Литературно-художественный журнал

Традиции & Авангард. №4 (11) 2021

Традиции & Авангард № 4 (11) 2021 г.

© Интернациональный Союз писателей, 2021

* * *

Проза, поэзия

Рита Грузман

Родилась и выросла в Москве. По образованию – учитель. Начала писать рассказы несколько лет назад.

В 2020 году состоялись публикации в журналах «Новый Свет» и «Артикль».

Актриса

Рассказ

В августе шестьдесят восьмого советские танки подошли к границе Чехословакии. Грохот гусениц мы слышали тихой закарпатской ночью в пионерском лагере поселка Свалява. Но разве нам было до этого? Было нам по пятнадцать, и то лето оказалось летом влюбленностей под шепот шоколадных крыльев бабочек, дурманящих запахов хвои, прозрачных ягод белой черешни и конфет «Чернослив в шоколаде».

Там я и приобрела Наташку Волынскую. Это была любовь с первого взгляда. Она стояла высоко, на балконе, в расклешенных джинсах-самострок, которые смотрелись на ней как фирменные, и в синей штапельной с высоким воротом блузке в редкую белую полоску. Хрипловатым голосом с милым малороссийским акцентом она приветствовала новеньких, а повязанный у ворота модный галстук из той же блузочной ткани кивал, покачиваясь на ветру. Смуглая матовая кожа загадочно отсвечивала чем-то розовым, искрились на закате густые темные волосы и белели не очень ровные зубы.

На ночь она облачилась в атласную пижаму, утром переоделась в замечательно заграничный короткий комбинезон, и в пять, после ужина, я уже следила за ней неотрывно, боясь пропустить новое перевоплощение. Всё было сшито по последней моде из польских, чешских журналов или куплено на львовском толчке. Так в Москве вообще никто не одевался, даже мои одноклассницы, дети выездной номенклатуры.

Всё в Наташке было особенным: и то, что она чистила зубы зубным порошком с содой, и то, что полоскала волосы каким-то специальным раствором, после чего долго пахла лавандой и укропом, и то, что всё время улыбалась без причины. После моих московских одноклассниц – смурных и потливых, закованных в коричневые формы с черными фартуками, – она казалась мне заграничной штучкой, свободной певчей птицей с бирюзовыми переливчатыми перьями. Нет, петь она не пела, вернее, горланила как бы в шутку только одну украинскую песню «На каменi ноги мию…», зато тараторила без конца, рассказывая невероятные истории. Все они сводились к тому, что ей суждено стать актрисой.

«Все Волынские были певцы и актеры. Куда же от этого денешься…» – громко и театрально вздыхала она. Так обычно заканчивался рассказ про папашу, который был изгнан бабушкой из-за распутного образа жизни и низкого заработка. Наташка постоянно рассказывала папину историю и всегда романтизировала, каждый следующий раз добавляла всё новые детали, пришептывала, закатывала глаза, сворачивала губы дудочкой.

Старший Волынский был, как теперь говорят, плейбоем и служил каким-то младшим офицером в танковой дивизии. Там он руководил хором, играл на аккордеоне и пел. Его знали многие женщины Львова. Когда наша вожатая, желеобразная ленивая тетка, узнала, что Наташка – дочь того самого Волынского, то плотоядно улыбнулась и почему-то стала рассказывать нам, девчонкам, как у кого-то там обнаружили в том самом месте какие-то мандавошки.

Папаша Волынский родился в Польше на границе с Чехословакией в семье богатых евреев. Его дяди были оперными певцами, многие в семье музицировали, пели и играли в театрах. Когда пришли немцы, четырнадцатилетнему Борису, единственному из всей семьи, удалось скрыться. Он как-то добрался до советских и остался с ними – сначала отступал, потом наступал. Сыном полка, запевалой, а потом и сержантом. Добрался до Львова, бывшего польского Лемберга, и там понял, что в Чехословакию ему возвращаться незачем. Ничего не осталось, никого нет.

От непутевого красавца папаши получила Наташа свою красоту и четкое осознание своего предназначения – она обязательно станет актрисой, в этом ни у кого не было сомнений. Особенно у бабушки Ядвиги – суровой, немногословной женщины с военной выправкой.

У бабушки, которая стала одновременно и дедушкой, и папой, и воспитательницей, и домоуправительницей, было трое «детей» – хрупкая Наташка, прозрачный брат ее, Сережа, и их ангелоподобная мама Эльвина. Мамино имя прямо в точку – она была похожа на Мальвину из сказки и как будто всё время ждала, чтобы кто-нибудь ее спас.

Мужеподобная бабушка зорко следила за здоровьем, диетой и внешним видом членов семьи, всех своих «детей», в число которых до изгнания входил и папаша Борис Волынский. Она даже скопила немалую сумму на преподавателя вокала для него, но зять не оправдал надежд. Теперь все чаяния были направлены на Наташеньку. Самодельные натуральные кремы, полоскание волос, отбеливание зубов и регулярное взвешивание – всё для того, чтобы придать ей наилучший товарный вид при поступлении в московский театральный вуз. Она спала на жестком, то есть на досках. Говорили, у нее очень серьезное искривление позвоночника, и вообще такая практика необходима для хорошей осанки.

Время расцвести еще было – до поступления оставалось два года. И все эти два года мы с ней были неразлучны: десятки писем с нарисованными цветочками и сердечками, телефонные звонки, даже телеграммы – «привет тчк приезжай тчк жду тчк». Я хранила ее письма десять лет. Даже сейчас могу представить ее почерк. Она писала мне, кто на нее посмотрел и что подарил, что сказала бабушка, чем болеет брат Сережа, и сетовала, что опять нет горячей воды. И, конечно же, мы делились переживаниями, которые тогда казались драмами и даже трагедиями, посвящали друг друга в тайны первых влюбленностей. Каждое ее письмо заканчивалось пожеланием поскорее приехать в Москву и стать актрисой, а также непременно тремя жирными восклицательными знаками.

Был ли у нее талант? Она-то сама была в этом уверена.

Не сомневался в этом и руководитель самодеятельного театра, то ли Фишер, то ли Гольдберг, влюбленный в нее по уши. Он думал, что Наташе прямой путь в театральный институт, там она превратится в большую актрису. Она, конечно, забудет Фишера/Гольдберга, но зато его будет греть мысль, что именно он ее открыл. Может, когда-нибудь знаменитая актриса Наталья Волынская упомянет львовский самодеятельный театр и его, режиссера.

Два года подготовки к поступлению бабушка выказывала чудеса экономии и копила деньги с особым рвением. Девочку надо было одеть как следует, чтобы она ни в чем не нуждалась и не попала в плохую компанию. По поводу того, что необходимо беречь «девичью честь», бабушка твердила с малолетства, и для Наташи это была главная заповедь.

И вот сидит моя подруга на моей кухне и тараторит – рассказывает, кто курил с ней во дворе Щукинского, как одна старуха в приемной комиссии смотрела на ее ноги, как она впала в ступор и забыла конец басни, и как это было мило – строгие экзаменаторы улыбались, и что все в курилке говорят, она-то уж точно поступит.

А потом, когда никто не оценил ее таланта и красоты, ей пришлось снять комнату где-то на выселках. Ну точь-в-точь как в знаменитом фильме – подработка на почте, уроки сценической речи, зима в легких «львовских» ботинках, ангины с осложнениями и потерей голоса, простуды с отвратительными лихорадками на губе, борьба за роли в полуподвальной театральной студии очередного непризнанного гения.

Иногда она подолгу жила у меня дома, и бабушка звонила из Львова каждую неделю, несмотря на их скромные бюджеты – гордую нищету. Бабушка Ядвига просила приглядеть за Наташенькой, и мы всей семьей приглядывали, пока она не находила очередную подругу-мошенницу, поклонницу муз, и та ее обязательно обставляла. Я с нетерпением ждала еженедельные сводки о ее московских приключениях, сочувствовала, радовалась, отогревала. Особенно любопытны были мне в мои шестнадцать лет рассказы о том, как она в который раз ускользнула от домогательств очередного влюбленного – ведь она по бабушкиному наказу берегла «девичью честь».

В ту субботу мы собирали Наташку на важное свидание с настоящим актером. Я с гордостью надела на нее свой кулон – золотая ажурная ракушка, а внутри маленькая жемчужина. На ней был выходной шелковый блузон цвета чайной розы, она благоухала духами «Жди меня», светлая перламутровая помада зазывно блестела на обветренных губах. По Наташкиным словам, тот актер оценил талант и фактуру львовской красавицы и обещал познакомить с нужными людьми.

Около двенадцати хлопнула дверь подъезда, ну а потом тишина. Я побежала открывать, предвкушая ночь увлекательных рассказов, а после – волшебных снов. Наташка стояла, облокотившись о косяк – без пальто. Розовый блузон разорван наискосок от ворота-стойки до груди. В одной руке она сжимала цепочку с кулоном-ракушкой, в другой – маленькую жемчужину. Наутро она тихо ушла. Без рассказов, без слез, без обещаний.

После долгих скитаний по московским углам, череды сомнительных связей и нескольких тщетных попыток поступить в театральный (любой: от Щуки до ГИТИСа) Наташка – подавленная, обманутая и обворованная такими же неудачницами, как она, только гораздо более ушлыми и бессовестными, – вернулась во Львов. У бабушки и мамы она отогрелась, отъелась и некоторое время питала душу воспоминаниями о том, как любила актера Хмельницкого, как однажды он обратил на нее внимание, когда мы с ней ждали его у актерского подъезда после спектакля Театра на Таганке.

Место рядом с Фишером-Гинзбургoм было уже занято ее подружкой, и Наташка вышла за кадрового военного, которых во Львове водилось много. Мужа послали в Египет, он был из «этих», так называемых военных консультантов. Вот так – мечтала в Москву, в театр, а получилось в пустыню, в гарнизон. Оттуда она написала мне длинное письмо, что сил нет, пол каменный, холодный, для ее здоровья непригодный, жизнь заграничная ничем, кроме покупок нескольких золотых колец и цепочек, не балует. По приезде из заморской командировки семья поселилась в отдельной квартире, родила сына, и Наташка с военным развелась.

Перед моим отъездом из России она специально приехала в Москву прощаться – была непривычно скованна и виновато улыбалась. Она протянула мне коробку конфет «Чернослив в шоколаде» и прижалась влажной теплой щекой.

В начале девяностых мне позвонила приятельница из Еврейского агентства. Она поведала, что к ней на прием приходила будущая репатриантка, назвалась моей близкой подругой и очень скоро прибудет в Израиль. И вот Наташка с мамой и сыном в Иерусалиме. Вместо роскошных, блестящих каштановых волос – дешевые пергидрольные кудряшки, точно такие же, как у мамы. Профессия – мать-одиночка. Работать даже не пыталась. Всё болела, болела… Какими-то загадочными болезнями. Причем каждый раз чем-то разным. С ходу подцепила какого-то худого дядьку турецкого происхождения, довольно солидного возраста, но не тут-то было. Не знала она наших местных евреев. У него жена, дети, дюжина родных и двоюродных.

Через две недели она сообщила мне хриплым голосом, что вместе с турком подцепила какую-то гадость типа хламидий. Дальше – хуже. Наташенька лежала в постели в маленькой комнатке с холодильником и плитой в хостеле для социальных случаев. Изредка она вылезала, накручивала желтые волосы на бигуди и выходила в свет с очередным ухажером. Мама заняла место бабушки – бегала по уборкам, вела всё хозяйство, приносила Наташеньке свежие овощи и фрукты с базара. Сын рос в хостеле среди таких же обездоленных, непристроенных матерей-одиночек, их детей и вечно ворчащих пенсионеров.

А потом случилась большая неприятность – их разоблачили. Готовясь к отъезду, Наташка купила липовые документы – мол, папаша Волынский помер, а мама как вдова имеет право на репатриацию. Денег у них и там совсем не было, вот и купили что-то очень плохого качества. Прошло несколько лет, пока мама смогла получить все права, а я совсем потеряла их из виду. Один раз я позвонила, узнала, что все живы, получили государственную квартиру, сдают одну комнату студентам – «без этого не прожить, ведь я не работаю, болею» – у сына всё хорошо, «отмазался» от армии.

Лет через десять Наташка увидела меня по телевизору и решила, что я важный человек, а значит, пришло время чего-нибудь у меня попросить. Она просила вернуть ватные одеяла, которые ей торжественно выдали в качестве подарка от американских евреев при вселении во временное социальное жилье, а она тогда отдала мне их на хранение. Одеял не было – они долго лежали в моем подвале, подгнили, и я их выбросила. На том и расстались. Искатели приключений, точнее, искатели новых источников дохода, мы прожили пятнадцать лет в Америке, а перед возвращением решили съездить на традиционное развлечение бывших советских – слет бардовской песни, который я обозвала «пионэрским лагерем». Мачтовые сосны вперемешку с колючим кустарником стерегли зацветшее, почти превратившееся в болото озерцо, редкие стайки комаров, очумевшие от репеллентов разных мастей, нестройные голоса доморощенных менестрелей…

Поздно вечером на ярко освещенной сцене появилась смуглая красивая девушка в вышиванке и хрипловатым голосом затянула украинское танго. «Гуцулка Ксеню, я тобi на трембiтi…» – я невольно замурлыкала под нос эти слова припева, единственные, которые знала из всей песни. И тут вдруг поняла, что Наташка поселилась во мне давно и навсегда, что она никогда никуда не уходила, ей было хорошо и спокойно со мной, а мне – радостно и уютно с ней.

* * *

«На каменi ноги мию…» – доносится из радио в машине звонкий женский голос. Это в Израиле-то! Наверное, по заявкам радиослушателей, как говорили раньше: у нас теперь много радиослушателей с очень разными предпочтениями. Я паркую автомобиль на щербатой грязной площадке возле кладбища. Местный опытный попрошайка, заслышав такую музыку, не решается подойти сразу. Уже полгода как мы вернулись из Америки, и я еще не была на папиной могиле. Я всегда смеюсь – надо же, какой папе достался «домик» с видом: высоко на горе, крайний, фронтальный ряд, и оттуда открывается роскошный вид на Иерусалимские горы. Справа лежит какая-то Лилечка, одетая в черный мрамор с выгравированной лилией и длинной эпитафией в стихах. А слева на самом простом стандартном памятнике написано только имя «Наташа» и две даты. В стороне от пыльных камней с красными прожилками валяется засохший букетик, перевязанный розовой ленточкой. И еще цветная фотография, вот удивительно – это у нас уж совсем не принято. Болезненный румянец на смуглой коже, белые-пребелые кривоватые зубы. Улыбается – вот она, я, актриса!

Полина Жеребцова

Родилась в 1985 году в Грозном в русско-чеченской семье. В 1994 году начала вести дневник, в котором фиксировала происходящее вокруг. Пережила в Грозном обе войны, была ранена.

В 2002 году начала работать в одной из грозненских газет журналистом. Публиковалась в различных СМИ в республиках Северного Кавказа, в журналах «Знамя», «Большой город», «Дарьял», «Отечественные записки», «Медведь» и других изданиях.

Автор нескольких книг, в том числе: «Дневник Жеребцовой Полины», «Муравей в стеклянной банке. Чеченские дневники 1994–2004 гг.», «Тонкая серебристая нить». Проза переведена на несколько европейских языков. Лауреат международной премии имени Януша Корчака, финалист премии Андрея Сахарова «За журналистику как поступок».

«Тюкины дети» – роман, основанный на документальных дневниках Полины Жеребцовой за 2006–2008 годы. Его события разворачиваются вслед за ставропольской сагой «45-я параллель», опубликованной в журнале «Традиции&Авангард» (2019, № 1–5).

Тюкины дети

Документальный роман (продолжение)

Седьмого января Марфа Кондратьевна уехала на «христианскую квартиру» и увезла с собою всех детей, якобы для молитвы. Ульяне и Любомиру она с утра не разрешила пить и есть, сказав, что иначе Бог их не услышит. И поскольку детей не было, а Лев Арнольдович самостоятельно караулил разбушевавшуюся Аксинью, я отправилась на прогулку в лес. Недалеко от дома была полянка, где разлапистые сосны росли полукругом. Я начала медитировать: забирала энергию и вдыхала ее. Обратно я шла минут пятнадцать, но, когда вышла к домам, поняла, что передо мной незнакомый район.

– Что это за улица? – спросила я прохожих. Такой улицы я не знала.

– Какой это район?!

– Чертаново.

Никакого логичного объяснения у меня не было. Но пока я блуждала по заснеженным тропкам, в моей голове родился план. Для его реализации требовалась поддержка детей и Льва Арнольдовича. Вернувшись к вечеру, я застала домочадцев у телевизора и объявила, что научу их мыть посуду.

Лев Арнольдович сходил в ларек за моющим средством, и я выдала каждому по губке.

– Обслуживать вашу компанию трудно. Я и так работаю с утра до ночи, а мыть за собой чашки и тарелки – комильфо, – сказала я.

Тюка от возмущения задрожала. Глафира запротестовала:

– Мы никогда этого раньше не делали!

– Лиха беда начало! – ответила я.

– Мы москвичи! – заявил Христофор. – У нас другие права!

– Кто тебя учит так говорить?

– Мама!

– На войне вы сразу загнетесь. Надо всё уметь: раны перевязывать, еду готовить, посуду мыть. Буду вас наставлять! – пообещала я. – А теперь – вперед и с песней!

Марфа Кондратьевна опрометью умчалась. А дети согласились потереть губкой тарелки и чашки. Взамен я пообещала купить младшим зубные щетки, потому что зубы они не чистили. Никогда.

К рождественскому ужину, который в отличие от всего мира в России устраивают седьмого января, пожаловали гости: вдова погибшего в Чечне правозащитника Пестова и ее семнадцатилетняя дочка. Про таких говорят: «блаженные люди». Они шепеляво молились и без конца курили сигареты. Я угостила их, наскоро пожарив оладьи.

– Мы христиане, мы праведники, – без конца повторяли они.

Грузная пожилая женщина и ее стройная дочка были одеты бедно, но опрятно. Они, как и Марфа Кондратьевна, любили походы в церковь и признались, что там иногда бесплатно кормят. Лев Арнольдович предложил гостям выпить, они оживились и даже зааплодировали.

– Аргентинское! Насыщенное! Дымные ноты! – сказал хозяин дома, разливая по стаканам вино.

Христофор и Любомир носились поблизости, кричали, прыгали, хлестали вдову и ее дочь вешалками для одежды и резиновыми динозаврами и бойко хватали с чужих тарелок оладьи.

Аксинья пару раз выбежала к нам в костюме Евы и сплясала. Зулай спряталась в уборной и не показывалась.

Вдова Пестова спросила:

– Полина, вы совсем не притрагиваетесь к алкоголю. Знаю, что на чеченской земле это грех. Но как вы тут с ума не сошли на трезвую голову? Одна из нянек умом тронулась! Всего восемь месяцев в доме Марфы Кондратьевны проработала! Так жаль девушку…

– После войны в Чечне меня трудно чем-то поразить! – ответила на это я.

Гости и Лев Арнольдович заливисто расхохотались.

Вдова Пестова пожаловалась на невестку, поминая ее недобрыми словами, а после попросила меня почитать стихи, что я и сделала, по возможности отгоняя Христофора от гостей. Поняв, что побить вешалками их не получится, Христофор набросил отцовский ремень на горло Маты Хари.

– Послушай, Завоеватель, – сказала я, – раз ты говоришь, что веришь в Бога, сейчас же прочитай молитву! Прогони демонов, которые учат тебя совершать гадости! Он озадаченно посмотрел на меня и убежал из кухни, оставив кошку в покое.

Когда гости ушли, я намекнула Льву Арнольдовичу, что у детей должен быть авторитет:

– Вы отец. Пора заняться воспитанием, потом будет поздно.

Лев Арнольдович ответил:

– Мне небо давно с овчинку! Довела меня окаянная Тюка! – после чего отправился посреди ночи к непризнанному поэту на десятый этаж, прихватив с собой бутылку коньяка.

В субботу – свой первый выходной – я пешком отправилась на ближайшую почту, расположенную за три остановки от дома. В отделении работали приветливые сотрудницы, они посетителей не гоняли, и мне удалось посидеть в тишине несколько часов.

С почты посчастливилось дозвониться до мамы, и выяснилось, что автобус, на котором она ехала из Ставрополя в Бутылино, сломался. Мама преодолела девять километров: шла сквозь январский буран пешком. В бараке ее ждала промерзшая насквозь комната, стекла в ней покрылись инеем изнутри. Коммуникации, несмотря на многочисленные просьбы, не подключили. «Только с первого апреля. Баста!» – заявили в администрации.

У мамы замерзли ноги и руки, пальцы опухли от сырости. Чеченцы, поселившиеся на окраине села, узнали, что у односельчанки нет отопления. Принесли ей термос с горячим чаем и пышки с сыром. Звали жить к себе, но она не смогла оставить собак и кошек.

– Ты деньги получила? – спросила я.

– Какие это деньги? Копейки! – отмахнулась она. – В следующий раз жду реальную помощь!

Обрадовавшись, что мама не сдается, я отправилась в центр, побродила по Пятницкой, знакомой мне по книге Леонова о Пашке-Америке. Полюбовалась на величественные здания Москвы и ее соборы с золотыми куполами.

Николя улетел в Канаду, и, чтобы вспомнить его, я купила ментоловые сигареты. Курить не курила, но сама пачка возвращала меня в то время, когда мы дружили.

Вернувшись, я обнаружила, что никто, кроме меня, не заправил за собою постель – одеяла и подушки валялись на полу. Никому в голову не пришла мысль сложить их хотя бы в общую кучу. Несколько подушек обмочили кошки, но ни взрослых, ни детей это нисколько не смущало.

Едва я завела разговор о беспорядке, Лев Арнольдович меня перебил и начал вспоминать, как справлял прошлый Новый год:

– Пошел за шампанским с детьми. Аксинья стала беситься в магазине, открыла несколько банок консервов, наелась, а затем на кассе нас обсчитали на пятьсот рублей. Заметил я недостачу на улице!

– Почему же вы не вернулись за деньгами? – удивилась я.

– Я гордый! Это всё Аксинья виновата! Нечего было баловаться, – пояснил Лев Арнольдович.

Поманив меня за собой, Христофор в коридоре объяснил:

– Папа – врун! Нас не обсчитали, деньги он на винишко припрятал! Папа в магазине мирно разговаривал, а на улице побил Аксинью.

– А ты что сделал? – спросила я.

– Отбежал подальше! Я его боюсь. Он говорит-то интеллигентно, а исподтишка может и ударить.

– Христофор, хватит папу сдавать, – сказала Глафира.

От юной девушки шел смрадный запах. Мне удалось затащить ее в ванную.

– Включай воду и мойся, – потребовала я. – Ты уже чешешься, Глафира!

Поняв, что сбежать ей не удастся, Глафира покорно вздохнула и открыла кран.

Любомир, вскарабкавшись на кухонный стол, декламировал:

Россия родная,

Какая краса!

Нам всем из нее

Убираться пора!

Рядом с маленьким поэтом урчал котенок Чубайс. Лев Арнольдович похвалил сына, а затем сказал:

– Много лет я мечтаю уехать в Израиль. Там умеют обращаться с инвалидами, там Аксинья не пропадет.

Но Марфа Кондратьевна не разрешает нам выехать. Все дети записаны на нее.

– Пойдите в посольство, объясните ситуацию. Еврей вы или не еврей? – сказала я.

– Это мысль! – вдохновился Лев Арнольдович, прислушиваясь к шуму, доносившемуся из гостиной: Мата Хари с наслаждением штурмовала елку, старинные игрушки летели во все стороны и звонко бились о паркет.

– Кто-то нам в дверь просунул конверт! – заметила Ульяна.

– Наверное, это Дед Мороз с опозданием подарок принес, – обрадовался Любомир.

Увы, всё оказалось куда прозаичнее. Текст письма гласил:

«Бессовестные вы люди! Мы живем рядом с вами долгие годы и до сих пор не знаем, за что нас так люто покарал Господь! С вами нас объединяет общий коридор, в котором всегда полно вашего хлама. Коридор запущен до крайней степени и обгажен вашими кошками. Вы визжите и орете круглосуточно, бьете в стены и топаете как слоны. Пусть Новый год пробудит в вас желание к чистоте и порядку! Ваши измученные соседи».

Кот Мяо Цзэдун выглядел сконфуженно, напрудив у соседской двери.

– Ну-ка, брысь отсюда! – шикнула я на него.

Пожилая соседка, выглянув из своей квартиры, потребовала от Льва Арнольдовича убрать за питомцем.

– Идите вы! – выругался Лев Арнольдович, недовольно косясь на письмо.

В ответ соседка вспомнила его мать и бабушку дьявола, а потом приписала семью Тюки к древней профессии.

Морозными январскими вечерами Марфа Кондратьевна не могла посещать любимые всей душою правозащитные митинги – боялась простуды. Сгорбившись, она сидела на кухне и утирала слезы, разглядывая прохудившуюся тонкую клеенку на массивном столе. Родившая детей в солидном возрасте, защитница прав человека никак не могла сообразить, что от нее требует супруг. Лев Арнольдович хотел уюта и вкусной еды – его желания были стары как мир.

Из перепалок между супругами всплывали картины прошлого. Лев Арнольдович в одиннадцатилетнем возрасте приполз домой на четвереньках, но у самого подъезда понял, что неведомая сила забирает его в открытый космос.

– Я сопротивлялся! Бился с инопланетным врагом! Утром соседи нашли меня в собственных нечистотах, а кругом – вырванная с корнем трава и сломанные кусты. Я хватался за них! Я смог остаться на Земле! – пояснял Лев Арнольдович.

– Меньше надо было «Тройной» одеколон пить! – хмуро отвечала Марфа Кондратьевна.

– Чтобы мальчишки в школе считали меня ботаником?! – возмущался ее бородатый супруг.

В призывном возрасте он попал в сумасшедший дом.

– Я сымитировал шизофрению, начитавшись нужной литературы! Я не хотел воевать! Но меня упрятали надолго, и мне реально сорвало кукушку от убойных препаратов…

– Ты буйнопомешанный! – не сдавалась Марфа Кондратьевна.

– А ты редкостная замараха! – огрызался он.

Как бы там ни было, дети у пары получились энергичные, красивые, каждый со своей идеей. Любомир слушался старших, любил пококетничать, пострелять глазками. Ульяна отличалась рассудительностью, любила комиксы. Глафира демонстрировала равнодушие ко всему, кроме книг. Даже когда родители проклинали друг друга, она не отрывалась от чтения, перелистывая страницу за страницей. Аксинья любила нагишом танцевать под музыку, а Христофор гневался на весь мир и порой хватал швабру или хворостину, чтобы отлупить родителей и больную сестру.

Лев Арнольдович, выяснив, что я в свой выходной гуляла с детьми и убирала дом, а Тюка ничего не делала, наговорил ей немало оскорбительных слов, а потом почему-то вспомнил про мой дневник.

– Пригрели змею! Теперь-то ее дневник образами оживет! – заключил хозяин дома.

– Коварная чеченская змея пишет что-то по ночам! – со слезами в голосе пожаловалась ему Марфа Кондратьевна.

– Честное слово, дневником не издам, переделаю в роман, – пообещала я из общего коридора, решив навести там порядок. – Главное, сами себя не выдайте по глупости.

Правозащитники насупились.

– Да кто ее опубликует! – махнула рукой Тюка. – Нянька с претензией на гениальность!

– Тоже верно. Нам бояться нечего, – согласился с супругой Лев Арнольдович.

– Военные дневники спрятала?! Почему мне не отдала?! И кстати, таких тетрадок, что писали люди в войну, пруд пруди. И никому они не нужны! Валяются по фондам и конторкам, как корм для мышей! – крикнула мне Марфа Кондратьевна.

– Дневники – это важный документ! – я молчать не стала.

– Кому они в Москве нужны? Детям зад намывай! Место свое не забывай!

– И за котами убирай да помалкивай! – поддакнул супруге Лев Арнольдович.

Зулай вихрем промчалась из уборной в гостиную, поддерживая снизу огромный живот.

Лев Арнольдович, достав из тайника бутылку коньяка, отхлебнул и продекламировал:

– Врагов победили мы слева, и справа, и сверху, и снизу. Теперь нам хана!

Дети прижались к стеклу лоджии, разглядывали взрывающиеся павлиньими хвостами фейерверки – у кого-то из соседей с Нового года остались петарды. Для этого им приходилось взбираться на горы из мешков мусора, лыж, дырявых сапог, покрышек, сломанной мебели.

Лев Арнольдович открыл кухонное окно (лоджия соединяла зал и кухню) и, взобравшись на подоконник, сочинил на ходу:

– Наш сосед патриотичен. Не пингвин, с балкона зрящий, он, как гордый буревестник, воздает хвалу дядь Вове, президенту президентов, запуская прямо в небо огнедышащие струи…

Петарды взрывались прямо под окнами, не было никаких специальных площадок, и, несмотря на поздний вечер, грохотало как в войну. Из подвала многоэтажки доносился детский плач, но любителям шума было всё равно, что там живут трудовые мигранты с малышами. Народ жаждал веселья.

Во втором часу ночи, лежа на шкафу и слушая скорбные постанывания Зулай, я думала о жизни. Писатели сочиняют фантастику, а можно описывать всё, что происходит реально, это куда более захватывающе. Например, вполне стоило написать о том, как Марфа Кондратьевна изощренно вредила собственным детям. Чтобы дети не улеглись спать в десять вечера, она нарочно раззадоривала их, сбивая настроенный мною ритм. И тогда в общем шуме вела телефонные переговоры с диссидентами.

– Полина, вызови скорую помощь, – попросила Зулай. – Кажется, началось.

Скорая приехала быстро. Марфа Кондратьевна была настолько занята правозащитными делами, что наотрез отказалась ехать с Зулай. Лев Арнольдович спал на раскладушке, от него разило коньяком.

– Полина, если всё закончится благополучно, я с ребенком сюда не вернусь. В Москву приехала племянница, поживу у нее, – охала Зулай.

– Всё будет хорошо! Храни тебя Аллах! – прокричала я вслед скорой, а соседка Лариса, выскочившая на шум в подъезде, перекрестила машину.

Разбудили меня Ульяна и Любомир, стуча по шкафу кулачками:

– Полина, мы голодные!

Я отправилась на кухню в надежде что-нибудь отыскать, но ничего не нашла. В углу прихожей валялся пакет из-под вермишели, которую Аксинья сжевала без всякой варки. Глафира, обложившись кошками, читала книгу на диванчике, не вникая в происходящее.

– Мы есть хотим! – присоединился к брату и сестре Христофор.

Я отвлеклась на телефонный звонок.

– Зулай родила девочку. Она в реанимации, я звонила в роддом, – сбивчиво сказала Лариса в трубку.

Я подергала ручку двери, ведущей в кабинет Тюки:

– Нужно ехать в роддом, Марфа Кондратьевна.

– Не выдумывай, Полина! Отлежится и придет, если негде будет ночевать. Меня от важных дел не отвлекай! – рыкнула она.

– Продуктов в доме нет. – Я не уходила.

– Нечего было плов с курицей наготавливать! То бананы, то яблоки им подавай! На пирожки куда меньше средств уходило. Ладно! Позови-ка Льва. Выделю ему тысячу рублей, пусть на рынок сходит, – распорядилась Тюка.

Дверь она так и не открыла.

– Ты, Полина, хочешь, чтобы родители нас нормально кормили! Наивная! Ты знаешь, что каждый раз на день рождения и Новый год мы получаем от мамы и папы «сиамскую розу»? – рассмеялась, отложив книгу, Глафира.

– Какую розу? – не поняла я.

– Это фигура из трех пальцев! – Глафира сложила кукиш и поднесла его к своему лицу.

– Скажи спасибо, сестрица, что хоть не из одного! – вставил Христофор, покосившись на отца.

Лев Арнольдович кряхтя опустился на четвереньки и тщетно пытался отыскать в коридоре, рядом со стиральной машиной, свои носки.

– Ты, Тюка, нарочно мои носки и трусы припрятала! – кипятился он.

– Трусы отца пропали без вести! – хихикнула Глафира. Последний раз дети видели их на сушилке для белья, а далее носки с трусами канули в Лету.

– Я отправляюсь протестовать! Возможно, меня повяжут. – Марфа Кондратьевна с транспарантом, исписанным политическими воззваниями, гордо вышла из кабинета, небрежно бросив в сторону мужа бумажку в тысячу рублей.

– Вы волнуетесь за маму, когда она уходит? – спросила я детей.

– У нее всегда так, – вздохнул Христофор. – Или милиционеры ее свинтили в участок, или она в Европе зажигает.

– Не стоит за нее волноваться! – Лев Арнольдович вытащил из-под стиральной машинки черную рваную тряпку, задумчиво развернул ее, и оказалось, что это пропавшая неделю назад его любимая майка. Повеселев, он добавил: – Нашу Марфу Кондратьевну всегда отпускают. У нее справка есть!

– Мама тоже лежала в сумасшедшем доме? – заинтересовалась Глафира.

Лев Арнольдович прыснул:

– Тюка – многодетная мать. Ей ничего сделать не могут! Через пару часов Лев Арнольдович и Христофор притащили пакеты с продуктами и мощный бинокль. Откуда взялся новехонький бинокль, Христофор предпочел умолчать.

Я приготовила завтрак-обед. Аксинья, проглотив порцию горячего картофеля с рыбой и салатом, ликующе завыла и умчалась в коридор. Ульяна и Любомир бойко стучали ложками – просили добавки.

Христофор как бы невзначай спросил:

– Могу я исповедоваться?

– Да, – ответила я.

– Вместо батюшки я выбираю тебя, Полина! – Он показал на меня пальцем.

– Это еще зачем понадобилось?! – забеспокоился Лев Арнольдович, настраивая дребезжащий магнитофон у кадки с засохшей корягой.

– Есть у меня тяга вытаскивать из чужих карманов деньги! Я и из сумок ворую! Ничем не брезгую! – доверительно сообщил Христофор. – Скоро святой праздник – Крещение, вот я и решил сознаться в грехах.

– И тебя с праздничком, Христофор! – весело отозвалась я.

– Полине в нашем доме бояться нечего! Денег-то у нее нет! – вставила Глафира с набитым ртом.

– А вот у тебя, сестрица, в рюкзаке денежки были! – задиристо сказал Христофор.

Ульяна и Любомир засмеялись.

– Ах ты паразит! – От возмущения Глафира выронила вилку.

– Не догонишь! – брат показал ей язык.

Сцепившись клубком, они выкатились из кухни в прихожую. Затем в страхе заскочили обратно.

– Аксинья дерется! Хлопнула нас в коридоре веником по спине! – пожаловались они.

– Ай, молодца! – выдал Лев Арнольдович и включил на полную громкость песни Владимира Высоцкого.

Подбирая детские игрушки с паркета, я думала о маме: от холода у нее начали опухать руки и ноги. Односельчанка Дина разрешила ей греться у себя. Когда я жила в селе Бутылино, я знала Дину. Осенью у пожилой женщины пропала собачка, и я ходила ее искать. Я несколько раз спрашивала, нашлась ли любимица, но Дина отвечала, что нет. Оказалось, все это было ложью. Дина не смогла мне признаться, что случилось на самом деле, а с мамой разоткровенничалась. Сожитель Дины как-то выпил лишнего и начал качать права.

– Хочешь, я тебя проучу? – спросила его Дина.

– Ты не посмеешь!

– Смотри сюда! – Она схватила свою маленькую собачку, которая доверчиво жалась у ее ног, и распорола ей брюхо ножом.

Дина гордилась своим поступком, тем, что смогла припугнуть мужика, пусть и за счет питомца.

– Не ходи к ней! Человек, способный на такой жуткий поступок, продал душу дьяволу! – сказала я маме по телефону.

– У нас морозы. Без отопления я могу умереть, а она ничего плохого мне не сделает, – ответила мама.

Таким был ее нелегкий выбор.

К полуночи с митинга вернулась Марфа Кондратьевна. Она была злая как ведьма. Милиция отобрала у нее плакат «Вся власть – народу!» и пригрозила оштрафовать за вольнодумство.

– Мне нужно поехать в Ставрополь: зимняя сессия в университете, – сказала я.

– Никуда не поедешь! – недовольно фыркнула Марфа Кондратьевна. – Мне в Чечню нужно смотаться, а потом в Женеву. Ты с детьми будешь сидеть!

– Я не учусь за взятки, – напомнила я. – Мне нужно готовиться к экзаменам.

– Никуда не поедешь! – тихо, но грозно повторила Тюка. – И денег у тебя на дорогу нет. И я тебя не отпускаю.

Сердито засопев, она всё же разрешила мне распечатать на принтере несколько страниц конспекта по психологии.

– Читать будешь вместо сна! – распорядилась Марфа Кондратьевна. – Днем полно работы!

От переутомления у меня начались обмороки. Кошки отравились протухшей рыбой, которую им дали хозяева вместо нормального корма, и их тошнило. Дети с раннего утра до поздней ночи повсюду носились за мной, и я разрешила им обращение на «ты» и «сестра», потому что они всё время путались и называли меня то «тетушка Полина», то «родненькая сестрица», то «наша любимая мама».

Мои перемещения в пространстве походили на действия электровеника: Аксинью расчеши, младших накорми, всех одень, погуляй, Глафиру в ванну затолкни, дом убери, посуду вымой и еду приготовь.

Христофор вызывал отдельное беспокойство.

– Полина, ты была на войне? – как бы невзначай спросил он, мастеря кораблик.

Мы договорились, что пустим корабль по весеннему ручью.

– Была!

– Значит, знаешь, как это – пытать людей?

– Нет, не знаю.

– Мне очень хочется кого-нибудь попытать! Научи меня, пожалуйста! – взмолился мальчик.

– Христофор, ты знаешь, что причинять боль другим людям нельзя? – спросила я.

– Конечно, знаю, я же православный.

– Я не умею пытать людей. И тебе не советую.

– Но это же замечательно! Им больно, а тебе приятно.

– Мне неприятно. И тебе приятно не будет!

Не прошло и получаса, как Христофор, наевшись фасолевого супа, вприпрыжку заскочил в гостиную, где сидели, переругиваясь у икон, Марфа Кондратьевна и Лев Арнольдович, и чиркнул спичкой. Родители залюбовались, как сыночек зажигает бенгальский огонь, а Христофор, схватив ничего не подозревающего Любомира, прижал к нему горячий металлический стержень. Любомир закричал от боли, а Христофор заливисто захохотал. Выскочив из кухни, я с трудом оттащила его от младшего брата.

Марфа Кондратьевна только и знала что причитать:

– Ах! Ах! Господи, помилуй!

Лев Арнольдович, насупившись, молчал.

Правая кисть у Любомира мгновенно опухла и сделалась багрово-красной. Я приложила заживляющую мазь, которую привезла с собой.

Ни Лев Арнольдович, ни Марфа Кондратьевна никаким образом не отругали Христофора за этот проступок. Христофор в возбужденном состоянии носился по квартире, переворачивал столы и стулья и довольно хохотал. Аксинья истошно выла, вскинув голову. От голосовых вибраций больной на кухне перегорели лампочки, а из шкафа вывалилось и разбилось вдребезги стекло.

– Чувствуете? У нее своя вселенная! – Лев Арнольдович метнулся в комнату с раскладушкой, вытащил из ящика секретера пачку мелких желтых таблеток. Выпил сам и сунул детям по несколько штук.

Открыв Коран, спрятанный в дорожной сумке, я спросила у Всевышнего, что мне делать с Христофором. И вышло: «Встретились слепой и зрячий, мрак и свет…»

– Христофор, нам нужно поговорить. – Я посадила его напротив себя и подвинула ему чашку с чаем.

Христофор недоверчиво на меня покосился:

– Ругать будешь?

– Расскажу кое-что.

Истории о пророке Магомеде впечатлили мальчишку. Особенно ему понравился рассказ мусульманских богословов о старом слепом еврее, который просил милостыню у рынка и каждый день неустанно ругал пророка. Иногда люди делились с ним едой. Нищий довольно быстро привык к доброте одного мужчины, который ежедневно навещал его. Насытившись, он частенько жаловался ему на пророка Магомеда и новую религию, не стесняясь в выражениях. Учтивый благодетель не спорил, просто приносил ему пищу. Но в какой-то момент он исчез.

Нищий ждал его днями напролет, но мужчина больше не появился. Спустя какое-то время к нему приблизился человек и представился прежним другом, но нищий сразу раскусил обман. «Нет! – вскричал он. – От него разливался приятный запах, его еда была размягченной, чтобы я, беззубый, смог ее прожевать. Ты – это не он!» Мужчина признался, что является сподвижником прежнего благодетеля и пришел выполнить его доброе дело, но не хотел тревожить слепого старика грустным рассказом о смерти. «Кто же он был?» – спросил нищий. И, узнав, что много лет пророк лично приходил кормить его, а затем терпеливо выслушивал ругань в свой адрес, расплакался.

Христофор, наслушавшись нравоучительных бесед, на следующий день вызвался помогать мне на прогулке с младшими детьми. И пока на ближайших подъездах я расклеивала объявления о поиске работы, он подошел к бомжу, дремлющему на остановке, и, порывшись в карманах, высыпал ему в руки мелочь. При этом мальчишка несколько раз оглянулся, дабы убедиться, что за ним никто не наблюдает.

Дома, на теплой кухоньке, под грохот радио «Эхо Москвы» Лев Арнольдович беспрестанно глушил коньяк и обдумывал хитрый план. Его супругу увели из квартиры правозащитные дела, а он размышлял над тем, как посетил посольство Израиля, что на Большой Ордынке. Там ему объяснили, что воссоединение с предками возможно, только если найдется справка с печатью, которая подтвердит, что перед ними настоящий еврей.

– Что же нам, горемыкам, делать? Как попасть на землю обетованную? – вздыхал Лев Арнольдович.

– Как что, папа? – удивился Христофор. – Разве мы не пираты? Давай возьмем их штурмом!

– Правильно! – возликовала Глафира. – Нужно митинговать у посольства! Станем в пикет, как мама на Пушкинской площади!

Я отыскала в буфете пакет с крупой и теперь перебирала ее, чтобы сварить.

– Неужели у вас нет бумаги, что вы еврей? – спросила я Льва Арнольдовича.

– Нет! – жалобно воскликнул он. – У Абрама имелась справка, что его бабушка – еврейка, а у меня нет даже таких документов. Мою маму записали русской, боялись преследования в СССР.

– Но родилась она еврейкой?

– Да! До девяти лет она носила другое имя, потом записали русской. Я делал запросы по архивам, в ответ – отписки или тишина.

– Надо быть решительными, делать революцию! – встряла в разговор Ульяна.

– Говорю же, идем брать посольство штурмом! – твердил Христофор.

– Это, кстати, идея… – Лев Арнольдович размечтался. – Возьму-ка детей, Аксинья будет кусаться, а остальные громко причитать: «Пустите нас в Израиль, мы евреи!» Пресса набежит! «Новая газета», ВВС… Не выкрутятся! И отправят нас в Израиль! Пособия дадут, пенсии… Аксинью в приют для душевнобольных устроим, пусть о ней заботится хорошее государство…

– Еще вы можете продать одну из московских квартир и купить себе виллу на берегу Средиземного моря, – подсказала я.

– Если бы хоть одна квартира принадлежала мне! Продал бы ее и сразу уехал из России. Но Марфа Кондратьевна не позволит. Она хочет в России жить и всё контролировать. – Лев Арнольдович помрачнел и обратился к детям: – Маме о нашем плане ни слова!

– Клянемся, папа! – пообещали они.

Объявившаяся к двум часам ночи Тюка поведала, что насилу вырвалась из милицейского участка, и стала агитировать нас идти в церковь на ночное стояние. Христофор, услышав предложение матери, затопал ногами и отчаянно завизжал. Ульяну и Любомира я уложила, они уже спали. Я велела Христофору немедленно прекратить истерику, а он притворно завыл и наврал матери, будто я шлепнула его полотенцем.

Глафира отругала брата:

– В ночь на Крещение в тебя, Христофор, вселились черти! Полина к тебе даже близко не подходила!

Марфа Кондратьевна обиделась на слова дочери и велела ей собираться.

Когда мать с закутанными в зимнюю одежду детьми вышла в подъезд, Христофор заявил:

– Я передумал идти в церковь! Буду до утра играть на компе! – после чего ускакал, предварительно свистнув у Тюки ключ от кабинета.

Лев Арнольдович только руками всплеснул. Марфа Кондратьевна и Глафира уехали.

– Трата-та! Замочу! Ухвачу! Но свое получу! – доносилось от компьютера: там под руководством Христофора стреляли виртуальные танки и вертолеты.

Мне удалось выманить его из кабинета в пять утра. После этого я смогла распечатать лекции по психологии и начала готовиться к экзамену, но заснула прямо в кабинете за столом.

И приснился мне сон: два полюса Земли в виде прицела. Я находилась в Арктике.

– Внутри полюсов есть саркофаги, – сказал межгалактический капитан, появившись прямо изо льда. – Саркофаги созданы из космического металла, каждый в виде двух капсул, что схожи с пирóгами народов Океании. Капсулы наверху и внизу спаяны между собой. В одной из них – исполинский мужчина, в другой – исполинская женщина. Они пребывают в состоянии самадхи. Их энергия питает ваш мир. Они – Семёна. Садовники «посадили» их, чтобы на Земле взошел человеческий род.

Длинные саркофаги открыли и мне показали гигантов. Мужчина был смуглым, а женщина, наоборот, с европейским типом внешности.

– Запомни, Полина, – сказал межгалактический капитан. – Время на полюсах Земли течет по-другому. Оно изменчиво, чтобы сохранить корни.

Утром Аксинья решила залечь в ванне. Обычно она там ела пену или порошок, но в этот раз проворней оказался Лев Арнольдович. Аксинья начала стучать в дверь и возмущенно мычать. Христофор поддел ножиком защелку, чтобы Аксинья убедилась, что ее не обманывают и в ванне сидит отец.

Марфа Кондратьевна, вернувшись из церкви, стала хохотать над проделками сына, и я проснулась.

– Зрелище малоприятное! Закройте дверь! – закричал Лев Арнольдович.

– Конечно, малоприятное! Ты, папа, купаешься без пены! – подтвердил Христофор, сунув нос в ванную.

Аксинья, оставив желание помыться, бросилась в незапертую кухню на запах. На лавках стояли черные полиэтиленовые пакеты, доверху набитые бутербродами и фруктами.

– Мы с Глафирой их из церкви принесли! – похвасталась Тюка. – После службы там накрывают столы для прихожан. Дают бутерброды с колбасой! Я на ночные стояния всегда запасаюсь пакетами. Как только служба заканчивается, сгребаю со столов добычу. Многодетной матери никто слова не скажет!

– Ясно! – меня разобрал смех. – Вы – мать-добытчица! Дети, едва проснувшись, побежали на кухню и уже усиленно жевали. Аксинья запихивала в рот сразу по дватри бутерброда и проталкивала пальцами внутрь, чтобы побыстрей проглотить.

– Мне оставьте! – кричал Лев Арнольдович из ванной. Насытившись, Христофор стал приставать к Глафире:

– Не дам спать тебе, монашка! Не дам!

В коридоре трезвонил домашний телефон. Зулай набрала мне откуда-то с другой окраины Москвы.

– Полина, я живая. К Марфе Кондратьевне не приеду.

Нашла, где жить.

– Молодец! – похвалила я и спросила: – Ты слышала про Сусанну Черешневу?

– Да!

– Я от Марфы Кондратьевны про нее узнала. Похоже, это какая-то аферистка.

– Она документы подделывает и «в беженцы» определяет. Вначале нужно сунуть ей «на лапу», потом она делает вид на жительство в Европе.

– Понятно, что реально пострадавшим она не помогает, – протянула я, отгоняя Христофора от измученной Глафиры: он решил облить сестру холодной водой из кружки.

– И не поможет! Знакомые чеченцы думают, что она работает на ФСБ! – сказала Зулай. – Сусанна Черешнева окопалась в Финляндии. Поближе к международным грантам и фондам. Всюду своя. Любит бухать с режиссерами и министрами. Выступает в Европарламенте с докладами – нашла лазейку через правозащитные конторки.

– Изумительно! – Мне удалось отпихнуть Христофора от Глафиры, и вода из кружки пролилась на транспаранты Марфы Кондратьевны. Зато Глафира увернулась.

– Ага. Сволочь страшная. Шкура! Подружка Тюки. Будь осторожна. Если что, я тебе ничего не говорила. – Зулай повесила трубку.

Пока мы разговаривали, домочадцы прикончили бутерброды.

После трапезы по расписанию намечался просмотр серии «Фантомаса». Но Любомир бросил на пол стеклянный шарик, и тот разбился. Ульяна заплакала: шарик принадлежал ей. Лев Арнольдович не сдержался и шлепнул Любомира полотенцем.

– «Фантомас» плохо влияет на детскую психику! Не потерплю западные фильмы в своем доме! – распсиховалась Тюка и выключила телевизор.

– Это же классика! – встряла я.

– Не православное дело – подобное лицезреть! – отчеканила Марфа Кондратьевна.

Христофор и Глафира, оставшись у потухшего экрана, начали драться за бинокль. Таскали друг друга за волосы. Родители бездействовали. Я, забрав младших в другую комнату, читала им сказки, а Тюка громко жаловалась супругу:

– Такую гадину пригрели у себя! За десять лет я впервые помыла чашку! Это она меня довела!

Лев Арнольдович ответил:

– Может, пора начинать, Марфа Кондратьевна? А то совсем забудешь, как это делается. Полина – молодец!

– Ты за нее, предатель?! – воскликнула Марфа Кондратьевна.

– Она меня борщом кормит! С черным хлебом и чесноком! – Лев Арнольдович причмокнул от удовольствия.

– Изменник! – злобно выкрикнула Тюка.

Глафира и Христофор, хорошенько подравшись, приметили, что дверь в кабинет не заперта, и наперегонки бросились к компьютеру. Чтобы одолеть сестру, которая была сильнее физически, Христофор пошел на хитрость.

– Она не святая! – заорал он на всю квартиру.

– Слушай, сынок, кого это волнует? – отозвалась мать.

– Она учится в православном интернате, а сама грешит! – надрывался Христофор.

– Мы вместе согрешили! – защищалась Глафира.

Лев Арнольдович начал было сочинять забавную частушку о происходящем, но тут выяснилось, что Глафира и Христофор подглядывали через бинокль в окна многоэтажки напротив.

– Он рассматривал, как девушка переодевалась! – выдала брата Глафира.

– А она!.. А она… – Христофор задыхался от возмущения. – …Как мужик без штанов вышел из душа!

От компьютера обоих доносчиков прогнали. Тщательно заперев кабинет, единственное место, откуда можно было выйти в интернет, Марфа Кондратьевна стала собираться на митинг. Лев Арнольдович тоже исчез, пообещав вернуться ближе к ночи. Дети сновали по квартире, подобно воробышкам: ни в школу, ни в детский сад они не ходили. Христофора в православном классе отпустили до середины февраля.

Любомир и Ульяна, вооружившись плюшевыми игрушками, колотили старшего брата, а Глафира, устроившись в потрепанном кресле у лоджии, увлеченно писала стихи в блокнот.

Христофор, извернувшись, изо всех сил ударил Любомира ногой, тот от боли согнулся пополам.

Я тряхнула Христофора за плечи:

– Не смей обижать маленьких!

Христофор фыркнул и пошел на кухню за чашкой. Залез на табуретку, но едва протянул руку к верхней полке, как у ветхой табуретки подломились ножки. Завоеватель рухнул, а на голову ему с размаху шлепнулась жестяная миска.

– Я пират, а пираты не плачут, – повторял Христофор, пытаясь сдержать слезы.

– Но даже им следует помнить, что злодейство наказуемо. И так будет всегда, – строго сказала я.

Убирая чужой дом, я постоянно думала о маме. Мама, вернувшись от грузинки Дины в холодный дом, потеряла сознание. Повезло, что ее нашла бабка Алиса. Приехать маме было некуда, здесь меня едва терпели. Выходных за месяц случилось всего два, но это никого не смутило, наоборот, мне не хотели давать даже их. Мама ждала от меня финансовой поддержки, но откуда мне было взять деньги? Я продолжала искать работу.

Мысли прервал звонок в дверь. На пороге стояла худенькая темноволосая женщина лет сорока.

– Меня зовут Оксана. Я из Украины, – представилась встревоженная незнакомка. В руках она держала сладкий рулет.

Дети, позабыв про горести и забавы, столпились вокруг. Аксинья угрожающе зарычала, попытавшись отобрать выпечку, но я не позволила, а разделила сладкое поровну.

Пока мы с Оксаной лезли в дыру на кухню, чтобы выпить чаю, Аксинья стащила с себя ночную рубаху, выбежала на лоджию и, найдя там литровую банку с вареньем, запустила ее вниз. Просвистев, банка угодила в одного из рабочих-мигрантов, чинивших во дворе канализацию.

В дверь опять заколотили. Пострадавший, весь в варенье, держался за каску.

– Ох! – стонал бедняга. – В меня прилетела банка с вашего балкона!

Его товарищ был настроен более агрессивно:

– Это сделала голая толстая девушка! Где она? Мы с ней разберемся!

– Здесь только я и дети, – сказала я.

– Неправда! Банку вниз бросила девушка! Мы ей волосы вырвем!

– Москвичи проклятые! Зажрались совсем! – неслось со двора.

На этаж следом за пострадавшими прибежали Давладбек и Рузи.

– Пойдемте, братья! – уговаривали сантехников дворники. – Няня из Чечни, работает здесь за ночлег. Чем она поможет?

– Богачи проклятые, вареньем кидаются! – крикнул пострадавший.

Мигранты – люди без прав, они поняли, что всё равно ничего не докажут. Мне было их жаль, но я не могла дать в обиду Аксинью и детей. Повезло, что на голове у рабочего была каска. Она спасла ему жизнь.

На кухне царила анархия. Христофор и Глафира щипали друг друга. Оксана сидела на лавке, поджав ноги, и невозмутимо пила бледный чай без сахара. Любомир и Ульяна бросали в брата и сестру наполнитель из кошачьего лотка. Аксинья несколько раз ударила кулаком по стиральной машине, а затем начала демонстративно показывать голый зад сквозь дыру в двери. В этот момент позвонил Лев Арнольдович и спросил, пришла ли с митинга Марфа Кондратьевна. Я с юмором описала ему происходящее, и он бросил трубку. До Тюки было не дозвониться.

Как только удалось помирить детей, Аксинья опять начала рваться на лоджию. Мы с Оксаной вдвоем не могли ее удержать. Малыши визжали от страха, а ближайшая соседка стучала в стену колотушкой, но нам было не до нее. Когда Аксинья приходила в ярость, с ней не справлялся даже Лев Арнольдович, что уж говорить про нас. Мы – хрупкие создания – были совсем не похожи на санитаров из сумасшедшего дома.

– Марфа Кондратьевна всегда дает детям психотропные таблетки. Где они? – спросила Оксана.

– Я не знаю. Она ничего про это не говорила, – ответила я.

– У нее все дети больные! – поделилась со мной Оксана.

– Все дети?!

– Да! Аксинья стоит на учете официально, остальным Марфа Кондратьевна достает лекарства подпольно. У нее есть знакомый врач. Зовут Зинаида. Она на меня транквилизаторы оформляла. Я ходила в аптеку, покупала вроде себе, а на самом деле – детям. Они должны пить таблетки осенью и весной…

– Я ничего про это не знаю!

– А в столе у Льва Арнольдовича нет таблеток?!

– Христофор, посмотри в секретере, у папы были какие-то желтые таблетки, – попросила я.

Христофор рванул в маленькую комнату, но секретер оказался заперт.

Аксинья отшвырнула нас с Оксаной и все же вырвалась на лоджию, выискивая, что бы сбросить вниз.

К нам на помощь прибежала Лариса:

– Полина, давай младших заберу! Слышу, у вас больная разошлась!

Я согласилась.

Глафира умчалась вслед за Ларисой. С нами остался только Христофор, безрезультатно пытавшийся связать Аксинью прыгалками и полотенцем.

– Я вижу, ты хорошая девушка, – сказала Оксана, когда нам с трудом удалось запихнуть Аксинью в комнату отца и там закрыть. Больная крушила мебель, а Оксана продолжила говорить: – Год назад я пыталась зацепиться в Москве. Вместе с женихом мы приехали из Украины, еле сводили концы с концами. Марфа Кондратьевна обещала помочь. Я нянчила этих детей. Это был ни с чем не сравнимый ужас! Эти дети не нужны никому, даже собственным родителям. Оставив нас без денег и еды, Марфа Кондратьевна и Лев Арнольдович уехали якобы на пару дней, а трубку не брали месяц! Месяц! Я из-за этого чуть не рассталась с женихом. Загубила психику и здоровье. Сейчас я пришла, чтобы выпросить свой паспорт у Марфы Кондратьевны. Она его у меня отобрала. Теперь я даже домой не могу вернуться.

– А я не отдавала ей паспорт, – сказала я.

Судя по звукам за дверью комнаты, от книжных полок ничего не осталось – Аксинья вырвала их из стены и теперь по ним прыгала.

– Няньки всегда отдают документы хозяину… Я украинка, она у меня сразу документы забрала. – Голос Оксаны дрожал.

– Ты и других нянек знала?

– Здесь постоянно кто-то живет. Хозяева не платят, кормят плохо. В няньках беженцы или нищие из деревень. Одну девушку они обвинили в краже. Она плакала, божилась, что ничего не брала. Но деньги куда-то пропали, и ее с позором выгнали. Другая нянька не выдержала – сошла с ума. Полина, беги отсюда, пока не поздно!

– Куда мне бежать?! На вокзал к бомжам? Я беженка из Чечни. Нет никакой помощи от государства. Ни пособий, ни крыши над головой. Нет родственников, которые бы приютили хоть на одну ночь! Никакие правозащитники нам не помогают. Наоборот, как видишь, я с их детьми вожусь!

– Когда эти жулики пропали на месяц, я решила сдать детей в приют, а Аксинью – в сумасшедший дом. Звонила по адресам, говорила с социальной службой. Но в России, сама знаешь, система не налажена: советовали не торопиться, ожидать возвращения блудных папы и мамы. Марфа Кондратьевна и Лев Арнольдович мне ничего не заплатили, хотя вначале обещали. Паспорт не вернули! Я уже год живу без паспорта. Умоляю их вернуть мне документы!

В этот момент с красноречивым транспарантом «Путина – в Магадан, Ходорковского – в президенты!» в прихожую ввалилась Марфа Кондратьевна. Шарф, тройным кольцом обмотанный на шее, украшали снежинки, а нос правозащитницы был красным от мороза.

Увидев Оксану, которая съежилась от страха, Тюка недовольно скривилась:

– Что это такое?! Ты обязана предупреждать о своем появлении. Как ты посмела здесь появиться да еще и болтать с новой нянькой?!

Оксана вжала голову в плечи:

– Милости вашей прошу! Отдайте, пожалуйста, мой паспорт, госпожа Тюкина!

Я выразительно посмотрела на Тюку.

– Это я еще подумаю! – с вызовом ответила Марфа Кондратьевна.

– Вы нарушаете права человека! Отдайте чужие документы! – встряла я.

– Ты что, предъявить мне желаешь? – Тюка перешла на блатной жаргон.

– Я всё в дневник запишу! – пообещала я. – И буду потом всем про вас рассказывать!

Правозащитница побагровела от гнева, и теперь уже всё ее лицо, а не только нос, стало красным. Она опрометью метнулась в кабинет и вышла оттуда с паспортом. Оксана трясущимися руками сунула его в карман.

– В этом доме ты хуже всякой рабыни, Полина. Беги отсюда! Спасайся! Храни тебя Господь! – уходя, прошептала она.

Заглянув к Аксинье, я поняла, что счастье всегда гдето рядом: больная отыскала спрятанный Львом Арнольдовичем шампунь с запахом яблок. Допивая его, Аксинья начала улыбаться.

Глубокой ночью Мяо Цзэдун и Мата Хари вскарабкались в гостиной на иконостас и, обхватив лапами иконы, крутанули сальто в воздухе, после чего грохнулись на пол. Кошка отпрыгнула под диван, а кот икону из лап не выпустил и, приземлившись, начал ее скрести.

– Брысь! – сказала я, делая записи в дневник.

Мяо Цзэдун возбужденно мяукнул, подняв голову на свет фонарика, которым я его ослепила, а дети от грохота проснулись.

Лев Арнольдович забежал к нам, поднял иконы с пола, дернул кота за хвост и выбросил в прихожую.

– Завтра суббота! – напомнила я хозяину дома.

– Вот и посидишь с детьми! – грозно сказала Тюка. – И полки книжные починишь! – В полтретьего ночи она мастерила в прихожей новый транспарант.

– У меня выходной! – повторила я.

– Ты совсем не вникаешь, Полина?! – возмутилась она. – Я занимаюсь делами государственной важности! Мне завтра на Пушкинскую площадь! Ты тоже обязана ненавидеть Путина!

– Молока нет, – тоскливо напомнил супруге Лев Арнольдович.

– И хлеба, – поддержала его Глафира.

– Лучше бы вы с детьми поиграли, Марфа Кондратьевна! – вырвалось у меня. – Или покормили их!

– Я диссидентка! – надменно ответила Тюка.

– Понятное дело, – заметила я вскользь.

– А ты, наглая девка, принцессой себя считаешь? – возмутилась Марфа Кондратьевна.

– В смысле?!

– Я читала в журнале отрывок из твоего дневника. Ты подписалась «Принцесса Будур»! Ты считаешь, что пишешь как принцесса?!

– О боже! – вырвалось у меня.

– Чем ты покормишь нас завтра, о Тюка-диссидентка? – съехидничал Лев Арнольдович.

– Идите вы все! – заорала Марфа Кондратьевна. – Путин во всем виноват! Рыба гниет с головы! Поэтому в доме нет молока и хлеба!

Из-за стены послышались отчаянные проклятия соседей, которые пожелали, чтобы Марфа Кондратьевна оказалась на виселице.

В субботу утром Лев Арнольдович, так и не дождавшись от супруги денег на продукты, одел Аксинью и повел в лес. После ходьбы на пятнадцать-двадцать километров больная успокаивалась и не просила есть. Плюс транквилизаторы, конечно. Лев Арнольдович признался, что держит их в ящике секретера под замком.

Марфа Кондратьевна упорхнула, а я снова осталась одна с четырьмя детьми, желающими шумных игр. От переутомления у меня закружилась голова и онемели руки. Пришлось прилечь на диван. Ульяна открыла дверь на лоджию, чтобы впустить свежий воздух, а Христофор принес стакан воды.

– Ты, Полина, не умирай. А то с нами вообще никто не будет возиться, – попросил Любомир.

– Постараюсь, – пообещала я.

– Мы сегодня ни завтракать, ни обедать не будем? – поинтересовалась Глафира.

Пока я не появилась в доме, дети обычно ели раз в сутки. Со мной стали есть два-три раза, правда, это зависело от того, давала Тюка деньги на продукты или нет. Деньги выдавались Льву Арнольдовичу крайне неохотно, каждый раз со скандалом. При этом Марфа Кондратьевна вспоминала, что раньше всех устраивали жареные пирожки, а теперь, в связи с моим появлением, начались изыски.

– У меня в сумке есть мелочь, – сказала я.

– Уже нет, – отозвался Христофор.

– Как же так, Завоеватель? – пожурила я его. Он пожал плечами и грустно вздохнул.

Ульяна взяла журнал и махала им, как опахалом, перед моим лицом.

– У меня припрятана заначка, – Глафира сунула руку под пианино.

Пианино, расстроенное и побитое в семейных схватках, представляло собой образчик советской эпохи. Глафира долго скреблась и шуршала и наконец вытащила несколько смятых десяток.

– Что на это можно купить, ёшкин кот? – тоскливо вздохнул Христофор. – Буханку хлеба?!

– Несите сюда мои сапоги! – сказала я.

Сапоги, в которых я приехала из Бутылина, разорвались и пропускали воду, поэтому приходилось сушить их на батарее.

– Сапоги?! – оживился Христофор. – Похвально! А я не догадался…

В правом сапоге лежала купюра в сто рублей, припрятанная на крайний случай.

Я снарядила Христофора и Глафиру в пиццерию.

– Слушайте внимательно. У меня болит сердце. Не вздумайте драться и ругаться. Помните о миссии, возложенной на вас, и о нас, голодных! Всё ясно?

– Ясно, – хором ответили дети.

Глафира и Христофор побежали в пиццерию за остатками вчерашней пиццы – их отдавали почти задаром, а я, Ульяна и Любомир остались ждать. Минут через двадцать посланники вернулись. Не поругались, не подрались и, самое главное, не съели всё единолично в подъезде.

Наевшись, Христофор стал беситься: ударил Любомира по животу железной пряжкой.

– Ты должен меняться, Христофор! Я не могу находиться рядом с таким злым человеком! – отругала я его.

– Прости, Полина, но идея кого-нибудь попытать жжет меня изнутри…

– Начни с себя, Завоеватель, – посоветовала я. Христофор задумался.

Лев Арнольдович с Аксиньей вернулись из леса затемно. Они обнаружили нас с детьми, спящими на диване в гостиной рядом с пустой коробкой из-под пиццы. В ней, свернувшись калачиком, похрапывал Чубайс.

– Ау, Тюка! – позвал супругу Лев Арнольдович.

Аксинья, замерзшая за долгие часы, проведенные на улице, постанывала от голода.

– Марфа Кондратьевна еще не изволила появиться, – зевая, ответила я.

– Наверное, ее увезли в участок… – сделал выводы Лев Арнольдович.

Ночью у меня снова немели губы и руки. И я подумала, что пришел мой смертный час, черт знает где – в квартире у Тюки. Как обидно! Чеченские дневники пропадут в подвале у дворников. Издательство не найдено…

Нельзя умирать! Не сейчас.

В воскресенье ближе к полудню на кухонном столе появились котлеты-полуфабрикаты из супермаркета.

Марфа Кондратьевна сразу отодвинула от меня упаковку:

– Ты, Полина, это есть не будешь! В котлетах наверняка свинина! А ты мусульманка!

– Такое время: куда ни посмотри – всюду поросята! – нашлась я.

Лев Арнольдович взял упаковку и прочитал:

– Котлеты куриные. Четыре штуки. Умная покупка! Дети хихикнули. А Лев Арнольдович пошутил:

– Умная покупка для глупого покупателя!

– Мне готовить некогда! Не умею я! – рассердилась Марфа Кондратьевна.

– Купите продукты, я приготовлю домашние котлеты! Рыбные или куриные. Это полезно детям! – предложила я.

Тюка разозлилась еще больше.

– Опять, Полина, лезешь со своей готовкой! Поели жареных пирожков – и хватит! Нечего наглеть!

Котлеты мы, разумеется, отдали детям, а сами со Львом Арнольдовичем пожевали хлеб и лук.

Немного опоздав на обед, явилась в дом правозащитников мать политического узника Ириса Тосмахина.

– Выходи-ка, Тюка, брехливая ты засранка! – завизжала с порога грузная дама.

– Хотите чаю, Арина Леопольдовна? – миролюбиво предложил гостье Лев Арнольдович.

Он успел выудить у супруги пятьсот рублей и купил в супермаркете молока и сахара. Дети от радости тискали Мяо Цзэдуна и плясали, изображая диких островитян.

– Марфа втайне хочет поженить моего сына и его пассию! А я против! Его посадили на десять лет. Он герой! Он мой! Тюка мне врет, а сама подстраивает его свадьбу в тюрьме!

– Вашему сыну сорок лет! – заметил Лев Арнольдович.

– И что?! Я против невесты! Я против свадьбы! Сейчас я Марфе Кондратьевне волосы-то повыдергиваю! Сейчас в морду ей дам! – Дама демонстративно закатывала рукава зимней куртки.

– Марфу Кондратьевну бить мы вам не позволим! – сказала я.

– Ты еще кто такая? Почему ее защищаешь? – удивилась Арина Леопольдовна.

– Дети! – скомандовала я. – Эта седовласая тетушка хочет поколотить вашу маму, сплотите ряды!

Дети посмотрели на меня изумленно.

– Люди ее часто мутузят, Полина! – хихикнул Христофор. – Иногда за дело!

– Но мы не позволим ее бить! – настаивала я.

– Ты слишком добрая, Полина! – Христофор покачал головой.

– Она ваша мать!

– Ну ладно… – Христофор встал рядом со мной. – Пират и абрек – друзья навек!

– Маму бить не дадим! – К нам присоединились Ульяна и Любомир.

Глафира предпочла спрятаться за книгой.

– Или чай, или уходите! – сказал боевой даме Лев Арнольдович.

Оценив обстановку, Арина Леопольдовна сменила гнев на милость. И только тогда ей показалась Тюка.

– Арина Леопольдовна, я ничего плохого не хотела.

Это любовь! – с елейной улыбкой сказала она.

Они отправились на кухню с бутылкой вина, а я стала собирать детей на прогулку. Когда через пару часов довольные, набегавшиеся, мы вернулись, гостья уже ушла.

Лев Арнольдович сходил в аптеку и купил лекарства для поддержки сердца.

– Ты, Поля, нам живая нужна, – сказал он. – Помрешь, и на кого дети останутся?

Пока я размышляла над его словами, Марфа Кондратьевна прошла мимо со свежим транспарантом: «Ходорковский – свой парень! Свободу герою!» На транспарант был приклеен распечатанный на принтере портрет Михаила Ходорковского, вокруг головы которого красовались нарисованные желтым фломастером сердечки.

В коридоре Марфу Кондратьевну обругала недремлющая соседка, поймав с поличным проштрафившихся кошек. Тюка в ответ заорала:

– Вы не терпите оппозицию! – и ретировалась с гордо поднятой головой.

Мне пришлось убирать за животными, попутно извиняясь.

– Развели бардак! Куда катится Москва? – надрывалась пожилая женщина. – Твои хозяева алкаши или безумные? Что за люди такие бестолковые?!

Лев Арнольдович, сидя в прихожей, слушал ее и посмеивался в бороду.

– Надо на вас заявление написать куда следует! – подытожила соседка.

– Верно. Как во времена Сталина! – сказала я.

Соседка неожиданно смутилась и шмыгнула в свою дверь.

С митинга Марфа Кондратьевна вернулась невероятно взволнованной: прохожие ее хвалили за транспарант, и многие желали с ней сфотографироваться.

– Я скоро стану знаменитой! – сообщила она. А затем велела мне одевать детей: – В церковь пойдем на всю ночь, будем Господу молиться!

Дома осталась только Аксинья. Лев Арнольдович отправился к друзьям, воспользовавшись отсутствием супруги. Я пила чай и радовалась, что, кроме громкого «м-м-м», нет никаких других звуков. Обнаружив, что впопыхах хозяйка дома запамятовала запереть кабинет, я вошла в интернет и оставила на сайте по трудоустройству объявление о поиске работы.

Чуть позже выяснилось, что Марфа Кондратьевна и дети были вовсе не в церкви, а на кладбище.

– Мы втыкали свечи в землю и ползали по снегу среди могил, – признался во время завтрака Любомир.

– Любопытное православие… – прокомментировала я, накладывая в тарелки овсяную кашу.

Тюка делала детям знаки молчать, но им не терпелось поделиться впечатлениями со мной и с отцом.

– Святой старец и мама нам приказали ползти на коленях и читать «Отче наш»! Было страшно! – пожаловалась Ульяна. – Я боялась, что из могил привидения вылезут.

– А где Глафира? – недосчитавшись одного из детей, спросил Лев Арнольдович.

– Уехала в приют Божий, – кротко ответила Тюка.

– Мама имеет в виду православный интернат. Теперь Глафира только летом вернется, – пояснил Христофор.

После завтрака прочитать конспекты мне не удалось: пришлось выбивать ковры, забитые хлебными крошками и кошачьей шерстью, и пылесосить в прихожей.

Марфа Кондратьевна тихонько перебирала вещи в платяном шкафу, а затем вдруг сказала:

– Как же я тебе завидую, Полина!

– Чему именно? – удивилась я.

– У тебя вся жизнь впереди!

– А у вас, Марфа Кондратьевна, дети и муж! Есть свое жилье и еще квартиры, которые вы сдаете. Вы не нуждаетесь и не инвалид, слава богу. Я же после войны – раненая, безо всякой помощи! Даже своей комнаты у меня нет, – возразила я.

