Полковник, но в железный стаканчик конька плеснул.

— За РВСН, на! — Предложил Майор. — Мы делаем мир чище, на!

Выпили, немного закусили, и так как первоначальный голод уже утолили — мужики обрушились на меня с расспросами, ну вот точь в точь, как Андрей с Пашей и Васей в первый день. Дядька, как самый младший по званию, в эту начавшуюся вакханалию даже не вклинивался, с улыбкой наблюдая, как я пытаюсь по порядку ответить на град вопросов с трех сторон. Я аж растерялся, что им отвечать, не ходячая же энциклопедия, на самом деле. Но как смог — постарался, видимо, получилось не очень, судя по реплике Командира:

— Ну у тебя и каша в голове, Иван! А ты сам не из этих, не из националистов? Сразу заметил, что у тебя болезненная фиксация на национальном вопросе…

— У меня, Командир, после Таджикистана, тоже эта самая, фиксация! — Заступился за меня полковник. — Там же чуть в сторону от городов и всё, никакой советской власти, только номинально. И по русски, дай бог, если четверть умеет кое-как объясниться. Натуральное средневековье, где вместо баев председатель колхоза и секретарь партийной организации.

— Менталитет у них такой! — Поспешил вставить я. — И к нам как раз сейчас массово таких вот и завозят, причем за тридцать с лишним лет после развала союза они ещё больше одичали. И с детства их учат по учебникам, в которых прямым текстом написано, что вначале Среднюю Азию угнетала Российская империя, затем СССР. Представляете, с какими настроениями они к нам едут⁈ И весь кишлак с собой перевозят. Наговаривать не буду, не все стопроцентно такие, но образованные и желающие встраиваться в наше общество, как правило, не на виду и не по ним судят основною массу мигрантов.

— Что это ты сразу на органы наговариваешь⁈ — Внезапно оскорбился Андрей, я и не сразу понял, что это он так на незнакомое слово «менталитет» отреагировал. — Нормальные там парни в милиции, в городах так точно! Правда, русских там много…

Пришлось глубоко вдохнуть, выдохнуть и объяснить дядьке, что такое менталитет. А заодно и всем собравшимся. Как нельзя кстати вспомнил о памятнике генералу Ермолову, который стоит прямо в Грозном. Установили его в самом конце девятнадцатого века, а вот большевики в первые годы советской власти снесли. Затем при Сталине, в сорок девятом — памятник восстановили (видимо дошло, за что именно Ермолову его поставили). На ограждении установили чугунные плиты с двумя изречениями Ермолова и цитатой Грибоедова. После смерти Сталина одну из чугунных плит, с такой надписью: «Народа сего под солнцем нет подлее и коварней. Ермолов о чеченцах» — убрали.

А потом получили первую и вторую чеченскую. Причем эти же войны были за наш счет, тут тебе и аферы с фальшивыми чеченскими авизо, и спонсирование жидами олигархами террористов. Ну а от того, во что вылилась так называемая победа в этих войнах — брала оторопь и закономерный вопрос у большинства россиян: «А точно мы тогда победили?». Ободренный тем, что Командир так и не выпускал из рук блокнота, делая пометки по ходу моего повествования — припомнил и занимательную статистику, больно уж цифры интересные там фигурировали, от того и запомнились. Процитировал:

— В восемьдесят девятом году в Чечне жило двести семьдесят тысяч русских, почти двадцать пять процентов населения. А в две тысячи двадцатом, по результатам переписи, всего восемнадцать тысяч. Меньше одного процента. Москва предала сотни тысяч беженцев, не всем удалось убежать. А убивали, насиловали и забирали в рабство простых русских людей, их же соседи, те кто совсем недавно учился в советских школах. И был коммунистом, про Джохара Дудаева я писал, причем неоднократно. Ну а сейчас там отдельная вотчина, живущая как по кайфу на дотации из центра, а в школьных коридорах висят портреты тех, кто в исторической перспективе отличался фанатичной ненавистью к русским, вот такое продолжение дружбонародия большевиков. А наш гарант, во время своих частых посещений этой маленькой, но гордой республики, только что коран не целует. А уж обвешивание несовершеннолетнего сына главы этой республики всевозможными медалями, как Брежнева, ничего кроме кринжа не вызывает…

— Дико звучит, весело вы там живете, — признался Командир, отложив карандаш с блокнотом. — но ты всё вспоминай, Вань, и записывай! Встретим эти события во всеоружии, как минимум, всех русских людей спасем и вывезем!

— Вот в Таджикистане именно благодаря нашим солдатам, многих спасли, — немного остывая продолжил я. — пусть и потеряв всё, зачастую без документов, но люди нашли укрытие в военных частях, под защитой бойцов. Но к сожалению, не всем это удалось, наши власти об этом очень не любят вспоминать, не говоря уж о том, чтоб осудить и признать этническими чистками…

Командный состав, под впечатлением от моей эмоциональностью — замолчал. Полковник разлил по третьей, я и не заметил, как дошли до традиционного в этих кругах тоста: «За тех, кого нет с нами!». Что мне эти небольшие три стопки! Хотя настроение неуклонно полезло вверх, а в груди расплывалось приятное тепло, особенно при мыслях о Чубайсе, чтоб ему черти на том свете под котел побольше ваучеров подкладывали!

— Мы ведь, Вань, — продолжил после недолгого молчания Командир. — пальцем у виска покрутили, когда Андрей нам твою писанину выложил и про тебя рассказал. И поржали знатно, но из любопытства ознакомились. Вот сам посуди, как в такое поверить: война с Украиной, полный развал промышленности и пидарасы на экранах телевизора. И чем дальше, тем больше, поначалу то у тебя складно выходит описывать картину происходящего, но вот начиная с девяностого года такой бред лютый, что не удивительно вызываемое отторжение к таким прогнозам.

— А потом, на, — вмешался Майор. — уцепились за вывоз героина из Афгана военными бортами, на, и репу зачесали, на.

— Да, — смущенно признался Командир. — столкнулись с этим ещё до твоего появления, а там с такого верха прикрытие, что ничего не сделаешь. Ещё тогда нас закусило, что неладное происходит в державе.

До сумерек просидели за импровизированным столом, мне особо не наливали, так — символически, я и сам, помня недавний конфуз — сторожился перепить и не настаивал на равноправии в этом вопросе. Поток вопросов не иссякал, хорошо ешё, что перестали наседать сразу втроем, по порядку затрагивали интересующие их темы. Язык стал заплетаться даже не от коньяка (что я там выпил то, как слону дробина), а от нескольких часов разговора, скорее даже — монолога, изредка прерываемого вопросами.