– У тебя есть молодость! – взвизгнула Тюка. – Молодость дороже всего на свете! Я старуха! А тебе только двадцать один год!

– Чувствую я себя на все сто, – грустно ответила я. Это было чистой правдой. Мир обычных людей казался мне примитивным и абсолютно пустым.

Но Марфа Кондратьевна оставалась на своей волне:

– У тебя есть возможность влюбляться! Выбирать мужчин и ходить на свидания!

– Да что вы говорите, Марфа Кондратьевна! А когда мне это делать, не подскажете? Я работаю на вас с семи утра до двух часов ночи! – напомнила я.

– Молодость! Любовь! Отношения! – в запале тарахтела Тюка, сбросив с себя маску блаженной. – Время – самая дорогая валюта! Если бы мне сейчас был двадцать один год! Я бы летала как на крыльях! Я бы променяла на молодость всё, что имею…

Дни овивали мои запястья подобно лианам, превращались в браслеты-оковы, но в душе я ждала чуда и верила удивительным снам. Невозможно было осознать, что жизнь после войны должна закончиться так никчемно – в трудовом рабстве, и я мысленно стремилась создавать, творить, и желание это переполняло меня настолько, что затмевало все невзгоды.

Из дома правозащитников удалось вырваться во вторник. Взяв у метро бесплатную карту Москвы, я отправилась на Патриаршие пруды. Сориентировавшись, я пристроилась к группе туристов, чтобы послушать лекцию о Михаиле Булгакове. В глаза светило февральское солнышко, а знакомые с детства сюжеты гид пересказывал зычным, хорошо поставленным голосом, и я заслушалась, хотя помнила мельчайшие подробности из жизни автора романа «Мастер и Маргарита».

Побродив вокруг замерзшего пруда, где организовали каток, я искренне радовалась, что оказалась здесь, в месте, о котором когда-то столько читала! На Патриарших было многолюдно. Дети и взрослые катались на коньках. Когда-то именно сюда приводил дочек Лев Толстой. Михаил Булгаков и вовсе превратил Патриаршие пруды в знаковое место.

Группа сатанистов с бутылками крепкого алкоголя собралась у памятника Крылову. Памятник баснописцу возвели в 1976 году. Бронзовый Крылов застыл недалеко от своих персонажей: невежды мартышки с угрюмой физиономией, лающей на слона бестолковой моськи и простодушной вороны с кусочком сыра в клюве.

Люди в черном грязно ругались, пили из горлышка, курили сигареты и что-то оживленно обсуждали, постоянно поминая сатану. Проходящая мимо старушка остановилась и сообщила мне, что сегодня тринадцатое число.

– Их день! Вот сатанисты и пришли, – сказала она.

– Как удачно я попала, – ответила я старушке. – Первый раз такое вижу! – Всё было мне ново и интересно.

– Бог всё ведает! Адепты сатаны попадут в ад! – с этими словами старушка заСемёнила дальше.

Происходящее вокруг завораживало, эта реальность была другой, не похожей на ту, откуда прибыла я.

– Надо взорвать памятник Крылову! – неожиданно громко заявил один из сатанистов, высокий брюнет. – Здесь, на Патриарших прудах, он ни к селу ни к городу! Я оскорблен!

– Не надо! – ласково попросила его стоящая рядом девушка с зелеными волосами и увесистым серебряным кольцом в носу.

– У нашего Булгакова памятника нет, а этому басеннику поставили… – продолжал возмущаться парень. – Где справедливость?!

– И нашему поставят! – загалдели другие сатанисты.

– Слава Михаилу Булгакову! – крикнул седой мужчина с орлиным носом, выглянув из-за спин молодежи.

– Слава! – мгновенно подхватили люди в черной одежде.

– Всё равно взорвать не получится, взрывчатки маловато… – сказал с горечью худенький мужчина в надвинутой на глаза фуражке.

Я прошла мимо, скатилась с детской извилистой горки и повернула к павильону, воссозданному по образцам столетней давности. Рельеф и лепнина придавали ему очарование и воздушность ушедшей эпохи.

Пора было возвращаться в дом Тюки.

Любомир то хохотал, то плакал, встретив меня в коридоре у соседской двери. Христофор забросил свою шапку на люстру, свитер – в кошачий лоток, а сапоги полетели на раскладушку Льва Арнольдовича. Приучить его складывать вещи в одно место я пыталась, но родители позволяли бросать одежду, где ему вздумается.

– Завоеватель, объясни, в чем дело, – попросила я. Оказалось, что таким образом братья требовали коробку жвачек, которую им не купили.

– Надо было купить, – каялась у икон Марфа Кондратьевна.

– В доме нет хлеба, – напомнил ей Лев Арнольдович.

– А тебе лишь бы брюхо набить, старый мерин! – Тюка махнула на супруга рукой.

Видя, что Любомир и Христофор перевозбуждены, я вывела их во двор.

– Скоро папа поведет нас к тете Зине! – сообщил, хлопая ресницами, Любомир.

– В гости?

– В кабинет, – уточнил Христофор.

– Тетя Зина – доктор? – догадалась я.

– Пси-ки-атр! – Любомир с трудом, коверкая, выговорил трудное слово.

– Это, наверное, Аксинья пойдет к психиатру?

– Мы все туда ходим, – вздохнул Христофор и, вытащив из носа соплю, невозмутимо съел ее.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Ну да, мы ку-ку, – засмеялись мальчики.

– Всё будет хорошо! – сказала я.

– Мышки и птички тоже лечатся, у них тоже есть доктор, – поддержал беседу Любомир.

– Давайте в снежки поиграем? – предложила я.

– Лучше будем строить крепость! – обрадовался Христофор и побежал за лопатой к дворникам Давладбеку и Рузи.

О том, чтобы перепечатать тексты с дневниковых тетрадок в компьютер, не могло быть и речи. Глядя вслед Христофору, я понимала, что купаться мне придется в три часа ночи, но продолжала работать в свой единственный выходной, не в силах отгородиться от детей.

Голова болела нестерпимо, и вдруг яркой вспышкой вспомнился сон. Перед тем как приехать в Москву, привиделся мне мальчик, он сказал: «Родители не играют с нами, не делают уроки! Они бросят нас на тебя!» Сон был в руку.

В середине февраля после долгих зимних каникул Христофор отправился на занятия, а Марфа Кондратьевна настойчиво обзванивала детские сады с надеждой пристроить младших.

– Ульяну и Любомира к нам? Ну уж нет! – отвечали ей. – Мы еле вшей вывели с прошлого раза! На две недели сад закрывался на карантин!

Христофор тоже успел прославиться в районе – он сменил несколько школ. В одной заразил детей лишаем, в другой с упоением приклеивал на одноклассников козюли, и его выпроводили с пометкой «психическая неполноценность», а в третьей – обокрал завуча. Его пристроили в православный класс к знакомому батюшке, но даже там Марфа Кондратьевна ежедневно выслушивала горькие стенания верующего преподавателя.

Я рисовала с Ульяной и Любомиром гномов и великанов, учила их счету и грамоте.

– Это интересней, чем смотреть телевизор! – удивлялись дети.

Мы всё делали с помощью игры: узнавали названия птиц и зверей, морей и звезд во Вселенной.

– А когда подрастем, мы будем вести дневник, как ты! – обещали дети, наблюдая, как я украдкой делаю записи.

Христофор, придя домой из школы, зашвырнул сапоги на холодильник, к чайнику, и сообщил, что знает новую сказку.

– Катится Колобок по лесу, а навстречу ему разные звери, но на самом деле это никакие не звери!

Мы со Львом Арнольдовичем переглянулись. Я готовила обед, а он, сидя на лавке в кухне, читал свежий выпуск «Новой газеты».

– Батюшка сказал, что Колобок – это Иисус Христос, – многозначительно поведал нам Христофор.

– Как это? – спросила я, раскатывая тесто на вареники.

– Медведь идет навстречу Колобку. Медведь – это сладострастное искушение. Его можно избежать, если не поддаться на влечение плоти. А за медведем – топ-топ – идет волк, его никто не избежит. Волк – лютая болезнь, испытание от Господа.

– А лиса? – поднял брови Лев Арнольдович.

– Лиса – смерть. Ее нельзя обхитрить, все попадут к ней на язык. Колобок – Иисус Христос! – радостно продолжил Христофор.

– Иисус был худощав! Он постился, – встряла я.

– Колобок! Иисус – Колобок! – стоял на своем Завоеватель.

– Точно батюшка такое рассказал? – Тюка заглянула на кухню, недоуменно качая головой.

– Это старая сказка на новый лад, – объяснил Христофор.

– Ну тогда ладно, – успокоилась Марфа Кондратьевна.

– Я играю в православном спектакле! – сообщил Христофор, чем окончательно поверг нас в шок.

– Трехгрошовая пьеса? – скептически поинтересовался Лев Арнольдович.

– Нет! – Христофор надулся. – У меня одна из главных ролей! Я – херувим! Пьеса называется «Изгнание из Рая»!

– Когда премьера? – уточнила я.

– Завтра!

Назавтра все встали поздно, и, как я ни подгоняла домочадцев, они опаздывали, потому что Марфа Кондратьевна никак не могла отыскать среди транспарантов целые колготки и приличную шапку и пошла на спектакль в рваных колготках, черной водолазке и черной юбке, которые не снимала несколько недель, и в кепке, как у Ленина. Носки она натянула разные – черно-белый полосатый на правую ногу и оранжевый с красным бантиком – на левую. Какие отыскались! Лев Арнольдович тоже всегда ходил в разных носках.

В автобусе нас ждали приключения.

– Дамочка, – сказали Марфе Кондратьевне, – ваши дети скачут по сиденьям, как обезьяны, качаются на поручнях! Сделайте что-нибудь!

– Не понимаю вас, – ответила Марфа Кондратьевна с блаженной улыбкой на лице. – Дети ведомы Господом…

– Что это такое! Прекратите ноги вытирать о мою шубу! – истошно вопила какая-то старушка.

Тюка продолжала улыбаться.

– Женщина! Вы им мать или кто?! – возмутились пассажиры.

Я специально не вмешивалась, решив посмотреть, что будет.

– Мама! – Христофор свесился с поручня над сиденьями вниз головой. – Посмотри, как я могу!

Грязь с его ботинок потекла за шиворот пассажирам.

– Ой! Что же вы к детям пристали? Это ангелы, – выдала защитница прав.

– Христофор! Любомир! Ну-ка, живо сюда! – не выдержала я.

Через минуту они стояли рядом:

– Слушаемся, Полина!

Пассажиры посмотрели на меня с восхищением. Школьные охранники (мускулистый парень и пожилой, но крепкий дядечка) насторожились, увидев нашу внушительную компанию, и наотрез отказались пропускать Аксинью.

– Сумасшедшую впустить не можем, она детям вред причинит! – Нам перекрыли вход.

Аксинья от возмущения зацокала.

– Она не сумасшедшая! Она находится в своей вселенной, дураки! – обиделся на них Лев Арнольдович.

– А это еще кто? – охранники указали на меня, а затем потребовали: – Немедленно покажите паспорт!

– У меня с собой паспорта нет, – ответила я, подумав, что показывать документ нельзя: в нем написано, что я родилась в Чечне, а это все равно что черная пиратская метка.

– Я тридцать лет в милиции отработал, в девяностых бандитов крышевал и без паспорта даже не разговариваю. Уходите! – заявил пожилой охранник.

– Полина – моя старшая дочка! – не моргнув глазом, соврала Марфа Кондратьевна. – Она мне с младшими помогает!

– Нет! – охранники дружно взялись за дубинки. – Пошли отсюда! Живо!

Ситуация начала накаляться.

– Пропустите! – Марфа Кондратьевна попробовала зайти с другой стороны. – Я многодетная мать! Я правозащитница!

– Вы всё равно опоздали! – сказал парень, нахмурившись.

– Убирайтесь отсюда! – рявкнул дядечка и помахал перед нами дубинкой.

– Как ты, плебей, только осмелился произнести подобное в присутствии Завоевателя?! – возмущенно вскричал раскрасневшийся Христофор. – Ты – смерд, а я – гроза океана. Я никого не боюсь! Получай, милицейская крыса! И он со всей мочи врезал ребристой подошвой сапога по лодыжке пожилому охраннику. От неожиданности оба охранники оторопели, а тот, что получил сапогом, скорчился и прошипел:

– Удавлю паскуду! Своими руками порешу!

– Да как вы смеете! Это ребенок! – пришел в негодование Лев Арнольдович.

В этот момент Аксинья схватила молодого охранника за плечи и, повалив на пол, начала душить.

– За мной! – скомандовала Марфа Кондратьевна и бросилась в лабиринты школьных коридоров.

Я, Ульяна, Христофор и Любомир в какой-то момент обогнали Тюку и помчались впереди, а за ней, ругаясь на чем свет стоит, несся Лев Арнольдович, таща за собой с упоением завывающую Аксинью.

Охранники кинулись следом, но в запутанных коридорах нас потеряли: мы с воспитанниками заскочили в подсобку, где не горело электричество. Дверь за нами захлопнулась. Мы лихорадочно стали искать другой выход, сдвинули пластиковую ширму и оказались на сцене, где разворачивалось театральное действо.

– Нельзя вкушать манящий грешный плод! Господь всевидящий немедленно настигнет! И будет кара! Кара всем грядет! – продекламировал смуглый Адам лет десяти.

Оробев от софитов, Любомир поскользнулся и, запутавшись в декоративном плюще райского сада, неуклюже свалился в зрительный зал. Детишки в партере довольно захохотали.

Сообразив, что произошла нелепая ошибка, я, Христофор и Ульяна попятились назад, к ширме, но тут, как назло, в подсобку влетела Тюка, а за ней Лев Арнольдович с Аксиньей. Оттого, что двигались они стремительно, а мы пятились им навстречу, произошло опасное столкновение: наша компания завертелась клубком и кувырком.

Зал взорвался аплодисментами.

Лев Арнольдович первым сумел вскочить на ноги и заголосил, не обращая внимания на зрителей:

– Вы опозорили отца! Позор вам! Позор!

– Что он сказал? Творца? – зашептались в зале. Маленькая белокурая Ева в розовой накидке растерялась, широко раскрыв голубые глаза и в ужасе схватившись за животик.

– Этот мужик с бородой – Бог! Он шибко разозлился, – с настоящим актерским мастерством подыграл нам юный Адам. – Настал для грешников час расплаты!

– Вон отсюда! Вон! – орал Лев Арнольдович с перекошенной физиономией и от досады топал ногами.

Марфа Кондратьевна, я, Христофор, Ульяна и Аксинья, согнувшись в три погибели, поползли со сцены.

– Браво! Браво! – раздавались голоса родителей, которые вместе с детьми пришли на спектакль. – Оригинальная постановка! Сильно!

В черной рясе к нам торопливым шагом приближался хмурый священник.

– Учитель! – признал его Христофор и заполз за чьи-то ноги.

Дети на сцене, которые играли херувимов и демонов, стояли с открытыми ртами, совершенно позабыв слова пьесы. Ева в смятении прижалась к Адаму. Лев Арнольдович театрально взмахнул рукой, потряс бородой и спрятался в подсобке. Зрители продолжали хлопать.

– Так и знал, что вы натворите дел! – недовольно забормотал священник.

– Извините, – сказала я. – Мы от школьной охраны убегали.

– Занавес! – громко произнес он.

Марфа Кондратьевна тщетно пыталась найти сумку, оброненную в суматохе.

– Знаю я эту семью, – кивнул мне батюшка. – Вы их помощница?

– Да.

– Святой вы человек. Пойдемте к столу, дети-то, скорее всего, голодные.

– Спасибо, – сказала я.

– Не буду вас ругать, вылезайте. – Священник вытащил Христофора и Любомира из-за кресел, где те прятались. И представился: – Меня отец Феофан зовут.

– Полина, – сказала я.

– Мы не виноваты, – начала выкручиваться Тюка. – Мы вовремя пришли, а охрана нас не пускала.

– Вы на два часа опоздали, пришли к концу спектакля, – перебил ее отец Феофан. – Стыдно! Стыдно, Марфа Кондратьевна!

Он показал жестом следовать за ним.

– Приглашаем откушать с нами! Столы накрыты! – звонкий женский голос раздался из комнаты, смежной с театральным залом.

– Матушка Елена зовет, – подсказал Христофор. – Жена отца Феофана.

Батюшка посадил нас за свой стол. Он отличался словоохотливостью и дружелюбием, а матушка Елена – властностью и строгостью. Они идеально дополняли друг друга. Матушка Елена, накладывая нам внушительные порции картофеля с топленым маслом и запеченную рыбу, громко произнесла:

– Глупее и безобразней детей Марфы Кондратьевны я за всю жизнь не видывала! Все в нее!

Я, услышав резкие слова, обиделась за воспитанников, а Тюка молча уткнулась в свою тарелку.

– Внимание! Ну-ка, вспомним Господа и помолимся! – скомандовала матушка ученикам и многочисленным гостям. – Читаем хором «Отче наш»!

Все покосились на меня, как на нового человека, а я в общем гуле забормотала: «Аузу билляхи мина ш-шайтани р-раджим», а затем прочитала суру «Фатиха» из Корана.

– Дома вкусной еды нет, – шепотом напомнил мне Христофор. – Тащим отсюда всё, что можно.

Пока верующие отвлеклись на молитву, он беззастенчиво набивал карманы ватрушками.

Рыба, запеченная по старому русскому рецепту, оказалась вкусной, пряной. Лев Арнольдович и Аксинья ели с удовольствием, вычищая тарелки кусочками хлеба. Марфа Кондратьевна наскоро похватала рыбу, переложив ее на хлебец, и вышла, предупредив, что ей нужно отлучиться на минутку. Любомир заскучал и начал капризничать. И стоило мне повернуться к нему, как из виду сразу пропали Ульяна и Христофор. Оказалось, что они залезли под стол и стали щипать людей за ноги. Матушка Елена, перекрестившись, встала на четвереньки и решительно ринулась за ними. Первой она вытащила Ульяну, а за ней упирающегося Христофора.

К требованию сейчас же перестать баловаться Христофор остался глух. Возникло опасение, что он обчистит карманы и сумки одноклассников, и я старалась не спускать с него глаз.

Лев Арнольдович ушел по делам, предупредив меня, что Марфа Кондратьевна поможет довести детей до дома, но та как сквозь землю провалилась.

– Где Марфа Кондратьевна? – спросила я отца Феофана. Отец Феофан грустно вздохнул:

– Она сначала сумку искала. Как нашла, вызвала такси и на митинг отправилась.

В черной рясе, с бледным лицом отец Феофан походил на средневекового монаха.

– Христофор, немедленно отойди от чужого рюкзака! – Я поймала пирата за «делом».

– Мужайтесь, Полина, – молитвенно сложив руки, произнес батюшка. – Господь вас не оставит.

Домой детей я повезла сама. Что это была за дорога, можно легко представить: Христофор плевался как верблюд, норовя попасть подвернувшейся на улице жертве в пуговицу на пальто. Любомир наделал в штаны и громко ревел, а Ульяна обзывала его пищалкой и другими обидными словами. Аксинья вырывалась и норовила покусать пассажиров в автобусе.

Перестирав одежду, искупав Аксинью и младших, я падала от усталости, но дети не хотели идти спать.

– Мама забыла про нас! – плакала Ульяна. – Я хочу ее увидеть, а потом пусть идет в кабинет.

– Она нас совсем не любит! – вторил сестре Любомир. Марфа Кондратьевна появилась в два часа ночи с плакатом «Даешь на Руси демократию!».

– Ты где была?! – зарычал на нее Лев Арнольдович. Марфе Кондратьевне тон супруга не понравился.

Не отвечая на вопрос, она схватила со стола вымытые мной тарелки и стала их бросать прямо во Льва Арнольдовича. Тот решил обороняться гладильной доской, непонятно что забывшей в их доме. Вероятно, это был чейто нелепый подарок столетней давности.

Из позиции обороняющегося в какой-то момент он перешел в наступление и принялся с размаху охаживать бока жены гладильной доской. Пришлось их разнимать под неистовые крики Христофора, Любомира и Ульяны, к которым добавились проклятия соседей.

Мне досталось и доской, и тарелками.

– Полина всё запишет и опубликует! Мама! Папа! Перестаньте! – со слезами выкрикивал Христофор, наивно полагая, что мой дневник – прививка от человеческой глупости.

Когда супругов наконец удалось разнять, оказалось, что они одинаково недовольны мною. И Тюка, и Лев Арнольдович искренне надеялись, что я приму чью-то сторону.

– Вы мешаете мне укладывать детей! – я впервые повысила на них голос. – Сейчас же закройте рты и прекратите мутузить друг друга!

От моего окрика миротворец и правозащитница разбежались по разным углам.

Февральским днем, когда за окнами бушевала метель, в квартиру Тюки заглянул полный мужчина средних лет. Он был одет в зеленый шерстяной свитер, теплые синие штаны на лямках и вязаную малиновую шапку с белым пушистым помпоном, что даже для российской столицы выглядело весьма смело. Мужчина отряхнулся в прихожей, насыпав снегу с пуховика и калош, снял с себя громоздкие валенки, в один из которых тут же забрался Чубайс, и деловито представился поэтом и другом Марфы Кондратьевны.

– Павел Рябчиков – доктор наук! – с гордостью произнесла Марфа Кондратьевна, выйдя из кабинета.

– Доктор Пук! – передразнил мать Христофор, прыгая в трусах по прихожей.

Лев Арнольдович сухо поздоровался с гостем, взял Аксинью, две старые пластмассовые канистры для воды, упругую хворостину и отбыл в лес к роднику.

Я подала хозяйке и гостю чаю с баранками и, пока прислуживала у стола, выяснила, что Павел Рябчиков сочиняет поэму о вечной любви.

– Птицы принесут нам на крыльях весну, – самозабвенно декламировал гость. – Деревья затрясут зелеными кронами, как лошади гривой, просыпаясь от вязкой стужи, а душа человеческая затребует страсти!

– Лучше поведай, Павлуша, как двигаются правозащитные дела. – Тюка хрустела баранкой и зевала: она не спала всю ночь, наблюдая за политическими баталиями в интернете. – Ты ведь придешь на митинг?

– Верхние соседи пошли в атаку, – как бы невзначай ответил на это доктор наук. – Они нас, диссидентов, ненавидят! Сживают со свету!

– Понятное дело! – Марфа Кондратьевна вскочила, отгоняя Мату Хари от плиты полотенцем, и охнула, схватившись за бока: сказались мужнины удары гладильной доской.

– Соседи дырочки у себя в полу просверлили, и теперь потолок над нами открывается. Неожиданно всё происходит! Соседи из бластеров стреляют в меня и в маму известкой с ядохимикатами! – доверительно сообщил гость, сощурив левый глаз. – А мамка моя старая, она изза болотного яда долго не протянет!

Надо сказать, что в этот момент я застыла с чайником в руке, а Марфа Кондратьевна невозмутимо поддержала собеседника:

– Как вы правы, милый друг. Нас соседи тоже не жалуют! Постоянно норовят обозвать матерно или требуют убрать за кошками.

– Словами ругать – одно, а ядохимикатами прыскать – другое, особенно добытыми с подмосковных болот, – возразил Павел Рябчиков, отхлебывая чай.

– Фольга помогает, – со знанием дела сказала Марфа Кондратьевна. – Обклей, Павлуша, дома весь потолок фольгой. Не пожалей копеечки. Стоит рулон в супермаркете сущий пустяк, а защита какая – не пробить десятерым врагам! Истинный крест, никакая радиация сквозь фольгу не пройдет. Фольга от всяких вредных лучей защитит. Диссидентов как только не травят – и лучами, и известкой, и болотными ядами!

– А некоторые идиоты до сих пор верят, что Земля круглая! – довольно продолжил Павел Рябчиков.

– Никаких доказательств, что Земля круглая, нет. Раскрутили эту версию, вот и всё. Может, Земля плоская, как блин! – тут же согласилась Марфа Кондратьевна. – Нашей планете всего шесть тысяч лет, а ученые врут, что прожиты миллионы и что здесь жили динозавры! Ложь на лжи! Верно только по Библии!

– Правильно! По расчетам библейским, только шесть тысяч лет Земле, плюс-минус пара веков, – закивал гость. – А иное утверждать – ересь!

Он покосился на меня, но я не была готова спорить, боясь спугнуть удачу, и превратилась в молчаливого истукана.

Далее выяснилось, что Павел несколько лет провел в закрытой психбольнице, где, собственно, они с Тюкой и познакомились. А сейчас он получил степень доктора наук в загадочном учреждении, которое именовалось «Академия Плоской Земли», но вот беда, пожаловался гость, диплом этого института никто в мире не признает. При мне Марфа Кондратьевна Павла всячески нахваливала, а затем высказала мнение, что я и ее гость должны пожениться. За этим, собственно, Павел и пришел. Он сразу оживился и восторженно сообщил, что у него в спальне большая и холодная кровать.

– Только потолок иногда открывается… – предупредил он.

– Мне пора к детям! – сказала я, решив спастись бегством.

– Погодите, фольгой обклею потолок и приглашу вас к себе!

В коридоре громыхал канистрами и клял судьбу Лев Арнольдович, он привез воду на Аксинье. Больная крутила головой и тихонько жаловалась, опасливо поглядывая на сломанную хворостину в руках отца:

– У-у-у …

Закрыв за собой дверь гостиной, я принялась играть с детьми в морской бой. Увлекшись, мы и вовсе позабыли про странного гостя, а когда я вновь пришла на кухню, его уже не было, а раздосадованная Марфа Кондратьевна сунула мне счет, который принес почтальон.

Счет на пять тысяч рублей был за телефонные переговоры между Москвой и Бутылино. Марфа Кондратьевна несколько раз громко назвала сумму и окончательно окосела от злости.

– Пять тысяч рублей ты натрещала по телефону! – взвизгнула она.

Это была чистая правда.

– Замечательно, – спокойно ответила я, глядя в глаза Марфе Кондратьевне. – Будем считать, что вы заплатили мне за месяц работы с детьми!

Тюка поперхнулась, закашлялась и не нашлась что ответить. Я достала с полки ручку, бумагу и прямо на месте произвела расчет.

– Вы видите? – спросила я Марфу Кондратьевну. – Вот сумма, которую вы мне еще остались должны! Это если считать по минимальной московской зарплате няни с вычетом еды и проживания!

Тюка продолжала задыхаться от негодования, ее уши стали красными.

Я взяла счет за телефон, сложила его вчетверо и аккуратно засунула ей в карман длинной вязаной кофты.

– Теперь она точно отключит междугородку, – предупредил меня Лев Арнольдович, когда багровая от злости супруга скрылась в кабинете.

Лев Арнольдович периодически отвоевывал у супруги часть детского пособия и покупал продукты. Когда это происходило, я и дети наедались сразу за несколько дней, до этого мы голодали.

Тюка старалась питаться в правозащитных организациях, куда забегала после митингов. Судя по ее рассказам, московские правозащитники любили веселые застолья.

Дома между супругами не прекращались скандалы. Они не обращали внимания ни на детей, ни на гостей. Ругань гремела на весь дом, и дети в такие моменты прижимались ко мне и закрывали уши руками.

Дважды я ездила в дальние районы Москвы к потенциальным работодателям, но смена там начиналась в семь утра, а на дорогу нужно было потратить полтора часа. Нянчить ребенка с проживанием не предлагали.

В агентствах по трудоустройству у приезжих выманивали паспорта, шантажировали и вымогали деньги. Выслушав несколько историй от нянечек, я решила, что буду искать работу без посредников. Я с детства не любила шестерок, лебезящих перед боссами и наживающихся на тех, кто слабее.

Предоставив публикации из журналов Северного Кавказа, я получила в Союзе журналистов карточку международного уровня и договорилась в газете о правах человека, что буду передавать им материалы по Чечне. Платить гонорары мне, разумеется, не могли, да я и не просила.

Я ломала голову, что делать дальше.

Чтобы войти в интернет, приходилось ждать милости от хозяйки. Невозможность писать, искать работу угнетала. Спасалась я беседами со Львом Арнольдовичем, который не только любил выпить, но и читал хорошие книги. Он шутил о Хайдеггере и цитировал Ницше. Наслушавшись моих рассказов о селе Бутылино, где проживала мама, Лев Арнольдович предложил название для произведения о жизни в русской глубинке – «Тени стучатся в окна».

– Может быть, когда-нибудь я напишу такой роман, – сказала я.

– Дай мне, Поля, почитать военные дневники, я-то знаю, что ты их где-то спрятала, – попросил он.

И я втайне от Марфы Кондратьевны принесла ему тетрадки.

В субботу Лев Арнольдович увез сыновей и Аксинью в Подмосковье.

– Мы едем к волшебнику Потапу! – похвастался Христофор.

Старый друг Льва Арнольдовича – Потап – долгие годы путешествовал по Индии и слыл просветленным человеком. В городе Чехове он выстроил деревянный дом, где принимал паломников, а по выходным парил знакомых в бане.

– В следующий раз возьмем и тебя, Полина! – пообещал Лев Арнольдович.

В этот раз путь мне преградила Тюка, заявив, что никакого выходного не будет.

– Ко мне придут коллеги-активисты! Работай! Нечего прохлаждаться! – заявила она.

Ульяна простудилась и температурила, и я, помимо всех дел, следила за тем, чтобы девочка пила антибиотики, и поила ее куриным бульоном, принесенным Ларисой. Выйти на улицу удалось на полчаса. Я стремглав добежала до почтового отделения и перевела маме две тысячи рублей, которые за полтора месяца трудов заплатила мне Марфа Кондратьевна.

– Это к тем пяти, что ты проговорила по телефону, – уточнила она.

Я и разуться не успела, как Марфа Кондратьевна велела пропылесосить полы.

Коты, довольно урча, прикончили паштет, спрятанный хозяйкой для гостей на лоджии. Пришлось коллегам Марфы Кондратьевны довольствоваться жареной картошкой, приготовленной мной на скорую руку.

Побывав с ночевкой у просветленного человека, Лев Арнольдович стал вести себя иначе: улучив момент, когда Тюка не давала мне укладывать детей, он отволок ее в туалет, и там раздался звук, похожий на пощечину. Затем он сделал супруге внушение:

– Если в доме появился человек, который взял на себя воспитание наших детей, мешать такому человеку воспрещается! Дети в час ночи должны не гарцевать, а спать!

После этого Христофор, получив от отца оплеуху, забился в кресло, а Любомир и Ульяна свернулись калачиком прямо на полу: они притворились спящими, словно испуганные зверьки.

Будни начались с того, что всё семейство, за исключением Ульяны и Аксиньи, выдвинулось на уличный протест.

– Митинг, – с раннего утра внушала детям Марфа Кондратьевна, – это самое главное в жизни!

На этот раз на митинге требовали не сносить старинное здание на окраине Москвы.

– Отчего вы не захотели помочь приюту для животных? – спросила я. – Когда несчастных котов и собак уничтожали сотнями? Об этом писали в газете! Я же вас просила!

Тюка смерила меня презрительным взглядом.

– Бездомных собак и кошек полно! Буду я еще о них думать…

– Я считаю, что животные больше нуждаются в помощи! Их совсем некому защитить!

– А что ты сделала для них? – хмыкнула правозащитница.

– В тот день кабинет не был заперт, и я, уложив детей, сидела на сайте всю ночь. Я пристраивала кошек и собак. Нескольких взяли. Но большинство погибло!

– Всех не истребят! – отмахнулась Марфа Кондратьевна.

– Каждый школьник шлепни мента! Грохни мента! – пошутил Лев Арнольдович.

Христофор и Любомир взяли с собой игрушечные пистолеты.

Выяснилось, что на протесте будут скинхеды, они выйдут поддержать правозащитников.

– Молодцы какие! Пусть приходят! – довольно ворковала Тюка.

Пока я застегивала куртки Христофору и Любомиру, Лев Арнольдович успел рассказать историю о батюшке Феофане.

– Феофан раньше служил на флоте. Он профессиональный военный. Однажды корабль попал в жуткий шторм. Феофан знал: если произойдет оверкиль, никому не спастись, все пойдут рыбам на корм. Корабль накренился, затрещал… Батюшка перед смертью помолился – и чудо произошло! Корабль не потонул. После этого Феофан бросил службу, отправился в семинарию и стал батюшкой. Наша подруга, художница Рита, ходила к нему на исповедь. Рита рассказала Феофану, что у нее есть кот, он совсем старый и одолел ее капризами. «Котов на мясокомбинат! – ответил ей батюшка. – А вам душу спасать надо!»

– Котов на мясокомбинат! – довольно хихикнула Тюка. С этими словами с громоздким транспарантом «Архитектура Москвы принадлежит нам!» Марфа Кондратьевна, Лев Арнольдович и мальчики отправились на митинг.

– Полина, если у меня нет температуры, давай погуляем, – попросила Ульяна.

Я укутала ее и вместе с Аксиньей вывела во двор. Там мы встретили пожилую женщину. Ее избил сын-алкоголик, отобрал пенсию.

– Пойдемте со мной! – предложила я несчастной. – Я вас где-нибудь спрячу. У нас не квартира, а правозащитная берлога, и в ней постоянно крутятся чужие люди.

Старушка отказалась:

– У меня три сына. Один – алкоголик, второй – наркоман, третий – отшельник. Отшельник живет в лесу, сколотил себе избу, воду носит из реки, сушеными ягодами, грибами питается. Поеду я к третьему сыну.

Мы проводили ее до автобусной остановки.

Вернувшись, я включила классическую музыку. Аксинья кружилась и танцевала, а Ульяна уткнулась в мультики.

Привет, Дневник!

Моя жизнь проходит в заботах о семье, где я, по сути, рабыня. Несмотря ни на что я поклялась, что буду помогать маме. Но чем больше километров разделяет нас, тем лучше.

Мне всегда приходилось пробиваться сквозь неприступные стены, но самая главная непробиваемая заслонка была рядом.

Подавляя сопротивление невероятными усилиями, я окончила школу, поступила в институт, перевелась в университет, стала работать журналистом, уехала в Москву…

Даже разговор о том, что мои каштановые волосы можно перекрасить в золотые, мама восприняла с жуткой истерикой:

– Не-е-ет! Они не окрасятся! Не смей! Ничего у тебя не получится! Ты страшная! Страшная! Попробуй только покрасить, я тебе покажу!

Поистине, о моем детстве в Чечне можно написать триллер. И я долгие годы думала, что никогда ее не прощу. Иногда во снах я спрашиваю ее: «Зачем ты так мучила меня?!» Она только хохочет в ответ, и вокруг нее разливается огненное зарево.

П.

Ночью дом проснулся от грохота: коты в очередной раз сбили иконостас. На этот раз в прихожей.

– В селе Бутылино котов едят! Люди сыты и довольны. А нам как быть?! – заорал Лев Арнольдович, лежа на раскладушке.

Все засмеялись и не стали ругать усатых проказников.

Под утро мне приснился сон: я рассматривала модные платья в магазине, а в витрину било яркое солнце, отражаясь в цветной мозаике пола. Покупателей в зале было немного. Я и сама пришла только поглазеть на товар. Какой-то парень и с ним две юные девушки стащили теплую куртку из отдела зимней распродажи. Они ловко сдернули ее с вешалки и побежали к выходу.

Я стала кричать:

– Воришки! Воришки! Стойте!

Испугавшись, жулики бросили украденную вещь и выскочили на улицу.

Погуляв среди красивых платьев, я вышла из магазина, никак не ожидая, что воришки захотят выяснить отношения. Они выглядели как панки: в рваных джинсах, пестрящих молниями, и украшенных клепками рубахах. Я встала в стойку, и девушки, накинувшиеся на меня с кулаками, мгновенно отлетели в сторону. Парень дрался неплохо, но я сделала ему подсечку. Молодые люди переглянулись между собой и растворились в пространстве.

В снах я привыкла распоряжаться происходящим: перекрашивать дома, бить стекла и восстанавливать их, отматывать ленту времени в разных направлениях, наполнять моря и пустыни сказочными обитателями. И оттого научилась чувствовать, когда внутри осознанного сновидения присутствует чужая энергия – ее невозможно контролировать.

Повернувшись к магазину спиной, я отправилась к озеру. Вода казалась прозрачной, глубокой.

Обстановка сна менялась: центральная улица с яркими клумбами и магазин остались позади, вокруг зашумел ясный лес, приветливо замахали лапами ели, а вдалеке показалась скала, очертаниями напоминающая взъерошенную собаку.

Девушки и парень, которые зачем-то пытались украсть зимнюю куртку, появились вновь и приняли совсем иной вид, строгий и неприступный. Девушки закутались в платки и белые одежды, а плечи парня покрывал золотой плащ. Одежда в стиле панк исчезла, и передо мной предстали величественные духи мусульманского мира.

У юной девушки, вставшей от меня слева, кисти рук были украшены тончайшей росписью хной. Она соединила ладони, и в чаше их я увидела глубоководных чудищ, которые, резвясь, били хвостами и, ныряя, переворачивали корабли, затонувшие сотни лет назад.

Девушка справа от меня молитвенно подняла руки, и вокруг в воздухе появились изумрудные тексты – суры из Корана, они вращались по часовой стрелке и легко сменяли друг друга.

Духи пригласили меня покататься на плоту из массивных бревен, спрятанном в камышах. Мы отплыли на середину озера. Выйдя из тела, я наблюдала за происходящим с высоты птичьего полета: моя фигура стояла первой, за мной две девушки и чуть позади – парень.

Девушка, вокруг которой вращались суры из Корана, сказала:

– Ты очень сильная.

При звуке ее голоса я вновь оказалась внутри своего тела, перестав парить над озером.

– Ты нас удивила! – продолжила она. – Мы давно наблюдаем за миром людей. Мы думали, что ты не сможешь, не выдержишь, не преодолеешь. Человек не способен преодолеть столько, сколько выпало тебе. Предел установлен Всевышним. Но ты нас удивила. Ты смогла обойти Предел, и тебе был открыт путь дальше.

– Что значит «обойти Предел»? – спросила я.

– Когда испытания человеку не под силу. Всем было ясно, что ты сломаешься от боли и утрат, пойдешь ко дну, мы – это твой Предел. Но ты оказалась сильней, чем предполагали духи и ангелы.

Девушка с узорами на руках добавила:

– Мы ниспосланы испытать тебя, мы принесли тебе многие беды и страдания. Сейчас мы пришли, чтобы выразить тебе свое почтение.

Она сняла с указательного пальца золотое кольцо в виде изящной двуглавой змеи и протянула мне:

– Возьми, Полина-Фатима. Кольцо твое по праву. Ты признана королевой змей за мудрость.

Юноша едва заметно улыбнулся, и они растаяли в воздухе.

Я осталась на плоту одна.

Проснувшись, я увидела, что Марфа Кондратьевна, прямо в уличной одежде, вповалку с детьми, сладко похрапывает на диване, рядом с ними – транспарант, а дверь в кабинет – нараспашку. Пришлось красться туда на цыпочках, чтобы проверить электронную почту. Оказалось, что ночью мне пришло сообщение: рядом с нами, в районе Ясенево, мальчику двух лет нужна няня. В письме его матери я прочитала: «Вы нам подходите. Мы изучили Ваше резюме. Работа с утра до позднего вечера». От восторга я пустилась в пляс прямо на разбросанных по полу правозащитных бумагах, флажках и манифестах с политическими воззваниями.

Растолкав Льва Арнольдовича, я сказала, что ухожу на собеседование, и, набросив на плечи дубленку, помчалась по сугробам через заснеженные московские дворы.

Дверь открыла молодая женщина, моя ровесница.

– Здравствуйте! Я Виктория, – представилась она. – А сыночка зовут Дима.

Платить за работу большие деньги Виктория не могла: они с мужем арендовали жилье, приехав в столицу с Дальнего Востока. Но после Марфы Кондратьевны я была абсолютно счастлива тому, что она предложила, – пятьдесят рублей в час.

– Договорились! – Виктория пожала мне руку. – Приходите к нам завтра с утра, Полина, в половине восьмого.

На следующий день к моему приходу Виктория сварила грибной суп и запекла в духовке курицу с овощами. На кухонном столе меня ждала записка о том, что няня, то есть я, может брать и есть всё, что обнаружит в доме, а также пользоваться кремами и шампунями, а когда ребенок уснет, может сидеть в интернете или принимать ванну. На табуретке лежал новый байковый халат изумрудного цвета и брикеты домашнего мыла с запахом лаванды. Записка заканчивалась словами: «Примите наши скромные подарки».

Дочитывала я записку с совершенно мокрым лицом – плакала от чужой доброты. От меня всегда все только требовали, а родители мальчика Димы вдруг неожиданно позаботились.

Дима, синеглазый, с волосами как белый шелк, оказался спокойным ребенком. Мы строили башенки из разноцветных кубиков, учили звуки, а еще я читала ему сказки.

Марфа Кондратьевна, не обнаружив прислугу подле себя, рассвирепела и, едва я вечером вернулась, поставила мне ультиматум:

– Ты на целый день будешь забирать с собой Любомира и Ульяну! Ясно?! Иначе выгоню тебя на улицу!

– Я и так хотела уйти от вас в подъезд, – огрызнулась я.

– Полина, сестрица, забери нас отсюда, – запрыгали вокруг меня Любомир и Ульяна.

Дрожащими руками я набрала номер Виктории и сбивчивым голосом внесла нелепое предложение, объяснив, что в доме, где я живу, дети целый день одни.

– Кормить можно нашей едой! Пусть играют вместе! – ответила на это Виктория.

У меня опять предательски потекли слезы по щекам. Тюка меня жестоко подставила, а Виктория, не зная всех деталей моего отчаянного положения, спасла.

Марфа Кондратьевна ответу Виктории обрадовалась и пообещала давать мне мелкие деньги на автобус. Ехать нужно было три остановки.

Это оказалась не последняя неожиданность: отправившись следующим утром на работу с Ульяной и Любомиром, я увидела на кухонном столе булочки, пирожные и шоколадные конфеты, заботливо припасенные родителями Димы. Появились новые игрушки: железная дорога, гоночные машинки и пазлы с героями диснеевских мультиков.

Днем, уложив детей спать, я и сама уснула. И впервые за последние три месяца, а может быть, и за всю предыдущую жизнь, спокойно и безмятежно спала.

Около полуночи начиналась моя вторая, неоплачиваемая, смена: следовало покормить домочадцев, чтобы они раньше времени не отдали Богу душу.

Христофор крутился у плиты и клялся в вечной дружбе:

– Я твои карманы, Полина, не обчищаю! Ты мой лучший друг!

Накануне его поймали с бумажником отца.

– Если заловлю на краже, поколочу, – пообещала я.

– Договорились, абрек! – Христофор расхохотался. – Но я ловкий пират!

Чубайс и Мата Хари смирно сидели на подоконнике, я отучила их прыгать на кухонный стол кавказским методом: отведав мокрой тряпки, усатое племя отступило перед чеченскими традициями и перестало приправлять блюда шерстью.

Марфа Кондратьевна и Лев Арнольдович ждали, когда я подам горячее.

– Раз в сутки да возрадуется желудок! – ворковал глава семейства, стуча ложкой по тарелке.

Конечно, они не ожидали, что няня попадется именно такая. Они полагали, что из разрушенного Грозного к ним на выручку приедет малограмотная девчонка. Какая школа под бомбами? Но я выучила математику, торгуя на рынке, полюбила литературу, читая при свете коптилки. Историю и географию вызубрила, спасаясь под обстрелами в коридорной нише. Природный ум, доставшийся от предков, сыграл не последнюю роль, и я не позволила правозащитникам окончательно взгромоздиться себе на шею. Пусть не в открытой конфронтации, но я неизменно гнула свою линию. Они же постоянно пребывали в неуверенности и страхе. У нас в Чечне есть поверье, что в тех, кто пьет алкоголь, вселяются джинны и шайтаны. Лев Арнольдович писал рассказы и мечтал, чтобы их опубликовали. Исписанные бумаги валялись повсюду: от ящика с нижним бельем до кошачьего лотка. Отнести их в журнал или издательство у миротворца никак не получалось.

Марфа Кондратьевна пробовала сочинять пьесы, но встречи в иностранных посольствах, куда она постоянно ходила, не оставляли времени на творчество.

– Откуда произошел род человеческий? Отвечай! – Марфа Кондратьевна сунула мне под нос Библию.

Даже за столом она помнила о религиозных ценностях.

– Людей на планете оставили представители высшей расы! – засмеялась я в голос. – Гении создали мир для неопытных душ…

– Ересь! Богохульство! – возмутилась Тюка.

– НЛО! Кораблики! – захлопали в ладоши Христофор и Любомир.

– Не смей говорить подобное, Полина! – Марфа Кондратьевна потрясала Библией. – Мы все произошли от Адама и Евы!

– Иди ты, Тюка! – Лев Арнольдович отодвинул ее в сторону, довольный, что я отругала Христофора за воровство. – Полина, дай мне горячую лепешку и сверху жареного лука положи!

– Мама, а как змей-искуситель забрался на райское дерево и там пригрелся? – спросил Христофор. – Это же территория Бога!

– Ах ты нечестивец! У Полины набрался ереси! – обреченно воскликнула Марфа Кондратьевна.

– Да, объясните-ка нам, госпожа Тюкина, этот феномен, – поддержала я Христофора.

– Может, змей на самом деле на Бога работает? – спросила Ульяна. – Вот и выполнял секретное поручение…

– Адам и Ева поженились, и от них произошли все люди на свете! Арабы! Русские! Китайцы! Братья женились на сестрах! Тети женились на дядях! – завопила на весь дом Марфа Кондратьевна.

– Эка ее понесло… – Лев Арнольдович закрутил головой, ища бутылку коньяка.

– Не верите? – Тюка надула щеки.

– Не верю! – сказала я.

– Священники говорят, что близнецам можно друг на друге жениться! У Адама и Евы родились близнецы! – стояла она на своем.

Забираясь в два часа ночи по шаткой лесенке на шкаф, где лежал залитый соком липкий матрац, я провела рукой по небеленому потолку и тяжело вздохнула. В голову лезли странные мысли об искусственном происхождении материи и причинно-временных циклах, уходящих в точку отсчета. Так грифель карандаша уходит в глубину рисовальной доски.

Получив недельную зарплату у Виктории, я внесла взнос по кредиту, а детям Тюки купила халвы и орехов.

Виктория и ее супруг не переставали хвалить меня:

– Вы замечательная няня! Дима стишки запомнил, слова с выражением произносит! Он полюбил прогулки, сладко спит и с аппетитом ест!

Надо сказать, что их ребенок был развит не по годам, но я старалась придумать такие игры, чтобы вовлечь в них всех детей. Днем мы ходили на детскую площадку, и я катала малышей на качелях и каруселях, что вызывало общий восторг.

Окружающим казалось, что перед ними молодая мама. И, честно говоря, мне это нравилось.

Виктория между делом сообщила, что ее сестру, которая умерла в детстве, звали Полина, и когда бабушка Димы узнала, как меня зовут, разрыдалась.

– Иногда мертвые возвращаются к живым через тех, кто находится в нашем мире, – сказала я.

– Мы это поняли, – ответила Виктория.

Дома в прихожей я застала пожилого чеченца. Представительный седой мужчина в папахе и кожаной куртке с каракулевым воротником учтиво благодарил Марфу Кондратьевну за помощь сыну.

– Сын из Швеции написал, что у него все хорошо. Жилье дали! Пособие! Будет жить как человек! – радовался чеченец. – В России его за терроризм осудили и, если бы не московские правозащитники, упекли бы за решетку на полжизни! Зашел вас лично поблагодарить.

Тюка рассыпалась в учтивости и просила гостя остаться, обещая угостить его чаем. Но пожилой человек вежливо отказался:

– Я на машине приехал. Ждут меня у подъезда.

– Русские во всем виноваты перед чеченцами, – горько стенала Марфа Кондратьевна. – Русские бомбили Чечню! Столько чеченских детей погибло!

– Русских детей в первую очередь, потом уже и чеченских, и ингушских, и детей других народов… – встряла я в беседу. – В Грозном-то в основном русские жили сотнями тысяч, они-то и оказались под бомбами!

Чеченец кивнул:

– Да, мы жили все вместе и вместе умирали.

Тюка недовольно фыркнула, сделав мне знак помалкивать, и умчалась в кабинет. Появилась она оттуда буквально через несколько секунд с пачкой новеньких пятитысячных купюр.

– Это вам, – сказала она чеченцу. – Примите от души.

Здесь пятьдесят тысяч.

– Что вы! – отшатнулся мужчина. – Я не за этим пришел. Я только сказать слова благодарности. Уберите деньги!

Марфа Кондратьевна, согнувшись в поклоне, вытянула руки вперед и начала причитать на всю квартиру:

– Чеченцы пострадали! Чеченцы несчастные! Мы обязаны помнить нашу вину, наш грех! Вы обязаны взять деньги! Иначе вы обидите меня.

– Да не нужны мне ваши деньги, – отмахивался мужчина, попятившись к входной двери.

– Это помощь для чеченцев из правозащитного фонда, – не разгибаясь, жалобным голосом продолжала Марфа Кондратьевна. – Умоляю, возьмите. Простите наш грех перед вашим народом.

Я наблюдала за происходящим с открытым ртом. Нехотя мужчина протянул руку и взял пачку купюр, сунул ее в нагрудный карман куртки, после чего быстро попрощался и вышел.

В субботу я, Лев Арнольдович и дети поехали в гости. Мойша и Рита жили у метро «Коньково». Их однокомнатная квартира в хрущевке, заваленная книгами, была настолько крохотная, что мы еле втиснулись на миниатюрный диванчик в шестиметровой кухоньке. Комната больше походила на кладовку: в ней стояли стеллажи, картинные рамы, лыжи, лежали краски…

Мне пожилые супруги понравились сразу: Мойша – крупный мужчина с выразительным взглядом и приятным баритоном, и утонченная Рита, блиставшая эрудицией.

В советское время Мойша работал на телестудии, создавал мультфильмы для дошкольников, а Рита преподавала в университете английский язык. Сейчас она рисовала акварелью, иногда писала картины маслом и, если везло, продавала их у входа в метро; Мойша, выйдя на пенсию, увлекся фотографией и каждый год ездил в Карелию – фотографировал озера.

– Всю жизнь пахали, а нажили только эту тесную конуру, – пошутил Мойша, показав на стены. – В Европе у собак и то будки просторней!

– Полина, приходи к нам иногда, будем учить английский! – предложила Рита.

Увы, такого таланта, как у деда Анатолия, знатока шести языков, у меня не наблюдалось. Я самостоятельно учила в войну английский, но говорить было не с кем, да и сейчас, кроме Риты, никто из моего окружения не знал по-английски ни слова: Лев Арнольдович и Тюка всегда пользовались услугами переводчика.

За столом Мойша и Рита поделились горем: их единственный сын Мирослав оставил суету мирской жизни и отправился в монастырь, став послушником.

– Его ряженые одурачили, заставили печь просфоры. Он на церковь работает бесплатно! Там дурачков любят, – сетовала Рита, пытаясь вилкой наколоть фасоль в винегрете, та ускользала. – Вся беда из-за девушки приключилась. Прикипел он сердцем к однокурснице, а она посмеялась над тем, что он неопытный в отношениях. Разбитная, прожженная попалась. Выставила его на посмешище перед студентами и преподавателями: мол, молодой, в интиме ничего не смыслит. Вот он университет бросил и подался в монахи!

Рита угощала нас винегретом, подавала плюшки с сахаром. Дети Тюки с жадностью набросились на угощение, не обращая внимания на разговоры взрослых.

Мойша и Лев Арнольдович пили красное вино, мы с Ритой – чай, а за окном плыли серые снежные облака, навевая чувство безнадежности.

Христофор, наевшись, отыскал в старом альбоме несколько чистых листов и принялся рисовать для меня парусник.

– Когда я вырасту, ты, Полина, еще не будешь старой, – размечтался он, сидя на полу среди разбросанных карандашей. – Я смогу на тебе жениться, мы станем покорять моря и страны, искать сокровища…

Я, Ульяна и Любомир, слушая его слова, веселились.

– Полина – наша Че Гевара! – резюмировал Лев Арнольдович. – Надо ей крутой берет купить! Она революцию сделала – научила Марфу Кондратьевну чашки мыть!

Поскольку всю неделю Тюка от меня успешно скрывалась, я решила ее подкараулить. Ночью она на цыпочках кралась из кабинета в спальню, а я выскочила навстречу из туалета.

– Что надо?! – заикаясь от неожиданности, спросила Марфа Кондратьевна.

– Деньги! – жестко сказала я.

Правозащитница бросилась обратно в кабинет, и ей почти удалось захлопнуть дверь, но я успела подставить ногу – мамины уроки не прошли даром.

– Когда отдадите деньги за проезд?! – спросила я. Марфа Кондратьевна сунула руку под черную водолазку, вытащила из бюстгальтера пятьсот рублей, швырнула их мне и захлопнула дверь.

– Это всё! – истерически прокричала она.

Наутро Лев Арнольдович оставил Аксинью на Марфу Кондратьевну, которая от его поступка рвала и метала, а потом заявила, что это вражеский сговор – лишь бы не пускать ее на воскресный митинг. Мы, невзирая на гремящие вслед проклятия, дружно собрались и отправились к мистику Потапу в Чехов.

Сидя в электричке, под детский смех я перебирала сны, словно четки: коралловые острова в океане, где зеленые пышные пальмы и кристально-белый песок; пиратская шхуна с парусами, сотканными из грешных человеческих душ, ведомая межгалактическим капитаном. Моя одежда во сне была грубой, в отличие от расшитого жемчугом камзола мистического флибустьера, а мои светлые волосы, заплетенные в косы, перехлестывали белые ленты. Я и межгалактический капитан, стоя на корме парусника, различали под толщей океанской воды светящиеся спиральные галактики.

– Ты видишь будущее и прошлое одновременно, поэтому происходит путаница, – задумчиво сказал межгалактический капитан.

Тюка во сне превратилась в равношипного краба и бестолково клацала клешнями, а Лев Арнольдович с Аксиньей собирали в мешок провизию.

– Мы поплывем в маленькой деревянной лодке за горизонт, а потом начнется шторм, лодка перевернется, и мы наконец утонем! – возбужденно бормотал Лев Арнольдович. – Это наилучшее завершение нашей бестолковой жизни!

В какой-то момент я засмотрелась на сияние бездны, и оттуда, из глубины, появились мертвые, чьи глаза ничего не видят: в них не было зрачков. Мертвые перемещались наугад. Чтобы удержаться вне времени, они поклонялись дьяволу.

– Мы всюду, и нет нас нигде, – говорили мертвецы.

– Блуждающие вне времени погибают, если на них попадет святая вода, какой запасаются православные на праздник Крещения, – усмехнулся межгалактический капитан и протянул мне стеклянный пузырек.

Я открыла его и обрызгала их.

Святая вода обжигала несчастных, словно серная кислота, и они превращались в пар, теряя человеческий облик. Ради существования мертвецы согласились платить столь высокую цену – служить темному лорду.

Мы заключили договор: их предводители собрались вместе, и каждый поднял над головой бамбуковую трость.

– Никогда и ни при каких условиях вы, будучи невидимыми и бестелесными, не проникнете в то пространство, где буду я, и не помешаете моему делу, и не станете мне преградой, – сказала я.

Мертвецы произнесли клятву на латыни. Смысл ее был таков, что они берут в свидетели того, кому служат, и выполнят все, чего я потребовала.

Это было необычайно торжественно.

– Идите с миром, – покровительственно сказал им межгалактический капитан.

– Ох, Полина, похоже, менты здесь. – Дернул меня за рукав дубленки Христофор и таким образом отвлек от разбора сновидений.

В электричку мы сели по поддельным социальным билетам и немного волновались, что на какой-нибудь станции в вагон зайдут контролеры и нас оштрафуют. У Льва Арнольдовича оказалось полным-полно таких билетов.

– Государство нас нагибает, а мы не гнемся! – аргументировал их наличие пожилой миротворец.

– К деду Потапу! В Чехов! – задорно выкрикивал Любомир.

Во время пятиминутной стоянки милиционеры благополучно прошли мимо, а Лев Арнольдович выскочил на перрон и купил в ларьке слойки с клубничным джемом. Я начинала чувствовать себя дочкой Льва Арнольдовича. У меня не было отца, и никто никогда не покупал мне слойки. Всё детство мама одаривала меня тумаками и твердила, что мой отец умер.

– Можно я буду называть вас папа? – спросила я Льва Арнольдовича.

На самом деле вопрос был серьезный, и мне понадобилось немалое усилие, чтобы он прозвучал просто и забавно.

– Можно, Поля, – спокойно разрешил он.

– Да! Полина нам сестра! – восторженно загалдели дети и запрыгали по вагону.

Пока мы ели слойки, Лев Арнольдович, тряся отросшей бородой, рассказывал истории из молодости.

– Мы с Потапом знакомы полвека! Когда-то вместе батрачили, строили в сибирских деревнях коровники, на это и жили.

– Папа! Расскажи, как дед Потап сковырнулся в сугроб! – стали просить Ульяна и Любомир.

– Потап всегда считался славным парнем. Совсем не волшебником, – начал издалека Лев Арнольдович. – Он приходил домой после тяжелой работы, порол сына ремнем за неуспеваемость в школе, ставил синяки под глаз жене и, выпив бутылку водки, затягивал «Ой, да не вечер, да не вечер…».

– Ха-ха-ха! – смеялись дети.

– Под утро Потапа обычно увозил милицейский «бобик», который вызывали соседи. «Настоящий русский мужик!» – отзывались о нем товарищи. Однажды ударил лютый мороз, и Потап поскользнулся на крыше пятиэтажного здания – он помогал дворнику сбивать сосульки. Сделав в воздухе кувырок, Потап с размаху влетел в сугроб…

– О-о-о! – восхищенно сказал Христофор, наматывая на палец соплю. – Вот это я понимаю – полет!

– Выпивши, Потап неоднократно падал с балкона, но такой полет, сынок, ты прав, был особенным! В жизни Потапа появились люди в белых халатах, заплаканная несбывшаяся вдова, грустный сынок и, самое главное, – прозрение! – сделал акцент на последнее слово Лев Арнольдович.

– Прозрение?! – удивилась я.

– Магия! – завопил Христофор и проворно съел соплю.

Махнув на старшего сына рукой, Лев Арнольдович продолжил:

– Потап заявил: «Я пророк!» В начале девяностых годов прошлого века к подобному заявлению отнеслись настороженно, но в психбольницу не сдали – дивиденды перестройки. Соседи и приятели перестали узнавать Потапа – он больше не пил. Почуяв недобрый знак, они разбрелись к самогонным аппаратам со жгучей обидой в душе. Жена ушла к маме. А новоявленный пророк часами сидел в коммунальной квартире и медитировал то на таракана, отдавшего жизнь тапочке, то на круг от стакана и тому подобные вселенские знаки. Затем он понял, что пришла пора донести миру благую весть! – здесь Лев Арнольдович театрально выдержал паузу. – Потап вынул из носка двести рублей и отправился в путь-дорогу!

– Куда же он отправился? – поинтересовалась я. – На двести рублей далеко не уедешь!

– Из Сибири в Москву Потап добирался на электричках, бойко унося ноги от навязчивых контролеров. Питался, чем добрые люди угостят. Мылся снегом. Через месяц, попетляв по Руси-матушке, Потап прибыл в столицу. На вокзале его ограбили, наглядно продемонстрировав, как в современном мире встречают пророков: отняли дерматиновую куртку, шапку из собачьей шерсти, ну и, разумеется, те самые двести рублей. После этого Потап поселился в трубе под мостом. Тамошние бомжи охотно верили его байкам о спасении души и делились с ним объедками. Потап прожил в Москве около года, собирая милостыню и поучая народ мудрости, а потом решил идти дальше и отправился в Индию.

– Индия – страна чудес! – радостно пропел Христофор, облизывая палец.

– Благословенная Индия встретила Потапа большим наводнением. Сидя сутки на дереве рядом со старым индийцем и слушая его ломаный английский, он обрел бесценные знания, затем познакомился с общиной йогов, живущих на улице, – продолжил рассказ Лев Арнольдович. – Потап и его новые друзья соорудили дом из картонок. Как-то, заснув, Потап проснулся без штанов. Их сняли бродяги. Но даже в этом он увидел откровение: без потерь не постичь истину.

В Индии Потап жил пять лет, научился говорить на хинди, побывал в Гималаях.

Когда подстилки из веток ему не доставалось, он спал на голой земле или карабкался на дерево и оттуда глядел вниз – на людей и коров.

Потап научился разбираться в травах. На обед и ужин ему часто приходилось питаться ими. Он выучил мантры.

«Чуткий к песням живот не урчит от голода», – так говорит Потап. И чудо, которого он так ждал, случилось: его заметил Саи-Баба. Про йога Саи-Бабу ходили легенды, будто он создает предметы из воздуха. Потап убедился в этом лично, попав к нему оборванным, грязным и голодным. Паломники выдали Потапу тарелку с фруктами и чистую одежду.

О чем беседовал он с величайшим йогом, точно неизвестно, но есть их общие фото, доказывающие, что встреча состоялась, а не является фантазией Потапа. Затем мой друг вернулся в Москву и занялся врачеванием.

– Приехали! – разом закричали Ульяна и Любомир.

Помпоны на их шапках смешно запрыгали из стороны в сторону.

Выйдя из электрички, мы попали на торговую площадь. Дом Потапа в три этажа выделялся среди других строений: он был полукруглый, с невероятным количеством окон. Хозяин построил его сам.

– Дом в виде дерева! По веткам внутри можно лазить! – ликовали дети.

– На первом этаже не беситесь, там старые родители Потапа живут! Им под сто лет! – предупредил Лев Арнольдович. – У них тяжелая форма склероза, каждые полчаса они спрашивают: «Когда же обед?!»

Я насчитала в холле первого этажа семь окон, которые выходили на разные стороны света; с южной стороны к дому был пристроен длинный флигель с отдельным входом – обитель старых родителей.

– Я исцеляю любой недуг! – сообщил нам Потап, кланяясь по-восточному.

Это был мужчина лет шестидесяти пяти, плотного телосложения. Он был в коричневом хитоне, голову его украшал тюрбан из бежевой индийской кисеи, инкрустированный крупной рубиновой брошью.

– У Потапа во дворе есть баня с парилкой, парк с качелями и шахматы в человеческий рост! – хвастливо шепнул мне Лев Арнольдович.

– Здесь сытно кормят! – вставила Ульяна. Потап довольно усмехнулся в бороду.

Мальчишки бросились обнимать волшебника.

Из холла первого этажа нас направили по винтовой лестнице через люк на второй этаж, где налево и направо лучились деревянные настилы-дорожки, как могучие ветви дуба; между ними качались подвесные мосты, и каждая комната под потолком представляла собой островок, зависший в пространстве. Комнаты-острова подпирали мощные резные колонны из дерева. Внутри комнаток лежали шкуры пушных зверей и драгоценные камни. Словом, создавалось ощущение, что мы на самом деле попали к волшебнику. Стены удивительного сооружения украшали индийские безделушки, стеклярус и ветряные арфы. Бронзовые фигурки мудрого слона Ганеши смотрели на нас с перил мостков, яркими африканскими масками наполнялось пространство, и то там, то тут загадочно усмехались нефритовые Будды.

В самой верхней комнатке находилась мастерская, где Потап изготавливал лечебные амулеты из полудрагоценных камней и заваривал травы.

Лев Арнольдович, Христофор и Любомир вместе с Потапом сразу отправились в баню. А мы с Ульяной сели на ворсистый ковер, облокотившись на мягкие подушки. С нами любезно щебетали жена Потапа Анфиса, женщина лет пятидесяти, стриженная под машинку, и ее дочь Фирюзе от предыдущего брака.

Фирюзе на днях исполнилось пятнадцать. Она страдала легкой формой аутизма, но, в отличие от Аксиньи, которая постоянно мучилась агрессией, держалась спокойно. Она застенчиво улыбалась, охотно отвечала на вопросы, слегка путаясь в мыслях. Задумываясь над ответом, Фирюзе старалась произнести фразу правильно, логично выстроить предложение. Ее психическое развитие соответствовало возрасту шестилетнего ребенка, но говорила Фирюзе красиво, языком настоящей русской литературы, словно сойдя со страниц произведений Льва Толстого.

Карие миндалевидные глаза Фирюзе смотрели на мир восхищенно и внимательно, золото кожи выдавало, что отцом ее был мужчина азиатского происхождения. Черные с темно-синим оттенком, цвета воронова крыла косы украшали красные шелковые резинки.

Фирюзе была одета в индийское сари небесного цвета, которое подчеркивало ее миловидность и изящество. Она показала нам свои рисунки, сделанные гуашью и акварелью.

– Ягненок родился в хлеву. Я рисовала на благо. Пусть ему повезет и его не съедят, не растерзают. Птица тоже живет в хлеву. Птице сломали крыло. Птица хочет попасть на небо… – сказала Фирюзе.

– Птица когда-нибудь полетит? – спросила я.

– Нет. – Она покачала головой. – Плохие люди сломали крыло. Но я подарила ей небо. Видишь, какое оно синее? Птица может его видеть.

– Молодец, Фирюзе! – похвалила Ульяна.

– Моя большая победа! Моя гордость! – похвастался Потап, забираясь через люк на второй этаж. – Раньше Фирюзе была как Аксинья! Ничего не говорила, билась головой об стену, мычала, выла, крякала! Хоть в психбольницу сдавай! Но я нашел способ, как ее излечить.

Анфиса, услышав слова мужа, вскочила и поклонилась ему в ноги, нараспев произнеся:

– Ом-м-м, Сиддха[1]!

– Вы и Аксинью можете вылечить? – спросила я.

– Несколько лет над этим бьюсь, – признался Потап. – Но всё осложняется тем, что ее дурная мать Тюка берет свое начало от прародительницы Евы.

– Библейской Евы? – переспросила я.

– Все женщины на Земле берут свое начало либо от Евы, либо от Лилит – первой жены Адама. – Потап подошел к столику у окна и плеснул в хрустальный бокал красного вина из глиняного кувшина. – Если женщина происходит от прародительницы Евы, она неумна, некрасива, верит в примитивные религии и совершенно не умеет воспитывать детей. Дура, по-простому. Когда женщина происходит из могущественного рода свободолюбивой Лилит, ей подвластны природные стихии, черная и белая магия, она умеет проникать в параллельные миры. Такие женщины прекрасны, остроумны и полны страсти.

– Потап, сколько жен ты за жизнь поменял? За последние двадцать лет их у тебя сменилось семь! Я считал! – поддел старого друга Лев Арнольдович, поднимаясь с мальчишками по винтовой лестнице. Распаренные, раскрасневшиеся, они возвращались из бани.

– Тетя Анфиса – номер семь! – поддержал беседу Христофор.

– Потап, ты что, внучек Лилит никак отыскать не можешь? – продолжил свою мысль Лев Арнольдович.

Потап не спускал с меня глаз и на колкость Льва Арнольдовича никак не отреагировал.

– Ты, Полина, конечно, знаешь, что твоя прародительница Лилит? – спросил он меня, загадочно улыбаясь.

– С чего вы это взяли?! – воскликнула я.

– Увидел, едва ты вошла! – ответил Потап.

Анфиса в расшитой льняной рубахе, продолжая периодически подходить и кланяться мужу, накрывала на стол. Она приготовила к нашему приходу сочный пирог с квашеной капустой и овощное рагу в глиняных горшочках.

– Лилит тоже жена Адама? – встрял в беседу Любомир.

Его розовая физиономия выглядела смущенной.

– Да, малыш. Лилит была создана Богом из вселенского огня! – объяснил Потап. – А скудоумная Ева сделана из ребра олуха Адама.

Христофор и Любомир, не сговариваясь, потрогали свои ребра.

– И мне плесни, – попросил Лев Арнольдович, устремляясь к столику, где стоял кувшин с красным вином.

– У Лилит – недоступных созвездий венец. В ее странах алмазные солнца цветут, – процитировал Потап стихи Николая Гумилева.

От запаха съестного кружилась голова: в доме Тюки мы не видели ничего подобного, там и духовка не работала до моего прихода. Утомляясь на работе, я вечерами по-быстрому варила суп или кашу для детей, никаких изысков.

После сытного и вкусного обеда, которым нас угостили в доме Потапа, я увлеклась картами звездного неба, а потом спустилась на первый этаж и заглянула в телескоп. Дети крутились рядом.

Анфисе захотелось поделиться со мной своей историей любви:

– Такое счастье, что несколько лет назад мы с дочкой пришли на семинар о Гималаях. Дочь моя пребывала в совершенном безумии. Потап в толпе заметил нас и предложил помощь. Сейчас Фирюзе моет посуду, убирает, подчиняется правилам этикета! А я обрела мужчину!

– Семинар о Гималаях? – уточнила я, разыскивая на темном полотне неба яркие скопления.

– Потап много лет искал вход в Шамбалу. В Гималаях он познакомился с человеком, который обучил его исцелению, так он нашел свой путь, – объяснила Анфиса.

– Можете рассказать о методе лечения? – оживилась я.

– Мы можем показать! – сказал Потап, выглянув из открытого люка на втором этаже, и помахал нам бутылкой рома. Он и Лев Арнольдович уже осушили кувшин с вином.

– Да! – Анфиса засветилась от счастья. – Есть красное, черное и белое направления! Там много физических упражнений! Но совсем маленьким детям их делать нельзя, только с десяти лет…

Услышав последнюю фразу, я сказала:

– Я, пожалуй, откажусь.

– Может, ты еще передумаешь? – с надеждой спросила меня Анфиса.

Я вежливо улыбнулась и, оставив детей у телескопа, отправилась в библиотеку на третий этаж по канатному мосту. В библиотеке были собраны книги на хинди, английском, русском, французском. Большая часть посвящалась различным эзотерическим учениям.

Из комнатки-островка на третьем этаже мне было слышно и видно, как Лев Арнольдович и Потап потребовали у Анфисы принести еще кувшин с вином из погреба.

– Шакти! Шакти! – неслось от стола, за которым пировали мужчины.

– Да, в Полине много энергии Шакти, – соглашался с другом изрядно охмелевший Лев Арнольдович.

– Я допью ее чай! Это прибавит мне сил! – воскликнул Потап.

И я увидела, как он допивает остатки зеленого чая из моей чашки, и поморщилась. Вот и пойми этих волшебников, из чего они плетут свою магическую паутину.

Назад в Москву ехали поздно.

Лев Арнольдович был пьян, но на ногах держался, периодически напоминая, что он закаленный сибиряк и никакой алкоголь над ним не властен. Я выросла в обществе, где распитие горячительных напитков страшно порицается, поэтому в душе осуждала его за пагубное пристрастие. Любомир, Ульяна и Христофор носились по вагону, несмотря на позднее время. Мы радовались, что оторвались от контролеров, и вспоминали, как по дороге в Чехов перелезли через железнодорожные пути в неположенном месте.

Выйдя из электрички в Москве, Христофор подошел к круглосуточному ларьку и голосом заправского алкаша потребовал:

– Дайте мне бутылку «Колокольчика»! Сорванцу продали бутылку газировки.

Мы успели на последний автобус, который шел до Битцевского парка. На сердце притаилась грусть, что этот день канет в Лету, а я не успела сделать хорошее дело: на какой-то станции мы видели бездомную собаку, которая бегала по шпалам. Я бросилась было с перрона вниз, чтобы ее вытащить, но Лев Арнольдович меня удержал.

– Ты что, Поля! Сейчас под скорый поезд попадешь! – закричал он.

– Надо ее спасти! – твердила я.

– Не смей! Тебя электричка разорвет! – Лев Арнольдович не отпускал меня. – Здесь высота два метра, я тебя не втащу обратно.

От женщин на станции выяснилось, что эта собака живет на путях уже более полугода и в любой момент может погибнуть. Иногда люди бросают ей вниз объедки.

– У нее там подстилка есть!

Мимо летел поезд. Я зажмурилась. Но собачка действительно нырнула под перрон.

В шесть утра, до работы, мы с Христофором делали уроки. Родителям такая ноша была не по силам: едва Лев Арнольдович приближался к сыну с учебником, тот начинал разбрасывать книги, рвал тетрадки и орал, что учиться не будет.

– Не заставите! Хрен вам! – вопил Христофор.

– Как же так, сын? Нехорошо! – увещевал его отец.

– Зачем люди учатся?! Чтобы работать! А мне работать не надо! Мы москвичи, у нас есть квартиры, и мы их сдаем в аренду. У меня и так деньги будут! – объяснял свой отказ Христофор.

Выяснилось, что раньше для этой цели был нанят репетитор, который прежде работал в психбольнице с буйными пациентами, но и он сбежал, не выдержав напора мальчишки.

Со мной Христофор сделал все уроки и даже сам собрал портфель.

– Вот так-то, – сказала я. – У нас в горах строго, заупрямишься – и всё, нет головы.

– Передам от тебя, Полина, привет батюшке Феофану! – пообещал Христофор.

Пока я занималась с ним, родители надели на Любомира памперс.

– Что это такое?! – возмутилась я.

– Любомир пописал на пол, устроил протест, – пожаловалась мне Марфа Кондратьевна.

Памперс с Любомира я тут же сняла и вручила ему половую тряпку:

– Где пописал, там вымой. Живо!

Писание на пол после этого прекратилось.

Вечером Марфа Кондратьевна, закосив под блаженную – это был ее фирменный стиль, – объявила, что договорилась со знакомым профессором во Франции: если я буду усердно нянчить ее детей, содержать ее дом в чистоте и порядке, то через пару лет смогу уехать в Париж и поступить в Сорбонну.

– Факультет русской литературы. Безоблачное будущее! Сказочный мир! Но вначале тебе нужно преданно послужить у нас! – сказала Тюка.

Несмотря на то что мое первое правило гласит «никому не верь», услышав обещания правозащитницы, я расцвела. Но когда таинственный профессор написал мне письмо на электронную почту, засомневалась.

Получив его послание сразу после разговора с Марфой Кондратьевной, раздобрившейся настолько, что разрешила пройти в кабинет к компьютеру, я задала профессору вопрос о том, какая стипендия в Сорбонне. Мне ведь надо на что-то жить во Франции и помогать матери в России. Профессор не отвечал несколько дней, но после череды моих писем о жизни на войне признался, что пасет коз в грузинском селе. Марфу Кондратьевну видел однажды, будучи проездом в Москве, а теперь она попросила, чтобы он разыграл меня и потянул время.

– Больше я в ее аферах участвовать не буду, – неожиданно усовестился «профессор-пастух».

Получалось, что вовремя заданный вопрос моментально рушил хитросплетения, словно серебряная пуля, убивающая монстров.

– Какая же вы благодетельница, если беззастенчиво сели на шею беженке? – спросила я Марфу Кондратьевну. – Вы не оплачиваете мой труд, безнадежно лжете про Сорбонну, а моя мама по вашей милости мерзнет в ледяном доме. Мне нужно платить кредит. Помощи – ноль. И болят ноги, где были осколки от ракеты.

– Э-э-э… – Тюка не знала, как выкрутиться.

– В Москве есть правозащитные организации или русские меценаты, которые помогают реально пострадавшим на войнах? Или, может быть, вы помогаете таким людям? – засмеялась я ей прямо в лицо.

– Нет! Ничего подобного не существует! – отрезала Марфа Кондратьевна и проворно шмыгнула в кабинет. Оттуда раздался ее возмущенный возглас: – Неблагодарная чеченская скотина! Как ты всё разнюхала?!

– Талант! – в тон «правозащитнице» ответила я.

Мой гардероб составляли изношенные джинсы из комиссионного магазина. Всё, что нажила моя семья: квартиры, машину, многотысячную домашнюю библиотеку и раритетные вещи, – забрала война. Нынешнее жилье моей матери едва ли можно было назвать домом. Чтобы она не осталась на улице, я платила кредит под грабительские тридцать шесть процентов в год, а она выносила помойное ведро к выгребной яме и продолжала греться у костра.

Отправляя маме письма, каждый раз я придумывала вымышленное имя и адрес, чтобы никто не засек нашу переписку. За людьми, пережившими войны, осуществлялся негласный надзор, и я не хотела, чтобы кто-то, помимо матери, читал мои откровения, но самое главное было, чтобы не вычислили, где я в настоящий момент обитаю. Мама жила мечтами о лучшей доле и писала ироничные стихи.

Марфа Кондратьевна исчезла внезапно.

– Где мама? – спросила я Христофора, вернувшись с работы.

– В милиции, поди, сидит, – отмахнулся Христофор. Она отсутствовала уже вторые сутки.

– Где ваша супруга? – поинтересовалась я у Льва Арнольдовича.

– Тюка?! – Лев Арнольдович был так рад, что совсем ее не искал.

– Ну да, – подтвердила я. – Где она?

– Наверное, на митинге. Хочет переворот в стране совершить…

Напевая веселую песенку о пиратах, он взял бутылку вина и отправился к Вахтангу Давидовичу на десятый этаж.

– Мама нашлась? – периодически спрашивала я в круговороте домашних дел.

– Не знаем! – отвечали домочадцы.

– Куда же она исчезла? – задавалась я вопросом. Все пожимали плечами.

Лев Арнольдович наконец принялся обзванивать знакомых, которые частенько сидели в милицейских участках и любили ходить на митинги, и выяснилось, что Марфа Кондратьевна в Барселоне, но вот-вот улетит в Женеву.

– Как же это?! – в шоке спросила я.

– Ничего удивительного! – объяснил Лев Арнольдович. – Она вышла за хлебом, ей позвонили и пригласили рассказать о Кавказе, об угнетенных народах, о войне в Чечне и оппозиции в целом. В ее сумке всегда есть деньги и загранпаспорт с многолетней шенгенской визой. Она села в самолет и улетела. Просто нас забыла предупредить. Так бывает.

С тех пор, когда она исчезала, я не беспокоилась и вопросов не задавала.

Пользуясь кратковременным отсутствием супруги, Лев Арнольдович перенял мои замашки и начал покрикивать на детей: «Хватит баловства, я здесь главный пират!», «Слушайте старого боцмана!» и «Пикнете – не будет вам компьютера!»

Дети присмирели. Особенно благотворно подобное воспитание влияло на Христофора, который даже начал посматривать на отца с уважением.

Марфе Кондратьевне осмелевший Лев Арнольдович отвечал по телефону следующим образом: «Ты заплутала в Швейцарии, нерадивая макака? Там и живи, фанатка Ходорковского!»

Она злилась и бросала трубку.

Прогуливаясь днем на детской площадке с Димой, Любомиром и Ульяной, я познакомилась с няней Варварой и ее воспитанниками.

– Приехала в Москву в девятнадцать лет, – поделилась она. – Попала на работу в хорошую семью. Когда ребенок подрос, его отдали в детский сад, а я ушла жить к другим людям. Сейчас мне сорок восемь. Я еще не встречалась с мужчиной. Не была на свидании. Ни с кем не целовалась. Нянчу чужих детей…

Варвара была видной женщиной с русыми волосами и широкой улыбкой. Ее молодость утекла как песок в любви к воспитанникам.

– Никакого отпуска, зарплата черная. Медицинской страховки нет! Нет будущей пенсии. Жилье снимать дорого. Кредит взять не могу. Работаю, чтобы содержать больных родителей. О личной жизни теперь уже и не мечтаю. Поздно! – неожиданно Варвара расплакалась.

Я сочувственно кивала.

Мне не хотелось повторить судьбу Варвары, я быстро поняла, что няня, в отличие от родителей, посвящает себя детям полностью. Няня с проживанием – катастрофа для молодой девушки. Чтобы выйти в магазин за продуктами, нужно получить разрешение хозяев. О том, чтобы встречаться с кем-то, невозможно помыслить. Где познакомиться с мужчиной? На детской площадке? Но там молодые отцы, у которых есть жены. Няня всё время окружена детьми и проводит с ними больше времени, чем родная мать.

В моем случае всё усложнялось еще больше, так как главной моей целью было найти издательство и напечатать дневники, а после снять по ним фильм. И еще у меня была мечта заниматься литературой, писать книги.

Одна мысль о том, что придется жить вне литературы, приравнивалась к тому, что я нахожусь в ГУЛАГе. Я начала писать стихи в пять лет, прозу – в девять и помимо дневников сочиняла повести, рассказы и романы, которые мама нещадно сжигала или выбрасывала на помойку.

– Работать на рынке надо! – постоянно твердила она.

Только упорство, недоверчивость и упрямое желание сделать по-своему позволяли мне удержаться на плаву.

Слушая, как плачет Варвара, я закрыла глаза и увидела себя знаменитой писательницей. То, что происходит сейчас, не более чем фундамент для моих будущих произведений, все, кто меня окружают, – мои персонажи, явившиеся ко мне наяву. Я буду любить их, я буду им сострадать, и я расскажу их истории. Нужно запомнить в мельчайших деталях, как дрожат уголки губ Варвары, как прозрачная слезинка переливается на солнце, я обязана научиться переплавлять боль в искусство, иначе здесь не спастись, не выжить.

Лежа ночью на шкафу в комнате, пропахшей кошачьей мочой, сколько ни мой полы, я шепотом твердила в пустоту:

– Я не сдамся! Меня зовут Полина Жеребцова.

Из православного интерната нежданно отпустили Глафиру. Она приехала погостить, прихватив с собой подружку Шухрат. Юркая кареглазая девушка происходила из неблагополучной татарской семьи, где папа и мама пили водку и откуда ее принудительно забрали работники соцзащиты. Обладая боевым нравом, Шухрат умела постоять за себя и осадить собеседника. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: эта юная особа добьется многого, она в отличие от родных решила идти по ровной дороге.

– Пить и курить нельзя! Мозги от этого набекрень! – заявила Шухрат, когда увидела, как Лев Арнольдович распивает коньяк.

Он внимательно посмотрел на миниатюрную татарскую девушку и стыдливо убрал бутылку за радиоприемник.

Мы с ней сразу поладили.

Шухрат в свои пятнадцать лет запоем читала книги и могла поддержать беседу на любую тему, а в философии и естествознании разбиралась куда лучше Тюки-правозащитницы.

Я пришла в неописуемый восторг, когда после ужина Шухрат, поблагодарив меня за стряпню, отчетливо произнесла:

– Эй вы, барчуки! – Лев Арнольдович и вернувшаяся из Европы Марфа Кондратьевна совершенно оторопели от грубых слов гостьи. – Вы чего побросали свои грязные тарелки и пустились наутек?! Ждете, что няня Полина за вами помоет? Может, она вам и зад должна подтирать? Ну-ка, быстро взяли в руки щетку и гель и помыли за собой посуду! Совсем вы обнаглели!

Марфа Кондратьевна после этих слов выронила чашку, а Лев Арнольдович открыл рот, но возразить не смог. Только Глафира удивленно воскликнула:

– Почему мы обязаны мыть за собой посуду?!

– Потому что вы люди, а не скот! – беззастенчиво сказала Шухрат.

После этого все вымыли за собой чашки и тарелки и даже убрали объедки.

Надо ли говорить, что Марфа Кондратьевна ее люто возненавидела, а я стала хранителем ее секретов.

Когда младшие засыпали, я почти до самого утра слушала рассказы Шухрат. Она спала на старом поломанном кресле. Кресло давно не раскладывалось, и под ноги, чтобы их вытянуть, дети складывали горкой мягкие игрушки.

– Мы с Глафирой живем в каморке под самой крышей. По ночам мы мечтаем сбежать из приюта, но больше всего – сбежать из России! Мы с Глафирой перемахнем через забор, а потом через границу и будем свободны! – мечтательно вздыхала Шухрат, а Глафира согласно гукала с дивана, куда ее положили спать с Христофором, Ульяной и Любомиром.

– Осенью мы ходили в лес, провалились в болото и чуть не погибли! – пожаловалась Глафира. – Вокруг православного приюта – топь, торфяные болота!

– Где были в это время ваши наставники? – Я свесилась со шкафа.

– Не знают они ничего! – ответили девчонки.

– Как же так?!

– Да им всё равно. Лишь бы мы в пять утра на коленях молились у икон! – объяснила Глафира.

– Девочки лазают на территорию мальчиков и целуются с ними! – поделилась со мной Шухрат. – А мальчики по ночам проникают в комнаты девочек!

– Танька с Колькой уже переспали! – недовольно буркнула Глафира.

– А им сколько? – возник у меня резонный вопрос.

– Четырнадцать! – почему-то обиженно ответила Глафира.

– А мы не ходим к мальчикам! Мы не такие! – заверила меня Шухрат. – Я слежу за порядком! У нас в каморке под крышей – шариат!

– Шариат?!

– Полина, не подумай, что в православном интернате все православные! – по-доброму засмеялась Шухрат. – Я татарка и мусульманка. Папа в тюрьме, мама пьет горькую. Меня забрали из семьи и отправили туда. Никто не захотел слушать, какой я религии. Но я не молюсь по Библии, я молюсь по Корану, а все злятся, и меня уже наказывали. Не давали еду и грозились высечь розгами. Но я по-своему буду делать.

– Правильно! – поддержала я ее. – Никого не слушай, всегда делай по-своему.

– Мне в православном интернате плохо, я задыхаюсь, а в церкви, куда меня принудительно водят, случаются обмороки.

– Энергии не совпадают! – пояснила я.

– Точно! Я это говорила воспитателям. Но они не понимают, идиоты, – согласилась Шухрат.

Еще выяснилось, что, несмотря на внешнюю строгость учреждения, сын главного священника распутничает с юными послушницами.

– А на святки мы колдуем с зеркалом и свечами, – призналась Глафира.

– Дома Глафира притворяется праведницей! Библию из рук не выпускает! – продолжала подшучивать Шухрат.

Глафира понуро вздыхала.

– К нам в интернат как-то мальчика привезли. Он был в модных кроссовках и симпатичной куртке. Кто-то подарил ему, пока он был на передержке. Старшие его избили и всё отняли. Никто не заступился. У нас как тюрьма. – Шухрат загрустила.

– Воспитатели не заступились? – уточнила я.

– Все знали, что мальчик – сирота, значит, никто за него не спросит, – объяснила Глафира.

Утром выяснилось, что к Диме нужно с полудня, а в почтовом отделении предлагали выгодную сделку: купишь рулон фотопленки – проявка бесплатно. Позвав детей на прогулку, я устроила фотосессию. Мы прыгали, лазили на деревянных истуканов, переодевали шапки и платки, веселились как могли. А потом я, Любомир и Ульяна пошли в дом Виктории, где нас ждал вкусный обед и мультики.

Всё в этом мире не вечно, так и Шухрат с Глафирой, обрадованные фотографиям, уезжали в интернат, едва сдерживая слезы. Шухрат в магазине за углом приметила фарфорового ангела. Статуэтка была куплена ею на заначку и подарена мне.

– Пусть ангел сбережет тебя от беды! – сказала Шухрат.

– Спасибо! Буду хранить его! – пообещала я.

К ангелу Шухрат приложила записку: «Я знаю чудесного человека, с которым никогда не скучно. Это ты, Полина!»

Ее записку я вклеила в дневник.

В начале марта в квартире, где я работала няней, начали происходить странные вещи. То с полки, будто сброшенный невидимой рукой, упал свадебный альбом Виктории, и фотографии рассыпались по полу. Я и дети напугались. То на прогулке дорогу нам перебежал черный кот, то, едва мы прошли под высокой аркой, сверху с грохотом обрушились метровые сосульки. Усмотрев в этом недобрые знаки, я насторожилась.

Вечером пришла расстроенная Виктория и сообщила, что разводится с мужем. Чужая семья – потемки, но у них был прекрасный малыш, которого я полюбила всей душой.

– Кто потом на меня посмотрит? Скоро мне исполнится тридцать! Сейчас еще можно встретить мужчину, который купит мне квартиру в Москве! – непреклонно твердила Виктория на мое предложение примириться с супругом.

От переживаний мне стало плохо с сердцем. Выпало это на субботний день, поэтому, переделав домашние дела и приготовив обед, я взобралась на шкаф и лежала там под грохот телевизора – Ульяна и Любомир смотрели мультики.

К десяти вечера с митинга прибыли Марфа Кондратьевна с Христофором.

Завоеватель, не снимая уличную одежду, полез на шкаф:

– Полина! Нам дали сладкие булки, виноград и конфеты! Незнакомый дядя дал на митинге! Пойдем с нами чай пить!

– Нет, спасибо! Болею! – ответила я.

Христофор спрыгнул с лестницы, а когда снова появился, в руке у него была кисть крупного черного винограда.

– Полина, возьми! – попросил он.

Марфа Кондратьевна на кухне истерически завизжала:

– Быстро вернись сюда, Христофор! Никакого ей винограда не положено! Чтобы мы – москвичи – прислуживали лимитчикам?! Никогда этого не будет! Ах ты нахалка! Вставай и топай на кухню! Никто тебе ничего не поднесет! Моего сына она заставила прислуживать! Нам и самим тут мало…

– Да не нужно мне ничего, – ответила я. – Оставьте меня в покое!

Христофор продолжал протягивать мне виноград.

– Иди на кухню, – сказала я ему. – А то мать отругает.

– Совсем она с катушек слетела, – ответил Христофор, положил около меня кисть винограда и был таков.

В доме правозащитников началось веселье: щедрый незнакомец пожертвовал Марфе Кондратьевне крупную сумму денег. Поэтому на время в доме появились продукты и дорогой алкоголь.

Тюка ввела в компьютер пароль, чтобы я не могла посидеть в интернете. Также Марфа Кондратьевна купила дополнительный навесной замок для кабинета, а ключ, который попытался выхватить у нее Лев Арнольдович, спрятала в бюстгальтер.

– Никто не войдет в интернет без моего разрешения! – заявила она.

Приготовив поздний ужин и покормив семейство, я вышла на улицу подышать свежим воздухом, надеясь на краткое одиночество, но не тут-то было: за мной увязались Лев Арнольдович, Аксинья и Христофор. Христофор прихватил на прогулку Мяо Цзэдуна. Оказавшись среди сугробов, кот пустил слюни, завопил дурным голосом, оцарапал Христофора и в мгновение ока оказался на высоченной березе.

Во втором часу ночи для ближайших многоэтажных домов начался концерт.

– Кис-кис-кис! – на разные голоса звали мы кота.

– Спускайся! Мы не ляжем без тебя спать! – кричали с лоджии Любомир и Ульяна.

– Кисонька-мурлысонька, иди к папочке! – просил под березой Лев Арнольдович.

Во дворе начали собираться соседи, набросив на пижамы разноцветные пуховики. Их советы по спасению кота мы тоже испробовали: показывали Мяо Цзэдуну колбасу, забрасывали его снежками, раскачивали дерево… Мяо Цзэдун прижался к макушке березы и плавно раскачивался. В его желтых глазах отражались все страхи мира, подсвеченные расположенными вокруг фонарями.

В четыре утра Лев Арнольдович отправился за стремянкой. Вскарабкавшись по лестнице, он с тростью в зубах перебрался на тонкий ствол на уровень примерно пятого этажа. Береза гнулась и трещала. Соседи матерились. Подобравшись как можно ближе, Лев Арнольдович ткнул кота тростью в бок, и Мяо Цзэдун, сделав сальто, приземлился в сугроб. Следом полетела трость.

– Видите, какой я молодец?! – спросил Лев Арнольдович.

– Видим! Видим! – кричали я и Христофор, поймав Мяо Цзэдуна, недовольно топорщившего усы.

Вернувшись, мы обнаружили Ульяну и Любомира – малыши так и не легли спать, невозмутимую Тюку и Аксинью, которая прибежала домой раньше нас и, довольная, пила шампунь с запахом абрикоса.

Ранним утром позвонила Виктория и сказала, что няня им пока не нужна, – семейные проблемы. «Ни работы, ни зарплаты», – подумалось мне.

– А поедем-ка, Поля, в театр «Шалом»! – предложил Лев Арнольдович.

– Хорошо, – без особого энтузиазма согласилась я.

– Оторвемся от суеты! – продолжил он. – Плюнем на все горести!

– А у нас есть билеты, папа? – Христофор, прогуливающий школу, держал ухо востро.

– Какие билеты?! – хитро усмехнулся Лев Арнольдович. – Я – еврей, а это – еврейский театр! Чувствуешь связь?

Добирались мы до театра «Шалом» несколькими автобусами и троллейбусом. Сетовали, что с нами нет Глафиры и Шухрат.

Антифашистское театральное действо мгновенно перенесло нас в матрицу полей Второй мировой войны.

После спектакля важных гостей пригласили на фуршет. Лев Арнольдович подмигнул нам и шмыгнул за кулисы. Высмотрев «Путинку» – так называлась водка, – он тут же приложился к бутылке, на ходу закусывая хрустящим соленым огурцом. Мы с детьми тоже не растерялись: набрали с тарелок в сумку мармелада и халу с кунжутом. Подбадривали мы друг друга фразой из бородатого анекдота: «Это для тети Сары!»

– Нам повезло, что мы чуть-чуть евреи! – щебетали Ульяна и Любомир.

После мы отыскали батут за сценой и прыгали на нем, а Лев Арнольдович, покачиваясь в разные стороны после «Путинки», влез на веревочную лестницу рядом с батутом и, болтаясь под потолком еврейского театра, кричал что было мочи:

– Я старый боцман! Наш бриг не потонет! На абордаж! Домой мы вернулись поздно. Христофор выложил съестную добычу перед матерью, ни на миг не отходившей от компьютера, и сказал:

– Угощайся!

Наскоро помыв детей, я уложила их спать.

– Когда кошки умели сражаться с тиграми и кузнечики прыгали до облаков… – начал было рассказывать «правдивую историю» Любомир, но мы уснули.

До самого рассвета мне мерещилась Сусанна Черешнева. Во сне она призналась, что хочет украсть дневники и продать их под чужим авторством на Запад.

– Ничего у вас не выйдет! – сказала я ей.

– Тогда я буду вредить тебе, – пообещала она.

Сон оказался в руку: утром Марфа Кондратьевна завела разговор о своей коллеге из Финляндии.

– Ничего я ей не дам, – твердо сказала я.

– Сусанна Черешнева нынче поехала в США. Там ей оказали финансовую поддержку. Планируется крупный проект по правам человека! Она обещала вывезти тебя в Германию, – то ли придумывала на ходу, то ли пересказывала беседу с подругой Марфа Кондратьевна. – Но раз ты, Полина, не хочешь передать ей военные записи, то с Германией всё отменяется.

– Отлично. В Сорбонне я уже «отучилась»! – отрезала я. Лев Арнольдович, опохмеляясь, не сдержался и фыркнул.

– Ухожу по делам, – предупредила я Льва Арнольдовича. И, дав задание детям прочитать книгу о Пиноккио, ушла, намереваясь передохнуть.

Старейший иудейский храм с величавым фасадом на «Китай-городе» встретил меня прохладно. Внутрь впустили, предварительно обыскав на наличие оружия. «Наверное, – подумалось мне, – евреям непросто охранять свои святыни».

Здание, выстроенное в эклектичном стиле, представляло собой купольную базилику. К его парадному фасаду примыкал портик, который образовали восемь спаренных колонн. Изнутри синагогу украшали мозаика, растительный орнамент и роскошная лепнина. Там располагалось четыре молельных зала, в два из которых пускали женщин.

Мать моего отца, бабушка Элизабет, была польской еврейкой.

В храме, как и в театре «Шалом», чувствовалось чтото родное. Сводчатый потолок я бы сравнила с крышкой волшебной шкатулки. Здание венчал серебряный купол, украшенный шестиконечной Звездой Давида.

В просторном зале стояли деревянные скамьи. Вытащив из сумки «Алхимика» Пауло Коэльо, я попросила Бога:

– Покажи мне истину… – и открыла книгу на первом попавшемся месте.

Сантьяго вдруг понял, что может смотреть на мир как бедная жертва жулика, а может – как храбрец, отправившийся на поиски приключений и сокровищ.

Неподалеку от синагоги располагались импровизированная Стена плача и скульптура «Птица счастья» – в виде бронзовой ладони, с которой взлетает голубь.

Я сфотографировалась рядом на память.

Дома всё было по-прежнему: Христофор требовал компьютерных игр, разбрасывал вещи и топтал их ногами. Любомир метался из стороны в сторону и кричал:

– Дозу! Я требую свою дозу!

Лев Арнольдович гонял детишек веником.

– Где мама?! – кричали они. – Она обещала нам компьютерные игры! Мы знаем пароль!

– Хочу игру про революцию! – плакала Ульяна. – Ленин с крейсера трах-бах! И всем трындец!

Марфа Кондратьевна впорхнула в прихожую за полночь.

– Гони ключ от кабинета, Тюка! – потребовал Лев Арнольдович.

– Ага, держи карман шире, – с перекошенной физиономией ответила Марфа Кондратьевна, отодвигая мужа транспарантом, на котором красовалась надпись «Путин и Медведев, мы ждем перемен!».

– Ключ! – настаивал Лев Арнольдович, и его белая борода тряслась от возмущения.

– Хрен тебе! – многозначительно ответила супругу Марфа Кондратьевна.

Лев Арнольдович разъярился:

– Я сейчас дверь в кабинет ногами выбью!

Соседи снизу стучали по батарее, намекая, что время позднее и негоже вести себя подобным образом.

Христофор и Любомир захохотали:

– Папа, у тебя ничего не получится!

– Да я голой пяткой выбью эту чертову дверь! – с вызовом пообещал Лев Арнольдович.

– Кто тебе поверит, старый пень? – презрительно бросила Марфа Кондратьевна.

Лев Арнольдович круто развернулся и стремглав побежал к кабинету, перепрыгивая через разбросанные вещи, игрушки и кошачьи «презенты». Раздался громкий удар. Замок мгновенно оказался на полу, а в самой двери образовалась дыра. Выдернув из нее ногу, Лев Арнольдович не успокоился. Он сходил за молотком, вернулся и продолжил колотить в дверь, приговаривая:

– Вот тебе заслонка! Будет тебе тайная комната! Получай!

Соседи, стучавшие по батарее, испуганно затихли. Мы с Христофором спрятались в кухне под стол, а Любомир и Ульяна полезли в платяной шкаф со словами:

– Хотим в Нарнию!

Марфа Кондратьевна недовольно сопела, сжимая связку теперь уже совершенно бесполезных ключей.

Дверь, изрешеченная дырами, тоскливо повисла на одной петле.

Лев Арнольдович орал на всю квартиру:

– Хочешь, барыня Тюка, на Руси командовать?! Не выйдет! Двери она с замками понаставила! От крепостных запираешь свои секреты?! Салтычиха!

– К психиатру тебя запишу, давно пора на сеанс, – растерянно бормотала Марфа Кондратьевна. – К проверенному. К Зинаиде.

Сидя в кухне под столом и обнимая напуганного Христофора, я вспомнила разговор у Потапа. Марфа Кондратьевна как-то уже отправляла Льва Арнольдовича к знакомому психиатру, красивой женщине сорока лет, а он в нее влюбился. Но Марфа Кондратьевна ничего об этом не ведала. Укладывала детей я в полной темноте, так как Лев Арнольдович в апогее буйства выкрутил пробки.

– Мата Хари притащила из кабинета кактус в зубах, – шепотом объяснил матери Христофор, вылезая на четвереньках из-под стола, когда она уколола ногу.

Звонку Виктории в шесть утра я страшно обрадовалась.

– Останься с Димой у нас дома на неделю или больше, – попросила она.

Наскоро собрав Любомира и Ульяну, я ушла к ней. Нам предоставили комнату, продукты и самое ценное – спокойствие. Христофор назвал это предательством.

Некормленые и оттого злые домочадцы ежедневно ожидали меня к позднему ужину. Тюка являлась с протестных пикетов, забывая купить еды.

Марфу Кондратьевну и Льва Арнольдовича в дом Виктории я предусмотрительно не пускала из опасения, что они могут меня опозорить. Как выяснилось, правильно делала.

По возвращении я обнаружила родное семейство, погрязшее во вшах.

– Почему вы не купаетесь в ванной? Горячая вода в кране! – моему возмущению не было предела. – У нас в войну ни у кого вшей не было, люди мылись даже под бомбами, топили снег и лед. Купались в тазу!

– Некогда нам! – отрезала Марфа Кондратьевна.

Сильнее всех чесалась Глафира. Судя по всему, вшей из интерната принесла именно она, а уж где развернуться, пухоедам было.

– Неряхи! – я продолжала читать нотацию. – Ну-ка, немедленно топайте в аптеку и покупайте средство от вшей!

– Меня из школы прогнали! – хныкал Христофор. – Всё потому, что ты, Полина, оставила нас! Вот вши и набросились!

Лев Арнольдович, услышав мой наказ, схватил кошелек супруги и убежал. Купленным средством я обработала волосы Марфе Кондратьевне, Глафире, Аксинье и Христофору, после чего они уселись на диван рядышком с «намыленным» отцом и то и дело трогали руками свои головы, на которые я нахлобучила чистые пакеты для мусора.

– Чтобы вши по всей квартире не разбежались! – пояснила я семье правозащитников.

Марфа Кондратьевна ловила шустрых паразитов на длинной черной юбке.

– У вшей тоже есть семья! – сказал Любомир.

Его и Ульяну я для профилактики тоже намазала специальным средством.

– Не по-христиански это – убивать малюток! – поддержала брата Глафира. – В Средние века монахи вшей уважали!

Марфа Кондратьевна поджала губы и чесалась молча, а Лев Арнольдович горько посмеивался в бороду.

Искупав по очереди детей и забрав в стирку их вещи, я обнаружила, что в доме совершенно нечего есть. Холодильник оказался абсолютно пуст.

Ночью я не отдыхала, стирала и гладила, а как только дети проснулись, отправила их к матери.

– Мы голодные. Мама, купи еды! – попросили они.

– Я уезжаю в интернат, хоть там поем. – Глафира хлопнула входной дверью.

– Вспомнит ли Салтычиха о холопах? – задал философский вопрос в пустоту Лев Арнольдович.

Минут через двадцать из кабинета появилась Марфа Кондратьевна. Она пошарила по закоулкам и вытащила то ли из-под плиты, то ли из какой-то сумки-авоськи заплесневелый черствый кусок хлеба. Отрезала самую зелень и, налив на сковороду подсолнечного масла, поджарила его с одной стороны.

– Гренки! – объявила она.

– Гренки – это белый хлеб, смоченный в молоке и взбитых яйцах, обжаренный с двух сторон до золотистой корочки, – возразила я.

Марфа Кондратьевна сделала вид, что первый раз такое слышит.

– Мне на митинг надо! – отмахнулась она.

Любомир, Христофор и Ульяна косились на «лакомство» с подозрением, принюхивались, но не ели. Кроме правозащитницы никто «гренки» не отведал.

Лев Арнольдович, встав с раскладушки и искоса посмотрев на заплесневелую корку, сочинил четверостишие:

Плесень вместе с паутиной Мужу к завтраку подать… Как перед детьми не стыдно?! Свиноматка! Свиномать!

Марфа Кондратьевна творчество супруга не оценила. Грозно посмотрев на меня, запихивающую очередную партию грязного белья в стиральную машинку, она выдала:

– Некоторые нахалки ходят по дому нарядные! Волосы уложат да расчешут! Губки бантиком сделают! А я – честная труженица, если не на митинге, то всегда в ночной рубахе и босая.

Лев Арнольдович не унимался.

– Читал я в книжке, – сказал он, оглядывая груды грязной посуды, накопившейся в мое отсутствие, – жила баба в Мексике. Детей не воспитывала, еду не готовила, в дому у нее был хлев, а она, эта баба, целыми днями в ночной сорочке бегала и демонстрации устраивала, а потом окончательно спятила. Скрутили ее санитары и отправили в дурдом. Но ты не переживай, Марфа Кондратьевна, в ее честь листовой чай назвали.

– Ах ты старый мерин! – взвилась Марфа Кондратьевна. – Ты вот совсем негодный стал! Еще одного ребеночка мне сделать не можешь!

– А что, у папы плохо работает? – полюбопытствовал Христофор.

– Раньше у меня молоточек был, а теперь отверточка осталась, – туманно пояснил Лев Арнольдович.

– Молоточек?! – Ульяна задумалась.

– Возьму девочку из приюта! Хочу еще ребенка! – завопила правозащитница. – Пусть детей в доме будет больше!

– Какую еще девочку из приюта?! – пошутила я. – Пропишите меня в Москве, выучите в московском вузе. Слабó?

Марфа Кондратьевна побледнела и замолчала, а дети начали скандировать:

– Полина – сестра! Полина – сестра! Полина нам вывела вшей! Ура!

– Жил с другой женой, была подушка, – пожаловался мне Лев Арнольдович. – А теперь, как спать захочу, единственные штаны с себя снимаю, сворачиваю и под голову подкладываю. Дети и гости разбирают подушки ловчее меня, никогда мне подушки не достается. По утрам штаны обратно надеваю. И это с тех пор, как последний раз женился!

Пыль в квартире лежала махровым ковром. Лев Арнольдович немного сопротивлялся генеральной уборке, но я настояла.

– Зловония не будет! – радовались дети, бестолково бегая за мной.

Кошки носились за ними следом, периодически рассыпая свой лоток, который Марфа Кондратьевна переставляла несколько раз: от своего кабинета к кухонной двери и обратно, чтобы ей меньше воняло. Но воняло всё равно на весь дом.

Стиральная машина работала без остановки, а я поняла, что отлично похудею, потому что в суматохе забыла пообедать и поужинать.

– Надо плед постирать! – мимоходом заметил Лев Арнольдович.

Плед был толстый, в красно-белую клетку.

– Он не поместится! – возразила я.

– Поместится! Запихивай! – Лев Арнольдович слушал радио «Свобода» и не хотел отвлекаться.

Я с трудом запихнула плед в стиральную машину и пошла спать.

Разбудил меня истошный крик Марфы Кондратьевны, которую ночью свинтила милиция, а к утру, разобравшись, что она – многодетная мать, благополучно отпустила.

– Кто это натворил?! – орала она.

Лев Арнольдович с Аксиньей опрометью помчались к лесному роднику, остальные попрятались.

Оказалось, что дверца стиральной машинки при прокрутке открылась и барабан встал намертво вместе с пледом.

– Это Полина виновата! Придумала стирку! Не надо нам такого! – визжала что было сил Марфа Кондратьевна. – То вши ей мешают! То грязь! Чистюля паршивая! – Одновременно она звонила по телефону и требовала мастера.

Пока я готовила завтрак для всей честной компании, явился сантехник, покряхтел у стиральной машины и ушел.

Тюка притопала в кухню.

– Я заплатила четыре тысячи рублей! – с вызовом сказала она. – Отдай их мне! Это из-за твоей уборки сломалась машина!

Четыре тысячи рублей – деньги приличные, мой бюджет не был рассчитан на подобные траты. Марфа Кондратьевна это прекрасно знала, но ей было всё равно.

– Ты виновата! Вши ей, видите ли, не понравились! – надрывалась она. – В Средние века их называли «божьими жемчужинами»! Монахи ими гордились!

Лев Арнольдович вернулся из леса. Канистры с водой на спине, как всегда, притащила Аксинья.

– Для того и держим, чтобы воду возила! – посмеивался Христофор над больной сестрой.

– Это папа сказал Полине постирать плед, – неожиданно произнес Любомир.

Правозащитница яростно сверкнула глазами, а Лев Арнольдович, оробев перед взмыленной супругой, не стал ничего говорить, а попытался скрыться в комнате с раскладушкой.

Марфа Кондратьевна бросилась за ним:

– Это ты ей сказал, трухлявый пень? Ты?! Ну-ка, давай четыре тысячи рублей! Немедленно!

– Нет! Нет их у меня! – отчаянно взвизгнул Лев Арнольдович.

– Мама! – заорал Христофор на всю квартиру. – Я тоже слышал, как папа велел Полине запихивать плед в стиралку! Она не виновата!

– Ох, Завоеватель, не лезь! – попросила я.

В дальней комнате между супругами началась потасовка: судя по всему, в ход опять пошла гладильная доска.

– Я отдам вам две тысячи! Ровно половину! – громко пообещала я с кухни. – Не убивайте друг друга!

Кто-то из почтенных правозащитников сдавленно ойкнул, и Тюка в растрепанном виде примчалась к нам с видом победителя.

– Не надо! – великодушно бросила Марфа Кондратьевна. – Он сознался!

Проездом через Москву к нам заехала чеченская семья: глава семейства Ильяс, его жена Закият и трое их малолетних детей. Они вернулись в Россию из Норвегии и теперь направлялись в горный аул Чечни.

Я взялась их размещать на ночлег по кроватям и креслам и в итоге отдала свой шкаф, так как спальных мест не хватило. Ильяс и дети уснули сразу, а Закият осталась пить чай со мной и Львом Арнольдовичем.

– Меня родители в четырнадцать замуж выдали, в школе не доучилась, – рассказала она. – Сейчас мне двадцать один год, а я чувствую себя старой. Боюсь, муж возьмет вторую, молодую жену, а потом и третью, четвертую, он хочет жить по шариату.

Мы с Закият были ровесницами. Ее старшему сыну исполнилось пять, дочкам – три и два года.

– Как в Европе живется? – поинтересовалась я.

– Мы жили шикарно. Дом с бассейном! Пособие на семью беженцев огромное, – восторженно вспоминала Закият.

Надо сказать, что от услышанного и у меня, и у Льва Арнольдовича перехватило дыхание.

– Почему же вы решили вернуться?! – удивилась я.

– Мы чеченцы, нам следует жить в родных краях, – ответила Закият, опустив глаза.

– У вас в Чечне есть дом? Помощь от государства? – изумился Лев Арнольдович.

– Ничего у нас нет. Дом разрушен войной. Мать носками торгует, сама их вяжет. Я тоже буду носками торговать на рынке, – пояснила Закият. – А муж, если повезет, через троюродного дядю в милицию участковым пристроится.

Но истинная причина отъезда из Норвегии все-таки выплыла наружу.

– Паспорта иностранные муж порвал, как только мы пересекли границу, – шепотом продолжала она. – Из России больше ни шагу не сделаем, так он сказал. В Европе мы своим детям не хозяева. Нельзя их бить, нельзя наказывать. Что из них вырастет?! Наркоманы? Геи?! Лесбиянки?! Упаси Аллах! Брат мужа ударил сына по лицу, молочный зуб выбил, а мелкий негодяй пожаловался воспитателю в саду, и всех детей из семьи забрали в приют. Вот и вся демократия в Норвегии! Мы будем в Чечне жить.

– Детей бить? – не сдержался Лев Арнольдович.

– Если заслужат, побьем. Мы знаем о чести. Муж сказал, дочек выдадим замуж в пятнадцать лет, нельзя детям давать воли, чтобы не испортить, не сделать их европейцами. Мы соблюдаем традиции предков, в этом наша сила, – сказала Закият.

Проводив гостей поутру в аэропорт на рейс Москва – Грозный, я, дети и Лев Арнольдович отправились к Потапу. Я решила, что негоже идти с пустыми руками, и купила тыквенный пирог. Лев Арнольдович меня поддержал.

– Когда я был молод, всегда покупал шоколадный кекс. Без него в гости не шел! Меня так и прозвали: Лев – шоколадный кекс, – засмеялся он.

Чтобы не опоздать на электричку до Чехова, мы перебежали через скоростную трассу, не дойдя до подземного перехода. Христофор, увидев вдалеке навороченную иномарку, от восхищения открыл рот, а промчавшаяся на скорости машина окатила нас из лужи дождевой водой, смешанной с бензином, и липкой грязью. Мы стояли с головы до ног облитые мерзкой жижей, и Лев Арнольдович, протирая глаза, сказал:

– Что, сынок, увидел крутую тачку и рот открыл? Вот тебе туда и попало!

– Нас облияло из лужи! – исковеркав слово, пожаловался Христофор, отплевываясь.

Аксинья, Любомир и Ульяна были совершенно мокрыми. Я выжимала дубленку и ругалась.

Зато в Чехове нас встретили торжественно. Лев Арнольдович не отходил от кувшина с вином, а напившись, рассказал о том, как Марфа Кондратьевна боится моих теперь уже московских дневников.

– Тюка говорит, что мы прославимся на всю Россию, – сокрушался Лев Арнольдович.

– А может, и на весь мир! – захохотал Христофор, слушая разговоры взрослых.

– Смотри, Полина, чтобы тетрадки у тебя не украли! – многозначительно посмотрев на меня, предупредил Потап. После застолья Потап взялся построить мой персональный гороскоп. Его уговорила Анфиса. Он долго чертил что-то на ватмане, а мы ждали. Результат нас полностью разочаровал.

– Венера! Черная Луна! Юпитер в центре! – неожиданно взвизгнул волшебник, после чего покраснел и закашлялся. Больше он не сказал ни слова.

На все наши расспросы, а Лев Арнольдович, Анфиса, Фирюзе, Христофор и Ульяна настойчиво требовали сообщить миру правду, Потап только крутил головой:

– Кому много дано, с того много и спросится!

– Ты мистик, а я слышал, что mist по-английски – туман, вот ты и пытаешься нам тумана пустить в глаза! – возмутился Лев Арнольдович.

– Тебе, мой старый друг, я могу пустить только водки, вино-то закончилось… – ответил на это Потап.

– Полина, приезжай к нам без шумной компании, – шепнула Анфиса.

– Я связана с ними одной цепью, – отшутилась я. Удивительный дом, внутренним устройством напоминающий гигантский дуб, навевал мысль о разбойниках. Я была капитаном пиратов, а Христофор – моим ближайшим помощником. Мы фехтовали на палках и чуть не раскрошили нефритовые статуэтки. Ульяна и Любомир ликующе прыгали вокруг, а Аксинья после бокала вина повалилась на ковер и захрапела.

В ночной электричке на Москву Лев Арнольдович, вытащив из кармана миниатюрную детскую книжку, стал читать про барана-мудреца.

– Бебе-бе! – с выражением произносил он. – Наш мир полон иллюзий! Бебе-бе!

Вагон содрогнулся от смеха.

На какой-то станции в вагон зашли парни с цепями и кастетами. Они начали ходить с места на место и орать:

– Скинхедам бой! Скинхедам бой!

Оказалось, это – антифашисты. Лев Арнольдович тихонько пояснил, что антифашисты дерутся со скинхедами стенка на стенку и нередко убивают друг друга.

Выглядели молодые люди очень агрессивно, из-за поясов у них выглядывали боевые ножи, а из рюкзаков торчали бейсбольные биты.

– Если что, кричим: «Мы русские! С нами Бог!» О своем еврействе мы только на Святой земле вспоминать будем, – строго предупредил меня и детей Лев Арнольдович.

Фашисты и антифашисты решили драться на той станции, где мы вышли. Они встали друг напротив друга плотными рядами и выкрикивали лозунги, перемежаемые матом:

– Россия для русских! Бей черных за белых!

– Бей скинхедов! Бей фашистов! За Россию в бой святой!

Каждая сторона насчитывала примерно пятьдесят-шестьдесят человек.

Мы с Христофором косились на фонарики в руках фашистов и антифашистов, на стеклянные «розочки» – пустые бутылки с отбитыми донышками, тяжелые стержни арматуры, и нам было страшно. Ульяна и Любомир от ужаса вовсе закрыли глаза и Семёнили за отцом на ощупь, Аксинья притихла и только кряхтела от волнения. Но я справилась с нахлынувшим оцепенением и гордо вскинула голову. Мой берет, подаренный Львом Арнольдовичем, украшала зеленая лента, такая же, какую носили воины Ичкерии.

Фашисты и антифашисты терпеливо ждали, когда мы отойдем подальше, и началась кровавая потасовка.

– Может, милицию вызвать? – спросила я Льва Арнольдовича.

– Нет, – глухо отозвался он. – Это вечный бой между злом и добром.

Продолжение следует.

Мариям Кабашилова

Родилась в Буйнакске в 1980 году.

Публиковалась в журналах «Дружба народов»,

«Юность», «День и ночь», Prosōdia, «Этажи», «Особняк» и других изданиях. Сборник стихов «Вода» вошел в список литературной премии «Московский счет» (2012), поэтическая подборка – в шорт-лист литературной премии «Живая литература» (2012). Участница форумов молодых писателей России в Липках. Автор поэтических сборников «Вода» и «Физика».

С 2005 года живет в Москве.

Время забылось сном…

* * *

Ветеран расставания, осени, сентября,

Оглянись и увидишь, что время прошло не зря,

Напиши мне письмо, расскажи обо всём по порядку —

Как кленовые листья корежились в желтом припадке,

Как над домом косматое небо лилось в три ручья,

Как под утро прозрачная ночь сползала с плеча.

Если я не отвечу, то будем считать, что ничья.

Потому что ничья голова не коснулась земли,

Потому что от леса – рукою подать до зимы.

* * *

Еще стишок короткий за стежком —

поэт печальный шьет себе же дело,

но, Боже, это он к тебе пешком,

поэтому кому какое тело

прилаживать к игольному ушку,

туманить память, с тонкого листочка

к дурманящему никнуть порошку

И засыпать, не дописав до точки.

Плывет-плывет по белым снам постель,

златые нити запирают веки.

Еще продлится эта канитель —

мгновение, а может быть, навеки.

Так пусть он скажет русским языком

и попрощается коротким жестом,

чтобы уйти отсюда целиком,

точней, чтоб больше никогда ни с места.

* * *

Нет больше времени, время забылось сном,

Только лишь память о длящемся вечно кино,

Где мы смеемся, гуляем, встречаем рассвет,

Где я с тобой говорю, а тебя уже нет,

Где я касаюсь тебя, как будто ты весь

Где-то уже далеко, но всё еще здесь.

Больше ни слова, лишь трели и соловьи,

Вот мы и стали мудрее своей головы,

Тише воды, ниже травы, меньше герца,

Вот научились любить сильнее сердца.

* * *

В студеном феврале наперечет

Рубашек шелковых и легких платьев,

Улыбок, встреч, тем более – объятий,

И время сыпется, а не течет.

В ладони пробуждается полет,

И пальцы шлют свое простое морзе.

Мелодия на полпути замерзнет,

А если не замерзнет, то уснет.

В февральской долгой стуже испокон —

Избыток сна и недостаток света,

Поэтому и от меня не жди ответа,

Поэтому включай в свой лексикон

Слова про море, солнце и покой,

Глядишь, зима на миг отступит снова.

Но никому не говори ни слова,

Как снег безмолвно ходит за тобой.

* * *

Ты можешь быть по жизни дезертиром,

Но как ни бейся, наше дело – швах.

Вот август вносит лето на руках

В окно твоей заброшенной квартиры.

И лишь один на свете человек

Тобой любим и бесконечно дорог.

Когда тоска, когда тебе за сорок —

Ты сам себе Сократ и древний грек.

Ты состоишь из слов, из строчек – весь,

Уже другого не узнаешь пьянства.

Течет вода и сыпется пространство,

Проходит время, остается лес.

* * *

Пока ты ждешь на берегу реки,

Я твою грусть давно кормлю с руки.

Простое слово посылаю в небо,

Мешаю землю с белым, черным хлебом.

И если в жизни, словно в домино,

Случится рыба, не иди на дно.

Иди за ним, свои оставив сети,

Сквозь вечный зной и галилейский ветер.

* * *

Теперь, когда я здесь одна за всех,

Я без тебя накапливаю смех,

Чтоб, если снова будет нам по двадцать,

С тобою вместе вдоволь посмеяться.

Я про тебя стихи пишу без слез

Средь желтых кленов, вязов и берез,

Средь сентября, его ночей незрячих.

Вот встретимся с тобой, тогда поплачем.

Мы не уступим горя ни на пядь.

Нет, мы не перестали умирать,

Судьба по-прежнему кружит и вертит,

Мы просто больше не боимся смерти.

Сауле Калдыбаева

Экономист, частный предприниматель. Родилась в Казахстане.

Автор трех книг прозы. Сняла два короткометражных фильма по своим рассказам.

Красный трамвай

Рассказ

Я даже вправе погулять слегка,

пройтись пешком, довериться трамваю.

Теодор Крамер (Перевод Евгения Витковского)

Меня зовут Сауле. И я хочу рассказать о красном трамвае, он каждый день ездит под моими окнами. Я представляю его ярко-огненный цвет и сажаю в него мужчину, своего знакомого, он писатель.

Каждое утро он идет на остановку и ждет там трамвай № 7, ведь семь – счастливое число. Так, писатель садится в красный трамвай и добирается на нем до набережной городской речки. По дороге он смотрит в окно и слушает разговоры. Однажды это были совсем юные парень и девушка. Парень сказал:

– Я хочу поговорить о любви.

– Да, – произнесла девушка в волнении.

– Но тебе нужно измениться.

– Да-а-а? Мне казалось…

– Нет, подожди. Давай я сразу всё скажу.

– Ладно.

– Тебе нужно покрасить волосы и перестать говорить без конца о бабушке. Она у тебя хорошая и очень добрая, мне она тоже нравится, но пойми – нам не стоит слишком часто говорить о старых людях, это меняет энергетику в комнате.

– Хорошо.

Девушка подошла к двери и легко спрыгнула с подножки на каменную брусчатку остановки. Писатель сидел у окна и всё видел…

Как повернул голову и привстал от неожиданности молодой человек, и как помахала ему серебристой сумочкой девушка:

– Прощай!

Парень только открыл рот, он будто хотел что-то спросить, но трамвай уже нес пассажиров к следующей остановке.

Писатель пришел домой, поужинал жареной картошкой со стейком, а после включил плоский, как тонкая книга, телевизор.

Там шел иностранный фильм (кажется, он так и назывался – «Счастье») о том, как жила счастливая пара – француз и француженка. Всё у них было хорошо и просто – влюбились, поженились, родили двух голубоглазых девочек с соломенными волосами. По воскресеньям ездили на пикник за город, а по будням девушка работала швеей – шила платья на заказ соседкам и другим дамам. Парень работал таксистом.

Однажды в банке он познакомился с девушкой не красивее его жены. Но она была брюнеткой с большими черными глазами и длинными ресницами. Он попросил номер ее телефона, и она записала синие цифры на желтом банковском конверте. С тех пор он стал звонить этой девушке и приезжать к ней, они стали встречаться всё чаще и чаще. Даже сняли уютную квартирку в одном из парижских кварталов.

А после нескольких таких встреч он сказал жене в пикниковое воскресенье, когда они лежали на широком, сшитом женой лоскутном одеяле, расстеленном прямо на сочной клеверной траве:

– Понимаешь, Жюли, вот если посмотреть на это дерево, то у него мы видим много веток. Они все крепкие, и на них много листьев. Это дерево моей любви, и у него сильные, глубокие корни, оно может выдержать много других веток, понимаешь? Вот эта ветка – твоя. А вон та – другой девушки. Я встретил ее месяц назад в банке. Она кассир и очень красивая, почти такая, как ты. Я полюбил ее так же, как тебя, потому что моя любовь похожа на это дерево – ее хватит на все ветки. Это никак на тебе не скажется. Понимаешь ли ты это, Жюли?

– Да, понимаю, – отвечала Жюли после паузы.

И оба заснули. А когда он проснулся, жены рядом не было. Жак спросил своих девочек: «Где наша мама?» Они не знали. Тогда он расспросил приехавших на такой же пикник людей: «Вы не видели мою Жюли? Очень красивая голубоглазая блондинка, у нее платье в синий цветочек».

«Нет, не видели», – отвечали люди.

«Конец у фильма, должно быть, очень грустный», – подумал писатель и выключил телевизор.

Когда экран погас, он еще посидел в полумраке комнаты, не решаясь встать и включить свет. Писатель смотрел на тапочки, на темную кромку ковра и вспоминал разговор с женой восьмилетней давности. Всё было почти так же. Только у героини в кино платье было молочное, в мелкий синий цветок, а его жена была в бордовом шелке.

Потом случилась еще одна история, и, вспомнив о ней, писатель вздохнул. Он прошел в кабинет и сел за стол. Достал тетрадь и написал название – «Рассказы о любви». Пришло время поговорить о ней после всего, что сегодня произошло в красном трамвае.

Секрет

Таня пришла на собеседование в отделанную светлым деревом приемную. На полу – бордовые афганские ковры, а на стене – картина Марка Ротко с преобладанием сочного красного. Строгая девушка в юбке до колена и с подколотым шпильками пучком предложила чай или кофе.

– Спасибо, лучше кофе.

– С молоком?

– Лучше без.

– Вы профессионально танцуете? – спросил директор издательства, окинув Таню изучающим взглядом. Его звали Тимур. На вид тридцать пять, крепкий, энергичный. Подтянутый. Резюме он начал читать с конца, там, где начинается графа «Хобби».

– Да, немного. Пять лет занималась латинскими танцами.

– Отлично.

– Да.

– Какое у вас образование?

– Институт металлов и сплавов с красным дипломом.

– Вы нам подходите.

– Но… вы у меня ничего не спросили.

– Вы нам подходите.

– Спасибо! Выйти можно завтра?

– Да. В отделе кадров есть девушка Аня, она все расскажет. Испытательный срок у нас три месяца.

На столе зазвонил сотовый телефон, и Тимур стал обсуждать с каким-то Ричардом условия выхода завтрашней статьи.

– Hi, Richard, excellent news! I’m so happy hear it from you[2]. – Он заулыбался и, казалось, уже забыл о существовании будущей сотрудницы.

«Как быстро он переключился», – подумала Таня.

Она встала, зачем-то поправила воротник блузки, сказала «до завтра» и вышла из кабинета.

* * *

Через месяц Тимур пригласил ее в ресторан, там готовят «отличные австралийские стейки». Таня приглашение приняла сразу, без жеманных «подумаю» и «посмотрю свой плотный график». Тимур понравился ей с первого взгляда, и, когда из Караганды позвонила мама, Таня в который уже раз ответила: «У меня всё хорошо, мама, не волнуйся».

Так и было.

Через пять дней после первого свидания Тимур сделал Тане предложение, через семь – познакомил с друзьями, а через полтора месяца была свадьба. Она прошла как положено: с икрой ложками, обжигающей музыкой и высокими цветами в вазах.

Только подсвечник на столе молодых упал, и воск от погасшей свечи запачкал серыми каплями платье невесты. Подоспевший официант поправил подсвечник, заменил в нем погасшую свечу и помог оттереть с Таниного платья воск специальной перчаткой. Правда, след успел впитаться и уже не был так виден, как вначале.

«К добру ли?» – подумала мама невесты, но вслух ничего не сказала.

Меньше чем через год у них родился сын, и семья переехала в Москву. Там ждали большие планы и обставленный в знакомом стиле дом в пригороде.

«Не может быть!» – хотелось Тане крикнуть миру. Но делилась радостью она только с лучшей подругой Ларой по скайпу. Лариса давно переехала в Киев, встречаться они могли редко, может, только раз в пару лет одна приезжала в гости к другой.

– Вечером жду тебя с бокалом белого в скайпе. Тимур вчера с выставки принес пять бутылок!

К сухому вину добавлялась гроздь крупного сине-черного винограда и сыр – бри, рокфор или мягкий камамбер в плотной белой кожурке. Жизнь обещала быть светлой и радостной, как стеклышко в «Секрете», была такая игра в детстве.

Это когда выкапываешь палочкой ямку, кладешь в нее что-нибудь – бусинку, гладкий камешек или осколок разбитой бутылки, закапываешь и украшаешь холмик березовой сережкой. Потом про секрет забываешь, а когда через месяц или два вспомнишь, откапываешь, достаешь зеленый кусочек стекла, плюешь на него, растираешь ладошкой и поднимаешь осколок выше глаз – надо посмотреть на небо, потом отыскать на нем облако, а потом перевести взгляд на солнце.

Солнце становилось не таким ярким, так можно было дольше на него смотреть.

* * *

Следующей осенью у пары родилась девочка, и после долгой бессонной зимы показалась весна. Тимур пришел домой поздно, от него пахло вином. Поцеловал спящую дочку и торжественно вручил Тане два билета на самолет до Батуми.

– Погуляем по бульвару вдоль набережной, заедем в галерею Дато. Потом купим тебе новое платье. Ты хотела красное в пол?

Таня нашла платье почти сразу по прилете – в одном из магазинчиков, тянущихся по узкой мощеной улице старого города. Оно было из плотного японского шелка с тонким шифоновым подкладом и глубоким вырезом на спине. Никаких украшений, только небольшой шлейф сзади.

Она примерила платье еще раз в номере гостиницы и покрутилась, изображая цыганку с веером.

– Какая ты красивая! – сказал Тимур. Он предложил не снимать обновку, а сразу поехать к другу в картинную галерею.

Они спустились по широкой лестнице и сели в длинную машину с запахом кожаных кресел и морского соленого воздуха.

Водитель осторожно закрыл за шлейфом дверь. Швейцар и консьерж сдержанно улыбнулись и помахали белыми перчатками. Машина плавно двинулась в обратную сторону.

Через несколько минут мужу кто-то позвонил. Он быстро глянул на загоревшийся экран, но не ответил, а взял Танину руку в свою и предложил поговорить о любви.

Он так и сказал:

– Давай поговорим о любви.

– Хорошо! – обрадовалась Таня, она еще успела подумать: какие сказочные три дня.

– Это может быть неожиданно для тебя, но послушай. У меня есть другая женщина. Мы познакомились на винодельческой выставке в прошлом году, и она этой ночью родила мальчика. Я должен лететь к ним. Она в роддоме совсем одна и очень нуждается в моей поддержке.

На последних словах Таня потеряла сознание.

Приехала какая-то белая машина, какие-то люди сделали укол, и запачкалось чем-то красное шелковое платье.

Потом был зал ожидания с прибитыми к полу скамейками. На одной из них сидела оглушенная Таня – в красном платье посреди старинных кирпичных стен. Потом были московский аэропорт и взволнованная Лара с цветами у выхода – она прилетела первым рейсом сразу после Таниного звонка.

То красное платье Таня по приезде не выбросила, а повесила красный шелк на шест, сложила сухие ветки холмиком, доложила бумаги и чиркнула спичкой.

* * *

Писатель выключил настольную лампу. Встал, походил по комнате, пошел на кухню и заварил себе кофе. Впереди ночь, есть время написать до утра еще пару рассказов. Он помыл чашку, поставил ее обратно в буфет. Посмотрел в окно, задернул штору и вернулся в кабинет.

Там ждала исписанная наполовину толстая тетрадь и черная поверхность рабочего стола. Писатель взял ручку и написал на развороте:

Разговор

Муж просыпался раньше жены и сразу шел к телевизору – узнать, что нового на спортивном канале. В этот день всё было так же: Зира в утреннем вафельном халате вышла из спальни, и муж при виде жены встал.

– Доброе утро! – подошел, обнял за плечи, поцеловал.

– Почему ты всегда встаешь, когда видишь меня утром? – спросила Зира. Она уже знала, чем закончится этот день.

– Мужчина должен вставать, когда его женщина заходит в комнату, – улыбнулся он.

– Но ты мог бы дальше сидеть на диване, только посмотреть косо: господи, опять она.

– Нет, ты что! – засмеялся он и с удовольствием посмотрел на жену.

Она предложила позавтракать в кафе «Ди Вонг», они в него часто хаживали, когда только начали встречаться. Сегодня день их свадьбы, и нет ничего удивительного в том, что Зире хотелось встретить его в привычном уютном месте.

Десять лет прошло с того дня, как она сложила в мамин сундук белое платье. Это был сбитый из грубых досок деревянный короб с железной ручкой, красно-синей эмалью и чеканкой на передней стенке. Старинный. В него еще бабушка складывала приданое – тюлевые занавески, простыни и кримпленовые платья. Теперь бабушки и мамы нет, но остался сундук, в нем хранилось самое важное – мамин пуховый платок из верблюжьей шерсти, свадебное платье Зиры и серебряная посуда, оставшаяся от бабушки: ложки, вилки, ножи, овальный леген для бешбармака и две круглые фруктовые чаши с изогнутыми змейкой ручками. Бабушка была дочкой раскулаченного бая, привыкла к просторным комнатам и масштабам. Напоследок она сказала Зире:

– Ешь из серебра, носи шелк.

Зира так и делала – в ее просторном шкафу платьям было легко и свободно, каждое куплено в лучших магазинах на самые последние деньги, сэкономленные на жизни за границей и зарплате мужа. Его дипломатическая работа обоим не давала соскучиться. Польша, Австрия, Германия – в каждой стране они прожили по три года, привыкали, обставлялись до тех пор, пока мужа не отзывали обратно в страну, чтобы через несколько месяцев назначить в новую. Детей, правда, нет. Зира решила, что дурное дело нехитрое и можно благополучно родить ближе к сорока, когда страны и путешествия перестанут удивлять. Она так и сказала мужу:

– Я еще не все видела.

Что именно не видела – Зира не уточнила. Но за завтраком в «Ди Вонге» сообщила мужу, когда подали лимонный сорбет:

– Я хочу поговорить о любви. Именно сегодня. Потому что десять лучших лет прошли, и я уже год люблю другого. Спасибо тебе за всё.

Он молчал. Она встала и, не дожидаясь ответа, ушла, унося на плечах мамину пуховую шаль.

А он смотрел в окно и не видел за ним гор.

* * *

Писатель поставил точку и подошел к окну – по улице прозвенел, не останавливаясь, красный трамвай. Это были его рассказы – о нем самом. Сначала он говорил о любви, потом о любви говорили с ним. Трамвай уехал. Писатель не заметил, как его пропустил. Надо подумать о следующей истории.

Лев Лапкин

Родился в 1941 году в городе Галиче Костромской области, где из-за начавшихся родов срочно высадили с поезда его мать, ехавшую в эвакуацию из Ленинграда в Свердловск. В 1958 году поступил в Ленинградский институт точной механики и оптики (ЛИТМО). Во время учебы был редактором стенгазеты «Студенческие окна сатиры», участвовал в агитпоходах и КВН.

Работал в научно-исследовательском институте «Гранит», в последующие годы возглавлял подразделение Академии наук СССР, руководил рядом опытно-конструкторских и научно-исследовательских работ, преподавал в Институте повышения квалификации руководящих работников. В 1991 году ушел из Академии наук в связи с закрытием направления.

Как прозаик дебютировал в 2012 году. Под псевдонимом Саша Кругосветов вышло около двух десятков книг. Публиковался в «Неве», «Авроре», «Литературной России», «Российском колоколе» и других изданиях. Лауреат нескольких литературных премий.

Живет в Санкт-Петербурге.

Три рассказа

Течение жизни

Константин, высокий, элегантный мужчина, авторитетный предприниматель, как говорили в те годы, легкой походкой зашел в ресторан «Тихая жизнь», что напротив круглой башни милицейского общежития. «Тихая жизнь» – странное название для ревущих девяностых… В этом ресторане часто назначались встречи с важными людьми, за «дружеским» обедом решались большие дела.

Костю ждали важняки – замгубернатора областного центра N, бледный человечек с непроницаемым лицом, и шустрый, бурно жестикулирующий олигарх. Оба крошечные, почти лысые, хоть и молодые, один – белесый, молчаливый, другой – черноволосый, не в меру говорлив. Власть и бизнес. Такие разные… С виду. На самом деле всегда вместе, не разлей вода. На самом деле – одно и то же. Две ипостаси одного. Раньше это называли – руководящая и направляющая… А сейчас? Трудно подобрать слово – элита, верхушка, избранные, сливки общества, суперэлита, истеблишмент, соль земли – ничего не подходит в точности, но понять можно – накипь такая, всплыла самозванно, прибрала к рукам рычаги общества, закрыла поры, перекрыла всем кислород – важняки, одним словом. Разные, очень разные, могут быть в конфликте, могут душить, убивать друг друга, если потребуется, если обстоятельства так сложатся, если карта ляжет… Без злобы, без ненависти – просто «бизнес», ничего личного, что тут объяснять? Потому что хорошо понимают друг друга, даже симпатизируют, потому что социально близкие… Одному делу служат…

Какому делу-то? Кому служат? Народу, наверное, стране, так говорят во всяком случае…

Тихий разговор в мрачном, затемненном интерьере. Кроили, перекраивали собственность… Говорили о телевизионных компаниях. Без Кости в этом деле ну никак не обойтись. Костя «держал» всё телевидение города. Не владел им – именно «держал». Без него нельзя «перекраивать», тем более – деньги вытаскивать, это главное, реклама в девяностых держалась на наличке. Идеология и вещание – Константин в это не вмешивался, важнякам интересно – пусть занимаются. Власти, формальные и неформальные, «предержащие» и финансовые, уважали Константина. Помимо телевидения он контролировал рынок ритуальных услуг, был «смотрящим» по городу N от московских «дедов», имел «своих» чиновников в городской администрации и законодательном собрании; говорят – об этом, правда, шепотом – крышевал самого губернатора. Уважали. Не так, чтобы очень… Но считаться приходилось. На данном историческом этапе.

С Костей приятно иметь дело. Вежливый, корректный, одет с иголочки, ногти всегда в порядке, черные волосы и небольшие усики аккуратно подстрижены. Этакий рыцарь удачи, элита джентльменов с большой дороги, мушкетер сходняков, стрелок, наездов, разборов по распоняткам, связующее звено между блатными королями и разночинными братками без понятий. Природное умение «залечить тему», навыки и умение «держать базар», стремление снять проблемы без кровавых разборок. Для Константина важней всего принцип – важнее денег, влияния, власти – мушкетерская честь и красивый жест… Рассказывают, что однажды, после долгих и бесполезных «тёрок» с упрямым пацаном из конкурирующей группировки он сказал: «Ну что, мазы не будет? Тогда так… Видишь лес? Берем стволы, идем туда, ты и я, кто вернется, тот и прав». Смелый ход и идея красивая. Понтить тоже надо уметь. Такой вот хитроумный идальго из города N, безупречный Дон Кихот в море мутной братвы. Для замгубернатора и олигарха Константин всё равно чужой человек. Что им делать? Ребята они не брезгливые, надо же «экономику» двигать…

Важняки задержались в ресторане после ухода Константина. Может, зря мы всё это затеяли с ним? На днях губернатора сменят, решение-то уже подготовлено. Кто придет? Знаю его, мужик неплохой. Рекомендовали? Рекомендовали – те, что надо, те и рекомендовали. Новенькому сейчас правильного человека подберут. Не пойдет же тот под чужую крышу, зачем подставляться? Какого человека? Такого, чтобы наследил уже изрядно, чтобы зацепки были, чтоб убрать можно было на раз, если потребуется… Похоже, впустую потратили мы с тобой время с этим усатеньким. Да нет, может, и не зря, было бы неумно и легкомысленно… Недооценивать… Крыша все-таки… Крыша не крыша, не нашего ума дело… там всё и определят. Может, уже определили…

Звериным своим чутьем Константин почувствовал – что-то здесь не так, по спине пробежал предательский холодок. Обсуждать-то обсуждали, даже договорились о чем-то, да будто не всерьез. Так, чтобы галочку поставить. Навел справки у нужных людей и отправился к «своим». «Бригадиров» нашел в бане. Кого-то в купели с голыми телками, кого-то – у стола, тоже с телками полуголыми. Стол ломился от водки и закуски. Всё как в тумане, свет притушен. Бело-розовые качки уже лыка не вяжут – неплохо, видно, погуляли.

«Разве можно на таких положиться? – с тоской думал Константин. – Сколько знаю – всё у них одно и то же. Водка, бабы, чтобы помясистей да потолще… бои без правил, зелени побольше, Тахо и дом понтовый, чтобы поближе к даче губера – вот предел их мечтаний».

Тоска сменилась раздражением. «Как были фуфелами, кидалами на авторынке… “Выросли” аж до рэкетиров, ух ты, ах ты… И теперь – то же самое. Их потолок. С гопоты что возьмешь? Суета сует, а остальное? – Всё суета. Пора бы, наверное, тебе, Константин, душой к богу повернуться».

– Пацаны, найдите Кувалду, перетереть надо кое-что без свидетелей.

Приволокли Савелия. Кличку Кувалда он получил за могучее телосложение и несоразмерно большую голову, глаза навыкате, сам в полубезумном состоянии, с трудом удалось привести его в чувство.

– Очнись, Савелий. Ситуация непростая, будет новый губер, чья креатура – не знаю. Да что я тебе говорю? Креатура… Чего глазами хлопаешь, пиндос, тебе бы только телок натягивать и водку жрать… Слушай сюда. В Москву еду – с Дедом советоваться. Будешь пока смотрящим… Оставляю пакет на хранение, лимон зелеными.

Прошло несколько дней. «Ниссан» цвета мокрого асфальта тихими московскими улочками пробирался в сторону аэропорта. В автомобиле помимо водителя – Константин с подругой и охранником. Непонятно, почему осторожный Константин в этот раз был не на бронированном автомобиле… Депрессняк, потеря бдительности? Возможно, не хотел привлекать внимания. Константин сам себя пытается уговорить, что всё в порядке.

Дед уверяет: у него всё схвачено. Новенького знает, поговорил уже с ним, с людьми, которые его протолкнули, – тоже. Непростые, конечно, люди. Новенький, как заступит, будет работать со всеми, меня не тронет. Дает, блин, гарантии. А еще – останусь положенцем и смотрящим при «дедах». Думал, Дед – слабак, даром что коронованный. А он, смотри ты… Мои-то не кинут, Кувалда, хоть и бычара тупой, но не сдаст. Кишка у него тонка… Против меня идти. Хотя лимон зеленых… не хухры-мухры.

Бабье лето, тепло и сыро. Неспокойно на душе у Константина, мерзко – кошки скребут, и тучи свинцовые собираются. Знобит. А на месте оранжево-красных кленовых листьев видятся движущиеся черные контуры – откуда днем взялись летучие мыши, да еще такие большие? Надо бы жизнь круто поменять, пора уходить от этого. Часовню построю где-нибудь. Сделаю объяву на сходняке. Легализуюсь… Вот вам лимон, берите. У Кости и без этого хватает. Шуруйте без меня, братаны. Не держите зла на «Костю-телевизионщика».

Водителю пришлось притормозить в темном переулке возле здания представительства ООН, где дорога делает крутой поворот в сторону Воронцова Поля. Едва машина замедлила ход, по пандусу со двора брошенного Института питания скатился мотоцикл с двумя седоками в черных шлемах. Мотоцикл поравнялся с «Ниссаном», седоки неожиданно выхватили укороченные «калаши», открыли шквальный огонь. Константин сумел-таки боковым зрением заметить АК. Испуганно взвизгнула мысль: «Кто-теперь-построит-мою-часовню?» Столкнул подругу в просвет между сиденьями и закрыл своим телом. Мотоциклисты буквально изрешетили автомобиль, бросили автоматы с пустыми рожками и с ревом умчались в сторону Подсосенского переулка. Прохожий, выгуливавший собаку на обочине дороги, едва успел отскочить от мчавшегося на него мотоцикла… Обычный человек с черным псом, привратник ада…

Когда появились милиция и скорая, всё было кончено: из продырявленной машины извлекли трупы мужчин и истекавшую кровью женщину в шоковом состоянии. Красивая киношно-гангстерская сцена из американского боевика, профессиональные исполнители в черных шлемах, эффектный финал для благородного джентльмена удачи.

Введенный в Центральном округе Москвы план перехвата результатов не дал. Преступники бросили мотоцикл и скрылись. Криминалистам осталось лишь собрать гильзы и прихватить брошенные «калаши». Позже экспертиза установила, что эти автоматы раньше нигде не «светились».

Прошло еще несколько дней. Замгубернатора и шустрый олигарх опять встречались в «Тихой жизни», на этот раз уже с другим авторитетным предпринимателем, которому на время была дана возможность легализоваться, город дал «добро». Проблем телевидения не обсуждали, с телевидением всё теперь ясно. Решались вопросы морского порта и сети автозаправок. Дело – прежде всего, надо «экономику» двигать. Служить народу, стране…

Савелий по кличке Кувалда опять развлекался с друзьями в бане. «Меня нет и не будет», – громко сказал Савелий, когда зазвонил его мобильник. Кто-то из дружбанов все-таки взял трубку и ответил. «Это из Москвы, Дед, собственной персоной». «Глазами хлопаешь… Что-то не понял, пиндос? Очнись, тебе только бы телок натягивать и водку жрать, Кувалды нет и не будет! Ни для кого. Налей-ка моей пацанке…» «Но…» «Никаких но! Те не хватает чего-то? Водка, бабы, бабло, бои без правил, Тахо и дом понтовый рядом с губером… Всё у тебя есть!» «Да ладно, Сава, я так… Дед просил передать: новенький тобой доволен».

Зашитые

Владимир Иванович Меклин весьма трепетно относился к своему здоровью, в особенности – к состоянию зубов. К своим пятидесяти восьми он сохранил собственные зубы, но один из них был на грани – качался, несколько сколов, пломба выпала, эмаль потемнела, врач из районной поликлиники заявил, что лечить бесполезно, и рекомендовал его решительное удаление.