— А чего с цыганами не так, на? — Полюбопытствовал уже в темноте, разгоняемой языками небольшого костерка Майор. — Они то тебе чем не угодили, на⁈

— Ненавижу, блядь, цыган! — Со всей убежденностью заявил я, без спроса дотягиваясь до уже второй бутылки и наливая себе стопку всклень, тут же замахнув. — Мы в детстве корову спиздили и продали им за героин, так они нам бодяженный подсунули!

После чего меня принялись укладывать спать, вопреки желанию. А у меня много ещё чего было им рассказать и поведать! Однако, спорить не стал и пошел в палатку, где накрылся спальником и стал придремывать, под голоса оставшихся у костра.

— Жестокость меня его поразила, пацан ведь ещё… — Продолжал всё никак не успокаивающийся дядька.

— А меня наоборот, на! — Майор был в своем репертуаре. — Убедила окончательно, что всё это правда. Вот прямо тогда понял, что такое русский бунт, когда мужики выплескивают годами накопившуюся ненависть к угнетателям! Как в учебнике! В гробу я видал такую перестройку, если все кончится тем, что новые помещики и баре появятся, которые сядут на шею народу!

— Андрюха! — Резко оборвал стенания дядьки Командир. — Помнишь свой второй выход, когда мы нашу пропавшую группу обнаружили вырезанную? И два бойца связанных, которым к голове газовые горелки поставили, вы ещё блевали от вида глаз, которые как вареные яйца были. Тебе напомнить, что вы с теми духами, которых поймали, сделали⁈ Нашел пацана, не забывай, что у него сорок пять лет за плечами. Хоть и без войны, но судя по рассказам, ничуть не легче. Цыгане, чурки, героин, лагерь и водка стаканами. Я почему-то не удивлен, что он коров пасти пошел, мне тоже иной раз хочется бросить всё и с удочкой сидеть на берегу. Вы ему там устраивайте развлечения какие-то, чтоб отвлекался, не знаю, к акциям привлекайте, цыган тех же разгоните и его с собой возьмите! Есть у вас там цыгане?

На словах про цыган я наконец-то заснул и спалось мне спокойно и умиротворенно. Никакие мальчики кровавые не снились и уж тем более Чубайс, обретший упокоение в болоте. А проснулся, на удивление — выспавшийся и бодрый. Мужики, страдая после вчерашнего — сонными мухами ползали по лагерю. Майор, страдальчески морщась — покосился на меня и спросил у Командира:

— Может того, попробуем стаканом опохмелиться? По заветам потомков?

— Ага, а потом пойдем в совхозе ближайшем корову воровать и к цыганам, сейчас! — Не поддержал он его тягу к экспериментам. — Умываться и на зарядку, мало читал, как один такой деятель страну пропил?

Пока мужики приходили в себя — спроворил костерок, поставил котелок с водой на огонь, а в запасах отыскал жестяную банку с растворимым кофе. Живем! Эх, надо бы и домой такого раздобыть, через Ленинград обратно поедем, неплохо бы прошвырнуться по магазинам. Дядька ведь и Шурке обещал подарок, да и у меня неслабое такое желание прибарахлиться. Маме и своей девчонке что-нибудь купить, дядька то займет небось, отдам с зарплаты, считай больше полутора месяцев пасу, не считая вот этого отпуска. Эту мысль я и озвучил подошедшим к столу посвежевшим после умывания мужикам.

— Да! — Откликнулся Командир. — Черкану записку сейчас. Андрюх, Севу то помнишь? — Обратился к дядьке. — Он вас на вокзале встретит, передашь ему, он распорядится. У него и переночуете. По городу не шатайтесь, а всё, что надо, вам привезут. Мы ведь, в свете всего этого, планомерную самоорганизацию начали, всех наших подтягиваем. Стихийная давно начала образовываться, из афганцев, а мы это дело под крыло взяли и опекаем. Не просто так у Ивана интересовались, что ему про общественно-политические организации из бывших воинов-интернационалистов известно. Так что и вас в районе, и по всей стране, патриотическим клубам быть. Без всякой мути вроде коммунизма и политики. Молодежь от улицы надо отвлекать? Надо! Вот и займемся, заодно будущих бойцов и единомышленников воспитаем, пока им в голову насрать не успели А Иван нам поможет, подскажет, как увлечь и чем заинтересовать молодежь, поможешь ведь? Вон как ловко с этим вашим ансамблем вышло, уже в Ленинграде записи крутят, как там: «Вот пуля просвистела, В грудь попала мне — Спасся я в степи на лихом коне. Но шашкою меня комиссар достал — Покачнулся я и с коня упал!» — Напел Командир. — Хорошо получилось!

— Помогу, не вопрос! О, а чо можно достать? — Тут же заинтересовался я. — Кофе вот такого, банок десять?

— Да хоть ящик! — Командир, после недолгой внутренней борьбы таки достал очередную бутылку, рыкнув. — По чуть-чуть, не как вчера! — А мне добавил, продолжая начатое. — Хоть одеться можете, хоть домой чего, я написал всё Всеволоду, обеспечит. Мы и с фарцой сейчас плотно работаем, у уголовников поляну отбили, и через свои каналы достаем многое. Хоть видик берите, ты только, Вань, напряги память, когда писать будешь, чтоб ничего не упустить!

— Да у нас есть уже видик, зачем ещё! — Стал скромничать Андрей.

— Это у вас есть! Я вот лично ваш в глаза ещё даже не видел, зажали у себя в городе! — Я его скромность не разделял, надо брать, пока есть возможность. — А Равиль вот не откажется, зря он, что-ли, ячейку военно-патриотического клуба создает в селе? Видик там точно лишним не будет, да и кассет не мешает взять, разнообразить ваш репертуар, сейчас уже много годноты должны снять…

При упоминании о новых фильмах Андрей наконец то перестал скромничать и замолк. После легкого завтрака отцы командиры, поправившиеся коньяком — стали учить меня втыкать подручные предметы, от ножа с топориком до саперной лопатки — в дерево. Получалось не всегда, но впечатляло, не хотел бы я с такими схлестнуться. Затем, потеряв и не найдя нож с топориком — мужики вновь насели на меня.

— А вот демократия, на, Вань, чем она плоха, на? — Поинтересовался Майор, плюнув на поиски безвозвратно утерянного инвентаря. — Если всё по уму организовать, без перегибов, на. И без того, чтоб Запад к нам свои рыло с руками запустил, на?