Зубы следует удалять осенью, чтобы ни о чем не жалеть. Осенью всё умирает или с жизнью прощается.

Первое удаление – Владимир Иванович посчитал, что этому мероприятию следует уделить самое серьезное внимание. Он обратился к своему соученику по институту Бобу Стоцкому. Боб старше его на два года, поменял на импланты зубы обеих челюстей, да и вообще по жизни очень опытный и весьма пронырливый, попадал в сотни переделок и в конце концов всегда выходил сухим из воды.

– Вырвать зуб – дело несложное! Смотри только, Володька, чтобы инфекция не распространилась потом на всё остальное, – авторитетно заявил ему Боб, сверкнув идеальными керамическими зубами. – Вырвешь один, а потеряешь сразу все.

Владимир Иванович представил себя беззубым – впалые щеки, розовые десны – и загрустил.

– Я лечусь в поликлинике при Первом меде, – ответил ему Меклин. – К тому же Абрам Семёнович, сам знаешь: евреи – врачи от бога!

– Если Абрам Соломонович такой чудный врач, почему он не смог сохранить твой зуб? Почему зуб стал шататься? Почему нельзя было поставить новую пломбу? Во что это тебе обходится? Бесплатно? Ну, мой друг, не хочу тебя обидеть, но ты не настолько богат, чтобы лечить зубы в дешевой поликлинике.

Зубы кому хочешь испортят настроение. Слово «стоматология» вызвало в памяти поликлинику в Удельной, где он лечился школьником, папа покупал ему коржик с орешками, который можно быть съесть только через два часа.

– Я ходил на консультацию в дорогую стоматологию – «Шмеди» на Невском – и попал к самому Бадри Пчелидзе, он тоже сказал: «Надо рвать!»

– Ну так иди к Чхеидзе!

– К Пчелидзе… Он мне не понравился: всё время рассказывал, как ему важно сбросить сорок кило и сколько времени проводит в тренажерном зале… И руки у него мохнатые, а пальцы толстые, как сосиски…

– Во-во! Знаю я Чхеидзе: из-за этого спортзала у него руки дрожат и в глазах двоится. А может, не от спортзала, а от чего другого? Дело серьезное – не надо бы тебе идти таким путем. У меня тоже всё начиналось с самого первого зуба, и вот, видишь, каков результат!

Чернышевский нервно перевернулся в гробу.

– Что же мне делать? – растерянно спросил Владимир Иванович.

– Могу рекомендовать хороший кабинет. Там работают свои люди, у них особые отношения с клиентами. И, кстати, там очень недорого.

– Скажи название, я по инету посмотрю условия, тарифы, а заодно и отзывы посетителей.

– Ничего не получится, – ответил Боб. – Их нет в справочниках и поисковиках. Принимают только по личным рекомендациям. Что, я не могу помочь однокашнику? Вот телефон – запишись на прием, скажи, от Бориса Ильича: Стоцкого все знают.

Зубы – дело тонкое!

Октябрьским утром, проведя в душной электричке три с половиной часа, Владимир Иванович сошел в Тихвине – старинном провинциальном городке, в котором и располагалась эта таинственная стоматологическая клиника без названия. Он надеялся, что здесь работают первоклассные специалисты, иначе Стоцкий не рекомендовал бы.

Меклин чувствовал легкое волнение, першение в горле и даже озноб. Он издали увидел клинику – узнал по фотографии, которую дал Стоцкий: широкая лестница крыльца, перила – металл со стеклом, по бокам – пандусы для въезда инвалидов и современные светильники, справа и слева от входа – зеленые стенки из аккуратно подрезанных туй.

Дорога к клинике была в идеальном состоянии, газон подстрижен, оградки цветников свежеокрашены, а скамейки отполированы и пропитаны морилкой под красное дерево.

На скамьях сидели люди разного возраста, выражение их лиц было безмятежным. Единственное, что удивило Владимира Ивановича: эти то ли отдыхающие, то ли посетители были абсолютно неподвижны.

Меклин подошел к одному из них, прислушался – дыхания не слышно. Поднес мобильник к лицу сидящего – на стекле дисплея выступила едва заметная испарина, вроде не дышит, но все-таки еще живой, кажется!

В другой ситуации Владимир Иванович искренне удивился бы и стал искать объяснение этому странному явлению, но сейчас ему было не до этого. Сейчас он должен оставаться в отличной форме и быть очень внимателен, чтобы не допустить какого-то неверного решения и не позволить персоналу клиники совершить не санкционированные им действия.

У самой лестницы – мужчина в плаще, он только что сошел на тротуар, приподнял ногу, чтобы сделать следующий шаг; наклонив голову, внимательно вглядывался в то место, куда должна была встать его нога, и почему-то неподвижно застыл в этой неудобной позе.

«К черту, к черту! Они специально отвлекают меня от важного дела. Тот тип на скамейке явно жив, значит, и с этим всё в порядке. Я – сильный, моложавый, спортивный, меня так просто с толку не собьешь», – подумал Владимир Иванович и легко взбежал по ступенькам крыльца. На ресепшне его приняла очаровательная молодая женщина в халате, аккуратно облегавшем ее прелести, заполнила необходимые документы и предложила подождать – врач скоро освободится и примет его.

Приемная клиники ему понравилась: светлая современная мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался вид на один из живописных уголков города. Всё здесь дышало гостеприимством, внушало спокойствие и вселяло надежду на будущую счастливую жизнь.

Меклин сел в мягкое кресло, молоденькая медсестра подбежала и включила ему стоящий рядом торшер. Владимир Иванович принялся читать привезенную с собой книгу «Молчание ягнят».

Со страницы на него зловеще смотрел доктор Лектер. Вскоре его пригласили в кабинет. Врач-хирург тоже ему понравился: веселый, кругленький, с крепкими руками, он производил впечатление душевно и физически необыкновенно здорового человека. Такой же кругленькой и милой была его ассистентка.

– Операция несложная, – объяснял врач, – делается под местным наркозом, но, чтобы инфекция не распространилась по всей полости рта и вы не потеряли остальные зубы, необходимо тщательно отработать все этапы. Откройте рот, ассистент будет следить, чтобы в операционной сфере не скапливались нежелательные жидкости, а я сделаю анестезирующие уколы. И чтобы вы понимали, какие действия будут производиться в полости вашего рта, я стану всё рассказывать вам самым подробным образом. Если я задам вопрос и вы захотите ответить утвердительно, кивните, если отрицательно – поверните голову вправо-влево. Согласны? Вот и отлично! Я вижу, вы очень терпеливый и, самое главное, позитивно настроенный молодой человек… Вам не нравится, что вас называют молодым человеком? Моложавый – так устроит? Прекрасно, всё очень даже хорошо.

Всё шло по плану, зуб был удален, продемонстрирован пациенту, кровотечение было совсем слабеньким и быстро остановлено, и вскоре хирург приступил к зашиванию десны; доктор колобком катился по кабинету.

– Операция близится к завершению, – говорил врач, орудуя щипчиками и иглой с растворимой нитью. – Мне захотелось предложить нашему очаровательному пациенту одну необычную процедуру. В распоряжении клиники оказался новейший американский препарат, который дает полную гарантию, что инфекция из ранки на месте удаленного зуба будет надежно купирована и никуда не распространится. Вы совсем не обязаны соглашаться, у вас и так всё хорошо, и, скорее всего, у вас и без этого ротик будет в полном порядке. Скорее всего… Но именно этот препарат дает нам с вами СТОПРОЦЕНТНУЮ гарантию. Мы никому это средство не предлагаем, но именно к вам мы с ассистенткой прониклись такой огромной симпатией, – и он подмигнул своей помощнице. – Обычно этот препарат используется только для сотрудников нашей клиники, а мы предлагаем его вам. Нет-нет, это ничего, ровно ничего не будет вам стоить. Вы просто нам симпатичны. Укол вы тоже не почувствуете, потому что сейчас вы под анестезией. Если согласны, кивните головой. Я не сомневался: такой образованный и дальновидный мужчина обязательно примет столь заманчивое предложение. Это ведь замечательная страховка от возможных неприятностей. Вот так, теперь всё в полном порядке.

Врач выпрямился, торжествующе посмотрел по сторонам и заботливо наклонился к пациенту.

– Теперь я должен вам кое-что объяснить. Этот препарат дает эффект только в случае, если он не будет контактировать с наружным воздухом. Три часа надо держать закрытым рот, и никакого наружного воздуха – дышать только через нос. Я вас предупреждал об этом, чего же вы теперь возмущаетесь? Вот она, мой ассистент, – свидетель того, что вас предупредили и вы дали свое положительное согласие. Хорошо, я вас преотлично понял, Владимир Иванович, не надо ничего объяснять мне и закройте рот. Впрочем, как хотите, можете дышать хоть носом, хоть ртом, но я как профессионал – у нас ведь профессиональная клиника, а не шараш-монтаж или забегаловка какая-нибудь – просто обязан вас предупредить: в случае контакта препарата с воздухом очень вероятен некроз тканей. Нет-нет, не только десен, но и костных тканей челюстей. Вам нужна операция по частичному удалению костных тканей обеих челюстей? Нет, не нужна, вот и не открывайте больше рот. Послушайте, здесь всё делается для вашего же блага. Конечно, вы можете потерпеть и не дышать ртом. Но если вы вдруг случайно заговорите – с билетером в кассе вокзала или еще с кем-то… Будьте благоразумны – давайте сделаем всё, что положено делать в подобных случаях. ПОЛОЖЕНО! Зашьем вам рот на три часа. Ничего страшного – вы отдохнете на скамейке в этом красивом скверике, а потом мы удалим нитки швов. Во-первых, это не больно, во-вторых, мы зашьем так, чтобы нитки были изнутри, их никто не увидит. Ну, вы согласны? Так хорошо начинали, а теперь зачем-то кочевряжитесь и создаете проблемы в нашей общей работе. Ну, вы согласны? Кивните головой. Да, это немного сложнее, чем нам с вами представлялось вначале, но зато полная гарантия. Вы еще смеяться будете над своими страхами.

Молодец! Я с первого взгляда понял, что вы прогрессивный, свободно мыслящий, современный человек. Вот так, мы с вами заканчиваем. Посидите в кресле минуточку. Я знаю, что вас беспокоит: сможете ли вы дышать носом? Вот уж из-за этого совсем не стоит волноваться! Никакой насморк, никакие слизистые выделения не помешают вам дышать. Дело в том, что чудесный препарат, который мы вам – заметьте, с вашего согласия – ввели, резко замедляет метаболизм. Пока инъекция действует, вашему организму потребуется в миллионы раз меньше воздуха, соответственно, и все ваши процессы купируются и сопутствующие им биологические выделения сокращаются в миллионы раз, практически останавливаются.

У Владимира Ивановича выступили слезы.

Ассистентка, видимо, вспомнила о каких-то важных обстоятельствах, отвела веселого доктора в сторону и стала что-то шептать ему на ухо. Тот внезапно рассердился и покраснел:

– Не надо мне подсказывать, что делать дальше. Яйцо вздумало учить курицу! – очень строго ответил колобок помощнице, но когда он вернулся к пациенту, на его лице вновь была маска любезности и доброты:

– Ну что же, дорогой Владимир Иванович. Мне кажется, вы вполне уже адаптировались к новой для вас ситуации и готовы получить достоверную информацию о том, что в действительности с вами сейчас происходит. Но чтобы вы могли правильно оценить эту информацию и не навредить ни себе, ни нашей клинике, где, как вы видите, установлено самое дорогое и самое современное оборудование, нам придется принять некоторые превентивные меры.

Он сделал незаметный знак помощнице, и та ловко пристегнула специальными ремнями предплечья Меклина к подлокотникам кресла.

Не зря Лектер так свирепо смотрел на него.

– Не дергайтесь, Владимир Иванович, и не возмущайтесь – только самому себе и навредите. Всё, что здесь делается, делается только ради вашего блага. Мы с вами отлично сработали, и это гарантирует нам идеальный конечный результат. Я знаю, вы меня слышите. Мы обязаны вас проинформировать, что в ближайшее время вы испытаете очень глубокий очищающий сон. И во время этого сна в ваш организм вообще не должен поступать кислород через органы дыхания. Последствия я вам рассказал – последствия могут быть ужасны! Я понимаю, вы чрезвычайно обеспокоены и расстроены таким неожиданным поворотом событий, но, поверьте мне, через этот кабинет и это кресло проходили уже тысячи пациентов. Всё у вас будет преотлично. Нам необходимо зашить ваши ноздри, чтобы через них не поступал воздух. Нет-нет, кислород вам всё равно нужен. Но уже в столь малых дозах, которые вам вполне обеспечит кожное дыхание – да-да, у нас с вами есть кожное дыхание. Я знаю, вам трудно принять подобное решение, но, поверьте, мы с вами зашли столь далеко, что обратной дороги нет. Нам предстоит сделать еще один совсем маленький шажок, и тогда будет виден свет в конце тоннеля. Ну, соглашайтесь же. Молодец, молодец, мы гордимся вами. Вот я сейчас косметически безупречно зашью ваши ноздри, потом вам нужно будет подписать бумагу о том, что всё, что было сделано здесь, персонал клиники осуществил с вашего согласия.

Сволочь Стоцкий!

Врач закончил свою работу, ассистентка освободила руки Владимира Ивановича. Его движения становились все более медленными. Он этого не понимал: ему казалось, что доктор и его ассистентка катались быстрее и быстрее – мысль и внимание Меклина не успевали зафиксировать их положение в пространстве, а движения смазывались. Владимиру Ивановичу дали договор, ручку, он помнил о своем обещании что-то подписать. Меклин – человек слова, раз обещал – значит, подпишет, не станет же он подводить этих милых людей! Доктор с ассистенткой с трудом дождались – прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем из-под пера пациента появились три первые закорючки.

– Всё, этого достаточно, – резко сказал доктор и вытер платком вспотевший лоб, ассистентка буквально вырвала авторучку и договор из пальцев Меклина.

Владимир Иванович внимательно осматривал свою руку. Он помнил: только что в его руке была авторучка, а теперь она неожиданно исчезла. Надо уходить отсюда. Меклин стал подниматься, чтобы покинуть кресло. На лице его застыло выражение одеревеневшего удивления.

– Он что, очнется через три часа? – спросила помощница, обращаясь к доктору.

– Не говори глупостей. Разве стали бы мы возиться с ним из-за трех часов? Я ввел нормативно рекомендованную порцию, которая исключает индивида из общества, но без зверств, без фанатизма и без кровопролития!

– Жаль его, такой симпатичный человек, – пролепетала женщина.

– Мне кажется, мы поступаем с ним и ему подобными более чем гуманно. Его внутренние часы будут идти всё медленнее и медленнее – в отличие от нас с тобой, он сумеет увидеть будущее. Кстати, пока часы этого человека еще хоть как-то тикают, давай-ка проведем его в сквер и усадим на скамейку. Возможно, со временем он сам уйдет, но на это потребуются месяцы, а возможно, и годы.

Колобки покатились по кабинету. Владимир Иванович улыбался, как в детстве, вспоминая коржики с орехами и папу…

Врач шагнул в полумрак кабинета. Лица сидящего за столом не разглядеть, но хирург-стоматолог хорошо знал этого человека.

– Давно не виделись, док, – услышал он мягкий задушевный голос. – Ты неплохо выглядишь, посвежел, помолодел. Что за книжка с тобой?

– «Молчание ягнят», взял у знакомого.

– «Молчание ягнят» – ну-ну, правильное название! Впрочем, не хочу тебя надолго задерживать – давай-ка сразу к делам. В начале следующего года будут выборы, к этому времени следует вывести из обращения пятьдесят процентов населения республики. Надо поднажать, мой друг.

– Не ко мне вопрос: задержка за вашими Стоцкими.

– А инициатива? Где она? Дай объявление в Сети, размести отзывы благодарных пациентов…

– Сами говорили: работать скрытно, клиентуру принимать только по рекомендации.

– Много говорить стал. Не забывай: несешь личную ответственность. Дело прежде всего, уж ты постарайся! После выборов всё пойдет веселее: ненужные биологические единицы будем выводить из обращения простым решением трех правоохранителей – без согласия пациента и без канители с подписанием договоров. Так что давай! А станешь плохо работать, сам знаешь, что будет – придется и тебя зашивать.

В этом кабинете шутить не любили.

Последняя схватка

Король понял, что жизнь клонится к закату, – старый лев решил покинуть прайд.

Казалось бы, у царя зверей не было причин сомневаться в своей силе и власти. Его бесчисленные потомки и сейчас еще держали в страхе обитателей степей севернее Сахары и лесов на подступах к Атласским горам. Пищи им хватало: на ступенчатых плато Северной Африки водится немало кабанов, оленей и степных антилоп-бубалов.

Кто может сравниться размерами и силой с великим львом – возможно, единственным берберийским львом, сохранившимся в Африке?

От его ночного рева в ужасе просыпались жители окрестных деревень. Огромная, черная косматая грива, отрастающая у таких львов из-за избытка гормона ярости, вызывала страх у молодых самцов, блуждающих по пустыне в поисках добычи и самок, и в схватке была неодолимым препятствием для их молодых клыков и когтей. Кто мог бы сравниться с самим королем? Разве что его собственные братья и сестры – какие они были красавцы! Живы ли они? Мы-то с вами знаем: многих из них отловили и содержат в зоопарках марокканского короля Хасана II и эфиопского императора Хайле Селасие I. Но есть ли еще на свободе дикие берберийские львы, кроме этого последнего потрясающего самца, неизвестно.

Превратности судьбы не вызывают у немало повидавшего благородного животного ничего, кроме презрения. Чем можно удивить короля прерий, достигшего высшего уровня звериного величия? Что нового, неизвестного для себя, может он сотворить в этой жизни? Прогнать очередного поверженного молодого льва, сорок раз за день покрыть еще одну молодую львицу, сломать хребет очередной самоуверенной и отвратительной гиене?

Семейные радости – рождение малышей, их писк и возня – не особенно радовали его и тогда, когда он был еще совсем молод, когда только сверг прежнего властелина и осваивал роль главного самца прайда.

Не особенно увлекала его и коллективная охота. Здесь все определяли ловкие добытчицы, быстрые и беспощадные львицы его семейства, а им помогали набирающие силу молодые львы. Не царское это дело – выслеживать, окружать, догонять и убивать жертву. Как только лев стал правителем, он лишь издалека следил за действиями семьи на охоте и в дальнейшем приближал к себе, отмечал своим особым благоволением наиболее отличившихся ее членов. Когда-то в этих краях близ Агадира или Марракеша во множестве встречались буйволы, жирафы и даже карфагенские слоны, их и сейчас можно иногда встретить. Его львицы с помощью молодняка могли завалить даже таких гигантов звериного мира. Они брали на себя все труды и риски, проявляя чудеса отваги, ведь многие из них во время охоты получали увечья и даже гибли от ударов этих могучих животных. Сам же он приближался к добыче, лишь когда дело было сделано. Подходил не торопясь, члены семейства разбегались, и он получал свою львиную долю. Остальным разрешалось приступить к пиршеству лишь после того, как повелитель заканчивал трапезу и отходил в сторону.

Король владел здесь всем и вся, отгонял молодых львов, пришедших со стороны и посягающих на его место в прайде. Он защищал самок и молодняк от нападения шакалов, гиен или леопардов и уступал дорогу только стаду слонов, если те пересекали место их отдыха. И пока это у него прекрасно получалось.

Но прошло много ночей и лун, и он почувствовал усталость. Самки, которые борются за место первой львицы. Беспокойные и похотливые львята, которые постоянно путаются под ногами. А надменный двухлетний молодняк, у которого уже прорастают гривы, – они уверены, что весь мир и все самки существуют только для них. Таких следует вовремя изгонять из семьи…

Уходите из прайда, ищите новые семьи и доказывайте там свое право стать вожаками. Сколько раз он всё это уже проделывал!

Теперь бывший король уверен, что покинул стаю по собственному почину. Он достиг такого уровня звериной царственности и достоинства, что может позволить себе жить один. Ему кажется, что теперь он будет по-настоящему счастлив и свободен. Но отчего так беспокойно рыщет он среди чахлого сухого кустарника? Почему столь часто озирается по сторонам и принюхивается? Что беспокоит его? Какие неясные звериные воспоминания теснятся в его огромной королевской голове и мучают его? Почему он оставил без присмотра свой прайд? Почему нарушает гармонию и симметрию природы и бродит теперь один в этих диких прериях, где законом свыше предустановлено обязательное «каждой твари по паре»? Нет, он ушел не из высших соображений – какие особые соображения доступны зверю, рожденному убивать? Всегда при нем всё, что льву нужно для жизни: хитрость, ловкость, изворотливость, отточенные навыки охотника, грубая и несокрушимая сила, безжалостность, инстинкт властителя…

Королю не хочется признаться самому себе, что его просто выгнали из прайда. Он всем опостылел своим бездельем и претензиями на безоговорочное господство. Молодые львы сами уже в состоянии отогнать пришельцев, защитить молодняк от нападений леопарда или гиен. Зачем им нахлебник весом почти двести пятьдесят килограмм? Молодняк дружно отогнал короля от убитого бубала, а львицы не стали вмешиваться – возможно, они привыкли к нему, а привычка убивает страх. Это продолжалось уже несколько дней, его не раз оттесняли от добычи и допускали поесть чуть ли не в последнюю очередь. Вот и пришлось оставить свой прайд, бросить его на произвол судьбы без доминантного самца.

Наступил вечер, надо бы поесть, но вокруг не видно живности, – ни антилопы, ни даже мангуст – одни кусты и термитники.

Он бродит в одиночестве три дня без еды и каждый день теряет в весе десять килограммов, становясь всё слабее и слабее.

Солнце садится, и тень одиноко бредущего льва удлиняется. Зверь смотрит на свою тень, и ощущение собственной никчемности и неприкаянности на время оставляет его. Лев думает, какой он все еще огромный и мощный и что нет в природе другого такого величественного и могучего льва. Да нет, бывший король уже не столь велик и силен как раньше – возраст, голод и одиночество делают свое дело. Тем не менее он еще производит впечатление монументального и царственного зверя и выглядит владыкой прерий, в котором воплотился неукротимый дух дикой природы и таинственная магия доисторической тьмы, праматери нашего мира.

В этот вечер льву повезло – он встретил одинокого бородавочника, самца дикой африканской свиньи, одного из самых безобразных существ в мире. С возрастом у бородавочника выросли огромные устрашающие клыки, на морде вздулись четыре бородавки, а за головой поднялась надменная холка, покрытая жесткой щетиной.

Почему он был один? Возможно, искал убежище на ночь, бежал, чтобы до темноты спрятаться в термитнике, в норе трубкозуба или дикобраза. На этот раз бородавочник не успел добраться до укрытия и стал добычей.

Только бербериец приступил к трапезе, как невдалеке появилось незнакомое чудовище. Оно не бежало, но и не ползло, двигалось как-то странно и негромко порыкивало – тем не менее в этом незнакомом порыкивании-урчании не чувствовалось угрозы. Чудище – размером побольше буйвола – двигалось как раз к месту трапезы льва. Король поднялся, явно не собираясь уступать добычу чужаку.

Мой спутник притормозил, развернул автомобиль так, чтобы нам хорошо были видны лев и его жертва.

– Не понял, зачем мы остановились? – спросил я. – Это ведь просто лев, решил поужинать бородавочником. Мы только что видели в ложбинке целый прайд таких львов, ты еще не насмотрелся?

– Нет, не просто лев, – ответил он. – Это берберийский лев. Считается, что их еще римляне истребили, выпуская на арену для схваток с туранскими тиграми. Посмотри, какой громадный. Он старый и скоро умрет. Давай подстрелим его, привезем домой красивую шкуру.

– Не надо, пусть живет.

Урчание прекратилось, чудовище не подавало признаков жизни.

Бывший король решил продолжить трапезу, но в это время откуда-то со стороны гор до него донесся рык льва, – вначале одного, потом другого – по протяжности и силе можно было определить, что пришельцы – молодые и сильные самцы.

В угасающем свете проступала темная широкая полоса – как раз в том месте, где смыкались небо и земля. Там, во влажном оазисе, расположилось всё его семейство – львицы с малышами и нагловатые недоростки с зачатками гривы. Лев всё время наблюдал за ними, стараясь оставаться незамеченным. Это, наверное, недостойно бывшего короля великого прайда, но он испытывал явное удовольствие, обнюхивая следы и сломанные ветки, узнавая, кто здесь был, с кем подрался или что другое приключилось. Отверженный лев пока не научился жить в одиночку. Дурное предчувствие шевельнулось в душе изгоя. Рано они его выгнали. Вон идут голодные до наживы и самок молодые львы. Кто защитит семью от чужаков?

Лев знал, что, если придут новые хозяева прайда, львята и молодые львы будут убиты и съедены захватчиками. Для них только он – единственная надежда на спасение.

Да, этот лев – выходец из доисторической тьмы нашего мира, воплощенный дух жестокой пустыни. И всё же кто-то вдохнул в него маленький кусочек души и света, и теперь волею небес внутри страшной машины, идеально приспособленной для убийства, трепещет чтото, немного напоминающее любящее сердце, которое учащенно забилось, едва лев услышал рык пришельцев и понял, что его прайду грозит смертельная опасность.

Король вспомнил прежние битвы и победы, гормон ярости ударил ему в голову, решение принять бой пришло мгновенно. Над уступами степного плоскогорья пронесся могучий рев царя зверей.

– Смотри, разбойники приближаются, – сказал мой спутник. – Их двое, берберийцу не устоять, ему суждено погибнуть. Давай застрелим этих неофитов или попробуем отпугнуть выстрелами.

– Не вмешивайся, прошу тебя. Сражение и гибель – счастье и предназначение старого воина. Пусть произойдет то, что им всем на роду написано.

В борьбе за прайд львы часто ограничиваются конкурсом голосов и взаимным запугиванием. Они предпочитают не вступать в схватку, понимают, что от полученных ран обеим сторонам – победителям и побежденному – суждено умереть, кому-то раньше, кому-то позже.

Теперь он один, и это конец. Помощь не придет – ни от семейства, ни с пустого неба, ни из неприступных термитников. Но бербериец не уступит пришельцам, он примет бой. Душераздирающий рев разносился на десять и более километров и продолжался несколько часов. Пустыня не могла уснуть. Ее обитатели – и прайд львов, и семья бородавочников, и вышедшие на промысел трубкозубы с дикобразами, и стада антилоп и оленей, и гиены с шакалами, и жители ближайших деревень, и мы, случайные свидетели этой битвы, – все ждали завершения сражения.

Львы бились не из-за бородавочника, они бились за продолжение своего рода, сражались, не обращая внимания на присутствие машины и людей. Мы видели и слышали, как сшибались друг с другом и ударялись о землю могучие тела повелителей африканских пустошей. Наконец челюсти одного из пришельцев сомкнулись на позвоночнике берберийца и оторвали позвонки друг от друга, раздался громкий щелчок – бывший король взорвался ревом ярости и отчаяния. Ноги его обездвижили, но когти передних лап и зубы продолжали по инерции рвать плоть противника. Движения его становились все медленнее, а рев тише.

И пока из темных пещер Заката не пришли еще драконы ночи, мы разглядели в сумерках, как черногривый лев повернул окровавленную морду к узкой красной полоске солнца. Его противники, словно поняв важность момента, умолкли, и вокруг разлилось беспредельное спокойствие. Бывшему королю показалось, что он видит незнакомый, покрытый вечными снегами горный массив. Почти у самой вершины одного из пиков лежал мерзлый труп леопарда. Что понадобилось леопарду на такой высоте? Он увидел трех громадных птиц, раскорячившихся на земле, а в небе парило еще несколько, отбрасывая вниз быстро скользящие тени, – верный признак, что где-то вот-вот появится теплая, свежая добыча.

Вечерний ветерок донес до старого короля ворчание и рык его свободных и счастливых сородичей, нашедших приют во влажной ложбине. Ему туда уже не успеть – вот-вот опустится занавес. Лев взглянул в последний раз на солнце – нет, его не волновали эти багровые лучи. Он хотел лишь призвать солнце свидетелем того, что король прайда сделал всё, чтобы защитить своих самок и львят. Он уходит, но обескровленным и искалеченным пришельцам не стать уже властелинами прайда – его львицы не примут слабаков.

– Ну вот, – сказал я своему спутнику. – Теперь ты пополнишь свою коллекцию редкой шкурой, не убивая здорового зверя. А если немного подождем, то получим еще две шкуры этих неразумных пришельцев.

Мой товарищ не нашел слов для ответа. Смерть Короля не бизнес-проект.

Лев лежал на боку, закрыв глаза и вытянув ноги. Его противники с трудом поднимались.

Зажигались первые звезды. Мы услышали предсмертные звуки берберийского льва – невнятное бормотание и клокотание крови в горле. Больше мы ничего не увидели. Возможно, какой-то крошечный кусочек духа и отлетел к небесам, но мы, совсем невоцерковленные и абсолютно не просветленные, никак не могли этого заметить. Существовал ли в пылком сердце льва тот самый крошечный кусочек духа? Святитель Лука, в миру Валентин Войно-Ясенецкий, должно быть знающий в этом толк, утверждал, что не только человек наследует бессмертие, что «всякая тварь совокупно стенает и мучится доныне, с надеждою ожидая откровения сынов Божиих, и будет ей цельно и гармонично в будущем новом мироздании, ибо жизнь вечная для низкой твари станет лишь тихой радостью в наслаждении новой светозарной природой и в общении с человеком, который уже не будет мучить и истреблять ее». Ну а мудрейший Иероним, который допускал начатки души у слонов, у некоторых домашних животных и даже у отдельных видов птиц, о львах – и в особенности о берберийских – ничего такого не говорил, хотя в западноевропейской традиции его почему-то принято изображать странствующим по Халкидской пустыне именно в сопровождении льва.

Интересно, кто из них был ближе к истине?

А с другой стороны, так ли это важно? И разве эти европейские праведники могли хоть что-то знать о великих берберийских львах, живших когда-то в Африке?

Юрий Татаренко

Родился в 1973 году в Новосибирске.

Лауреат всероссийских и международных литературных конкурсов и фестивалей в Москве, Одессе, Симферополе, Ярославле, Калининграде, Кирове, Томске, Туле, Мурманске, Санкт-Петербурге, Полоцке, Льеже. Победитель поэтических турниров в Красноярске, Томске, Новосибирске, Коктебеле, Севастополе. Автор девяти книг стихов. Публиковался в литературных журналах и альманахах России, Украины, США, Германии: «Арион», «Нева», «Новая Юность», «Юность», «Литературная учеба», «Кольцо А», «Сибирские огни», «День и ночь», «Традиции&Авангард» и других изданиях.

А в телефоне снова дикий бред…

Развод

Если ты стойкий – не тля, не тюфяк —

Вытерпи имя, возникшее в ленте.

Прибереги междометие «фак»

До кольцевой – там с ним будет полегче.

Впрочем, с прогнозами – в ТАСС или МИД,

Но не к подводникам-североморцам.

Некто Владимир легко победит

В очень недолгой войне мифотворцев.

Впрочем, когда под рукой нашатырь,

Проще сказать: «До свиданья, обиды!»

Время, свободное от нищеты,

Я провожу за романом «Обитель».

Если ты трус – не ходи в Интернет,

Там развелись инстаграмопитеки.

Нужен, наверное, сильный поэт,

Чтоб объяснить им, что значит навеки.

Мой же подход: ни бум-бум – ни гу-гу,

Ну и бай-бай. Будут сытыми волки.

Счастье – когда отличить не могу

Дым сигаретный от бульканья водки.

Дорога дальняя

За окном воробьи

Не хотят прекращать свою ругань:

Слышал, альфа убита –

Но бета не ходит одна…

Нам не нужно любить.

Мы и так уже любим друг друга.

Но впечатаны в небо

Не наши с тобой имена.

Абонент недоступен.

К такому с трудом привыкаешь.

Предсказанье сбылось.

И рассвет откровенно не нов.

Светофор, не мигай!

Ты на что мне, подлец, намекаешь?

Остановка пустая.

Стаканчик зато до краев.

Всё, что в рифму писал, –

Удалить. Сохранить измененья.

Слишком стихоопасной

Считается эта весна.

И все планы на лето,

Похоже, накроются медью.

И подстелешь соломки,

Не зная о ней ни хрена.

И колотишь в угаре

Плафоны, трюмо и посуду.

Звезды помнят тебя –

Я им всем по заслугам воздам…

И расплющен апрель –

У подъезда, за домом, повсюду.

А ты вышел с кувалдой –

Узнать, что опять опоздал.

Дураки и дороги

(сказка на ночь)

представьте себе

поле

чистое поле

колобок докатился

до камня с известной развилкой

на камне теперь

QR-код

посмотрим-посмотрим

что там налево

пипец

а если направо

отстой

а прямо пойдешь

беспредел

задумался наш колобок

на ту беду лиса близехонько

тьфу ты поганец

еще бы ворону приплел

дантистов с улицы данте

папа не слушай его

конечно же все так и было

сынок QR-коды не врут

ладно рассказывай дальше

ну в общем

в конце там все умерли

прямо как в сказке

а камень с развилкой остались

а

вспомнил

еще там дорога была

четвертая

прочь из россии

а что будет завтра

а завтра услышите сказку

любовь как предательство эгоцентризма

доброй ночи

спорим это про золушку

* * *

Я прочел эссе

o суггестивной поэзии

с примерами

из москвичей XXI века

и понял что это

направление мимо меня

думаю что в стихах

должно быть

меньше суггестивного

и больше поэзии

как в жизни на высоте

полета параплана

Философ

Светлана – точно не от слова «свет»,

Хотя святая женщина, святая…

Гуляю по Москве, как не в Москве,

И не свое как не в себя глотаю.

Перед глазами – городской ликбез:

«Кофейня», «Молоко», «Автозапчасти»…

Послал тебе вторую СМС:

«Алтай и Крым» – десяток букв про счастье.

Кто в темный лес ягненка поволок,

Тому не стать звездой кордебалета.

Ни разглядеть, ни вставить в некролог

То, что летит из дула пистолета.

А в телефоне снова дикий бред

О том, что ты ночуешь у подруги…

Что ни включи – тарелку ль, табурет –

Повсюду жизнь. Похмелье точка рулит.

В Москве один Корней Чуковский знал,

Что майонез Огинского и сайра

Несовместимы, как в Крыму безнал

И дивный фреш, морковный сок «Массандра».

Я в курсе, что дырявые трико

Не комильфо – зато я нем как рыба!

Я одного не знаю: в чем прикол

Быть в хеппи-центре атомного взрыва.

Я видел сон и свой не слышал храп:

К тебе подходит бравый генацвале,

Но ты не соглашаешься на трах,

Поскольку вы уже поцеловались.

Светлана, ты от слова «на века».

Партнеры – те от слова «деловые».

Мы не обводим мелом облака,

Но то не значит, что они – живые.

Неудачный мадригал

Он умел насвинячить в бомжатнике,

Руки с титьками зарифмовать.

Жизнелюбом был неподражаемым:

Не ложился без бабы в кровать.

Если видел тропинку – сворачивал.

В Новый год не вопил: «Раз, два, три…»

Он сначала перила выращивал,

А потом стал мосты разводить.

Называл светофоры мигалками,

Сочинял на ходу – будь здоров.

«Чтоб окрошка была со смекалкою!» —

На Подоле просил поваров.

Тем, кто знает столицу Казани, он

Говорил: «Да, я чуточку пьян!

Кто не пьет? Рапиристка Мазаева

Да армянский голкипер Дырьян…»

Утверждал: в олимпийскую сборную

До сих пор поставляют «Агдам».

Отупляющей русской футболью он

Не делился ни с кем никогда.

Он не лез с новостями постельными:

«Со Снежанкой знаком? Ураган!»

Каждый вечер бежало по стеночке

Насекомое дуракан…

Я гордился им. Кто не гордился бы?

Я хотел на него походить.

Звали как? Началось… Да идите вы!

Не Владимир. Не Глеб. Не Хабиб.

Внутренний монолог

Кешбэк – достиженье безнала.

Весна – приближение к пенсии…

Ах, если бы молодость знала

Недобрые старые песни!

Да знает – чего разворчался…

Откуда – оттуда, неважно…

А сами не шлялись ночами?

И пили одну простоквашу?

И кровь разыгралась пожаром,

И замерло стихотворенье.

Пойду прогуляюсь, пожалуй.

Полпервого – детское время.

Смешны Центробанка резервы.

Подростки не копят на старость.

Гормоны играют на нервах,

Поспешно освоив гитару.

Рубли превратились в копейки.

Моря превратятся в озера.

И школьники топчут скамейки:

«Мы лед под ногами майора…»

Вечерний блюз

Отложены книжки.

Аджики не жаль.

Рубить баблишко.

И не жужжать.

Проходит время.

Проходит жизнь.

Мечтать не вредно.

Соси, лижи.

Мельчают люди.

Мельчает всё.

Текут ли слюни,

Я не засек.

Поют частушки.

И рубят сад.

Смеется Пушкин

На небесах.

Ирина Цхай

Родилась в 1970 году в Барнауле.

Автор ряда книг для детей и взрослых, в том числе: «Поющая Радуга», «Как букашечка маму искала», «Кот Мурлыка и Закнижье». Лауреат первого Всероссийского конкурса детских литераторов (2000), победитель конкурса «Лучшая книга Алтая – 2009». Финалист международных конкурсов «Сказка сегодня – 2014» (Германия) и «Open Eurasia and Central Asia Book Forum and Literature Festival – 2015», всероссийских поэтических конкурсов «Хрустальный родник» и «Чем жива душа…» (2015), полуфиналист и финалист премии издательства «Росмэн» «Новая детская книга» – 2013, 2016, полуфиналист конкурса «Настя и Никита – 2016», обладатель Гран-при V Международного конкурса «Новые сказки».

Японская ваза

* * *

вдыхая небо

выдыхаю слово

* * *

возвращаясь

в стихию везенья и чуда

благодарностью стану

* * *

открытость русская

и западная смелость

и – чувственность восточная

во мне

* * *

ветром

веер мой

уносит

* * *

твои ладони так податливы

позволь продлить линию жизни…

* * *

мой мир огромен

окно в тебя

* * *

стихи ушедшие

не вспомнят пролетая

что ты – их родина

* * *

а я останусь

если кончатся чернила?

* * *

убереги

мои слова

от ветра

* * *

ночной фонарь в улыбке тьмы

жемчужно-серой драпировке

* * *

краюшка хлеба —

горсть солнца

в кармане

* * *

карман дыряв

я вижу небо

* * *

солнце отражается

в лунных глазах

стрекозы

* * *

холсты беззвучные как память

и память чистая как холст

* * *

я – дочь всех матерей

я – мать всех дочерей

* * *

но где найти

такую люльку

что между небом и землею?

* * *

дети рады

поели конфет

облизывают липкие пальчики

* * *

девчонки ищут пятилистник

лиловый сок приносит счастье

* * *

отцвел кипрей

и лето поседело

* * *

солнце белым

песок раскалит

перебираю босыми ногами

* * *

звезда сорвалась

дыра обнажила меня

* * *

я убила цветок

неразумными

мыслями

* * *

мои руки морщинисты

хлеба пекли

* * *

сердитый отец

чай остыл

* * *

мой дом уютен

на столе – блюдце

горячего картофеля

* * *

любовью вью

судьбу свою

* * *

осины синей

тонкий аромат

* * *

стручок гороха полон зерен

и каждое зерно – улыбка

* * *

икебана

став ветвью

суть ее понять

* * *

японская ваза

я – один

из цветков

* * *

хризантемные осколки

Драматургия

Альбина Гумерова

Родилась в 1984 году в Казани. Окончила Казанское театральное училище, Литературный институт имени А. М. Горького, ВГИК им. С. А. Герасимова.

Финалист премии «Дебют-2013», лауреат премии Астафьева (2017). Публиковалась в журналах «Идель», «День и ночь», «Русское эхо», «Странник», «Литературная учеба», «Урал», «Традиции&Авангард». Автор книги «Дамдых».

Дуськина дача

Трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ДУСЯ – женщина, 45 лет.

ИЛЬЯ – приемный сын Дуси, 19 лет.

КРАСНАЯ – женщина модельной внешности, 20 лет. ОРАНЖЕВАЯ – хорошенькая пышечка, 16 лет.

ЖЕЛТАЯ – женщина, 25 лет. ЗЕЛЕНАЯ – женщина, 26 лет. ГОЛУБАЯ – женщина, 23 лет. ФИОЛЕТОВАЯ – женщина, 39 лет.

Действие первое

Сцена 1

Участок земли под дачу. Справа – старенькое крыльцо деревенского домишки, входная дверь. Вдоль стены дома – летняя кухня с плитой, разделочный стол будто впечатан в стену. Возле крыльца растет яблоня, на ней укреплен умывальник и небольшое зеркальце. Слева – крошечная баня с примыкающим к ней деревянным туалетом. Возле бани – небольшой массивный пень с воткнутым в него топором. Перед туалетом стоят козлы, на которых установлено толстенное и длиннющее бревно, из бревна торчит пила, его пытались распилить, но не осилили и половины. Между баней и крыльцом дома располагается массивный деревянный самодельный стол, по бокам от стола – лавки. Во главе стола – стул, похожий на трон. Сзади стола виден небольшой старенький гараж, двери его провисли и раскрыты, по стенам висит садовый инвентарь, на полках лежат упаковки с хлебцами и мюсли, слева от гаража – калитка.

Начало лета. Утро. Слышны птицы, травяные трели.

Шесть женщин в темно-серых платьях простого покроя, напоминающих, скорее, тюремную робу. На первый взгляд кажется, что женщины, будто солдаты, одинаковые, и различить их можно только по цветным косынкам, которыми повязаны их головы: красная, оранжевая, желтая, зеленая, голубая, фиолетовая. Женщины вяло и безрадостно накрывают стол к завтраку. У женщин изможденный, несчастный, злобный вид. Их ноздри раздуваются от запаха еды, кажется, пища сводит их с ума. Женщина в оранжевой косынке режет сыр, быстро кладет один кусок в рот. Это видит женщина в красной косынке. Мгновенно подлетает к ней и отвешивает звонкую смачную пощечину.

ОРАНЖЕВАЯ. Ты чего?! Никто ж не видит!

Оранжевая, держась за щеку, отходит в сторону, рассматривает лицо в зеркале, что над умывальником, мочит свою косынку, прикладывает к щеке. Красная и остальные продолжают накрывать на стол.

ЖЕЛТАЯ (Оранжевой, кивая на Красную). Эта, считай, не с нами. Эта – вторая Дуська! (Ставит сковородку на стол на подставку, вытирает руки о подол платья.)

КРАСНАЯ (Желтой, свирепо). Если тебе твой сынок-даун не нужен, катись отсюда и не мешай другим! А я твердо намерена забрать своего ребенка назад! Тем более он у меня здоровый!

ЖЕЛТАЯ. У меня дочь, а не сын. И тоже здоровая. Это у нее вон… (кивает на женщину в зеленой косынке) даун. ЗЕЛЕНАЯ (оскорбившись). Не даун, а ДЦПешник. Когда Дуська подпишет, буду сына в реабилитационный центр водить, по санаториям лечить, лучше ваших будет!

ЖЕЛТАЯ (несет чайник с кипятком). Ага. Если не сдохнешь раньше…

ЗЕЛЕНАЯ. Не сдохну. Наоборот, окрепну на свежем воздухе. А что? Мне здесь нравится! Природа, тишина, красота!

ЖЕЛТАЯ. «Красота»! Даже электричества нет. ЗЕЛЕНАЯ. Ну и что? В телефон хоть не пялимся! Здоровее будем! Я всё равно собиралась на лето дом снимать. А тут мы бесплатно живем, едим…

ГОЛУБАЯ. «Едим!» Насмешила…

ЗЕЛЕНАЯ. Ну не голодаем же! Не как в блокадном Ленинграде.

ЖЕЛТАЯ. Еще бы. Тогда это была бы статья. Фиолетовая, держать людей в неволе какая статья?

ФИОЛЕТОВАЯ (появляется в окошке дома). 127 УК РФ «Незаконное лишение свободы».

ГОЛУБАЯ. Всё-то ты знаешь…

ЖЕЛТАЯ. Я поняла. Она хочет Дуську подловить, да?

ФИОЛЕТОВАЯ. Ее не подловить… Она никого здесь силком не держит. Имеет полное право не подписывать…

ЖЕЛТАЯ. Всё равно я считаю, можно лазейку в законе найти и наказать ее. У нас в стране что, так много желающих усыновить ребенка? Детские дома переполнены.

ФИОЛЕТОВАЯ. Поверь, желающие на твою дочь найдутся.

ГОЛУБАЯ. Если уже не нашлись…

ЖЕЛТАЯ. Но это я ее родная мать! Логично было бы вернуть ее мне!

ФИОЛЕТОВАЯ. Логично было бы не отказываться от родительских прав.

ЖЕЛТАЯ. Может, ее уже того?.. Может, наших детей разобрали уже? А мы и не знаем?! Играется с нами, как кошка с мышами…

ЗЕЛЕНАЯ. Да не станет Дуся так поступать, не станет!

ГОЛУБАЯ. От нее всего можно ожидать! Вот если бы мы официально замужем были, у нас было бы больше шансов усыновить… Может, стоит уехать отсюда и поискать себе мужа? Я даже готова заплатить! А потом разведусь.

ФИОЛЕТОВАЯ. Одиноким тоже разрешается. Разница с ребенком должна быть минимум шестнадцать лет.

ОРАНЖЕВАЯ. У меня как раз шестнадцать! ФИОЛЕТОВАЯ. Тебе придется еще пару лет подождать. Либо замуж выйти. Тогда тебя к совершеннолетним приравняют.

ЗЕЛЕНАЯ. Девочки, ну не так уж все плохо. Природа, воздух, тишина! Сколько мы тут?

ГОЛУБАЯ. Завтра – неделя!

ЗЕЛЕНАЯ. Ну максимум до середины сентября будем. Печку тут не затопишь… разбирать, чистить надо. Подпишет как миленькая! В холода держать не станет.

ГОЛОС ФИОЛЕТОВОЙ. Она и сейчас не держит. Это мы находимся на ее законной территории как гости незваные…

ГОЛУБАЯ. Хера се гости! Рабы! Без света, без удобств.

ЗЕЛЕНАЯ. Зато газ есть! Вода чистая, из колодца. Две плиты – в доме и на улице.

ЖЕЛТАЯ. Толку-то от них, если нам жрать нормальную еду нельзя…

ЗЕЛЕНАЯ. Кофе можно сварить зато, чай вскипятить! Ягодки пойдут – варенья наварим. Баньку затопим, помоемся нормально.

ГОЛУБАЯ. Ну свет-то можно было провести! Здесь же только к столбу вывести, электрика позвать! В деревне же свет есть! Свой телефон на работе заряжает, а мы даже позвонить не можем. У всех телефоны сели?

Оранжевая возвращается к столу, подключается к работе.

ЗЕЛЕНАЯ. Дуся живет, как хочет. Мы же сами поперлись за нею на эту дачу… Самое лучшее сейчас – это расслабиться и получить удовольствие! Ну, по возможности, не бесить ее.

КРАСНАЯ. Тебе в ломы с дауном возиться, ты и рада, что на Дуськиной даче живешь. А мы домой хотим.

ЗЕЛЕНАЯ. Во-первых, у меня не даун. У меня ДЦП, с умственным развитием проблем нет. Во-вторых, мне не в ломы! Я люблю своего сына, каким бы он ни был!

КРАСНАЯ. От большой любви отказ написала?! ЗЕЛЕНАЯ. Это была минута слабости! Я передумала, и это главное!

ЖЕЛТАЯ. Теперь главное, чтоб Дуся передумала… ГОЛУБАЯ. А кто с ней приедет, не знаете? Для кого мы тут банкет накрываем?

ОРАНЖЕВАЯ. Чё уж банкет, обычный завтрак… (Нечаянно режется ножом, отбрасывает нож.) Я ЖРАТЬ ХОЧУ!!!

Красная мгновенно подскочила к ней, схватила нож, которым Оранжевая резала сыр, схватила ее за волосы, к горлу нож приставила.

КРАСНАЯ. Все хотят! А Дуська, как собака, всё чует! Узнает, что мы жрали, живо вышвырнет нас отсюда!

ОРАНЖЕВАЯ (тихо). Я больше не могу голод терпеть…

КРАСНАЯ (орет). А ребенка своего бросить ты смогла?! Сучка малолетняя! Под мужика лечь смогла?!

ОРАНЖЕВАЯ. Я не бросала! Я в отличие от вас отказ не писала! За мной мать не приехала! Меня и выписали одну! Я вообще ни в чем не виновата!

На крыльце появляется Фиолетовая, бросается к Красной и Оранжевой, пытаясь ослабить хватку. Красная тянет за волосы Оранжевую еще больше назад. Остальные женщины продолжают накрывать, не обращая внимания на жестокую сцену.

ФИОЛЕТОВАЯ. Насилие над ребенком – статья 151 УК РФ! ГОЛУБАЯ. Давай, прирежь ее. Сразу минус два человека. Тогда и кроватей на всех хватит.

Фиолетовая уводит Оранжевую из-под ножа.

КРАСНАЯ. У меня молоко не пропало!

ОРАНЖЕВАЯ. У меня тоже, бесит уже. Как месячные, только из сисек.

КРАСНАЯ. Может, я успею сына к груди приложить…

ОРАНЖЕВАЯ (потирает шею). Успеешь, ага! Сколько ему? Пять месяцев? Младенцев быстро усыновляют.

ФИОЛЕТОВАЯ. Чтобы усыновить, надо мать родительских прав лишить. А ее еще не лишили. Полгода дается, чтоб передумать.

КРАСНАЯ. Я передумала, и что толку? Дуся мне не подписывает! Присмотрела, наверно, желающих на моего сына… со мной просто время тянет.

ЗЕЛЕНАЯ. У нас уже был суд, мы уже лишены родительских прав. Но даже после суда есть шанс усыновить. Хватит, расслабься! Сделай глубокий вдох! Хорошо же, природа!

КРАСНАЯ. Да отвали ты со своей природой, бесишь! ЖЕЛТАЯ. Ты тоже всех бесишь! С первого дня!

ГОЛУБАЯ. Не говори-ка, это нельзя, то нельзя. Ты думаешь, тут камеры есть? Перед Дуськой выслужиться хочешь?

КРАСНАЯ. Я просто хочу сына забрать!!! ГОЛУБАЯ. А отказ зачем написала?!

КРАСНАЯ. А ты?!

ГОЛУБАЯ. У меня причина была! Уважительная! От меня все отвернулись! Что мне оставалось?!

Голубая и Красная едва не сцепились в драке. Зеленая бросилась было разнимать, но Фиолетовая ее опередила.

ФИОЛЕТОВАЯ (Зеленой). Только про свежий воздух не надо, ладно?

Фиолетовая растаскивает Голубую и Красную. Оранжевая наблюдает всё это и ест.

ОРАНЖЕВАЯ. А я ничего не писала! Я сама еще ребенок. По закону. Меня саму удочерить можно. Фиолетовая, а только от детей отказываются? От родителей никак нельзя? Я бы от матери – с радостью.

ФИОЛЕТОВАЯ. Чем это она тебе не угодила?

ОРАНЖЕВАЯ. Хотя бы тем, что не приехала за мной в роддом! Вот сложно ей было тупо забрать меня? Я бы сама с сыном возюкалась. У нее никогда на меня времени не было. Только и делала, что в чужих жизнях копалась. Всё про всех знает, все подробности: кто сколько алиментов платит, какого цвета волосы, сколько детей, как зовут кошку. А про меня – ничего! Она и живот поздно заметила! Потому что тупо на меня не смотрит.

ЖЕЛТАЯ. Постой-постой… Твоя мать судья? Не Дорофеева случайно?

ОРАНЖЕВАЯ. Она, а что?

ГОЛУБАЯ. Рыжая такая, с большой жопой? ОРАНЖЕВАЯ. Когда это ты жопу рассмотреть успела? ГОЛУБАЯ. Да по лицу видно, какая у человека жопа!

Девочки, это дочь ее, Дорофеевой! Суки бессердечной, которая лишила нас детей! Предлагаю лишить ее дочери!

Слышен шум остановившейся машины. Женщины насторожились.

ГОЛОС ДУСИ. Дуй к Газизовым, они мне гуся обещали! Того, хромого, он самый жирный. Общипают пусть как следует! Сын! Сын мой приехал!

В калитку входят Дуся и Илья. Женщины встают по стойке смирно. При виде Ильи Красная вздрагивает.

Оранжевая толкает ее локтем в бок.

КРАСНАЯ. Каждый… ОРАНЖЕВАЯ. Охотник!

ЖЕЛТАЯ. Желает! ЗЕЛЕНАЯ. Знать! ГОЛУБАЯ. Где!

Фиолетовая глядит на Илью. Голубая пихает ее локтем.

ФИОЛЕТОВАЯ. А?… Фазан…

ДУСЯ (смерив Фиолетовую взглядом). Вот, сынок, наше будущее родовое поместье!

Дуся тащит Илью вглубь участка, показывая свои владения. Он больше рассматривает женщин, нежели участок.

ДУСЯ. Дед с бабкой, что тут жили, померли, их внуки мне за бесценок землю продали. Деревня, говорят, глушь! Да здесь лет через пять, знаешь, какие цены будут?! Трассу отремонтируют, а может, и метро доведут. Элитное место будет! Коттеджный поселок! Там вон я розы посадила. Тут дом будет. Два этажа с балконом и верандой. А пока в старой избушке придется тесниться. (Замечает, что Илья глядит на женщин.) Я хочу вон тот соседний участок выкупить и баню с бильярдом построить.

ИЛЬЯ. Так вот же баня, теть Дусь.

ДУСЯ. Это развалюха от прежних хозяев осталась, пока ее топим. Но со временем будет всё, сынок! Мама для тебя старается! (Лезет к Илье, чтобы облобызать его.)

ИЛЬЯ (отстраняется). Теть Дусь! Ну ладно тебе!

Красная громко чихает.

ИЛЬЯ. Будьте здоровы…

И вдруг Илья замечает Красную, сходит с лица. Она чуть подалась в его сторону. Он глядит на Красную, не веря своим глазам.

ИЛЬЯ (растерянно). Каждый охотник желает… Это вроде как радуга?

ДУСЯ (махнув рукой). Чтобы имена ихние не запоминать. Нехристи. Говорю же, сперва детей своих бросили, потом спохватились, заявление на усыновление подали. А я подписывать-то погожу! У меня других желающих – полно!

ИЛЬЯ (глядя на Красную). Они тут… постоянно живут? ДУСЯ. А пусть едут, я насильно никого не держу. Я их сюда не звала, сами притащились: без подписи, мол, не уедем! Сначала Зеленая в позу встала, а за ней эти, все, кто в тот день в приемной был. Я думала, дорогой отстанут, по домам разойдутся, ан нет – потащились за мной на станцию, в электричку сели. Идиотки, скажи? А как подписать прикажешь? Как поверить? Кто предал раз, предаст еще. Эти твари заслуживают одного – презрения. Ай, ну их, давай к столу, сынок!

Красная, как и прочие женщины, продолжила накрывать на стол, на Илью больше не глядит. Илья подходит к рукомойнику, стаскивает футболку, умывается. Рукомойник лязгает, брызги воды в стороны, Илья фырчит от удовольствия. Дуся любуется Ильей, остальные женщины тоже украдкой его рассматривают. Дуся дает Илье полотенце, он вытирается. На мгновение встречается глазами с Красной. Дуся усаживает Илью во главу стола, на свой «трон», сама садится рядом на лавку.

ДУСЯ. Зеленая, чайник кипяти! Голубая, хлеб порежь! Остальные, сесть за стол!

Дуся, Илья, женщины, кроме Зеленой и Голубой, садятся за стол. Илья и Дуся принимаются за еду, женщины сидят на одной лавке, касаясь друг друга плечами и опустив глаза. Голубая режет хлеб. Илья берет отрезанный кусок, маленький нож и начинает мазать хлеб маслом. Голубая сглатывает слюну. Это замечает Дуся.

ДУСЯ. Голубая, намажь-ка ему масло.

ИЛЬЯ. Теть Дусь, ты чё, я сам!

ДУСЯ (пристально глядя на Голубую). Тихо. Голубая, мажь!

Голубая берет кусок хлеба у Ильи, начинает медленно мазать маслом. Илья смотрит на ее грудь. Женщины стараются не глядеть на еду, не нюхать. Выходит Зеленая, наливает в бокалы Дуси и Ильи чай.

ИЛЬЯ. Теть Дусь… Ну и муштра! Хуже, чем в армии. Ты, конечно, смотри сама, но, по-моему, надо их всех распустить. Подпиши ты им, и пусть уезжают! Дом они тебе все равно не построят – это ж бабы. А я бригаду шабашников привезу.

ДУСЯ. Рано шабашников. Я еще проект не утвердила. И кредит мне еще не одобрили. К тому же они тут все перетрахаются, с шабашниками этими… Мне это надо?!

Голос из-за кулис: «Д-о-ось!»

ДУСЯ. О, шофер мой вернулся! (Громко.) Привез гуся?

Слышен гусиный крик. Дуся скоро вытирает рот, бежит за калитку.

ДУСЯ. Едрить твою налево, он что, живой???

Вдруг Голубая, которая мазала маслом хлеб, быстро запихивает его себе в рот. Слышно, как Дуся бранит шофера. Оранжевая хватает со стола всё без разбору и глотает. Красная пристально глядит на Илью, который застыл в изумлении.

ОРАНЖЕВАЯ. Шухер!

Женщины еле успевают сесть за стол, когда появилась Дуся.

ДУСЯ. Кто жрал?

Никто не шелохнется. Дуся идет вдоль лавки, на которой сидят женщины.

ДУСЯ. Красная, кто жрал?! Встать!!! Выйти из-за стола!

Женщины выполняют. Дуся близко подходит к каждой и нюхает.

ДУСЯ. Рассчитайсь!

КРАСНАЯ. Каждый.

ОРАНЖЕВАЯ. Охотник.

ЖЕЛТАЯ. Желает.

ЗЕЛЕНАЯ. Знать.

ГОЛУБАЯ. Где.

ДУСЯ. Где?! Хлеб где?

ИЛЬЯ (вскочил). Теть Дусь, я съел, я!

ДУСЯ (Голубой). Жрала? (Остальным.) Она жрала?! (Отвешивает пощечину Голубой.) Кто еще? Красная?

КРАСНАЯ. Я!

ДУСЯ. Вр-реш-шь!

Несколько мгновений Дуся и Красная глядят друг другу в глаза. Илья глядит на них. Дуся, увидев обеспокоенное лицо Ильи, усаживается за стол.

ДУСЯ. Всем сесть. Смотреть, как мы завтракаем.

Вновь садятся за стол. За кулисами гогочет гусь. Беспечно-веселым голосом Дуся продолжает беседовать с Ильей и с удовольствием ест.

ДУСЯ. Вот баран этот водитель! Живого гуся притащил. Полторы тысячи пожалел. Сами, говорит, прирежем! Сердца ж не хватит. Да и ты у меня нежный…

ИЛЬЯ. Теть Дусь! Когда они ели-то нормально? Они ж у тебя как звери!

ДУСЯ. Нет, сынок. Зверь свое дитя никогда не бросит. А эти!.. Залетели, выносили, родили. За сиськи свои испугались! Что обвиснут! За фигуру свою! Что круги под глазами будут от недосыпа! Ты думаешь, они голодные?!

Дуся вытаскивает из-за стола Илью и ведет к гаражу. Показывает мюсли, хлебцы.

ДУСЯ (хохочет). Вон сколько жрачки! Для фигуры. И фитнес у меня. Голубая, Желтая, живо на фитнес!

Голубая и Желтая подходят к бревну, из которого торчит длинная пила.

ДУСЯ. За час допилите – подпишу!

Голубая и Желтая жадно взглянули друг другу в глаза и принялись рьяно водить пилой, которая то и дело застревает зубьями в бревне.

ДУСЯ. Остальные – жрать еду для похудания. И кефиром однопроцентным запи-и-ва-а-ать! Аха-ха-ха-а-а!

Остальные нехотя жуют мюсли и хлебцы, с завистью глядя на Голубую и Желтую.

ДУСЯ. Оранжевая, дрова руби! Баню будем топить!

Оранжевая берет топор, который воткнут в низкий широкий пень, а когда проходит мимо Дуси, та хватает ее за запястье и тихо, сквозь зубы говорит.

ДУСЯ. В другой раз жри тихо, чтобы никто не видел. Поняла? (Громко.) Руби!!!

Оранжевая неумело, но с энтузиазмом рубит дрова. Слышен крик гуся. Красная резко встает, уходит за калитку.

ДУСЯ. Испекли треугольники… Сынок, а может, ты со мной в город съездишь после обеда? В ресторане поужинаем?

ИЛЬЯ (глядя на Голубую и Желтую). Не, теть Дусь, я на свежем воздухе побыть хочу.

ДУСЯ. (строго). Не вздумай тут трахать их, пока меня не будет! Особенно Оранжевую, ей еще восемнадцати нет.

Вновь гогочет гусь.

ДУСЯ (встает, идет к калитке). Полторы тысячи пожалел, паразит!

Дуся и Красная сталкиваются возле калитки. Красная резко выбрасывает руку, в руке голова гуся.

ДУСЯ (отшатнувшись). Господи!.. (Оборачивается на Илью.) Сынок, видал, какие девки? Живое существо зарезать им – как два пальца… А что я удивляюсь, они ж детей своих бросили! Иди уж, ощипай тогда… И чтоб ни одно перо не пропало! Фиолетовая, Оранжевая, дуйте на грядки…

Дуся вновь садится за стол к Илье.

ИЛЬЯ. Теть, давай по маленькой за мой дембель?

ДУСЯ. Илюш, нельзя. Сегодня бездетная пара приедет.

Красная живо подлетает к Дусе, становится на колени.

КРАСНАЯ. Дуся. Не отдавай. Моего. Христом. Богом.

Прошу: не отдавай!

ДУСЯ (зло отпинывает). Да отцепись ты! Им девочку надо! (Уходит в дом.)

ЖЕЛТАЯ (застыла с пилой, испуганно). Девочку?..

ГОЛУБАЯ. Не останавливайся!!! Пили! Пили!

Однообразный звук пилы о дерево.

Постепенно гаснет свет.

Сцена 2

Летний вечер. Темень. Свет от луны, от фонаря, что на улице, за воротами. Слышны сверчок и слабая возня. На козлах угадывается силуэт Желтой, она все еще пытается распилить бревно. На подоконнике банного окошка керосиновая лампа, лязг тазов, звуки воды. Дверь дома открывается, на крыльце появляется Красная. Видит Желтую, отсылает ее в дом. Желтая, еле волоча ноги, плетется, бормочет про свою дочь, просит прощения, что не смогла допилить. Красная садится возле банной двери. Обвязавшись по пояс простыней, из бани выходит Илья. Видит Красную. Садится рядом. Некоторое время Илья и Красная сидят, глядя в темноту.

ИЛЬЯ. Мать уже знает?

КРАСНАЯ. Скажешь ей, что, узнав о беременности, в армию сбежал. Ответственности испугался.

ИЛЬЯ. Но я не знал о беременности!

КРАСНАЯ. Скажешь, что знал! Это поможет мне получить подпись. Тогда я не как негодяйка, а как жертва предстану.

ИЛЬЯ. Ты – жертва? А я – козел конченый?

КРАСНАЯ. Тебя она любит и простит! А меня – презирает…

ИЛЬЯ. Тут я с ней согласен. Не успел я в армию уйти, замутила с какими-то свингерами! И не навязывайте мне вашего ублюдка!

КРАСНАЯ. Они не свингеры! Обычные муж и жена. Квартиру мне обещали. Нам то есть…

Илья во все глаза глядит на Красную.

ИЛЬЯ. Какую еще квартиру?!

КРАСНАЯ. Бездетная пара. Я хотела тебя из армии в новой квартире ждать. Как раз за год управилась бы… пока ты служил. И я с ним не спала! Мы искусственно собирались.

Илья сходит с крыльца бани, подается то в одну, то в другую сторону.

ИЛЬЯ. То есть… ты… стала суррогатной матерью?! Тогда при чем тут я?!

КРАСНАЯ. Потому что на момент оплодотворения я уже была беременна! Угадай, от кого!

ИЛЬЯ. Думаешь, я совсем дебил?! Нет, со мной это не проканает! Они передумали, и теперь ты навязываешь мне ребенка!

КРАСНАЯ. Я хотела, чтобы у нас с тобой было жилье! Думала, отдам им ребенка, а когда ты вернешься, мы поженимся и своего родим! Хотя бы крыша над головой будет!

ИЛЬЯ. Крыша?!?

КРАСНАЯ. А ты хотел меня в дом своей матери привести? Она тебе даже не мать.

Из дома выходит Голубая, идет к бане.

КРАСНАЯ (раздраженно). Занято, не видишь?!

ГОЛУБАЯ. Вы чё, вместе, что ли, намываетесь? Быстро ты сориентировалась! Думаешь, если спать с ним будешь, он Дусю уговорит? Ха! Не мечтай даже. Чтобы усыновить, официальный брак нужен! Илья, у меня деньги есть, женись на мне, а потом разведемся.

КРАСНАЯ. Убирайся!

ГОЛУБАЯ. Самая умная, да? Но тебе нечего ему предложить, а у меня есть! Еще посмотрим, кого он выберет.

Красная вскакивает, хватает топор, но Илья успевает его отобрать.

ИЛЬЯ (Голубой). Иди отсюда от греха подальше!

ГОЛУБАЯ. Пусть, пусть покалечит меня! С судимостью ей не видать сына.

КРАСНАЯ. Тебе тоже, если инвалидом станешь! А у меня рука не дрогнет!

Голубая спешит в дом.

КРАСНАЯ. Всем скажи, что в бане занято!

Красная и Илья вновь остаются одни. Илья подбирает топор, одним махом вставляет его обратно в пень.

ИЛЬЯ. Всё такая же ревнивая! Но ты мне не жена и не указ. А что ребенок мой – надо еще доказать.

КРАСНАЯ. Ребенок твой. Но доказывать ничего не буду. Просто скажи Дусе, что бросил меня, и она подпишет.

ИЛЬЯ. Она и так подпишет. Не сегодня – завтра.

КРАСНАЯ (свирепо, отчаянно). Мне сию минуту надо! У меня скоро суд, меня прав лишат, и буду как эти, вон, усыновление выпрашивать. Приоритет полным семьям! А я одна! И жилья у меня нет! Родительская халупа по нормам метража не подходит – я всё уже узнавала! Мне нужно, чтоб до суда отдали, понимаешь? Наш сын красивый! Здоровый! Вокруг него так и вьются бездетные пары! Слетелись, как коршуны на добычу!

ИЛЬЯ. Ты же собиралась променять ребенка на квартиру!

КРАСНАЯ. Не надо мне никакой квартиры! Я под мостом жить буду! Я не могу без него! С ума схожу! Ну это же твой сын тоже! Ну помоги ты мне, ради бога!!!

Илья прижимает к себе Красную, гладит по волосам, косынка падает на землю. Илья и Красная целуются.

КРАСНАЯ (пытаясь освободиться от поцелуя). Не надо, Илюша…

ИЛЬЯ. Я… с ума сходил! За весь год! Ни звонка… ни письма…

КРАСНАЯ. Верни мне сына! Уговори свою мать!

ИЛЬЯ. Верну… обязатель…но вер…ну…

Илья и Красная, охваченные страстью, скрываются в бане. В калитку входит Дуся. Осматривается. Подходит к столу. Откидывает тканевую салфетку, отламывает хлеб, кладет в рот. Подходит к разделочным столам летней кухни, черпает ковшом воду из огромной кастрюли, что стоит у рукомойника, отпивает. Из бани доносятся звуки страсти. Дуся осторожно подходит к бане, подбирает красную косынку. Садится возле банной двери, некоторое время сидит. Вдруг изо всей силы бьет кулаком по двери. Через мгновение Дусю толкает в спину дверь. Дуся встает. Из дверной щели высовывается торс Ильи.

ИЛЬЯ (сконфуженно). Здравия желаю! Мама… Ты уже вернулась?

ДУСЯ (иронично). Я уж засветло должна была вернуться, сынок!

ИЛЬЯ. А-а-а… Чего так долго?

ДУСЯ. А потому что на электричке! Ты же не приехал за мной, как обещал!

ИЛЬЯ (растерянно). Виноват… я парился… и… про время… не следил.

ДУСЯ. И скольких напарил? А ну-ка, выйдь сюды!

ИЛЬЯ. Мам, я голый!

ДУСЯ. Она пусть тоже выходит.

ИЛЬЯ (выходит, обмотанный простыней). Ну с чего ты взяла, что там кто-то есть?

ДУСЯ. А с того, что ты меня мамой называешь, только когда делов натворишь! (Пауза.) С легким паром, кстати.

ИЛЬЯ. Спасибо…

ДУСЯ. Как баня?

ИЛЬЯ. Восторг.

ДУСЯ. Девки мылись?

ИЛЬЯ (немного смутившись). Нет, я первый…

ДУСЯ. Красная! Ступай в дом.

Через несколько мгновений мимо Дуси и Ильи проходит, прижимая к себе одежду, Красная, обмотанная простыней. Дуся швыряет ей косынку. Красная оборачивается, глядит на Илью несколько мгновений, затем скрывается в доме.

ДУСЯ. Оранжевую не смей трогать!

ИЛЬЯ. Знаю-знаю, ей восемнадцати нет.

ДУСЯ. Тот, кто ее обрюхатил, уже сидит. У ней мать, знаешь, какая? Акула! Хоть и по гражданским, а судьи, ты знаешь, одна шайка. Случись чего, я тебя, сынок, вытащить не смогу. И меня с работы попрут за твою судимость.

ИЛЬЯ. А тебя она не засудит? За дочь свою?

ДУСЯ. Да она молится на меня! Упустила девчонку, всё работала… Дочь вон в подоле и принесла. Мать, бабушка то есть, опеку сейчас оформляет над внуком, скоро домой заберет. Только Оранжевой не сболтни, я ее матери обещала подержать девчонку тут, чтоб еще чего не натворила. Надеется, бедолага, что я перевоспитаю. А она, интересно, чем занималась шестнадцать лет?

ИЛЬЯ. Не волнуйся, теть Дусь, пальцем не трону! И без нее есть из кого выбрать. Шучу! Но у Голубой фигурка прям – муа!

ДУСЯ. У нее муж есть! Как бык: огромный, свирепый, с пол-оборота заводится. Тебе разборки эти нужны? У всех мужья. Кроме Зеленой.

ИЛЬЯ. У Красной нет мужа.

ДУСЯ. Откуда знаешь? Паспорт смотрел?

ИЛЬЯ. Теть, помнишь, до армии я…

ДУСЯ (перебивает). И не будет никогда! Потому что она – шалава меркантильная! Только на эскорт-услуги годится, хотя ее бы в Сибирь, лес валить. Уж кому-кому, а ей ребенка возвращать ну совсем нельзя… Подстилке этой… Попортит она тебя.

ИЛЬЯ. Теть Дусь, мне двадцать лет вообще-то!

ДУСЯ. Именно поэтому! Уберечь тебя хочу. Ты молодой, после армии, я всё понимаю. Но давай с дальним прицелом, чтоб в будущем семью создать, а не просто так. К Зеленой присмотрись. Она здесь единственный нормальный человек. Она тебе доброй женой будет.

ИЛЬЯ. Теть Дусь, я не собираюсь жениться!

ДУСЯ. Но когда-нибудь всё равно придется.

ИЛЬЯ. Да кто это сказал?!

ДУСЯ. Я сказала! Надо, сынок, завести семью, родить детей. Чтоб стареть не страшно. Обещай присмотреться к Зеленой… Ну… или к кому другому, но не здесь. Здесь больше достойных нет.

ИЛЬЯ. Тогда и ты пообещай мне, мама…

ДУСЯ. (взволнованно). Что?..

ИЛЬЯ. Подпиши Красной. Отпусти ее.

ДУСЯ. Она, значит, отдалась тебе, а ты и рад стараться! А остальные ноги раздвинут – за всех просить будешь?

ИЛЬЯ. За всех не буду. Только за Красную. Она – моя Оля. Ну та, помнишь?

ДУСЯ (придя в себя через некоторое время). Еще не легче! Забыл, как мучился из-за нее? Всю жизнь о такой снохе мечтала! Только через мой труп! Не для того я тебя растила!

ИЛЬЯ. Теть Дусь! Я жениться не собираюсь. И с нею быть не хочу.

ДУСЯ. «Не хочу!» (Стукнула по двери бани.) А это что сейчас было?

ИЛЬЯ. Напряжение снял! После службы…

ДУСЯ. Если я ей одной подпишу, тут знаешь, какой бунт поднимется…

ИЛЬЯ. Короче, убери ее с глаз моих!..

Илья и Дуся сидят некоторое время молча.

ДУСЯ. Еще что-то хочешь мне сказать? ИЛЬЯ. Нет… А ты?

Из дома гуськом выходят женщины, обмотанные белыми простынями. Становятся перед Дусей и Ильей.

КРАСНАЯ. Каждый.

ОРАНЖЕВАЯ. Охотник.

ЖЕЛТАЯ. Желает.

ЗЕЛЕНАЯ. Знать.

ГОЛУБАЯ. Где.

ФИОЛЕТОВАЯ. Фазан.

ДУСЯ. Навязались на мою голову… Красная, Оранжевая, идите в дом. Чего вылупились, дуры? Красная, ты уже мылась.

ОРАНЖЕВАЯ (возмущенно). Я не мылась!

ДУСЯ. Поговори еще! Погруби мне! Вы в моем частном владении находитесь! Всех к чертовой матери выгоню! И никогда вы своих детей не увидите!

Красная, свирепо взглянув на Илью, разворачивается, идет в дом. Оранжевая глядит то на Красную, то на Дусю и остальных.

ДУСЯ. Ну?!

Желтая толкает Оранжевую в сторону дома, Оранжевая быстрым психованным шагом уходит в дом. Свет гаснет.

Сцена 3

Внешняя стена бани распахнута и представляет собой интерьер бани. Постепенно появляется мягкий свет. Слабый пар. Лавка-ступенька вдоль стены. Женщины сидят кто на верхней, кто на нижней лавке. У каждой женщины алюминиевый таз и лыковая мочалка. Входит Дуся, обмотанная простыней, забирается на верхнюю полку, по центру. Зеленая подает ей тазик воды и мочалку. Женщины напоминают древнегреческих богинь. Дуся полощет веник в тазу, что стоит перед ней. Женщины натираются мочалками. Через некоторое время голос Дуси нарушил тишину.

ДУСЯ. Значит, так… У Красной ребенок умер.

Все замерли на мгновение и тут же заволновались.

ЗЕЛЕНАЯ. Ой, Дусь, а с моим все в порядке?!

ГОЛУБАЯ. А с моим?!

ДУСЯ. А ну, заткнулись! У всех дети живы. Так. Думаем, что делать с Красной. Фиолетовая, ты ей скажешь.

ФИОЛЕТОВАЯ. Почему я?

ДУСЯ. Давай Оранжевой поручим! Тут аккуратно надо, ласково. Заодно и кровать освободится.

ФИОЛЕТОВАЯ. Я не смогу про такое сказать…

ДУСЯ. А ребенка бросить ты смогла! Расписаться под этими страшными словами! Настоящим я добровольно и безусловно отказываюсь от родительских прав в отношении родившегося… кто там у тебя, не помню… (Кивая на Зеленую.) Она-то хоть от дефективного отказалась. А вы от здоровых.

Вдруг Зеленая хватает веник и начинает хлестать Дусю, не выбирая места. Голубая и Желтая подключаются. Дуся никак не защищается. Фиолетовая бросается разнимать. Падают и гремят алюминиевые тазы, летят мочалки. Наконец внезапная драка стихает.

ЗЕЛЕНАЯ. Если с моим сыном что-то случится, я из тебя дефективную сделаю.

ДУСЯ. С ним, дорогуша, всё уже случилось… Успокойся, уж твой-то точно никому не нужен… тут здоровых-то… не разбежались…

Женщины продолжают натираться мочалками.

ЖЕЛТАЯ. Не надо Красной ничего говорить. Дуся, подпиши ей согласие на усыновление, пусть едет, а там ей сообщат.

ГОЛУБАЯ. А я считаю, надо Красной другого отказника отдать. Есть там младенцы-мальчики?

ЗЕЛЕНАЯ. Ты думаешь, она своего не узнает?!

ЖЕЛТАЯ. Она же в роддоме отказ написала. Не успела, наверное, рассмотреть…

ДУСЯ. Хватит! Фиолетовая, ты скажешь! Завтра с утра. И проводишь на электричку.

ФИОЛЕТОВАЯ. Я не могу.

ДУСЯ. Скажешь – я тебе подпишу.

ГОЛУБАЯ. Можно, я скажу?!

ЖЕЛТАЯ. Я скажу!

ДУСЯ. Посмейте только! Не видать вам усыновления как своих ушей!

ГОЛУБАЯ. Ну дурака сваляли! Ну с кем не бывает!

ДУСЯ. «С кем не бывает» – это ПДД нарушить. Ребенка бросить не дурака свалять. Кончай мытье! Вам за всю жизнь не отмыться… (Встает, отжимает волосы.) Фиолетовая, ты скажешь. Не завтра если, в ближайшее время. Но чтоб к концу недели ее здесь не было! Поняла? И чтоб никакой истерики на моей даче! Слезы, сопли – всё там, за воротами…

Дуся выходит. Остальные женщины с завистью глядят на Фиолетовую.

Свет гаснет.

Сцена 4

День. Илья на крыше дома, проводит электричество. Женщины готовят садовый стол, чтобы раскатать тесто.

ИЛЬЯ. Девчонки! А кто мне подаст пассатижи?

Женщины продолжают заниматься делами, не реагируя на Илью. Он спускается сам.

ИЛЬЯ. Вам свет не нужен, что ли? Вы чё такие сердитые? От голода? Или от недостатка любви? С последним могу помочь! Но вас много, я один. Меня на всех хватит, но давайте жребий бросим, кто первый? А кто сможет меня удивить – на той женюсь! (Подходит к Голубой.) Бесплатно.

Красная кидает на Илью гневный взгляд.

ИЛЬЯ. Да не смотри ты как на врага народа! Шучу я. Поешьте хоть, пока матери нет…

Илья берет со стола хлеб, кладет на него сыр. Мимо проходит Фиолетовая. Илья протягивает ей бутерброд.

ИЛЬЯ. Будешь?

ФИОЛЕТОВАЯ (растерявшись, разволновавшись).

Я… не голодна, спасибо…

Тут же подлетает Оранжевая, берет бутерброд.

ОРАНЖЕВАЯ. А я похаваю!

Красная осуждающе глядит на нее, но сдерживается.

ОРАНЖЕВАЯ. Мне можно, я – растущий организм. (Фиолетовой.) И тебе надо хорошо питаться, у тебя скоро климакс. Как ты вообще умудрилась родить в таком возрасте?! Ешь, пока никто не видит!

Женщины стелют на длинный стол рабочую клеенку, несут таз с картошкой, ножи, вчерашнего ощипанного гуся. Справляться с хозяйством у них выходит не очень ловко.

ИЛЬЯ. Понятно, почему мужья от вас сбежали, даже картошку чистить не умеете. Желтая, в воду опускай, чтобы не почернела. И эти бабы хотят треугольники испечь!

Илья подходит к Голубой. Пристраивается к ней сзади, берет ее руку с ножом.

ИЛЬЯ. Надо резать кубиками. И мясо, и картошку.

ЖЕЛТАЯ (пытаясь переключить внимание Ильи на себя). Ты где готовить-то научился?

ИЛЬЯ (взволнованный прикосновением к Голубой). В армии…

ОРАНЖЕВАЯ. По ходу, всю службу на кухне проторчал.

ЗЕЛЕНАЯ. Тебя там стрелять-то научили? Или только котлы драил?

ЖЕЛТАЯ. Ты погляди на нее! Глазки закатила!

ОРАНЖЕВАЯ (смеется с набитым ртом). Наверно, намокла уже!

ГОЛУБАЯ. А ты не завидуй! (Продолжает резать мясо, поглядывая на Красную.) Кончай жрать, малявка! Мы тут как бы грехи замаливаем…

ОРАНЖЕВАЯ. А у меня грехов нету! Я отказ не писала! А что я трахалась – так это мать моя недоглядела. Не разведись она с моим отцом, уделяй она мне время – сидела бы я сейчас за партой, к ЕГЭ готовилась.

ЗЕЛЕНАЯ. Ты про мать лишний раз лучше не напоминай.

ОРАНЖЕВАЯ. А что они мне сделают? Я их не боюсь!

КРАСНАЯ. Айда-ка не борзей, малявка. Давай, подключайся.

Красная принимается просеивать муку большим круглым ситом.

ОРАНЖЕВАЯ. А я знаю, о чем вчера в бане говорили!

Женщины замерли, переглянулись.

ОРАНЖЕВАЯ (Илье). Смотри-смотри, как зассали! Красная, а как ты гусю-то башку оттяпала! Будто всю жизнь всех мочила! Ты в детстве животных не мучила? У нас в доме пацаны котов кастрировали: леску ему к яйцам привяжут, сами в лифт, а кота на этаже оставляют. Лифт уезжает, кот орет так…

ГОЛУБАЯ. Так! Малолетка меня достала!

Женщины переглядываются.

КРАСНАЯ. К бревну ее!

ОРАНЖЕВАЯ. Э-э-э!!! Илья, скажи им!

Илья снимает на смартфон, как женщины скручивают Оранжевую, которая изо всех сил брыкается. Женщины уложили и привязали Оранжевую спиной на надпиленное бревно, что на козлах. Оранжевая лежит, глядя в небо, и орет. Лишь Фиолетовая не участвует, стоит у стола, глядит на Илью.

ОРАНЖЕВАЯ. Стервы! Пустите меня!

Проверив крепость всех узлов, женщины от бревна отступили. Оранжевая продолжает неистово орать. К ней подходит Красная с миской сырого мяса. Склоняется над Оранжевой. Та замолкает.

КРАСНАЯ. О чем они в бане говорили?

Остальные женщины напряглись, поглядели на Фиолетовую. Оранжевая молчит.

КРАСНАЯ. Так о чем эти сучки говорили вчера в бане?! Обо мне?

ОРАНЖЕВАЯ. Я не знаю…

КРАСНАЯ. Не скажешь, значит?

ОРАНЖЕВАЯ. Я и правда не знаю!

КРАСНАЯ. Говоришь, котов кастрировала?

ОРАНЖЕВАЯ (испуганно). Не я, пацаны наши!

КРАСНАЯ. Такая кругом невиноватая! Вечно голодная! Растущий ты наш организм! А вот тебе витамины для роста!

Красная принимается запихивать Оранжевой в рот куски сырого мяса. Оранжевая дергается, пытается выплюнуть, но Красная битком набивает ее рот мясом, срывает с ее головы косынку, перевязывает ею рот, а голову к бревну, чтобы не выплюнула. Спокойно отходит к столу и вновь принимается за работу. Илья наконец обрел дар речи.

ИЛЬЯ. Ничего себе! Прям реалити-шоу! Выложу в ютуб, столько лайков соберу!

Женщины, кроме Фиолетовой, взяли Илью в кольцо.

ЗЕЛЕНАЯ. Только попробуй!

ГОЛУБАЯ. Мы и с тобой справимся!

ЖЕЛТАЯ. Ка-ак лайкнем тебя все вместе!

ИЛЬЯ. Ладно-ладно, не выложу, но в телефоне оставлю!

КРАСНАЯ (отступая). Подрочи еще на этот видос…

Женщины вновь вернулись к работе.

ИЛЬЯ. Ну вы… у меня даже слов нет! Как будто с нар все послезали! Понятно, почему мать вам не подписывает – как вы еще детей родить умудрились! И как вы их воспитывать собираетесь?! Матерятся, плюются, жрать готовить не умеют! А ну, подвинься, кто так тесто месит?

Илья споласкивает руки и принимается ловко месить тесто. Женщины одна за другой подключаются.

ИЛЬЯ. Вы докажите матери, что хозяйственные, скромные. Не выражайтесь при ней. Чтобы она поверила, что вы изменились и можно вам детей доверить.

ГОЛУБАЯ. Как еще показать?! Мы и так тут вкалываем, бесплатно.

ЗЕЛЕНАЯ. А что, трудотерапия, зато на свежем воздухе! Хуже было бы, если б слонялись без дела. Вот уж точно с ума б сошли!

ИЛЬЯ (шлепает Зеленую). Девчонка дело говорит!

ЗЕЛЕНАЯ (отвешивает Илье пощечину). Я тебе не девчонка! Я – мать!

ИЛЬЯ (держась за щеку, удивленно). Я так понимаю, ты замуж за меня не хочешь?

КРАСНАЯ. А ей не надо. У нее даун, и она в танке.

ЗЕЛЕНАЯ. Сколько раз говорить, Д-Ц-П! Это разные вещи!

КРАСНАЯ. Да мне по хрену. У меня-то сын здоровый!

Женщины переглянулись.

ЗЕЛЕНАЯ. Ни в каком я не танке, инвалидов тоже в семьи забирают… (На Илью.) Этого дегенерата же Дуся взяла!

ИЛЬЯ. Слышь, мать! Тебя как звать?

КРАСНАЯ. Дальтоник, что ли? Дуся не велела по имени!

ИЛЬЯ. Всё ясно, мать! Так и буду величать.

ЗЕЛЕНАЯ. Ты бы лучше Дусю так величал.

ГОЛУБАЯ. Ей, поди, обидно: всё тетя да тетя.

ИЛЬЯ. Э, Голубая мать, я гляжу, ты ни черта картошку чистить не умеешь.

ГОЛУБАЯ. А ты, похоже, только этим и занимался? Защитник Отечества!

ЖЕЛТАЯ. Да сейчас армия – одно название! Как, впрочем, и мужики…

ИЛЬЯ. Женщина и мать – тоже одно название.

ЖЕЛТАЯ. Не знаешь – не говори! Не смей! Я нормальная была! Я любила! Я хотела родить! И растить хотела! Я и сейчас хочу!

ИЛЬЯ (иронично). Понимаю! Бес попутал!

Илья лезет на крышу проводить электричество.

ЖЕЛТАЯ (швыряет нож и картошку). Если бы бес! С ним бы я договорилась! С ним бы справилась!.. А как быть с предательством человека, которого любишь?.. Когда я ему сообщила, он извинился и сказал, что, если его семья узнает, что у нас был секс до брака, никогда не согласится на нашу свадьбу… Сказал и швырнул мне десять тысяч на аборт. Я пошла. Легла. Врач перчатку на руку надевает. А у меня мысль: «Она же резиновая!» И меня это напугало почему-то. Что он резиновой перчаткой полезет в меня. Убежала. Долго ходила по улице, ревела, сидела в снегу, замерзала, на выкидыш надеялась. Вечером домой вернулась…

Фиолетовая пытается приобнять Желтую, успокоить.

ЗЕЛЕНАЯ. А он что? Сожитель твой? Отец ребенка?

ЖЕЛТАЯ. Рассвирепел. Сперва меня выгонял, потом сам ушел. Какое-то время я жила одна. В конце месяца, когда пришло время платить за квартиру, я позвонила хозяйке, сообщила, что съезжаю. Она мне: «Как съезжаете? Ваш муж оплатил следующий месяц». А мне не сказал. Я думаю: «Может, раскаялся? Придет прощения просить?» И стала ждать его. А его всё нет. Вот и второй месяц к концу подходит. Умру, думаю, но сама звонить не буду. Хотела второй раз на аборт сходить. Всё приготовила – тряпки, там, прокладки, утром решила ехать. Всю ночь не спала. А он возьми и шевельнись! Первый раз…

ГОЛУБАЯ. О, я тоже свой первый раз хорошо помню. Мы с мужем лежали, кино смотрели. Я сначала подумала – показалось, срок-то небольшой. Взяла его руку, положила себе на живот. И всякий раз, когда ребенок шевелился, если муж был рядом, хватала его за руку – и себе на живот. Обижалась, если он не умилялся вместе со мной. И мне взбрело в голову взять его с собой на роды. После этого муж больше меня не хотел. А раз секса нет – что это за брак? А мне жуть как хотелось! Никто после родов не хочет, у многих даже отвращение. А я хотела. Он не мог даже заставить себя. Ну, я возьми и переспи с его другом, он потом всё сокрушался, что друга предал… Самое обидное, что мне с ним не понравилось… в общем, мы с мужем развелись. А я смотрела на сына и думала: «Всё из-за тебя, маленький гаденыш!» Возненавидела его!.. Плачет ночью, надрывается в своей кроватке, а я стою и смотрю на него, а на руки не беру… И думаю: придушить бы его подушкой, чтобы заткнулся! А утром вызову ментов и скажу, что он сам задохнулся…

ЗЕЛЕНАЯ. Господи… И у меня такие мысли были…

Я так испугалась! Решила: лучше отдать от греха подальше. На зоне бы нас за такое живо под шконку загнали.

ГОЛУБАЯ. Слава богу, и мне не хватило духу… Утром собрала его вещи – покидала всё без разбору в сумку, пришла в Дом малютки и сказала, что муж меня бросил и мне не на что растить сына. Написала этот сраный отказ. И никому – ни свекрови, ни матери – не сказала, что ребенка нет. Ну я, чтоб забыться, стала друзей приглашать. Однажды сидим, мартини пьем, кальянчик покуриваем. Звонок в дверь. Открываю – стоит моя мать с лошадью-качалкой. Входит, улыбаясь. Лошадь поставила, обувь снимает. Принюхивается. Идет по квартире. Мои гости на полу сидят – не сразу поняли, что это моя мама, стали приглашать к кальяну. Мама кинулась в детскую – я даже кроватку почему-то не убрала. Так и стоит пустая. «Где Тёма?» – спрашивает. Я молчу. Мама стала меня трясти и орать: «Где Тёма?!» Я выдавила из себя, что сдала его…

ФИОЛЕТОВАЯ. А она что?

ГОЛУБАЯ. Отпрянула от меня, будто я заразная… Хотела вмазать, уже замахнулась было… Мне показалось, она побрезговала дотронуться до меня. «Проклинаю», – сказала и ушла, вся шатаясь. Лошадь забрала. Прижала к себе, как ляльку, и унесла. И друзья мои сразу как-то сникли. Стали уходить. Тоже тихо, не все сразу. И я поняла, что они больше не придут ко мне. Больше никто не придет ко мне! Ни друзья, ни родители, ни муж…

ЖЕЛТАЯ. А мой явился! Не извинялся даже, как будто так и надо! Сказал, плевать на предков – пусть не общаются с нами, а он хочет сына! Думаю: слава богу, бог с ними, с извинениями, лишь бы теперь был сын. Пошла на УЗИ – попой лежит, не показывает. Пошла на второе УЗИ: вроде девочка, говорят. У меня истерика – ведь у нас только всё наладилось! Я стала ненавидеть мою девочку за то, что она не мальчик! И надеяться, что узистка ошиблась… Рожаю – девочка. Думаю, муж на руки возьмет – про сына и не вспомнит. Следующий будет сын! Можно же как-то высчитать, запланировать… Муж будто даже обрадовался, что девочка… Но как-то так обрадовался, как будто облегчение испытал. Типа: «Я хотел сына. Сына нет, что ж, я тебя не знаю». Сказал, что возвращается в дом родителей, за квартиру он заплатил еще за пару месяцев: «Чтобы ты в себя пришла, спокойно собралась и уехала. Как уж там твоя деревня называется?» Я думаю: что матери скажу? И где я там работать буду? И накатала отказ. А тут мать с отцом приехали, поздравлять меня, накупили кучу одежек, погремушек. Я им сказала, что мертвого ребенка родила. Они погоревали и стали похороны организовывать! Главное, не спрашивают, где его отец. Похороны готовы, а хоронить некого! Я им рассказала. Думала, убьют меня или проклянут. Но они: «Дурочка наша, иди и забирай назад. Что мы, втроем с одним ребенком не справимся, что ли?» Мы обнимались, плакали. Папа домой поехал, пристрой достраивать, чтобы детскую делать. Мы с мамой сунулись забрать, а тут… Надеюсь, Дуся подпишет. Я удочерю собственную дочь, уеду к родителям и буду там ее растить.

ЗЕЛЕНАЯ. Как ты ее назвала?

ЖЕЛТАЯ. Варварой.

ЗЕЛЕНАЯ. Красиво. Так по-русски. По-настоящему. Сарафан до пола и длинная русая коса! Сразу изба представляется, прялочка, котик-мурлыка, муж работящий.

ФИОЛЕТОВАЯ. А мне зимняя девушка видится: в шубке, рукавичках, цветастом платке и щечки румяные. И что смеется она, звонко и заливисто! С горки на салазках катается! Красная, а тебе?

КРАСНАЯ. Что?

ФИОЛЕТОВАЯ. Нравится имя Варвара?

КРАСНАЯ (резко, агрессивно). Жирная бабища на рынке, продает рыбу, сама ею пропахла и орет еще. Беззубая, пьяная, с красным лицом.

ИЛЬЯ (с крыши, поспешно). Картошки хватит! Мать, Желтая которая, больше не чисти. Нарезай кубиками.

ЖЕЛТАЯ (Красной). Ну ты и стерва! Фиолетовая, давай! Скажи ей!

КРАСНАЯ. Что сказать?..

ФИОЛЕТОВАЯ. Ничего!

КРАСНАЯ. Усыновили моего? Усыновили, да? Кто?!

ФИОЛЕТОВАЯ. Никто не усыновил!

КРАСНАЯ. Точно?

ФИОЛЕТОВАЯ (глядя на остальных). Точно… (Обнимает разволновавшуюся Красную.) Ты зачем грубишь на ровном месте?

КРАСНАЯ. Где я грубила?! Я просто сказала, что мне имя не нравится. Я бы дочь так не назвала.

Красная отходит от Фиолетовой, подходит к Желтой, обнимает ее.

КРАСНАЯ. Ладно, прости… Что-то я сама не своя. Неспокойно на сердце. Красавица твоя Варвара… (Берет Желтую за щеки, жадно глядит в глаза.) Почему меня в баню не пустили вчера? Вы про меня говорили, да? Про сына моего?

ЖЕЛТАЯ. Нет, что ты!

КРАСНАЯ (отчаянно). Поклянись! Поклянись своей дочерью, что не говорили вчера в бане обо мне и моем сыне!

ЖЕЛТАЯ (оттолкнув Красную). Не буду я клясться!

Вдруг участок, лампочка над крыльцом, окошки в доме озаряются светом.

ИЛЬЯ. Да будет свет! Кто первый займет розетку? Зарядник для айфона есть у кого?

КРАСНАЯ. Господи! До суда восемь дней! У меня же ничего нет! Ни мужа, ни имущества! Ни работы нормальной! Если меня прав лишат, усыновить я точно уже не смогу!

Красная плачет, Илья спускается с крыши, утешает Красную.

ИЛЬЯ. С нашим сыном ничего не случится, обещаю! Сегодня же подпись будет у тебя. Оля! Посмотри на меня! Ты услышала?!

КРАСНАЯ (тихо). Да…

ОРАНЖЕВАЯ. Оля, развяжи меня, стерва ты такая! Я в туалет хочу.

КРАСНАЯ. Пока я здесь, я – Красная! Не сметь по именам! Не сметь жрать! Кроме той еды, которая нам положена!

Красная, а за ней и остальные подошли к бревну, к которому привязана Оранжевая.

КРАСНАЯ. Ты сырое мясо сожрала?!

ЗЕЛЕНАЯ. А я не поняла, у вас совместный ребенок, что ли? А Дуся знает?

ИЛЬЯ. Я сам ей расскажу! ДУСЯ. Что расскажешь?!

Неожиданно для всех на даче появилась Дуся. Медленным шагом она приближается к Фиолетовой.

ДУСЯ. Может, Фиолетовая нам расскажет? Кто у тебя? Мальчик? Девочка?

ФИОЛЕТОВАЯ (тихо). Мальчик…

ДУСЯ. Где ты его родила?!

ФИОЛЕТОВАЯ. В первом роддоме…

ДУСЯ. Первый роддом уже лет пять как закрыт! Говори, собака, что тут делаешь? Чего вынюхиваешь?

Фиолетовая молчит. Остальные смотрят на них с Дусей.

ДУСЯ (сквозь зубы). Нет у тебя никаких детей.

ФИОЛЕТОВАЯ. Есть…

ДУСЯ (глядя в свои бумаги и тряся ими). Да где, где твой ребенок-то?!

ФИОЛЕТОВАЯ. Здесь…

Дуся с ужасом оборачивается на Илью.

Свет постепенно гаснет. Конец первого действия.

Действие второе

Сцена 1

Дуськина дача. На пне, на котором рубят дрова, сидит Красная. Из гаража выходит Илья. Открывает пивную бутылку, отпивает. Протягивает Красной, та не шелохнется. Илья вновь делает большой глоток.

Из дома слышится пьяный голос Дуси.

ГОЛОС ДУСИ. Илюша! Сыночек!..

КРАСНАЯ. Во имя того, что у нас было, попроси подписать!

ИЛЬЯ. Как? Она ж бухая который день!

КРАСНАЯ. Больше всего Дуся боится, что ты от нее уйдешь! Скажи ей, что вечно с ней будешь, что только она твоя мать! И она подпишет!!! И я уеду! Захочешь увидеть сына – придешь! Не захочешь – я у тебя ни копейки не попрошу! Илюша!!!

Красная обнимает колени Ильи.

КРАСНАЯ. Не могу я тут больше! Сердце не на месте! Ну ты же меня любил, Илюша, ну помоги!

Появляется Фиолетовая с небольшой сумкой. Илья и Фиолетовая глядят друг на друга, Красная Фиолетовую не видит. Илья чуть шевельнулся, желая уйти, Красная только крепче его схватила.

ГОЛОС ДУСИ. Илюшенька! Сыночек мой!..

Илья освободился от Красной, перешагнул через нее и скрылся в доме. Она некоторое время на коленях. В конце концов берет себя в руки, встает. Фиолетовая хочет незаметно уйти, но Красная ее замечает.

КРАСНАЯ. Сбегаешь?

Фиолетовая не отвечает. Появляется задумчивая, умиротворенная Зеленая, вносит полное ведро клубники, вываливает ее в большой алюминиевый таз.

ЗЕЛЕНАЯ. Надо бы листья оборвать. Землянику еще можно с листьями, через мясорубку если. Но клубнику… Я вот думаю: засахарить лучше или пятиминутку?

КРАСНАЯ. Ты прям цветешь и пахнешь.

ЗЕЛЕНАЯ. Труд красит человека. Воздух свежий на пользу идет.

КРАСНАЯ. Труд красит? Может, другой кто?

Из дома слышен голос Дуси, она не то плачет, не то поет. Слегка раздраженный, приглушенный голос Ильи.

КРАСНАЯ. Кто бы мог подумать! Дуся, такая вся правильная, принципиальная – неделю не просыхает! И этот человек отвечает за наших детей! Мы не обязаны ее прикрывать! Уволить ее к чертям собачьим, нам бы и подписи ее не потребовались. Осталась бы тут одна, на своей даче. Бухала бы дальше!

ЗЕЛЕНАЯ. Помогла бы лучше клубнику собрать. А пойдем землянику поищем? Я видела, люди с поля с ведрами шли.

КРАСНАЯ. Самое время сейчас!

Зеленая, прихватив пустое ведро, уходит, Красная садится отрывать у клубники зелень. Фиолетовая делает шаг к калитке.

КРАСНАЯ. Останься.

ФИОЛЕТОВАЯ. Зачем? Илья меня знать не желает. За все эти дни ни разу не подошел. А стоит мне приблизиться – уходит.

КРАСНАЯ. Дай ему время.

ФИОЛЕТОВАЯ. Сколько?.. Еще лет двадцать?

КРАСНАЯ. А ты ждала, что он обниматься полезет?!

Фиолетовая садится и тоже принимается отрывать у клубники зелень.

ФИОЛЕТОВАЯ. Я ничего не ждала…

КРАСНАЯ. Долго искала?

ФИОЛЕТОВАЯ. Всегда знала, где он и с кем… Столько раз я на прием к ней записывалась, приходила даже, а войти в кабинет не хватало духу. А в тот день… когда там Зеленая развыступалась и все вы за ней пошли, я тоже пошла… Кабы не Дуся, я бы и тут, наверно, струсила…

КРАСНАЯ. Зачем приехала тогда? Посмотреть на него?

Фиолетовая молчит.

КРАСНАЯ. Почему отдала? Сколько тебе было?

ФИОЛЕТОВАЯ. Я была как Оранжевая. В десятом классе. Мать узнала и повесилась на следующий день. Записку оставила: «Я так на тебя надеялась, а ты!» Мой отец ушел от нее, из-за меня она доучиться не смогла. Она юристом хотела стать. Но я слабенькая была, всю ее молодость сожрала. Мать на меня ставку делала, что я выучусь и вытащу нас из нищеты. После похорон я на аборт пошла. Сказали – поздно. Я родила и… как у Оранжевой. Никто не приехал за мной. А мне восемнадцати не было. Отец считался опекуном, но только на бумаге, по факту я одна жила. Я решила: замуж выйду, мужу признаюсь, и мы Илюшу усыновим. Но замуж я не вышла. Хотела сама, одна попробовать, у меня была работа стабильная, ремонт я хороший сделала, шестнадцать лет разницы с ребенком… Пока диплом получила, пока то да се… В общем, пока я собиралась, Дуся уже забрала его себе.

КРАСНАЯ. Если Илья с тобой общаться не станет, будешь с его сыном нянчиться. Я тебе свой адрес, телефон оставлю, приходи, когда захочешь. Я чуть не упала, когда Дуська его привела! Поняла – это знак, что скоро всё кончится! Возможно, в будущем мы и будем вместе, если он хорошую работу найдет. Ну чего ты так разошлась??? Я думала, обрадуешься внуку. Да успокойся ты!

Фиолетовая вытирает слезы. На крыльце дома появляются Илья и лохматая, помятая Дуся. Илья придерживает Дусю под руку.

ДУСЯ. О! Ягодки поспели!

Фиолетовая встает, берет чайник, наполняет его водой, ставит на плиту на летней кухне.

ДУСЯ. Остальные где? (Свистит.) Эй, все сюда! Подписывать буду!

Красная быстро убирает ягоды, освобождая стол. Одна за другой появляются взволнованные женщины, все, кроме Зеленой.

ИЛЬЯ. Соберите на стол. Мать два дня ничего не ела.

Женщины собирают на стол: режут хлеб, выносят прочие продукты. Илья ведет Дусю к ее стулу-креслу во главе стола. Фиолетовая наливает в Дусину кружку чай, тряпкой сметает со стола крошки. Дуся берет эту тряпку, расправляет ее – тряпка представляет собой синюю косынку. Она складывает ее шарфом и перевязывает себе голову.

ДУСЯ. Ох… голова взорвется!

ИЛЬЯ. Выпей чаю крепкого. Легче станет.

ДУСЯ. Сыночек мой…

Дуся целует Илье руки, тому неловко. Фиолетовая глядит на них. Дуся отпивает чай.

ДУСЯ. Все здесь?..

КРАСНАЯ. Каждый.

ОРАНЖЕВАЯ. Охотник.

ЖЕЛТАЯ. Желает.

Зеленая не откликнулась, повисла небольшая пауза.

ГОЛУБАЯ. Где.

ДУСЯ. Сидит.

ФИОЛЕТОВАЯ. Фазан.

ДУСЯ. Зеленая где? Зеленая!!! Уехала, что ли?! Без нее не начну!

Разволновавшись, Дуся метнулась было к калитке, но Красная задержала ее, пытаясь успокоить.

КРАСНАЯ. Землянику искать пошла, придет скоро! Дуся, можно мне первой подписать? Я сегодня же поеду! Я успею до суда!

ДУСЯ (смерив взглядом Красную). Илюша, портфель неси.

Илья приносит портфель. Дуся достает оттуда бумаги. Женщины замерли. Дуся надевает очки.

ДУСЯ (смотрит в бумаги). Дорофеева Анастасия Михайловна.

Оранжевая делает шаг вперед.

ДУСЯ. Твоя мать оформила опеку. Твой сын теперь брат тебе. Ну чего вылупилась? Радуйся. Вместе жить будете. Прошкина Наталья Васильевна.

Желтая делает шаг вперед.

ДУСЯ. У тебя девочка, восемь месяцев. Находится в Доме малютки № 6. Семьдесят четыре рост, семь триста вес. (Подписывает, отдает Желтой, берет следующую.) Ткачук Вера Евгеньевна.

Голубая делает шаг вперед.

ДУСЯ. Мальчик, год и месяц, восемьдесят один рост, девять двести вес. Кстати, уже ходит.

ГОЛУБАЯ (взволнованно). Ходит! Мой мальчик ходит!

ДУСЯ. Ходит-ходит. Сама видела. Но пока еще падает.

(Подписывает, отдает Голубой.) Зеленая! Вот зараза, куда она делась?

КРАСНАЯ. А я?

ДУСЯ. Так… Оля… тебе лет сколько?

КРАСНАЯ. Ты же обещала!

ДУСЯ. Твой сын будет жить в хорошей семье, у хороших людей.

КРАСНАЯ. Нет! Нет! Нет! Я хочу, чтобы он жил со мной! Я их найду! Я им объясню! (Фиолетовой.) Ты же говорила, что без суда не усыновят? Разве суд уже был?!

ДУСЯ. Ты молодая, еще родишь! Девки, принесите валерьянки! С этим ребенком простись, возьмись за ум, выходи замуж и рожай еще!

КРАСНАЯ. Почему моего, почему моего?! Ты же знала, что он – мой! (В истерике.) Илья! Илюша, ну скажи ты ей! Объясни ей! Это наш сын! Это его сын!

Красная мечется между Дусей, Ильей и Фиолетовой.

КРАСНАЯ. Это внук твой! А ты его отдала! Ты же Илюшу сыном считаешь. (Фиолетовой.) Ну хоть ты попроси ее! Это же твой кровный внук! Илья!

С Красной истерика. Фиолетовая пытается ее угомонить. Голубая дает валерьянки. Вдруг появляется Зеленая. Она медленно, вальяжно плывет к общему столу.

ДУСЯ (с явным облегчением, но строго). Наконец-то!

Все ягоды собрала?!

Зеленая, загадочно улыбаясь, глядит на убитую горем Красную, затем на Дусю.

ЗЕЛЕНАЯ. Сказала, значит. Хватило духу!

ФИОЛЕТОВАЯ. Дуся сообщила, что ребенка Красной усыновили!

ЗЕЛЕНАЯ (вызывающе). Как интересно!

ДУСЯ. Ты пьяная, что ли, Зеленая? У тебя сын, год и четыре, ДЦП, рост сто четыре, вес двенадцать. Да что с тобой??? Ты чё лыбишься тут?! Всем подписала, а тебе не подпишу, гадина невоспитанная!

ЗЕЛЕНАЯ. Аха-ха-ха!!! Вы слышали?! Она не подпишет! Да пошла ты! Не подписывай! (Торжествуя.) Я уезжаю! Кажется… я вновь беременна!!! Надеюсь, на этот раз здорового рожу! А почему нет?! Свежий воздух, здоровый мужик! (Глядит на Илью, который обнимает Красную.) Правильное питание! (Кладет ладонь на живот.) Вот здесь твой внук! Ай, я совсем забыла! Илюша ведь тебе не сын! Он же приемыш! У тебя же никого нет!!! А у меня будет! Мой сын! (С болью.) А дэцэпэшника растите сами, раз вовремя не отдали мне, пока я хотела его забрать! Я тоже в детдоме росла, и ничего, жива! (С надеждой.) Илюш, ты поедешь со мной? Поехали, Илья! Я же вроде как удивила тебя? А ты за это жениться обещал. Бесплатно…

Некоторое время Зеленая ожидающе глядит на ошарашенного Илью, который не знает, то ли Красную утешать, то ли за ней бежать. Зеленая срывает с себя косынку и швыряет Дусе в лицо.

ЗЕЛЕНАЯ. Меня зовут Лена. Чтоб ты на всю жизнь запомнила!

Зеленая уходит, но возле калитки оборачивается.

ЗЕЛЕНАЯ. Кстати, Оля… Никто твоего сына не усыновил. Твой сын умер.

В полной тишине Зеленая выходит, скрипнув калиткой и оставив ее распахнутой.

ДУСЯ (через некоторое время, глухим голосом). Еще беременные есть?.. Электрички ходят. Чтобы духу вашего на моей даче утром не было.

Дуся встает, сует зеленую косынку себе в карман, уходит.

Свет гаснет.

Сцена 2

В темноте детский голос читает стихотворение.

Ой ты радуга-дуга,

Ты высока и туга,

Не дай дождичка – дай нам ведрышка.

Чтоб ребяткам поиграть,

Чтоб телятам поскакать,

Нужно солнышко-колоколнышко!

Постепенно появляется свет. Раннее утро. Слышно, как поют птицы. Где-то далеко кричит петух. Во дворе

Фиолетовая варит варенье. Из дома выходит Дуся с перевязанной синей косынкой головой. Видит Фиолетовую, идет мимо нее в уборную.

ДУСЯ (бросает на ходу). Ты чё, не уехала?.. У меня тут дом отдыха, что ли?

Дуся скрывается в уборной. Через некоторое время выходит. Подходит к навесу, под которым стоит плита. Фиолетовая помешивает варенье в большом тазу. Дуся берет ложку, пробует варенье.

ДУСЯ. Сахар-то один к одному клала? Надо было один к полутора.

ФИОЛЕТОВАЯ. Это клубника. Она сама по себе сладкая.

Дуся швыряет ложку.

ДУСЯ. Думаешь, я без тебя варенья на сварю? Сына вырастила, а варенья не сварю?! Езжай отсюда, пока я тебе этот таз на башку не надела! Вот я дура! У тебя ж на лице написано! Какая ты мать? Тебе лет-то сколько? Илья совсем на тебя не похож. Не хочу знать, почему ты от него отказалась.

ФИОЛЕТОВАЯ. Я и не собиралась докладывать.

ДУСЯ. А ему?

ФИОЛЕТОВАЯ. Спросит – скажу.

ДУСЯ. Так он чё… не спросил?

ФИОЛЕТОВАЯ. Пока ты квасила, он мне и слова не сказал.

Фиолетовая помешивает варенье, Дуся опускается на лавку возле стола, утирается своей синей косынкой. Из дома выходит Илья с сумкой через плечо.

ДУСЯ (приподнялась). Ты куда, сынок?..

Илья подходит к большой кастрюле, пьет воду. Гремит гром.

ДУСЯ (с надеждой). За ней поедешь?

Илья присаживается за стол.

ИЛЬЯ. Теть Дусь, кофейку свари… Не спал почти. Олю по очереди охраняли.

Дуся встала было, Фиолетовая положила руку ей на плечо.

ФИОЛЕТОВАЯ. Я сама.

ДУСЯ. Илюша! Бери Лену, живите у нас. А я тут останусь. Ты мне только с печкой как-нибудь разберись, найди время.

ИЛЬЯ. Легко сказать «бери»!

ДУСЯ. Она… может… выгонять тебя станет. А ты не уходи. Настаивай на своем.

Фиолетовая подает кофе. Илья глядит на нее, но опускает глаза, помешивает сахар.

ДУСЯ. (Фиолетовой). Да брось ты свое варенье! С нами садись.

Фиолетовая садится, наливает кофе и себе. Гремит гром.

ИЛЬЯ. Нормально я дембельнулся…

ДУСЯ. Смотри не забухай!

ИЛЬЯ. У одной сын умер, у другой еще не родился. Я столько не выпью.

ДУСЯ. Не факт, что Ольгин сын твой.

ИЛЬЯ. И не факт, что Лена беременна. (Отчаянно.) Теть Дусь, а ну ее! Может, мне и не ехать за ней?! Ну ей-богу, ну!

Илья залпом выпивает кофе, ставит бокал на стол. Встает. Перекидывает сумку через плечо, шагает в сторону калитки.

ДУСЯ (глядя в свой бокал). Погоди. С матерью простись.

Илья останавливается. Подходит к Фиолетовой. Она сидит за столом, не решаясь поднять глаза.

ИЛЬЯ. До свидания.

Фиолетовая медленно поднимает глаза. Встает. Несколько секунд они с Ильей глядят друг на друга. Илья уходит, сильно толкнув калитку. Фиолетовая стоит, затем мчится к варенью, убавляет огонь. Вдруг Илья вбегает назад, Фиолетовая оборачивается. Илья крепко ее обнимает, она роняет ложку. Дуся, не в силах глядеть на это, скрывается в саду. Некоторое время Илья и Фиолетовая стоят, крепко слившись друг с другом. Гремит гром.

ИЛЬЯ (шепотом, отчаянно). Как быть?! С кем быть?

ФИОЛЕТОВАЯ (тихо). А кого любишь?

ИЛЬЯ (отчаянно, тихо). Не знаю!..

ФИОЛЕТОВАЯ (тихо). Останься со мной…

ГОЛОС ДУСИ (неожиданно громко). Электричка-а-а! Через двадцать мину-у-ут!

Фиолетовая и Илья отрываются друг от друга.

ИЛЬЯ (тихо). Оле помоги, ладно? (Громко.) Пока, теть Дусь!

Вытерев глаза, Илья уходит. Из глубины сада появляется Дуся.

ДУСЯ. Стой, зонтик возьми, ливанет! (Весело.) Меня и не обнял, паразит! Ничего… У меня квартира большая. Там и с тремя детьми можно жить!

ФИОЛЕТОВАЯ. А если не беременна она?

ДУСЯ (отчаянно, даже агрессивно). А я вымолю им детей! Много детей вымолю! И пока жива, помогать буду! Здесь дом построю! Арбузы, ананасы посажу! Собаку заведу, лошадь куплю. Летом у меня будут жить! На свадьбу машину подарю! (Размашисто вытирает рукой глаза.) Да брось ты свое варенье! Давай выпьем!

Фиолетовая выключает плиту. Из бака с водой Дуся достает бутыль, разливает по граненым стаканам. Стукает своим стаканом по стакану, который стоит на столе.

ДУСЯ. За будущее наших детей! (Залпом выпивает.) Фиолетовая нерешительно берет стакан, глядит в него.

ДУСЯ. Да пей-пей. Расслабишься.

ФИОЛЕТОВАЯ (чуть отпив). Ты скажешь ей?

ДУСЯ. Не… Зачем? Свекровью буду. Матери не было, зато свекрови две!

ФИОЛЕТОВАЯ. А если Илья к Оле уйдет?

ДУСЯ. Сказала же, вымолю! Не уйдет.

ФИОЛЕТОВАЯ. Веруешь, да?

ДУСЯ. Уверуешь от такой жизни! Как не уверовать?! Когда жизнь такое тебе… (Дуся наливает и выпивает еще.) Когда Лена пришла ко мне, чтобы ребенка забрать… Гляжу на нее и понимаю, что это она… У меня аж ноги отнялись. Она на меня красными от слез глазами глядит, и я понимаю, что, если сейчас ей подпишу, она уйдет, и я больше не увижу ее.

Поняла: это сам Господь мне ее прислал. Смотрю документы, а там ребенок-инвалид. Сердце заболело. Думаю, дочь за грехи мои отдувается! И так в детдоме росла, не замужем. Будет ребенка этого на себе тянуть. На его пенсию с хлеба на воду перебиваться… Пусть, думаю, со мной побудет. Не подписала. И видишь, как Бог все решил… Всю жизнь я от нее бежала… Из города в город переезжала, места найти не могла… А она, сама не зная, кто я, настигла меня тут.

ФИОЛЕТОВАЯ. Почему не забрала ее? Почему Илью взяла, а не Лену?

ДУСЯ. Я ведь почти убедила себя, что мне всё приснилось… Когда Илью взяла – совсем поверила. Всю нежность свою, всё на него пустила.

ФИОЛЕТОВАЯ. А я никого не взяла… Дусь… Зачем мы это сделали? Эти девочки хоть опомнились, а мы…

ДУСЯ. А какой у Ильи отец?

ФИОЛЕТОВАЯ (допив, поморщившись). Прыщавый.

ДУСЯ. Ты хоть по доброй воле с ним легла! Ты хотя бы знаешь, от кого у тебя ребенок. А я ведь даже не скажу, кто из них отец! Их четверо было, четверо! Трое держат, один трахает. И так по кругу. Господи! Как подумаю! Это же дети! Они-то чем виноваты?! А если бы нас так бросили? Вот ты с матерью же росла? Господи! Как подумаю: сколько в мире людей, от нелюбви рожденных! Трах-тарарах – и дети! А от большой любви много ли людей-то родилось? Хотя бы вот вас тут взять.

ФИОЛЕТОВАЯ. Оля Илюшу любит. Это видно.

ДУСЯ. Открыла Америку! Баба всегда любит! Мы с огромной любовью внутри рождаемся! Нам дай только повод, подсунь человека, мы и любим! А мужики? Вот тебя твой прыщавый любил? Наверняка же думала, что это принц твой, что замуж за него пойдешь. А у него просто яйца чесались. А покажи людей, покажи мне детей, которых зачали крепко любящие мужики? Тебя, например, как зачали? Отец любил твою мать? А меня? Меня никогда не любили. Ни один человек на свете: ни мужик, ни мать, ни ребенок. И я сама себя презираю. Уничтожаю. Порой думаю – удавлюсь, чтоб и самой не мучиться, и других не мучить.

Выходит из дома Голубая.

ДУСЯ. А ты чё не уехала? Я ж вам подписала!

Фиолетовая подходит к Голубой.

ФИОЛЕТОВАЯ. Как она?

ГОЛУБАЯ. Спит.

Голубая у рукомойника умывается.

ДУСЯ. Тут вам не санаторий!

Выходит Желтая.

ЖЕЛТАЯ. Мы всю ночь по очереди ее охраняли.

Выходит Оранжевая. Садится за стол. Гремит гром.

ГОЛУБАЯ. Расселась! Иди яичницу жарь!

ДУСЯ (встает, скрывается в саду). Я смотрю, вся рота в сборе!..

Выходит из дома Красная.

КРАСНАЯ (отчаянно). Илья! Илья!

Красная идет к умывальнику, умывает лицо. Стягивает с головы косынку, вытирается ею. Завязывает косынку на ветку яблони. К ней подходит Фиолетовая.

КРАСНАЯ. Где Илья? За ней поехал, да?

Идет в сторону уборной. Женщины смотрят ей вслед. Оранжевая ест яблоко. Красная запирается в уборной. Женщины накрывают к завтраку, рассаживаются.

ГОЛУБАЯ. Дусь, всё готово!

Из глубины сада выходит Дуся, садится за стол. Оранжевая идет к туалету.

ОРАНЖЕВАЯ. Чё ты там застряла? Я тоже хочу!

Оранжевая стучит в дверь. Остальные, почуяв неладное, встали из-за стола. Все, кроме Дуси.

ФИОЛЕТОВАЯ (в панике). Красная, открывай! Оля! Оля! Открывай!!!

Желтая приносит топор. Голубая берет его и рубит дверь туалета, стараясь попасть в место, где внутренний замок. Не получается – топор застревает в двери. Его пытаются вытащить, но он крепко сидит в массивной двери. Колотят в дверь, зовут Красную.

ДУСЯ (тихо). Господи, помилуй меня, грешную! Прости, Господи! Накажи меня за грехи мои, но детей моих, Господи, помилуй! Пусть они будут счастливы!

Желтая подбегает к Дусе, тормошит ее. Гремит гром.

ЖЕЛТАЯ. Она там, похоже, повесилась! Слышь! Помоги открыть!

ДУСЯ. Прости, Господи, меня, грешную! Не отвернись от детей моих…

Женщины, отчаявшись стучать и ломать дверь, возвращаются к столу, за которым Дуся.

ДУСЯ. Вызывайте полицию… Показания дать надо будет…

ОРАНЖЕВАЯ. На хрен! Я уезжаю!

ГОЛУБАЯ. Я тоже. Пусть Дуська сама тут с трупами разбирается!

ЖЕЛТАЯ. Не хватало, чтобы нас по судам таскали.

Гремит гром. Дверь туалета по-прежнему неподвижна. Оранжевая снимает с головы косынку, завязывает на ветку яблони рядом с красной. Отходит к калитке. Желтая снимает с головы косынку и делает то же самое. Отходит, становится рядом с Оранжевой. Голубая снимает с головы косынку, завязывает на ветку яблони рядом с красной, оранжевой и желтой. Так же отходит, становится рядом с Желтой и Оранжевой.

ОРАНЖЕВАЯ. Настя.

ЖЕЛТАЯ. Наташа.

ГОЛУБАЯ. Вера.

ДУСЯ (отчаянно). Девочки, погодите, девочки!..

Гремит гром. Оранжевая, Желтая и Голубая уходят, скрипнув калиткой и даже не взглянув на Дусю. Дуся и Фиолетовая остаются одни. Слышен гудок электрички и звук колес по рельсам.

ФИОЛЕТОВАЯ. Мы ж всю ночь охраняли, чтобы руки на себя не наложила! Она ж молоденькая совсем!..

Дуся подходит к туалету, дергает топор, дергает двумя руками, топор выходит. Дуся подходит с ним к пню, втыкает в пень. Пробует открыть дверь – не поддается. Гремит гром.

ФИОЛЕТОВАЯ. Адрес какой у тебя?

ДУСЯ. Здесь?..

ФИОЛЕТОВАЯ. В городе, где прописаны вы с Ильей.

ДУСЯ. Зорге, 16–36. А зачем прописка? Сюда надо вызывать…

ФИОЛЕТОВАЯ. Вызывай. А я поехала. К сыну (берет свою сумку).

ДУСЯ. И ты? Одну меня оставляете?..

ФИОЛЕТОВАЯ. Доведение до самоубийства. Статья 110 УК РФ. Я не желаю в этом участвовать.

ДУСЯ. Вот, значит, как… Вот она, твоя благодарность. Надеешься, что я в тюрьму сяду? Будешь Илюше единственной матерью? Но хочу напомнить, я вас сюда не звала! До суицида не доводила! А что не подписывала – так имею право! По должности! Я – конечная инстанция!

Фиолетовая завязывает косынку на ветку яблони.

ДУСЯ. Фиолетовая, останься! Помоги мне!

ФИОЛЕТОВАЯ (направляется к калитке). Меня Мариной зовут.

ДУСЯ (вцепившись в нее). Марина, не оставляй меня! Они и правда решат, что это я ее. И девчонки против меня скажут! Скажут, как думаешь?!

ФИОЛЕТОВАЯ. Не знаю. Но я против тебя не скажу.

ДУСЯ (отчаянно). Марина… Мне надо с Леной быть! Рядом быть надо! Я столько должна ей!

ФИОЛЕТОВАЯ. Я тоже хочу быть с Ильей. Прости.

Фиолетовая выходит в калитку. Дуся, стоя на коленях, держась за калитку, плачет. И тут наконец хлынул дождь.

ДУСЯ (орет вслед Фиолетовой). Илья никогда не предаст меня! Я – его мать! Дорофеева мне обязана, она всё в мою пользу решит!.. Я все свои решения отменю, если против меня пойдете!.. Я не убивала никого! Вы сами, сами, сами все сделали!..

Дождь вскоре заканчивается. Выходит солнце. Вновь слышно птиц. Оправившись от рыданий, Дуся берет себя в руки, встает, закрывает калитку. Ищет телефон, хочет вызвать полицию.

Вдруг дверь туалета распахивается, оттуда выходит Красная. Дверь остается открытой, видно, что внутри болтается пустая веревочная петля. Красная проходит в центр участка, жмурится от солнца. Дуся во все глаза глядит на нее. Бледнеет. Крестится.

КРАСНАЯ. Все уехали? Глянь-ка, радуга! Целых две!

Дуся подходит к Красной, глядит на радугу, затем на Красную. Трогает ее за плечи, трогает лицо, будто не веря, что она жива. Вдруг порывисто обнимает ее.

КРАСНАЯ. Не смогла я, Дуся. Буду жить, значит… Но знай: я Илью люблю. Лена его не получит. Покажешь, где нашего сына похоронили?

Дуся встает, несет документ, подписывает, протягивает Красной. Та берет, глядит в документ. Лицо ее меняется. Она глядит то на документ, то на Дусю. Вдруг, уронив документ, обеими руками хлещет Дусю по щекам. Дуся не защищается, только чуть отступает.

КРАСНАЯ. Стерва! Бесчеловечная!!!

Дуся подбирает документ с земли, отдает Красной.

ДУСЯ. Суда еще не было. Ты успеешь. Успеешь.

Обессилев, Красная падает Дусе на руки, плачет от облегчения. Дуся стоит рядом. Молодая женщина берет Дусины руки, целует их.

КРАСНАЯ (шепчет). Спасибо… Спасибо… Спасибо… (Берет себя в руки, встает.) Будь ты проклята!

Красная выбегает, калитка громко хлопает. Дуся остается одна, присаживается на пень, на котором рубят дрова, пытается прийти в себя. От ветра дверь туалета громко скрипит. Дуся резко оборачивается. В туалете подсвечивается веревка – петля. Дуся медленно направляется туда. Некоторое время стоит, держась за дверь, будто принимает решение и вдруг резко захлопывает ее, оставшись снаружи, на участке.

Музыка (или стихотворение про радугу детским голосом). Дуся шагает по своей даче, принимается наводить порядок. Подходит к яблоне. Трогает цветные платки на ней. Снимает с головы синий платок и завязывает к остальным. Достает из кармана зеленый, завязывает и его. Ласково проводит рукой по платкам. Подходит к плите, пробует варенье – в приподнятом настроении занимается прочими делами. Протирает стол, собирает со стола посуду, уносит ее в дом. Постепенно гаснет свет, но некоторое время платки на яблоне остаются подсвеченными. Вскоре тоже уходят в темноту.

Занавес.

Болот Ширибазаров

Родился в 1977 году в Иркутске. Агинский бурят по национальности. Рос в селе Чара на БАМе и в Чите. Служил в Даурском пограничном отряде, где написал рассказ «Реквием для сержанта» и повесть «Великий Чабан». Спустя годы повесть была опубликована в журнале «Уральская новь», по мотивам рассказа написана пьеса «Прощай, Манчжурия», которая вышла в финал международного конкурса драматургов «Новая драма» в Москве.

Выпускник курса Николая Коляды Екатеринбургского театрального института. Работает редактором в информационном агентстве «Буряад Yнэн».

Живет в Улан-Удэ.

Волшебная страна предков

Пьеса-сказка в двух действиях по мотивам легенд агинских бурят

Действующие лица:

ТУЯА – воспитанница интерната.

БАТО – воспитанник интерната.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ – хранитель волшебной страны предков.

ХОЧЧА – собака Белого старца.

САРАН – дух темного ущелья.

ШОНО – вожак волчьей стаи, слуга Сарана.

В эпизодах: родители Бато, белые псы, волки.

Действие первое

Картина первая

Ночной ветер шелестит по верхушкам сосен, бьется о каменные монолиты скал, скользит по склонам горы Алханай. Почему это гора, станет понятно чуть позже, когда ветер разгонит тучи и в небе появится полная луна. Своим мягким светом она освещает каменные врата, извилистый горный ручей и большой каменный останец в центре, который больше напоминает трон. Ведь на нем восседает Белый старец.

Он то ли думает о чем-то, то ли дремлет. Хотя скорее – думает. Его пальцы перебирают хрустальные четки…

Опять же то ли рядом, то ли вдалеке слышны ласковый, слегка заунывный мотив колыбельной песни, плач младенца, счастливый женский смех…

Лицо старца озаряется улыбкой. Луна светит чуть ярче. Но вот лицо старца мрачнеет. Слышен скрип тормозов, грохот автомобильной аварии, гул сирены скорой помощи.

ГОЛОСА СПАСАТЕЛЕЙ. Тут ребенок?! Да скорее же, он плачет.

Слышны хруст разрезаемого железа, плач младенца.

ГОЛОС. Кажется, успели.

Лицо старца снова озаряет едва заметная улыбка. Он встает и уходит, растворяется в проеме каменных врат. Но это еще не всё. Оказывается, всё это время за старцем следил огромный волк. Хищник крадучись обходит трон, озирается по сторонам, принюхивается и, убедившись, что рядом никого нет, взбирается на него. Мгновение он что-то рассматривает, берет с трона большой серебряный ключ, который, судя по всему, забыл здесь Белый старец, и стремительно исчезает, тоже в проеме каменных врат. Тучи медленно застилают луну. Раннее утро. У каменных врат появляются двое подростков – девочка и мальчик. Впрочем, прическа у девочки настолько короткая, что больше она похожа на мальчика. Зовут ее Туяа. Мальчик – Бато, пухлявый и улыбчивый крепыш. Туяа очень ловко, даже грациозно скачет по камням, и вообще видно, что она занимается спортом. Бато же, напротив, после подъема на гору всё еще зевает и идет неохотно.

БАТО. Здесь так холодно! Опять забыл, как называется эта гора.

ТУЯА. Алханай.

БАТО. Тот старик вчера говорил, что отсюда можно увидеть весь мир. Врет, поди? Ничего не вижу. (Зевает.) До подъема еще два часа. Поспали бы и пришли.

ТУЯА. Кто же нас отпустит после подъема?

БАТО. Это потому, что тебя воспитки не любят. Потому что ты всё время норовишь сбежать.

ТУЯА. Дурачок, мы уже сбежали.

БАТО. Это ты сбежала. А я просто захотел посмотреть, куда это ты бежишь. Я так и скажу воспиткам. И директору лагеря тоже скажу… (Туяа не отвечает.) Туяа, а ты машину открыть можешь?

ТУЯА. Могу.

БАТО. И завести ее без ключа сможешь?

ТУЯА. Смогу, конечно.

БАТО. А знаешь, что будет, если ты угонишь машину? (Не дожидаясь ответа.) Тебя посадят в детскую комнату милиции.

ТУЯА (оглядывается). Кажется, пришли.

БАТО. Наконец-то.

ТУЯА. Раздевайся!

БАТО. Зачем это?

ТУЯА. Раздевайся, я сказала.

БАТО. Я ничего не буду делать, пока не расскажешь, как ты открыла сейф директора интерната!

ТУЯА (показывает Бато на место у ручья). Вставай сюда.

БАТО (с недоверием). Ну скажи, зачем?

ТУЯА. Ты хочешь узнать мою тайну?

БАТО. Хочу.

ТУЯА. Тогда вставай.

Бато встает туда, куда велела Туяа. Вдруг она резко толкает его. Бато падает в воду, разевает рот от холода, словно мячик вылетает из ручья.

БАТО (задыхаясь). Сдурела, что ли? Я же заболею!

ТУЯА. Чувствуешь прилив сил?

БАТО. Издеваешься?

Туяа снова толкает Бато. На этот раз он вылетает из воды с визгом.

БАТО (бросается на Туяа с кулаками). Козявка! Как дам сейчас…

ТУЯА (достает из волос невидимку). Вот.

БАТО. Что вот?

ТУЯА. Это мой ключ от всех замков.

БАТО (с обидой). Я так и знал, что обманешь…

ТУЯА. А сейчас? Прибавилось?

БАТО (в замешательстве). Ну, кажется, прибавилось.

Туяа теперь сама ныряет в ручей, вылетает из него и бежит к каменным вратам. Бато ковыляет за ней. Оба останавливаются у узкой щели в скале, у подножия каменных врат.

БАТО. Что это?

ТУЯА. На экскурсии надо ходить. Это щель грешников.

БАТО. А-а, старик вчера нам про нее рассказывал…

ТУЯА. Я сейчас пролезу через эту щель. Если застряну, ты поможешь мне вылезти, понял?

БАТО. Может, не надо?

ТУЯА. Не зли меня!

БАТО. Там же узко! Вдруг и вправду застрянешь?

ТУЯА. А ты на что?

Неожиданно Бато сам ныряет в эту узкую щель. Туяа в недоумении смотрит вслед своему приятелю, затем оглядывается и бросается следом.

ТУЯА. Подвинься!

БАТО. Я застрял.

ТУЯА. Двигайся, сказала…

Огромный волк незаметно подобрался к подросткам и теперь, скаля клыки-кинжалы, медленно шел прямо на Туяа.

ТУЯА (поднимает с земли камень). А ну, цыц! Цыц, я сказала! Бато, ну, двигайся, будь мужчиной!

БАТО (выглядывает из щели). Говорю же, застрял.

ВОЛК. В эту щель может пролезть только один…

ТУЯА. Ты слышал?

БАТО. Что?

ТУЯА. Волк разговаривает.

БАТО. Ты там головой не ударилась?

Туяа громко кричит, пытаясь напугать волка. Бато повторяет за ней, видимо, на всякий случай. Но волк лишь злобно смеется.

Вдруг из-за каменных врат легкой тенью вылетает большая белая овчарка и нападает на волка сбоку. Всё происходит настолько быстро и неожиданно, что волк после первой же атаки спасается бегством.

ТУЯА (всё еще прижимается спиной к щели). Вау!

БАТО. Что там?

ТУЯА. Какая красивая собака!

БАТО. А волк где?

ТУЯА. Она его прогнала.

БАТО. Да?

Овчарка ластится к Туяа, словно знает ее очень давно.

БАТО. Туяа! Туяа, ты слышишь?

Туяа смеется, играет с собакой.

БАТО. Помоги мне, Туяа, я, кажется, застрял.

ТУЯА. Кушать меньше надо.

БАТО. Ну пожалуйста, Туяа. Мне страшно, тут камни шепчутся…

ТУЯА (ехидно). Ты там головой не ударился? Ладно, я сейчас.

Она изо всех сил тянет Бато из щели грешников. Удается ей это не сразу. Наконец Бато с помощью Туяа вылезает из каменного плена. Оба встают и видят старика в зеленой панаме и с посохом. Старик смотрит на них и строго, и с усмешкой.

БАТО (шепотом). Это тот самый старик, который рассказывал нам про эту гору.

ТУЯА (оглядывается). А где собака?

СТАРИК. Так рано здесь даже звери не ходят.

ТУЯА. Еще как ходят…

БАТО (на Туяа). Это всё она. Вы нас не помните? Мы из интерната, отдыхать приехали. Наш лагерь там, внизу.

СТАРИК. Что вам здесь нужно?

БАТО (снова кивает на Туяа). Она поверила вашей сказке, ну, о том, что рано утром в этой щели можно избавиться от всех своих грехов. Вот. А я решил проследить за ней, чтобы она не убежала. Потому что я люблю дисциплину, а она не любит.

Туяа стоит, опустив голову.

СТАРИК. Как тебя зовут, мальчик?

ТУЯА. Я не мальчик.

БАТО (смеется). Девка она, Туяа ее зовут. А я Бато. Я первый отличник в интернате. А она – первая задира и хулиганка.

ТУЯА. Сам ты девка.

СТАРИК. А я дед Баяр.

БАТО. Очень приятно.

ТУЯА. Я видела волка.

ДЕД БАЯР. Волка?

ТУЯА. Ага, он разговаривал. (Показывает на каменные врата.) А потом убежал туда.

ДЕД БАЯР. И что тебе сказал этот волк?

ТУЯА. Он сказал, что двое в эту щель пролезть не могут, только один. А еще смеялся, вот так: хы-хы-хы.

ДЕД БАЯР (задумавшись). Только один…

ТУЯА. А еще здесь была собака…

БАТО. Нам пора. Вы ведь не расскажете, что видели нас здесь?

ДЕД БАЯР. Расскажу, если вы не успеете к подъему.

ТУЯА. Мы сюда целый час шли. Обратно, говорят, идти еще труднее…

ДЕД БАЯР. Я покажу вам одну тропку, только вы с нее не сворачивайте. Будете в лагере через полчаса, как раз к подъему. (Показывает на врата.) Сейчас пройдете через эти врата, увидите дорожку – вдоль нее цветы как огоньки. Вот по ней и идите. Всё поняли?

БАТО. А волк?

ДЕД БАЯР. Не бойтесь его, он уже убежал.

ТУЯА. А вы?

ДЕД БАЯР. А я посижу. Старый я уже, устал немного. Всё, идите!

Подростки уходят. Появляется та самая собака.

ДЕД БАЯР. А-а-а, Хочча (гладит собаку), умная собака. (Шепотом.) Иди за ними и проследи, чтобы они не сбились.

Хочча бросается вслед за подростками. Неожиданно небо затягивают тучи. Сырой ветер бросается на склоны горы Алханай, срывает панаму с головы старика, разметает его белоснежные волосы. Теперь это тот самый Белый старец. Появляется Саран в доспехах древнемонгольского воина.

Картина вторая

Хочча, вздыбив шерсть на загривке, оскалив клыки, пытается прикрыть собой старца.

САРАН. Ну что, дед Баяр, рассвет наступил.

ХОЧЧА. Да как ты смеешь так обращаться к повелителю?

Хочча бросается на Сарана, но тот отмахивается от нее, откидывает словно пушинку.

САРАН. Глупая собака, сейчас мое время!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ты пришел посмеяться надо мной?

САРАН. Ты проиграл, Белый старец! (Достает ключ.) Очень неосмотрительно с твоей стороны терять такое сокровище. Теперь ты навсегда останешься дедом Баяром. Страна предков моя!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Где дети?

САРАН. Идут туда, куда ты их отправил. Только вот тропку они выбрали совсем не ту, что ты им показал.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Эта девочка не попала в щель грешников. Ты можешь отпустить ее.

САРАН. Она может попасть туда в следующий раз! Мне будет спокойнее, если она останется в моей стране, моей пленницей. Шоно скоро приведет ее в мой замок в темном ущелье. И всё…

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ты можешь взять меня. Зачем тебе дети?

САРАН. А ты останешься здесь, в облике деда Баяра, смотрителя парка Алханай. Ты каждый день будешь видеть, как я выхожу в этот мир жалких людишек. И не вздумай мешать мне! И не пытайся проникнуть в страну предков, моя стража разорвет тебя! Прощай, старец, ты был не очень хорошим хранителем нашей страны. Я постараюсь быть лучше тебя.

Громогласно хохоча, Саран уходит. Появляется Хочча, помогает старцу подняться.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Саран похитил ключ от страны предков. Теперь он – повелитель.

ХОЧЧА. Я соберу свору белых псов и отобью у Сарана ключ.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Надо отбить детей у волков. Шоно ведет их в темное ущелье.

ХОЧЧА. А как же страна предков? Она погибнет без вас!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Та девочка – теперь вся надежда на нее. Она – безгрешное дитя.

ХОЧЧА (вздрагивает). Она?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Да, это она! Только ее волю может исполнить древо желания.

ХОЧЧА. Хорошо, я отобью ее у Шоно и доставлю к древу.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Но запомни: желание только одно. И исполнится оно только в присутствии повелителя волшебной страны предков.

ХОЧЧА. Но ведь повелитель теперь Саран!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Вот и замани его к древу. Тебя ждет очень тяжелое испытание. Я ничем не смогу тебе помочь. Саран перехитрил нас. Он сделал так, что девочка не попала в щель грешников. Но вместо нее туда попал этот паренек. Понимаешь, о чем я?

ХОЧЧА. Им ни в коем случае нельзя разлучаться.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Торопись. Это наш единственный шанс спасти страну предков. Теперь вся надежда на этих детей.

ХОЧЧА. Я выполню вашу волю.

Хочча бросается к каменным вратам. Белый старец надевает панаму и становится дедом Баяром.

Картина третья

Темнеет. Причем темнеет как-то необычно, средь бела дня. Туяа и Бато бредут по тропе, что указал им дед Баяр. И чем дольше они идут, тем тоньше и протяжнее скулит Бато.

БАТО. Мы идем уже часа три, не меньше. А лагеря всё нет и нет.

Где-то протяжно и, кажется, даже злорадно завыл волк.

БАТО. Ты слышишь? Это же волки?

ТУЯА. Не ной, надоел уже.

БАТО. От воспиток влетит теперь. Неужели обманул старик?

ТУЯА. Мы просто сбились с пути. Пошли обратно.

БАТО. А где оно, это «обратно»? Темень такая кругом. Давай отдохнем?

ТУЯА. Давай!

Оба садятся на камни, спиной к спине.

БАТО. Вот скажи мне, зачем тебе нужно было лезть в эту щель, да еще и в такую рань?

ТУЯА. Я хотела избавиться от всех своих грехов.

БАТО. Тебе сколько лет?

ТУЯА. Тринадцать.

БАТО. И когда ты успела так нагрешить?

ТУЯА. Не твое дело!

БАТО. Не хочешь – не говори. Скажи лучше, как мы выбираться будем. И где мы вообще?

ГОЛОС. Вы в волшебной стране предков!

Подростки вздрагивают.

БАТО. Кто здесь?

Появляется большой волк, тот самый, что утром пытался на них напасть.

ТУЯА. Это тот самый волк.

ВОЛК. Да, это я! Зови меня просто Шоно, детка. (С гордостью.) Теперь я главный помощник самого Сарана, повелителя этой страны!

БАТО (с глупой ухмылкой). Волк, разговаривает? Так это же сон! (Протягивает волку руку.) Бобик, Тузик или как там тебя…

Волк резко клацает клыками. Бато едва успевает отдернуть руку.

БАТО. Да нет, не сон. Волк, хороший волк! (Берет себя в руки.) А-а-а, дядя волк, мы заблудились тут, но мы не специально. Нам бы выбраться отсюда. Может, поможете? А мы вас мясом угостим. Повар в лагере – мой хороший знакомый.

Шоно зловеще хохочет.

ШОНО. Глупые дети. Да что может быть вкуснее двух пухленьких, упитанных детенышей человека?

Внезапно Волк бросается на Бато, но отлетает от него, словно ужаленный.

ШОНО. Что это было?

БАТО (испуганно). Не лезьте ко мне, я еще не так могу.

ШОНО. Вот вы как?

Он запрокидывает голову и бросает громкий клич.

ШОНО. Ну подождите, сейчас соберется вся моя стая, и я вам покажу!

Однако в темноте раздается не вой волчьей стаи, а лай собачьей своры.

ШОНО. Опять эта Хочча? Ну ладно. Никуда вы от меня не денетесь.

Волк растворяется в темноте. Появляются белые псы с Хоччей во главе.

ХОЧЧА (двум псам). Барда, Бургут, гоните его подальше. Но в бой не вступать! Стая побежит за ним, а мы сможем выиграть время.

Псы с громким лаем растворяются в темноте.

ХОЧЧА (подросткам). Вы в порядке?

БАТО. И собака разговаривает…

Бато падает в обморок. Наступает кромешная темнота.

Картина четвертая

Ласковый, слегка заунывный мотив колыбельной песни. Вот в темноте вспыхивает свеча. Туяа и Бато в просторной комнате, спят на широкой детской постели. Над ними, склонившись, стоят женщина с красивыми длинными волосами и высокий красивый мужчина. Женщина поправляет на Бато одеяло, гладит его волосы. Он открывает глаза, потягивается, смотрит на женщину, улыбается.

БАТО. Мама, мне такое приснилось сейчас… (Резко вскакивает.) Мама?

ЖЕНЩИНА. Здравствуй, сыночек.

МУЖЧИНА. Здравствуй, сынок.

БАТО. Папа? (Расталкивает Туяа.) Эй, вставай…

ЖЕНЩИНА. Не бойся, сыночек, это мы.

БАТО (Туяа). Ущипни меня!

Туяа щипает Бато. Женщина гладит его по волосам.

БАТО. Опять не сон?

Но вот он обмякает и бросается к своим родителям, пытаясь прижать их к себе как можно крепче.

БАТО (сквозь слезы). А я думал, вы меня бросили…

МАТЬ БАТО. Ну что ты, сыночек. У нас просто не получилось быть хорошими родителями. Но мы тебя оченьочень любим! И любили всегда! И будем любить!

БАТО. Я скучал, сильно скучал! Сильно-сильно-сильно!

ОТЕЦ БАТО. Я знаю, что ты старался быть очень хорошим. Я горжусь тобой!

БАТО. Вы больше не бросите меня?

МАМА. Мы и не бросали тебя! Мы всегда будем твоими родителями! И всегда будем ждать тебя!

БАТО. Ждать? Но я не хочу никуда уходить! Я хочу быть с вами.

В комнате появляется Хочча. Родители Бато покорно отходят в сторону.

ХОЧЧА. Отдохнули?

ТУЯА. Где мы?

ХОЧЧА. Вы в волшебной стране предков! Разве тот волк не объяснил вам?

ТУЯА. Но как мы здесь очутились?