— Да ничем не плоха, нормальное общественное устройство, — пожал я плечами. — только эффективно функционирует, когда на каждого свободного человека приходится по несколько рабов, эту самую демократию обеспечивающих. Пусть и опосредствованно, путем неоколониализма. Благодаря развалу СССР в мое время эта демократия и вылезла из системного кризиса, за наш счет…

— Ты, Вань, — вмешался Командир. — пока эти мысли при себе держи и ничему не удивляйся. Мы за демократию, запомни, и посыл у нас такой же будет в общественно-политическом движении. Глупо против течения грести, а вот оседлать настроения и чаяния общества в самый раз. Как у вас там в девяностом произошло, когда клика врагов народа при полном одобрении общества совершила практически бескровный государственный переворот. В своих интересах и кучки обогатившихся нелюдей, продавших страну западным партнерам. В девяносто третьем, говоришь, они уже не церемонились с демократией и волеизъявлением народа, когда расстреливали Белый дом? Вот мы и подавно не будем…

— Мы этот позорный недуг в подвиг обратим! — Я внезапно, хоть и не полностью, догадался, что мне хотел сказать Командир…

Глава 24

Глава 24.

Последний день (вернее, только утро, до полудня) на карельском перешейке ничего нового не принес, разве что офицеры, вчера не злоупотреблявшие — выглядели живей и нападать с расспросами принялись, едва глаза продрали. Как в последний раз, что учитывая наш с Андреем отъезд ближе к обеду — было недалеко от истины. Начали, как это водится — с внешней политики России на рубеже веков, а закончили еврейским вопросом.

В общих чертах я уже обстановку описывал, так что подробности того, как Россию использовали словно рынок сбыта для неликвида и источник сырьевых ресурсов — особого возмущения не вызывали. Зубами скрипели и гневные взгляды кидали, но без ожесточения, ничего нового я для них не открыл. Все трое (а если считать Андрея, то и четверо, но он как обычно — в разговор не вмешивался) были в Афганистане, где американские наемники в качестве инструкторов встречались, и вообще — по сути происходило противостояние с Америкой. Поэтому у них иллюзий относительно того, что наш стратегический противник желает нам добра и процветания — не было.

А я вот по своей прошлой жизни помнил то, что с позиции коммунистической идеологии клеймили как «нездоровое преклонение перед западом». Вот ведь парадокс, всё то, о чем нам врали в советских газетах — внезапно оказалось правдой, но общество это осознало только тогда, когда пути назад уже не было. Взявшие в руки власть бывшие комсомольцы и коммунисты, вместе с примкнувшими к ним дельцами теневого бизнеса — выпускать её уже ни в какую не хотели. И вот тут на демократию и волеизъявление народа был положен огромный такой болт, а весь репрессивный аппарат государства за этим присматривал, дабы никто не покусился. В самые лихие годы, когда зарплаты на предприятиях могли не выплачивать по полгода — в милиции аванс и зарплату получали тютелька в тютельку.

Сейчас же пока такого ажиотажа перед западом не наблюдаю, по крайней мере — в своей глубинке на Урале, но это не надолго. Уже в селе гуляет словечко «фирмА», а за магнитофонную кассету иностранного производства — можно выменять три наших отечественных МК. В городе, как мне кажется — процесс давно уже необратим, до нас пока только первые ласточки долетают. Показательно в этом то, что мои новые знакомые уже просекли фишку и крутятся в этой сфере, может фарцу крышуют, а может и сами товарно-финансовые потоки окучивают (краем уха слышал, что с солдатами, уходящими на дембель из Афгана — немало чего из западной продукции приезжает в союз), жду встречи с таинственным Севой, посмотрим, что у них за ассортимент имеется…

Думал, что открою глаза собравшимся, рассказав про «коварство и вероломство» Европы, «внезапно» окрысившейся на Россию, едва мы сделали первые робкие шаги, заявляя о свой самостоятельности. Что в обе чеченские демократическая общественность Запада привечала террористов, величая их не иначе как повстанцами и борцами за свободу и независимость, что после агрессии Грузии в августе восьмого — нас сразу и безоговорочно заклеймили агрессорами. А то, что началось после Крыма, вернувшегося в родную гавань и Донбасса в четырнадцатом — иначе как прелюдией к горячей фазе противостояния и не назовешь.

— Удивил, на, — сплюнул майор. — освободили на свою голову, да ещё и восстановили после Великой Отечественной, вот они и оперились по новой, на.

— А вы знаете, что во второй мировой мы не с Германией воевали, а со всей Европой, по сути⁈ — Сейчас то я их удивлю, а то помогают строить социализм тем, кто против нас воевал. И в будущем будут, есть вещи, которые никогда не меняются.

— Ты уж нас совсем то за идиотов не держи, Вань! — Возмутился Командир. — Нас учили как раз те, кто всю эту войну прошел. Всякое рассказывали, у меня тоже всё это возмущение вызывало и вызывает, но то политика, а наше дело телячье, воевать… Сам же говоришь, что вы по телевизору сошлись в непримиримой и последней схватке с НАТО и Западом, а нефть и газ по расписанию. И дети ваших коммунистов, или как они у вас называются, учатся там, и денежки хранят за бугром, сам же писал!

Ну хоть в еврейском вопросе разногласий не было, мужики с завистью слушали, как Израиль, не оглядываясь на мнение мирового сообщества — утюжил Сектор Газа. Особое восхищение вызывало то, как ловко жиды заставили выплачивать репарации Германию после второй мировой, а уже в двадцать первом веке, ничего не стесняясь — переняли опыт фашистов и применили его в Палестине. Всегда вызывало недоумение, почему шесть миллионов погибших евреев дают преференции этому богоизбранному народу, а двадцать семь миллионов жертв со стороны СССР — просто статистические данные.

Слава богу, что развитие общества ещё не дошло до той стадии, когда любая дискуссия скатывается в обсуждение (и в зависимости от участников — либо в осуждение, либо в поддержку) пидарасов. Закончили на евреях, после чего, немного помолчав, Командир выдал:

— Как же вы так всё умудрились просрать, Ваня⁈

— Кто, мы⁈ — От такого наезда я не сразу нашелся, что ответить. — Да мне одиннадцать лет было, когда СССР развалился! Мы всей школой ходили в эйфории, что вот-вот и заживем! Демократия настанет и свободный рынок, все в джинсах будем ходить! Как-то не по кайфу было, когда раз в месяц по талонам жалкие крохи сахара давали и в магазине ничего не было, я потом всю оставшуюся жизнь этот сахар как не в себя жрал, в детстве не хватило! Это вы просрали, что-то коммунисты и партийные не встали дружно против развала союза! Ну, не считая этих, в девяносто первом, ГКЧП которые. Но там всё больше напоминало оргию импотентов, собраться собрались, а ничего не получилось…

— Молод ты ещё, на, нас учить, на! — Начал было майор, потом спохватился, выматерился и сказал, остывая. — Ладно, сейчас то зато знаем прикуп, по другому сыграем!