ХОЧЧА. Из вашего мира все рано или поздно приходят сюда. Кто-то за наградой, кто-то за наказанием. (Смотрит на родителей Бато.) А кто-то и за раскаяньем…

Родители Бато опускают головы.

БАТО. Не смей так разговаривать с моими родителями!

ХОЧЧА (родителям Бато). Вот видите, он все простил… (Подросткам.) Собирайтесь!

БАТО. Я никуда не уйду от своих родителей. Мама, папа, скажите ей!

МАТЬ БАТО (обнимает сына). Сыночек, ты не представляешь, какое огромное счастье для нас, что мы все-таки увидели тебя. Мы так надеялись увидеть тебя снова и дать тебе то, чего не дали. Мы так молили, чтобы время простило нас…

ОТЕЦ БАТО. Тебе надо идти. Не спрашивай, мы ничего не можем объяснить тебе. Но знай, что мы всё равно встретимся!

БАТО (прижимает к себе родителей). Нет, не уйду, не уйду!

ОТЕЦ БАТО. Сынок, будь сильным! Мы не сможем встретиться, если ты не станешь хорошим и сильным человеком! Если ты станешь им, то спасешь и себя, и нас…

ТУЯА (кладет руку на плечо Бато). Пошли.

Бато скидывает с плеча руку и выбегает из комнаты. Следом выходят Хочча и Туяа. Родители Бато прижимаются друг к другу. Свеча гаснет.

Картина пятая

Волшебная страна предков. Здесь всегда день, и только небо, если кому-то грустно, начинает хмуриться. А если всем хорошо, и небо светится радостью. Но сейчас оно подернуто свинцовыми тучами, и всюду полумрак, в котором еле видны очертания прекрасных долин, рек и гор. Всё это в дымке, и потому, кажется, очень и очень далеко.

Древо желания – это обычное деревце, которое стоит на равнине. Но на нем очень много разноцветных лент, и потому непонятно, береза это, сосна или осина. Появляются Туяа, Бато и Хочча.

Бато всё еще всхлипывает. Туяа с любопытством разглядывает древо.

ТУЯА. Это и есть древо желания?

ХОЧЧА. Оно самое.

ТУЯА. Я много таких видела, в степи.

ХОЧЧА. Но не каждый знает, что это за деревья.

БАТО. И что, оно может исполнить всё что угодно?

ХОЧЧА. Любое желание, но только одно.

Бато подходит к дереву, вытягивает руки.

БАТО. Сим-силябим, ахалай-махалай. Ну? Сбылось? Хочча ложится на землю и сворачивается калачиком. ХОЧЧА. Желания сбываются только тогда, когда рядом повелитель страны предков.

БАТО. Так неинтересно.

ТУЯА. И что дальше?

ХОЧЧА. Ждем.

БАТО. А чего ждем?

Хочча молчит. Вот появляются два дозорных пса.

Они что-то шепчут Хочче и снова исчезают.

ХОЧЧА. Они уже близко.

БАТО. Кто они?

ХОЧЧА. Волки.

БАТО. Опять волки? (Устало садится на землю.) Ну что за жизнь? То волки, то собаки. Все разговаривают. Собаки командуют моими родителями. (Распаляется.) Слышишь, собачка…

ХОЧЧА. Меня зовут Хочча.

БАТО. Слышишь, Хочча. Ты хоть знаешь, как долго я искал своих родителей? Я так надеялся, что они придут за мной и заберут меня из этого интерната. Я вел себя лучше всех, я учился лучше всех, я всё делал лучше всех, лишь бы они пришли и забрали меня. А ты забрала меня у них. Кто ты вообще такая, чтобы забирать детей у родителей?

ТУЯА (Хочче). Скажи, а тот старик, с белыми волосами, он был царем этой страны?

ХОЧЧА. Он был ее повелителем.

ТУЯА. А какой-то плохой дяденька, получается, ее захватил?

ХОЧЧА. Это колдун, дух темного ущелья. Оно на севере этой страны.

ТУЯА. Сказка какая-то. Наверное, мне это снится. Скажи, Хочча, а при чем здесь мы?

ХОЧЧА. Именно в это утро к щели грешников должен был прийти ребенок, безгрешное дитя, у которого совсем нет грехов…

Где-то вдалеке слышен клич волчьей стаи, затем собачий лай и рык ожесточенной схватки.

ХОЧЧА (прислушивается). Это Барда и Бургут, мои лучшие волкодавы. Вступили в бой, значит, пытаются задержать. Он уже близко…

БАТО. Кто он?

ХОЧЧА. Саран.

ТУЯА. Скажи, а почему я не встретила здесь своих родителей?

ХОЧЧА. Девочка, слушай меня внимательно. Когда появится большой дяденька в черных доспехах, это дерево начнет светиться. И тогда ты должна загадать желание.

ТУЯА. Какое?

БАТО. А почему она?

ХОЧЧА (Бато). А ты должен быть все время рядом с нею! Понял?

БАТО. А если я не успею? Знаете, как она бегает?

ХОЧЧА. Ты хочешь снова увидеть своих родителей?

БАТО. Очень!

ХОЧЧА. Значит, успеешь! (Туяа.) У нас нет времени. Загадай то, чего тебе хочется больше всего на свете.

Хочча резко бросается вперед, отражает атаку волка, который попытался неожиданно напасть на Туяа сзади. Вот она кидает клич, и откуда ни возьмись возникают и волки, и белые псы. Начинается битва у древа желаний. Раздается мощный топот чьих-то ног.

Появляется Саран.

САРАН (хохочет). Глупые псы, вы сами привели меня к древу желания. Теперь весь мир мой…

Вот псы уже проигрывают битву. Саран идет к древу желания. На пути у него встает Хочча. В схватке с нею Саран почти мгновенно берет вверх, но неожиданно в этот бой вмешивается Бато. Он кидает камень и попадает Сарану в глаз. Колдун секунду мешкает, и Хочча валит его на землю.

Древо желания между тем начинает светиться.

ХОЧЧА (Туяа). Пора.

На Хоччу нападает Шоно. Саран встает с земли и спешит к древу. Но Туяа и Бато успевают немного раньше. Бато бросает камни в колдуна, и тот снова мешкает, пытаясь увернуться от летящих в него камней.

ТУЯА (встает у древа). Хочу больше всего на свете…

ХОЧЧА. Быстрее…

ТУЯА. Хочу, чтобы…

У древа желания возникает Саран. Вот он заносит кривой меч над головой Туяа.

ТУЯА. Я очень хочу увидеть мою маму!

Тучи неожиданно расходятся. Лучи солнца озаряют волшебную страну предков. Саран в ужасе убегает прочь, по пути теряет свой меч. Следом в бегство обращаются и волки. Появляется Белый старец, поднимает с земли меч Сарана.

Действие второе

Картина первая

Волшебная страна предков – страна, где всегда светит солнце и добро берет вверх над злом. А еще здесь исполняются желания, и люди становятся такими, какими хотят быть. У них это получается…

По поляне медленно крадется Бато. После битвы у древа желания его уже не узнать. Теперь это настоящий воин. В одной руке он держит на изготовку меч, в другой – аркан. Вдруг неожиданно из-за камня на него нападает Хочча.

Она валит Бато на землю, но на помощь Бато приходит Туяа. Ее тоже не узнать. Она – настоящая воительница в красивых доспехах. В одной руке она держит меч, в другой – щит. Вот Бато ловко мечет аркан и ловит Хоччу.

Появляются родители Бато.

ОТЕЦ БАТО. Моя душа просто поет. Каким сильным воином стал мой сын.

ХОЧЧА. А теперь друг против друга.

БАТО (хитрым приемом валит Туяа на землю). Не женское это дело.

Однако Туяа тут же ловит Бато на ответный прием и кладет его на лопатки.

ТУЯА. Иногда чтобы победить, нужно поддаться.

Появляется Белый старец. Минуту он наблюдает за учебной схваткой, улыбается, затем хлопает в ладоши.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Наши воины стали совсем взрослыми.

ХОЧЧА. Они многому научились.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Значит, им снова пора в дорогу.

БАТО (Туяа). О чем это они?

ТУЯА. Нам опять кто-то угрожает?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. В стране предков не будет покоя, пока ключ от страны в руках Сарана. В вашем мире началась засуха. Народы ссорятся между собой. Разгораются войны. Всё это проделки Сарана. Нужно забрать у него ключ!

БАТО. Я готов сразиться с Сараном!

ТУЯА. И я готова!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. В открытом бою вам его не одолеть. Но у нас есть одна тайна. Когда исполнилось желание Туяа, Саран на мгновение ослеп и потерял свой меч. (Показывает меч.) Наши кузнецы перековали его. Только этим мечом можно повергнуть Сарана.

БАТО. А кому он достанется?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Только безгрешное дитя может владеть им.

БАТО. Опять эта безгрешная Туяа. Как все лучшее, так сразу ей.

ОТЕЦ БАТО. Не злись, сынок. У меня тоже для тебя есть подарок. Это я ковал меч. Он был слишком большим, и я сделал из него два меча. (Достает меч.) Тот, что легче и ярче, я сделал для Туяа. А этот я выковал для тебя!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Запомните, эти мечи живые, и все ваши чувства будут отражаться в их блеске. Если вами овладеет страх, и мечи будут светиться страхом. Загоритесь желанием победить – мечи вам помогут достичь своей цели. Саран спрятался в темном ущелье. Хочча покажет вам дорогу. У вас есть одна ночь, чтобы отдохнуть и собраться.

Белый старец уходит. Уходит и Бато со своими родителями. Туяа присаживается на камень, достает из ножен меч, любуется клинком.

Сзади к ней подходит Хочча.

ХОЧЧА. Ты всё время о чем-то грустишь.

ТУЯА (встает). Я задумалась.

ХОЧЧА. Волнуешься перед походом?

ТУЯА. Скажи мне, Хочча. Я загадала желание, чтобы моя мама всегда была рядом со мной. Но почему ее до сих пор нет?

ХОЧЧА. Потому что твое желание послужило жертвой ради победы над злом, которое исходило от Сарана.

ТУЯА. Как это?

ХОЧЧА. Иногда хорошим людям приходится чем-то жертвовать, чтобы победить плохих. Помнишь те сказки, где один богатырь погибал ради того, чтобы остальные одержали победу? Он отдавал самое дорогое, что у него было, свою жизнь, ради других. А ты захотела увидеть свою маму. Когда над тобой нависла угроза, ты думала о самом дорогом для тебя. И это самое дорогое лишило сил злого Сарана.

ТУЯА. Значит, я никогда не увижу свою маму?

ХОЧЧА. Не торопи сказку, Туяа. Нас ждет очень трудный путь. Тебе надо отдохнуть. Ложись, поспи. А я тебе спою.

ТУЯА. Ты умеешь петь как люди?

ХОЧЧА. Я когда-то была человеком.

ТУЯА. А за что ты стала собакой?

ХОЧЧА. Собакой я стала в награду. И в утешение. Спи…

Туяа укладывается прямо на земле.

ТУЯА. Хочешь, я расскажу тебе, зачем мы пришли к щели грешников?

ХОЧЧА. Хочу.

ТУЯА. Я хотела избавиться от всех своих грехов. Я так много хулиганила, так много дралась… Даже воровала! А тот старик в лагере сказал, что плохие поступки отталкивают наши мечты. А я мечтала увидеть маму. (Сквозь сон.) Вот я и решила избавиться…

ХОЧЧА. Спи…

Она затягивает ласковый, слегка заунывный мотив колыбельной песни. Туяа окончательно засыпает. Появляется Белый старец.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ (жестко). Нельзя, чтобы она догадалась, кто ты на самом деле.

ХОЧЧА. С тех пор, как ко мне вернулась память, мне очень тяжело…

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Если ты не справишься с собой, Саран одолеет ее.

ХОЧЧА. Я справлюсь!

Белый старец уходит. Колыбельная умолкает. Хочча склоняется над Туяа, смотрит на нее, словно не видела ее очень и очень давно. Неожиданно наступают сумерки, но Хочча их не замечает, поскольку уже дремлет. Между тем сзади к ней крадутся Шоно и еще несколько волков. Шоно нападает неожиданно и бьет Хоччу своими клыками-кинжалами. Она падает. Волки спешно скручивают и уносят Туяа. Вновь наступает день. Хочча с трудом поднимается на передние лапы, кидает клич и снова падает.

Картина вторая

Появляется Белый старец, затем Бато и его родители, чуть позже – белые псы Барда и Сокол.

БАРДА. Не понимаю, как они сумели пройти через наши посты?

СОКОЛ. Со мною никогда такого не было. Но я уснул!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Пока ключ у Сарана, он по-прежнему хитер и силен.

Мать Бато между тем пытается помочь Хочче.

ХОЧЧА (приходит в себя). Повелитель, я не справилась с собой.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ты не виновата. Случилось то, чего я боялся больше всего. Саран тоже успел загадать желание у древа. В стране предков появились сумерки. А сумерки несут за собой усталость и сон. Отныне там, где Саран и его свита, всегда темно. Теперь ни одна армия не сможет пройти к темному ущелью…

БАТО. Я могу проникнуть туда один.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ты?

БАТО. Одного сложнее заметить.

ХОЧЧА. Он прав! Я пойду с ним!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ты очень слаба. Тебе нужно оправиться.

МАТЬ БАТО (мажет раны Хоччи бальзамом). Она очень хочет оправиться. Раны затягиваются на глазах. Но надо немного подождать.

ХОЧЧА. Некогда ждать. Дорогу к темному ущелью знаю только я. А теперь еще и сердце будет указывать мне дорогу.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ (Бато). Мальчик, пока ключ у Сарана, я ничем не смогу тебе помочь! Ты уверен, что готов пройти этот путь?

БАТО. Я еще ни в чем не был так уверен!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. В таком случае вся надежда на тебя. Ты должен незаметно проникнуть в темное ущелье и освободить Туяа.

БАТО (волнуется). Я сделаю это! А этот колдун еще пожалеет, что связался со мной.

ХОЧЧА. Собирайся, Бато, мы немедленно отправляемся в путь.

ОТЕЦ БАТО. Повелитель, разреши мне идти вместе с сыном! Он еще очень мал для такого испытания.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. А ты думаешь, его жизнь в мире людей для него не испытание? Где ты был в той жизни? Это задание ему придется выполнить без тебя!

Белый старец уходит. Мать Бато подходит к сыну.

МАТЬ БАТО. Сынок, у меня для тебя кое-что есть! (Протягивает ему сплетенный аркан.) Этот аркан пригодится тебе в темном ущелье!

БАТО. Ты обрезала волосы?

МАТЬ БАТО. Волосы отрастут. А так я буду знать, что с тобой частичка меня.

ОТЕЦ БАТО. У меня тоже для тебя есть один подарок. Я всегда мечтал подарить тебе настоящего скакуна. В той жизни не получилось. Зато он очень пригодится тебе сейчас…

ХОЧЧА. Нам пора.

Бато обнимает своих родителей, резко оборачивается и, не оглядываясь, уходит вслед за Хоччей. Слышен топот конских копыт.

Картина третья

Каменные врата. Холодный ночной ветер шелестит верхушками сосен, бьется о каменные монолиты скал, скользит по склонам горы Алханай.

Появляются Хочча и Бато.

БАТО. Ты уверена, что чутье не подвело тебя? Это же не темное ущелье.

ХОЧЧА. Почему-то чутье привело меня именно сюда. Ты чувствуешь?

БАТО. Что?

ХОЧЧА. Из врат веет холодом. Раньше из врат всегда веяло только теплом.

БАТО. Так-то да, похолодало.

ХОЧЧА. Мы сделаем засаду. Если к утру никого не будет, пойдем к темному ущелью. А сейчас мне нужно отдохнуть.

Хочча ложится на землю калачиком. Бато усаживается рядом, достает меч, любуется светом клинка.

БАТО. Родители бросили меня, когда я был совсем маленьким. Но я всегда помнил их и всегда верил, что они хорошие. Просто им пришлось куда-то уехать ненадолго. Теперь я понимаю, что они уехали в страну предков. Так даже лучше. Я теперь одного боюсь…

ХОЧЧА. И чего ты боишься?

БАТО. Что это всего лишь сон. И кто-нибудь крикнет: «Подъем!»

ХОЧЧА. А разве во сне ты не живешь?

БАТО. Во сне мало жизни. Раз – и проснулся. То воспитка вредная раньше поднимет, чтобы койки успели заправить. То просто проснешься на самом интересном месте. А в жизни так не бывает. Я пробовал не спать вообще. Вытерпел до двух ночи. А потом пробовал не просыпаться. Но в интернате для всех подъем в семь тридцать.

ХОЧЧА. А ты помнишь, когда к вам привезли Туяа?

БАТО. Ее привезли из приюта. Она там много хулиганила и всё время норовила сбежать. Поэтому ее отправили к нам. Но потом ей сказали, что из-за плохих поступков не сбываются мечты. Так мы попали в страну предков…

ХОЧЧА. Она рассказывала тебе о своей маме?

БАТО. Рассказывала немного. Я знаю, что она была сельским врачом. Однажды ночью ее вызвали к больному мальчику. Она поехала к нему вместе с Туяа. Ее не с кем было оставить. Но по дороге они попали в аварию. Вот и всё.

ХОЧЧА. Это были слуги Сарана.

БАТО. Где слуги Сарана?

ХОЧЧА. Это они подстроили аварию.

БАТО. Да ладно?

ХОЧЧА. Они хотели погубить Туяа.

БАТО. Ее-то за что?

ХОЧЧА. Есть легенда, что раз в триста лет в мире простых людей рождается безгрешное дитя.

БАТО. Ага, помню, нам в лагере рассказывали эту сказку.

ХОЧЧА. И древо желания в присутствии повелителя волшебной страны предков исполняет ее волю. И мир меняется. И так каждые триста лет.

БАТО. Это всё равно что компьютер перезагрузить?

ХОЧЧА. Да, наверное. Я, кажется, вспомнила, что та-

кое компьютер! Так вот, шпионы Сарана нашли маленькую лазейку из страны предков и выследили безгрешное дитя. Они попытались погубить ее. А когда им это не удалось, сделали всё, чтобы она стала грешной.

БАТО. Но почему же Белый старец им не помог?

ХОЧЧА. Даже такие волшебники, как он, иногда опаздывают.

БАТО. Ага, а еще теряют ключи от волшебной страны.

ХОЧЧА. Кто-то идет…

Бато и Хочча прячутся среди камней.

Картина четвертая

Ветер усиливается. Появляется Саран. За ним идет Шоно, он держит в пасти длинный сверток. Следом за ним двое волков несут клетку с Туяа. На дверце клетки огромный замок. Волки ставят клетку на каменный трон и отходят в разные стороны, но продолжают внимательно следить за Туяа.

САРАН (злорадно потирает руками). Здесь они нас точно искать не будут! Здесь и день, и ночь, и ветер, в общем, всё как у людей. (Туяа.) Ну что, негодное дитя, еще не передумала быть моей помощницей?

ТУЯА. У меня не получается думать в клетке.

ШОНО. Хитренькая какая. Опять сбежать хочешь?

ТУЯА. Сбежишь от вас, с таким замком.

САРАН (поднимает меч Туяа). Злодеи, что вы сделали с моим мечом? Ты знаешь, сколько он стоил? А сколько плохих заклинаний в нем было? Такую вещь испортили.

ТУЯА. Это ты злодей. Сколько плохих поступков из-за тебя совершается в нашем мире.

САРАН. Ха, глупая девчонка! А как вы, жалкие людишки, иначе поняли бы, каким бывает хороший поступок, а каким – плохой? Да без меня весь ваш мир был бы похож на очень длинную и скучную сказку. Я позволил Белому старцу быть хорошим. А он этого не понял. А ты и подавно не поймешь. (Волкам.) Ну всё, хватит болтать. Ближе к делу. Доставайте…

Шоно разворачивает сверток, ставит перед клеткой уже порядком увядшее древо желания.

ТУЯА (в ужасе). Вы сорвали древо желания?

САРАН (злорадно). А мы думали, что это веник.

ШОНО. Всё серьезно, детка!

ТУЯА. Но ведь дерево завяло!

САРАН. Завяло? Хм? (Он берет древо, окунает его корнями в ручей.) Слушать надо было сказки деда Баяра. Разве он не рассказывал вам, какую силу дают ручьи Алханая?

Древо медленно оживает.

САРАН (Туяа). А теперь нам надо закончить одно дело. (Многозначительно.) Ты ведь помнишь, что твоя мама попала в аварию?

ТУЯА. Помню.

САРАН. А помнишь, кто рассказывал тебе это? Плохие мальчишки? Они ведь всё знают? А теперь подумай, кем были эти плохие мальчишки?

ТУЯА. Твоими шпионами?

САРАН. Умная девочка! Но это еще не всё. Теперь давай подумаем, из-за чего твоя мама попала в аварию?

ТУЯА. Потому что дорогу перебегала собака?

ШОНО (хихикает). Такая глупая собака.

ТУЯА (Шоно). Это был ты?

ШОНО. Ну еще чего.

САРАН. А тебе нечем гордиться, глупец. Ведь это ты всё испортил.

ШОНО. Я все-таки волк. Вот я и подумал, что не будет ничего плохого в том, что по пути я украду ягненка. Но как назло белая собака чабана оказалась не из робкого десятка и бросилась за мною. Она и попала под машину, так ей и надо…

Древо начинает светиться.

САРАН. О, так-то лучше. (Туяа.) Вот видишь? Мы не хотели губить твою маму. Так получилось. Ты ведь простишь нас?

ШОНО (хихикает). Извини, детка.

Древо светится всё сильнее и сильнее.

САРАН. Или ты хочешь отомстить за свою маму? Ведь ты теперь знаешь, кто ее погубил?

Вот свет древа уже застилает всё вокруг. Но неожиданно раздается клич Хоччи. Свет резко гаснет. Невидимая сила вдруг вырывает древо из лап Сарана. Он даже не успевает понять, что это аркан Бато.

САРАН. Что это было?

Слышен пронзительный визг. Двое волков-стражников уже трусливо бегут прочь. Шоно пытается вырваться из прочных пут аркана, который с другого конца крепко держит Бато. Перед Сараном легкой тенью возникает Хочча.

САРАН. О, Хочча, а как ты здесь оказалась?

ХОЧЧА. Сердцем почуяла.

САРАН. Ах да, совсем забыл. Этот глупый старик все-таки рассказал тебе, почему ты стала собакой?

ХОЧЧА. Ключ!

САРАН. Ах да, ключ, прости, совсем забыл… (Он наигранно хлопает себя по карманам и вдруг вынимает меч Туяа.) Так забери его у меня, глупая собака.

Хочча резко бросается в атаку. Но Саран одним ударом отбивает ее порыв. Хочча падает.

САРАН. Ой? И это лучшая собака Белого старца? Ах да, раны еще не зажили. (Поворачивается к Туяа.) Кстати, ты даже представить себе не можешь, что это за собака.

ХОЧЧА. Не смей!

Хочча пытается подняться, но силы оставляют ее.

САРАН. А эта собака, девочка, и есть твоя мама.

ТУЯА. Мама?

САРАН. Сейчас расплачусь.

Саран заносит над Хоччей меч, но вот перед ним возникает Бато, который прежде успел связать Шоно.

САРАН. А, негодный мальчишка? (Смотрит на связанного Шоно.) Надо же, ты одолел моего волка!

БАТО. Защищайся, мерзкий колдун!

САРАН. А помнишь, как ты трусливо прятался от волка в щели грешников? И так струсил, что даже не пустил туда свою подружку?

БАТО. Я не струсил. Я застрял…

Туяа между тем незаметно открывает замок клетки невидимкой.

САРАН. Ну да, ты же глупый толстяк Бато, который дружит только с девочками, и даже какая-то Туяа могла набить тебе морду. Что, не так?

БАТО. Защищайся!

Бато резко кидается в атаку и падает наземь, сбитый хитрым приемом Сарана.

САРАН. Салага! Даже неинтересно стало. (Поднимает оба меча.) Ну вот и мой меч. Мы снова вместе. Наговорю опять кучу плохих заклинаний, и всё в норме. Страна предков моя!

Туяа между тем показывает Бато жестами на ключ. Тот не сразу, но всё же соображает, чего от него хотят.

БАТО. Вы ведь не отпустите нас?

САРАН. Нет, конечно!

БАТО. А вы знаете, как открыть машину невидимкой?

САРАН (усмехается). Глупенький, ведь это я научил людей открывать машины невидимкой. И замки, и сейфы…

Туяа качает головой.

БАТО. А спорим, что вы все врете?

САРАН. Ты о чем?

БАТО. Нет у вас никакого ключа.

САРАН (усмехается, достает ключ). А это что?

Туяа встает на четвереньки сзади Сарана. Бато резко бросается вперед и толкает Сарана. Тот падает, роняет и мечи, и ключ. Туяа и Бато быстро поднимают свои мечи, заносят их над Сараном.

САРАН (выставляет руки). Всё-всё, я проиграл! Сдаюсь!

Появляется Белый старец, поднимает с земли ключ. За ним уже спешат родители Бато, спешат к своему сыну. Туяа бросается к Хочче.

Картина пятая

Саран и Шоно сидят, связанные спина к спине. Туяа и мать Бато пытаются помочь Хочче.

ТУЯА. Она умирает?

МАТЬ БАТО. Она слишком долго бежала с такой раной. У нее не осталось сил.

ТУЯА (смотрит на Белого старца). Ключ снова у вас. Помогите ей!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Уже утро. А утром в этой стране мои силы угасают.

ТУЯА. Но что же делать?

БАТО. Значит, надо перенести ее в страну предков. Там она наберется сил. (Смотрит на Белого старца.) Разве нет?

ТУЯА (вскакивает). Ручей…

Она срывает с головы Бато шлем, бежит к ручью, набирает воды.

ТУЯА. Уж если эта вода оживила древо желания, то уж точно оживит и ее.

Она аккуратно льет воду на раны Хоччи. Собака постепенно оживает. Мягкий свет застилает всё вокруг. Но свет этот исходит даже не от Хоччи, и не от ручья, а откуда-то дальше.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Древо желания. Пророчество сбылось!

САРАН. Наконец-то закончилась эта скучная сказка.

ШОНО. Ага.

БАТО (замахивается). Сами вы скучные.

САРАН. Всё-всё, молчу.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ (Бато). Отпусти их. Они уже не причинят нам вреда.

Бато неохотно развязывает свой аркан, дает пинка волку. Шоно с визгом убегает. Саран, пятясь, исчезает следом.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Глупый Саран. Он так и не понял, кто придумал эту сказку.

БАТО. А я, кажется, начинаю понимать. Вы специально оставили им ключ?

Белый старец кивает.

БАТО. И знали, чем закончится эта сказка?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. А вот этого я не знал. Я оживил сказку.

А как она закончится, зависело только от вас.

БАТО. Значит, всё по-настоящему?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Конечно!

БАТО. Но зачем всё это? Столько волнений, тревог?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Нам просто нужно знать, что добро по-прежнему сильнее зла. Пока в сказках добро побеждает зло, этот мир может жить спокойно!

БАТО. А если зло все-таки победит?

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Но ведь мы с тобой этого не допустим? Верно?

БАТО. Верно! Хоччу только жалко.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. А что с ней?

БАТО. Ого!

Хочча уже и не Хочча. Вернее, это уже не собака, а красивая, молодая женщина. Она стоит и молча, с улыбкой смотрит на Туяа. Та, замерев, смотрит в ответ.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Это был тот редкий случай, когда я опоздал. И тогда я попросил белую собаку, что погналась за шпионами Сарана, чтобы она уступила свое тело ей и принесла себя в жертву. И собака согласилась. В награду я позволил этой собаке переродиться человеком. А матери Туяа пришлось ждать этой встречи в облике белой собаки Хоччи.

БАТО (Туяа). А вы похожи! (Смотрит на Белого старца.) А что дальше?

Белый старец разводит руками. Где-то вдалеке раздаются тревожные голоса: «Туяа, Бато, где вы? Отзовитесь?»

БАТО. Понятно. (Шмыгает носом.) Как всегда, на самом интересном месте…

МАТЬ БАТО (обнимает сына). Это уже не сон, сыночек. Мы обязательно увидимся!

ОТЕЦ БАТО. Спасибо, что простил нас, сынок. Пообещай, что всегда будешь таким же храбрым, честным и сильным.

БАТО. Обещаю!

Родители Бато медленно растворяются в утренней дымке. Бато, еле сдерживая слезы, машет им рукой.

ТУЯА (своей маме). Мы еще увидимся?

МАМА ТУЯА. Обязательно!

Она нежно обнимает свою дочь, целует ее и тоже исчезает.

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Ну что, молодые люди, и мне пора.

БАТО. Прощайте!

ТУЯА. Прощайте!

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ. Я вот о чем подумал. Раз уж я такой рассеянный, может, возьмете это? (Протягивает Туяа и Бато ключ.) Думаю, у вас он точно никуда не пропадет.

БАТО. Это что, новая сказка?

Белый старец улыбается, разводит руками. Бато смотрит на Туяа, затем решительно берет ключ. Белый старец исчезает. Голоса слышатся всё ближе и ближе.

БАТО. Чтобы сберечь его, мы всегда должны быть вместе, верно?

Туяа улыбается, пожимает плечами.

БАТО. Так ты мне все-таки расскажешь, как открыла сейф директора интерната?

ТУЯА. А я его и не открывала.

БАТО. Чего?

ТУЯА. Мне просто было страшно идти одной на эту гору. Я же все-таки девочка. А ты – мальчик.

БАТО. Ах ты…

Туяа с визгом убегает. Бато гонится за ней. Древо желания светит всё ярче и ярче. Вот уже расходятся утренние свинцовые тучи. Появляются первые лучи солнца. И с их появлением свет древа желания угасает. Ненадолго…

Занавес.

Публицистика, критика, очерк

Евгений Касимов

Родился в 1954 году в Коркино Челябинской области. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького (семинар Владимира Амлинского).

Работал в газетах, на радио, телевидении. Редактор и составитель поэтических антологий, сборников, книг. Автор инсценировок и пьес, поставленных в Екатеринбургском театре кукол, в Екатеринбургском академическом театре музыкальной комедии. Публиковался в журналах «Уральский следопыт», «Урал», «Уральская новь», «День и ночь», «Дикое поле», «Знамя», «Октябрь», «Дети Ра», «Сибирские огни», различных антологиях. Автор двух десятков книг стихотворений, прозы и публицистики.

Лауреат премии губернатора Свердловской области, премии П. П. Бажова, премии «Ясная Поляна» в номинации «XXI век».

Первая часть «Записок русского путешественника» – «2004» – вышла в журнале «Урал» (№ 8, 2011).

Живет в Екатеринбурге.

Записки русского путешественника. 2005

Часть вторая. Весна

В аэропорту Шарль де Голль меня ждала удивительная встреча: на автобусной остановке сидели развеселые мои идиоты из болгарского рассказа. С ними же был и неизменный Ларс фон Триер. Идиоты вели себя не в пример раскованнее, нежели в «Бултраке». И то: Париж – это вам не Албена. Однажды вечером, изнывая от жары, брел я по задрипанной асфальтовой дорожке, бегущей вдоль побережья, и – вы не поверите! – вдруг подкатил автобус с горевшей надписью маршрута «Албена – Ад»! Да, вот так откровенно, открыто приглашали в геенну огненную. Я, конечно, благоразумно отказался от поездки, но до сих пор меня мучает вопрос: как там у них всё устроено? Наверное, очень холодно.

От встречи же с моими героями я выглядел, видно, таким счастливым, что мне можно было смело ставить диагноз и записывать в команду доктора фон Триера, но тот с таким недоумением посмотрел на меня, что я застопрунился, охромякнул и немедленно скомандовал себе «цурюк». И в город уехал, конечно, на другом автобусе. Заселился я в гостиницу «Монте Карло» на улице дю Фобур Монмартр – мне уже хорошо знакомую. И меня узнали и приняли замечательно. Я бросил в номере сумку и немедленно отправился на прогулку. Просто побрел куда глаза глядят. Так и вышел на площадь к Бобуру. Хай-тек мне нравится. Ничего не имею против. Моя кухня тоже немножко в стиле хай-тек оформлена. Художник Лёша Казанцев изобретательно красил мне розетки в красный цвет, трубы, которые наружу, – в синий, а когда кухня была готова, принес свою картинку, где был нарисован снеговик, уже разрушавшийся от весеннего воздуха, и в теле разрушенного снеговика уже появлялись части тела очкастого чиновника с портфелем, сильно похожего на начальника управления культуры времен перестройки. Картинка была пришпандорена кривым гвоздем над кухонным столом. Чистая сепия.

Ну да. Бобур. Сначала я попал в зал, где демонстрировалось современное искусство. Я не ретроград, как вы уже поняли, но экспозиция привела меня в уныние. По всему сумрачному огромному залу бы развешены какие-то мешки, напоминавшие слоновьи яйца. Их было очень много! Я почувствовал себя пигмеем племени бамбути, выслеживающего слонов. Оставалось незаметно подкрасться к отбившемуся от стада и задремавшему бедолаге и перерезать ему сухожилия на задних ногах. Потом дождаться, пока слон не помрёт, отсечь хобот, утащить его на полянку и, конечно, тут же устроить буйный пир, на котором слоновий хобот, запеченный в банановых листьях, был, понятно, главным деликатесом. А не яйца, бвана! Почувствовал себя Ганзелкой и Зикмундом. Ушел из этих джунглей в расстроенных чувствах. Поднялся наверх по лесенке-чудесенке – ба! Да это ж мой любимый Лотрек! Всё это дело уже изрядно выцвело, но бодрило не хуже рюмки коньяка. Вышел в прекрасном расположении духа.

По площади важно, как павлины, ходили туристы. Их развлекали какие-то клоуны, мимы и фокусники. Народ столпился возле какого-то длинного мужичка в кургузом пиджачке, коротких брюках с неопрятной бахромой и с увлечением смотрел, как артистично тот жрет бритвы. Точнее, лезвия от безопасной бритвы. При мне он проглотил штук десять. Деньги текли рекой. Я не стал дожидаться, когда он всё это дело вынет из-за уха или еще откуда, и тихонько испарился.

Однако и мне надо бы подкрепиться, подумал я и соблазнился длинным бутербродом с лотка уличного торговца. Белый хлеб был теплым и хрустящим, но кружки сырокопченой колбасы были уж больно тоненькими. Как бритвы. Но вкусными. Шел, жевал, вертел головой. Перешел Сену и незаметно оказался на знакомой улице Ошет. В тенечке сидел китаец совершенно профессорского вида и усердно работал кисточкой. Немногочисленные зеваки называли имя, и профессор лихо переводил его в иероглиф на небольшую картонку с красной каемкой. Я знаю иероглиф «жэнь», что значит «человек» – он довольно простой, и решил проверить: не надувательство ли вся эта каллиграфия. Стал объяснять китайцу, что имя мое Евгений, по-гречески Евгениос, что значит «благороднорожденный», по-английски Юджин, по-французски Эжен, по-итальянски Эудженио, по-испански Эухенио, а дома меня зовут просто Женя. Он внимательно слушал меня, кивал головой. Умакнув кисточку в пузырек с тушью, он мигом нарисовал довольно сложную картинку, но в центре ее стоял, как якорь, расшеперившийся иероглиф «жэнь». Остальные завитушки, очевидно, уточняли мое благородство на всех языках. Отдав профессору три евро, я, помахивая картонкой, чтобы тушь просохла, пошел по кривой улочке дальше – вот, казалось бы, всё такой же, но ведь увековеченный и обремененный звучным эпитетом. Да, я уже не чувствовал себя дикарем, как в первый свой приезд сюда.

Неожиданно впереди возникла организованная толпа. Стоят плотным кружком и куда-то напряженно смотрят и молчат. Господи! Да это ж тот самый клошарного вида артист! Он уже здесь! Сменил дислокацию. Но здесь он с невероятной скоростью поглощал сигареты. Прикуривает, затягивается и – оп! – глотает. Потом закусывает горящей спичкой. Работал как конвейер. Номер свой повторял с абсолютной точностью: лицо бесстрастное, вычурные жесты – как у мима. Я попытался обойти толпу, но застрял возле прилавка, на котором красовалась свежая выпечка, мною не виданная. Все эти булки, витушки, кренделя были обсыпаны орехами, смазаны каким-то коричневым сиропом, и дивный запах клубился облаком. В этом облаке стоял булочник в белоснежном колпаке и с интересом смотрел поверх голов на действо. Но публика откровенно скучала, несмотря на зверский аппетит клошара, и стала потихоньку расходиться. И вдруг несчастный выпрямился, поднял голову и стал что-то декламировать. Голос у него был глубокий, густой и немного измученный, как у старого актера какого-нибудь академического погорелого театра, уехавшего на гастроли в провинцию. Я искоса глянул на булочника. Тот восхищенно посмотрел на меня и прошептал: «Аполлинер». И мне почему-то стало не по себе.

Я побрел в Люксембургский сад. Погулял по песчаным дорожкам, выпил сладкого шоколаду, полюбовался на дворец, который был мне хорошо известен по фильму «Граф Монте-Кристо» с Жаном Маре в роли Эдмона Дантеса. Именно здесь когда-то заседала Палата пэров и здесь разоблачили коварного Фернана де Морсера, намылившегося в пэры. Попытался представить себе подобную картину в Совете Федерации, но тщетно. Никак не вырисовывался сей казус. Или воображение мое оскудело донельзя? Огорченный пошел прочь в надежде выйти к Дому инвалидов (говорят, там великолепная коллекция старого оружия), но неожиданно набрел на музей Родена. Мыслителя пока не свергли, и он всё так же сидел, тяжело задумавшись. И захотелось присесть куда-нибудь на камушек, задуматься, но мысли были всё какие-то мелкие. Внимательнейшим образом рассмотрел Врата Ада. Размером с парадный вход в нашу библиотеку имени Белинского, где я состою в Наблюдательном совете. Но так-то у нас, скорее, Врата Рая. И хорошо бы их изукрасить какими-нибудь райскими историями, персонажами, но столь же выразительными, как инфернальные дантовские. А где ж сегодня такого скульптора взять? Ваяют уличную чепуху, изводят бронзу многопудьем, а ведь можно было бы, например, на пешеходной улице Вайнера поставить пронизанные мощным эротизмом прекрасные скульптуры Андрея Антонова. Или вместо Якова Свердлова, что возле Уральского университета ораторствует, поставить копию этого самого Мыслителя. Тем более окна философского факультета выходят как раз на эту площадь. А Якова Михалыча переместить в сквер на набережной Исети, где сейчас находится оружейный магазин, а сто с лишним лет назад находился дом антиквара Плешкова. В этом доме пламенный революционер какое-то время скрывался от полиции (по крайней мере, так уверял внук Плешкова – известный краевед Всеволод Слукин). И все будут на своих местах.

В музее долго ходил, трогал руками. Бронза очень хороша, но мрамор меня не очень-то впечатлил. Мне кажется, у нас в Эрмитаже и в Изобразительном музее имени Пушкина роденовский мрамор гораздо сильнее. И вообще искусство того времени представлено достойно. Умели Морозов да Щукин выбрать! Пока здешние маршаны чего-то выжидали, крутили носами – наши-то всё лучшее и купили-с. Да-с! Французы сейчас к нам ездят посмотреть шедевры. Но до чего ж хорош Бальзак! Не тот надменный мощный исполин, что в невероятной хламиде дерзко утвердился на углу бульваров Распай и Монпарнас, а совершенно голый Бальзак! Однако не в беззащитной наготе, а сильный, крепкий, с изрядным животиком, и тоже таким крепеньким, аккуратным. Я с тоской потрогал свой – да, пожалуй, не меньше будет, но какой-то рыхлый. Да черт бы с ним, животом! У Будды вон тоже пузцо. А живот – это жизнь! Но и проза, проза у Бальзака – сама жизнь. Полнокровная, мускулистая! Да, избыточная. Но уж лучше, чем недостаточная. Я вот со своим убогим минимализмом, со своей недоговоренностью, недостаточностью числюсь писателем, и даже не третьей руки, а, скорее, четвертой. А может, и вообще никакой не писатель, а так, журналист занюханный. Эх, пойду, забурюсь в какое-нибудь кафе, спрошу горького кофию и напишу стишок. Все провинциальные журналисты пишут стихи. В основном, конечно, плохие. И качественная проза у них редко получается.

Тут набежали тучки, и пошел легкий дождь, но быстро закончился. Домой! Домой! К теплому камельку, клетчатому пледу, настольной зеленой лампе, толстой книге. По дороге я заглянул на улицу Бак, постоял возле дома д’Артаньяна, не героя Дюма, а настоящего капитан-лейтенанта королевских мушкетеров со сложным именем – Шарль Ожье де Бац де Кастельмор, граф д’Артаньян. Впрочем, кто из них более настоящий – это еще надо подумать. Надо бы заглянуть на улицу Сервандони (бывшую Могильщиков), где снимал комнату славный рубаха-парень – шевалье д’Артаньян, который и есть самый настоящий.

В отеле я распаковал дорожную сумку и продумал распорядок своего небольшого отпуска. Утром – кофе в кафе, что на углу нашего квартала. За кофе – необходимые записи, затеси, крохотки в амбарную книгу. Потом в номер – марать бумагу, смолить табак. Потом – в город. Тут уж без всякого плана. Просто бродить, скользить в паутине улиц и переулков, просто глазеть по сторонам, а наткнувшись на что-нибудь интересное – непременно освоить и присвоить.

Я лежал на широкой кровати, вспоминал свое прошлое путешествие. Тогда была осень, и я чуть не умер от светлой меланхолии и легкого счастья бродить по садам, скверам, по бульварам, засыпанным большими желтыми листьями. А сейчас – весна! Париж дождливый и лиловый – плащом промокшим льнет к коленам. И ничего не значит слово, пока не вырвешься из плена девятого аррондисмана – из сна, из ночи изумрудной бульвара имени Османа, – вернувшись в город горнорудный. Однажды вечером туманным… Утром меня разбудил механический соловей, но это я понял только потом, а сначала подумал, что это заголосил настоящий соловушка, невесть откуда залетевший в самое сердце города. Сказочный город, что и говорить. Действительно, цветут каштаны. Ликуют птицы то и дело. И набережная туманов осталась в фильме черно-белой. Где Жан Габен, как бледный демон, как дух изгнанья, грустный воин. Кромешная рябая темень. И от тоски собака воет. А здесь – Зидан улыбкой телезвезды с автобусов сияет. И я – в двухзвездочном отеле Бертрана Рассела читаю.

Исполнив утренний план со всей строгостью, на которую был способен, я двинул на Монмартр, дабы с высоты холма определить общую городскую диспозицию и выбрать если не пути-дороги, то хотя бы направление прогулки. А заодно и заглянуть в харчевню «Проворный кролик». Уходя в незнакомый город, не читаю путеводители, рекламные листки, а полагаюсь на интуицию, на русский авось и на свойственную мне беспечность. В церковке Сен-Пьер-де-Монмартр погладил древнюю колонну (говорят, еще из римских времен) и с белесой тончайшей каменной пылью на руках пошел на площадь Тертр, где местные художники делали свой бизнес. Ну, этого добра я багато бачив на блошином рынке напротив нашего цирка, куда обычно ходят мелкие чиновники из городской администрации, ответственные за подарки ко дню рождения своих коллег, и где можно было «за недорого» укупить какой-нибудь пейзаж с ядовито-зелеными рощицами и розовыми перьями заката, напоминавшего залежалую пастилу. Меня же заинтересовал восточный человечек (Вьетнам? Лаос? Камбоджа?) в строгом черном костюме и котелке, лихо щелкавший блестящими на солнце ножницами и вырезавший профили из черной бумаги. Меня он вырезал очень комплиментарно. Просто Моцарт какой-то получился, ей-богу! Заиграла шарманка. Шарманка была настоящая. Шарманщик тоже был настоящий. Бородатый, в крылатке, мятом цилиндре, с чудесным рокочущим голосом. Наверно, это и был настоящий шансон. Без всякой примеси. Впрочем, о настоящем шансоне я знаю мало. Кажется, Аристид Брюан, которого увековечил Лотрек, был настоящим шансонье. Дома у меня есть Жорж Брассенс, Жак Брель. Ну, понятно, слушал я и Эдит Пиаф, и Мирей Матьё, и даже Милен Фармер. Поют чудесно, но насколько всё соответствует жанру, не могу сказать, увы. У нас ведь тоже «русские народные» поет Бабкина. И многие думают, что это настоящие русские песни. Эх, послушали бы Елену Сапогову! Мужской ансамбль «Багренье»!

Музей Дали внутри напоминал новомодную лавку с попсовым товаром. Гигантские губы, слоны и носороги на паучьих ножках и, ясен перец, текучие часы во всех видах. Такие штуки любят провинциальные нувориши: скупают все эти скульптуры и скульптурки (копии, понятно, но с сертификатом – дескать, авторская работа, ну и, само собой, подпись… натуральна… печать… соответствует… Ажур!), опять же постеры, безделушки сюрные, а потом еще и выставляют напоказ эти сокровища в местечковых музеях. Но в зальчиках-то пустынно. Как-то охладела публика к знаменитому художнику и не томится в очереди, как в ранешные времена в «Макдональдс» на Пушкинской площади, не песочит его за плохое поведение или, напротив, не восхищается безобразиями. У меня тоже с некоторых пор чисто академический интерес к Дали. А ведь когда-то давным-давно, почти полвека назад, дали мне почитать Кукаркина «По ту сторону рассвета», и я, как завороженный, разглядывал скверные репродукции его картин, которые должны были показать упадок западного искусства. А потом, уже года через два, Маша Еремеева показала мне альбом Дали, который привез из зарубежной командировки ее папа, профессор Еремеев, завкафедрой эстетики философского факультета УрГУ, и я даже немножко заважничал, ибо теперь в умной беседе с однокурсницами мог вывернуться эдаким кандибобером и ввернуть в разговор что-нибудь эдакое экзотическое, отчего девушки темнели глазами. И глаза эти казались мне бездонными.

На стенах с подсветкой висели картинки. Литографии. Иллюстрации к Библии и «Дон Кихоту». Я остолбенел. Энергия, исходившая из этих картинок, была невероятной. Десять тысяч вольт! Слава богу, я был надежно заземлен, иначе был бы испепелен немедленно. Не знаю, постоянная ли это экспозиция музея или выставка к ним заехала какая, но надо бы служителям музея сюда повесить жестяную табличку, какие висят на высоковольтных столбах. С оскаленным черепом и грозной молнией.

«Проворный кролик» был закрыт, и я заглянул в KONSULAT. Сонный буфетчик принес кофе. Я сидел на скрипучем стуле, и на мгновенье мне показалось, что комната наполнилась шумом голосов, запахом пота и кислого вина. Но греза оставила меня. Я выпил кофе, выпил сельтерской, огляделся по сторонам – никого! Ни бесплотных призраков из прошлого, ни ставших призраками друзей из настоящего.

Недалеко от Булонского леса обнаружилась еще одна «Ротонда». Ну это уже слишком! «Ротонда» это вам не сетевая забегаловка. Такие вещи должны быть в одном экземпляре. Я настаиваю, медам и месье! Придется обедать в «Курящей собаке». Луковый суп там хорош. Буду лакомиться луковым супом. Живу в Предместии Монмартра. Прилежно изучаю карту. Парю над городом совой, маршрут прокладывая свой. Напившись кофию, к полудню иду туда, где многолюдье. Прольется быстрый дождь – зато сияет город золотой. От Опера Гарнье – налево. Бросаю взглядов частый невод. Иду беспечным рыбаком, попыхивая табаком. Париж вполне однообразен – один сплошной какой-то праздник. Наверно, есть труды и дни – они, однако, не видны. Я посетил Святой Евстафий. Нашел немало эпитафий. Дескать, лежит министр Кольбер – его судьба другим пример. Конечно, это очень мило. Но что напишут на могилах министров наших, как придет – и неизбежно! – им черед? «Трудился много и упорно. Провел блистательно реформы. Был мудр, как Дроздобород. И свой искоренил народ». Один наследник Талейрана неслыханную толерантность вдруг проявил – и авангард тому был несказанно рад. А поступил он очень просто: он в Тюильри наставил монстров – и всех приятно удивил. Я б Миттерана удавил. А может, это я старею? От авангарда не дурею. И не хожу на Пляс Пигаль. (И этого немного жаль.) Бобуру Лувр предпочитаю. Бертрана Рассела читаю. И вижу: Средние века недосягаемы пока. Толчемся на обломках славы имперской и грустим лукаво о прошлом… Всё опять о нем. И тихо-тихо вспять идем. (Когда б не наши берендеи, что сбрендили и обалдели от неожиданных свобод – пошли б затылками вперед.) Увы, к античности просторной нам не пройти дорогой торной. Скорее, ждет нас Вавилон Месопотамский. И полон. Какое всё же было чудо, когда возник из ниоткуда афинский сад среди камней под небом Греции моей!

И пусть Сократа отравили – прилично всё же жили-были. И бронзой там сверкала речь, как обоюдоострый меч! А наш язык журчит клепсидрой. В нем мало спирта, много сидра. Слепы поэты, как Гомер. Мои стихи тому пример. Лежу в отеле «Монте Карло», до дыр зачитываю карту. А надо бы, едрена мать, Бертрана Рассела читать! В Париже тихо, слава богу. Идут евреи в синагогу. Стучит сапожник молотком. И пахнет кофе с молоком. В берете и плаще неброском идет француз по перекрестку и ежедневный свой багет несет, как будто багинет. В цветущем парке на поляне играют свадьбу мусульмане. Фотограф двадцать раз подряд наводит фотоаппарат на живописное семейство, что в ряд расселось на скамейке. Лишь пара чопорно стоит, организуя, как магнит. Есть специальные кварталы, куда ходить вам не пристало – там черти черные кругом, там грех, Гоморра и Содом. Гламур, лямур – все эти штучки призывно турок вам озвучит или какой-нибудь арап и быстро птичку цап-царап. И кто спускался в преисподню – тот выходил в одном исподнем. А могут и поставить бланш. Так не ходи на площадь Бланш! Сижу, брюзжу, философ старый, курю кубинскую сигару я на бульваре Сен-Мишель – и много видится отсель. Такая вот бодяга, братцы. Я описал всё это вкратце. Засим кончаю письмецо. Держитесь, братцы, молодцом.

Записки русского путешественника. 2007

Часть третья. Лето

Раз пошел такой Вивальди – режь последний огурец. Музыка играла и играла, и я даже успел записать ноты, но, увы, опубликовать это дело не могу. Путешествие мое покрыто тайной, которая принадлежит не только мне. Осталось некоторое свидетельство в виде рифмованных строчек, и этого для третьей части будет вполне достаточно.

Не заманят «Куполь» и «Ротонда», не пойду в «Клозери де Лиля». Наша книжная память как бомба – без запального фитиля. Я в кафе с непонятным названьем буду с полькой из Кракова пить. И убогого образованья хватит, чтоб о любви говорить. Буду бледные рончики пани с бедной нежностью цаловать. Буду (это бывает по пьяни) я Еременко Сашу читать. Извлекать буду корень из слова, возводить буду в степень слова. От стихов этих темно-лиловых закружится ее голова. От стихов этих некуда деться! Вкруг – метафор встает бурелом. И она зарыдает, как в детстве, – так же горько и так же светло. След помады подсох на стакане. В золотых конопушках лицо. Плачет ясновельможная пани. Но то цо, говорит, но то цо? Где-то в Гдыне, а может быть, в Гданьске – бедный Марек… Не будем о нем. И глаза Каролины Собаньской загораются желтым огнем. Ты в Париж мотыльком залетела, чтоб на крыльях пыльцу уберечь. Значит, все-таки Польша сгинела? Иссеклась Посполитая Речь? Рассветет. На казенном диване я усну на плече золотом. И сиреневый куст полупьяный будет что-то ворчать под окном.

………………………………………………………………………………….

………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………

…………………………..

Я рыскал призраком в Европе – искал заветную шинель. Витали в воздухе сиропном удушливо духи «Шанель». И Клиньянкур – чудесный рынок – прошел я из конца в конец. Соболью шубу за бесценок навяливал мне продавец. Благоговейно у жилеток бальзаковских я постоял. Сутаны, сюртуки, горжетки накатывали как девятый вал. Хемингуэя свитер серый примерь – нет, не подошел. В «Тати» набрал носков без меры, но вот шинели не нашел. Весь мир вертелся каруселью, и с приступами тошноты – тягучий запах карамельный преследовал до темноты. А ночь на Пляс Пигаль нагая играет в тысячу карат, и башня Эйфеля пугает, как марсианский аппарат. И стало пусто и постыло, что праздник вовсе не с тобой. Я не нашел шинели милой. Бери «Шанель», пошли домой.

Записки русского путешественника. 2011

Часть четвертая и последняя.

Зима

Не вижу ни одного человека. Сначала были морозы, был гололед, теперь идет дождь, всё течет – это здесь называется зимой, без конца то одно, то другое. Хватит с меня Парижа, на нем какое-то проклятье.

Райнер Мария Рильке, 1913

Мы с Игорем Сахновским были приглашены во Францию на Дни русской книги. Дело было в пригороде Парижа, в Кремлен-Бисетр. Стоял январь, не то февраль – какой-то чертовый зимарь!

Приглашенных было много. Киевский писатель Андрей Курков, наш российский Андрей Геласимов, наш уральский Николай Коляда, вполне европейский Владимир Сорокин, еще кто-то. Ну, Сорокина я даже и не видел, как, впрочем, и Коляду, который сразу куда-то пропал.

После выступлений, круглых столов (овальной формы) вечером мы небольшой группой собирались в буфетной отеля, пили красное вино и беспечно трепались. Мне нравилось закусывать вино маринованной скумбрией, хотя я подозревал, что это дурной тон. Единственной женщиной среди нас была Оля Данилова, которая и устроила через магическую женщину Кристин де Местр приглашение мне. Оля защищала в Сорбонне диссертацию о русских в Париже, свободно говорила по-французски и была чрезвычайно мила. А днем мы участвовали в семинарах, выступали перед немногочисленной публикой, ходили на экскурсии, заводили знакомства с переводчиками, издателями.

В мэрии, когда переводчикам раздавали премии «Руссофония», открылась выставка русских художников. Преобладали картины, навеянные девичьими снами, – какие-то белогривые лошадки, открыточные принцессы в золотинках, пейзажи, подернутые нежно-голубой дымкой. Богато и благопристойно организованное пространство, пронизанное косыми лучами заходящего солнца. Всё это благолепие разрушал дальний угол, увешанный заскорузлыми холстами без рам. Черно-белая Москва, грязный снег, тени, копченая рыба на газете, бутылка водки за 2 руб. 87 коп. Сам художник одиноко сидел на стуле и задумчиво разглядывал публику сквозь очки. Оскар Рабин! Легендарный Оскар Рабин! Мне бы, дураку, подойти, затеять разговор, но я стушевался, не осмелился – о чем до сих пор горько жалею.

Игорь представил меня Семёну Мирскому – главному редактору русского отдела издательства «Галлимар». Они были накоротке. Семён собирался издавать новый роман Игоря. Мне же сказал, что читал мою книгу, и некоторые рассказы ему понравились, но начинать с книги рассказов – это совершенно провальное дело. Вот «Галлимар» рискнул издать рассказы Улицкой – и они не пошли. Ну не берут привередливые французские читатели короткие истории. Издали повесть «Сонечка», и публика заинтересовалась. Тогда и рассказы заодно раскупили. Женя! Нужен роман. Но у меня нет романа, я не пишу романы, сказал я. А повесть? Напишите повесть, Женя! Мы ее издадим, а уже второй книгой, если первая будет успешной, запустим сборник ваших рассказов. Я попытался сказать, пишу вообще одну книгу, так сказать, opus magnum, и пространство книги едино, все рассказы аукаются друг с другом, что это сложная архитектоника и еще что-то в том же духе, но Семён был неумолим: повесть! Только повесть! Листа на три! Ну хорошо, сказал я, будет повесть. (Повесть я, как и обещал, написал, выслал Семёну, и он ответил мне теплым письмом, где деликатно сообщал, что повесть его не заинтересовала и вряд ли заинтересует французских читателей, ибо слишком социальна, а после мемуаров Собчака интерес к социальным текстам как-то угас, но есть, есть куски замечательные, вот, например, очень хорошо Ад изображен. Я написал Семёну, что повесть вряд ли социальна – скорее, экзистенциальна, но он посоветовал мне отдохнуть, набраться сил, съездить куда-нибудь на острова в Полинезию, как Стивенсон. И название, название никуда не годится! Сменить бы надо. Слишком напоминает Солженицына. Да нет же, отвечал я ему, название как раз в точку, потому что главный герой ходит по своему району, как Иван Шухов по зоне.) Повесть называлась «Один день депутата Денисова». Была издана тиражом двадцать тысяч экземпляров. Но на французский так и не переведена – и вряд ли это когда-нибудь случится. Да и правильно, наверное.

Кто там, в прекрасной Франции, поймет мятущуюся русскую душу? Семён был обаятелен и остроумен. Рассказывал, как он работал вместе с Гайто Газдановым. Рассказывал, как однажды Антуан Галлимар пригласил его посмотреть библиотеку издательства, где на полках лежали только рукописи ныне знаменитых писателей! Была там даже рукопись «Под сенью девушек в цвету» Пруста, которую, к слову сказать, «Галлимар» печатать не стал. Но рукопись приобрел. Как странно тасуется колода!

Хорош был итальянский кабачок в Латинском квартале, который держала итальянская семья – семь братьев и строгий папа. Мы веселой компанией хлебали жидкий итальянский супчик, который супротив наших щей, конечно, просто баланда. Потом принесли мясо. Мясо не запомнилось вовсе. А пили кьянти. Вино было домашнее, его доставали из погреба, ставили на стол в запотевшем глиняном кувшине. Хорошее было вино. Но чуть водянистое.

Потом купили почему-то португальское вино в лавке, которое пили уже на бочках в каком-то закутке в Доме культуры, где нас застиг мэр района. Сначала он пообнимался со своим другом Курковым, потом сильно огорчился, что мы пьем португальское вино, а не французское. Видя, что нам нечем открыть бутылки, он громогласно приказал немедленно отыскать штопор. Во все стороны кинулись тридцать пять тысяч курьеров, всё перевернули, но штопора так и не нашли. Тогда я сходил к вахтеру, дремавшему у стеклянных дверей, и спросил у него инструмент, на мой ум, естественный для любого вахтера в любой стране. Французик из Бордо, конечно, ни черта не понял. И тогда я разыграл пантомиму наподобие той, что в рассказе Шукшина «Танцующий Шива». Мне немедленно был вручен штопор, и я победительно вернулся к друзьям, всё еще ковыряющимся в пробках. Хорошо пошло португальское винцо под сухой сыр, который мы раздербанили на газетке. Получилось живописно. Почти как у Рабина на картинках.

И вот однажды на встречу с писателями пришел месье, который объявил себя бароном Дантесом, праправнуком, не Эдмона, разумеется, а того самого Дантеса. Он горько посетовал, что его не принимают в русском обществе, а он ни в чем не виноват, ну, набарагозил, дескать, его предок, а он-то тут при чем? Я вспомнил его. Он приезжал, кажется, на пушкинские дни памяти в Россию, на которые собрались родственники поэта. Но в благородное собрание ему даже двери не открыли, через распорядителя объявив, что не желают его видеть. Тогда обиженный барон нашел в какой-то московской глухомани какого-то удивительного потомка Пушкина с фамилией Геринг и с именем-отчеством Юрий Владимирович, вытащил его к памятнику на Тверском бульваре и распил с ним бутылку шампанского, которое он принес с собой. Всё это снимали какие-то прохиндеи журналисты, комментируя с какой-то залихватской дуростью. Но больше всего меня поразило, что потомки эти разлили шампанское в пластиковые стаканчики! Н-да. И вот этот Дантес смотрит на нас жалобными глазами ньюфаундленда и рассказывает свою горестную историю. Оля Данилова старательно переводит. А пойдем-ка покурим, говорю я Игорю. И мы выходим на крылечко. И я говорю: «Дело не кончено!» Дыша холодным дымом французских сигарет, которые мы привезли из России, я сказал Игорю, что мы, русские литераторы, просто обязаны вызвать этого Дантеса на дуэль и стреляться с ним на десяти шагах. И если я не попаду в барона и он убьет меня, то тебе, Игорь, обязательно надо его застрелить. Не промахнуться и непременно застрелить наповал. Кроме нас – некому. Ты прилично стреляешь? А то, понимаешь, у меня зрение уже совсем село. А ты недавно сделал операцию на глаза, тебе хрусталики заменили. Игорь вдохновенно кивнул. Мы энергично растерли окурки и решительно пошли искать барона. Но не нашли! Смылся барон! Видно, что-то почувствовал, шельма.

Любому празднику приходит конец, закончилась и наша маленькая фиеста. Попрощались сдержанно, но с чрезвычайной симпатией друг к другу. Из гостиницы пришлось съехать. У меня оставалось еще три дня до самолета, и я поехал на дю Фобур Монмартр. В отеле «Монте-Карло» всё было по-прежнему: невозмутимый Шаин за стойкой, мой старый добрый нумер 207.

На улице было мерзко. То мелкий дрянной снег, то ледяной быстрый дождь, то холодное солнце. Не сказать, что я был одет по погоде, но как-то угадал, что со мной обычно не происходит. На мне были потертые вельветовые штаны и твидовый пиджак, в которых я выглядел то ли оксфордским профессором, то ли фермером, а поверх – короткая дубленка неимоверного цвета и странного покроя. Нелепая, как лошадь у д’Артаньяна. По словам Рошфора, лошадь сначала была ярко-желтой, потом он назвал ее оранжевой. Но Жерар Баррэ у Бернара Бордери уверял, что его Вельзевул был зеленого цвета – зеленого! А Жерар Баррэ – настоящий д’Артаньян, что ни говори. Ну не Боярский же! Моя дубленка, похоже, была сшита из шкуры неведомого полосатого животного и неизменно вызывала изумление почтенной публики и ехидные вопросы типа: из какого такого зверя она сделана? Я отшучивался, что однажды заблудился в дождливых лесах Тасмании, пришлось питаться одними тасманийскими тиграми, а из их шкур – вот, построил себе… э-э… полупальто.

Улочки, переулочки – всё вдруг осточертело. Захотелось чего-нибудь крепкого. Выпив в бистро дешевого коньяку, я повеселел. И настроился весьма дружелюбно к неторопливым прохожим, к зевающим продавцам всякого пронафталиненного барахла, которое было вытащено на тротуары из магазинчиков. Но скоро коньяк выветрился из башки, и опять стало как-то угрюмо и пусто. Вернувшись к отелю, я зашел в винную лавку – аккурат напротив – и купил две бутылки шабли. Продавец уверенно поднял толстый большой палец, одобряя мой выбор. Но в вине я всё равно ничего не понимаю. Выбирал самое простое на вид, а заплатить пришлось какие-то несусветные деньги. Потом зашел в булочную, набрал теплых булок. Тут же купил с лотка печеную куропатку, а может, это вовсе и не куропатка была, а просто маленькая курица, кто ж знает… Захотелось сыру, но махнул рукой и пошел к себе. Шаин за стойкой был невозмутим.

Я пил вино, щипал хлеб, в окне стоял серый день. В комнате было холодно. Я подумал, что надо бы все-таки сходить купить крепкого. Запел вполголоса «Ой, мороз, мороз». Допел до конца, выпил вина. Затянул тихонько «Лучину».

Калле Каспер

Поэт, прозаик и драматург. Родился в 1952 году в Таллине в семье юристов. Окончил отделение русской филологии Тартуского университета и Высшие курсы сценаристов и режиссеров в Москве.

Автор нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах (премия Таммсааре), пяти сборников стихов на эстонском и одного на русском (под гетеронимом Алессио Гаспари). Лауреат премии журнала «Звезда» (2005, 2017). Роман «Чудо», написанный на русском языке, вошел в длинный список последнего «Русского Букера» (2017) и в тройку финалистов премии Гоголя (2019).

Заметки o трилогии Симонова

Стал читать «Товарищи по оружию» сразу после эпопеи Золя. Это она (точнее, ее предпоследняя часть – «Разгром») навела меня на эту мысль. И – первое впечатление – то, что написал Симонов, вовсе не литература. Где чудесные, красочные описания Золя, где метафоры, где глубокая или не очень, но все-таки психология героев? Увы. Краткие серые фразы, психология в духе Льва Толстого, чего я совсем терпеть не могу: «Он посмотрел на нее и подумал, что не может ей сказать того, что он думает, а она слушала его и думала, что он хочет ей сказать что-то, но не скажет» (пример сфабрикован мною). Автор всё знает, всех понимает, всем сочувствует.

Но потом я вчитался и понял, что несправедлив к Симонову. Нет, это все-таки литература, только другого типа, по стилю напоминающая, скорее, «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. Да, сухо, да, без метафор, зато ясно и четко. Человек пишет о том, что он знает, – о войне. Это уже хорошо, что знает, но, кроме того, сама война – благотворный материал, в нем драматизм присутствует изначально. И можно преподнести множество сюрпризов читателю, ведь на войне умирают неожиданно – только что человек ходил, стрелял, был жив-здоров, потом пошел погулять между барханами, бац! – и нет его. Убили. (Этот пример тоже сфабрикован, но примерно так всё и происходит как на войне, так и в романе.)

Сюжет развивается естественно, как будто сам собой – один бой проигранный, другой – победный, еще победный и окончательная победа. Люблю, когда автор ничего не выдумывает; кое-что он, бесспорно, и придумал, прежде всего, героев (хотя наверняка имел прототипы), но поскольку хорошо знал материал, то получилось убедительно.

Проблемы. Во-первых, уж очень одинаковые герои. Нелегко, конечно, показать человека на войне со всех сторон, но какие-то различия между ними всё же должны существовать; тут единственный, кто отличается от прочих, который личность, – Козырев, он запоминается легко, другие – с трудом. Все они как один – «люди долга». Долг для них главное, и они его выполняют как могут.

Что ж, прекрасно. Но разве не бывает между героями противоречий? У Симонова – нет, только мелкие дрязги, а по существу – отсутствуют. Все одинаковые, верные советские люди.

Что ж, опять – может, так и было. Может, сумели воспитать такое поколение, фанатичное, посвятившее себя делу коммунизма. Только страшно становится от такого поколения (да и было страшно). Никаких недостатков не видят они в советской власти, она во всем права! Ну, немного они смущены, когда узнают о пакте Молотова – Риббентропа, но только немного, нет ни одного, кто б не то что сказал, а хотя бы подумал: ну и сволочь же все-таки, пошел на договор с фашистами, а столько лет говорил – главный враг, главный враг! Разве с врагом можно так?

И что особенно странно – никто не вспоминает про «чистку». А ведь не только политиков прикончили, военных тоже! Так сказать, своих. И кстати, благодаря «чистке» все эти ребята, герои романа, офицеры, выдвинулись. Я не о том, что они должны осудить ту мясорубку, но хоть бы с ужасом подумать: вот что сделали с теми, а что с нами будет, если?.. Или кто-нибудь: вот здорово, что стариков укокошили, без этого мы полжизни в «младших» бы ходили.

Вот такие вопросы, в основном касающиеся «исторической правды».

Но Симонова можно понять – роман-то написан, когда честности был поставлен предел: лишнее слово – и капут. Хорошо, если просто не издадут, а ведь могут и посадить. И поэтому выдвигаю тезис, что советская власть, при всей ее материальной щедрости к писателям, на самом деле губила их творчество. Процитирую одну из героинь моих «Буриданов», филолога Викторию: «Писатель должен прямо и честно говорить о том, что он видит вокруг». А как это делать, если в затылок упирается пистолет? Вот и Симонов попался. Жаль. Ведь хорошо пишет, а если бы еще и смело и честно…

«Личная» жизнь героев передана серо, причина ясна – если все они «люди долга», то и всё личное у них подчинено долгу. И жены их обязаны это понимать и жертвовать собой ради того же долга. И что тут еще говорить.

Действительно, страшная была страна.

И всё же от романа осталось бы неплохое впечатление, если бы не штрих в концовке, при обмене пленными, совсем неубедительный. Что японцы у нас в плену все леченые и сытые, а наши у японцев – голодные калеки, ладно, кто знает, может, так и было, проверить не имею возможности. Но что японец, когда его возвращают к своим, кричит: «Да здравствует коммунизм!» – это, извините, такой перебор, что я поперхнулся. Может, автора заставили написать в конце что-то «этакое»?

Постскриптум. Симонов проговорился. Как только был заключен пакт с Гитлером, в СССР объявили мобилизацию в семи западных округах (Синцов под нее попадает). Зачем, если пакт мирный? Понятно зачем. Но об этом подробней, когда дойду до второго тома.

Второй том («Живые и мертвые») еще драматичней, чем первый, что и понятно: в «Товарищах по оружию» действие в основном проходит в Монголии, то есть на чужой территории, и война там локальная, а тут – родные края, свой дом, свои семьи, своя страна, наконец. Но какая страна: Россия или СССР? Для Симонова это едино, но на самом деле здесь огромная разница.

Читая биографию фельдмаршала Манштейна, я наткнулся на удивительный казус – после взятия Крыма некий русский священник (эмигрант) в знак благодарности послал ему драгоценный подарок. И это был не единичный случай. То есть подарок, может, и единичный, но подобное отношение эмигрантов к той войне – отнюдь. Когда Германия напала на СССР, они вдруг оказались перед выбором – вот проклинали, проклинали большевиков, желали им скорой смерти, а случилось так, что Гитлер далеко не ангелочек, а очень даже противный тип, не Наполеон, во всяком случае, пошел войной на их, пускай бывшую, родину, – и за кого теперь болеть?

Решали по-разному. Часть (среди них тот священник) встала на сторону Германии – так сказать, всё равно кто, главное, чтобы перебили «большевиков и евреев», а часть передумала – как-никак своя страна, Россия. Господин Гитлер рассуждает о «второсортности» русских, это не дело, лучше уж коммунисты, они в большинстве все-таки русские, ведь евреев к тому времени Джугашвили от власти практически отодвинул, одних в Сибирь, других в российский чернозем. Россия или СССР? – это как минимум вопрос. Должен ли его обсуждать советский офицер, хотя бы лишь мысленно, сам с собой, в душе? В душе человек должен всё обсуждать, особенно если он писатель. Политики создают мифы, миссия писателя – их разрушать. Когда же писатели на все сто процентов принимают «правду» политиков – значит, они не настоящие писатели.

Немного я, однако, преувеличил. Мимо вопроса «Россия или СССР» Симонов, да, проходит, но вопрос о правильности действий власти он все-таки ставит, причем в двух аспектах. Во-первых, уничтожение перед войной офицерского состава, не упомянутое в первом томе, в «Живых и мертвых» легкому обсуждению подвергается, об этом размышляет любимый герой автора, Серпилин. Но как?! Единственное сомнение Серпилина – чисто военного плана: дескать, не ослабили ли мы таким образом нашу армию? И это говорит человек, которого самого в ходе «чистки» посадили (а могли и расстрелять!) и который лично знал многих расстрелянных! И говорит цинично: «Конечно, свет на них клином не сошелся…» – в смысле, что победим и без них. У Серпилина (и, видимо, у автора) не возникает и мысли о том, что, возможно, вся «чистка» – преступление. Или, как минимум, некомпетентное решение некомпетентных руководителей. Помните, у Азимова: «Насилие – последний аргумент некомпетентных»?

Второй аспект, которого Симонов слегка касается, – почему СССР оказался не готов к войне? Описывая хаос первых дней войны (а сделано это живо, драматично), он время от времени, устами в основном Синцова, задается вопросом: почему так случилось? Увы, дальше риторики ни герой, ни автор не идут, о пакте Молотова – Риббентропа не вспоминают. А жаль. Этот пакт стал губительным не только для Польши, Балтийских стран – в еще большей степени он был губителен для СССР.

Я не говорю о военной стороне вопроса, хотя и тут у меня большие сомнения насчет целесообразности продвижения границы вглубь Польши, где не было защитных укреплений. Но главное – психология. Представьте себе ситуацию «без пакта». Германия всё равно напала бы на Польшу и вышла бы на границу СССР. И тогда вся страна была бы готова к тому, что война может грянуть в любую минуту. Стали бы дополнительно укреплять оборонительные рубежи. Провели бы мобилизацию. Внимательно следили бы за тем, чем занимается ожидаемый противник. А сейчас Германия смогла напасть на СССР неожиданно. Пакт создал у советского народа иллюзию если не дружбы, то хотя бы нейтралитета.