— Я бы особо не полагался, на то, что всё пойдет по старому сценарию, — неожиданно «обрадовал» всех Командир. — с появлением Ваньки началось расхождение, если верить нашим умникам и дальше больше. Начиная с ансамбля этого, как его, «Явь и Навь» и кончая нами. Ну и этот ещё, не к ночи будь помянут. — Он кивнул в сторону болота. — И мы замахнулись на развертывание и организацию общественного движения, под эгидой прошедших Афганистан и бывших военных, а это так аукнуться может…

— У нас тоже были эти объединения афганцев, — буркнул я. — только они особого влияния на происходящее не оказали. Вот в криминале да, были замешаны, в локальных конфликтах отметились в первых. С обеих сторон причем. А, вспомнил, громкое дело было, взорвали на кладбище афганцев во время похорон другого, убитого из-за дел фонда инвалидов…

— А говорил, что не помнишь ничего! — Заинтересовался полковник. — Давай с этого места подробней!

— Да действительно не помню! — Принялся я отнекиваться. — И эти то детали знаю только благодаря тому, что в колонии пересекался с одним из фигурантов того убийства, ему двадцать пять накинули. Какие-то там Радчиков и Лиходеев были, рамсили из-за налоговых льгот, положенных фонду инвалидов Афганистана. Тогда несколько таких шарашкиных контор были, что деньги отмывали и могли без пошлин ввозить товары из-за бугра, афганцы, спортсмены какие-то и РПЦ, и везде разборки были, с трупами и спецэффектами. Но мой знакомый лагерный о деталях не распространялся, вообще говорил, что невиновен и не при делах, оговорили. Лагерь у нас был такой, девяносто процентов либо по беспределу чалились, либо подставили. Я и сам то ни за что попал…

— В смысле, ни за что? — Удивился доселе молчавший Андрей. — В милицию просто так не попадают! Давай, рассказывай!

— Ой, да всего лишь оказался не в том месте и не в то время. Не хватило денег на месте откупиться. Зато лагерь у нас красный был, не черный и не зелёный, УДО за двести косарей получилось сторговать. Год за двести! И вообще, у нас давно уже полиция…

Странно, чего их так переименование милицию в полицию зацепило, нормально же общались! А тут аж вскинулись от возмущения, Майор вообще высказался:

— Подогнать установку с ракетной системой залпового огня к Беловежской Пуще в декабре девяносто первого и жахнуть!

— А чо, вы и так можете⁈ — Обрадовался я. — А чо так долго ждать, давайте раньше жахнем!

— Всё бы вам жахнуть! — Командир наш порыв почему-то не поддержал. — Ты, Иван, вообще к сожалению, слегка на голову кривой оказался, а мы на тебя планы строили…

— Чо это я кривой⁈ — Обиделся я. — У меня и справка из диспансера есть, что я нормальный! А чо за дело?

— Да хотели тебя к политике привлечь, как молодое и талантливое дарование, — разоткровенничался Командир. — язык у тебя подвешен, демагогии обучен. А у тебя такие наклонности оказались, то палкой забить, то вообще, по площадям отработать…

— Да! — Тут же согласился я. — У меня только черепно-мозговых зафиксированных семь, мне нельзя в политику!

Расстались с Командиром, Полковником и Майором практически друзьями. Я, получив клятвенные заверения, что не будут меня вовлекать в общественно-политическую жизнь — с радостью согласился всячески способствовать пополнению копилки знаний о том, что произошло в моем будущем. Да попросили книгу написать, без выдумок и прикрас рассказав про мои девяностые, не акцентируя внимания на политических деятелях, зато изнанку жизни показать как было — задержки зарплат, нищету и разруху, разгул преступности.

— Общественное мнение хотите качнут в нужную сторону? — Догадался я. — Я могу, с деталями, как шприцы использованные в подъездах по углам валялись. Как быстро надо?

— Да не торопись, вот к своему совершеннолетию и напиши, к началу девяностого…

На чем и распрощались, мы с дядькой подхватили свой немудреный скарб и пешком отправились к ожидавшему нас УАЗику. Затем опять ухабистая дорога, полустанок затерянный и Финляндский вокзал, где нас встретил сослуживец Андрея Сева.

— Может на Московский вначале заедем, билеты на завтра купим? — Вполне логично предложил я, когда Всеволод сходу потащил нас в город на квартиру.

— Сейчас же лето, как ты билеты купишь? — Вернул меня на грешную землю Сева. — Пошли, будут вам завтра билеты!

К слову — билетов на завтра у Севы так и не получилось достать, только на послезавтра. Зато обратно ехали в двухместном купе, без попутчиков, Ну и что, что по соседству с туалетом, зато вдвоем! Учитывая, как затарились на халяву при помощи Всеволода — вполне разумный ход. Даже со служебным удостоверением дядьки, думаю — трудно было бы объяснить, откуда у нас несколько объёмистых сумок забитых и дефицитом, и заграничными вещами.

Дядька от предложенного изобилия вначале потерялся — вцепился в здорового игрушечного медведя, которого Сева предложил для Саши и не сводил взгляда с видеомагнитофона «SHARP».Но посмотрев на меня, уверенно заказавшего спортивный костюм для девочки (пришлось показать на себе рост Лены и на пальцах описать комплекцию, так что на всякий случай два разных комплекта взял), тридцать жестянок растворимого кофе и каких-нибудь журналов модных с выкройками (для мамы) — тоже разошелся, еле остановили.

Себе я ничего практически не взял, дразнить гусей, расхаживая в джинсе по селу — желания не было. Единственно, что попросил рабочие ботинки с стальными вставками, если получиться найти. Сева ожиданий не обманул и на следующий день привез коробку с ботинками Shellys, всё как я люблю — не выделяющийся дизайн, в отличие от гриндерсов с мартинсами. И размерчик на вырост, сейчас слегка великоваты (ничего с махровым носком можно носить), а вот на следующий год в самый раз будут.

— Зачем тебе такая тяжесть, — удивился Андрей, осмотрев мой заказ, которому я радовался как ребенок. — и на вид обычные ботинки?

— Надо! И от травмы сбережет в случае чего, и многофункциональные, хоть доску дюймовку сходу проломить, хоть бутылку разбить, легким движением ноги!

В общем, насмотревшись на мой деловитый подход и отсутствие удивления при виде товарного изобилия на квартире Севы, больше похожей на склад, заставленный коробками — дядька вошел во вкус. А когда Сева обмолвился, что если чего у него нет, так найдет и привезет — впал в раж неумеренного потребления и поначалу столько всего нахапал, что пришлось нам с его сослуживцем увещевать одуматься и не жадничать. Мы бы физически не увезли эту гору джинсов, кроссовок и спортивных костюмов, которые нагреб дядька, с блаженной улыбкой и словами: «Вот парни то обрадуются!»

Привели его в чувство совместными усилиями, уговорив, что не последний день живем, и он с видимым сожалением большую часть облюбованного отложил, к видимому облегчению Севы. Ну а в качестве благодарности за такую помощь, на следующий день Всеволод, вместе с ботинками и десятком журналов «Бурда Моден» (на немецком правда, но думаю, что мама в выкройках разберется, со своим школьным знанием дойча) — привез джинсовый костюм из юбки и жилета (представил, как он будет смотреться на Лене — и с благодарностью прибрал) и пяток флаконов какого-то парфюма, со словами: «Девчонки твои тебе спасибо скажут!»

Хомячество дядьки оказалось заразным и когда дело дошло до видео и магнитофонных кассет — меня тоже накрыло, стал хватать всё и просить побольше. Самым ценным приобретением оказался первый «Терминатор» и только что появившаяся новинка «Назад в будущее», я этим фильмам как родным обрадовался. Андрюха ещё нацеливался на порнуху, при этом отнекиваясь, что не для себя:

— Парни просили!

— Пусть воображение развивают! Не надо нам этой похабени, Сева, лучше музыки всякой привези завтра, я посмотрю, чего у нас нет. А ты бы, дядька, женился лучше, чем такое смотреть!

На второй день шоппинга, подбив количество набранного барахла и распихав его по сумками — успокоились, билеты на завтра на руках, вещи упакованы — можно и отдохнуть. Сева засунул в видемагнитофон кассету с Марти Макфлаем, из морозильника достал бутылку водки и мы устроились в зале на диване. Мне, естественно — не наливали, Сева о моем иновременном происхождении не был осведомлен, а дядька вполне справедливо опасался, что я могу что-нибудь не то ляпнуть. Я и трезвый то не стеснялся, так что пришлось довольствоваться закуской и нарзаном. Не больно то и хотелось, на жаре водку пить!

В самом начале фильма удалось удивить двух дружных сослуживцев — вооружился пультом и успел нажать на паузу, продемонстрировав на столе у матери Марти бутылку водки с двуглавым орлом и надписью «POPOV».Андрюха, вроде бы ко всему привычный — диковато на меня взглянул, опять там что-то про меня себе придумал, не иначе! Дядьке вообще наше путешествие не на пользу пошло, иначе с чего бы при просмотре следующего фильма (они как раз вторую бутылку достали, под «Терминатора») — стал на меня коситься с подозрением? То на экран пялится, то, задумавшись — меня изучает пристально, словно в первый раз увидел.

Я склонен думать, что это события последние наложились на неумеренное потребление водки в плюс тридцать за бортом, да и закусывали они мало, я больше ел. Когда принялись укладываться спать — дядька внезапно забузил, отказываясь ночевать со мной в одной комнате. Взял подушку, плед и удалился в ванну, Сева его проводил недоуменным взглядом и успокоил меня:

— Бывает, не на курорте были, мне тоже порой такое снится, что лучше с бабами не спать на одной кровати. Могу спросоня её столкнуть и затолкать под эту кровать, спасая от обстрела…

Утром Андрей всё-таки извинился, уже на вокзале:

— Сам не знаю, чего вчера на меня нашло, ещё фильмы эти, ты уж не держи зла, Вань!

— Да проехали, Андрюх, а я ведь не зря против порнухи был, прикинь, что тебе с неё могло почудиться?

Дома нас встретили с неподдельной радостью, мама то рассматривала журналы, то принюхивалась к духам, уже распределяя, куда их пристроить. На мою просьбу выделить один флакон для Лены — рассудительно сказала:

— Да бери конечно, я вот этот отложу для неё, с легким цветочным ароматом. А вот за журналы огромное спасибо! Сколько же ты денег потратил, Вань, небось всё заработанное за лето придется Андрею отдавать⁈

— Да нормально всё, не волнуйся, разберемся! Это через однополчанина дядькиного, недорого досталось, главное, что тебе понравилось!

Сашка таскалась с медведем, который был больше её, в восторге приговаривая:

— Вот ещё котёнка заведем и тогда заживем!

Ближе к вечеру отправился к Лене, введя её ворохом подарков в ступор. Два спортивных костюма, джинсовый костюмчик и флакон духов настолько её поразили, что она то краснела, то бледнела, перебирая все эти богатства, пока наконец не выговорила убитым голосом:

— Я не могу этого взять, Ваня…

— Хорошо, продам тогда. Вот, кому из твоих одноклассниц подойдет, как думаешь? Катьке родители точно купят…

В общем, после недолгих моральных терзаний — согласилась таки принять подарки, оговорив особо:

— Я с тобой потом обязательно рассчитаюсь, Вань, не думай даже! Заработаю!

— Да ты уже зарабатываешь, дорогая моя, лучшего репетитора не найти! Иди сюда, как же я по тебе соскучился с этой поездкой!!!

Глава 25

Глава 25.

Мне очень было интересно, как развивается ситуация в том мире, который мне по трагической случайности пришлось оставить. Уже очевидно было, что основными бенефициарами закулисья было решено снести капитализм, как общественное устройство, исчерпавшее свои возможности и ведущее в тупик. А вот что придет ему на смену: неокиберфеодализм, цифровое рабство или нечто другое — было жутко любопытно, но оставалось лишь гадать и строить предположения. Хорошо ещё, что подобная ностальгия накатывала нечасто, в основном по утрам в туалете, когда сидя на унитазе — руки автоматически искали смартфон.

В остальное время было абсолютно не до того, по какому пути пошел мир в том, двадцать первом веке — бытие определяет сознание, а следовательно — реалии уже моего, восемьдесят шестого года — были ближе к телу. А если принять во внимание моё активное вмешательство в ход истории — будущее этого времени обещало быть, как минимум, не скучным. А накинуть на вентилятор — за мной не заржавеет!

Как и говорили деды — в селе сменился директор совхоза, прислали нового. Равиль, довольно улыбаясь, в один из очередных визитов к нам на речку — поведал: «Это наш! Про тебя не знает, конечно, но мы с ним контактируем, так что будем всячески содействовать и подсказывать, не дадим селу загнуться!» Прямо как бальзам на душу, вот один из пунктов программы минимум, изменить жизнь окружающих к лучшему — на грани успешного выполнения.