Другими словами, весь этот хаос, который описывает Симонов, имел конкретную причину – некомпетентные действия руководителей страны.

И тут я вспоминаю другой военный роман, тот самый, который подтолкнул меня перечитать Симонова, – «Разгром» Золя. Он тоже о начале войны, тоже о хаосе, но с какой гражданской смелостью Золя бичует свою французскую власть за ошибки, за глупость и трусость! Симонову такой смелости не хватило.

Про «Товарищей по оружию» я писал, что создается впечатление о поколении, покорно верном делу коммунизма, без единого сомнения, как по отношению к коммунистическим идеалам, так и к конкретным лицам, власть имеющим – раз это коммунистическая власть, значит, она во всем права. В «Живых и мертвых» это впечатление усиливается. Вся история с партбилетом Синцова своей абсурдностью напоминает Кафку. Что за чудовищная страна, которая смогла выработать у человека такие неестественные установки?

Хорошо все-таки, что ее уже нет.

Третий том, «Солдатами не рождаются», состоит из двух книг. Первая так и называется, а вторая – «Последнее лето». Оба тома толстые, основательные. Первая книга – самая откровенная из всей эпопеи. Написал «откровенная» и вспомнил рака на безрыбье. О настоящей откровенности говорить не стоит, вся «крамола» подается намеками, экивоками, короткими размышлениями.

«В тот вечер Валентина Егоровна, зная всё, что творилось кругом, зная, сколько пустых, запечатанных квартир стоит в казенных военведовских домах…» Нам, бывшим советским людям, всё понятно, а французу, греку?

Самый, пожалуй, откровенный отрывок:

«Был ли он сам сломан в этом колесе? Да, конечно, если говорить о сломанной на целых четыре года судьбе бывшего комбрига Серпилина, бывшего профессора Академии имени Фрунзе, бывшего краснознаменца, бывшего члена партии… Жизнь была переломана на такие куски, что, казалось, ей навек уже не срастись. И всё это вполне могло кончиться тем, чем кончилось для многих, – смертью, и даже не по приговору, а просто так, на этапе или в снегу, среди сопок, где и стоящего дерева-то нет, чтоб зарубку сделать…» и т. д.

Дальше: «“Да, такое время! Действительно такое! – мысленно подчеркнув это слово, подумал Серпилин. – И слова-то не подыщешь другого: такое! Всё в этом слове”.

У него сейчас было странное чувство, что тогда одновременно существовало словно бы не одно, а два соседних и разных времени. Одно ясное и понятное, с полетами через полюс, с революционной помощью Испании, с ненавистью к фашизму, с пятилетками, с работой до седьмого пота, с радостной верой, что всё выше и выше поднимаем страну, с любовью и дружбой, с нормальными людскими отношениями; и тут же рядом – только ступи шаг в сторону – другое время, страшное и с каждым днем всё более и более необъяснимое…»

В этом отрывке – ключ к пониманию советского человека той поры, настолько оболваненного, что он всё принимает на веру, даже пятилетки, а ведь в то же самое время, «ясное и понятное», черт-те что творилось: поэтов расстреливали, философов высылали, деревню уничтожали, «вредителей» обезвреживали, «бывших» и «контр» надолго сажали, чаще казнили, и многое-многое еще. Всё это было для такого – советского – человека, как Серпилин, в порядке вещей, вот только когда военных стали трогать, и его самого…

Эта уверенность в советском строе, непонятно как внушенная, этот ура-патриотизм, эта ненависть ко всему «буржуазному», ненависть не только к «царскому режиму», но и ко всем, кто его олицетворял, эта неистовая вера в исключительность своей страны, в то, что мы первые «правые», что мы лучше всех – всё это погубило целое поколение, или, вернее, несколько поколений. Французы сумели после своей революции перестроиться, русские не смогли, они продолжали и продолжали…

По идее, советская власть совершила немало доброго: уничтожила обязательность религии (хотя излишне грубо и кроваво), посадила крестьян и рабочих за парты (отняв у них, однако, право свободно мыслить), ценила искусство как альтернативу религии (добиваясь при этом «правильного» идеологического содержания)… но фанатизм всё погубил.

Еще одно заблуждение, внушенное советским людям:

«Этот немец казался Серпилину сейчас виноватым в том, что фашизм пришел к власти в Германии. А именно с фашизма в Германии всё началось! Именно с него!..»

Нет, не с него. Всё началось с большевизма в России. Задолго до преступлений нацизма были преступления большевизма. Именно как бы в противостояние большевизму нацизм и возник. Так что некого тут обвинять, кроме самих себя. Я нередко вижу, как сегодняшнее поколение россиян не понимает того элементарного факта, что их страна (вернее, не их страна, а власть, которая правила в их стране) являлась пугалом для всего остального мира. То есть, может, немного и понимает, но скорее больше гордится этим, чем смотрит критически. Ведь и в выпадах Гитлера изначально звучал пафос «борьбы с большевизмом», или, точнее, с «еврейским большевизмом». Потом, наверно, увидев, что с евреями справился сам Джугашвили, он приуменьшил свой идеологический напор, стали появляться другие мотивы – например, о «второсортности» славян, – но первый толчок был именно такой, антибольшевистский, это хорошо прослеживается в «Майн Кампф».

Мне кажется, что понимание фашизма (точнее, нацизма) как изначального зла во многом обусловлено тем, что Великобритания, а затем и США оказались союзниками СССР, что как бы «весь мир объединился против фашизма». Это заблуждение! Для Великобритании идеологический момент всегда выступал в качестве ширмы, как оправдание тому, что они вступают в войну с кем-то в Европе. Без разницы, с Наполеоном, с Гитлером. А на самом деле Великобритания всегда преследовала геополитическую цель – не позволить ни одной стране на континенте стать слишком сильной. При Наполеоне они якобы защищали принцип монархии, сейчас (вместе с американцами) – демократии, но цель одна и та же.

Однако я ушел далеко от Симонова. В книге «Солдатами не рождаются» он действительно не раз, и довольно откровенно, намекает на ошибки власти, в том числе на те, что касаются начала войны. По сравнению с сегодняшними апологетами Джугашвили, готовыми простить ему миллионы жертв за расширение границ империи (а в душе – и за то, что он отобрал у евреев власть), Симонов выглядит еще довольно честным, так что в целом этот том действительно читается как «антисталинский».

«Последнее лето» завершает эпопею, и завершает, как и полагается военно-патриотическому роману, на оптимистической ноте. Об ошибках тут уже не вспоминают, правда, выведен антигерой, верный сталинец Львов, но выведен поздно – в конце произведения выпускать на сцену новых героев бессмысленно, и особенного интереса Львов не вызывает. Вообще «добро» и «зло», как и подобает человеку, в генах которого имеется православная составляющая, разграничены у Симонова очень резко, даже слишком резко, в жизни всё более размыто. Полутонами он не пользуется, все герои или «хорошие», или «плохие», кроме разве Артемьева и Веры.

Как я уже сказал, войну Симонов показывает здорово, местами даже замечательно. Он ее знает, умеет расписывать обстоятельно и, как минимум на взгляд такого дилетанта, как я, правдиво. Патриотизм в его романе не пустой пафос, он основан на реальных событиях, на ужасах войны. Это то, что ценно в романе. Но до правдивости за пределами фронта, в обществе в целом, Симонов недотягивает.

Захлопнув том «Последнее лето», стал я мысленно сравнивать две эпопеи – Симонова и Льва Толстого (можно сказать, два главных русских романа о войне). И – отдаю предпочтение Симонову. Он пишет лучше, эмоциональнее, у него неплохой стиль, читать его легко и приятно, он не зануда, как Толстой. А что нет «философии» в конце – так прекрасно, что нет, те страницы в романе «Война и мир» – самые слабые.

Что у этих двух авторов общего – они не рассказывают читателю о прошлом своих героев. Это непрофессионально. Мы все родом даже не из своего детства, а из детства наших дедушек и бабушек. Помню, как меня, когда я перечитывал «Анну Каренину», поразило, что Толстой ничего не говорит о свадьбе Карениных. Но ведь это важнейший день в их жизни и судьбе! Ладно, по тем временам не было принято описывать эмоции и ощущения молодой жены в первую брачную ночь – но о том, что Анна чувствовала до момента, как открылась дверь в спальню и вошел Каренин, вполне можно было рассказать и тогда. Ни один более-менее приличный французский писатель такой ошибки не допустил бы (вспомните хотя бы «оригинал» «Анны Карениной» – «Мадам Бовари»).

Вот и у Симонова мы мало узнаем о том, откуда родом его герои, кто их родители и прародители, как складывались их судьбы во время революции (единственное исключение – Серпилин). Наверное, причина в том, что тогда надо было бы снова врать, врать, врать, а ему не хотелось…

И последнее: Симонову не хватило мастерства на концовку. Он не завершает линию «двоеженства» Синцова. Возможно, он просто не знал, как эту ситуацию решить. Это непростительно для опытного писателя. Все главные линии романа надо заканчивать. Маша участвует в первых томах, мы видим, как она улетает в партизанский отряд, и мы – говорю за всех читателей – хотим узнать, какой она стала, вернувшись, и как она воспримет то, что была объявлена мертвой и что ее муж женился на другой. Однако Симонов уходит от этого, он даже Артемьева оставляет в неведении о том, что сестра жива.

Так нельзя, товарищи.

Вячеслав Курицын

Родился в 1965 году в Новосибирске. Окончил в 1989 году Уральский государственный университет. Работал литературным обозревателем и журналистом во многих изданиях. В разные годы был главным редактором «журнала в журнале» «Текст» (авангардный проект журнала «Урал»), газет «КЛИП» (Екатеринбург), «Московская альтернатива» и «Неофициальная Москва», журнала «Активист» (СПб.), сайта «Озон». Создатель сайта «Современная русская литература с Вячеславом Курицыным». Президент гуманитарной конференции «Курицынские чтения». Лауреат премии Андрея Белого за заслуги перед русской литературой (2005).

Автор нескольких книг прозы и литературной критики, в том числе: «Книга о постмодернизме» (1992), «Матадор на Луне», «Книги Борхеса», «Набоков без Лолиты: путеводитель с картами, картинками и заданиями».

От автора

Я пишу две книги, посвященные «Войне и миру». Начало одной, строгого исследования структуры эпопеи Толстого, опубликовано в журнале «Новое литературное обозрение» (№ 5, 2020). Другая – цикл очерков свободной формы, беллетризованные комментарии, попытка «сопрягать» (слово Пьера Безухова!) факты из «Войны и мира» с широким историко-литературным контекстом. Данная публикация – первая из этого цикла. Пользуясь случаем, я выражаю сердечную благодарность своему старому другу Сергею Титинкову, оказывающему мне в этой работе огромную идейную и организационную поддержку.

Два портрета

Рифма умирающего графа

Примерно на сотой странице «Войны и мира», в восемнадцатой главе, читатель попадает в роскошную приемную графа Кирилла Владимировича Безухова. Там полно людей, много докторов и духовных лиц, свечей горит мало, а разговаривают присутствующие шепотом. Графа только что хватил шестой удар, как тогда называли сердечный приступ, инсульт (insultus и значит по латыни «атака, нападение»). Эти люди ждут смерти графа.

Толстой сообщает, что в приемной висит портрет Екатерины Второй: большой, в полный рост. На дворе 1805 год, на троне – ее внук Александр Первый. Но Кирилл Безухов – «екатерининский вельможа», своей карьерой, а возможно, и богатством он обязан ее эпохе. Правила Екатерина долго – с 1762 года до смерти в 1796-м.

В той же главе, чуть дальше, сказано, что в доме графа находится портрет его сына Пьера. Настенный ли это портрет (каким его нам покажут, например, в английском сериале «Война и мир») или маленький, компактный, у Толстого не уточнено. Умирающий граф, уже не способный говорить, показывает на этот портрет, требуя привести к нему Пьера. Случайно ли эти два портрета появляются на соседних страницах? Вряд ли. Скорее всего, автор осознанно (или полуосознанно, интуитивно) разместил их рядом, чтобы они составили смысловую рифму. В чем же ее смысл?

Кто такой Пьер, мы узнали в начале книги, во второй главе, когда в Петербурге на светскую вечеринку у А. П. Шерер «вошел массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке». Сразу сказано, что незаконный сын знаменитого графа Безухова, умиравшего теперь в Москве, нигде не служил еще, только что приехал из-за границы, где воспитывался, и был в обществе первый раз. Подчеркнуто, что Анна Павловна приветствовала его поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне.

Возможно, она ошиблась, выбрав именно этот слишком небрежный поклон. Пусть Пьер незаконный сын, пусть у графа есть и другие незаконные дети, но Пьера, по неизвестным причинам, Кирилл Владимирович любит. Хочется верить, что из симпатии к его покойной крепостной матери, о которой в книге ничего не сказано. Более того – граф написал письмо царю, в котором просит признать Пьера законным отпрыском, и оставил завещание, по которому тому достанется всё баснословное наследство. Если царь последнюю просьбу Безухова-старшего удовлетворит, Пьер получит и деньги, и графский титул, и Анне Павловне Шерер придется считаться с толстым молодым человеком.

В ту же ночь после светского раута Пьер поехал на другую вечеринку, где кутила золотая молодежь, а уж после, не зная, куда употребить бьющую ключом молодецкую удаль, привязал вместе с друзьями квартального надзирателя (это средний полицейский чин) спиной к спине живого медведя и сбросил этот тандем плавать в речку Мойку. Скандал! Хорошо еще, что полицейский не утонул. Долохова, приятеля Пьера, за хулиганство разжаловали в солдаты, а Пьера всего лишь выслали в Москву.

И вот примерно через месяц в Москве, как раз в день шестого предсмертного удара отца, Пьер заедет на обед к графу Ростову, где попадет под горячую руку грозе светского общества Марье Дмитриевне Ахросимовой. Да, светское общество – это лицемерие, ужимки, тут если кого-то хотят обидеть, то чаще не в лоб, а вычурными способами, вроде ранжированных поклонов Анны Павловны Шерер. Но у Марьи Дмитриевны амплуа женщины, говорящей правду в глаза.

На том выволочка и закончилась. Честно сказать, не такой уж и суровой она оказалась. Но обратите внимание на фразу, что Марья Дмитриевна говорила правду и отцу Пьера, «когда он в случае был». Что это значит – «быть

в случае»? Это значит, что граф Кирилл Безухов являлся фаворитом царицы Екатерины, состоял с ней в любовной связи.

Так возникает рифма: у Безухова-старшего дома портреты[3] незаконного сына и незаконной жены.

Деликатная тема

В абсолютистской Европе счастливчики, близкие к монарху, частенько обзаводились особыми привилегиями и полномочиями. Важно отметить: «попасть в случай» не всегда означало любовные отношения. К этому я вернусь в конце очерка. Но в «Войне и мире» имеется в виду именно интимная связь.

Любвеобильность российской царицы – главное, что знает о ней широкая публика. София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская (Екатериной она стала при крещении в православие) действительно любила красивых мужчин. В интернете вы без труда обнаружите список из двадцати трех ее возлюбленных.

Интригует не цифра, а сама возможность подсчета. Царица всегда на виду у многочисленного двора, у будущих мемуаристов, что и позволило историкам (в их числе, кстати, Петру Бартеневу, первому издателю и даже редактору «Войны и мира») произвести соответствующее исследование… Вот как это, что за жизнь… вокруг толпы слуг, доверенных лиц, сотни глаз… если и попробуешь завести тайную интригу, она мгновенно станет явной… а поскольку ты в фокусе всех софитов, твои романы обречены на максимально широкое обсуждение в социальной сети обществе… Насколько непривычные понятия о приватности, о личной жизни! Екатерина сама рассказывала в своих «Записках» об ухажерах, многие фавориты имели официальный статус, держали собственную канцелярию в Зимнем дворце, руководили вместе с ней страной.

После смерти мужа, императора-предшественника Петра Третьего, Екатерина осталась свободной женщиной. При этом явных, публичных любовников имели и очень многие замужние знатные дамы, более того – не могли их не иметь. Иной раз по светским соображениям, но очень часто и по простым человеческим причинам. Огромное число свадеб между дворянами (да и между крестьянами) совершалось отнюдь не по желанию брачующихся. Женились на деньгах, выходили замуж за титулы.

В «Войне и мире» эта тема всплывает неоднократно. Браки Пьера и Элен, Жюли Карагиной и Бориса Друбецкого, неудачное сватовство Анатоля к Марье Болконской. Сценарист английского сериала даже защищал в интервью изменницу Элен: «Ей просто не повезло, что ее мужем оказался человек с такой чистой душой, человек, который действительно искал настоящей любви. С ее точки зрения всё просто, брак – это соглашение: вот наша общая выгода, а дальше каждый волен поступать, как хочет, мы просто друзья. Но он-то так не может. И я хотел показать именно это несовпадение».

Семья и любовь часто не имели между собой ничего общего: так и в наши дни случается, но тогда это было правилом. Муж и жена могли вообще не симпатизировать друг другу как мужчина и женщина, вообще не вступать в интимные контакты. Разумеется, им было необходимо заводить возлюбленных.

В монархических династиях свободы в выборе супругов не было совсем. «Трата, ля-ля, ку-ку, Жениться по любви Не может ни один, ни один король». Никто, разумеется, не спрашивал мнения шестнадцатилетней Софии Августы, когда ей пришлось выйти замуж за будущего Петра Третьего. Она рассматривалась как футляр для наследника, машина деторождения. Пётр жену не любил, даже строил планы отстранить ее и сделать императрицей свою любовницу, вообще оказывал ей немного знаков внимания.

Княгиня Дашкова рассказывает в мемуарах случай, как Пётр на торжественном обеде во всеуслышание назвал жену дурой (а в «Войне и мире» называет дураками своих сыновей князь Василий Курагин). Многие современники, однако, считали самого Петра Третьего дурачком в клиническом смысле слова: больше всего на свете он любил военные парады, много пил и бил в хмелю собак, во взрослом возрасте играл в куклы, обожал заглянуть в церковь и показать попам язык. Уступил в порядке каприза Фридриху Второму Восточную Пруссию, наплевав таким образом почти на сотню тысяч русских жертв Семилетней войны. Он надоел всем до такой степени, что лишился трона через полгода (!) царствования в результате дворцового переворота. После такого мужа хочется поддержать Екатерину в ее дальнейшей любовной активности, а не обвинять в разврате.

Хотя трудно поддержать в чем-то ином: она давала своим избранникам избыточную власть, от которой сильно страдали другие придворные, не считая народа, а после отставки фавориты получали золотые парашюты в виде дворцов, деревень, дармовой рабочей силы, драгоценностей, денег… Фаворит Ермолов, уверовав в свою силу, пытался довольно нагло сбросить с вершин власти князя Потёмкина, «главного» фаворита, сохранившего огромное влияние и после романа. Потёмкин победил в закулисной битве, но Ермолова в кандалы не заковали и даже без штанов не оставили: он получил четыре тысячи крестьян, сто тридцать тысяч рублей и пятилетний отпуск, и это самое скромное из выходных пособий, что царица выписывала своим бывшим.

В литературе фигурирует цифра в девяносто миллионов рублей из казны на умасливание фаворитов, притом что Пьер Безухов, например, как богатый ответственный гражданин, снарядил на войну 1812 года целый кавалерийский полк (немногим менее тысячи человек плюс лошади), и это обошлось ему в восемьсот с чем-то тысяч.

Среди возлюбленных Екатерины были разные люди. Активный участник переворота граф Григорий Орлов. Всемогущий Потёмкин, с которым она даже якобы тайно обвенчалась (их общая дочь носила фамилию Тёмкина, то есть Потёмкина без двух первых букв[4]). Корнет Васильчиков обратил на себя внимание Екатерины, бодро стоя в карауле. Несколько человек были адъютантами Потёмкина, и он сам «рекомендовал» их царице. О некоторых сведения столь ничтожны, что возникают сомнения, один, два, три или четыре человека Стахиев, Страхов, Стоянов и Станов.

В этой замечательной галерее Лев Толстой нашел место и своему герою – Кириллу Владимировичу Безухову. Он оставил Пьеру имения с несметным количеством подневольных людей, сорок тысяч так называемых душ. У Алексея Писемского есть роман «Тысяча душ», именно такое количество крепостных кажется его герою сакральным числом, символом безусловного богатства… Да что там Писемский, сами представьте, что на вас работает тысяча человек, а кто сможет, пусть представит сорок тысяч. Возможно (даже наверняка!), какая-то часть драгоценностей и украинских имений была подарена отцу Пьера Безухова Екатериной.

Рифма в шатре и еще одна деликатная тема

Старый князь Николай Андреевич Болконский, отец Андрея Болконского, умрет в августе 1812 года, почти ровно через семь лет после смерти отца Пьера Безухова. Вот что вспоминает он в полусне незадолго до смерти. Из этого фрагмента мы узнаем, что Николай Андреевич тоже был любовником Екатерины.

Расписной шатер Потёмкина на Дунае – это мог быть 1773 год, когда отряд под его руководством героически штурмовал эту реку по ходу одной из русско-турецких войн, но Потёмкин в тот момент еще не был фаворитом, не было повода для жгучей зависти к любимцу. В миф вошел 1790 год – осада Измаила. Существует даже роман «Потёмкин на Дунае» пера Григория Данилевского, посвященный этим событиям.

Сколько лет могло быть тогда «молодому генералу»? У нас есть подсказка: дед Толстого Николай Сергеевич Волконский считается «прототипом» старого князя Болконского.

Кавычки на прототипе я поставил потому, что это довольно сомнительное понятие. Невозможно пересадить человека из жизни в книжку. Если писатель и отталкивается от реального лица, всё равно сильно искажает образ, приноравливая его к потребностям своего сюжета, зачастую берет для героя свойства нескольких людей и т. д. Да, если речь о так называемом «романе с ключом», там ситуация иная: в «Алмазном моем венце» В. Катаева, скажем, Синеглазый это точно Михаил Булгаков, а Босоножка точно Айседора Дункан, но они не прототипы героев, а сами Булгаков и Дункан – реальные люди, зашифрованные под дурацкими кличками. А «прототип» – это условность, в лучшем случае отдаленное сходство. «Я бы стыдился печататься, ежели б весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет», – так высказывался о прототипах сам Толстой. Но у нас вопрос технический, речь о датах, так что попробуем воспользоваться подсказкой. Николай Сергеевич родился в 1753-м, и, что нам особенно подходит, генералом стал в 1789-м, в тридцать шесть лет. Сильно моложе мы представить князя Болконского не можем, иначе он не был бы «старым князем» уже к 1805-му. Пусть он того же возраста, что и дед автора.

Екатерина – возвращаемся к цитате из «Войны и мира» – примет и обласкает Болконского после 1790-го. А родилась царица в 1729-м. Тут подходящий момент заметить, что, не будучи в силах остановить свое личное время, Екатерина энергично боролась с данной досадной недоработкой природы тем, что ловко регулировала возраст избранников. Дмитриев-Мамонов был фаворитом в 1786-м (ему двадцать восемь, царице пятьдесят семь). Зубов, что в видении старого князя слишком нескромно лезет к свежему гробу, – последний фаворит, их отношения прервались со смертью Екатерины, когда ей было шестьдесят семь, а ему тридцать девять. У Болконского-старшего разница в возрасте с царицей – четверть века. Не самая простая для мужчины связь, учитывая, что молодость заканчивалась тогда сильно раньше, чем ныне, в силу образа жизни, отсутствия диетического питания и курсов йоги, а также уровня развития медицины. Анне Павловне Шерер, например, всего сорок лет, по нынешним понятиям пустяк, но черты ее лица Толстой называет отжившими. Адресатке стихотворения Боратынского «Женщине пожилой, но все еще прекрасной» вообще жалкие тридцать семь.

В этой связи понятна амбивалентность желания, которое Болконский испытывает к царице. «С желтизною в жирном лице толстая женщина» – чей это взгляд, кто так говорит об императрице? Формально вроде бы взгляд героя, а содержательно мы слышим здесь сомнения автора: чего стоило молодым фаворитам преодолевать эти видения желтизны в жирном лице? Метафизика власти, наверное, которая возгоняет интерес к монархине до таких духовных высот, что никакой возраст уже не работает, вот что позволяет преодолевать… так предполагает читатель.

Не все успешно справлялись! Фаворит Александр Ланской, если верить[5] запискам его лечащего врача Вейнкарта, умер в 1784-м (ему двадцать шесть лет, Екатерине пятьдесят пять) от передозировки шпанской мушкой – возбуждающего средства, с помощью которого он поддерживал страсть. Мушка эта – действительно мушка, несчастный жучок, куртуазные снадобья из него злые люди делают уже минимум две тысячи лет.

Эти увлекательные темы не отвлекли вас, конечно, от того факта, что мы обсуждаем смысловые рифмы. Итак, отцы двух главных героев книги – Пьера Безухова и Андрея Болконского – были любовниками Екатерины Великой. В «Войне и мире» подобных рифм необыкновенно много.

Перед дунайским воспоминанием старый князь запечатывает письмо царю, пересылает ему свои записки: четкая параллель с письмом старого графа Безухова тому же лицу, в котором он просил признать Пьера законным наследником. Портрет Екатерины, мы помним, рифмовался с портретом Пьера. Когда мы попадем в Лысые Горы, имение князя Николая Болконского, тоже услышим там рифму с картинками.

На письменном столе его дочери княжны Марьи много миниатюрных портретов. Чьих – не указано, но, видимо, всё это портреты родственников, есть наверняка портрет матери Марьи и Андрея, о которой мы, как и о матери Пьера, ничего не узнаем. В столовой же на одной стене старый князь разместил родовое древо, а на другой стене – большой портрет родоначальника Болконских, происходящего от Рюриков. Эти арт-объекты рифмуются и между собой, и с портретами в доме Безухова.

И это не всё. В сюжете «Пьер – женщины отца» возникает еще одна, не столь точная, но не менее эффектная рифма. Вот перед самой смертью Безухова-старшего Толстой приглашает нас в маленькую гостиную, где накрыт чай для ожидающих развязки.

Мы понимаем, что какие-то из этих дам тоже были близкими подругами Кирилла Владимировича, но новых имен не узнаем, поскольку зеркала, напоминающие о теме портретов, бесконечно повторяют отражения.

Найдется в «Войне и мире» и рифма к ситуации с нежеланным, но предназначенным герою женским телом. Борис Друбецкой очень не хочет делать предложение Жюли Карагиной, ибо сия зело богатая барышня не кажется Борису привлекательной. Глядя на ее красное лицо, на подбородок, всегда осыпанный пудрой, Борис не может произнести решительного слова, хотя в уме уже распределяет доходы с ее имений.

Поскольку другого подобного шанса Борису может не представиться, он преодолевает себя[6]… как преодолевали себя ради запаха власти молодые фавориты Екатерины. Не всем близка идея такого преодоления. Большинство читателей, предположу, думает, что у них меньше, чем у нас, было личного выбора, у этих несчастных людей из старых романов.

Но что мы с вами сейчас заметили: в одном абзаце «Войны и мира» воссиял на мгновение образ молодого генерала, вожделеющего в лице царицы не только или даже не столько пожилую женщину, сколько символ какой-то головокружительной вечности. Сюжет для пушкинских «Маленьких трагедий» или для «авторского кино» (у Бунюэля, кстати, есть в «Призраке свободы» похожая история любви).

Рифмы в книге работают не только содержательно, соединяя (в иных случаях противопоставляя) образы и судьбы разных героев. У них есть и техническая функция. Повтор ситуации отправляет читателя против течения текста, будто бы возвращает его на несколько абзацев, страниц, а то и на несколько сотен страниц назад. Этот эффект входит в замысел автора. Книга не должна течь гладко, не должна свободно скользить по сознанию читателя. Нужны задержки, отпрядывания, препятствия, как в самой жизни.

«Постойте! – скажет кто-то. – Чтобы заметить такой повтор, надо читать слишком уж внимательно, неестественно внимательно. Нормальный читатель следит за историей и сопереживает героям, и правильно делает, ведь если он будет то и дело отпрядывать, то упустит и чувство, и мысль. Рифма не работает или плохо работает, потому что большинство читателей большинства рифм не заметит».

Это логичное рассуждение, но я ним не согласен. Сейчас объясню. Посмотрим еще раз на произведения изобразительного искусства в начале «Войны и мира».

Лошадь, канувшая в журнале

На то, как постепенно они появляются. Два наших портрета чуть ли не первые примеры, одни из первых, хотя и прошло сто страниц.

Нет ни одного арт-объекта в первых главах, в описании гостиной м-ль Шерер, нет в описании жилищ князя Андрея, куда Пьер Безухов попадает от Шерер, и Анатоля Курагина, куда Пьер попадает от князя Андрея. Конечно, их не могло не быть там в реальности. То или иное искусство – не обязательно картина известного художника, пусть и декоративное искусство, китайская ваза, подобная той, что разбивает в «Идиоте» Достоевского князь Мышкин, – неизбежный атрибут хоть сколько-нибудь приличного интерьера.

Я ищу в интернете иллюстрации к «Войне и миру». Вот Алексей Николаев разместил на стене Анны Павловны огромную картину (что именно на ней нарисовано, не ясно, художник просто положил зеленоватые тени, слегка намекающие на пейзаж), а также и вазу. Такое же решение у Владимира Серова: на заднем плане виднеется что-то вроде гобелена с неясным сюжетом. Тем более не могут обойтись без подобных объектов кинематографисты: в грандиозном советском фильме гостиная щедро уставлена статуями, в британском сериале мелькают портреты и вазы.

Художник Михаил Башилов, которому иллюстрации к роману заказал сам Лев Толстой, предполагая сразу издавать роман с картинками (этот «проект» не осуществился), повесил картины на стену и князю Андрею, и Анатолю Курагину.

Пьер на извозчике добрался до дома князя Андрея быстрее, чем сам князь на собственной карете, и читает в кабинете друга книгу «Записки Цезаря». Над ним мы видим нижнюю часть портрета какого-то важного лица в мундире. Как бы компенсируя отсутствие у этого человека плеч и головы, Анатолю Башилов повесил переднюю половину лошади. Наверное, потому, что Анатоль – кавалергард. Между прочим, в первом варианте текста (он публиковался в начале 1865 года в журнале «Русский вестник») квартиру Анатоля украшал поразительный объект: статуя лошади в полный рост… может быть, на нее и ориентировался Башилов, который этот вариант и читал.

Но в окончательном тексте «Войны и мира» ни картин, ни статуй в этих сценах нет. И это тоже не случайно. Толстой вводил в книгу вещный мир очень постепенно, по нарастающей. Так же медленно, как переводные картинки, проявляются отдельные темы и стилистические эффекты, чтобы повествование разворачивалось наподобие светового луча.

Первый арт-объект коротко мелькнул в седьмой главе в руке графини Ростовой: золотая табакерка с портретом мужа (вещь маленькая, но на ней изображен конкретный живой человек). В двенадцатой главе княгиня Друбецкая и ее сын Борис едут в дом умирающего Безухова, входят там в стеклянные сени между двумя шеренгами статуй в нишах (объекты большие, но кого изображают, неясно, ясно лишь, что это мертвые люди или вовсе аллегорические типы). Если продолжать метафору с рифмами, это перекрестная рифма: маленький объект обозначен конкретно, большой – абстрактно. И после этого в восемнадцатой главе появятся один за другим два наших портрета, а чуть позже рядом с портретом Екатерины – и ее бюст. Можно даже предположить, что раз здоровенный портрет в рост и бюст царицы подхватывают тему статуй, то портрет Пьера рифмуется с табакеркой, то есть он был маленьким, «карманным», а не картиной на стене. Или не карманным, а был в ходу такой, скажем, формат: деревянная плашка размером примерно с книгу, а в середину ее вмонтирован сам портретик.

И вот: может ли «обычный» читатель заметить столь тонкие решения, теперь уже не рифмы, а постепенность нарастания объектов? А если не может, зачем они вообще нужны, эти тонкие решения? Не интересы же яйцеголовых, велосипедоглазых изыскателей, унылых завсегдатаев архивов и библиотек обслуживает Толстой, расставляя по тексту эти малозаметные «пасхалки»?

Но когда «обычный» слушатель приходит в зал филармонии на симфонию Малера или Прокофьева, он тоже крайне редко способен уследить за логикой чередования тех или иных нот или структурных элементов, может попросту не отличать ноту от ноты, и это не мешает ему получать эмоции, воспринимать красоту мелодии. И «обычный» зритель в музее, любуясь полотном импрессиониста, не понимает, что желтый переходит в лимонный благодаря такому-то техническому приему. Искусство, в том числе и литература, влияет на разных уровнях, в том числе бессознательно, подспудно. Возможно, даже если ты не понимаешь, каков именно механизм воздействия, эффект оказывается сильнее.

В случай Слон попал у Льва

Я обещал вернуться к выражению «быть в случае», которое не во всех, извините за тавтологию, случаях связано с интимными отношениями. В более широком смысле это просто значит быть в доверии у какого-то высшего лица. Или высшей морды, как в басне Ивана Крылова «Слон в случае», где герой обласкан вниманием царя зверей. А звери, гадая, чем он мог так угодить Льву, выдвигают на роль ключевого именно те качества, какими могли бы гордиться сами, и, конечно, никто из них не подозревает Льва и Слона в каких-то экстремальных связях.

Когда-то в случай Слон попал у Льва.

В минуту по лесам прошла о том молва.

И там, как водится, пошли догадки,

Чем в милость втерся Слон?

Не то красив, не то забавен он;

Что за прием, что за ухватки!

Толкуют звери меж собой.

«Когда бы, – говорит, вертя хвостом, Лисица, —

Был у него пушистый хвост такой,

Я не дивилась бы». – «Или, сестрица, —

Сказал Медведь, – хотя бы по когтям

Он сделался случайным,

Никто того не счел бы чрезвычайным:

Да он и без когтей, то всем известно нам,

Да не вошел ли он в случай клыками?»

Вступился в речь их Вол:

«Уж не сочли ли их рогами?»

«Так вы не знаете, – сказал Осел,

Ушами хлопая, – чем мог он полюбиться

И в знать добиться?

А я так отгадал –

Без длинных бы ушей он в милость не попал».

Нередко мы, хотя того не примечаем,

Себя в других охотно величаем.

Примеров подобных много. Упомяну еще повесть мадам Жанлис «Простодушный», опубликованную в «Вестнике Европы» в 1804 году (№ 4). Герой там рассказывает версальские

новости, «и в одну минуту все узнали, что Король, Королева и Принцы осчастливили его, произнеся с ним несколько слов; но в сей части повествования употреблял он великое искусство, слегка упоминая о том, что, собственно, до него касалось, и показывая вид, что не придает этому большой цены, но что для того единственно приводит черты, показывающие случайность его при Дворе, чтобы сказать что-нибудь странное или забавное»: современному читателю в этой фразе хочется заменить «случайность» на «неслучайность». В другом месте той же публикации упоминается дружба с одною «знатною, сильною и случайною фамилиею»… Мы, опять же, скорее, сказали бы «неслучайною».

Нравоучительная сочинительница мадам Жанлис (1746–1830) дважды упоминается в «Войне и мире»: веселые юные Ростовы дразнят «мадам Жанлис» – скучную Веру в первой части книжки, ближе к концу Кутузов перед сражением читает ее книгу «Рыцари Лебедя». Более того – в одном из черновиков герои «Войны мира» обсуждали непосредственно «Простодушного»! На этом, впрочем, я остановлюсь, поскольку собираюсь посвятить мадам Жанлис и ее присутствию в романе Толстого отдельный очерк.

А этот, чтобы слегка развлечь подуставшего читателя, завершу заметкой из раздела «Парижские моды» того же номера «Вестника Европы»: тут на неожиданный манер развиваются темы любовников и зеркал.

Александр Мухарев

Родился в 1976 году в Днепропетровске.

Руководитель университетской литстудии «Гипсовый сад» (1996–2001), главный редактор «Вольного Листа» (1996–2006), альманаха «Арт-ШУМ» (2009–2013) и журнала новой украинской литературы «Литера Днепр» (2010–2013). Соредактор альманаха своевременной литературы «Стых» (2000–2009). Организатор и ведущий литературного клуба «Окно» при областной молодежной библиотеке им. М. А. Светлова (2005–2013). Был организатором городских, всеукраинских и международных литературных фестивалей «Крик на лужайке», «Осеннее многоточие», «От андеграунда к звездам», «Поэзия 8».

Председатель кемеровского Клуба любителей фантастики «Адаптация» при городской детско-юношеской библиотеке им. А. Береснева. Основатель КЛФ (клуба любителей фантастики) «Теплый звездолет» и «Странник» в Фёдоровке.

С 2014 года живет в Кемерове.

Днепроветровск

Листы студенческого дневника

Город, где автор прожил до прихода украинских ультраправых, считался космической столицей СССР. Там рождалась ракетная техника.

В свое время там гульбанил Нестор Махно. Позже Днепропетровск слыл кузницей кадров Брежнева. Вообще там происходило много чего интересного.

Город не из рядовых.

В 1997-м сбежал за кордон от украинской Фемиды премьер-министр Павел Лазаренко, который владел большой недвижимостью в Днепропетровске. Но в Америке он сел в тюрьму. Подельницей в его преступлениях была «газовая принцесса» Юлия Тимошенко.

В 98-м обострилась политическая борьба на Украине. В это время главного героя – студента журфака – больше интересовали литературные события, но и мимо политических он не мог пройти.

Сейчас этот город называется Днепр. Днепропетровск – машиностроительные заводы, космические технологии, фантастические поэты и писатели. Днепроветровск – студенческая жизнь, тоска по мировой культуре и вынужденное подполье.

Автору вспоминается именно Днепроветровск.

Февраль

1. Галя

Весь февраль 1998-го помещался для меня в четыре буквы – «Галя».

Она написала мне стихотворное посвящение, которое ни разу не показала и не озвучила. И загадка безумно интриговала меня.

А всё началось в троллейбусе, когда я услышал ее разговор с Аллой о писателе, которым давно зачитывался. Оказалось, что две румяные красотки с факультета журналистики тоже взыскательны к его произведениям. Я спросил Галю о чем-то, это и повлекло кутерьму наших встреч.

Она – рыжеволосая, теплая, тонкая, волшебная и уплывающая в дальние диапазоны, подобно призрачной радиоволне, фея…

Ее восхищало или удивляло странное несоответствие женского и мужского мира – мы шли в комнату, ныряли под одеяло, изучая приличные части тела, языки сплетались во взрыве прелюдии к любви, когда выключался свет, и журналы отталкивались к берегам тишины, книги отпускались в свободное плавание молчания. Но нет, страсть не накрыла нас с головой.

Галя удивляла своим выбором в музыке: ей нравились группы вроде «Иванушек», она лирически сопереживала судьбе кукол и чуть ли не рыдала вопреки тексту. «Кукла Таня, не плачь», «Кукла Маша, не плачь», «Кукла Саша, не плачь, не плачь…» Галя плакала, и ее горячие слезы плыли по моим щекам, она тонула головой в моем плече, когда мы наблюдали за звездами в общежитии близ корпусов медицинского института и разговаривали о тайнах мироздания.

Когда я немножко слег с простудой, в ее комнате завелся политолог.

Она ушла к нему. Наверное, опять же сквозь слезы и трезвые раздумья, советы с родителями. Политика важней литературы. Эксперт по реформам и социальным технологиям котируется выше, чем такой экспериментальный поэт и не менее экспериментальный эссеист, как я.

Галю трудно было забыть. И невозможно вернуть. Поэтому моя жизнь превратилась в морок.

2. На лекции

Немножко заспанное университетское утро. Лектор Ирина Никитина рассматривает события 20-30-х годов. Что еще услышишь от нее, кроме проповеди либерализма? Советский Союз – тираническая система, западный мир – свободный и открытый.

Я витал в облаках, политика по боку. Скептически внимая лектору, думал об утренней девушке. Она позвонила мне по домашнему телефону, постеснявшись, наверное, представиться. Вкратце раскритиковала или невнятно похвалила четыре страницы моих стихотворений. Плывя в инерции сна, я не успел спросить: кто вы? Где достали телефон? Кажется, она упомянула, что узнала на кафедре. Не перебивал, прислушиваясь к ее пожеланиям и оценкам. Интересно, а вдруг она специалист по русской модернистской поэзии, знаток поэтов «парижской ноты»? В моей голове начали слагаться вопросы, но в трубке пошли гудки, подчеркнувшие тайну общения. Кто же она – анонимная поклонница или настоящий критик? Я подумал о Гале. Если бы она позвонила так же загадочно!

В том, что я привлек к себе чье-то внимание, нет ничего удивительного: по рукам ходит 40–50 экземпляров моего самиздата, это только отдельного сборника, не говоря о других. Невольно бросив взгляд на лежавший передо мной свой текст № 35, я обнаружил ошибку. В слове «веселость» выпали буквы «се», и на странице пропечаталась какая-то «велость». Уж лучше бы «волость». Может, и об этой промашке сообщала незнакомка, и ее критический посыл наконец-то сплелся в констатацию: да, пролетел ты мимо, сочинитель. Раз под власть рифмованных волн вступил – изволь соблюдать законы…

А лекция продолжалась. Битвы на литературном поле между соцреализмом и модернизмом не отзывались в моем мозгу эхом увлеченности. Голос преподавателя звучал тихо и будто из-за стенки. Лекция эмоций не затронула.

В перерывах между лентами (так на Украине именуются пары) я созерцал передвижения студентов, гуляющих коридорами шестого корпуса на четвертом этаже, но в основном терял зрение в читке – растворялся без остатка в поэтических строчках Перси Биши Шелли.

3. После занятий

После занятий спустился на дно снежного стадиона. Скользнул вниз по склону, декорированному мусорными кучками. Пробирался партизанской тропой Ботанического сада к не особенно популярной калитке, выводящей в частный сектор и далее – на трамвайное кольцо. Еду сегодня первым маршрутом.

Занимаю место, смотрю в окно. «Академик Бах», – объявляет механический голос. По прямой линии от академика – улица Телевизионная и ракетно-космический центр. Сзади тает больница в окаймлении каменных заборов.

Севастопольский парк. Еще пилил да пилил до «Детского мира», где десантировался, чтобы забежать в полиграфическую фирму «Пегас».

От «Пегаса» – проторенный путь к бывшему кафе «Самовар». Вперед, к улице Бородина, в гору, оставляя Троицкую церковь за спиной, – тороплюсь запрыгнуть в салон четвёртого трамвая, пока он стоит на сонном старте. Проехать бесплатно – днепропетровский хулиганский жест.

Высаживаюсь на «Косметологической клинике». Рядышком дом Стаса Зимогляда. Взял у него биографию Артюра Рембо. Неделя жизни на изучение. «Один сезон в аду» падает в тяжелую сумку. Как ты волнуешь меня, Рембо, наркоман и близкий друг Поля Верлена, угасший в фазе ранней гениальности!

Опустились сумерки. Я в квартире отца. Любимые баррикады книг и газет, окопы толстых журналов. Антураж традиционно-филологический. Как в подобном интерьере не стать писателем?

Отец пропадал на работе. И кем он только не работал: сопровождающим на товарных поездах, рабочим на кондитерской фабрике, бухгалтером, экскурсоводом! Но по образованию он – преподаватель немецкого языка.

Родился отец в Кузбассе, там остались его корни. И в мои ранние годы он брал меня в путешествия по Сибири. Каждое лето мы поднимались по трапу на самолет и приземлялись в Новосибирске, оттуда катили автобусом в деревню Бачаты, на Щебзавод, а позже к брату отца, моему дяде Александру, – в Прокопьевск. Для меня сибирская природа была родной и милой наравне с украинской.

Одно из воспоминаний – трагедия от упущенного фиолетового кораблика: пластиковая игрушка уплыла по кузбасской речушке, и я впервые почувствовал себя обездоленным во вселенной.

Мои детские годы выпали на цепную реакцию смертей в телике. Он надрывался траурными маршами похоронных процессий. В последний путь провожали генсеков… Не умея читать, я разглядывал картинки, листал толстенные тома «Мировой истории искусств». В пять лет меня очень заинтриговали обнаженные женщины, я вырвал эти цветные и черно-белые страницы. Скорей всего, мне досталось от папы.

Отец жалел об упущениях в моем воспитании. Дед Иван в поселке Щебзавод был возмущен тем, что я не умею вести себя за столом – разговариваю, не слушаю замечаний. Он хотел отстегать меня ремнем, но папа спас от экзекуции. Так что и тогда я не испытывал страха перед властными авторитетами.

В первом классе я научился читать. В том году, в 1983-м, футболисты «Днепра» взяли золотые медали. И я вывел на заборе: «“Днепр” – чемпион Советского Союза!».

Мама и папа развелись. Мне было восемь лет. Двухкомнатную квартиру разменяли на две однокомнатные: одна – мамина на улице Суворова, а папу забросило в город Краматорск. Два или три года он выменивал квартиры и вернулся в Днепропетровск, в далекий район Левого берега, который смутно помнится мне какой-то беспритульностью. То есть был необжитым. Мы с отцом осваивали Левый берег. Записались в главные библиотеки, рассекали парковые зоны в поисках чудес.

Вспоминаются последние прилеты в Сибирь. Как-то взбирались на горную цепь Бускускана, и я отчаянно, уперто спорил по мелочам. Отец смиренно покачал головой и кротко заметил: «Ты – тяжелый человек. И в кого ты такой? Как ты будешь жить?»

Когда отец работал экскурсоводом в Днепропетровске и окрестных городах, я проездил с ним в автобусе тысячи километров: Днепродзержинск, Никополь, Запорожье, Павлоград, Кривой Рог… Города мелькали загазованными улицами социалистической индустрии, открывая и подноготную культурных, исторических событий, о которых отец с блеском рассказывал туристическим группам из Ленинграда, Киева, Харькова и так далее.

Он одобрил мой круг чтения: журналы «Юный техник», «Техника – молодежи», «Уральский следопыт», «Молодая гвардия», «Знание – сила», «Химия и жизнь», «Наука и жизнь», «Изобретатель и рационализатор», «Ровесник», «Вокруг света»…

Я вел переписку с редакциями газет и журналов. Отправлял письма в «Пионерскую правду», в редакции журналов «Юный техник», «Техника – молодежи». Приходили ответы. С моими рекомендациями считались московские профи. Что я просил? Печатайте больше рассказов и повестей Клиффорда Саймака, Кира Булычёва, Фредерика Пола, Дмитрия Биленкина, Роберта Шекли!.. Редакции слушались и повиновались.

Неудивительно, что в девять лет я был уверен на сто процентов, что стану редактором литературных журналов: не одного, а двух или трех, если не больше. Так оно и вышло.

Папа давал деньги на покупку книг. Десять рублей стоил сборник американской фантастики на семьсот с гаком страниц. И я стал фэном, интоксифицированным фантастикой. В одиннадцать лет познакомился с самиздатом: «Земля во власти волшебства» Фреда Саберхагена – первый роман, который попал мне в руки; а дальше были «Крестоносцы космоса» и «Звездный торговец», «Танцовщица из Атлантиды» Пола Андерсона, «Речной мир» Филиппа Фармера, «Человек в высоком замке», «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» Филиппа Дика и многомного романов, исполненных на печатной машинке. Каждый день я читал по роману, иногда и по два. Общался со всеми изготовителями, коллекционерами самиздата. Воодушевленно его распространял, в том числе и в школе. У меня брали читать самопальные издания даже учителя. Отец радовался моей любви к фантастической литературе. Но сам он был фанатиком хорошей литературы со стажем и с первого класса школы «подсадил» меня на классику. До пятнадцати лет я не прикасался только к поэзии. Разве это жанр? Надо разогнать фантазию на эпопею, а что во вселенной поменяется от пяти или пятисот рифмованных строк?

Следующий феномен – это авангард. В каких журналах он был? Да почти во всех! Вы откройте «Знамя», «Октябрь», «Новый мир», «Дружбу народов» или что-то наподобие их на распутье десятилетий. Приближение к авангарду! А в чистом виде – рижский «Родник», «Место печати», «Комментарии», газета «Гуманитарный фонд», неоднозначный «Митин журнал»… Многие номера этих изданий я читал сразу, как только они выходили.

Отец авангарда не понимал и не принимал, но и не возражал против моего увлечения. Это в характере времени, когда по вине нерешительных нытиков лопнул Советский Союз. На момент крушения СССР мне было четырнадцать лет.

Причем незаконное образование Украины (за которое я не голосовал и мои родители тоже) совпало с моим днем рождения. Миллионы моих сверстников встретили свое пятнадцатилетие в предательски расколотом пространстве.

Отец к тому моменту был одним из лидеров и основателей днепропетровского отделения общества «Мемориал». Но эта организация распалась, и новорожденный «Рух» – националистическое исчадие – отцу был невыносим.

После школы я провалил поступление на факультет русской филологии. Понадеялся на авось и махнул рукой на последний экзамен, посчитав, что не обязательно корпеть. Завалил. Для отца это была боль. Он вложил в меня знания и неумирающее желание жить в мире русского языка. И что же? Катастрофа!

В ту пору я – ни много и ни мало заместитель редактора альманаха «нового украинского андеграунда» (а старый был?) «Артикль», который имел хождение в Москве, Петербурге и других культурных столицах экс-СССР. Торговал книгами на базаре, но не наживался. Цены были божеские. Особенно для своих, а эта ниша стремительно расширялась, вбирая сотни-сотни персон.

С кем знакомился и дружил? В Петербурге – с людьми, близкими к семинару братьев Стругацких. Новый, 1993-й, год встретил на квартире Александра Сидоровича, где познакомился с Андреями – Чертковым и Николаевым, по телефону взял интервью у Вячеслава Рыбакова и Андрея Столярова, очно беседовал с Александрами – Тюриным и Щёголевым, первопроходцами русского киберпанка и русского триллера. В Москве были очень значимые знакомства, но с ноября 1993-го по июнь 2006-го туда не вояжировал.

Отец ободрял меня, и жили мы на последние копейки, то и дело что-то закладывая в ломбард. Торговали книгами. Круг «своих» безвозвратно исчез. Вдруг все они стали абсолютно чужими. Атомизация общества, его расслоение происходили на наших глазах.

В 1996 году я поступил в университет. Не на филологический факультет, а на журналистский. Дела пошли. Отец радовался. Мы с ним приноровились играть в «поэтические площадки». Главным строительным материалом для нас было слово «любовь». Как мы только не экспериментировали: фонарь являлся источником любви, какой-нибудь сарай на краю галактики!

В 1997–1998 годах я начал выпускать свои поэтические сборники: «Огонь и пыль», «Гетто свободы», «Разбитая истина», «Прах войны», «Страшный блеф», «Голодный рубеж» и десятки других. Отец к моим издательским проектам относился нейтрально, с некоторыми текстами он был категорически не согласен. Увы, на волне своего энтузиазма я к нему не прислушивался.

4. Включаю областное радио

Искры полемической беседы в радиоточке разгораются пламенем интеллектуальной войны. Журналист Валентина Орлова задает вопросы прозаику Александру Хургину. В центре разговора – наш город. Прозаик рассуждает о глупости украинской политики. Отдельно взятый Днепропетровск встроен в нее целиком.

Но тут вмешивается мой внутренний комментарий: а разве наш город сам эти глупости не порождает? Он уклонился от своей исторической роли. Отнюдь теперь не южная имперская столица, он стал культурным позорищем. И можно ли назвать его вершителем военной воли шестой части планеты? Отсюда ракеты до 1991 года с агрессивным прицелом смотрели на затаившихся врагов. Но город от стратегического измерения отказался, производя ныне не ракеты, а пылесосы и кастрюли.

– И чего вы хотите, Александр? – мысленно вторгаюсь я в радиобеседу. А Хургин твердит, что в Днепропетровске торжествует удручающий провинциализм.

– В каком смысле? – опять же мысленно спрашиваю я.

– Киев никогда не был и в ближайшие годы не будет для нас ориентиром, – слышу.

– Согласен. Искусство и культура у нас на порядок выше. Союзный ВПК не только ракетные комплексы производил, но и жилые районы. Появился в городе творческий дух высочайшего полета: здешние достижения еще станут объектом исследований. Фамилии назову навскидку: Аскольд Демерджи, Вольф Бухман. Эти люди подпольной природы, увы, в большинстве своем канули в Лету…

Продолжаю слушать. Хургин говорит, что жизнь в Москве много интересней, и справедливо замечает: там надо бороться, расталкивать локтями соперников. Таких повадок тут не наблюдается. Да и личностей республиканского масштаба не видно. С 1991 по 1998 год царит растерянность. «Провинциализм надо преодолеть».

– Звучит словно «Карфаген должен быть разрушен!». Браво, тезка! Но в чью пользу ликвидация провинциализма? Нелепое слово, которым фрондируешь. Почему бы тебе не вспомнить поэтов Михаила Светлова, Яна Сатуновского, Дмитрия Кедрина – имена планетарного значения, а ты о них молчок. Типа время передачи поджимает – некогда произносить. В этом – изъян твоей теории. Я бы поговорил о традициях русской культуры, о прямых связях Днепропетровска с Петербургом и Москвой.

Хургин толкует о Киеве, куда рванули переселенцы западных областей Украины – обитатели хуторов, они занимают ключевые позиции в СМИ, в административных структурах, и посему неудивительно падение украинской словесности в яму базарной эстетики, ее стыдно воспринимать.

– Да, так и есть, – поддерживаю тезку я и в то же время спорю. – Суть в том, что киевский политический рынок заполонили дремучие экземпляры – ничтожные в масштабе Содружества Независимых Государств. Они невидимы даже в пределах своего квартала. И что? Не смеши тапочки. В соотношении с оными козявками писатели Днепропетровска провинциальны?

Как бы прямо сказать Хургину всё, что думаю о его интервью? Зайду ли завтра в его газету «Торговый дом», выскажу ли свое мнение? (Нет, не зашел, все мои трепетные мысли заглохли.)

5. Как жить без Гали?

Как жить после ухода Гали? Пространство без любви одичало. Поездка в троллейбусе стала испытанием грусти. Позавчера видел гроздья пассажиров, точно праздничные шарики. Сегодня они – истосковавшиеся по детонации кумулятивные снаряды в тесноте металлических оболочек. Могут лопнуть и породить новую вселенную без воздуха – ослепительным взрывом безучастия к внутренней жизни. Какое им дело, что здесь Галя метрах в двух или трех, а также Алла – рядом стоят и говорят о модном писателе, которого недавно открыли. Ты его читал девять лет назад. Кажется, их разговор предназначен твоим ушам. Остальных не интересует фантастика, граничащая с основным потоком литературы.

В троллейбус вошел на улице Титова, вышел на проспекте Гагарина, где синей линзой вытянулся столб главного корпуса университета – прожигал стеклами приращения смыслов к тем знаниям, которые разлиты в аудиториях, на беговых дорожках стадиона, в щебетании птиц и зеленых куполах ботанического оазиса.

Как жить после ухода Гали?

У нас новый преподаватель. Третьему курсу декан факультета систем и средств массовой коммуникации представил Вячеслава Михеева – главного редактора газеты «Теленеделя». Он будет читать предмет «Практическая журналистика». Его подходы к раскрутке изданий самыесамые прогрессивные, успешные. Преподавателю нет и тридцати. В голосе и осанке – властность и вальяжность, барская расслабленность. Он демонстрировал щедрые жесты заинтересованного собеседника, приправленные иронией и простотой.

Я почему-то ассоциировал Михеева с Брежневым: тот еще типаж, чисто южнорусский колорит. Но цели разные.

Леонид Ильич – за социалистический рывок, Вячеслав – ударник труда капиталистического, и газета его – апофеоз обывательского мироощущения: выставка тем для забвения духовных исканий, замены их треском рекламных скандалов и ажиотажных репортажей. Слушал, затаив улыбку. Герой времени на сцене! Заливает о системе ценностей, чью иерархию и перевернул. Оттого правила иные действуют, освоил их – шествует к новым достижениям на ниве коммерческой прессы, добивая отходящий «Торговый дом», заткнув за пояс.

Внимал Михееву. Его субъективизм – прихоть периода и сенсационный цинизм. Такими и представляет отношения людей в обществе новая «элита». Мозг захлебывается серостью. Подобные учителя впредь будут наставлять юных журналистов. Какими станут СМИ Днепропетровска в XX веке?

Как жить после ухода Гали?

Профессор Владимир Буряк остановил в глубине коридора учебного корпуса. Завтра у него переезд из комнатушки на Третьем Левобережном в общежитие невдалеке от Нового моста, вторая остановка после реки, которую редкая птица пролетит до середины. Необходимо перетащить мебель: грузовик прикатит утром. Отметим дельце творческим общением. Помогут и друзья – философ Саша Варшавский, филолог Юра, с которыми Буряк странствовал в фольклорных экспедициях по селам Днепропетровской области. Почему бы не помочь?

Зашел в офис «Артикля» на пересечении улиц Серова и Комсомольской, напротив – столовая «Спартак». Подвальная галерея с потрясающими ароматами блюд, кажется, кулинарные изыски выпрыгивают с полотен прямиком на поднос. В детстве тут десятки раз обедал с отцом, когда он водил сюда экскурсионные группы. Знатные воспоминания – запахи поднимаются из скважин памяти.

Как жить после ухода Гали?

Трамвай № 1 переместил от Госбанка и Губернаторского особняка до гостиницы «Украина» и отвез к фонтану, а дальше за поворотами ворвался гигантский Градусник, как съедобный гриб на потеху зрения. Особенным холодом от холма потянуло, будто бы резиновая растяжка – минуты тягучие в холостом шипении, бормотании колес.

«Осторожно, снегопад!» Рельсы покрылись белым налетом и чуточку похолодели: как по парафину скользит трамвай, норовя скатиться под холм. Одышка движения, пробуксовка в гибельном следовании, кисельное замедление.

В Доме ученых Ирина Никитина, как год назад и два, в киноклубе «Мысль» показывает «Кордебалет» – фильм о том, как в нью-йоркскую труппу набирают молодых танцоров, изнуряя их конкурсными номерами. Из тысячи конкурсантов остаются единицы. Зачем смотреть повторно? Из мотива сопричастности, желания вновь окунуться во флюиды любви. Видеть картину глазами любимой девушки – чудо и счастье.

Истории танцоров меня сейчас не прельстили. Вызвал скепсис игравший заправилу мюзикла Майкл Дуглас.

Капиталистический дух опротивел настолько, что я поступил абсурдно. Мамоне насолил тем, что приобрел ворох периодики: харьковское «Арт Мисто», «Популярную газету», «Комсомольскую правду» и «Днепр вечерний». Да, раздразнил Михеев не на шутку – влил-таки любопытство к прессе. Заразил газетным энтузиазмом так, что руки зачесались настрочить какие-то заметки и предложить хозяевам ходовой бумаги.

Как жить после ухода Гали?

Студентка-второкурсница факультета международных отношений Наталья Акиньшина вызволяла меня из любовной депрессии: рассказывала о девушке Лене – русской филологине пятого курса. Видел ее в далеких закоулках частного сектора в ашраме кришнаитов, куда случайно завернул во время прогулки по неведомым дотоле улицам Днепропетровска в районе газового хозяйства.

«Лена относится к тебе с вниманием и считает, что ты продолжатель в прозе традиции Владимира Маканина – его последнего романа…» Высокая девушка, рыжая. Вспомнил ее.

Нехватка любви породила парадоксальный интерес. Захватывающим показался второй том хрестоматии «Украинское слово» – оповидання (рассказы) та вирши Тодеся Осмачки, Евгена Плужника, Валерьяна Пидмогильного (некоторые утверждают, что его роман «Город» опередил Жана-Поля Сартра в становлении экзистенциализма), Микола Зеров понравился 50/50. Это всё лютые враги советской власти. Испытал радость от чтения Бажана, Лятуринской, Барки, Телиги – в этом контексте испил отличный оригинальный вар литературы: не знаю – переводились ли вещи на русский язык, в художественной ценности им отказать нельзя. Раз нет у меня любви к прекрасной даме – украинская классика предстает чрезвычайно привлекательной.

В добавочный восторг привела книга Ж. Карре «Жизнь и приключения Артура Рембо» в переводе Бенедикта Лившица – замечательный переводчик.

6. Противопоставление садов

Девяносто восьмой год шел у меня под знаком творчества – если не сочинял что-нибудь, так активно читал прозу и поэзию. Буквы на бумаге заглушали боль распада лучшей на свете страны, уносили в причудливые западные миры.

В главном корпусе ДГУ, чей фасад граничит с Ботаническим садом, на первом, третьем и двенадцатом этажах вывесил объявление о литературной студии «Гипсовый сад». Черно-белая бумага выделяется на фоне пестрых плакатов, зазывающих на концерты, студенческие собрания, в клубы по изучению иностранных языков.

В дизайне моей афиши философская обреченность: жирный крест делит поверхность листа на четыре части. Каждая часть обозначает тему. Например, «Новая литература января». Подразумеваем обзор толстых литературных журналов.

До начала физкультуры побегал в стеклянной колбе, как неутомимый колобок. В девять утра прикатил в спортивный зал. Были упражнения в беге, в прыганьях через козла, в попытке забраться под потолок по канату…

От спортивного дворца до шестого корпуса – путь близкий через край недостроенных зданий. Серые панельные дома, стальные ангары, обходные дороги и лазейки в заборах. Группа однокурсников плелась к аудитории, в аппендикс факультета систем и средств массовой коммуникации.

На факультете журналистики наблюдалась пропорция: тридцать человек в группе, из них четверо-пятеро ребят, остальные – девушки. Из пяти один или два парня интересовались литературой. Девушек, неравнодушных к словесности, найти сложнее.

Саше Гусеву (прозаику, ныне известному в Киеве кинокритику-западнику) принес экземпляр своего малотиражного сборника «Страшный блеф». Самое любопытное в нем – отзыв на книгу «Хакеры». В феврале 1998 года редко еще попадались издания о «звездах компьютерного подполья». Изюминка сборника – устрашающее описание коммунальной квартиры, в которой я жил с отцом до декабря 1997 года.

Тезка пообещал познакомить со своей прозой – заканчивает повесть в жанре черного детектива. Украина как место действия его не привлекает. Америка и только Америка. Доделает и принесет распечатку. «Хорошо, договорились!» Вечером поехал на Левый берег, на улицу Осеннюю, к журналисту и поэту Александру Разумному. Он сказал, что появилась компания молодых поэтов, они себя манифестируют в ближайшее время. Мы сидели на кухне и обменивались новостями. Второй том Бориса Слуцкого я ему вернул, взял третий. Вместе с теменью за окнами в квартире накапливалась какая-то тоска.

Редко забредают на улицу Осеннюю маршрутки. Надо на проспект газеты «Правда» выбраться, чтобы успеть домой. То ли на улицу Суворова, то ли на Героев Сталинграда – куда сегодня причалить: к отцу или к матери? Конечно, лучше ближе к университету. Чтобы завтра утром потопать на занятия пешком.

Моросящий дождь сменился мелким снегом с резким ветром. А дай-ка к Гале зайду!

Забежал в общежитие. Галя расставила точки над «i». Мы останемся друзьями, и не более. У нее появился некто по фамилии Ермоленко, который учится на социолога или политолога, и с ним она видит свою будущность.

Огорченный, я уже не троллейбусом, а пешим ходом подминал холм: от магазина «Медицинская техника» до свадебного салона «Юность», оставил позади комбинат «Детская игрушка», производственные площади аграрной корпорации, Дом таксистов и остальные достопримечательности проспекта Кирова.

Поднимался кварталами тусклого электрического света, чтобы нырнуть вбок, шел в сторону парка Богдана Хмельницкого. Нет. Оборвал шаг – к отцу сейчас не хочу. Не в настроении. К маме! На улицу Суворова.

Приходили на ум совершенно негуманистические строки. Хулиганские и обидные, оскорбительные для себя самого.

У мамы спасался чтением Александра Блока – как раз просматривал февральские сочинения разных лет: с 1902 года по 1918-й. Что-то в природе февраля есть недоброе и предательское. Буржуазная революция какая-то…

7. Вспять

Иду по своим делам и поворачиваю вспять. Ломаю маршрут из-за окрика однокурсника, которому, хоть в лепешку разбейся, а надо вернуть книгу Дидро. Со дна оврага, в котором простирается стадион, вздымаю очи на пригорок и различаю человечка, орущего пронзительным и срывающимся от ветра голосом – он перекрикивает снежную стену, а мне понадобится не только переступить ее, но еще и не соскользнуть по глине в пропасть. Осторожно, как канатоходец, выискиваю узенькую тропинку – она же представляется и кардиограммой ситуации, символической синусоидой. К счастью, почти не запачкался – лишь ботинки зачерпнули чернозем и глину. Это до приличного сугроба, который сыграет роль салфетки – освободит от грязи обувь. Сокурсник ведь и предупреждал: здесь очень грязно! Он спустился на десяток шагов, и мы повстречались – книгу он взял.

А я вновь устремился к стадиону, чтобы не опоздать к отъезду. Обещал помочь с погрузкой-разгрузкой вещей профессору.

На краю стадиона – Александр Гусев, сообщает: через час начнется пресс-конференция с женой президента Людмилой Кучмой.

– Ты можешь на ней побывать! Представиться корреспондентом газеты «Я» и задать пару-тройку острейших вопросов.

– Товарищ, не могу! Ангажирован в дорогу. Да и что может рассказать супруга Леонида Даниловича? О прочитанных в январе и феврале художественных произведениях – об этом бы послушал; о подъеме культурного уровня в Днепропетровске на момент 20 февраля 1998 года – тоже интересно. Однако у нее программа показная: благотворительность, передача новейшего оборудования в поликлиники. Журналистов используют как тряпочки: протрут об акции в эфире, скормят в газету – и никаких проблем.

Профессор Буряк ждал у деканата. Вышли во двор, где сгрудились иномарки, в малом числе авто отечественного производства. Грузовик домчал к областной телестудии. Приняли новую смену добровольцев. Ехать разрешают в кабине грузовика, в кузове – нельзя. ГАИ включило дополнительную бдительность. Мало ли что! В городе жена президента – это не шутка.

Владимир Буряк предложил воспользоваться общественным транспортом – проехать трамваем три-четыре остановки к памятнику-танку генерала Пушкина. Дальше троллейбусом продираться до какого-то массива Победы. Там предстоит выгрузка и загрузка пожитков преподавателя. Ребята поздоровей – Акимов и Варшавский – тесно набились в кабину. Кто-то еще ждет и в пункте назначения. Успели ли вынести шкаф, мешки с рукописями, мудреные сокровища теоретика средств массовой коммуникации, исследователя фольклора электричек и студенческой мифологии?

Троллейбуса не видно. Решил топать к Обелиску Славы, от него вниз и сквозь бетонные расщелины, которые напротив стены Виктора Цоя, где возвышается железнодорожное полотно – гремят сонные или чересчур бодрые составы. Проберусь лабиринтами каменных лестниц, обсаженных деревьями и кустами, выйду к пузатому ангару института физкультуры – там и дождусь транспортного потока.

Нет пробок в движении близ реки, сюда лучами нацелены маршруты из центра. Но салоны транспорта привычно перегружены. Висеть приходится и на подножке. Давка подобна анестезии: мысли улетучиваются. Людской наркоз пьянит – жизнь перестает страшить.

Дом обнаружил не сразу – плутал дворами. Работа закипела. Книжный шкаф несли с одиннадцатого этажа в кузов грузовика (не вмещался в лифт) и по новому адресу поднимали на восьмой этаж. В лифт заносили канапе, пуфики, многочисленные узелки, рулоны каких-то тканей, разнообразную мелочь. Отдельное внимание – рукописям. Для творческих ребят это баснословный клад.

Филологи Юрий Акимов и Александр Варшавский, журналисты Олег Гаевой и я действовали согласованно, точно муравьи. От улицы Космической до нового места жительства Владимира Дмитриевича Буряка прокатились на такси. Затем – в обратном порядке – распахнули входные двери. Вещи легкие и емкие поднимали лифтом, а громоздкий шкаф волокли по этажам, стараясь не разбить на поворотах.

Отрывками в голове крутились воспоминания о вчерашнем кинофильме «Кордебалет». Девушка не выдержала нервного напряжения из-за того, что не попала в танцевальное шоу, и ее на грандиозной скорости скорая помощь отвозит в больницу – срыв.

Под конец перевозки, когда градом катит пот и рубашки можно выжимать в тазик, появляется Сергей Буряк – приемный сын учителя.

В начале девятого вечера накрыли ужин. Хотелось заполировать переезд. Выпил бутылку пива и лишнее – три стакана водки. Закуска была приличной: вареная и жареная картошка, сыр, хлеб, колбаса и шипучий «спрайт», увеличивающий жажду.

Все, кроме меня, были этническими украинцами. Неудивительно, что речь зашла о ценности национального самосознания. Как русский человек, я не слушал молча, а говорил, какое волшебное впечатление произвела на меня в детстве Сибирь: Новокузнецк, Прокопьевск, Киселёвск, Бачаты. Оттуда и моя любовь к России. Заметил: после поездок в Кузбасс почему-то менялась архитектура Днепропетровска – поразительная связь! В общую картину единого пространства вливались энергетические токи новостроек. В семь и восемь лет я находил взаимодействия уличных пейзажей вне расстояний: перемещение сил роста, которые к перестройке ослабли – погасли созидательные импульсы. Тема не нашла отклика. Ребята не понимали, как Сибирь – край каторжан – могла влиять на наш город? И для меня это загадка, в этом, безусловно, что-то тайное.

– Сашку больше не наливать! – прокомментировал Владимир Буряк.

Собравшиеся отпускали остроты и шутки. Блистали юмористические эскапады. За их плечами – фольклорные экспедиции, общение со старожилами сёл, которые берегут крупицы традиционного уклада.

В половине десятого вечера покинул восьмой этаж, неровным шагом последовал на другую сторону проезжей части, где остановился один из последних троллейбусов – повезло.

Три остановки – и я в центре Днепропетровска. Странное дело: на пути увидел телевизионщика Владимира Фёдорова – в прошлом году участвовал на 34-м канале в его передаче «Потеха». Был август и дождь. Мои длинные волосы впитали влагу, спутались на голове и создали образ дикобраза: в таком виде я предстал перед телезрителями. Во время съемки чувствовал, как поднимается пар от сорочки: духота в студии. Дожди в Днепропетровске бывают не только теплые, но и горячие, словно кипяток. Причина тому – множество промышленных производств.

Поздоровался с Фёдоровым и Екатериной Шаповал.

Пожелал спокойной ночи.

В пьяном настроении брел по улице Серова, пересекал сквер Ленина и шел вдоль улицы Пушкина, свернул в угловой двор: поднял глаза на третий этаж – горит свет! Вообразил, что такому гостю, как я, в одиннадцать часов, когда сплошная темнота заволокла территорию Украины, Юрий Малиночка обрадуется безмерно. Постоял у двери в раздумье. Не нужно! Совесть не позволила портить отдых творческой семье.

Кое-как доковылял на улицу Героев Сталинграда, не пошел к маме – рухнул дома на диван и плохо спал. Фанатично накинулся на мандарины – пятнадцать сжевал, и всё равно в горле шелестела пустыня с неугасимым требованием: пить, пить и еще раз пить! В монолитной мгле просыпался, как лунатик, автоматически готовил смородиновый напиток в объеме двух или трех литров, жадно вливал в раскаленную глотку и проваливался в забытьё.

8. Мама

Мне всегда не хватало бабушки и дедушки по материнской линии – их не стало еще до моего рождения. Видимо, поэтому мама и не раздумывала – уехала вслед за отцом из Кузбасса в Днепропетровск, на Украину. Никто не останавливал… Тогда ей было восемнадцать.

Она говорила, что надеялась жить-поживать у дяди моего отца – полковника, который обещал помочь отцу с работой, а ей с учебой. Но вышло так, что дядя угорел в бане. Отравился угарным газом. Пришлось маме и папе начинать в Днепропетровске почти с нуля. Папа поселил жену на квартиру к супруге этого дяди, а сам ютился по разным общежитиям, меняя и места работы.

Тетка строго наказала, чтобы мама училась в техникуме на отлично. Так и было. Пятерки в выпускном документе и лучшие характеристики на работе.

Мамина пробивная энергия помогла им с отцом поселиться в коммуналке на улице Харьковской – в самом центре Днепропетровска.

Туда она приехала в 1967 году, а в 1976-м на свет появился я. Ждали, что будет девочка. Но получился я – богатырь в маму и задумчивый малый в отца.

Эпизод из раннего детства: я купаюсь в гигантской ванне вместе с мамой. Я проникался бесконечностью пространства, в электрическом блеске и вздымающемся плеске мне казалось – нет границы теплой воды. И на этом фоне возвышалась прекрасная богиня – мама.

Мы жили в коммунальной квартире. Соседкой была сумасшедшая женщина, которая иногда врывалась в нашу комнату под разными предлогами: соль попросить или чайник… Она успевала побормотать-поколдовать над кроваткой, где я дремал, и матери приходилось выгонять ее с боем.

Мама возила гулять меня в коляске через несколько кварталов по Набережной. Мы вторгались в парковую зону Комсомольского острова, прежде посетив парк Шевченко. Фантастические скульптуры животных забавляли взор – олени, кони, лоси, огромные кабаны и львы. Они казались живыми, созданными одухотворенно.

Мост на Комсомольский открывал толщи темных вод Днепра. Детский ужас был без повода и без причин – страх перед жизнью, когда ты еще лишен голоса и слов.

Особо завладевал вниманием телевизор. Он был не свой, а соседский. Планету накрывала истерия возможной ядерной войны. Иногда заставки на экране врезались в глаза и пугали до глубины души. Железная клешня робота раздавливает Землю, как спелое яблоко, и в черноту космоса разлетаются магматические прожилки.

Но в год Олимпиады, когда мне исполнилось четыре, мама, папа и я переехали с улицы Харьковской на улицу Днепропетровскую. В отдельную двухкомнатную квартиру на третьем этаже. Дом примыкал к троллейбусному депо. Рогатые металлические монстры на колесах – добрые и приветливые создания – просыпались и засыпали рядом. Стоило перемахнуть за забор, и ты с ними – можешь спрятаться в салоне.

Мама поступила в Донецкий институт и периодически вояжировала в сердцевину Донбасса. Однажды я ее не узнал. Кто в комнате? Ослепительная блондинка утверждала, что она – моя мама. Но как ей поверить? Похожая фигурка: силуэт, руки, ноги, движения, поворот головы… Мне пять. Засомневался: ты не моя мама! Мама рассмеялась и обняла. Объяснила, что покрасила волосы. В это было трудно поверить. Сложно осознать.

Мама и папа не ограничивали мое детство. Гулять я мог, сколько хотел. Расстояния были покорны свободе – я исследовал научные лаборатории, там с ребятами зачерпывал пробирки, какой-то экспериментальный инструментарий. Из пробирок мы делали плевательницы или просто разбивали их на рельсах. Какие-то составы регулярно сновали в окрестностях, где размещались и промышленные объекты. Антураж, как в «Сталкере» – детвора в поиске философских идей.

В школу я пошел через год после смерти днепропетровского и союзного властителя Леонида Ильича Брежнева. В СШ № 89 – сталинский размах: высоченное здание, патриархальные ступени, грандиозные классные помещения, отдающие мифологией академизма с ее загадочными ретортами, околдовывающими механизмами фундаментальной науки.

Я влюбился в учебники, коллекционировал их. Матери нравилась моя тяга к знаниям.

В 1985 году к власти пришел Горбачев. Отец, как всегда, слушал «Немецкую волну» или «Би-би-си», а мама нашла себе бойфренда – заместителя директора шинного завода.

Мама с папой разошлись. Мы с мамой переселились на улицу Суворова, и я перевелся в школу № 120. Это была школа не интеллигентского, а пролетарского профиля. Многие мои интеллектуальные иллюзии разбились вдребезги. Окунулся в упрощенный мир отношений в среде ровесников.

Из интеллектуального рая инженерных кадров я попал в чистилище вульгарных обывателей. Подружился с сыном партийного секретаря города, доставал у него редкие книги: «О скитаниях вечных и о Земле» Рэя Брэдбери, «Звездные дневники Иона Тихого» Станислава Лема, все номенклатурные беллетристические богатства были мои, имел их по блату.

Мама работала инспектором по качеству питания, и мы с ней посещали дворцы культуры, театры, концертные залы, филармонию – дегустировали лучшее из меню и насыщались духовно.

Мама предпочитала историческую литературу и документальную. Закат перестройки обрушился тоннами антисталинских публикаций.

Мне казалось, что мама особо не беспокоится о СССР. Да и кто волновался? Большинство проголосовало за сохранение. А я голосовать не мог – не позволял возраст.

Август 19-й, год на дворе 1991-й. Я узнал о ГКЧП, когда шел цыганскими кварталами. Мама, как и все, взволновалась. Какую сторону поддержит Днепропетровск?

С тринадцати лет я жил на две квартиры. Когда хочется прохлады и какой-нибудь запеканки, а то и киселя, – остаюсь у матери. Если довольствуюсь картофельным пюре или чипсами да переизбытком чтения – у отца торможу.

Но иногда терялся в лабиринтах тусовки. Поднимал на уши родителей, а они – милицию, чтобы меня разыскать. Тусовка курсировала от кафе «Карабах» до «Самовара», от кафе «Снежинка» до «Пингвина», от Дворца пионеров, где обитал рок-клуб, до каких-то невнятных флэтов на массиве Фрунзенском.

Я активно читал фантастический самиздат и так же активно впитывал соки подпольной культуры, которая изобиловала своим самиздатом: «Рок-лабораторией», допустим.

Кроме того, стоял я и у истоков альманаха «Артикль», выходившего под вывеской «Новый украинский андеграунд».

Мама тусовку не понимала и не принимала. Чего хотят неформалы? Расширения сознания?

Помню, как пришел в «Самовар» с перепечаткой Филипа Дика «Солнечная лотерея», еще при Союзе. Какой-то смешливый верзила осудил: «Ты чё, умником прикидываешься?» Идиотское подозрение.

Мама категорически не хотела, чтобы я исследовал авангард, вникал в полистилистику или в метареализм. В ноябре 1993-го я был в Москве и названивал Дмитрию Пригову, Нине Искренко и другим авангардистам. Были телефоны. «Не связывайся с ними!» Ее не слушал. Пылко популяризировал экспериментальную поэзию.

9. Поэтическая культура

На улице Юрия Савченко зашел в гости к Юрию Малиночке – основателю и бессменному редактору малотиражного альманаха «Артикль», который пять лет назад, в 1993 году, стал выходить с подзаголовком «Новый украинский андеграунд». Хотя если подумать – а был ли старый украинский андеграунд?

Уж где-где, а в Днепропетровске украинское буржуазное националистическое подполье преследовалось неслабо: кого-то за решетку отправляли, кто-то уезжал подальше из режимного города. В столице космических ракет строго наблюдали за творческими процессами.

Подполье стало поднимать голову в 1988–89 годах, когда на проспекте Карла Маркса на стендах прессы появился «Форум» с проклятиями в адрес московской власти. В 89-м толпа взбудораженных руховцев пронесла желто-голубой флаг мимо театра имени Тараса Шевченко. Кому-то это было нужно.

На книжном базаре появились рэкетиры. Будущего директора издательства «Даймон» Игоря Тертышного парни в кожаных куртках отвели за сухой фонтан, и он померился с ними «крышами» (примирился, точней):

«Да, я вижу, вы – серьезные ребята…» Предложил им какую-то работу.

«Артикль» напирал на термин «украинский», но я в это издание вносил русский контекст. И когда после публикации в «Артикле» на всю страницу в 30–40 повторениях срамного словечка из трех букв сделалось невмоготу – ушел из проекта, но мое место пустовало недолго. Заместителем редактора стала Юлия Гринберг, и теперь Юра Малиночка сообща с ней выпускает очередные номера. Я по старой дружбе захожу пообщаться.

Возвратил Юре кассету группы «Выход» и киевский журнал «Ковчег». Песни не впечатлили совсем – пустота. О «Ковчеге» тоже сказать нечего. Поэтическая культура в Киеве сильно уступает Москве и Питеру.

Оставил Малиночке свой «Фетиш судьбы». Взял почитать «Стихотворения» Поплавского – лучик надежды в удушливом мороке.

Русский поэт Борис Поплавский в Париже чувствовал себя точно так же, как и мы, днепропетровские – самые преданные ревнители советского строя – в плену чужой культуры, но ему она шла на пользу. Поэт, впрыснутый в стихию французской вселенной, отвечал всё же родной идентификации: так же и русские граждане на Украине оказались в сумеречной зоне между традиционной малороссийской реальностью и галицийской.

Корневым ощущением являлась принадлежность к советскому и русскому. Ситуация у русских была сложней, чем у Поплавского. С уходом границ Советского Союза русские авторы на Украине получили экстремальный опыт игнорирования со стороны официальной культуры, то есть свидомых («сознательных» украинцев), управителей, толкнувших их в пропасть второго и третьего ряда литературной иерархии. Кто в первом ряду? Можно перечислить десятки журналов, издательств от «Витчизны», «Сучасности», «Свитовида», «Киева» до «Монастырского острова», пестующих западную волну писателей, поедающих год за годом пространство русской словесности.

Русские на Украине наивно полагали, что собственную идентичность надо продолжать в стране, ставшей абсолютно чужой. До поры весьма забавно было видеть цирк украинских националистов, их феерический карнавал. Это веселит ровно до той грани, пока тебе не крикнут:

«Москаль, собирай пожитки! Чемодан – вокзал – Россия». Но ты не внимаешь оклику, все-таки остаешься здесь до последнего – идеалист, рожденный в СССР.

Может, потому я и назвал свой сборник «Фетиш судьбы», имея в виду поэму Блока «Крест судьбы» и то, что жизнь могла бы развернуться иначе. Может, в этом выплеске отчаяния, в репортажах, рифмованных простынях, в дневниковых откровениях и коротких стишатах детонирует послание – за творческий федерализм! Если русским на Украине не дают пространства – они его создадут сами, только бы не лезли со своими указаниями последователи Мазепы. Первой в сборнике стояла минипоэма «Солнце Бедных Утех», прозрачно намекая на СБУ. Вечер я провел в театре поэзии «Весна». Видел днепропетровских сочинителей – Александра Покровского и Татьяну Заславскую, Сергея Бурлакова, участвующего в выборной гонке от партии «зеленых» (он метил в народные депутаты Украины) и Татьяну Лобанову. Покровский – строитель, чуть не вместе с Ельциным работал. Заславская – редактор детской газеты «Я». Бурлаков – руководитель отделения СП СССР в Днепропетровской области. Лобанова – библиотекарь в медицинском институте.

Как ведет себя литератор в двадцать один год? Раздает свои брошюрки направо и налево. Сборники «Гениальный грех» и «Гаити» в разных сочетаниях (кому один, кому оба) вручил названным выше и каким-то еще двум незнакомым женщинам – те показались больно заинтересованными в неофициальной поэзии.

Неизвестный мужчина сунул в руки несколько листков с текстом о философском учении Бентама, это 40-е годы XIX века, отстой о понятии долга. Что ж, принимаю к сведению. Точно так же, как я к Бентаму, если не более скептично, могут отнестись и к моим бумагам литераторы и барышни, взявшие всякие «Гаити». Подобно мультипликационному попугаю они могут заладить: «Таити… Таити… нас и тут неплохо кормят!»

Кого еще видел в сутолоке дня? Павла Чиненкова. Два года назад участвовал в его самиздатовском «Металл-прорыве», напечатал в весеннем номере какой-то стишок о гении и канализации. Звучит примерно так:

«Всякий гений цивилизации ходит по лабиринту вселенной, как по канализации…» Не было в 1996 году оптимистических ноток. Увы, нет их и в 1998-м.

Сегодня не пошел на музыкальную биржу. После кассеты ленинградской группы «Выход» ничего слушать не хотелось.

Терзал чистые листы множеством букв. Купил десять тетрадок в клетку – ни дня без страницы, перефразируя Юрия Олешу.

Мой отец, Анатолий Иванович Мухарев, извлек из почтового ящика журнальный улов: сегодня к нам пришли молодежный «Ровесник» и публицистический «Огонек». Вечер перестал быть скучным.

Я попытался увидеться с Галей. Выяснил, она еще не вернулась из Кривого Рога. В общежитии напоролся на злую вахтершу, которая грубо и нетерпеливо поторопила меня выйти в стужу и метель февральских сумерек.

10. Магазин «Пегас»

Открыл сборник «А друзья остаются» Михаила Селезнёва – стихотворения фронтовика, опального в советские годы поэта: он вступил в схватку с безжалостным чудовищем – бюрократической системой на предприятии. Намеревался улучшить быт и трудовой ритм в работе, а столкнулся со стеной административного неприятия: потому и не печатали, замалчивали, делали невидимым на фоне днепропетровской плеяды комсомольских поэтов – Игоря Пуппо, Сергея Бурлакова и других.

Интерес к личности Селезнёва сфокусировала перестроечная волна. Он оказался в поле зрения читающих стихи. Ничего крамольного и бунтарского в них не было – запрет наложили по партийному недоразумению. Перед глазами – традиционная советская лирика, производственная жизнь без прикрас и какой-либо лжи. Кое-где сквозит несогласие с руководящим аппаратом, полемика с номенклатурной машиной. Кого ныне этим удивишь?

Жаль, в брежневские времена остро не хватало общественной дискуссии.

Почитал и кинулся в уличный водоворот. Одно из обязательных мест воскресных посещений – городская библиотека. Сдал томик «А друзья остаются». Непрожеванные куски стихотворений затрудняли дыхание. Так бывает с обедом – ешь торопливо, не запиваешь, и горло под угрозой завала продуктами питания: кашляешь от гнева, кто-то с размаху бьет по спине, краснеешь, потому что пронзает боль и выдуманный страх. Жадность – ужас. От жадности сам не свой. Не надо быть прожорливым и всеядным! Давишься от собственной жабы – мученический читатель. Еще две книги отправил в библиотеку.

Вышел на улицу Московскую, а затем на проспект Карла Маркса. Встречаю супружескую пару Орлянских: Олега – университетского преподавателя физики, и Светлану – учителя астрономии в средней школе № 120. Светлана учила мой класс понимать язык планет и звезд. Олег привел меня, четырнадцатилетнего, в клуб любителей фантастики при Союзе писателей, которым рулил Александр Кочетков – будущий секретарь Леонида Кучмы. Олег и Светлана – творческая интеллигенция. У них резонный вопрос в духе рыночного перелома, повергшего многих на самое дно бытия:

– Сейчас все газеты продажные. Куда ты, далекий от политической конъюнктуры авангардист, пойдешь работать? Сформулировали неточно. Не называю себя авангардистом. Определяю другим словом – сопротивленец. Арсенал творческих стилей сопротивления разный – авангардный или классический, традиционный или экспериментальный… Зависит от конкретного периода. Бороться можно и нужно всегда – человеческий организм не должен загнивать. С какими газетами сотрудничать – покажет время. Надо подчеркнуть первое в моем направлении – антикапитализм, дальше по ситуации. Второе – русский язык, пространство идентификации, ощущение корней не должно исчезать, сужаться или падать в мимикрию; наоборот должно развиваться, расширяться, порождать широкий охват мыслительного влияния.

Да, признаться, своим вопросом Орлянские застали меня врасплох. Подстраиваться под гнилой и убийственный капитализм я не намерен, а механизмы борьбы с ним выстраиваются только сейчас, на исходе тысячелетия, на территории СССР – осмысленного фронта, к сожалению, еще не видно.

Читальный зал городской библиотеки. Вчитался в исследование о незавидной жизни Велимира Хлебникова в начале 1920 года. Друзья вытащили его из психиатрической лечебницы и поселили в дом, из окон которого поэт наблюдал безжалостные сцены гражданского усмирения: из них выкристаллизовалась поэма «Председатель чеки». У Велимира диагностировали биполярное расстройство. Порой он безоговорочно одобрял действия красной власти, а то, по словам автора исследования, испытывал издевательские – аллергические – реакции на происходящее, захлебывался ими перед смертью.

11. В троллейбусе

И не подумаешь, что дата особая – 23 февраля. О Дне защитника Отечества не скажет ни плакат на стене, ни мятый листок – советские праздники затираются, и только инерция в народе продлевает им жизнь.

Утром в главном корпусе, стоящем на входе в парк, я по привычке развесил объявления о «Гипсовом саде». Не слишком ли поздно? Послезавтра увидим, как афиша подействует. Интерес к современным писателям не просматривается в лицах студентов. Читают они по программе: шаг вправо или влево от нее представляется лишним.

Система высшего образования дистанцировалась и от народа: кто ее выпускники? Она в стадии перехода на европейские стандарты, которые опять-таки не перекликаются с традициями советскими.

Неудивительно, что и литературная студия на переломе учебных дел видится пережитком: на Западе университеты поддерживают поэтов, на Украине, в Днепропетровске им ноль внимания.

Переименовали Днепропетровский государственный университет (ДГУ) в ДНУ (национальный университет), вот и пошли ко ДНУ, оказались на самом дне, эстетическом и этическом. Подзаголовок изменили, от прежнего названия – «300 лет воссоединения Украины с Россией» – отказались, а в противовес историческому имени поставили литературное имя Олеся Гончара. Тут писатель Гончар играет роль динамита – взрывает системный мир высокоорганизованного места, пуская его под откос в логику распада и разрыва связей.

Общался с Натальей Акиньшиной. Она похвалилась, что успешно справилась с поручением декана Владимира Демченко.

– Какое у тебя было поручение?

Промолчала. Вот интересно: а я бы с ним справился? Было бы здорово по заданию Демченко оживить – вдохнуть энергию в проект студенческой газеты факультета систем и средств массовой коммуникации, она последние годы в спячке. На заре девяностых ее редактировал Павел Динец, затем по эстафете она передавалась младшим курсам, кто-то не успел ее схватить. Мог бы взяться за «Студкейс», но, боюсь, вмешается политика – установка на поддержку европейского вектора Украины. Не хочется свиристеть в русофобскую дудку и лить воду на мельницу врагов. Почему другие не берутся? Причина проста – студентов накрыла волна лени, равнодушия и наплевизма.

Сдал книгу Шамиссо в университетскую библиотеку, и почему-то испортилось настроение. Жаль было с книгой прощаться? Пошел на ленту о мове. Воспринимал украинский язык с агрессией: какие только не озвучивались вредные мысли о злых коммунистах и голодоморе – сколько можно травить пропагандистскую ересь? Берется одна из книг, изданных на деньги канадской диаспоры, насаждается в сознание будущих журналистов. Ложные зерна прорастают антисоветскими сюжетами ТВ, газетными и журнальными поливами, радиотеррором – этого всего не хочется видеть и слышать за версту.

Занятия прошли. Меня заждались городские дороги в сторону Левого берега. В индустриальной библиотеке я оставил давние «Огоньки», а оттуда сократил пару кварталов к улице Осенней. Зашел в квартиру Разумного. Обсудили «Стихотворения и поэмы» Андрея Поспелова.

Александр Разумный протянул мне газеты «Теленеделя» и «Парк юмора». Дома просмотрел – макулатура и дрянь. Уж лучше бы сразу отдать на растопку в село, чем различать буквы – ни малейшего смыслового узора от чтения и близко не возникло: сумбур, а не музыка. Тираж приличный – люди покупают за неимением лучшего. Заглаживают мозговые извилины в потоке развлечений.

Разумный говорил вполне разумные вещи, как-никак – заочный выпускник Московского литературного института. Он располагал редкими сведениями. К примеру, позвал в литературный салон Людмилы Селищевой на следующий день.

День заканчивался. И вспомнился утренний троллейбус, в котором я встретил знакомого журналиста Тимура Шаврова, еще трезвого. В вечернем троллейбусе – пьяная молодежь и наравне с ней – персонаж по прозвищу Гоголь. Он неутомимый путешественник, популяризатор рок-музыки. Проехался по Советскому Союзу с ветерком любопытных знакомств, дружил с роковыми музыкантами, закупал по бросовым ценам товар для ценителей жанра и до поры до времени не отставал от понимания мировых процессов. Только сейчас у него красный нос, язык вяло шевелится под влиянием алкоголя.

Пять лет назад редактор альманаха «нового украинского андеграунда» заказал мне сделать интервью с Гоголем, но тот не пришел на условленное место. Его напрасно ждала бутылка…

Видимо, в 1993 году его мнение интересовало окололитературную публику. В 1998-м оно не влияет на творческую погоду: миновал звездный час. Но как тип это ценный кадр, достойный главы в книге о неформальных течениях молодежи в Днепропетровске 80-х и 90-х годов, сопоставимый с Татьяной Мазуркевич или Димой Десятериком.

Исторический Гоголь – человек, и поговорил бы с ним в троллейбусе, но не оказалось под рукой диктофона и свободного времени.

В ночной сон уходил под беседу с модельером Андреем Бартеньевым по ТВ, он нес чепуху о российском флаге, и ни в какие ворота его авангардные прогоны не лезли.

12. Мама и милиция

Ирина Михайловна Никитина читала лекцию по зарубежной литературе XX века, которая девяносто лет назад взрывалась на интеллектуальных полях Европы хищными сенсациями, отдаваясь ответными книгами, журналами, поэтическими направлениями в России.

Почему-то я отстраненно внимал словам преподавателя. Носом клевал буквы, точней, шариковой ручкой в печатном виде печально выводил их в клетчатой тетради, снабжая реальность бытия художественным содержанием. Именно сырьем, сырой нефтью, которую спустя лет пятнадцать или двадцать надо будет обработать в могучее топливо для движения в бессмертие и вечность. Если всё пойдет по идеальному сценарию.

Фантастическим громом рухнул в аудиторию душераздирающий звонок – лента закончилась, и студенты высыпали в коридор. Как пестрые колеса, унеслись по этажам или, как фантики, осели в углах что-то пересуживать, бить козырями авторитетные доводы старших.

Меня на ходу остановил Владимир Буряк, он будто очнулся – выполз из-под завала подсознательных рифм и образов, проделывающих свою работу помимо воли в режиме автоматизма.

– Сашко, я тоби прынис деяки номеры часописа «Артикль».

И что тут молвить? Учтивое «дякую», взять экземпляры, понять – это мой билет в салон Людмилы Селищевой. Начитавшись Марселя Пруста, я предполагал, что поэтический салон – толпа аристократов, которые говорят и о предметных вещах. Имеют возможность в печать двинуть кое-какие сочинения. Буряк открыл мне дверь в это сообщество, но реальность ничего и близкого не имела с парижским эстетизмом. Салон – это просто фигура речи.

Я кивнул Буряку в знак благодарности и по цепи ассоциаций вспомнил о своем долге, почему бы и его не вернуть? Достаю из пакета увесистый второй том «Украинского слова», ловлю Антона Панкевича, пребывающего в дремотном спокойствии.

– Спасибо за хрестоматию. Жаль, что с ее страниц брызжет ядовитая слюна русофобии. Но раз такие отравленные звезды зажигают на Украине, это кому-нибудь нужно: предателям, ультранационалистам, западным агентам, но не мне и не лучшим друзьям, которые, заглянув в оглавление, раскусили бы на раз, кто все эти Олены Телиги, Стефаники. Узорно пишут, но вредно читать.

А писать очень даже хотелось: водопадом недавних впечатлений топить бумажные листы. Много-много предложений, абзацев, импульсивных периодов изливал в тетрадку, и что в итоге? Стержень исписался. Попросил Александра Гусева стерженек одолжить, а он целую ручку сунул да забыл после занятий забрать: инструмент профессиональный нырнул в изгиб брошюры желтой…

Лилия Темченко – заместитель декана – объявила мне и нескольким однокурсникам о необходимости поставить прививку от дифтерии. В 1996 году я открыл дверь квартиры официальным людям, и мне сделали укол, выбора не было. В ультимативной форме приказали подставить плечо под шприц. На краткий миг погасло соображение, мир накрыли зеленые сумерки, по руке табуном пробежались голодные муравьи, срывая кожу одичавшей лавиной. Вакцина украинского производства в крови подобна смерти. Ах, зачем запретили доставку и распространение братских российских лекарств?

Дабы отвлечься от проблем и ритмов современности – сосредоточился в чтении. Наконец-то и Перси Биши Шелли – лирика его последних лет и поэма «Королева Маб» показались чудесными. Видимо, на контрасте с томом «украинского слова» (чуть «сала» не сказал). Хотя, может, и мотивы народного самосознания транспортировались по мостам бродячих сюжетов. Наверное, противоречий все-таки не было: английская ли поэзия или украинская. Качество не подкачало. Вроде бы.

С осени прошлого года я познакомился с молодыми поэтами, которым нет и восемнадцати: Сергеем Теслей и Сергеем Быковым. Встретился с ними на музыкальной бирже. Их заинтересовали выпуски моего «Вольного Листа».

Они звонят по телефону и делятся сказочными планами, образец им – двадцатые годы советского времени, когда множество течений кроили карту поэтического пространства русского языка. Тесля тяготеет к экспериментам в области постмодерна, когда может пострадать не только он сам, но и сопредельные люди. Быков настроен на волну песен «Гражданской обороны» и футуризма, более равновесен. Эти ребята в самом начале пути. Но захотят ли стать поэтами? Изберут иные реализации: музыку, видеосъемку, театральную режиссуру, актерство – да мало ли чего. Боюсь, что системно помочь им не смогу. Ещё и сам не знаю, куда поведут меня дневниковые тропки.

Еще до прихода в университет рано утром гостил у Стаса Зимогляда (поэт, неформал и тусовщик) – с этого и следовало бы описывать день. Мы ударились в ностальгию: какие наши годы! Вспомнили, как помянули Виктора Цоя в центре Днепропетровска во дворике неподалеку от известного в СССР кафе «Карабах». Взобрались на опасную крышу, нависшую над беседками детского сада. В наших руках были бутылки: несколько винных и одна «мицного казацкого напия».

Разумеется, выпивали увлеченно в пропорции экстремальной: так, словно в горле булькали не высокие градусы, а плескалась обычная вода из-под крана. Набрались до дальше некуда. Окружали нас девушки, побуждали на подвиги.

Одну из них я усадил на колено и неловко повернул голову, из несдержанного рта что-то оборвалось вниз. Ужаснулся до такой степени, что и гибель не казалась чрезмерной.

Кошмар длился долго – шатаясь, мы переместились в кафе «Пингвин». Там уже сил не осталось. Упал я под витриной как подстреленный. Стас шевелился где-то рядом. Нас задержала милиция – отвезла в участок. Мне пятнадцать лет, ему – восемнадцать. Он умудрился выйти на своих двоих. Меня парализовало, и как только больно ни колотили милиционеры, сознание витало над телом, от жестких тычков чувства не возвращались.

За мной приехала мама. Под нос ворвался спазматический эффект нашатыря, какие-то проблески затеплились в мозгу. Она заплатила большой штраф и увезла меня домой. Три, а может, четыре дня провалялся я в постели, блуждая по мирам беспредельного мрака и оглупления. Мама и милиция спасли мою жизнь.

Почему я появился у Зимогляда? Его брат Игорь работает на радио. Нужно было показать наметки передачи к 8 Марта. В ранний час его не застал, а вечером увидел картину: Игорь вспыхнул творческим активизмом. Уселся на полу в комнате – устелил под ногами листки со стихами, прозой, какими-то интервью и подобно крабу ползал, смыкая клешни над сокровищами, пятился из угла в угол. Он даже и в таком приступе сочинительской инвентаризации что-то придумывал – шевелил губами, шепелявил странные слова. Да и диван он тоже накрыл снегом своих радиоактивных рукописей: от них шли действительные излучения, меняющие облик интерьера. Ощущал, что человек в расстройстве – систематизация включала в нем непредвиденные механизмы действий.

Он горячо говорил, прошивая воздух исповедальными интонациями.

Лет шесть назад я потерял стихи Игоря – оттого чувствовал безмерную вину, они канули в неизвестность. Может, этой утратой я лишил автора почвы под ногами? Его голос иногда скандировал, порой по-таежному рычал… Контуры радиопередачи с ним обсуждать бесполезно. Вернул Игорю и Стасу Зимоглядам книгу о скитаниях Артюра Рембо, прихватил поэзию Бенедиктова и Фернандо Пессоа да пошел к отцу ночевать. Пройти всего десятка два домов по улице Героев Сталинграда. Нет, опять изменил решение – отправляюсь к матери.

На часах 22:00. Совсем не детское время. Позвонил Малиночке:

– Извини, ты знаешь, завтра я не появлюсь на представлении «Стихотворений и поэм» Поспелова, но хотелось бы уточнить, где располагается Дом архитекторов? К стыду – запамятовал. На улице Артёма или на улице Карла Либкнехта: чуть ниже бара «Нектар»?

Юра подсказал. Посоветую знакомым посетить презентацию.

13. Литературный фон

Три дня осталось до весны. Природа подверглась нападению луж: повсюду тает снег, под ногами трещит пленка льда и растекается месиво грязи, кидаясь на сапоги, ботинки, туфли, брюки, низко болтающиеся пакеты, сумки, зонты или трости.

Город выдыхает зиму и вдыхает активность студенческих проектов, но не факт, что молодые конъюнктурщики несут жизнь в окружающую вселенную улиц, площадей, непрезентабельных кварталов, брошенных заводов. А вдруг это всего лишь имитация чуждых, гибельных прихотей?

Владислав Сергеев пригласил меня в литературно-художественную газету «Литавры», чтобы диагностировать состояние Днепропетровска по части его культурной самобытности – окончательно ли покинуло здоровье организм города, остались ли очаги духовного иммунитета к веяниям, которые восхваляют западный образ успешности, когда на друзей смотришь как на конкурентов.

Неужели молодежи не осталось ничего, кроме американских и европейских суррогатов здесь, в центре Украины? Похоже, стоящие за «Литаврами» не противятся такой участи: намерены бить в барабаны украинского национализма, прикрываясь эфемерным европейским курсом, а социальные материалы – левая публицистика и поэзия – им нужны для отвода глаз, для разнообразия меню, чтобы кишки не слипались от неудобоваримой и тошнотворной бандеровщины.

Осваивают гранты – зазывают уже письменников из Ивано-Франковска, начинают подбирать кадры для грядущих акций на ниве публичных выступлений в омертвевшем пространстве днепропетровской словесности. Что можно предложить в качестве противоядия? Только наивные листочки стихотворений: «Звезда футуристического взрыва» с посвящением Елене Борщевской, комплекты «Голодный рубеж» и «Гетто свободы» – рифмованные видения картины будущих войн в местности близкой, которые во многом созвучны песням «Гражданской обороны». Теперь этих сборников не отыскать, ни «Праха войны», ни «Реанимобиля». Разве что на улице Воронцова, на Левом берегу, в берлоге Артемия Зайца – он говорил, что коллекционирует мой самиздат, и при необходимости вызывался вернуть артефакты.

Что еще дал почитать Славе Сергееву? (Он студенческий активист, функционер при новой украинской власти, конъюнктурщик.)

«Гаити». Оттуда могу процитировать:

Поэты конца девяностых —

Цивилизованный свет.

Ценители тонкостей острых,

Создатели вечных планет…

Иначе оцениваю сейчас. Критично. Каждая строчка – неправда, выспренно-фальшивая. О каком «цивилизованном свете» речь? Советский Союз – суперцивилизация, его развалили предатели-комсомольцы, обустроившиеся в научно-творческих центрах по уничтожению сверхдержавы, и партийные боссы, давшие отмашку на разграбление. Сверхгосударство создавало и могло еще немало сотворить «вечных планет», подобных шедевру (оцените сложность производственной кооперации!) – многоразовому космическому кораблю «Буран». Было проиграно всё. Ценителями тонкостей острых.

И «Вольный Лист» № 4 Сергееву вручил – пусть изучает и ясно поймет, что наши дорожки – параллельные прямые и никогда не сойдутся в общих интересах. Перерожденцы – люди советского мировоззрения, пошедшие в услужение к украинским националистам – жалкие ничтожества, но раз готовы печатать – даю, что не чересчур провокационно, и кое-какие строфы Сергееву понравились. Например, вот эти отрывки:

Безработный – участник бунта.

Нечеткий шаг, нос красен.

Он и его затосковавшая хунта

В романе описаны, который опасен.

Дождь хищно грозы плевал

В обветшалое лицо досуга.

Проехались…

Рухнул в дыру самосвал —

Похоронили в дороге друга.

Он сказал: «Да, это песня!» Только кто её споёт? Подобных вещей много – тетрадные клочья изнемогают от нашествия букв.

Пообещал Славе через неделю сколотить подборку стихотворений в «Литавры». Он сказал, что ему нужны анархические произведения. Да, и такие найдутся. Раз уж в Днепропетровске русская имперская идея уступает, на сцену притаскивается анархизм. И как поборемся с этим? Переворот близок. Голыми руками против металлического натиска? Местный анархизм влиятелен, его истоки в двадцатых годах, когда долгое время в Екатеринославе хозяйничал Нестор Махно, – влияние батьки возрождается в поколении не признающих как дух капитализма, так и советскую традицию.

Появился третий путь, который на руку националистам, потому что раскалывает русское сопротивление.

Распрощался с куратором проекта «Литавры» и переместился в офис Малиночки на улицу Комсомольскую, а Юра всё никак не сконцентрируется – не выдаст новый «Артикль». Оставил для Ани Федотовой десять гривен, она заканчивает набор моей брошюры «Фетиш судьбы». Возможно, в первой половине марта отпечатают на ризографе штук пятьдесят – это будет мой самый большой сборник, страниц на сорок. В него войдут мини-поэмы, репортажи, манифесты, кратчайшие стишки, дневниковые записи, микроскопические эссе и другие творения, написанные в декабре 1996 года. Посмотрю, как отреагирует литературное сообщество Днепропетровска (обратите внимание: какая аббревиатура – ЛСД…) на это издание. Как-то повлияет оно на здешний контекст или камнем упадет в реку без минимальных кругов-колебаний на поверхности равнодушной воды?

Маленький секрет – брошюра и гордость, в ней заряд внутренней силы, ощущение того, что жизнь все-таки недаром движется по выбоинам украинского регресса, и его можно повернуть вспять, сделать вокруг себя литературный фон – горизонт для полета в будущее, бегущее вразрез планам захватчиков из-за океана, которым вольготно в постсоветском хаосе.

Забрал у Малиночки молодежный журнал за январь-1998. Хорошо, что московская подписка в городской библиотечной системе пока не сокращается – до столицы нашей Родины расстояние смешное: ночь в плацкарте – и ты ступаешь по Красной площади под наблюдением Кремля как нормальный человек.

Путь мой отмечен проспектом Кирова. На остановке, устремленной вниз, вижу Мирослава Байдака (неформал, панк, сидел в тюрьме, алкоголик). Не подарить ли ему «Гаити»? Поэзию для анархической субкультуры. Не уймется зуд щедрого распространения. От него никуда не деться – сейчас не могу избавиться, хочу подобно мономану удивить знакомых и друзей своими сочинениями. Мирослав говорит, что гостил у товарища в Павлограде. Успел надышаться химическим привкусом еще не распиленных боеголовок межконтинентальных баллистических ракет – их умопомрачительным топливом? Он назвал прозвище того, кто его приютил, но из-за шума резво рванувших автомобилей я услышал «Хвор». К Хвору ездил. Главное, чтобы ты сам не хворал!

Байдак улыбнулся и прочитал стихотворение. Интересно, эмоциональный рисунок и беспокоящее напряжение.

– А ты мог бы на бумаге изобразить? Напечатаю в скором выпуске «Вольного Листа».

Вытаскиваю ручку и блокнот. Мирослав Байдак выводит каракули на клеточном обрывке. Криво и косо, но разберу. Слово дал – опубликую. Жму руку Мирославу и заскакиваю в троллейбус – меня обсчитывает кондуктор, ей мелочи мало. Спорить бесполезно. Она в ауте безапелляционной правоты. Утверждает, что я не добавил для приобретения билета энные копейки. Смела горсть монет в подол, где звенела выручка, и ничего не докажешь.

«Возьмите пятак – это вам подарок мой к весне и самому замечательному празднику на планете…» Пять копеек опускаю ей в ладонь, вновь щелкают двери – захлопывается и этот отрезок реальности. Рогатый транспорт дребезжит, скатываясь на уровень областной налоговой инспекции, редакции газеты «Комсомольская правда» в ее днепропетровском варианте и еще ниже.

А ведь и дома успел побывать – наскоро перекусил. Для ребят из «Гипсового сада» купил печенье и мандарины – не грызть же им стены, бетонные перегородки на тринадцатом этаже главного корпуса ДНУ, давясь чувством голода в предвкушении полемических пикировок. Они заточены под крутой разбор свежих поэтических и прозаических наработок. С университетской страстью изучим строение авторских миров, извлекая нити подоплек – тайных, подспудных смыслов.

Недолго ждал студийцев. Они не запылились – да и как могли покрыться звездной пылью, когда дождь в гармонии со снегом шлепает опаздывающих чавкающей грязью?

Сергей Тесля и Саша Гусев оказались фанатичными киноманьяками. Жонглировали осведомленностью. Десятки фамилий режиссеров подбрасывали к потолку, гремели актерские имена – полоскали уши тех, кому важнейшее искусство не делает погоды в повседневности. Тесля талдычил с европейской стороны, Гусев топил за Голливуд, и это логично – пишет сценарий про копов, черный нуар. Детский киноклуб, а не интеллектуальная организация по штурму высот литературных.

Стас Зимогляд и его приятель – политолог Паша со второго курса – послушали и начали зевать. Соскучилась по прозе и поэзии филолог Ксения Молоткова. Раньше всех покинула «Гипсовый сад» – ушла в сад настоящий, ботанический, гулять Евой по эдемскому раздолью. Лифт съел этажи у Ксении, а ножки привели к деревьям, оранжереям, к тропинкам растительных планет, где ей не встретились следы невиданных зверей.

Посетовал перед собравшимися:

– Вы знаете, мы сейчас обсуждаем превосходные события мировой словесности, чуть ли не лауреатов Нобеля да и кинематографа, но на улице Карла Либкнехта в Доме архитектора в эти минуты идет представление книги Андрея Поспелова «Стихотворения и поэмы». Как жаль, что не успеем туда! Надо было подумать о выезде, но теперь поздно мобилизоваться…

Трамваи под вечер спят, медленно шевелятся в густом клее пробок, и на шоссе будем долго вариться-томиться в котлах – железных чревах утомленных машин. Так что потолкуем!

– Кто хочет прочитать новенькое?

Непривычно легкой ощущалась сумка. Не отягощала ее книга драм и поэм Перси Биши Шелли – до студии сдал ее в библиотеку. Под конец книги надоело листать страницы, читать. Уж слишком вязко и длинно лепится одно за другим. Читаю с мукой предисловие к поэзии Фердинанда Пессоа: как много псевдонимов и личностей-клонов придумал этот автор! Мифологией застил дни свои: был мифом и погонял мифы. Сквозной миф.

Однако студия «Гипсовый сад» вдохновила шквалом разнобоя, отнюдь не смутила взрывом непересекающихся реплик – появилось желание загодя готовить объявление, чтобы кого-то из посторонних подсадить на крючок. Охота и рыбалка, ёлки-палки!

Надумал уже завтра первый, третий да двенадцатый этажи первого корпуса ДНУ облепить своей листовкой – украсить рекламные места. Потешу воображение тем, что быть студентом-литератором не горько в сей день – 25 февраля 1998 года. Но и естественно – после ночи – 26 февраля.

Повстречался канадец. Молчаливый. Да Сергей Тармасин, пыхнувший какого-то зелья в подворотне. Хотя версия дежурная, почудиться могло: тезка Есенина отказался-таки «втыкнуть драп» – обиделся пионер, обратившийся к нему с этой затеей, обескураженно сник.

Центр Днепропетровска в девяностых – рассадник наркомании. И подпольной продажи фальсифицированной водки. Не шучу. От улицы Карла Либкнехта и Центральной до площади Ленина, улицы Челюскина и прочих – вотчина наркоманов, беспризорных детей, прячущихся в аварийных домах. Однажды услышал краем уха обычный треп: «Бабка пенсию получила – дюжину лазоревых железяк, и охота потратить на эфедрин. Зарядить баян в изнеможении – такая усталость…»

А может, это был вечер галлюцинаций, который частенько случается в окрестностях Центрального универмага, «Детского мира», гостиницы «Центральной».

Наркоманы мрут с ужасающей скоростью. Сегодня Змей был – завтра ускользнул в щель мрака небытия изза передозировки. Будущего нет наркоманам, как пела британская музыкальная группа, состоящая из наркоманов. Для остальных будущее возможно.

14. Конец февраля

Под конец февраля у меня иссякли деньги. На проезд пришлось занимать две гривны у Дмитрия Объедкова. Сокурсник с факультета международных отношений безропотно одолжил, добавив:

– Не робей и не стесняйся! Дело житейское.

(Дмитрий Объедков – единственный из журналистов-международников выпуска 2001 года, кто защитил диплом на тройку и умер вскоре после окончания ДГУ.)

Аудитория в конце коридора, в боковом ответвлении на пятом этаже физико-математического корпуса – помещение, обставленное рядами громоздких парт. Свободного пространства мало: оно возле доски да ближе к окну, где установлен книжный шкаф, – к нему и тянется рука, чтобы вернуть на полку ветхий журнал «Вопросы литературы» за январь – февраль 1992 года.

Шесть лет назад вышел номер и, к моей радости, попал на факультет журналистики, а я сегодня, 26 февраля, возвращаю туда, откуда взял, – пусть и другие студенты поплещутся в потопе теоретических страниц, повествующих о былом и нынешнем с научной колокольни.

Наталью Иванову – преподавателя культурологии – я попросил принести книгу Йохана Хейзинга «Homo Ludens». Она не забыла и после ленты, которую провела с вдохновением, протягивает. Беру и благодарю.

Оглушительный звон оповестил о начале перемены. Первое занятие – разгон сна, еще не все пробудились. Оттого заторможенные, неторопливые шаги к двери. Как будто лекционное колдовство заморозило скорость наших реакций насквозь. Кадры замедленной съемки – впечатление замерзающего времени готово фальшиво сверкнуть в ожидании типичных разговоров о том, как проблематично на Украине в канун весны.

Сложности – индивидуальны, но с одной справляюсь наверняка: две гривны отдаю Диме Объедкову. Вчера одолжил на транспортные расходы, теперь говорю «спасибо!» и если нужны рецензии на театральные постановки – пожалуйста, обращайся. Да только с разумением предмета.

В прошлом году оказал «медвежью услугу» Игорю Туркеничу: отозвался о «Шопениане» – спектакле, просмотренном в театре оперы и балета. Кто мог предположить, что Игорь не знаком с индийской мифологией? У него затребовали пояснить, расшифровать образ гигантского яйца и выпадающей из него стайки инопланетян. В ответ – молчание, взгляд исподлобья или неубедительное мычание чистого непонимания. Да и надо было всего лишь сказать: яйцо – это символ зарождающейся вселенной, а инопланетные творцы – наши прародители, космические сеятели, бросившие зерна на вспаханные поля Земли. Так и возникли люди. Ему поставили двойку. Хорошо, что в угол не поставили.

Вспоминал, как вчера Сергей Тесля досаждал Александру Гусеву в споре о европейском и американском кино. Саша спокойно, академично восхвалял США – заокеанскую индустрию грез. Серега эмоционально жестикулировал, разошелся в комплиментах. Утверждал, что режиссеры Британии, Франции, Германии и актеры на порядок выше. Его не перекричишь и не переубедишь. Весь мир против Америки! У кого возражения? Так случилось: «Свободная Европа» истерикой заглушила «Голос Америки».

15. Кафе «Тройка»

Завтра февраль кончится. Я отягощен проблемой денег. Не хватает мелочи на транспорт. Гривну взял в долг у тезки Гусева – понадобился гелиевый стержень.

В троллейбусе от улицы Титова до проспекта Гагарина – Гладышев, боюсь не вспомнить его имя, затерялось в студенческой сутолоке незапланированных встреч.

Гладышев замещает руководителя юношеской литературной студии Игоря Петровича Пуппо. Студия в подвале игровых и технических секций обретается в ближайшей подворотне от областной детской библиотеки на улице Дзержинского. Низкие потолки препятствуют распрямлению амбициозных акселератов: смотреть свысока здесь затруднительно в прямом смысле.

Проносится по улицам троллейбус, и в такт мельтешению кварталов – разговор о том, как мельчает система образования будущих филологов.

– Товарищ, – я говорю, – пять лет назад поступал на русский филфак и даже поспорил на ящик водки – обещал напоить начинающую писательницу Олю в случае поступления. Да провалил последний экзамен. Так вот, знакомый поступил, и его я недавно видел. Летом 1993-го мы говорили о Хлебникове, Маяковском, Кручёных. А сейчас тот бросил читать: не интересуется прозой, поэзией. Отравился он яблоком современного филологического познания, профессионально копаться в окаменелостях нынешней словесности не хочет. Впрочем, вдруг это исключение? Всякое случается. Кто-то из равнодушных филологов станет увлеченным читателем, вырастет в критика, популяризатора сегодняшней литературы?

Гладышев толкует об ином: увеличивается прием на украинскую филологию за счет оттока русской. Студенты о поэтах и писателях теперешней России – ни слухом ни духом. Кто сейчас в роли властителей мысли? Виктор Пелевин – король публикаций «Нового мира» и «Знамени». Какая-нибудь Людмила Петрушевская… Их опусы на уровне классики конца девятнадцатого и начала двадцатого столетия? Какой материал – такое и отношение. Научные конференции в университете погрязли в рассуждениях об акмеизме и символизме – это последний писк в исследовательской моде. Даже до метареалистов, концептуалистов и метаметафористов днепропетровские филологи не дотянулись – может, и хорошо. От «измов» толку нет. Единственный нормальный – реализм. Да, но посчитай, товарищ, еще фантастику, разросшуюся десятками, а то и сотнями побочных направлений.

Приближается громадина главного корпуса ДНУ – значит, нам к нему дорога. Взбегаю по этажам для расклейки объявлений о мартовском сборе «Гипсового сада», ристалище, как обычно, в лаборатории украинского фольклора: станем алхимиками. Пока не взорвемся в масштабах вселенной – испытаем на прочность уши, речевой аппарат, умы, обозначая и вычисляя болевые точки времени.

Поднимаюсь. На лестничной клетке бушуют маскарадные волны: Дима Липин – филолог немецкий, Марина – русский филолог, Лилия Тихонова – поэтесса и рок-певица, эпатажный Паштет. Лифты наполняются телами. Студенты и преподаватели мчат вверх, этажи падают к их ногам цифрами на электронном табло.

Увлеченность моя в продвижении литературной студии забавляет историков и филологов. Казалось бы, это их культовая территория – пастбище, где они могут разгуляться – жевать интересную травку свежих, экологически безопасных новостей, резвиться в мыслях и при желании давать молоко потрясающих эссе. Нет-нет, они не появляются в «Гипсовом саду». Мудрствуют в общежитии, как обозленные сварщики, матерятся до голодных колик и не охочи к духовной пище, не действуют их органы поедания в стороне от блюд из разряда «самобытных».

Путь к журналистам лежит через стадион. Привычное расстояние от края ботанического парка до вершины оврага и асфальтовой дорожки за шлагбаумом пересекаю в бодром темпе.

– Владимир Дмитриевич, а вы принесли журналы?

Буряк морщится, лоб хмурится, слышатся шутливые интонации:

– Звиняй, старый я. Покы що читаю.

Ладно, пусть библиотека с возвратом номеров подождет – кандидат наук знаниями насыщается. Скоро его изыскания обогатятся терминологией невиданной, взятой прямиком из московских изданий. Теория журналистики днепропетровского университета настроена на волну столицы нашей Родины. Прекрасно – не буду торопить: изучает, и замечательно.

Наталье Ивановне Ивановой – преподавателю культурологии – обещал и принес «Артикль» 1994 (№ 10–11), в номере – мой литературный дебют, и в выходных данных написано: «Александр Мухарев – заместитель главного редактора». Ровно четыре года назад подборка стихотворений предстала читательскому суду, припоминаю отдельные строки:

Истины стены

Над берегом бегом

Дня перемены

Меняют успехом.

О чем, спросите вы? О том, что исторические стены могут падать, и очень быстро. Наглядный пример – Берлинская стена. И возникает новый день, который под руинами подлинного народовластия вводит иные пароли успеха: шифры и коды западного вторжения.

Еще отрывок:

Холод из форточки

Синхронен треску телевизора.

Закутанная по уши ситуация —

Знаю ее радость и геноцид.

Так было и есть на Украине, допустим, в Днепропетровске.

Отопительный сезон выполняется из ряда вон плохо. Когда на улице температура минусовая, в квартире продирает озноб, и никакой анестезии. Ложь телевизора – как соль на сало: кому-то жизнь облегчает, а кого-то выводит на протестные митинги. Российский природный газ – единственное спасение в лютом холоде и обогреватели, которых днем с огнем. Россия – это радость, нынешний холодомор – геноцид, разумеется.

Также процитирую и такой фрагмент:

Когда будущего узкая бритва

Сотрет с пьяной рожи хмель и пожар,

Признаюсь в том, что исполнил давнюю клятву…

За дословность не ручаюсь: четыре года минуло! Да, вы угадали – это про Ельцина. Когда же бритва справедливости с его портрета слижет хмельной пожар?

Эти и другие стишки прочитает Наталья Иванова. Посоветовал ей обратить внимание на остроумную поэму Андрея Жвакина «Ангел сюрреализма». Две строчки из нее навсегда застряли в моей памяти, до последнего вздоха:

Мой вопрос к человеку в троллейбусе:

– Вы выходите из собственного тела?

Время исчезает. Не успеваешь моргнуть глазом, как четыре часа растворились в котле читального зала городской библиотеки. Тут всё предрасположено к тому, чтобы не замечать действительности. Высокие потолки, просторное помещение и любимое место у окна – иллюминатор во внешний космос. Отрываешь взгляд от печатной страницы и наблюдаешь картины трамвайной остановки, рассекающей аллею, тянущуюся посреди проспекта Карла Маркса. На пересечении гостиницы «Украина» и с другой стороны центрального универмага, кажется, ты в клещах или в тисках. Движение толп человеческих порождает особое внимание к окружающему миру: центр Днепропетровска, точно воронка, ускоряет время к масштабу: секунда – час, засасывает в забвение или выбрасывает на высоту житейских обобщений. Читальный зал библиотеки – островок бессмертия. Ты – вечный читатель на городском празднике жизни. А может, больше четырех часов прошло?

Очи ничего, кроме чтения, и знать не хотят. В двенадцатом «Знамени» за прошлый (1997) год упоминается Герман Лукомников – поэт, известный под псевдонимом Бонифаций. Вспомнилось, как останавливался у него в Москве в ноябре девяносто третьего года. Был комендантский режим в столице, и лица всех выражали скорбь по погибшим в боях народного восстания, которое безжалостно подавили.

Главред «Артикля» Юрий Малиночка посоветовал поселиться у Вилли Мельникова – дал его телефон, и по приезде на Курский вокзал я тут же позвонил этому фотографу и полиглоту, но получил отказ в ночлеге. Что делать? Поехал в редакцию «Гуманитарного фонда», где познакомился с земляком Игорем Сидом, он и сотрудники газеты порекомендовали Бонифация: примет. Да, согласился приютить. Если бы не Руслан Запасчиков, могло быть всё хорошо, но это уже другая история. Поразило в «Гуманитарном фонде» изобилие книг: двухкомнатное пространство с простецким компьютером наполнено поэтическими сборниками Константина Кедрова, Николая Байтова, Нины Искренко, Алексея Парщикова – лежали нераспечатанными пачками в рост баскетболиста, и стопы газет кидались в глаза экспериментальной версткой. Пришло понимание, что нахожусь в одном из центров авангардной жизни Москвы.

Вообразил себя в библиотеке, как на борту океанского лайнера. Посмотрел в иллюминатор. Кого вижу? Алексей Щуров или Щупов: буква «р» или «п» в его фамилии – не смею констатировать. Одноклассник. В одной школе учились с 1983 по 1985 год. И страшно боялись козла.

На уроках физкультуры я пугался спортивного снаряда: вдруг с разбега ударюсь на середине или далеко-далеко перелечу? Ползание по канату внушало легкий ужас высоты: не закачает ли под куполом школьного цирка?

Другом по несчастью оказался Щупов (или Щуров). Конечно, все эти комплексы мы победили. Но что заметил? Во втором или третьем классе Алексей сочинял рассказики, вирши. Но почему его имя до сих пор не в литературе Днепропетровска? Хотя бы в районном еженедельнике Красногвардейского или Кировского. Захотелось выскочить на проспект – затормозить Лёшу: как творческие «узбеки»? Успехи нарастают? Не дно же ты скребешь, а царапаешь небо? Человек исчез невидимкой. Показалось, что это АЩ?

Последний аккорд в концерте чтения – стихотворения Дерека Уолкотта в «Иностранной литературе». Удивила «неслыханная простота» поэзии нобелевского лауреата: всё ясно и понятно в переводе на русский язык. Наверное, поэты-лауреаты Нобеля более схожи, чем прозаики. Бродский, Уолкотт, Перс и другие – не только политические взгляды их роднят, но и стилистика. Когда-нибудь критики и теоретики проанализируют, если на русском издадут всех-всех лауреатов.

Я вышел в сумерки, когда истекли последние минуты библиотечного обслуживания. Для контраста нырнул в музыкальную пучину кафе «Тройка» за фасадом «Детского мира», где сворачивает первый трамвай, – тут недобитые остатки неформальной молодежи со временем играют, приспосабливаясь к реалиям капитализма, в минимальной степени ему сопротивляясь. Тематика песен мало чем отличается от эстрадной продукции ТВ.

Пел Дмитрий по прозвищу Шериф. Первое – восхищение пивом (чем не «Дискотека авария» днепропетровского розлива?). Второе – о красотке и водке (конкуренция с разномастным шансоном в пропаганде внутреннего приема сорокоградусной жидкости). Третье – о том, как «радуга своей непорочностью капает на мозги» (не это ли мотив раскрученной группы «Монгол Шуудан», местная перепева). Четвертое – как мне хреново (распространенное настроение в девяностые годы, когда приватизационный каток загубил миллионы жизней советских людей).

В «Тройке» – тоскливый набор лиц, на сцене уходящего в пустоту времени те, кто мог бы сказать пару-тройку слов для будущей книги о подпольной культуре (или антикультуре) Днепропетровска на переломе восьмидесятых и девяностых: Евгений Янчицкий – лидер музыкальной группы «Гнездо черепахи», Дмитрий Викторов по прозвищу Дик (по автору романа «Помутнение»).

Чувствуется в предпоследний день зимы, что нынешняя атмосфера больше никогда и нигде не повторится, точно застывшая правда поселилась в углах кафе и с каждой репликой она усиливается, чтобы опасть увядшим рекламным листком и впредь не тревожить никого из нового тысячелетия. О чем думают эти ребята, пьющие крепкие напитки? Даже знать не хочется, потому что литературный водораздел, а еще кинематографический, культурный, образовательный лег между нами. Да, они могут с интересом потреблять необычные стихотворения и романы, но боюсь, что внутренней энергии ни у одного из присутствующих не хватит, чтобы сотворить и выпустить самую захудалую книжку, где-нибудь напечататься или организовать концерт, который бы приобрел мифический и легендарный вес. Почему у меня вдруг гордыня, откуда явилась? Неужели четыре часа в читальном зале городской библиотеки так повлияли на сознание?

На закуску появляется Гоголь. Вот уж кого не ждали. Он пьян, городит невесть что. Дик из жалости наливает стакан. Протягивает Гоголю. Это и становится символом «Тройки»: братание и распитие алкоголя условного автора «Помутнения» с не менее условным автором «Мертвых душ».

Генеральную уборку бы провести в городе. Хотя бы для начала в культурном и эстетическом измерении. Все упадочные анекдоты написать и выставить на всеобщее обозрение, чтобы Днепропетровск понимал, куда он плывет, к чему стремится в канун глобальной смены декораций.

16. Краски переживаний

Приснилась добровольно-принудительная акция: в большинстве продуктовых магазинов, универсамов, тенётах подземных переходов запестрели объявления

«Мы дарим вечную жизнь!». Выстроились две очереди. В первой – наши милые граждане в простой одежде и наивной надежде стать бессмертными личностями. Вливаются в поток, идущий на переделку, – теряются обновленцы за черными шторами.

Затем в сияющем громе праздничной музыки торжествует вторая очередь – выходят существа со стандартным блеском в глазах – рядами счастливых биороботов. Облачены в белые корпуса, мигающие переливом кнопок. В лицах – высшая гармония, радость включена, бесконечна в фантастических усмешках и ужимках. Что сделали с ними в тесных кабинках, какие операции над психикой? Какая физическая и метафизическая переработка осуществилась в процедурном расписании акции

«Мы дарим вечную жизнь!»?

Граждан готовят к массовой переброске за пределы Земли – находить и выкапывать полезные ресурсы в поясе астероидов? Разве обычных кибернетических механизмов недостаточно? Да поглядите: вечных персонажей с учтивыми физиономиями на улицах ваших городов с каждым днем всё больше и больше.

Неужели это преддверие весенней агрессии – сокрушающей силы любви в физическом ее понимании, сметающей кордоны, рамки отношений между мужчиной и женщиной, когда учитываются лишь моменты удовольствия,

призванного продолжать линию поколений, а не обрывать ее на пике наслаждений.

Я читал журнал «Семья и школа», где во всех откровенных подробностях, со смаком и детализацией рассказывается об интимных гранях, – издание для преподавателей школ, родителей, для всех, кто интересуется проблемами образовательной системы. Нынешний номер – это что-то. Кто надоумил отдать страницы «Семьи и школы» тематике секса? Какой в этом педагогический смысл? Недостаточно проявлений крутой эротики на телевидении – включите после одиннадцати вечера, и пожалуйста, горячей некуда. Потому и снилось то, что маркируется в зрелищных показах числами 16+ или 18+.

Подводил лирические итоги за зиму: декабрь 1997-го – февраль 1998-го. От меня ушла Галя. Окружающий мир потерял глубину чувств и краски переживаний. От навалившейся пустоты и серости спрятался в чтение толстых журналов, робкое сочинительство и подготовку своей крупной брошюры на сорок страниц мелкого шрифта с диапазоном жанров: от дневника и заметки до репортажа и очерка, эссе, а кроме того и множество рифмованных текстов представлю в сборнике «Фетиш судьбы». Сборник – мое убежище от вакуумного взрыва любви, опустошившего голову и оставившего меня одиноким в городе красивых девушек.

Что еще? Смотрел «Огонёк» про ядерные испытания – жгучий материал: возможен ли полноценный атомный взрыв при недостатке уранового компонента? Информацию переводил на рельсы любви, на ее хрустальные параллели.

Нейтронная бомба свалилась на вселенную моих иллюзий, крепко накрыла. Без Гали в Днепропетровске жизнь – механическая, тусклая. Утешает советская песня, выражая потерю настроения: «Весь день я жду кого-то. Мне грустно отчего-то…» и так далее. Уж совсем какая-то катастрофа любви постигла.

Фарида Габдраупова

Родилась в Барнауле. Окончила филологический факультет Алтайского государственного университета.

Автор шести поэтических сборников: «Сердце», «Слезы Коломбины, или Орфография любви», «Актриса с дудочкой в дожде», «Астра-Тара», «Окно на Восток», «Ирис Алый», а также книги прозы «Лишняя жизнь женщины». Финалист конкурса «Саумы, Казан!» (Казань, 2021). Стихи, рассказы и критические статьи печатались в журналах и альманахах «Алтай», «Встреча», «Бийск», «Барнаул литературный», «День и ночь», «Огни Кузбасса», «Чаша круговая», в коллективных сборниках «Паровоз», «Муза», «Русский женский декамерон», на литературном портале Textura и в ряде других изданий.

Руины женской надежды, или Исповедь хмурого эгоиста

Рецензия на рассказ Ильдара Абузярова «О нелюбви» из одноименной книги (Казань, издательство «Идель», 2016 год)

Рассказ Ильдара Абузярова «О нелюбви» – самый психологически трудный для восприятия, и не только в силу сложности стиля писателя, но, прежде всего, по заложенному смыслу. Я бы рекомендовала его для изучения типа эгоцентрической личности для студентов-психологов. Чаще всего мы узнаем про нарциссическую личность с точки зрения вторых и третьих лиц, но крайне редко такое повествование ведется от первого лица. Ибо люди этого типа живут в глухо замкнутом «я», а к внешнему миру обращают лишь удобные в конкретный момент маски. И на пути познания характера героя нам предстоит что-то понять и про общечеловеческие ценности, к которым он тоже имеет отношение, хотя и весьма своеобразно.

Богатый на эпитеты, метафоры и аллегории язык Абузярова позволяет определить душевное состояние героя как сон, «охраняемый каменными вековыми стенами и каменными веками» на маленьком островке с одинокой пальмой. И в это полусознательное настоящее пробилась весть о смерти его давней возлюбленной. Это событие и стало мотивом для развития сюжета.

Неожиданно для себя герой обнаруживает, что давно потерянные светлые отношения с этой женщиной до сих пор являлись его внутренней опорой. Культивируемое им одиночество и независимость от кого бы то ни было становятся для него невыносимыми, и он выходит на улицу в поисках подобной женщины как восстановления взорванной обоснованности жизни. Психологическая травма, с его точки зрения, оправдывает аморальность всего произошедшего далее. Как если бы он был обезумевшей матерью, ищущей и крадущей с улицы любого похожего на ее собственного потерянного ребенка. Себя же герой чувствует маньяком, вышедшим на охоту в поисках жертвы, которая и есть его «спасение». Он ощущает женщин, как охотник понимает повадки добычи, знает тропы, на которых можно с большей вероятностью встретить желаемое и завалить.

Но оценить ситуацию с точки зрения морали уже некому. Лишь он сам знает, что соединяло его с любимой. И был ли он перед нею виновен. Картины-воспоминания возникают как золотые крупицы душевного общения, где физическая близость влюбленных – это что-то абсолютное, вынесенное за рамки повседневной жизни, не соединимое с нею. Любовь связана с первым восторгом молодости, когда всё: и свидания в дождь, и сладость дыхания, и бесконечные разговоры, и придумывание ласковых слов, и «наше место – только в объятьях друг друга», и нахождение «прекрасного во мне» – соединяется в цельную райскую картину счастья.

Но повествование о случайно попавшей на глаза портовой девице, шедшей в бар после своей «ночной смены», создает двойственность, раскол сознания и постоянно сбивается на обращение к погибшей возлюбленной. Пластичность речи, легкие, ничем не обозначенные переходы из внешнего мира во внутренний выражают драматизм соотношения элементов соответствия и несоответствия. Отказ девушки от джентльменски предложенного героем зонта сопряжен с «потоки слез залили бытие».

Для повторения ли потерянного счастья мужчина ищет и находит внешне похожую «девушку»? Ведь со своей возлюбленной он расстался уже давно и как-то жил без нее до сих пор. Нет, на примере одной ночи с портовой красоткой он модулирует психологическую ситуацию из прошлого в целом, стратегию отношений с женщиной вообще, все свои «страхи и комплексы». И всё дальнейшее развитие с пространными отступлениями-рассуждениями, сравнивающими эпизоды прошлого с происходящим сейчас, – это путь от упущенной возможности любви до осознания нелюбви.

Сначала герой – тонкий эстет, он любуется прелестью молодой незнакомки, преследует ее, долго наблюдает за ней в баре, но решает вступить в отношения на слова песни: «Я не сплю с мужчинами, которых не хочу…». Он предлагает ей «выкарабкиваться из-под этой дряни… на свет обыкновенных человеческих отношений», то есть цепляет ее за надежду на женское счастье. Поэтому как неловкость описан момент расчета, предоплаты за услуги. Затем от предвкушения приятного герой приходит к разочарованию. Пассаж о том, зачем же мужчины и женщины соединяют части тела, ведь всё равно их ждет крушение надежд, звучит как-то по-детски и даже слегка комично. Зато достигает нужного смыслового эффекта: контраст физического и душевного общения. Грубые телесные номинации или предметные, механистические сравнения (надвигающиеся друг на друга галеры) перечеркивают эстетическое любование новой женщиной, уточняют разные форматы сближения полов и трагический разрыв в сознании героя.

Интим с незнакомкой не принес ему должного удовлетворения, и, хотя он называет ее «не падшей, а классной», ему неприятны ее назойливые поцелуи. У нее своя судьба, к которой герой не имеет отношения, хотя и вытаскивает из нее откровенные разговоры. Почему же он, как Холден из романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи», не мог ограничиться просто разговорами по душам? Да потому что ему нужно было пройти весь цикл своей модели полового партнерства: сначала возвысить (ее и себя), наделить надеждой (ее и себя), а потом сбросить с высоты, унизить, оскорбить – ее, не себя. Он отталкивается, отворачивается и возвышается, чтобы не дать себе втянуться в эти отношения, чтобы уйти в свою раковину, потому что «мой дом – моя крепость», потому что это глупость – любить одну, когда ты молод, а на свете так много красивых, непознанных женщин, а ты – мечта каждой из них, и тебя ждет море любви, бесконечное снятие пенок, биение сердца и сладость первых шагов… Ему нужно было убедить себя в том, что он еще способен нравиться женщинам (хотя это странно звучит в отношениях с девушкой за деньги), но ему хочется думать, что она влюблена и он «переспал с ней из жалости». Ведь нарцисс всегда дарит себя, даже если платит за это сам. Не это ли стало причиной его разрыва с возлюбленной, которая покончила с собой, возможно, не выдержав очередного крушения надежд?

Сам себе герой кажется цельным и логичным, но со стороны понятно, как у него в душе всё спутанно, расхристанно и плохо. Недаром по жанру это «история с вариациями». (Я бы даже сказала, что местами излишне затянутая, с избыточными пояснениями.) То он восхваляет значимость любви невечной, любви для соединения без обязательств, то уверяет читателя, что у него в будущем возможны любимая жена и сын, которые спросят, любил ли он кого-нибудь в жизни (!), то утверждает свое одиночество, свою «нелюбовь» как основной принцип бытия. А порой даже кажется, что на наших глазах некто признается в совершенном моральном преступлении.

Любовь для него – это война, где нужно то обороняться, то одержать победу, причем проигрывает в этой войне тот, кто первым признается в своей симпатии, в глубокой заинтересованности, то есть любящий. Любящая душа, даже живущая в отдалении, создает условие для самоутверждения. Ведь нарцисс не способен связываться со своим глубинным «я» без демонстрации или проявления любви к нему. Внутри он холоден, пуст, с каменным сердцем. Лишившись возлюбленной, он стал слаб, сентиментален, беззащитен, как черепаха без панциря, улитка без домика. Проиграв заново сценарий «нелюбви», пусть даже на такой девушке – с иммунитетом на обиды и оскорбления, он вернулся в свое глубинное «я», обрел панцирь-домик. Рассказ начинается и заканчивается местоимением «я», но в результате последнее «я» оказалось ниже первоначального: один на острове – один на дне.

В целом рассказ «О нелюбви» обнаруживает несколько аллюзий к произведениям разных стилей. Пассаж об «упущенных возможностях» в начале текста точно соответствует подобному рассуждению о «несбывшемся» в начале романа А. Грина «Бегущая по волнам», из него же – две взаимосвязанные девушки, где одна указывает на другую. Но у И. Абузярова всё гораздо трагичней: Фрэзи Грант утонула, Гарвей – жесток и холоден, драматично осознает свое одиночество. Есть тут легкий намек на рассказ «Долгое ночное плаванье» М. Павича, где жертва мужской жестокости вступает с клиентами в отношения «только по любви», в результате чего тоже погибает. Горькая исповедь.

Примечания

1

Си́ддхи – сверхъестественные силы, способность творить чудеса. Сиддхами также называют великих йогинов.

2

Привет, Ричард, отличные новости! Как я рад слышать это от тебя. (Пер. с англ. яз.)

3

Современный человек выставляет снимки любимых на телефонный экран или держит фото в рамке на столе в кабинете. До изобретения фотографии портреты дорогих людей приходилось заказывать живописцам. Часто роль такой светской иконы играл портрет монарха. Приснопамятный чиновник граф Аракчеев (он, конечно, появляется в «Войне и мире», холодно принимает князя Андрея) перед смертью не мог наглядеться на портрет своего патрона Александра Первого. А, например, профессор А. Никитенко (1805–1877), получив 5 марта 1862 года манифест о свободе крестьян, торжественно зачел его своей жене и детям под портретом Александра Второго. Никитенко вошел в историю русской литературы как цензор, дозволивший к печати «Мертвые души» Гоголя и дважды лишавшийся свободы, пусть и ненадолго, за свои недостаточно строгие взгляды. В 1833 году он провел восемь суток на гауптвахте за одобрение стихотворения Гюго, в котором француз ставил женский поцелуй выше королевской короны, а в 1842-м – еще одну ночь, пропустив в журнал повесть П. Эфебовского «Гувернантка», где заметили насмешку над фельдъегерями (государственные почтальоны, формально «силовики»).

4

Таким способом образовывались на Руси фамилии незаконных отпрысков: Бецкой – потомок Трубецкого, Пнин – Репнина и т. д. Были и другие варианты искусственных фамилий. По географическим названиям (род Софьи Перовской, участницы убийства Александра Второго, – незаконная ветвь старинного рода Разумовских, фамилию получил от названия имения Перово; сын Екатерины Второй от Григория Орлова стал Бобринским – от имения Бобрики). От имени отца (у фаворита Екатерины Платона Зубова был внебрачный сын Платонов). И даже анаграмматические, созданные перебуториванием букв в исходной фамилии (Луначарские таким образом произошли от Чарналуских, известный архитектор Ропет – от Петрова).

5

Вейнкарт будто бы мог присочинить, мстя Ланскому за то, что тот в какой-то момент предпочел ему, инородцу, русского врача Соболевского: само по себе предположение о таком мотиве много говорит о нравах.

6

У Владимира Набокова, пытливого ученика Толстого, в рассказе «Волшебник» (1939) измышлена ситуация, когда герою нужно жениться на одновременно немолодой и непривлекательной женщине для того, чтобы оказаться рядом с ее очень юной воспитанницей. Причем формально жениться это ладно, а вот испытать желание – тут себя заставить сложнее. Я не рекомендую вам «Волшебника», это, возможно, самое неприятное произведение Набокова, темное, болезненное, написанное очень большим мастером в депрессии, в тяжелый момент исчерпанности русского периода его прозы и европейской биографии. При жизни автора этот рассказ не печатался. Но для полноты картины далее следует (осторожно, реально отталкивающая!) цитата: «По мере того, как сгущалась за окном темнота и становилось всё глупее сидеть рядом с кушеткой в гостиной и молча пожимать или подносить и прилаживать к своей напряженной скуле ее угрожающе покорную руку в сизых веснушках по глянцевитому тылу, он всё яснее понимал, что срок платежа подошел, что теперь уже неотвратимо то самое, наступление чего он, конечно, давно предвидел, но – так, не вдумываясь, придет время, как-нибудь справлюсь – а время уже стучалось, и было совершенно очевидно, что ему (маленькому Гулливеру) физически невозможно приступить к этому ширококостному, многостремнинному, в громоздком бархате, с бесформенными лодыгами и ужасной косинкой в строении тяжелого таза – не говоря уже о кислой духоте увядшей кожи и еще не известных чудесах хирургии – тут воображение повисало на колючей проволоке». Проблему свою герой решил, как и Ланской, при помощи аптеки.

Content

Литературно-художественный журнал Традиции & Авангард. №4 (11) 2021

Традиции & Авангард № 4 (11) 2021 г.

Проза, поэзия

Рита Грузман

Актриса

Полина Жеребцова

Тюкины дети

Мариям Кабашилова

Время забылось сном…

Сауле Калдыбаева

Красный трамвай

Секрет

Разговор

Лев Лапкин

Три рассказа

Течение жизни

Зашитые

Последняя схватка

Юрий Татаренко

А в телефоне снова дикий бред…

Ирина Цхай

Японская ваза

Драматургия

Альбина Гумерова

Дуськина дача

Болот Ширибазаров

Волшебная страна предков

Публицистика, критика, очерк

Евгений Касимов

Записки русского путешественника. 2005

Записки русского путешественника. 2007

Записки русского путешественника. 2011

Калле Каспер

Заметки o трилогии Симонова

Вячеслав Курицын

От автора

Два портрета

Александр Мухарев

Днепроветровск

Февраль

Фарида Габдраупова

Руины женской надежды, или Исповедь хмурого эгоиста

Примечания