Сам я познавал дзен пастухов, проходя испытания комарами весной, мошкой, которая напрела в траве после дождей и жары ранним летом, а сейчас, в августе — пришла пора оводов и слепней. Тут ещё и скотина эта скучившаяся, на которую вся кусачая и жужжащая братия наводилась безошибочно и слеталась со всей округи, заодно и на нас с дядькой агрилась, нещадно кусая. И мелкие бытовые радости, вроде необходимости несколько раз за день переодеваться: утром достаточно прохладно, к обеду жарко, а под вечер снова зябко — вносили свою лепту. В твердое желание воспользоваться предоставленной возможностью преодолеть отставание в учебе и пойти как все мои сверстники — в восьмой класс.

Да что там говорить, я даже отказался от идеи после восьмого класса закончить обучение в школе, лучше я учиться буду, чем работать! Особенно вот так, как сейчас, что-то романтика сельского хозяйства изрядно померкла, стоило с ней столкнуться лицом к лицу. А в идеале — вообще в город переехать, что-то меня и деревенское житьё-бытьё напрягать стало. Лучше мыть пробирки в лаборатории, чем работать бригадиром в совхозе! Та же картошка, как её пропалывать и огребать время приходило — дядя Паша делал финт ушами, тяжело вздыхал и говорил:

— Ну ничего, один стадо соберу и отгоню к реке, справлюсь как-нибудь. А ты тогда с утра к деду на огород, поможешь по холодку, потом после обеда с Равилем приедешь…

Ей богу, крепостным себя почувствовал, пришлось и у Арлена пахать, и у Александра Гавриловича. Хорошо что хоть не в одиночку, а при дружной поддержке многочисленных отпрысков нашего клана. С какой же я завистью смотрел на самых младших, вроде Саши и постарше, которым по малолетству тяпок не доверяли, а отряжали на сбор колорадских жуков. Я бы тоже сейчас с консервной банкой, в которую плеснули бензина — с большим удовольствием по грядкам разгуливал, чем мотыжить землю, да ещё следить при этом тщательно, чтоб вместе с сорняками картошку не порубить.

Вот во время совместной работы на огороде — двоюродные братаны вывалили на меня ворох информации о происходящем в селе. И про организованный Равилем военно-патриотический клуб поведали, с секцией мотокросса, и про видик с потрясными фильмами (хе-хе, знали бы они, благодаря кому этот видеомагнитофон появился), и про затеянный новым директором проект достройки дома культуры. Этот долгострой давно уже органично вписался в пейзаж, недалеко от школы, я грешным делом подумывал, что он в таком виде до перестройки доживет. А там разберут на стройматериалы, пользуясь всеобщей неразберихой, я и такое помню, как разламывали железо-бетонные конструкции, ради арматуры внутри, чтоб сдать на металлолом.

За достройку клуба взялись капитально, в том числе привлекли молодежь. Не каменщиками и монтажниками, естественно, а подсобниками. Причем как из Энска, так и из села, и в основном — из состава военно-патриотического объединения под руководством афганцев. В городе ведь и фазанка есть, где осваивают рабочие специальности, и горно-керамический техникум. В обоих заведениях немало наших сельских учатся, так что думаю — и на отделке задействуют молодежь. Ну а пока городские и деревенские трудятся совместно на одном объекте — в процессе работы знакомятся. Драк в стиле: «наших бьют!» — пока не было, несмотря на традиционные дискотеки по субботам.

По видеосалонам, которые вскоре начнут появляться по всей стране — даже писал аналитическую записку, в которой как мог — постарался предостеречь руководство военно-патриотических клубов от скользкого пути комсомольцев, которые и были организаторами таких салонов. Вернее — от оголтелой монетезации этого процесса, сама идея таких видеопоказов хороша, особенно для привлечения молодежи. Пришлось поднапрячь память и даже несколько раз сходить в подвал двухэтажки, где обосновался Равиль с подопечными. Освежить впечатления от просмотренных в далеком детстве фильмов и Лену в свет вывести.

А потом засел за обзор увиденного, вспомнил разборы Бэдкомедиана и Гоблина — и на каждый фильм составил краткий синопсис с акцентами в нужную сторону. Нам слепое преклонение перед западом не нужно, но и оголтелая пропаганда тут не прокатит, так что отталкивался от фактов при написании. А уже потом, после просмотров — обсудят в нужном ключе увиденное, вместе со старшими товарищами. Надо формировать критическое мышление у подрастающего поколения…

Братаны же с восторгом поведали, что мелиораторы таки запустили свою систему и сейчас не надо добираться до речки за пять километров, чтоб искупаться. Меньше, чем в двух километрах от деревни стояла насосная станция и бассейн при ней, что оценили все. С раннего утра из реки в него закачивали воду, где она весь день прогревалась, ну а вечером откачивали для полива полей. Ну а сам водоем и близлежащую территорию слегка окультурили, и в жаркие деньки там было не протолкнуться от отдыхающих и даже приехавших посредине рабочего дня освежиться.

Ну а для совхоза это был прорыв, теперь от капризного уральского климата поля, оснащенные поливальной системой — уже не так критично зависели. С этими «Фрегатами» и смех, и грех вышел — я как узнал про нового директора совхоза и развитую им кипучую деятельность — принялся всячески отговаривать дедов от намеченного ими плана по хищению деталей от поливалок для обустройства заборов. Ни к чему прикладывать руку к развалу сельского хозяйства, нам в этом совхозе ещё жить да жить, а учитывая грядущие трудности с продовольствием — это же стратегически важное направление, сельское хозяйство. Не след его разваливать, тем более собственноручно.

Оба деда не просто отнеслись к моему предложению с неприятием, а даже оказали яростное сопротивление. Чего только не пришлось выслушать, пока спорили, так и не получилось их убедить. Точку в диалоге поставил Арлен, заявив, что если чего — он сам лично удавит новоявленного Павлика Морозова. После чего они с Александром Гавриловичем продолжили хлебать самогон, демонстративно не обращая внимания на меня. Пришлось плюнуть в сердцах на упертых и косных пенсионеров и зайти с другой стороны, через милицию…

Нет, писать заявление на собственных дедов я не стал, в угрозу поступить со мной, как с Павликом Морозовым — не верил, но воспитание не позволяло. Поступил хитрей, обратился к Андрею с Васькой, попросив содействия и высказав им при этом все свои соображения. Что они, не найдут в районе ненужных железных труб что-ли, на ограду заборов дедам? Мужики посовещались, покумекали и сказали, чтоб не забивал голову ерундой, решат вопрос. И решили ведь! Теперь и у Арлена, и у деда Сани — новые заборы! Со столбами из окрашенных в темно-красный цвет труб от дождевальных установок «Фрегат». Меня аж затрясло в очередной раз, и не переставало до очередного появления Васьки с Андрюхой у нас на речке (несмотря на занятость — выкраивали время приехать, этого не отнять). Андрей моих претензий не понял:

— В чем причина тряски⁈ — Нахватались они от меня идиом из лексикона двадцать первого века…

— Я вас о чем просил⁈ А вы⁈ Чо, трудно было помочь⁇!

— Так мы помогли, Вань, чего истеришь то? Это не с нашей мелиорации трубы, с другого района пришлось пи., привозить, из-за твоей мелочной щепетильности! Зато наш совхоз цел и невредим!

Ну вот как с такими социализм строить? Теперь уже и в глаза стал их называть оборотнями в погонах, а им хоть бы хны, гогочут молодецки, вспоминают фильм про оборотней и примеривают ситуацию на себя. Видно невооруженным глазом, что не прочь обзавестись сверхспособностями волколаков. Хотя к чему им они, у них и так — мундир, пистолет и служебное удостоверение есть. А это покруче умения перекидываться в в животного и без побочек в виде запаха псины.

Андрей вообще своей непосредственность выкосил, как только вернулись после поездки в Ленинград — заявился к нам в квартиру с полуофициальным визитом и изъял отцовскую двустволку, со всеми причиндалами. Мол, не положено хранить и точка.

— Ты чо, пёс⁈ — Возмутился я. — Это батино ружьё, твоего брата между прочим родного! Память о нём! Верни на родину

— Пусть у отца пока полежит, Иван! — Проявил непреклонность оборотень в погонах. — Вот исполнится тебе восемнадцать, получишь охотничий билет, тогда и владей на здоровье!

И унес к Арлену, у которого проблемы с членством во всесоюзном обществе охотников и рыболовов не было, как и с наличием собственного оружия. Пришлось через несколько дней к любимому деду наведаться вечером, после табуна, провентилировать вопрос с доступом к оружию, мало ли что случится. Дед мои ожидания оправдал:

— Чо ты как маленький, Вань, знаешь ведь, где ключ от оружейного сейфа храню? — Ещё бы не знать, прямо на сейфе и лежит, чтоб не потерялся. — Бери когда надо, тока смотри, чтоб по людЯм не стрелял! И про схрон не забывай, мало ли чо с этим официальным сделают, как выдали разрешение, так и изъять могут, знаю я энту совецкую власть. Помнишь, где я тебе копать показывал⁈

— Да помню, деда, помню, три шага от угла бани в сторону сарая, копать больше полметра. Там уж ржой изъело твой схрон давно!

— Цыть! Изъело, ничо не изъело! Там всё литолом надежно залито, закаменело уже даже. Ничо, размочишь в бензине, отмоешь, не дай бох, конечно до такого дойдет, зато душа на месте…

С ансамблем, организованным Колей вместе с знакомыми музыкантами — всё было просто отлично. Нет, стадионы они не собирали, песни не регистрировали и с гастролями по стране не раскатывали. Но вот музыка, которую парни подобрали к накиданным мною текстам — сразу разлетелась по стране и они уже задумались о создании второго альбома, с чем и ко мне неоднократно подступались. Кстати, от авторства текстов я сразу и безоговорочно дистанцировался, по общему решению записали их народными. И так неудобно было плагиатом заниматься, не хватало ещё за это деньги получать, в то, что рано или поздно группу настигнет коммерческий успех, вслед за всесоюзным признанием — я ничуть не сомневался.

Дело даже не в том, что не мог вспомнить что-то подходящее, при желании ещё можно было наскрести материала не на один альбом. Кошки скребли на душе при мысли о том, что обворовываю других музыкантов, поэтому пока задавил на корню желание помочь парням с репертуаром, задел помог организовать, а дальше пусть сами. Ансамбль сыгрался, репетировали они, по доносящимся до меня сведениям — весьма основательно, так что пусть уходят в свободное плавание. А то привыкнут с рук кормиться и в результате пшик получится, пусть свое начинают писать. И если только история свернет уж совсем в сторону — придется вспомнить то, что в таком случае может оказаться ненаписанным…

Я чего про «Явь и Навь» (это так пацаны группу назвали, не без моего участия) вспомнил — сегодня ведь суббота, тридцатое августа. Последний день ходил со стадом, дядька с завтрашнего дня и до конца сезона будет с другим подпаском ходить. А я с первого сентября — в школу, и в восьмой класс. А сегодня дискотека в церкви и приезжает ансамбль из Энска, с фронтменом Колей во главе. Давно ожидаемое в селе событие, неоднократно обещанное со стороны руководства военно-патриотических клубов Энска и нашего филиала.

А музыканты молодцы — выдержали паузу, приедь они в начале лета, когда только-только записали первый альбом — не уверен в том, что их бы приняли на бис. А сейчас, когда хиты «Яви и Нави» звучат из колонок по всей стране — их не просто ждет полный аншлаг и успех. С обеда уже появились гонцы из соседних деревень, узнать, правда ли у нас в селе такое мероприятие грандиозное будет. Так что клуб всех и не сумеет вместить, скорей всего, лишь бы не вылилось в побоище после концерта.

Впрочем, организация концерта и его сопровождение — в руках афганцев, а они своих воспитанников держат строго, всё в рамках армейской дисциплины. Так что если и будет какая-нибудь заваруха, то только с высочайшего одобрения и в четко поставленных рамках. Деду Сане явно не понравится, если выворотят из земли железные столбы нового забора.

Мы с Леной идем тоже, несмотря на то, что даже десятиклассников на дискотеку субботнюю пускают с большими оговорками — мы там будем, и отнюдь не из задних рядов тянуться на цыпочках, в попытках рассмотреть то, что творится на сцене. А скорей всего — за сценой, как специально приглашенные гости, зря я что ли группе название придумывал и тексты писал? И афтепати своим присутствием почтим после концерта. Моя ненаглядная, когда обрадовал её этой новостью — аж взвизгнула от восторга и повисла на мне. Долго не могла поверить, что мы не просто на дискотеку попадем, но ещё и накоротке пообщаемся со всем составом «Яви и Нави».

Сегодня весь день провел как на иголках, несмотря на весь свой богатый жизненный опыт и неоднократное посещение подобных мероприятий в том будущем. Ближе к вечеру, когда табун домой погнали — стал в нетерпении подгонять еле плетущееся стадо кнутом. Дядька смилостивился:

— Хорош тут гарцевать! Ладно уж, дуй домой, я с философами пригоню скотину, а то аж места себе не находишь!

Второй раз мне повторять не потребовалось — поблагодарил дядю Пашу и припустил к селу, надо ещё сполоснуться перед дискотекой. Дома меня уже дожидалась Лена, при параде, в джинсовом костюмчике, который ей из Ленинграда привез. Вот и славно, а то жаловалась, что нет повода и места, чтоб обновкой похвалиться. Сегодня звездочкой сверкнет, все наши сверстники никак не пропустят это мероприятие, но вот в церковь их не пустят — по возрасту не подходят. А мы пройдем, вот разговоров то будет…

Моя дорогуша ёрзала сидя на кухне, с мамой и Сашей чай пили, пока я приводил себя в порядок после работы. Но вот я готов и мы вышли на улицу, где Лена тут подхватывает меня за руку, обозначая всем любопытствующим чтоб жало не сопатили на чужое и мы степенно (ну как уж получается это сделать в неполные четырнадцать) — шествуем в Центр к церкви.

Мама дорогая! Там действительно аншлаг, вся молодежь вырядилась в свои лучшие наряды и на пятачке возле клуба — не протолкнуться. До концерта ещё полчаса и я с со своей подругой подхожу к компании старших двоюродных братьев. Те со своими городскими приятелями тоже в ожидании концерта — коротают время, на людей смотрят и себя показывают. Нас встречают дружелюбно, среди городских друзей братьев и мне некоторые не чужие — здороваемся и нас принимают в круг, как равных, несмотря на младший возраст (о моих теплых отношениях с приехавшим ансамблем — собравшиеся в курсе).

— А это что за петушары⁈ — Не могу сдержать изумления, узрев среди толпящегося народа компанию неформалов, ведущих себя нарочито вызывающе. Вот точь в точь, как из передачи «до шестнадцати и старше» или с обложки журнала «Ровесник» образца конца девяностых образы. — Откуда такие клоуны нарисовались?

— Да не обращай внимания, — пренебрежительно комментирует знакомый из города, я с ним знаком шапочно, через музыкантов как раз. — это компашка Ветал Метала, сынка директора молокозавода. Ветал Металом сам себя прозвал, руки чешутся ему другое прозвище приклеить. Он где-то в Подмосковье в институте учится, комсорг на своем курсе, а как летом домой приезжает, так переодевается и из себя то ли металлиста, то ли панка корчит. Ну и друзья у него соответствующие, жалко, что старшие запретили бучу какую-нибудь устраивать, вот они и заявились…

— Да ладно⁈ — Удивляюсь я и подмигиваю Лёхе Свиридову, старшему из братанов. — Вам запрет выписали, так у нас здесь народ простой и несознательный, найдут они свое счастье, если скромней себя вести не станут!

Из церкви выглядывает один из музыкантов, находит взглядом меня и машет рукой. Подхватываю Лену и иду, под изумление большинства собравшихся. Девочка моя аж раскраснелась от такого внимания, а в церкви вообще притихла, наяву увидев состав «Яви и Нави». Еле-еле переборола смущение и освоилась к началу концерта, видя как я без всякого стеснения и накоротке общаюсь с музыкантами. А затем парни вышли на сцену, в клуб запустили народ, подняли занавес и дали гари. Дым стоял столбом, такого угара я даже на концерте «Арии» в двадцать первом веке не наблюдал, в ДК МАИ. Ну и иузыканты отработали на все сто, выложились по полной, видно сразу — репетициям уделяли немало времени и сил.

Несмотря на вечер, распахнутые окна и приближающуюся осень — духота стояла неимоверная. В один из перерывов, когда музыканты ушли со сцены передохнуть, а фоном поставили что-то из эстрады — вышел на улицу, вместе с теми, кто собрался перекурить. Ну и заодно за угол зашел, некультурно, конечно, но биотуалетов в шаговой доступности не наблюдаю. И пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь. Облегчившись — увидел бесславный конец колотящих необоснованные понты городских неформалов. Пестрая компания поникла и потеряла апломб, и куда делась вся важность? А сам Ветал Метал, после недолгой словесной перепалки — отказался выяснять отношения один на один, по честному, и сейчас причитал:

— Не бейте, парни, просто обоссыте!

Ну вот и определились с новым погонялом для Ветала, пойду-ка я лучше в клуб…

Публика ревела и выла от восторга, неистовыми аплодисментами сопровождая окончание каждой песни. Парни отыграли весь репертуар, а некоторые песни и на бис пришлось исполнить. Ну а заканчивая концерт — вперед вышел Коля, как лидер группы и толкнул короткую речугу. Про военно-патриотические клубы, про то, что они, как ансамбль — всячески это движение поддерживают. И приглашают всех, кто ещё не присоединился — сделать это. Долго не распространялся, высказался коротко и по делу, вернулся за синтезатор и последней песней выдали ту, с которой пришлось биться дольше всего, прежде чем у парней стало получаться что-то, отдаленно похожее на оригинал. Неоднозначная вещь и в наше время, а уж в исполнении бывших афганцев — звучало очень сильно, все замерли, пока группа выдавала благодарным слушателям:

'Я накормленный кровью

Наломал дров, дом кровный не помню

Ведь у меня приказ — стоять ровно

Так, чтоб ни один мой мускул не дрогнул

Жизнь, как подстреленные штаны

Подстрелены товарищи — разговоры, что мы

Не доживем и до завтра

Смерть придет к нам внезапно

И меня зря ждет дома семья

Я — солдат

Если б мог бы, то выбросил я

Свой автомат

Я закрыл бы рукой от страха глаза

Я бежал бы назад, но нельзя

Я ползу по земле, как гюрза

Без надежды на завтра

Смерть на ты со мной, но я с ней на Вы

Плесни-ка мне в стакан сто фронтовых

Давай, поднимем за мир, брат

Уж если жить не самим, то

Хотя бы нашим детям пусть не придется стрелять

Пусть, наконец-то, остынет земля

Давай, поднимем за то, чтоб

Скорее осталось все в прошлом

Больше мира нам хочется жить

Больше жизни нам хочется мира

Но нас с тобой на своих и чужих

Эта жизнь на войне разделила

Больше мира нам хочется жить

Больше жизни нам хочется мира

Но нас с тобой на своих и чужих

Эта жизнь на войне разделила…' Змей.

З. Ы. Никакой книги, о которой меня просили отцы-командиры — у меня написать, конечно же, не получилось. Так всё закрутилось и завертелось, гораздо раньше обозначенного срока в девяностый год…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Я пас в СССР!

Content

Я пас в СССР!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene