Михаил Гришин

Черный шлейф атаки

© Гришин М.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Памяти моего дяди,

Гришина Михаила Андреевича,

механика-водителя «тридцатьчетверки»,

сгоревшего в танке в 1943 году

в сражении под Ленинградом,

ему было всего лишь 19 лет.

Глава 1

Григорий сидел на холодной броне танка Т-34, жмуря нагловатые в синюю крапинку глаза, с удовольствием играл на трофейной губной гармошке.

Руки у парня по-мужски крупные, со сбитыми костяшками, с выпуклыми обгрызенными ногтями на пальцах, на которых не успевают заживать заусеницы. Крошечная гармоника полностью помещалась в широких ладонях, он держал ее бережно, словно хрупкого воробышка. Из-под кожаного шлемофона, сдвинутого на затылок, торчал вихор волос цвета соломы.

Час назад их танковый полк при поддержке пехотинцев выбил из села Молодцово отчаянно сопротивлявшихся немцев. Батарея противника размещалась в укрытии среди саманных хат и за время долгого изнуряющего боя, в деревне не осталось ни одного целого дома. Вокруг виднелись лишь дымившиеся обугленные остовы с кое-где уцелевшими печными трубами. От горевшего возле кирпичных развалин заброшенной церкви фашистского танка клубами валил едкий смрад, заволакивая копотью низкое небо. В толстой броне зияла оплавленная пробоина, проделанная подкалиберным снарядом, выпущенным экипажем Гришки. Полдневное апрельское солнце едва проглядывало сквозь черную пелену, смотрелось мутным темным диском. Пахло снегом, сырой землей, горелым металлом и бензином.

Губную гармошку Григорий раздобыл в бою под Мценском. Был ноябрь 1942 года. Тогда их полк прямо с марша взял деревеньку, и фашисты, не ожидавшие столь стремительной атаки советских войск, сдались практически без боя. Григорий так же сидел на броне, устало свесив между колен тяжелые натруженные руки, равнодушно наблюдал за пленными немцами. Они толпой, похожей на сбитое овечье стадо, медленно двигались с опущенными головами, шаркая по мерзлой дороге подошвами подкованных сапог.

Дул пронзительный леденящий ветер, приятно холодивший распаренное боем лицо. Немцы же зябко кутались в воротники серых, мышиного цвета шинелей, очевидно, с проклятьем вспоминая тот поганый день, когда они доверились Гитлеру, напали на мирный Советский Союз.

Тем удивительнее для Григория было видеть, как один из фрицев, высокий и худой, с опущенными на уши отворотами суконной пилотки, вынул из кармана шинели губную гармошку и, не боясь, что к ней примерзнут заиндевевшие губы, заиграл какую-то немецкую мелодию. Солдаты, шедшие до этой минуты понуро, подняли головы, шаги их стали намного увереннее.

Григорий недовольно спрыгнул с танка, быстро подошел к фрицу. Немцу было лет сорок, он был носатый, с впалыми щеками, неопрятно заросшими колючей щетиной.

– Дай сюда, – потребовал Гришка и протянул темную от въевшегося машинного масла широкую ладонь. – Нечего хороший инструмент марать своей фашистской музыкой, ферштейн?

– Я, я, – заискивающе залепетал фриц и трясущимися от страха руками отдал гармошку. Руки у него были в рыжих пятнах, неприятно заросшие жесткими рыжими волосами. – Битте, битте!

– То-то, – удовлетворенно пробормотал Григорий, окинул пленного угрюмым взглядом, вернулся на танк.

До войны Григорий слыл на деревне первым гармонистом. Особенно любил он исполнять песни на стихи Сергея Есенина, любил так, как только может любить их человек, всю свою сознательную жизнь проведший в деревне, среди душистых лугов, тенистых лесов и озер с чистой ледяной водой. Григорий брал в руки «тальянку», чувствуя, как по всему телу пробегает приятная легкая дрожь, бережно растягивал расписные меха, начинал играть, негромко, с надрывом напевая, сам чуть не пуская скупую мужскую слезу. Это у него выходило настолько проникновенно, что девчата, пришедшие на посиделки, рыдали, не стесняясь, обнимали и целовали гармониста под ревнивые взгляды других парней.

Такая тяга к поэзии самобытного, к тому же своенравного поэта чуть не закончилась для Григория трагедией. Однажды его вызвали на комсомольское собрание в Саюкинскую МТС, где присутствовал инструктор из райкома, специально приехавший для этого на мотоцикле. Он долго и нудно выговаривал ему за распространение чуждых советскому строю «упаднических религиозных настроений», требовал повиниться и впредь отказаться от исполнения подобных песен, чтобы остаться в передовых рядах прогрессивной молодежи.

Григорий, ошарашенный мыслью, что легко может лишиться комсомольского билета, целый час горячо убеждал приезжего инструктора, что Есенин самый настоящий пролетарский поэт и ничего крамольного нет в его стихах «Ты поила коня из горстей в поводу». Но на всякий случай все-таки пообещал впредь эту песню на людях не петь. Ему поверили, дело спустили на тормозах, приняв во внимание, что Григорий числился в передовиках производства, имел семь классов образования. Крамольными словами этот бездушный инструктор посчитал строки:

В пряже солнечных дней время выткало нить.

Мимо окон тебя понесли хоронить.

И под плач панихид, под кадильный канон,

Все мне чудился тихий раскованный звон.

Думать о том, что на него донес кто-то из своих ровесников-сельчан из зависти или по другой причине, не хотелось. Григорий беззлобно усмехнулся, вспомнив то несправедливое собрание, блеснул из-под чуба светлыми озорными глазами, принялся с еще большим воодушевлением поочередно себе подыгрывать и негромко напевать:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Из башенного люка показалась грязная рука с большим ключом, следом – голова в потертом шлемофоне и широкое улыбчивое лицо, измазанное техническим маслом. Это был заряжающий сержант Илькут Ведясов, двадцатилетний уроженец из Мордовии, веселый, не в меру добродушный, отчего к нему все обращались по-товарищески Илька. Он тыльной стороной свободной руки провел под вздернутым носом и принялся ключом оживленно отбивать на броне ритм, качая в такт головой, часто моргая глазами с белесыми ресницами.

Ободренный дружеской поддержкой, в грохоте которой голос Григория практически затерялся, парень шутовски прикрыл глаза, мотая головой, запел совсем громко, словно находился на сцене:

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

На импровизированный концерт обратили внимание другие танкисты. Даже всегда сдержанные и молчаливые мужики в годах не смогли сдержать улыбок, глядели на развлечение молодежи с одобрением. Каждый из бойцов в душе с болезненным откровением понимал, что завтра для них может уже никогда не наступить.

Расположившись на броне своих танков в самых живописных позах, они стали слушать, время от времени отпуская в сторону артистов ласковые слова, сдобренные крепкими выражениями.

– Братка, – сказал немного погодя Илькут, обращаясь к Григорию, – дальше заправляй здесь сам. Мне надо еще патронник проверить. А то явится командир и взбучку нам такую задаст, мало не покажется. – Он последний раз грохнул ключом по броне, скрылся в люке.

Зрители с сожалением стали помаленьку расходиться. Григорий остался один, продолжая играть, но уже без прежнего воодушевления. В отличие от большой громоздкой «тальянки», которую с собой в танк не возьмешь по причине небольшого в нем пространства, крошечная гармоника, выглядевшая как детская игрушка, легко умещалась в кармане комбинезона. Удобно и практично.

Гришке недавно исполнилось девятнадцать, значился он в отделении механиком-водителем среднего танка Т-34. Думать о смерти в его годы было бы неправильным и пустым занятием, хотя и в его юной жизни бывали случаи, когда смерть подбиралась настолько близко, что явственно ощущался ее обжигающий холодок. Вот и сегодня костлявая напомнила о себе, пролетев мимо в виде снаряда, который лишь опалил горячим воздухом, коснувшись мощной брони металлической махины. Только слаба она против материнского оберега – миниатюрной иконки Николая Чудотворца и листочка из ученической тетради в клеточку с молитвой «Живый в помощи», – зашитого им в подкладку гимнастерки под комбинезоном.

Размышления Григория прервал хриплый голос, явно обращенный к нему, в котором явственно проступали презрительные и сожалеющие нотки:

– Эй, музыкант, не противно тебе фашистскую мерзость мусолить?

Около танка приостановился высокий красноармеец в замызганной снизу грязной шинели, с карабином и вещмешком за спиной. Левая рука у него была перебинтована и покоилась на перевязи у груди. Он едва ли не враждебно смотрел из-под каски с вмятиной в боку на Григория, впалая щека у него дергалась, мелко дрожали черные усики. Было видно, что раненая рука невыносимо болела, и от этого красноармеец находился в плохом настроении.

Всегда находчивый и развязный, Гришка в этот раз ответил без шуток, обстоятельно.

– Не бойся, братка, у меня с этим делом строго. Я эту гармошку два дня в спирте вымачивал, прежде чем играть на ней наши советские песни.

Его товарищи тоже приостановились, с интересом прислушиваясь к разговору.

– Ты гляди-ко, – удивился другой красноармеец, – живут же люди, спирт тратят ведрами. А тут до того продрог, что хоть бы малую стопку в рот принять для сугрева. Все бы польза нашему брату пехотинцу была.

– Э-эх, – вздохнул с горечью рябой парень. – У этих танкистов все не как у людей. Пошли, хлопцы.

Красноармейцы снова двинулись по разбитой танками дороге, оскальзываясь сапогами в раскисшей грязи.

Глядя на уставших, измотанных в тяжелых боях людей, которые сегодня вместе с ними яростно сражались бок о бок против лютого врага, Григорий вдруг почувствовал к ним сострадание. Как будто его была вина в том, что враг оказался силен, дошел почти до столицы родины Москвы, и теперь его приходилось выдворять с потом и кровью.

– Эй, царица полей! – окликнул он и, когда красноармейцы в недоумении обернулись, обнадеживающе громко сказал: – Попрошу минутку внимания!

Он проворно поднялся, сунул голову в люк, что-то невнятно сказал внутрь, затем выпрямился; в руках у него была алюминиевая видавшая виды мятая фляжка.

– Держи, пехота!

Высокий, с усиками, красноармеец, даром что был с одной рукой, на лету ловко подхватил здоровой рукой фляжку с плескавшейся в ней ценной жидкостью. Глаза его обрадованно блеснули. Он неуклюже прижал забинтованной рукой фляжку к груди, открутил пробку, прижмурив от удовольствия глаза, сделал маленький глоток, затем передал фляжку товарищу, другому красноармейцу. Фляжка со спиртом, бережно передаваемая из рук в руки, обошла по кругу из семи человек и вернулась к своему хозяину.

Зная, насколько трудно обстоят дела со спиртом и какое он имеет значение для человека на войне, никто из красноармейцев не посмел проявить чрезмерную жадность, фляжка опустела ненамного. Вскоре повеселевшие красноармейцы отправились дальше.

– Бывай, парниша! – обернулся, отойдя шагов на десять, раненный в руку боец, поднял над головой здоровую, сжатую в кулак. – Но пассаран! Они не пройдут! Теперь и до Берлина шагать не так будет скучно, хоть сейчас в бой!

Вокруг него все засмеялись, о чем-то оживленно заговорили, удаляясь все дальше и дальше, пока поредевшее отделение не скрылось за дымившимся фашистским танком.

Григорий опять было собрался сыграть что-нибудь бодрое для души, но в эту минуту из проезжающей мимо полуторки, гремевшей деревянными бортами, прямо на ходу из кузова выпрыгнул молоденький танкист в двубортной зимней куртке и шлемофоне. Он в знак благодарности помахал водителю, торопливыми шагами направился в сторону Григория и его танка.

Это был стрелок-радист, старший сержант Леня Бражников, коренной москвич. Они были ровесники. Но в отличие от крепкого деревенского жителя Григория, у Лени были красивые тонкие черты бледного лица, отчего он выглядел как артист кино и театра. Ленька об этом знал и почему-то стеснялся. Что, однако, не помешало ему добровольно уйти на фронт со второго курса технического института.

Григорий еще издали приметил в его синих пронзительных глазах, по-девичьи опушенных густыми ресницами, веселые огоньки. Ленька по-детски счастливо улыбался, со значительным видом похлопывал по карману куртки. Сегодня в бою у них отказала радиостанция, когда вражеский снаряд по касательной ударил в башню. Срочно требовалось станцию исправить, и пару часов назад командир отправил стрелка-радиста на попутной машине в электротехнический взвод за радиолампой.

Вспомнив этот бой, Григорий невольно пошевелил крутыми плечами, основательно намятыми сапогами командира. Даже выпростал из воротника шею и покрутил головой, чувствуя, что плечи болят до сих пор. Командир танка оказался довольно сообразительным мужиком, руководил боем в отсутствие неисправного переговорного устройства своеобразно: поставил на плечи механика-водителя свои ноги в сапожищах и попеременно давил той ногой, в какую сторону следовало повернуть. В этом отношении, конечно, повезло заряжающему Ведясову: сунул ему командир кулак под нос, значит, будь добр зарядить пушку бронебойным снарядом, а если растопыренные пальцы, значит, осколочным.

– Сияешь, как начищенный котелок, – сказал, широко улыбаясь, Григорий как только Ленька подошел. – Надо думать, не вхолостую съездил? А то наш лейтенант мне плечи так оттоптал, будто цыганочку станцевал. Да не просто станцевал, а с выходом, – пошутил он и спрыгнул с брони на землю, в талый грязный снег.

Ленька достал из кармана теплую рукавицу, вынул из нее бережно завернутую в ветошь радиолампу, показал Григорию.

– Вот она, родная, – сказал он ласково, с любовью разглядывая лампу со всех сторон, и, заметив, что Григорий тянет руку, испуганно прижал лампу к груди. – Еще уронишь!

– Трясешься над своим хозяйством, как курица-наседка над цыплятами, – беззлобно засмеялся Григорий и дружески хлопнул товарища по плечу. – Давай, налаживай свой аппарат.

Ленька, скинув куртку, остался в одном комбинезоне и полез в танк через люк механика-водителя, а Григорий пошел вокруг приземистого корпуса грозной машины, скрупулезно исследуя каждый болт, каждую заклепку, чтобы своевременно обнаружить неисправность и предотвратить возможную поломку в бою, тем самым сохранив себе и товарищам жизни.

– Михайлов, – окликнул его голос мужчины, скрытого танком, – Бражников вернулся?

– Так точно! – отозвался Григорий, монтировкой выковыривая застрявший в траках булыжник, неизвестно в каком месте подцепленный. Казалось бы, что значит для танка какой-то булыжник, а ведь из-за него запросто может при повороте оборваться гусеница. – Он уже занимается радиостанцией.

Из-за танка вышел лейтенант лет двадцати шести. Это был их командир Петр Дробышев, низкорослый, сухой и жилистый белорус. В мирное время он работал шахтером-проходчиком на Кузбассе. Там у него сейчас остались жена Лиза и двое малолетних детей – сын пяти лет Вовка и трехлетняя дочь Нюрка. Оттого, что Дробышев большую часть времени проводил под землей, должно быть, и был он характером угрюмый, молчаливый, вид имел суровый.

Лейтенант только что вернулся от командира роты. Походка у него была такая, что ни с кем не спутаешь, из-за нее его узнавали издалека все танкисты полка, а может, и дивизии. Он ходил, как будто втыкал свои кривые, как у кавалериста, ноги в землю, чтобы крепче на ней стоять. Дробышев был одет в танкистскую куртку, зато в пилотке, небрежно сдвинутой на правую сторону, что без слов говорило о том, что лейтенант находился в волнительном состоянии. Офицерский планшет болтался на ремне на боку, как и кобура с наганом. Он молча взял у Григория монтировку, постучал в броню.

– Свистать всех наверх! – рявкнул хриплым простуженным голосом Дробышев, и Григорий невольно подобрался.

Внутри раздался крепкий матерок Илькута, а вскоре появился он сам.

– Слушаю! – козырнул он, увидев рядом с Григорием рассерженного командира. Следом из люка механика-водителя высунулся по пояс Ленька, он тоже увидел Дробышева с недовольным лицом и торопливо выбрался на броню, затем спрыгнул на землю, став по стойке «смирно». – Слушаю, товарищ лейтенант!

Бегло оглядев экипаж, Дробышев, бурча что-то невнятное себе под нос, раскрыл планшет, вынул карту и, смахнув рукавом с наклонного бронированного листа пыль, разложил ее на нем, тщательно расправил ребром коричневой зачерствелой ладони. Волнуясь и непроизвольно дергая от этого головой, стал зло говорить, тыкая пальцем в карту:

– По сведениям нашей разведки, за этим лесом, где находится высота 33,3, неприятель укрепляет линию обороны. Наша цель ночью, прикрываясь грохотом полковой артиллерии, незаметно подобраться к лесу и затаиться до утра. А на рассвете мы пойдем в атаку, и должны мы фрицев свергнуть с этой высоты, как Михаил Архангел дьявола. А сейчас с минуты на минуту подойдут машины с горючим и боезапасом, пополняем свой боезапас, заправляемся и… с богом. – Он впечатал крепкий кулак в броню, как бы наглядно подкрепляя сказанные слова. – Всем ясно?

* * *

Солнце, едва различимое за плывущими темными от гари и копоти облаками, иногда вовсе скрывающееся за дегтярно-черными клубами дыма, валившими от горевшего фашистского танка, медленно уходило на запад, туда, где за лесным массивом засели немцы, готовившиеся к обороне.

Покинутая жителями деревня заполнилась красноармейцами, военной техникой, проехали несколько машин медсанбата. На площади, неподалеку от толстой раскидистой березы, низко нависшей оголенными ветками с прошлогодними сережками над обелиском с красной звездой, где покоились комсомольцы, погибшие в Гражданскую войну от рук бандитов, разместилась полевая кухня. Возле нее возился степенный пожилой грузин с усами, как у Буденного. Он кашеварил с видимым удовольствием, негромко напевая грузинскую застольную песнь «Сулико».

Пряный аромат распаренной каши распространялся по деревне, смешиваясь с прогорклыми запахами, свойственными войне, словно навечно въевшимися в некогда чистый свежий воздух. Но голодные бойцы в этот момент никакие другие запахи кроме запаха разваренной каши не замечали.

– Скоро обед, – заявил Илькут, развернув вздернутый нос по ветру, раздувая широкие ноздри. – Ох и наемся я, – сказал он мечтательно и звучно сглотнул слюну. – Проголодался, аки голодный пес.

– На войне еда для солдата первое дело, – поддержал его Григорий, тоже принюхиваясь к запаху. – На голодный желудок особо не навоюешься. От этого рука ослабевает, и удар получается квелым. Слабый боец – никакой это не боец, а самый что ни на есть… трутень.

– Ленивец, – подсказал Ленька и виновато улыбнулся. – Есть такие животные, которые еле-еле двигаются, как все равно неживые.

– Вот-вот! – обрадованно воскликнул Григорий. – Его я и имел в виду.

Но поесть в ближайшее время товарищам было не суждено: на полуторках подвезли бочки с горючим и боекомплекты.

– Накрылась наша каша, – тяжко вздохнул Илькут, расстроенно махнул рукой и полез в кузов, где аккуратными рядами лежали ящики со снарядами. И вдруг оттуда весело закричал, лукаво сверкая лучистыми глазами: – Налета-ай, подешевело! Давайте, давайте, хлопцы, поворачивайтесь! Не то за себя не ручаюсь, зашибу!

– Черт мордастый! – по-дружески ласково обозвал парня Григорий, с улыбкой подставляя плечо под ящик. – Наваливай!

– Михайлов, не дури! – остудил его пыл лейтенант Дробышев. – Не хватало еще, чтобы ты спину себе сорвал. Вдвоем выгружайте. Охламоны!

– Так точно, товарищ командир, – игриво подмигнул товарищам Григорий, – охламоны и есть!

Так с шутками и прибаутками, жизнерадостно щеря крепкие здоровые зубы, они дружно выгрузили боекомплект. Потом с тем же зубоскальством скатили с кузова другой полуторки по наклонным бревнам на землю две двухсотлитровые бочки с дизельным топливом. Впереди предстояло самое муторное дело, при упоминании о котором у каждого танкиста неизбежно сводило скулы: ветошью отмывать в емкости с соляркой снаряды от пушечного сала. Занятие это было не тяжелое, но по времени затратное и нудное, требующее отменной выдержки и терпения: в боекомплект их танка входило 100 выстрелов. Даже заправка полных баков по сравнению с этим делом казалась легкой. А ведь там приходилось вначале наливать из бочки в ведро, а затем через воронку лить горючее в баки. После такой работы комбинезон танкиста со временем становился блестящим от въевшегося в него масла и дизельного топлива и жестким, как скафандр. И в этом пропитанном газойлем обмундировании парням приходилось воевать и жить. И надо сказать, что свою работу на фронте они выполняли честно и ответственно. Они были до крайности уверенными в том, что сражаются за правое дело, были готовы в любую минуту совершить солдатский и человеческий подвиг. И в этом были уверены не только танкисты, но и солдаты и офицеры других родов войск.

Незадолго до заката танковый полк был готов к маршу. В ожидании приказа экипажи неотступно находились у своих танков. Расположившийся на броне экипаж лейтенанта Дробышева, уставший за год с небольшим от ожесточенных боев и бессонных ночей, вполголоса вел неторопливые разговоры о мирной довоенной жизни.

– Очень я планеризмом тогда увлекался, – рассказывал Ленька, как всегда стеснительно улыбаясь, глядя куда-то вдаль, должно быть, мыслями находясь сейчас в своей Москве, где-нибудь на Пречистенке или на Моховой. – И задумал я сделать такой моторчик к планеру, чтобы был он как настоящий, со всеми соответствующими техническими характеристиками, да чтоб мог полезную нагрузку нести с собой на подвеске. И чтобы управлялся он по радио. Полтора года голову ломал, чертежи готовил, почти уже все придумал, оставалось в жизнь воплотить, а тут война началась. Я и подумал, чего же это я буду пустыми делами заниматься, когда моя родина в опасности. Закончится война, тогда и доделаю. Может даже, за это время что-нибудь и новое придумаю, так сказать, усовершенствую свою модель.

– Птицу видно по полету, – сказал Григорий и дружески приобнял товарища за хрупкие плечи, – а будущего великого конструктора по его неординарным мыслям.

Лейтенант Дробышев, который сидел, широко расставив ноги, опираясь руками на замасленные колени, вспомнив что-то свое, сокрушенно качнул головой в шлемофоне, со вздохом сказал:

– Сынок мой, Вовка, тот большой любитель всякого зверья. Прямо обмирает об них, должно быть, ветеринаром будет, когда вырастет, а то и самим дрессировщиком. До войны обещал их с сестренкой Нюркой свозить в Москву и сводить в зоопарк и цирк, где всяких животных дрессируют. Да и самому охота на это представленье поглядеть. Вот закончится война, обязательно свожу. Да и мою жинку, мамку их, с собой возьмем, пускай вместе с ребятками порадуется.

В общем разговоре не принимал участие лишь заряжающий Ведясов. Основательно проголодавшись, он сидел на броне, поджав под себя ноги, как буддийский божок, и с чувством скреб в котелке алюминиевой ложкой, с аппетитом уплетая за обе толстые щеки холодную кашу. На зубах у него хрустело недоваренное пшено. Смотреть, как он управляется с кашей, было одно наслаждение. Тщательно выскребав дно котелка, Илькут с удовольствием облизал ложку и сыто сказал:

– Вот теперь порядок в танковых частях.

Вечером, когда сумерки окутали местность, поступил приказ выдвигаться.

– В машину! – коротко отдал команду Дробышев, и боевой расчет быстро занял свои места.

Григорий зафиксировал приоткрытый люк зубчатой планкой, подключился к исправно работающему переговорному устройству. У танка была четырехскоростная коробка передач, переключавшаяся довольно тяжело. Услышав в наушниках команду «Вперед!», Григорий помог себе коленкой включить первую передачу. 12-цилиндровый двигатель, не оборудованный глушителем выхлопа, взревел, и грозная махина, клацая гусеницами, двинулась в ночь. Одновременно с движением колонны открыла беглый огонь полковая батарея, где-то за лесом глухо захлопали разрывы снарядов.

Григорий, пристроившись за головным танком, глядел усталыми, воспаленными от недосыпа глазами в его корму, освещенную узким лучом фары. Когда проезжали мимо продолжавшего чадить немецкого танка, чей мрачный силуэт чернел даже в ночи, Григорий безжалостно пообещал, чувствуя в своем еще не успевшем очерстветь молодом сердце справедливый гнев:

– Мы еще набьем вам, гады, ваши поганые морды, можете даже не сомневаться!

Глава 2

По небу ползли дождевые рваные облака, а казалось, что движется синяя пятнистая луна. Иногда она надолго скрывалась за огромной, в полнеба, черной тучей, и тогда в лесу наступала кромешная тьма. Только слышно было, как в вышине хозяйничал промозглый ветер, безжалостно трепал макушки столетних сосен, вросших кряжистыми коричневыми корнями в песчаный склон, кое-где еще покрытый ноздреватым потемневшим снегом, присыпанным отжившей старой хвоей.

Около одного из таких крутых склонов, впритирку прижавшись правой стороной к его отвесной стене, стоял замаскированный сосновыми лапами танк лейтенанта Дробышева. Экипаж дремал, неловко устроившись на своих боевых местах. Не спалось лишь одному Григорию, несмотря на бессонные ночи и сильную усталость.

Он прикрывал глаза, и перед его мысленным взором тотчас удивительно ярко возникала картина теперь уж далекого декабрьского дня 1941 года. Тогда он и еще шесть парней из его села уходили на фронт. Был сильный, под сорок градусов, мороз, по снежному насту мела поземка, немилосердно кружила, грозясь перейти в метель. Они овечьим гуртом брели по целине, сокращая путь, чтобы успеть к означенному времени на железнодорожную станцию, расположенную в двенадцати километрах от села. Шли с молчаливой сосредоточенностью, каждый в душе переживая долгую разлуку с родными, невольно думая о том, что не всем будет суждено вернуться в родные края.

Ветер насквозь продувал старенькую стеганую телогрейку, подпоясанную лохматой веревкой, чтобы не задувало снизу, снег летел в глаза, набивался в щели между заиндевевшим лицом и ушанкой, туго стянутой под подбородком тесемками.

Григорий вспомнил, как мать всю ночь корпела над его одеждой, заботливо накладывая мелкие аккуратные стежки на заплаты размером с его ладонь, и что-то далекое, но родное мягко коснулось его сердца. Он с шумом вздохнул, рядом зашевелился стрелок-радист, и Григорий затаил дыхание, желая хоть еще чуточку продлить хрупкое, как мираж, видение.

Через минуту он снова увидел мать, девятилетнюю сестренку Люську и младшего семилетнего братика Толика. Они провожали Григория до околицы, как провожали и другие сельчане своих уходивших на войну сынов.

Мать шла, покачиваясь, будто пьяная, с безвольно опущенными руками, простоволосая, со сползшим на плечи пуховым платком, и ее успевшие поседеть раскосмаченные волосы, припорошенные поземкой, печально развевались на ветру. Подле нее неуклюже переставляла ноги в отцовских валенках Люська. Она была укутана поверх пальто в теплую шаль настолько, что виднелись лишь ее заплаканные глаза. Сестренка старательно размахивала руками, чтобы не отстать.

Толик, похожий в своем перешитом ватнике на крошечного мужичка с ноготок, часто спотыкаясь, крепко держался за руку старшего брата, сбоку преданно заглядывал в его лицо. У Толика все время сползала на глаза ушанка, он ее поспешно поправлял, все так же неотрывно продолжая смотреть на Григория.

У околицы, когда прощались, мать заголосила, как будто предчувствуя, что они никогда не увидятся. От ее нечеловеческого крика у Григория по коже продрал мороз, он закусил губу и прибавил шаг. Еще какое-то время Толик бежал рядом с ним, потом отпустил его руку, остановился. Григорий на ходу обернулся. Толик сиротливо стоял один посреди белого безмолвного поля и неуверенно, прощально помахивал поднятой над головой ручонкой в заледенелой варежке. Поземка медленно заносила его снегом.

– Братка, родненький, возвращайся! – донес ветер до Григория тоненький мальчишечий голосок, и у Григория от жалости подкатил ком к горлу. Он с трудом сглотнул его, ответно помахал рукой, осиливая ветер, крикнул:

– Вернусь! Жди, братишка!

Затем прихватил горсть снега и, просыпая на грудь, туго перехваченную ремешком брезентового вещмешка, с поспешной жадностью стал хватать его ртом. Потом отвернулся и побежал догонять своих товарищей, сердцем чувствуя, что этот пронзительный крик сохранится в его голове до конца его жизни.

Григорию не было восемнадцати. Положение на фронте складывалось очень тяжелое, Красная армия отступала, враг стоял под Москвой. В короткие сроки следовало призвать новое пополнение, обучить военному делу. До дня его рождения оставалось три месяца, и военный комиссар, замотанный напряженной работой, валившийся от усталости с ног, должно быть, от безысходности и мрачного предчувствия наступающей беды рассудил по-своему: мол, отучится парень по ускоренной программе на танкиста, а там подойдет и год его призыва в армию.

Григорий стал известен на весь район ранней весной, когда отличился на севе яровых в своем колхозе, за один световой день выполнив двойную норму. О его трудовом подвиге было написано в передовице в районной газете «Трудовая новь» и, что немаловажно, с черно-белой, пускай и не четкой фотографией, где его грязная улыбающаяся физиономия за рулем трактора с радостью смотрела на читателей. Полученную им красную грамоту с портретами Ленина и Сталина мать аккуратно вставила в самодельную рамку и поместила в простенке, украсив ее чистым рушником, будто икону. А рядом повесила на гвоздике вырезанный из газеты его портрет. Вот тогда-то Григорий как тракторист и прославился, а комиссар, видно, это не забыл: Родина нуждалась в танкистах.

Так Григорий Михайлов оказался в поселке Сурок Марийской АССР в учебном лагере. Курсанты жили в самой настоящей тайге в тяжелых, невыносимых условиях: в огромных землянках на сто человек размещалось триста. Внутри находилась одна печка из железной бочки, которая не могла натопить помещение, стоял лютый холод, доходящий до двадцати градусов. Вместо досок на нарах были настланы жерди. Самым тяжелым временем была зима 1941–1942 годов. Многие солдаты не выдерживали, были побеги и самоубийства. Но самой страшной проблемой был голод. Солдатский рацион состоял из утренней похлебки из чечевицы, картофельных очисток, кружки кипятка. В обед – суп с чечевицей, каша, буханка хлеба на четверых.

– Стро-о-ойсь! – раздался однажды ранним утром зычный голос дежурного, показавшийся Григорию отчего-то испуганным. Эхо от него еще долго металось по лесу.

Из землянок стали поспешно выскакивать солдаты в зеленых ватниках, курсанты в длинных шинелях. Вскоре несколько тысяч человек выстроились на плацу, от их тяжелого дыхания над головами на морозе клубился белый пар.

Из штабного барака вышла небольшая группа людей. Впереди, грозно сдвинув брови, стремительно шагал невысокий военный в звании Маршала Советского Союза. Григорий без труда опознал в нем Климента Ефремовича Ворошилова, который на тот момент был ответственным за формирование запасных частей и подготовку пополнений для фронта.

Легендарного полководца он видел впервые, все внимание сосредоточил на его ладной фигуре, не заметив другую группу, состоявшую из командного состава учебного центра, включая писарей. Они шли раздетые, в одних гимнастерках, конвоируемые автоматчиками. Двое были вообще в нательных рубахах, опущенных поверх галифе. Офицерские ремни с латунными звездами отсутствовали, и ледяной ветер трепал на арестованных широкие просторные подолы гимнастерок. Григорий насчитал девятнадцать человек.

Среди них находился и командир их полка подполковник Чванов, упитанный, с румяными щеками низкорослый мужчина. Еще вчера он распекал курсантов забористым матом, придравшись к ним из-за какого-то пустяка. А то, что у парней от недоедания просто не было сил, во внимание не принималось.

Все они сейчас выглядели потерянно, шли, не поднимая обнаженных голов, хмуро глядя под ноги. И даже мороз, пробиравший до костей не шелохнувшиеся ряды красноармейцев, вряд ли был замечен ими после жаркого до одури помещения офицерского барака.

Арестованных выстроили в ряд перед солдатами. Григорий всмотрелся в их серые, словно покрытые пеплом лица и вдруг каким-то неведомым прежде ему внутренним взором увидел, что все они уже не живые, а самые настоящие мертвецы. Жутко было вот так стоять и смотреть на мертвых людей, которые еще на что-то надеялись. Он болезненно поморщился, перевел потухший взгляд на Ворошилова.

Маршал стоял, широко расставив ноги, заложив руки в перчатках за спину, сверля холодными, немигающими глазами неровную линию обреченных людей.

– Что ж вы, мерзавцы, творите! – вдруг резким фальцетом выкрикнул он и с чувством погрозил кулаком. – Когда весь трудовой народ, как один, встал на защиту нашей советской родины, находятся еще такие мерзавцы, которые думают только о своей требухе. Зажрались, сволочи! Разжирели на народных харчах! Страна ждет от вас пополнения, ждет, что вы обучите военному делу простых людей, оторванных войной от созидательного труда. А вы вместо боевой подготовки для них, когда на фронте каждый солдат на счету, когда враг практически стоит под стенами Кремля, устроили здесь между солдатами соревнование на выживание. Вы все прожрали и профукали, вместо того, чтобы поддержать русского воина, поднять силу его духа. От вас люди бегут, как будто с царской каторги. Дармоеды! – Ворошилов нервными движениями вытер кончиками перчаток обслюнявленные уголки губ, затем коротко взмахнул рукой, сухо скомандовал автоматчикам: – Расстрелять мародеров по закону военного времени.

Маршал круто развернулся и с чувством выполненного долга, в сопровождении старших офицеров, быстрыми шагами направился к черной легковой машине, поджидавшей у штаба.

За его спиной прозвучали хлесткие, похожие на быстрые удары палками по дереву, автоматные очереди, многократным эхом откликнувшиеся в голом заснеженном лесу.

Подполковник Чванов вздрогнул от смертельного удара пули в грудь, в то самое место, где еще вчера у него находился орден боевого Красного Знамени за Халхин-Гол. Гимнастерка на миг вспухла, из рваной раны тонким фонтанчиком брызнула кровь. Вмиг посиневшее лицо у него болезненно сморщилось, ноги подкосились, мужчина довольно медленно опустился на колени, постоял так, глядя исподлобья затухающими глазами на красноармейцев, будто ища у них сочувствия, и повалился на бок, плотно прижавшись тугой щекой к мерзлой земле.

Высокий офицер в звании майора подпрыгнул одновременно с тем, как у него быстро расплылось на белой исподней рубахе яркое красное пятно, упал навзничь, бессильно царапая скрюченными пальцами жесткий снег. Несколько раз дернул ногами в хромовых сапогах и затих.

Кто-то уже недвижно лежал, глядя невидящим взором в блеклое небо. Старший политрук соседнего батальона продолжал скрипеть зубами, катаясь по снегу, прижимая окровавленные руки к животу, словно он внезапно занемог. Еще один офицер страшно дергался в предсмертных конвульсиях, пока его равнодушно не добил худой автоматчик с лицом, обезображенным от осколка, полученного на фронте.

Вскоре снег на большом пространстве был от крови черного насыщенного цвета. Горячий тошнотворный запах исходил от скорбного места. Первое убийство на глазах Григория и обильно смоченный кровью своих советских людей снег подействовали на парня угнетающе. Более ужасающей картины ему еще видеть не приходилось. Справляясь с охватившим его волнением, Григорий вернулся в землянку, сдерживая рвотные позывы.

– Так им и надо, сволочам! – услышал он возмущенный голос знакомого курсанта, который от постоянного недоедания еле волочил ноги. – Они же хуже фашистов.

Григорий молча забрался на свое место, укрылся шинелью и, отвернувшись к стене, сделал вид, что уснул: многое ему надо было переосмыслить.

Его сосед, лопоухий паренек родом из-под Рязани с самым обыкновенным именем Ванька, который очень гордился своим земляком поэтом Есениным и сам пробовал писать стихи, пару раз обращался к Григорию с пустыми вопросами, желая вызвать на разговор, как видно, тяготясь увиденным, но скоро отстал. Григорий слышал, как притихший Ванька что-то принялся нашептывать себе под нос, шурша потрепанной тетрадью, черкая карандашом на бумаге.

«Стихи пишет», – догадался Григорий и невольно улыбнулся, подумав, что из Ваньки запросто может выйти настоящий поэт, как его любимый Сергей Есенин. А он после войны будет у себя в деревне гордиться тем, что лично был с ним знаком. Так он вскоре и заснул по-настоящему, под приятные мысли о Ваньке Затулине, будущем великом поэте Руси.

Курсантов в этот день больше не беспокоили, было похоже на то, что сегодня вдруг стало всем не до них. Григорий впервые писал письмо домой, не спеша, излагая во всех подробностях свой военный быт, часто привирая, чтобы в далекой родной стороне о нем не волновались. Письмо вышло длинным, складным, он даже внизу приписал четверостишье из нового сочинения Ваньки, как бы заранее приучая своих домочадцев к великому поэту, чтобы потом никто не говорил, что Григорий врет.

Угрюмый лес, одетый белым снегом,

Землянки наши, крытые в накат.

Учебный центр, и мы с моим соседом,

По полигону с Гришкой водим грозный танк.

На другой день в лагере произошли заметные изменения. Кормить стали намного лучше, и красноармейцы оживились, особенно молодые, которые из-за своего возраста только набирались сил.

Большие изменения коснулись и учебного процесса танкистов. Боевые машины запасного полка, выводимые для обучения механиков-водителей вождению, теперь стали одновременно использоваться для занятий с командирами орудий и заряжающими по огневой, а с радистами-пулеметчиками – по радиоподготовке.

Так само собой сложился их славный экипаж. Правда, командиром у них стал тогда еще младший лейтенант Дробышев из соседнего учебного центра, находившегося за двадцать километров от них в поселке Суслонгер. К этому времени на фронте сложилась особенно тяжелая обстановка. Доучивать Дробышева времени не осталось, и бывшего шахтера-проходчика уже после четырех месяцев учебы поспешно назначили командиром нового экипажа.

В конце февраля их погрузили в товарняк и отправили в Нижний Тагил на завод № 183 за танком. Пребывание в одном учебном лагере парней сблизило, несмотря даже на то, что заряжающий Ведясов и стрелок-радист Бражников успели проучиться с Григорием какой-то месяц. Тем не менее они успели сдружиться, а время, проведенное в дальней дороге на Урал, еще больше укрепило их армейскую дружбу. Молодые, еще не обстрелянные танкисты теперь старались держаться крепкого плеча товарища. А когда по прибытии на место увидели, что другие экипажи формировали прямо на заводе после получения танка, стали дорожить своей дружбой настолько, что любой из них был готов отдать жизнь за друга.

* * *

Новенький танк Т-34, выкрашенный свежей зеленой краской, поджидал их на заводском дворе. Над цехами, выглядевшими огромными мрачными коробками, плыли низкие тяжелые облака, касаясь высоченных кирпичных труб. Время от времени в узкий просвет между облаками, ярко вспыхивая, бил пучок солнечного света, и стальная громадина тускло отсвечивала бронированными боками.

Парни восторженно смотрели на грозный танк и не могли поверить, что они теперь его хозяева. Одновременно было любопытно и боязно самостоятельно управлять боевой машиной, зная, что теперь их жизни взаимосвязаны: живучесть танка зависела от искусства экипажа, а их жизни – от его огневой мощи и от толщины брони. Григорий с непривычной для себя нежностью погладил шершавый бок танка, будто приласкал котенка.

– Бра-а-атка! – певуче сказал он со вздохом, обернулся и вопросительно взглянул светлыми глазами на командира.

– В машину! – хриплым голосом скомандовал Дробышев, без слов догадавшись о невысказанных мыслях механика-водителя.

С горячим проворством, словно борзые щенки, молодые танкисты забрались внутрь, где принялись уже с профессиональной дотошностью исследовать такое знакомое и в то же время незнакомое оборудование. Они знали, что каждый танк, каждая танковая пушка, каждый двигатель имеют свои уникальные особенности, которые можно выявить только в процессе повседневной эксплуатации. Ни сам командир Дробышев, ни заряжающий Ведясов не знали, какой бой у пушки, а механик-водитель не знал, на что способен дизель.

– А вот мы сейчас проверим его в деле! – воскликнул отчаянный Григорий и, на секунду задержав палец в воздухе, с силой вдавил в кнопку стартера.

Мотор радостно взревел, казалось, что он только и ждал этой минуты, черный клуб дыма вырвался из выхлопной трубы, железная махина вздрогнула и, послушная рукам Григория, грохоча гусеницами, резво побежала на заводской полигон. Там командир с Илькой отстреляли четыре снаряда, привыкая к пушке, а радист-стрелок расстрелял по мишеням три пулеметных диска.

– Пулемет что надо, – показал Ленька большой палец, по-мальчишечьи радостно улыбаясь.

Григорий, взглянув на него озорными глазами, весь подобрался, как будто перед прыжком, от души вдавил сапог в педаль газа. «Тридцатьчетверка», до этого двигавшаяся с равномерной скоростью, как будто на миг чуть присела, затем передняя часть приподнялась над дорогой ладони на три, и танк заметно ускорил бег; проворнее закрутились гусеницы, кроша комья мерзлой земли, перемешанной со снегом. Позади танка брызгами летела по сторонам грязь.

Совершив пробег на пятьдесят километров на разных скоростях, чтобы проверить машину на прочность, экипаж своим ходом отправился на железнодорожную станцию. Там танки погрузили на платформы, и состав отправился на фронт.

По прибытии к месту назначения Григорий с товарищами были неприятно поражены, увидев, что знакомые экипажи, сформированные на заводе, распались, так и не вступив в бой. Их заменили опытные танкисты, которые потеряли свои машины в кровавых сражениях и, согласно уставу, были направлены служить в пехоту.

Один из таких танкистов, дядька на вид еще не старый, но уже потрепанный войной, очевидно, с первого дня успевший нахлебаться всякого, – и жарких боев, и отступления, и окружения, – с тяжелыми рабочими руками, которые висели плетью вдоль его длинного нескладного туловища на коротких ногах, подошел к ним. У него было красное обезображенное огнем худое лицо, правая щека все время дергалась от нервного тика. Попросив у Дробышева закурить, он не ушел сразу, а прислонился узкой спиной к танку и, свертывая из газетного клочка цигарку, часто мигая и нервно дергая обожженной стороной лица, каким-то булькающим голосом сказал:

– Вижу, вы парни не обстрелянные, зеленые ишо, много чего не знаете. Так вот я вам скажу, глядя на проклятущую войну со своей колокольни, так сказать, успев кое-что уразуметь своей головой. Сберегайте машину, добрая у вас машина, подходящая для любого боя, с немецким тигром может сражаться на равных, а по скорости и маневрированию намно-о-ого превосходит его. Но более всего берегите друг друга, не дай Бог ранят кого, после госпиталя редко кто возвращается в свой экипаж, а то и в свой полк. А вы, ребята, как я погляжу, надежные, успели притереться. Это дорогого стоит. А то ведь бывает как? Собранные кое-как экипажи пригоняют танки с завода, а воюют на них другие, которые и дым и рым успели пройти. А этих в пехоту отправляют. Часто такое происходит, на моей памяти это уже шестой танк у меня.

Бывалый танкист послюнил края цигарки, с наслаждением затянулся, не сразу прикурив от отсыревших в кармане спичек, пыхнул клубами табачного дыма в тусклое небо и пошел к своему танку. В его усталой походке чувствовалась непреодолимая сила человека, крепко уверовавшего в свое предназначение разбить фашистскую нечисть и встретить День Победы в Берлине.

Слегка волнуясь за то, чтобы этот по-настоящему прожженный в боях танковый ас не подумал о нем как о совсем уж деревенской бестолочи, Григорий, с трудом сглотнув слюну, возвысив голос, сказал вслед:

– Так как же мы сможем его уберечь, ежели в жаркое сражение вступим? Тут с какой стороны ни погляди, а все от везенья зависит.

Танкист остановился, с живостью обернулся. Некое подобие улыбки мелькнуло на его задубелом, кирпичного цвета лице, и он с неожиданным теплом, которого вряд ли кто от него ожидал, ответил:

– Экипаж танка обязан действовать в бою смело, дерзко и решительно.

Он несколько раз подряд затянулся, докуривая цигарку, потом с сожалением посмотрел на крошечный окурок и, не в силах с ним расстаться, обжигая губы, еще раз сделал короткую затяжку и бросил его под ноги.

– Бывайте, парни, Бог даст, в Берлине свидимся, – сказал он, по-молодому блеснув глазами, растоптал окурок сапогом и пошел, но вдруг опять приостановился, обернувшись, сдержанно сказал: – А еще должна быть у стоящего танкиста сообразительность.

Его последние слова, скорее всего, относились к командиру танка младшему лейтенанту Дробышеву. Но Григорий тоже имел кое-какую сообразительность, а уж про дерзость и говорить не стоило.

Однажды в соседней деревне, куда они явились с приятелем Вальком миловаться к девушкам, местные парни хотели их побить, чтобы отвадить ходить к чужим девкам. Вдвоем против четверых им ни за что было не устоять, тем более Валек был мелкорослый и слабосильный. И тогда Григорий быстро и незаметно выхватил у курящего приятеля цигарку, крепко зажал ее в кулаке, стерпев боль от ожога, выставил перед собой ее острый обслюнявленный конец и с отчаянной решимостью выкрикнул:

– Всех кончу!

Было полнолуние, светлая газетная бумага блеснула, будто настоящее лезвие. Этого оказалось достаточным, чтобы задиристые, но трусоватые парни тотчас разбежались. Вот смеху-то было.

Через неделю экипаж младшего лейтенанта Дробышева участвовал в первом для него бою. Он произошел неподалеку от деревни Мясной Бор. Боевые действия велись на сравнительно небольшом участке Ленинградского фронта.

Григорий, не имевший боевого опыта, в душе сильно переживал, боясь за последствия своих необдуманных и, может быть, даже где-то нерасторопных действий. По значимости механик-водитель был в экипаже вторым после командира. Но если трактористом Григорий был довольно умелым, с легкостью разбирался в моторе, то как механик-водитель танка он себя чувствовал еще не совсем уверенно. Все же танк и трактор – разные машины, как по конструкции, так и по скорости передвижения. Да и по обзорности они тоже несравнимы. В тракторе у тебя все на виду, только успевай поглядывать по сторонам да любоваться на прелести окружавшей тебя природы. А в его «тридцатьчетверке» находился устаревший триплекс с установленными под углом вверху и внизу зеркальцами из полированной стали, искажающими изображение. Разобрать что-либо через него, особенно в прыгающем танке, было практически невозможно.

И все же, несмотря на всю разницу между танком и трактором, Григорий надеялся на свои профессиональные навыки тракториста. Что ни говори, а именно они крепко помогли ему в освоении сложного устройства всех механизмов танка. Пригодились для правильного выполнения на нем различных боевых приемов: движение в атаку на максимальной скорости, ведение интенсивного огня, в особенности с ходу, непрерывное наблюдение за полем боя, ориентирование, маневрирование под огнем противника с использованием складок местности, укрытий и нанесение ударов во фланг и тыл его огневых точек, избегая лобовых атак.

Но трудно было представить, как все сложилось бы на самом деле, не получи перед боем Григорий письмо из дома. В нем мать сообщала, что его отца Михайлова Андрея Лукьяновича убили 21 января сего года, всего и пожил-то он после 41-го дня своего рождения каких-то восемнадцать ден. Дальше почерк заметно изменился, когда она писала о том, что похоронили ее соколика 300 метров юго-западнее города Холм, «и если тебе, сыночек, доведется быть в тех местах проездом или еще какой оказией, не поленись заехать к отцу на могилку и передать ему низкий от меня с детками поклон…». В этом месте мать, очевидно, заплакала, потому что бумага была в пятнах с желтыми разводами от высохших слез.

И такая ярость охватила всегда миролюбивого добродушного Гришку, что он готов был сию минуту ринуться в самый жаркий бой, ни капли не страшась умереть. Вся его сущность в этот момент требовала мести за отца, который в своей недолгой жизни только и делал, что трудился как вол то на колхозном поле, то в своем хозяйстве, чтобы прокормить семью. Григорий сам не заметил, как нервно стал стучать кулаком, сжатым с такой силой, что побелели костяшки пальцев, по краю блестевшей от постоянного соприкосновения с мерзлой землей гусеницы.

– Эй, братка, – окликнул его Илькут, который уже с минуту с тревогой наблюдал за другом, за тем, как у него кривилось, по-видимому, от мучительных дум, но сдерживаемое из последних сил, чтобы не заплакать, лицо, – вести из дома неутешительные?

– Отца убили, – с надрывом в голосе ответил Григорий.

– Ничего, Гриша, – тотчас отозвался Илькут, сдвинув грозно свои белесые брови так, что у него поперек лба пролегла глубокая складка, и многообещающе процедил сквозь широкие зубы, которые обычно бывают у добрых людей: – Они у нас завтра кровавыми слезами умоются за все те беды, которые натворили на нашей советской земле.

Григорий сам не понял, что с ним в тот день такое произошло на поле боя: он словно видел себя со стороны, превратившись в одно целое с танком. Наверное, так чувствовал себя кентавр из греческой мифологии, рассказ о котором как-то ему довелось прочитать в книге учителя по истории Серафима Федоровича. Только там это была мешанина из человека и коня, а тут из человека и танка.

Григорий отчетливо слышал, как в башне Илькут заряжал орудие, по звуку определяя, какой снаряд загоняется, затем щелчок клина затвора, весившего более двух пудов, перекрывавший рев двигателя, лязганье ходовой части и звуки боя. Услышав лязганье закрывающегося затвора, Григорий, не дожидаясь команды «Короткая!», выбирал ровный участок местности для короткой остановки и прицельного выстрела. А еще у него было такое чувство, как будто он летел впереди танка, сверху обозревая поле боя, а не смотрел через забрызганный грязью триплекс, в который и без того ни черта видно не было.

Последнее, что Григорий запомнил, был фашистский пулеметчик. Он лежал в окопе рядом с убитым вторым номером и строчил по советским бойцам из ручного пулемета. Пулемет от выстрелов трясся у него в руках, отчего у фашиста то и дело сползала на его жесткие прищуренные глаза каска. Он ее поспешно поправлял и опять продолжал стрелять.

Ленька в это время перезаряжал свой пулемет, чуть замешкался, и Григорий направил танк прямо на немца. Тот произвел длинную очередь, – слышно было, как в броню ударяли пули, – потом немецкого пулеметчика охватил страх, он вскочил, оставив исправное оружие на бруствере, пригибаясь, побежал, отчаянно размахивая руками от надвигавшего на него советского танка. Немец был молодой и бежал довольно прытко. На какую-то долю секунды, прежде чем оказаться под гусеницами, он оглянулся, Григорий успел разглядеть его чисто выбритое лицо и нос с горбинкой. В его прежде холодных глазах плескался животный ужас.

После жаркого боя, когда Григорий осматривал машину, он заметил застрявший в гусенице окровавленный кусок человеческого мяса. Ему нестерпимо сильно захотелось взглянуть на убитого им фашиста. Григорий пошел к тому окопу, шаря глазами по трупам погибших красноармейцев, которые лежали вперемешку с немецкими солдатами. Немца, точнее то, что от него осталось, он обнаружил неподалеку от его окопа, – недалеко же фашист успел убежать. Все что теперь напоминало о молодом завоевателе, так это грязные сапоги с торчавшими из них белыми, словно обглоданные собаками, костями да исковерканная смятая в блин железная каска. Останки были глубоко вдавлены в жирную глинистую землю. Сожаления к раздавленному им живому человеку не было, как будто разум отключился и не хотел воспринимать жуткую действительность.

– Да и никакой ты вовсе и не человек, – брезгливо пробормотал Григорий, – а самый настоящий живодер и палач, пришедший на чужую землю убивать русских людей и их детей.

За тот первый бой Григорий был представлен к награде, медали «За отвагу». И в тот же памятный день заряжающий Ильяс Ведясов услышал рассказ Григория, который, должно быть, от тоски по дому неожиданно разоткровенничался и поделился с ним самым сокровенным, тем, что едва ли не полгода трепетно носил в своем сердце, боясь расплескать от чужого равнодушия. Мучительно морща прокопченное лицо, сбиваясь, путаясь от волнения, Григорий поведал о том, как его провожали на фронт самые близкие люди, и о словах братика Толика при расставании. Илька, сильно впечатленный услышанной историей, где-то сумел раздобыть белую краску и широкими буквами ветошью крупно написал на башне танка: «БРАТКА!»

– Гриша, – сказал он с сочувствием, – пускай теперь наш танк так и называется: «Братка». Чтоб фашисты знали, что пощады они от нас ни в жизни не дождутся. Мы им горло перегрызем за своих оставленных дома беззащитных братишек и сестренок, которые сами еще не в силах отомстить им за все их поганые дела.

…Внутри танка воздух был пропитан запахами солярки, отработанного масла, давно не стиранной одежды и тяжелым духом немытых тел самих танкистов. Григорий выбрался наружу. В лицо тотчас пахнуло освежающим ветром, сон пропал окончательно. Широко раздувая ноздри, Григорий с удовольствием втянул пресный запах снега.

Над немецкими позициями время от времени взлетали ракеты, освещая окрестность белым дрожащим светом. Когда свет мерк и наступала непроглядная темень, немцы начинали беспорядочную стрельбу. Чувствовалось, что неприятель нервничает и сильно озабочен предстоящим наступлением русских. «Интересно, – машинально подумал Григорий, неприязненно глядя на запад, – догадываются они, что атака будет на рассвете? – И сам ответил себе: – Догадываются, сволочи, иначе бы так не волновались».

Дождь начался неожиданно: вначале упали редкие крупные капли, с глухим щелчком ударяясь в оголенные ветки деревьев, в колючие сосновые лапы, в шлемофон. Дождь с каждой секундой шел все сильнее, и вскоре весь лес наполнился монотонным ровным шорохом. Это был первый весенний дождь.

В танк возвращаться не хотелось. Григорий, утопая по колено в снегу, который еще лежал под деревьями, стал под высокую раскидистую сосну, прижавшись спиной к ее шершавому стволу. Сняв шлемофон, он подставил ладонь под капли, просачивающиеся кое-где сквозь зеленые пахучие лапы, набрал в пригоршню холодной воды и с наслаждением умыл ею лицо. Немного спустя снег стал с тихим шорохом оседать, как будто земля с облегчением вздыхала после морозной зимы.

«Это хорошо, земля напитается водой, а значит, и урожай в этом году будет богатым», – с крестьянской сметливостью подумал Григорий.

Он вспомнил, как по весне пахал свой тамбовский чернозем, и грачи важно ходили по пахоте следом за трактором, выискивая червей. А в высоком ослепительно синем небе пел жаворонок, снизу видимый крошечной трепыхающейся точкой. Этой же весной в колхозе впервые за три года будут сеять без него и без других ушедших на фронт мужиков, будут как-то обходиться без мужчин, надеяться теперь слабосильным бабам и немощным старухам не на кого, кроме как на себя.

От этих мыслей Григорию стало грустно, стало жаль погибшего отца и других павших в сражении красноармейцев, которым никогда уже не вернуться домой. И еще неизвестно, сколько погибнет советских людей, пока Красной армии удастся разгромить эту фашистскую орду, чтоб людям всех национальностей на нашей многострадальной земле дышалось вольготно и счастливо. Григорий был твердо уверен, что после войны настанет удивительная жизнь.

Глава 3

Огромный филин неожиданно взлетел с сосны и скрылся в лесу, бесшумно размахивая крыльями. Сверху на Григория с разлапистых веток ручейком полилась вода, проникая за шиворот, холодя спину. Он зябко поежился, укутываясь в куртку.

– Бузотер, – восхищенно произнес Григорий.

Скоро его слуха коснулся далекий тревожный крик улетевшего филина, потом он еще пару раз угрюмо гукнул и затих. Не успел Григорий подумать о том, что осторожную птицу, по всему видно, что-то спугнуло, как тотчас расслышал сквозь убаюкивающий шорох дождя слабое чавканье множества ног по грязи. С каждой минутой оно нарастало, и наконец ближайший лесной массив заполнился сплошными тягучими звуками, как будто рядом усердно месили глину.

Он надел шлемофон, напряг зрение, вглядываясь в загустевшую темноту между деревьями. Когда глаза немного пообвыкли, разглядел длинную колонну красноармейцев, которые шли, оскальзываясь, по дороге, безжалостно развороченной танковыми траками.

– Твою мать! – выругался кто-то приглушенно, одновременно с хрустом не успевшей как следует еще намокнуть ветки и кому-то пожаловался: – Сапог чуть не продырявил. Он у меня и так на ладан дышит.

Григорий вышел из-за сосны.

– Кто тут? – окликнул его хриплый голос, к нему подошел низкорослый офицер в блестевшей от дождя каске, прикрывая полой мокрой плащ-палатки ППШ. – Капитан Жилкин, – представился он и спросил: – Где тут у вас командир полка находится?

Привычным жестом, отработанным до автоматизма, Григорий небрежно приложил ладонь к виску, приветствуя старшего по званию, и совсем не по уставу ответил:

– Сейчас организуем.

Он ловко запрыгнул на броню, стукнул кулаком в приоткрытый люк на башне, громко позвал:

– Товарищ лейтенант!

Тяжелый люк приподнялся, и оттуда высунулось помятое, с мешками под глазами лицо Петра Дробышева.

– Что надо? – спросил он недовольным заспанным голосом.

– Тут товарищ капитан интересуются нашим командиром.

Дробышев хмуро взглянул на прибывшего офицера, потом оглядел ближайшие ряды мокрых красноармейцев и, с неохотой выбравшись на броню, спрыгнул в грязь. Под сапогами хлюпнуло, и жидкая грязь брызнула в разные стороны.

– Мне командир нужен, – в очередной раз пояснил капитан, здороваясь с Дробышевым за руку. – Нас прислали десантом на танки.

– Пошли, – коротко сказал неразговорчивый Дробышев и повел капитана за собой.

Тот на ходу оглянулся и чуть не упал, зацепившись ногой о гребень закрутевшей грязи, осекаясь, торопливо скомандовал своим бойцам:

– Р-разойдись! – и с надрывом закашлял, прикрывая рот широкой ладонью, провонявшей жгучим мужским потом. От тяжелой фронтовой работы она настолько им пропиталась, что, должно быть, не отмыть и за полгода.

Основательно вымокшие и безмерно уставшие за время долгого перехода красноармейцы торопливо направились под деревья. Там было немного суше, не так сильно лило, как на открытой местности, и можно было передохнуть.

– Тамбовские есть кто? – крикнул Григорий, сложив ладони рупором.

– Есть! – тотчас отозвался кто-то из темноты, и к нему рысью подбежал молодой красноармеец, неловко вскидывая ноги в больших тяжелых сапогах, придерживая двумя руками автомат на груди. На его юношеском лице сияла белозубая улыбка, глядел он на Григория глазами, полными неожиданного счастья, что повезло встретиться на фронте с земляком. На загнутых вверх белесых ресницах дрожали дождевые капли. – Рассказовский я, – с ходу оповестил он и, видно в темноте Григорий показался ему намного старше, уважительно спросил: – А вы откуда?

– Саюкинский я, братка, – ответил Григорий, в груди у него от радости перехватило, голос заметно дрогнул: – Дай-ка я тебя обниму!

Он порывисто притянул к себе парня, который довольно охотно подался навстречу, обхватив Григория со спины крепкими руками. Он сделал это настолько быстро и доверчиво, что у Григория невольно мелькнула мысль о том, что молодой красноармеец, по всему видно, недавно из дома и еще не отвык от материнской заботы. А тут вдруг встретился на войне почти родной человек, который в мирное время проживал от него всего в каких-то пятнадцати километрах.

– Давно на фронте? – спросил Григорий, отодвинул парня за узкие плечи на вытянутые руки, с удовольствием стал разглядывать его открытое, с легким чернявым пушком над верхней губой, бледное лицо, еще не опаленное войной, не успевшее огрубеть.

– Не-а, – простодушно ответил паренек, с улыбкой глядя на земляка, как видно побывавшего не в одном сражении, заметив под его распахнутой танкистской курткой блеснувшую медаль «За отвагу». – Три месяца как из дома, завтра первый бой. Страшно, конечно, да человек ко всему привыкает. Такие вот дела.

– Зовут-то тебя как? – спохватился Григорий. – Меня Гришкой.

– Славик, – по-мальчишески запросто представился парень, – Славик Каратеев.

– Ничего, Славик Каратеев, – обнадеживающе сказал Григорий, – Бог не выдаст, свинья не съест. Главное – не раскисать раньше времени.

– Я не раскисаю, – смутился Славик, – да только все равно как-то боязно.

– Это само собой, – согласился Григорий. – Все мы люди, все мы человеки. – И вдруг неимоверно оживился, затормошил его за плечи, заглядывая в глаза, спросил, проявляя повышенный интерес: – Ты лучше расскажи, как там у нас на малой родине? В Саюкино случайно не был?

– Не-а, – замотал головой Славик и виновато улыбнулся. – Как-то не довелось.

Григорий, по всему видно, был готов к такому ответу, поэтому нисколько не расстроился, а наоборот, принялся сам с готовностью вспоминать о том, как однажды они с отцом побывали в Рассказове на колхозной ярмарке.

– Осень в том году была воистину золотая, самое настоящее бабье лето, всюду паучки летают на паутинках, солнце светит. А воздух – одно удовольствие. Прозрачный до сини, до хруста в легких, дышишь и надышаться не можешь, всю жизнь вот так им бы и дышал. Тепло, бахчи и зерновые убраны, с полей все вывезли, любо-дорого глядеть вокруг, пахота простирается до горизонта. Мы с отцом тогда возили на колхозной полуторке на ярмарку тыквы, желтые, крупные, а сладкие, что твой арбуз. А людей на ярмарке сколько было, страсть Божья. Мы все распродали и решили походить по рынку, прицениться к разным вещам. А еще задумали матери расписной платок купить к празднику, к Октябрьской революции, порадовать ее. Долго мы бродили, а у меня обувь была старенькая, потрепанная, специально надел, чтобы хорошую сохранить в свежести, потому как она должна была впоследствии перейти моему младшему братику Толику. Ходили мы, значит, с отцом, ходили, у меня вдруг возьми и отвались у одного ботинка спереди подошва. Иду как какой-нибудь дореволюционный беспризорник, а моя обувь есть требует, хлопает безобразно раззявленным носком. И смех и грех. Стыдоба, да и только. И вот видим, у северного выхода будочка такая крошечная примостилась у забора, а в ней сидит сапожник и молоточком постукивает по колодке. «Мил человек, – говорит ему отец, – ты бы вошел в наше положение, оставил бы пока свое не срочное занятие, а пришил бы моему сыну Гришке оторванную подошву». Ну, мужик в наше положение вошел, по-быстрому оторванную подошву починил, и мы еще полдня не могли уйти с ярмарки, уж больно нам понравилось разглядывать разные товары.

Славик, внимательно выслушавший своего земляка, живо поинтересовался:

– Гриша, а не помнишь, сапожника того случайно не дядя Митя звали?

– Сапожника-то? – переспросил Григорий, затем нахмурил лоб, честно напрягая память, и вдруг обрадованно воскликнул: – Он самый и есть! Дядя Митя! Точно!

– Сосед мой по улице, – удовлетворенно заулыбался Славик. – Наши дома прямо впритирку стоят. А жену у него зовут тетя Марфа. Мы у них частенько козье молоко покупали маме. Она на Арженской трикотажной фабрике работала, а там всюду пыль от овечьей шерсти, вот свои легкие и испортила. Кто-то и научил маму пить парное козье молоко. Не знаю, как она теперь там без нас с отцом будет обходиться.

Дальнейший их разговор стал вертеться вокруг общего знакомого дяди Мити, каждый старался припомнить какую-нибудь новую интересную деталь из жизни сапожника, который и знать не знал, что вдруг стал самым родным человеком для двух встретившихся на фронте парней. За разговором они не заметили, что перестал идти дождь, лишь изредка то в одном месте, то в другом с деревьев срывались крупные капли и с чмокающим звуком падали в лужи.

Красноармейцы, все это время прятавшиеся под разлапистыми соснами, стали потихоньку выходить из леса на поляну. Они подходили по одному или мелкими группами, и скоро Григорий со Славиком оказались в плотном кольце товарищей по оружию. Бойцы стояли в терпеливом молчании, словно сговорившись, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Они с тихой задумчивостью улыбались, прислушивались к чужому разговору, очевидно завидуя молодому солдатику, которому сильно повезло встретить на фронте земляка, а доведется ли им, еще неизвестно. Время от времени кто-нибудь из них осторожно скручивал цигарку, закуривал и аккуратно пускал дым вверх. Если же сизое облако чуть дольше зависало в безветренном воздухе, курильщик тотчас испуганно разгонял его ладонью, чтобы случайно не прервать разговор в самом интересном месте.

Тем неожиданнее для них было появление лейтенанта Дробышева и капитана Жилкина. Красноармейцы с видимым сожалением стали оборачиваться на приглушенные мужские голоса, внутренне досадуя, что оторвали от прослушивания приятной беседы, которая велась между их боевыми товарищами.

Офицеры приближались торопливыми шагами, что-то жарко обсуждая: Дробышев рубил воздух ребром ладони, а пехотный капитан, соглашаясь, кивал, нервно приглаживая на непокрытой голове потные волосы правой рукой, держа в левой руке каску. Автомат у него болтался на груди. Еще не дойдя до толпившихся бойцов, Жилкин на ходу нахлобучил на голову каску, принялся громко раздавать команды, энергично размахивая короткими руками.

– Взводные, ко мне! Остальные – по отделениям бегом на танки! Сидеть как церковные мыши и ждать команды!

Красноармейцы, шурша мокрыми плащ-палатками, разбрызгивая сапогами грязь, перемешанную с дождевой и талой водой, с хлюпающим топотом побежали к замаскированным ветками танкам.

– Пошел я, – встрепенулся Славик, хоть по лицу было видно, что расставаться ему не очень хотелось. – А то командир ругаться будет.

Они крепко обнялись, уже как родные люди, и Славик побежал догонять товарищей из своего отделения. Шагов через пять он обернулся, помахал рукой, с надрывом крикнув:

– После боя увидимся, Гриша!

Григорий провожал глазами его невысокую, по-мальчишески угловатую фигуру в длинной плащ-палатке, хлеставшей мокрым низом по голенищам сапог, до тех пор, пока она не растворилась в темноте.

– Михайлов! – окликнул, увидев Григория, Дробышев. – Дуй тоже в машину, готовьтесь, через полчаса атакуем неприятеля.

Григорий полез в танк, а сам Дробышев остался и с хмурым видом стал наблюдать, как размещается на броне пехотный десант, прикрепленный к их полку. Григорий забрался внутрь, будить Леньку ему не хотелось, слыша, как он сопит во сне, сладко причмокивая губами. «Вот ведь сурок, – беззлобно подумал Гришка, – дрыхнет, как будто у себя дома. Впрочем, так оно и есть. Танк теперь надолго наш общий дом».

– Бражников, – негромко позвал стрелка-радиста Григорий, тронув его за плечо, – царствие небесное проспишь.

– Я, Гришенька, туда не тороплюсь, – вдруг бодрым голосом ответил Ленька, как будто и не он только что посапывал во сне. – У меня на этот счет собственные планы имеются.

– Вот и возьми тебя за рубль двадцать, – от души захохотал Григорий. – На все у тебя есть верный ответ.

– С кем поведешься, – скромно ответил Ленька, явно намекая на неунывающий характер самого Гришки. – А нам с тобою еще вместе воевать до-о-олго придется, так что привыкай.

Услышав громкий разговор и хохот Гришки, проснулся заряжающий Ведясов. Он прикорнул, неловко примостившись на бугристых снарядах, отчего его упитанное тело затекло до бесчувственности. Бурча под нос что-то нелицеприятное в свой адрес, он полез из башни размяться на свежий воздух, но наверху внезапно был встречен раздраженным окриком Дробышева и юркнул обратно, моментально забыв о своих страданиях.

– Чего это он так на меня взъелся? – не понял Илькут и обиженно запыхтел, как медвежонок, который однажды повстречался им прошлым летом в лесу. Тот тоже недовольно пыхтел, когда его окружили любопытные танкисты, смеясь, потешаясь над неповоротливым мишкой, пока не раздался рев матерой медведицы, и лишь тогда его оставили в покое, предупредительно забравшись от греха подальше на танк.

– Скоро бой, – ответил, посмеиваясь, Григорий. – Так что времени на раскачку у тебя не осталось.

– Это другое дело, – сразу приободрился Илькут. – От такой приятной новости у меня прямо руки зачесались. Сейчас мы зададим немцам жару.

Влез в танк лейтенант Дробышев, занял свое командирское место. Он закрыл за собой люк, но не на защелку. Затем расстегнул брючный ремень, деловито привязал его к защелке, а другой конец раза три обмотал за крюк, державший боезапас на башне. Эту хитрость придумали бывалые фронтовики, чтобы в случае поджога танка успеть его моментально покинуть: ударил головой вверх, ремень соскочил, распахнул люк и выскочил наружу.

У механиков-водителей тоже была своя незамысловатая, но действенная в бою уловка: оставлять люк приоткрытым на ладонь. Тогда и обзор становился лучше, и боевое отделение проветривалось от пороховых газов, которые неминуемо скапливаются внутри. Григорий был наслышан о том, что бывали случаи, когда танкисты в затяжном жарком бою теряли сознание, отравившись угарным газом, особенно заряжающие. Он и сам однажды чуть не брякнулся в обморок, когда все люки были задраены, как положено. Избороздив на своем танке не одну сотню километров фронтовых дорог, побывав в самых горячих сражениях, Григорий теперь считал себя опытным механиком-водителем и охотно перенимал у танковых асов все чудачества, которые могли хоть как-то сохранить жизнеобеспечение танка и его экипаж. Даже подсказал стрелку-радисту, как надо подточить разъем у переговорного устройства, чтобы он свободно выскакивал из гнезда, если вдруг придется срочно покинуть подбитый танк.

* * *

Несколько минут, оставшиеся перед боем, тянулись невыносимо долго, казалось, что время вдруг по непонятной причине остановилось. От этого нервы у всех были напряжены до предела, люди только и думали о том, чтобы поскорее поступила команда атаковать неприятеля. Танкисты сидели, не шелохнувшись, с молчаливой сосредоточенностью.

Григорий невольно прислушивался к стуку своего сердца, глухо бившемуся в широкой груди, кровь мощными толчками пульсировала по жилам, отдаваясь в виски. Широкие ладони, крепко охватившие рычаги управления, потели, и он поминутно вытирал их о комбинезон.

Ленька приник к пулемету, слившись с ним в единое целое, как будто целился в невидимого противника, готовый в любую секунду нажать спусковую скобу.

Заряжающий Илькут чему-то про себя улыбался довольно странной улыбкой – одной стороной лица, что было не похоже на него, всегда добродушно настроенного. Да и весь его вид не располагал к приятному разговору.

Вслушивающийся в тишину в наушниках Петр Дробышев сидел, насупившись, весь уйдя в себя, похожий в своем черном обмундировании на галку, которая вот-вот взлетит при малейшем звуке.

Долгий рассвет тоже наступал крошечными порциями. Вначале на востоке забрезжила робкая заря, едва подсветив иссиня-аспидное небо над лесом, потом немного зарозовевшая кайма стала медленно наплывать на лесной массив, отжимая блеклые серые тени, и вот уже по вершинам сосен блеснул первый солнечный лучик, заиграл золотыми искрами в дождевых каплях, похожих на росу.

Когда первый снаряд с пугающим свистом пронесся над головами, будто распарывая небесное полотно надвое, все вздохнули с облегчением: и танковые экипажи, прильнувшие к триплексам, и красноармейцы, неудобно примостившиеся на броне танков.

– Вперед! – хрипло заорал Дробышев, словно не надеясь на ларингофон, вложив в этот крик всю энергию, которая накопилась за последние минуты перед атакой. – Больше ход! – И тут же с мальчишеским азартом, совсем не свойственным его угрюмому характеру, вновь закричал: – Жми, Гришка!

Взрывая гусеницами податливую, напитанную водой землю, танки, выстроившись в боевую линию с интервалом метров двадцать пять, быстро спускались по пологому холму к подножью высоты, имевшей стратегическое значение, которую необходимо было занять в кратчайшие сроки.

Там на высоте уже часто вздымались черные фонтаны, и оранжевый огонь, окутанный серым пеплом и дымом, блестящим лезвием пронзал предутреннюю мглу. Это был самый настоящий ад на земле. Но немцы тоже не молчали и под шквальным огнем советской дальнобойной артиллерии впопыхах огрызались, лупили из пушек в сторону приближавшихся советских танков.

В какой-то момент снаряд разорвался прямо по курсу, почти впритирку перед танком Григория, и он физически ощутил всю его мощь – взрывной волной танк качнуло так, что если бы не стиснутые зубы, он точно бы прикусил себе язык. В лобовую броню ударили крупные оковалки земли, ошметки грязи.

– Врешь, не возьмешь! – с веселым упрямством орал Гришка, ловко лавируя между разрывами. – Мазилы чертовы!

Он хорошо понимал, что открытая пологая местность, по которой сейчас двигались их танки, простреливается вдоль и поперек и спрятаться среди голого склона с редкими кустами мелкого боярышника некуда. Но еще в начале атаки, когда Гришка выехал из укрытия в лесу, он в одно мгновение успел охватить зоркими глазами поле предстоящего боя, запомнить ориентиры, где можно укрыться. А укрыться можно было, только спустившись вниз, где располагалась лощинка и неглубокий овражек, переходящий в балку. Туда он теперь и стремился.

– Осколочный! Без колпачка! – сквозь шипение и звуки разрывов бубнил в шлемофоне хриплый голос лейтенанта Дробышева, и спустя пару секунд донесся ответ заряжающего Ведясова:

– Осколочный! Готов!

И вновь раздался хриплый голос командира, но уже обращенный к механику-водителю:

– Меньше ход!

Григорий сбавил обороты, танк резко замедлил скорость, и тотчас раздался выстрел из пушки. Железная махина дернулась, изрыгая смертоносный подарок в сторону фашистской линии обороны.

– Влево! Недолет! – с сожалением доложил Гришка командиру и прибавил скорость, чтобы не попасть под ответный огонь. Следующий снаряд угодил точно в цель, как детскую игрушку опрокинул орудие вверх колесами, взрывом разметал орудийную прислугу. Гришка видел, как фашистский расчет, поднятый взрывной волной, посеченный осколками вместе с земляными комьями разлетелся в окружности метров на десять. От земли поднялся в закопченное небо черный дым, заволакивая то, что еще могло остаться от этих недочеловеков. Не скрывая охватившей его радости, Гришка доложил в ларингофон ликующим голосом: – Верно! Цель подбита!

Ленька повернул к нему сияющее лицо, показал большой палец.

Солнце поднялось над лесом, но ненамного. Оно еще касалось самых высоких сосен, но воздух уже успел слегка прогреться, в низину змеиным хвостом вполз белесый туман, скрыв от глаз Григория овражек и примеченную им лощинку.

Природа без должного почтения относилась к людским судьбам, дождь и теплые испарения от сырой земли сделали свое черное дело, ни капли не заботясь о том, что исход боя в какой-то мере мог зависеть от нее. Впрочем, и люди так же относились к природе-матушке. Они без меры начиняли землю металлом, бездумно уничтожая взрывами величественные красоты гор, лесов, лугов, огромные пространства первозданной природы, коверкая в своей ненависти друг к другу все то прекрасное, что могло хоть как-то оказать положительное влияние на человеческие души и тем самым положить конец ужасной войне.

«Не ко времени туман, ой, не ко времени», – с тяжким сожалением подумал Гришка, когда его танк нырнул внутрь плотного молочного облака, разом лишив его нужных ориентиров. В распаренное лицо через приоткрытый люк тотчас брызнули освежающие мелкие водянистые капельки, и перед глазами впереди танка заплясали сияющие разноцветные звездочки клубившегося тумана.

Он, конечно, мог продолжать двигаться прямо, вслепую, рассчитывая на то, что немецкая артиллерия его тоже не видит. Но робкие надежды на войне не имеют под собой крепких оснований и не всегда оправдываются. Тем более в отличие от него, окутанного туманной мглой, как непроницаемым коконом, фашисты на высоте находились в более выгодных условиях. Им не надо было разглядывать танки внизу, они просто били шквальным огнем из всех орудий по колышущему в низине молочному сгустку, в котором заблудились неприятельские танки, ослепленные неожиданно упавшим туманом.

Снаряды с каждой секундой ложились все ближе, все яростнее становился огонь вражеской артиллерии: немцы торопились использовать выгодную ситуацию на полную мощь, не дожидаясь, когда советские танки вновь выйдут на видимый простор и накроют их позиции ответным огнем.

Григорий сбавил скорость, стараясь нащупать ту самую лощинку, которая вела к мелкому овражку, переходящему в балку, и по ней выйти немцам в тыл. Чтобы ощутить гусеницами тяжелого танка пологую лощинку, не прозевать ее, надо было иметь высокую квалификацию. От нечеловеческих усилий, связанных с перенапряжением, у Григория на переносице выступили капельки пота, темные обветренные руки побелели до крайности, словно были перепачканы в муке, из прокушенной нижней губы мелким ручейком бежала кровь. Тут обостренный слух Григория отчетливо расслышал громкие протяжные голоса: «Ура-а! За Родину! За Сталина!».

Это неожиданно вступила в бой пехота, как видно, рассчитывавшая под покровом тумана добраться до передовой линии немецкой обороны и тем самым вывести из-под шквального огня танки.

«Зря это они, – мимоходом подумал Григорий, болезненно поморщился, душой переживая за неопытного Славика. – Держись, зема!»

И в этот момент Григорий каким-то седьмым чувством, не иначе как данным свыше, – видно, не зря мать ему иконку Николя Чудотворца с собой положила – понял, что он в лощинке, даже расслышал, как ему показалось, негромкий плеск воды ручейка, стремительно бегущего по дну.

– Поворот вправо! – доложил он командиру и в двух словах объяснил ему свой план.

Дробышев моментально сориентировался в новой обстановке, дал команду стрелку-радисту передать взводному о своих действиях.

– Сокол, Сокол, я Гранит! – волнуясь, закричал в рацию Ленька. – Вправо иду по оврагу в тыл противника. Я Гранит, прием!

– Гранит, я Сокол, – отозвался их взводный капитан Петрачев, – идем за вами, включи задние огни, прием!

Григорий пялился в сгустившийся туман с такой силой, что со стороны было страшно глядеть на его вытаращенные глаза. Казалось, что еще секунда-другая, и они вывалятся наружу.

Ленька испуганно бросал на механика-водителя косые взгляды, но молчал, зная, как невыносимо трудно Гришке в эту минуту.

Танк двигался медленно, равномерно раскачиваясь, будто плывущая по волнам лодка. Время от времени траки оскальзывались, крутясь вхолостую, царапая суглинок гусеницами с намотавшимися на нее комьями вязкой глины. Григорий вел танк с превеликой осторожностью, сильно переживая за исход боевого рейда, рискуя не выехать из балки, которая мигом станет для его взвода западней. А уж если немцы случайно узнают о столь безрассудном маршруте бесшабашных русских танкистов, то им всего лишь стоит подбить головной танк, и тогда ловушка точно захлопнется.

У Григория от волнения пульсировала синяя жилка на виске. Он прислушивался к себе, стараясь интуитивно, но больше по звуку мотора, по сцеплению гусениц с поверхностью, определить самое выгодное место, где без опасения застрять можно будет выехать из балки. Судя по времени и скорости передвижения, они должны были находиться позади немецкой батареи или, в крайнем случае, с левого фланга.

Туман поредел, но совсем не рассеялся, была надежда на то, что они все-таки успеют незаметно выбраться из балки наверх, где уже ничто им не помешает атаковать фашистские позиции. Гусеницами левого борта Григорий наконец почувствовал пологий склон, покрытый мелкими камнями подсушенной ветрами пористой земли. Преодолеть этот небольшой участок для танка труда не составляло.

– Поворот влево! – с облегчением сказал в переговорное устройство Григорий. – Выбираемся из балки!

Лейтенант Дробышев, похоже, тоже переволновался, потому что, когда давал указания стрелку-радисту, у него настолько сильно пересохло горло, что он едва просипел слова.

– Сокол, Сокол, я Гранит! – вновь принялся кричать в рацию Ленька, подрагивая своим щупленьким тельцем от возбуждения. – Идем вверх, атакуем неприятеля с тыла! Я Гранит, прием!

– Гранит, я Сокол! Вас понял! – моментально отозвался взводный капитан Петрачев, весьма довольный, что их опасный до безрассудства рейд завершится скоро и, по всему видно, ожидаемым успехом. – Атакуем неприятеля!

Педантичные по характеру немцы и мысли не могли допустить, что советские танки рискнут подобраться к их позициям со стороны балки, настолько узкой, что там не только нельзя развернуться, но, по их рациональной мысли, и проехать невозможно. Поэтому когда из балки, скрытой остатками сизого тумана, вдруг как из преисподней, натужно ревя мощными моторами, вырвались прямо к артиллерийским позициям несколько танков, на ходу стреляя из пушек, поливая все живое вокруг огнем из пулеметов, фашисты, оказавшиеся в непосредственной близости, от охватившего их мистического ужаса даже не стали сопротивляться, а поспешно подняли дрожащие руки.

Григорий с ходу раздавил не успевшую вовремя уехать бронемашину, проутюжил окопы с залегшей пехотой, затем наехал на поверженное дальнобойное орудие, и его танк гордо застыл, поводя башней по сторонам, выискивая новую цель.

Красноармейцы, прижатые на склоне плотным огнем неприятеля, поспешно вскочили и побежали к высоте, закрепляя успех, во все горло осатанело крича:

– Ура-а-а!

Глава 4

Небольшой участок земли, обозначенный на фронтовой карте как высота 33,3, после ожесточенного боя выглядел до того жалко, что у слабохарактерного человека от его вида невольно наворачивались горестные слезы. На что уж Гришка успел наглядеться за полтора года войны всякого и малодушием не страдал, но и он страшно кривил черное от копоти лицо с грязными потеками пота на щеках, стоя на вершине холма, на броне своего танка, страдальческими глазами оглядывая местность.

Дерн с кое-где пробившейся молодой травкой на самой макушке холма был начисто выворочен взрывами, и обнаженная земля, начиненная острыми металлическими осколками от снарядов и гранат, была перемешана в черную крутую грязь, будто перемолотая огромными жерновами. Глубокие, в полный рост обвалившиеся окопы с длинными бугорками осыпавшихся брустверов, обтянутые колючей проволокой, тянулись вдоль и поперек высоты, словно морщины на лице старого человека, а дымившиеся воронки, густо испятнавшие пологий склон по обе стороны холма, выглядели как рябая испорченная внешность у больного после выздоровления от оспы.

Опрокинутые взрывами советской артиллерии и раздавленные советскими танками, валялись немецкие орудия, еще недавно грозные и неприступные. И всюду на земле в самых необычных позах лежали трупы немцев. Восточный же склон высоты, откуда шло наступление советских войск, был усеян трупами наших бойцов.

В разных местах горели четыре танка Т-34. Один танк с зияющей в башне оплавленной пробоиной стоял поперек, другой с разорванной гусеницей кособоко притулился у кустов боярышника. Механик-водитель и заряжающий, не успевшие покинуть подбитый танк, лежали в разных местах на броне, убитые немецкими пулеметчиками. У третьего танка была снесена башня, которая валялась неподалеку. И лишь у четвертого танка не было заметно каких-либо видимых повреждений, кроме охваченных огнем полупустых баков с горючим и кормой. Горел он жарко, черная копоть, клубясь и сворачиваясь в спираль, с бушующим ревом поднималась к небу.

На поле боя серыми тенями бродили красноармейцы похоронной команды, собирая убитых. По их неторопливым и расчетливым движениям чувствовалось, что они привыкли к своим неприятным обязанностям и спешить им, собственно, было некуда.

– Спите спокойно, парни, – пробормотал Григорий, губы у него задрожали, и он, скорбя по погибшим товарищам, медленно стянул свой шлемофон, застыл, понуро свесив голову, глядя ввалившимися, красными от перенапряжения глазами на валявшуюся в грязи возле гусениц покореженную фашистскую каску с черной свастикой в белой окружности. – Мы отомстим.

Опираясь на руки, из башенного люка выбрался Илькут. Мельком посмотрев на Григория, он молча разместился на башне, удобно свесив ноги в пыльных сапогах. Неторопливым движением стянул с головы шлемофон, устало вытер тыльной стороной ладони запотевший лоб, затем провел рукой по мокрым волосам и посмотрел в низкое небо, на плывущие рваные облака, в просветы которых время от времени выглядывало весеннее солнце.

– Хорошо, – сказал он негромко, не поворачивая головы, как будто обращаясь к самому себе, но явно с расчетом отвлечь Гришку от горестных мыслей, помолчал и вновь продолжил, мечтая вслух: – После войны обязательно стану пчеловодом, заведу пасеку и буду бесплатно снабжать медом всю округу. А ульев у меня будет по числу наших погибших на войне товарищей.

– Много же тебе потребуется ульев, – рассеянно ответил Григорий. – Так и земли не хватит.

– А это ничего, Гришенька, – проникновенно сказал Илькут, и Григорий по его голосу безошибочно определил, что заряжающий Ведясов лишь делает вид, что духом он крепкий, а на самом деле ему так же плохо, как и Григорию, а может, и во сто крат хуже. – Государство поможет, не может оно не понимать, что не для себя я стараюсь, а для всех советских людей. А вы с Ленькой и командиром будете приезжать ко мне в гости, а я вас буду угощать нашим мордовским необыкновенно вкусным медом. Такого меда, как у нас, больше нигде в Советском Союзе нет, – хвастливо заявил Илькут, и его широкое лицо расплылось в довольной улыбке. – Сам убедишься.

– А ведь мы с тобой, можно считать, земляки, – немного оживился Григорий, понимая, что жизнь продолжается и не все дела еще поделаны, чтобы скорбеть душой без конца; так и самому недолго оказаться в числе покойников. – Раньше на нашей тамбовской земле жили ваши мордовские племена. А потом вы ушли дальше на восток, а мы поселились на освободившихся землях. У нас даже мордовские названия остались, Моршанск, Пичаево, река Цна, и еще много других.

– То-то я думаю, что это мы с тобой так сразу подружились! – засмеялся Илькут, щуря на друга слегка раскосые, опушенные белесыми ресницами глаза. – У тебя самого лицо круглое, будь здоров. Нашенское лицо, родное!

Глядя на ухмыляющуюся физиономию друга, Григорий нервно хмыкнул раз, другой и вдруг оглушительно громко захохотал, запрокинув голову, но как-то невесело, с надрывом, как будто через силу.

Из люка механика-водителя по пояс высунулся Ленька, все это время находившийся внутри, с недоумением уставился на товарищей.

– Прекращайте ржать, – сказал он с превеликой досадой и, болезненно поморщившись, отвернулся, когда мимо на брезенте двое красноармейцев проволокли по грязи обгоревшие тела погибших танкистов. – Совесть поимейте, пожалуйста.

Интеллигентный, чувствительный Ленька, обладавший тонкой душевной организацией, так и не смог привыкнуть к смерти товарищей, гибель их всегда принимал чересчур близко к сердцу.

– Семи смертям не бывать, – довольно холодно ответил вдруг посерьезневший Григорий, – а одной не миновать. Сегодня их хоронят, – он кивнул себе за спину, очевидно, подразумевая танкистов, чьи трупы только что проволокли, – а завтра нас будут хоронить. Теперь что же, раньше времени махнуть рукой на свою жизнь? Нет уж, дорогой наш товарищ Ленька, мы с Илькутом на это не подписывались. Будем продолжать жить и радоваться до тех пор, пока нас самих вперед ногами не отнесут и не закопают в какой-нибудь подходящей для этого дела воронке. А все время горевать, так и сердце себе можно надорвать, а оно, чай, не железное, разорвется на мелкие части, не успеешь и фашистам как следует отомстить за все беды, которые они натворили на нашей земле. Верно я говорю, Илька?

– Куда уж вернее, – охотно согласился с другом Ведясов. – По мне, так лучше уж умереть за правое дело от разрыва бронебойного снаряда, а не от разрыва сердца, как какая-нибудь жеманная гимназистка. Вот я и тороплюсь успеть пожить на белом свете на всю катушку. Ну-ка, Гришка, сыграй что-нибудь жизнеутверждающее на своей трофейной гармонике!

Не сводя хмурого, но уже начинавшего заметно теплеть взгляда с Ленькиного бледного лица, Григорий молча вынул из кармана губную гармошку, обтер ее о комбинезон на груди, выбрав более-менее чистое место, деловито облизал шершавым с белым налетом от грубой пищи языком сухие потрескавшиеся губы и прижал к ним музыкальный инструмент.

Над полем боя, где недавно безраздельно хозяйничала смерть, без разбора выкашивая ряды бойцов с той и другой стороны, неожиданно раздались протяжные чарующие звуки. На всех оставшихся в живых солдат повеяло чем-то далеким, но таким родным и душевным, что каждый, – будь то красноармеец или солдат вермахта, – в этот миг почувствовал себя частицей этого огромного светлого мира. Бойцы на минуту замерли в самых живописных позах, в которых их застигла необычная музыка. Они слушали, затаив дыхание, не шелохнувшись, словно боясь, что своим неосторожным движением могут как-то на нее повлиять и она оборвется так же внезапно, как и началась. Казалось, что сама природа в это время притихла, очарованная звуками.

Высокий молодой немец с пустыми глазами, одетый в грязную прожженную на спине шинель, сидел на лафете опрокинутого орудия. Возле него валялся покореженный снарядом пулемет. Опираясь локтями на острые колени, обхватив обнаженную голову со светлыми спутанными волосами растопыренными темными от пороха пальцами, он монотонно раскачивался. О чем думал этот сдавшийся в плен фашист, на что надеялся, придя на чужую землю с захватническими целями?

К нему с наганом в правой руке тяжело подошел танкист с обожженным лицом; левая щека, подверженная нервному тику, дергалась у него с пугающей периодичностью, а еще он время от времени контуженно дергал головой, будто указывал человеку куда-то в сторону. Он тоже слышал протяжные звуки губной гармошки, но, судя по его суровому непроницаемому лицу и поведению, особого чувства к музыке не испытывал.

– Поднимайся, – сказал он хриплым надтреснутым голосом и грубо пихнул фашиста сапогом в спину. – Шнель!

Молодой немец испуганно вскочил, вытянув руки вверх, с ужасом глядя на небритого с прокопченным угрюмым лицом русского танкиста, который смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом.

– Пошел, – танкист стволом нагана указал фашисту направление и вновь поторопил: – Шнель, шнель!

Когда проходили мимо отдыхавших прямо на мокрой земле куривших пехотинцев, один из них, пристроившийся тощей задницей на немецкой каске, равнодушно спросил:

– Куда ты его?

– Это он, сволочь, моих братов из пулемета положил, – зло ответил танкист и от волнения несколько раз подряд дернул головой, – когда они подбитый танк покидали.

Пехотинец сочувственно вздохнул, пыхнул самокруткой, разгоняя ладонью у сморщенного лица густое облако едкого дыма, тоже со злобой сказал:

– В распыл его, суку.

У глубокой воронки танкист резко ткнул фашиста наганом в спину. Последние метры тот едва плелся на непослушных ногах, как видно, давно уж догадавшись, куда его ведут; ноги у него подломились, и немец сполз на дно воронки.

Он смотрел оттуда вверх на своего конвоира полными ужаса глазами, вытягивал дрожащие руки на всю длину, быстро-быстро бормотал:

– Гитлер капут, камрад! Гитлер капут!

С презрением глядя на унижающегося врага, который даже смерть не может принять достойно, а сразу обделался так, что запах достиг практически бесчувственного обожженного носа танкиста, он с отвращением сказал:

– Жидок ты, вражина, на расправу оказался. Так зачем же ты к нам пришел, кто тебя звал сюда? Жил бы у себя в Германии до ста лет, да и жил бы. Пил бы свое баварское пиво да жрал бы свои баварские сосиски.

– Гитлер капут, – как заведенный твердил фашист, вытаращив глаза так, что больше было уже некуда, и дрожал. – Гитлер капут.

– Сам знаю, что капут, – согласился танкист и стремительно, несколько раз, видно, все-таки сжалившись, выстрелил ему в голову, чтобы не мучился.

Фашист опрокинулся на спину, широко раскинул руки, конвульсивно выскреб каблуком сапога неглубокую ямку и затих, прикусив кончик вмиг посиневшего языка.

– Не надо было приходить, – буркнул танкист, сунул наган за голенище сапога, широкими шагами направился разыскивать пехотного капитана.

Горькое чувство недовольства собой, злую досаду испытывал этот человек, потерявший в бою очередной танк и половину экипажа. Надо было теперь идти на поклон к командиру полка, чтобы его – опытного вояку, горевшего не раз в танке, – не отправили воевать простым пехотинцем, а временно до прихода новых танков определили в мастерскую-летучку. Но сейчас было не время выдвигать свои условия, а надо было воевать там, где особо нуждались в людях. Утром, когда шли в атаку, он своими глазами видел, сколько полегло красноармейцев, и немцы обязательно предпримут контратаку, чтобы отбить оставленную высоту. У него не было никаких сомнений на этот счет, и он торопился разыскать капитана, зная по опыту, что сейчас дорог каждый человек как боевая единица.

Капитана Жилкина он отыскал на дальнем участке пологого склона, где особенно много полегло при наступлении пехотинцев. Тот стоял возле носилок, которые держали две худенькие медсестры в зеленых, подпоясанных ремнями ватниках и теплых штанах, с перекинутыми через плечо санитарными сумками с красными крестами посредине. На головах у девушек по-весеннему были надеты пилотки, прикрепленные к темным волосам заколками. Их слабосильные руки, цепко охватившие тонкими испачканными в земле пальцами отполированные тысячами ладоней рукоятки носилок, заметно дрожали от напряжения.

Жилкин задержался рядом с ними, по всему видно, встретившись по дороге, когда уже возвращался на высоту.

На носилках, неестественно вытянувшись во весь рост, лежал молодой красноармеец. На его цветущих губах пузырилась розовая пена, а из уголка приоткрытого рта с видневшимися внутри оранжевыми зубами темным бугристым валом медленно вытекала густая кровь. Парень силился что-то сказать, задыхался, хрипел, кашлял, вздрагивая телом и выгибая от боли спину.

Низко склонившись над раненым бойцом, Жилкин прислушивался к его слабому голосу.

– Товарищ капитан… это мой земляк… Гришка… играет, – говорил с короткими перерывами парень, едва заметно улыбаясь. – Мы с ним… ночью… перед боем… познакомились. Слышите, товарищ капитан? Вы передайте ему… что я раненый… но живой. Пускай он… не переживает. Помню… когда я маленький был… мама мне тоже… свирель на день рождения… подарила. Я знаю, что он играет… на губной… гармошке… но это все равно… на пастушью свирель… похоже. Он молодчина… мой друг.

– Товарищ капитан, – не выдержав, с укоризной обратилась к Жилкину вторая медсестра, наблюдавшая за этой сценой и испытывающая жалость к страдающему парню, – не мешайте нам выполнять свою работу. Нам надо срочно доставить раненого красноармейца в санчасть.

Жилкин послушно выпрямился, взял горячую руку парня в свою широкую ладонь, а другой ладонью накрыл сверху, с искренним сочувствием наказал ему выздороветь в кратчайшие сроки.

– Ты давай, Каратеев, лечись там, впереди нас Берлин ждет. Без тебя нам никак не справиться.

Увидев, как благодарно блеснули его глаза, Жилкин ободряюще подмигнул и осторожно, чтобы не причинить излишнюю боль, удобно расположил руку парня на носилках, затем стал по стойке «смирно» и четко отдал ему честь.

– Советская страна гордится тобой, рядовой Каратеев!

Стараясь ступать в ногу, что у них никак не выходила по причине накопившейся за долгое время боев усталости, девушки осторожно понесли тяжелораненого бойца в санчасть, заметно покачиваясь, время от времени оступаясь.

Жилкин проводил их горестным взглядом, испытывая щемящее чувство при виде широких голенищ их тяжелых сапог, которые были довольно велики и болтались, даже несмотря на теплые штаны.

– Товарищ капитан, – окликнул его со спины танкист, терпеливо дожидавшийся, когда он освободится, – разрешите обратиться?

Жилкин стремительно обернулся, уставившись сухими, ввалившимися от постоянного недосыпа глазами на чумазого, перепачканного в мазуте и солярке пожилого танкиста.

– Обращайся, – разрешил он и протяжно вздохнул, как видно, не совсем еще отойдя от разговора с раненым бойцом, который буквально вчера был у них ротным запевалой, имел громовой, как у сельского архиерея голос, а теперь лишь икал, поминутно схлебывая теплую сукровицу. – Говори, танкист, не томи.

– Без танка я остался, – с какими-то обреченными нотками в голосе сказал танкист и, багровея, сморщил свое и без того обезображенное огнем лицо, что однозначно говорило о том, что вынужденный разговор не доставлял ему удовлетворения, а говорил он, пересиливая себя, – и без экипажа.

– Твой? – спросил Жилкин, кивком указав на дымившийся танк, где на броне недавно лежали погибшие танкисты.

– Мой, – глухо ответил танкист и исподлобья тяжелым взглядом посмотрел на капитана. – Приказывай, куда мне определяться до распоряжения моего командования. Знаю, с бойцами у тебя большая прореха.

– К сержанту Потехину иди, скажешь, что от меня. Вон он копошится на вершине. Будешь у него вторым номером возле бронебойного ружья. Тебе привычно вражеские танки подбивать, заодно и за парней отомстишь.

– Кое-кому я уже за братов вязы свернул, – буркнул танкист, повернулся и, сгорбившись, размашисто зашагал к немецким окопам на высоте, где обустраивал свою огневую точку бронебойщик Потехин.

* * *

Григорий продолжал с чувством играть, стоя на танке, рассеянно глядя по сторонам. Все так же сидевший на башне Илькут слушал его с прикрытыми глазами, безвольно свесив между колен руки со сплетенными толстыми пальцами. В эту минуту он, должно быть, мысленно находился у себя на родине где-нибудь в мордовских лесах, потому что медленно покачивался вперед-назад и с видимым удовольствием, не открывая рта, мычал под Гришкину мелодию что-то свое, народное. Ленька Бражников задумчиво отошел к кусту вербы, сорвал гибкую веточку с проклюнувшимися зелеными почками и теперь заинтересованно ее рассматривал.

Низкие облака, подгоняемые ветром, уплыли далеко на запад, небо на восточной стороне постепенно стало чистым, но земля на высоте по-прежнему находилась в серой тени от дыма, клубами поднимавшегося от горевших советских танков. В теплом прогретом воздухе удушливо пахло горелой резиной и соляркой.

Григорий увидел коренастую фигуру капитана Жилкина. Он тяжело поднимался по склону, направляясь в его сторону. Каска болталась у него на поясе. Григорий оборвал на печальной ноте музыку, с охватившим его волнением стал наблюдать за подходившим капитаном, интуитивно чувствуя, что неожиданный визит связан, по всему видно, со Славиком.

Не услышав музыки, перестал мычать и Илькут. Открыв глаза, он с недоумением взглянул на Гришку, потом проследил за его взглядом и медленно поднялся, не сводя тревожных глаз с капитана.

– Гриша, что-то случилось? – спросил он вполголоса.

Григорий, не оборачиваясь, молча пожал плечами.

Жилкин шел торопливо, поминутно бросая исподлобья на Григория хмурые взгляды. Не дожидаясь, когда он подойдет настолько близко, что можно будет разговаривать с ним обычным голосом, Григорий поспешно сунул гармошку в карман комбинезона, спрыгнул с танка и пошел навстречу, стараясь еще издали по его глазам угадать о том, что капитан намерен сказать.

– Здорово, маэстро, – сказал, подходя, Жилкин, невесело улыбаясь одними глазами, и как старому знакомому охотно протянул небольшую, но крепкую ладонь, чувствительно сдавив широкую Гришкину кисть.

– С добром пришли, товарищ капитан, аль как? – сразу спросил Гришка, испытующе заглядывая в его глаза, отсвечивающие сухим, как у больного человека, нездоровым блеском.

– Тут с какой стороны поглядеть, – неуверенно ответил капитан Жилкин и скрюченными пальцами озадаченно поскреб свой тугой потный затылок. – Ранен твой землячок, тяжело ранен, но живой. Так что я добросовестно исполнил его волю, что просил твой дружок, то и передал.

– Товарищ капитан, – сказал Григорий голосом, в котором вдруг появились металлические нотки, – мнится мне, что-то вы недоговариваете. Выкладывайте все начистоту, раз уж заделались парламентером.

– Дело тут такое, сразу и не уразумеешь, – помолчав, ответил Жилкин и с тяжелым вздохом, низко опустив голову, со злостью пнул носком сапога попавшуюся ему на глаза немецкую гильзу от крупнокалиберного пулемета. – Возраст у него молодой, – сказал он сильно морща лицо, будто страдая от зубной боли, – может, все и обойдется, легкие у него пробиты.

Григорий по опыту знал о тяжелых, а часто печальных последствиях таких ранений и от бессилия чем-либо помочь доброму и наивному в своих незамысловатых рассуждениях новообретенному другу, который еще и жизни-то настоящей не видел, заскрипел зубами, непроизвольно сжав кулаки.

Жилкин грустно взглянул на него, сочувственно хлопнул по крутому плечу и, не проронив больше ни слова, направился к немецким окопам на вершине, где копошились его пехотинцы, по-хозяйски обустраиваясь на новом месте, готовясь к обороне.

С минуту постояв в тяжком раздумье, Григорий ожесточенно сплюнул и, как видно на что-то решившись, торопливо вернулся к танку.

– Илька, – сказал он озабоченно, – мне надобно смотаться в санчасть. Земляка своего проведать, разузнать, как там да чего.

– Да ты сдурел, Гриша! – моментально отреагировал на его слова Ведясов, округлив глаза, и непроизвольно сделал суматошные движения руками, словно отталкивая от себя Григория. – Дробыш узнает о твоей самодеятельности, он из тебя душу вынет. Самоуправство со всеми вытекающими. А то ты не знаешь?

– Дальше фронта не пошлют, – запальчиво сказал Григорий, – больше смерти не присудят. Навещу земляка и тотчас вернусь. Если командир спохватится меня, скажи, что до ветру ушел.

Григорий артистично схватился за живот, страдальчески сгорбился и побежал рысцой за кусты ближайшего боярышника, рассчитывая за его укрытием добраться до леса, где располагалась санчасть. Но не успел он в таком неудобном положении одолеть и половину пути, как вдруг из-за того самого злосчастного куста вышел сам Дробышев, застегивая на ходу ширинку. Увидев перед собой командира, Григорий растерялся, по инерции сделал несколько нерешительных шагов, быстро соображая, как удобнее соврать, чтобы не навлечь на себя справедливый гнев начальства. Не придумав ничего лучшего, он остановился, опершись на свои колени, продолжая нарочно глубоко дышать, равномерно приподнимая широкие плечи.

– Михайлов, – окликнул Дробышев, приняв близко к сердцу его мучительный вид, сильно переживая за здоровье своего механика-водителя, – эка тебя скрючило беднягу!

– Живот что-то скрутило, товарищ лейтенант, – ответил, болезненно морщась, Григорий. – Не иначе как понос.

– Ну, иди-иди, не ровен час, в штаны обделаешься, – поторопил его Дробышев, тая в уголках сухих обветренных губ улыбку. – Я подожду.

Он отошел шага на два в сторонку, вынул из кармана подаренный неизвестной девушкой потрепанный кисет, некогда красиво расшитый с вышитыми в уголке словами «Бойцу Красной Армии от работницы тыла!» и принялся ловко сворачивать цигарку, продолжая говорить:

– Надо нам, Гришка, закрепиться на этой высоте, так что придется выкапывать капонир. Сегодня фашисты вряд ли нас атакуют, нет у них такой привычки, чтобы на ночь глядя воевать, они народ практичный и зря на рожон не полезут. Горячее время завтра настанет. – И в нетерпении воскликнул, видя, что Григорий не спешит в укромное место за кусты: – Так какого же лешего ты стоишь?

В связи со сложившимися новыми обстоятельствами далее ломать комедию не имело смысла, Григорий с видимым облегчением выпрямился.

– Кажется, отпустило. Такое чувство, как вроде вновь народился.

Дробышев внимательно пригляделся к нему, недоверчиво произнес:

– Сдается мне, Михайлов, что мутишь ты что-то. А вот что, никак не пойму. Ты баламут известный.

– Напрасно вы, товарищ лейтенант, меня в чем-то подозреваете, – поспешил оправдаться Григорий, напустив на себя оскорбленный вид, но сильно довольный в душе высокой оценкой своего закаленного в боях неунывающего характера.

– Бабушка сказала, посмотрим, – многозначительно произнес Дробышев, доверительно приобнял Григория за плечи. – Пойдем, Михайлов, копать капонир.

Все это время Илькут и Ленька сидели на башне, удобно расположившись, как на трибуне амфитеатра, и с превеликим удовольствием наблюдали такую интересную картину. Открыто выражать свой восторг они опасались, чтобы не попасть под горячую руку Петра Дробышева. Временами командир был настолько крут, что лучше было держаться от него подальше во избежание непредвиденных для себя последствий от его сурового и нелюдимого характера. Поэтому парни изо всех сил старались не выказывать своего веселого настроения: они раздувались от смеха, пыжились, до боли лихорадочно стучали кулаками по броне, чтобы хоть как-то разрядить комичную ситуацию и не расхохотаться на виду у лейтенанта.

Но всякому терпению приходит конец, и, когда Дробышев по-дружески приобнял растерянного Григория, парни не выдержали, спрыгнули с танка на землю по другую сторону и, спрятавшись за броню, принялись громко хохотать, поминутно выглядывая из-за башни.

…Место для капонира выбирали всем экипажем. Выбирали долго, прикидывая расстояние до деревьев, видневшихся за дальними холмами, откуда должны были наступать фашисты, намечали ориентиры. Но последнее слово все-таки осталось за Григорием. Михайлов остановился, по его разумению, на самом удобном месте, у кустов без меры разросшейся вербы, немного на спуске, где издалека заметить спрятавшийся замаскированный танк практически было невозможно.

– Товарищ лейтенант, – сказал Григорий, удовлетворенный осмотром и своим выбором, – обзор у нас будет замечательный. Немцы как на ладони будут видны в отличие от нас. Да и опять же овраг под боком, если в контратаку пойдем, можно опять им финт ушами сделать…

– Опять хочешь рейд по балке устроить? – посмеиваясь, спросил Дробышев. – Вряд ли это вновь пройдет, немцы теперь ученые.

– А мы им, товарищ командир, тогда что-нибудь новенькое придумаем, – сказал Ведясов, с удовольствием потирая ладони, будто готовясь у себя на мордовском празднике Сабантуе к схватке с противником на кулаках. – У нас, сами знаете, за этим дело не заржавеет. Леня, я верно говорю?

– Ну, это само собой, – охотно поддержал товарища Бражников и величественно развел руками, они переглянулись и вновь оглушительно захохотали, очевидно, вспомнив недавнее растерянное лицо Григория.

– Отставить смех! – строго прикрикнул на парней Дробышев. – Лопаты в руки и за дело… пока энергия в вас кипит.

После этих слов новый взрыв хохота заряжающего и радиста-стрелка потряс теплый, провонявший бензином воздух. Взгляд Петра Дробышева моментально сделался мрачным, ничего хорошего не обещая расшалившимся парням.

С опаской поглядывая на командира, Илькут с Ленькой, быстро взяли штыковые лопаты, поспешно направились к вербам, не дожидаясь, когда командир рассвирепеет окончательно. Но по дороге они все равно продолжали дурачиться, заговорщицки толкая друг друга плечами, всхлипывая от сдерживаемого смеха.

– Как дети малые, – с досадой пробормотал Дробышев, проводив их долгим взглядом.

И хоть смотрел он сурово и неприступно, Гришка заметил в его темных глазах усмешливые искорки, означавшие, что на парней он не в обиде и за любого из них готов сложить свою голову.

– Смешинка в рот попала, и уже никакие они не бойцы, а самые настоящие раздолбаи, – все же сказал он с раздражением, отчаянно махнул рукой и направился за ними, держа лопату посреди черенка, как копье.

Посмеиваясь, Григорий закинул лопату на плечо, пошел следом, невольно прислушиваясь к негромкой матерщине раздосадованного командира. От ее замысловатой витиеватости, которой с необыкновенным искусством владел бывший шахтер, он лишь удивленно покачивал головой.

Не знавшая плуга целинная земля на вершине оказалась глинистой, слежалась за века настолько плотно, что отколупывалась мелкими комьями, размером не больше спичечного коробка.

Первым вонзил в землю острие лопаты слабосильный Ленька Бражников и тотчас разочарованно присвистнул, поочередно оглядывая членов экипажа округлившимися глазами.

– Да тут экскаватор нужен.

– Вот что значит технически подкованный человек, – сказал Ведясов, хитро прищурив свои и без того узкие глаза так, что на их месте остались лишь две крошечные щелочки. – Все бы ему технику применить, совсем руками не хочет работать. Другие вон трудятся и ничего, нюни никто не распускает.

Он величественным жестом повел по сторонам, указывая на танкистов их полка, которые возились в разных местах холма, прямо на глазах углубляясь в землю, как большие кроты, и некоторые из них уже успели выкопать по колено.

– Экскаватор справился бы в тысячу раз быстрее, – упрямо повторил Ленька, как видно, не собираясь сдавать свои позиции технически отсталому Илькуту, привыкшему ковыряться у себя в Мордовии в земле. – Вот в чем дело.

– Ведясов, Бражников, вы будете строить капонир? – сердито сказал Дробышев, теряя терпение от их беспочвенного спора. – Быть может, вам еще сюда доставить отбойный молоток? Копать, быстро! – строго приказал он и, утробно ухнув, двумя руками со всей мощи вогнал в землю штык почти наполовину, подавая пример.

Ведясов с уважением посмотрел на командира, потом деловито поплевал в мозолистые, темные от въевшегося масла ладони, крепко обхватил гладкий блестящий черенок и, стараясь не отставать от лейтенанта, размахнулся и с силой вонзил в землю лопату.

Когда сняли дерн и выкопали сантиметров на тридцать вглубь, вдруг стали попадаться округлые шершавые камни, неизвестно откуда взявшиеся в лесной местности. Чтобы вывернуть их из слежавшейся земли, потребовался лом. Но и с ломом работа продвигалась довольно медленно: за три часа успели продвинуться всего ничего, даже по колено не вырыли.

– Перекур, – наконец объявил Дробышев, воткнул лопату во влажную землю и присел на край вырытой ямы. Грудь у него тяжело вздымалась. Он вынул из кармана кисет, дрожащими, мокрыми от пота пальцами неловко свернул из клочка газеты цигарку, забил ее табаком, прикурил и с удовольствием несколько раз подряд затянулся.

Григорий же, присев на край ямы, снял шлемофон, устало откинулся на руки, подставляя ветру обнаженную голову и потное лицо.

Ленька Бражников, самый слабый в физическом плане, едва смог на коленях выбраться из ямы и тут же рядом обессиленно растянулся, широко раскинув руки. По бледному лицу обильно стекал пот, застилая и щипля глаза.

Илькут, сидя на корточках, удобно привалился спиной к угловой стенке, опираясь согнутыми локтями на край.

– Кубов двадцать нам надо выбрать, – сказал он, сосредоточенно облизывая полные, но как будто заметно ссохшиеся губы, потом сдвинул брови и занялся подсчетом: – Это сколько же за войну мы земли перелопатим? Не иначе этой земли хватит добрую дамбу возвести у нас на реке Суре. Думаю, и не одну.

– Пойду, воды принесу, – сказал Григорий, почувствовав нестерпимую жажду, от которой, как ему показалось, язык вдруг опух до таких размеров, что скоро и во рту не поместится. Он опрокинулся на спину, закинул согнутые ноги на бруствер, по-старчески опираясь на руки, поднялся, вяло пошел к танку, загребая сапогами исковерканную снарядами землю.

Попив из алюминиевой фляжки теплой, с неприятным привкусом железа и пахнущей спертым воздухом от долгого пребывания в закупоренной емкости воды, еще несколько минут молча посидев в расслабленном состоянии, они вновь приступили к изнуряющей работе.

После булыжников и небольших камешков-голышей, которые попадались довольно часто, пошел слой сухой, но твердой земли, похожей на мелкий горох, а далее влажный песок, смешанный с суглинком.

– Не земля, а прямо увечье для человека, – недобро бормотал Илькут, как заведенный выбрасывая лопатой через плечо землю на бруствер. – Никогда еще не доводилось встречать такой убийственной земли.

Ленька работал, не поднимая головы, молча сопел с усилием отковыривая лопатой узкие пласты блестевшей на срезах земли, широко размахивался и кидал наверх. Дробышев время от времени откладывал лопату, брал лом, яростно долбил у своих ног слежавшийся плотный наст.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! – иногда оживленно восклицал Григорий, оставаясь верным своему неунывающему характеру, и с силой обрушивал шанцевый инструмент в неподдающуюся землю. – Разрази ее гром!

От разгоряченных многочасовой работой парней пыхало банным жаром; от согбенных спин с расплывающимися мокрыми кругами от едкого пота, проникшего сквозь гимнастерки и комбинезоны, валил пар, источая крепкий мужской запах.

Выкопав капонир на необходимую глубину, аккуратно зачистив аппарель для съезда танка, Дробышев, видя насколько сильно устали члены экипажа, неуверенно, будто он не командир, предложил заодно выкопать щель для личного состава.

– Товарищ лейтенант, – взмолился Ведясов, – мы здесь надолго не задержимся. Завтра к вечеру уже будем за сто километров отсюда. Оно нам надо?

– Нет уж, увольте, – решительно запротестовал и Гришка. – Зимовать я здесь не собираюсь, это уж точно. Меня Гитлер в Берлине ждет, небось, все свои злобные зенки проглядел, меня дожидаясь.

И лишь один Ленька деликатно промолчал. Но весь его вид красноречивее всяких слов говорил о том, что глупую эту затею он тоже не поддерживает. Ленька стоял как-то неровно, одна нога у него все время подгибалась, и он старался увереннее держаться на ногах, страдальческими глазами рассматривая свои ладони, покрывшиеся кровавыми мозолями.

– Хорошо, – уступил Дробышев, несколько раз дернул острым кадыком, трудно сглатывая тягучую слюну, и, откашлявшись в кулак, хрипло сказал: – Мы с Ведясовым идем рубить вербу, а Бражников с Михайловым загоняют в капонир машину.

Через полчаса танк находился в окопе с круговым обстрелом, замаскированный ветками настолько искусно, что, если не знать, где он находится, то и с близкого расстояния не сразу разглядишь: обычный песчаный холм с кустами, которых вокруг полно.

На высоту, незаметно ощетинившую стволами танковых орудий в сторону неприятеля, на дальний лес, где на скорую руку был разбит полевой лазарет, пали сумерки, смазав нечеткими серыми красками с примесью грязной голубизны все вокруг. Привычные очертания вещей стерлись, а ночь постепенно продолжала густеть, и скоро прилегающая к линии обороны советских войск местность превратилась в сплошное темное полотно. Время от времени то на советских позициях, то на немецких взлетала осветительная ракета, на короткое время выхватывая из темноты безжизненное пространство, похожее на холодную лунную поверхность с кратерами.

– Товарищ лейтенант, – обратился к Дробышеву Григорий, когда они завершили свои дела, – разрешите мне в санчасть отлучиться? Земляк там мой лежит тяжелораненый. Я быстро сгоняю, думаю, часа за два обернусь.

Дробышев, привалившись спиной к гусеницам, сидел на ватнике, предусмотрительно расстеленном на ветки вербы, покрытые пушистыми белыми почками. Удобно вытянув ноги, предавался благостному настрою, каждой клеточкой усталого тела чувствуя, как сладостно гудят натруженные ноги. Находясь в состоянии легкой сонливости, отказывать ему не хотелось, тем более после того как они сегодня такое серьезное и нужное дело сделали.

– Иди, – сказал он, – одна нога здесь, другая там. Да попроси в лазарете что-нибудь для Бражникова, чтоб ладони ему смазать. А то какой из него воин с больными руками.

Илькут пристроился рядом с Дробышевым у гусеницы.

– Могу Леньке в ладони помочиться, – охотно вызвался он оказать первую медицинскую помощь своему дружку. – В порядке, так сказать, профилактики.

– Это у него надо спросить, – беззлобно отозвался Дробышев. – Метод, соглашусь, очень действенный.

– Обойдусь без его заботы, – без обиды негромко ответил Ленька, услышав, что говорят о нем.

– Так я пошел? – нетерпеливо уточнил Григорий.

– Иди, – разрешил лейтенант и напомнил: – Не забудь что-нибудь прихватить для Бражникова.

– Не забуду, – заверил Григорий, быстро повернулся на одних каблуках и стремительно побежал под уклон, прижав плотно к бокам локти, как на учениях. Скоро его черная фигура в комбинезоне и со шлемофоном на голове, похожая в темноте на инопланетянина, бесследно растворилась в ночи.

Глава 5

Земля, набухшая от дождевой влаги, мягко пружинила под ногами, приглушая топот разбитых сапог Гришки. Бежать в кромешной тьме, даже при том, что глаза уже немного освоились, было одно мучение: в одном месте он не разглядел перед собой черного зева глубокой воронки, кубарем скатился в нее, перепачкавшись в жидкой провонявшей порохом грязи. Оскальзываясь на крутом склоне, цепляясь скрюченными пальцами за сырые комья земли, кое-как на четвереньках выкарабкался наверх, чертыхаясь, побежал дальше.

Гришка хоть и был в физическом плане довольно крепким парнем и на свое здоровье никогда не жаловался, но километра через три он заметно подустал, сказывалось дневное продолжительное рытье окопа для танка, стал часто переходить на быстрый шаг. С одной стороны, он сильно переживал в душе за то, чтобы успеть до рассвета вернуться в расположение, но еще больше переживал за здоровье своего земляка Славика Каратеева, раненного в первом же бою. Поэтому какую-то минуту он шагал в озабоченно убыстренном темпе, отчаянно размахивая руками, а потом опять переходил на бег, сипло и тяжело дыша, как загнанная лошадь.

Около полуночи, когда Григорий уже передвигался по лесу, из-за туч выглянула круглая, с серыми оспинами луна. Ее пронзительный аспидно-синий свет холодно лился сверху, отбрасывая короткие тени от угрюмо застывших деревьев.

К этому времени Григорий успел отмахать верст семь и надеялся, что санчасть находится где-то неподалеку. Он торопливо прошел еще несколько сотен метров и вдруг явственно почувствовал в прохладном воздухе влажный запах погасшего костра, предусмотрительно залитого водой, чтобы вражеская авиация не смогла обнаружить временный госпиталь.

– Ну, наконец-то, – с облегчением пробормотал Григорий, на ходу устало стянул шлемофон и его изнанкой вытер обильно сочившийся по лицу пот.

Вскоре он увидел на поляне развернутые палатки медсанбата, услышал жалобные стоны раненых красноармейцев. Они лежали повсюду, прикрытые окровавленными простынями. Между ними сновали санитары с носилками, отбирая наиболее тяжелых, грузили их на полуторки, чтобы эвакуировать в госпитали, находившиеся вдали от фронта.

«Должно быть, и Славика увезли?» – мимоходом подумал Григорий, оглядываясь по сторонам, стараясь разглядеть в лунном свете лица раненых бойцов. Заметив небольшую группу людей под сосной, которые лежали на плащ-палатках, белея в темноте свежими повязками, Григорий направился к ним.

– Ребята, кто-нибудь из вас знает Славика Каратеева? Его днем тяжело ранило при штурме высоты. Молоденький такой, совсем еще пацан, чернявый, похожий на цыганенка.

– Не, – с веселыми интонациями в голосе, очевидно радуясь тому, что остался живой, тотчас отозвался один из раненых, по виду Гришкин ровесник. Он лежал туго запеленатый от шеи до пояса в окровавленные бинты, – у нас в роте сроду цыганев не было. Они все больше мастера коней воровать, а тут воевать требуется.

Вокруг сдержанно засмеялись.

– Это ты, брат, не по адресу обратился, – поддержал его другой боец, пожилой, с седыми обвислыми усами, по виду украинец. У него была перебинтована культя оторванной ноги, и он все время ее ощупывал двумя руками, морщась от боли. – Здесь таких нема.

– А ты у сестрички спроси, – басисто посоветовал рослый красноармеец с перебинтованной правой рукой и правым глазом, привалившийся спиной к шершавому стволу сосны. – Вон фельдшерица идет. – И неожиданно мягким ласковым голосом совсем не свойственным его крупной комплекции, ее окликнул: – Полина, тут до тебя танкист пришел.

К ним быстрой походкой подошла девушка в белом халате, накинутом на плечи, и в пилотке, звучно чиркая голенищами сапог друг о друга. В темноте, издали она показалась Григорию довольно высокой, а вблизи оказалась такого маленького роста, что верх ее пилотки едва доставал ему до груди.

– В чем дело? – строго спросила она, вглядываясь в лицо Гришки, перемазанное в той злополучной воронке жирным черноземом.

– Сестренка, – начал было говорить Григорий с привычной непринужденностью, свойственной его легкомысленному характеру, словно он находился на свидании со своей кралей, как вдруг набежавший ветерок колыхнул на девушке халат, и он успел разглядеть в лунном полусвете у нее на плече погон младшего лейтенанта медицинской службы, а на груди медаль «За отвагу». Григорий поспешно надел шлемофон, козырнул: – Извините, товарищ младший лейтенант.

– Так в чем же все-таки дело? – напористо спросила фельдшер, уголки ее полных губ усмешливо дрогнули. – Мне некогда с вами заниматься пустыми разговорами… товарищ старший сержант, – закончила она довольно сухо.

– Товарищ младший лейтенант, – поспешно забормотал Григорий, сбившись на оправдательный тон, стараясь загладить свою вину, – я земляка разыскиваю, Славика… ну то есть Вячеслава Каратеева. Вы не могли бы мне подсказать, как его найти? Он днем был тяжело ранен. Чернявый такой, как цыган.

Он непроизвольно оглянулся на бойцов, переживая, что они опять все превратят в шутку, и не видел, как у девушки нервно дернулось прищуренное веко, опушенное длинными ресницами, по лицу тенью пробежала мучительная боль, с пухленьких щек тотчас схлынул румянец, и нежная кожа на скулах покрылась бледным мучнистым налетом.

– Идите за мной, – чуть поколебавшись, негромко приказала она и немедленно зашагала в сторону палаток, придерживая за отвороты халат. Ее походка была неожиданно настолько стремительной, что полы развевались, словно на ветру, обнажая икры полных ног, туго обтянутые голенищами. – Стойте здесь, – вновь приказала она и вошла в одну из палаток, резко откинув полог. Вышла девушка буквально через несколько секунд, держа перед собой фонарь «Летучая мышь».

В его мутном желтом свете Григорий наконец-то смог во всех подробностях разглядеть лицо девушки. Оно было не сказать что красивое, но довольно симпатичное, очень схожее с куклой матрешкой.

На округлом лице близко друг к другу располагались огромные серые глаза, до того выразительные, что создавалось ощущение, что они жили сами по себе; вздернутый аккуратный носик смотрелся так мило, что у Григория прямо зачесались руки в шутку легонько щелкнуть по нему; пухлые, чуть вывернутые губы, очевидно жадные до настоящей искренней любви, и особенная изюминка, которая всегда в девчонках нравилась Гришке: две замечательные ямочки на щеках. Но окончательно добило парня не это, а ее груди внушительных размеров, не умещающиеся под тесной гимнастеркой, что особенно подчеркивала ее высокая талия, крепко перепоясанная кожаным ремнем.

Глядя на ее выдающуюся грудь, Григорий невольно сглотнул выступившую слюну. Это вышло настолько неприлично громко, что он от смущения поспешно предложил охрипшим голосом, отвлекая ее внимание:

– Давайте я фонарь помогу нести!

Девушка молча отвела его руку, продолжая все так же целенаправленно идти в сторону мрачно чернеющих деревьев, росших по краю опушки, за которыми виднелись еще палатки. Когда они немного углубились в лес, она остановилась возле невысокого, как вначале Григорию показалось – серого холма.

– Здесь твой земляк, – глухо сказала девушка, осторожно откинула угол грязной зеленой медицинской клеенки и, всхлипнув, тотчас зажала ладонью рот.

Увидев в дрожащем свете фонаря трупы красноармейцев, сваленные в три яруса прямо на сырую землю, под которыми уже образовалась довольно приличная лужа красного цвета то ли воды, то ли крови, Григорий от неожиданности вздрогнул. Мертвые бойцы были одеты кто в рваные окровавленные кальсоны, кто в одну исподнюю рубаху, кто валялся совсем голый, должно быть, сразу доставленный сюда с операционного стола.

Славика Григорий узнал сразу. Он лежал во втором ярусе с самого краю, придавленный сверху жилистым красноармейцем с оторванными ногами и руками. Запрокинутая голова парня покоилась на груди молоденького бойца с исковерканным осколком снаряда боком, из грудной клетки парня торчала селезенка, покрытая зеленой слизью. Откинутая рука у Славика свисала в сторону, касаясь пальцами руки другого красноармейца, словно они прощались перед смертью.

Широко открытые глаза земляка, уже подернутые пленкой, в которых колебался желтый огонек фонаря, смотрели перед собой удивленно и недоумевающе, как если бы Славик перед смертью еще надеялся выжить, но уже понимал, что «костлявая» стоит у его изголовья, и вопрошал невидимого собеседника, а может быть, и самого Бога – за что? Он ведь и пожить-то на белом свете толком не успел.

Григорию же казалось, что его фронтовой друг смотрит прямо ему в душу, отчего на сердце было невыносимо больно. Не отводя взгляда от все еще красивого, юного лица, пока еще не отмеченного тленом, он присел на корточки, не стесняясь девушки, заплакал, хоть и успел уже повидать на войне всякое. Но эта нелепая быстрая смерть, по мнению Гришки, была самая несправедливая.

– Слышь, танкист. – Фельдшер осторожно тронула его плечо, тихо попросила: – Не надо плакать. Ему слезами уже не поможешь.

– Григорий, – не оборачиваясь, вполголоса ответил Гришка.

– Полина, – все так же тихо ответила девушка, догадавшись, что парень назвал свое имя, и присела на корточки рядом. – Мы уже ничем не могли ему помочь. Рана оказалась слишком тяжелой.

– Это был его первый бой, – сказал Гришка таким жалобным голосом, что Полина от нахлынувших чувств к незнакомому, на вид мужественному парню непроизвольно обняла его за плечи, как самого родного человека. Гришка ее порыва не заметил, сидел все так же, не шелохнувшись, продолжая страдальчески рассказывать: – Он, наверное, и фашиста ни одного не успел укокошить. Получается, человек свою жизнь напрасно прожил? Где же справедливость? А мать, небось, ждет от него письма, надеется, что он живой и в конце войны вернется домой с победой.

– Нет, Гриша, – не согласилась Полина, невольно прижимаясь к нему горячим боком, – не напрасно твой друг прожил. Не может такого быть, все равно в этом есть какой-то тайный, а может, и явный смысл, которого мы с тобой не знаем. Все-таки какую-то частицу он на алтарь победы точно принес. Даже если не убил ни одного фашиста. Не могли все эти люди просто так погибнуть, не могли. И тебе меня не переубедить.

– А знаешь, Полина, – вдруг сказал Григорий, они встретились взглядами, и девушка смущенно убрала руку с его плеч, – я сам его похороню. Мне бы только саперную лопатку раздобыть. Поможешь?

Они одновременно поднялись с корточек, продолжая смотреть в глаза друг другу. Рука, державшая тяжелый фонарь, у девушки дрожала от напряжения, отчего желтые блики скользили по их лицам, создавая нереальность происходящего. Огонек фитиля то разгорался, то ослабевал, отражаясь в темных зрачках Гришки. От его горячечного взгляда, которым он как будто насквозь прожигал стоявшую напротив девушку, она смутилась еще больше, первой опустила глаза.

– Сейчас принесу, – тихо ответила Полина, невольно подчиняясь его сильной воле, быстро поставила фонарь на землю, повернулась и побежала к палаткам, по-девичьи отбрасывая ноги слегка в стороны.

Проводив ее долгим немигающим взглядом, Григорий, внутренне содрогаясь, а внешне ничем не выказывая своего состояния, принялся разбирать окровавленные трупы красноармейцев, чтобы достать из-под них мертвое тело Славика. Затем бережно поднял окоченевшее тело на руки, понес к росшему неподалеку старому кряжистому дубу, толщиной не менее как в два обхвата.

«Так будет легче найти его могилку после нашей победы, – с горечью думал Григорий, с превеликой осторожностью двигаясь в темноте к дубу, чтобы случайно не оступиться и не уронить Славика. – Приедем сюда по весне с его мамой, отцом, сядем у могилки, помянем. Весной такая красота здесь будет: на поляне разные цветы вырастут, птицы будут петь. Хорошо ему будет здесь лежать, весело».

Григорий вдруг поймал себя на печальной мысли, что он, как набожная старуха или самый настоящий поп, мысленно говорит так, будто в самом деле имеется загробная жизнь, а на самом деле ее нет, и нет больше хорошего мальчишки Славика и никогда уже не будет, и не оставит он после себя кучу детишек, а превратится в прах. От такой поразительно откровенной и несвоевременной мысли Григорий стиснул зубы.

– Фашистские ублюдки, – зло процедил он сквозь зубы, вдруг заметив, как набежавший ветер колыхнул на бледном лбу трупа нежный завиток чернявых волос, – такого парня загубили.

Григорий медленно опустился на колени, положил тело на землю. Подошла запыхавшаяся Полина, но уже без медицинского халата и без привычной пилотки. В гимнастерке, в обтягивающей ее ладную фигуру черной юбке, с прической уложенных валиком назад волос, зафиксированных шпильками, девушка выглядела еще привлекательнее. Несмотря на трагичность момента, Григорий с удивлением отметил для себя это обстоятельство.

– Держи, Гриша, – негромко, словно боясь потревожить крепкий сон лежащего на земле человека, тяжело дыша, сказала Полина и протянула ему саперную лопатку, держа в другой руке еще одну. – Помогу копать могилу, – пояснила она на его вопросительный взгляд. Это было сказано таким тоном, что Григорию сразу стало понятно, что спорить не имеет смысла.

Стоя на коленях, он размахнулся двумя руками, с силой вонзил острый штык в землю. Влажная земля возле дуба оказалась неожиданно податливой, и работа продвигалась довольно быстро. С привычной ловкостью орудуя шанцевым инструментом, Григорий краем глаза наблюдал за присевшей на корточки рядом девушкой, про себя отмечая ее умение управляться с саперной лопаткой.

Через полчаса продолговатая яма, достаточно глубокая для того, чтобы послужить последним и вечным пристанищем для парня, была выкопана. Григорий взял Славика за костлявые плечи, чувствуя их леденящий холод, Полина за негнущиеся, будто деревянные ноги, и они осторожно опустили тело парня в могилу.

– Прикрыть надо бы, – глухо сказал Григорий и, недолго думая, сбегал к тому месту, где лежали мертвые красноармейцы, оторвал кусок клеенки, вернулся и накрыл им совсем окоченевший труп своего юного земляка. – А то как-то… не по-христиански, – пробормотал он.

А еще полчаса спустя для Славика все было кончено: теперь о нем напоминал только аккуратный земляной холмик, расположенный в лесу под столетним дубом за тысячу верст от малой родины.

Возле него стояли Григорий и Полина, в траурном молчании опустив обнаженные головы. Григорий держал шлемофон в руках, не замечая, что нервно теребит разъем переговорного устройства. Неизвестно, что думала в этот момент девушка, а Григорий вдруг поднял голову и с сожалением произнес:

– Ему бы хоть крошечную пирамидку со звездой. Только где ее взять сейчас? Даже отметить его могилку нечем.

Полина быстро взглянула на него, о чем-то ненадолго задумалась, прищурив глаза, потом неуверенно произнесла:

– Здесь неподалеку камень лежит. Но он очень большой, вряд ли у нас хватит сил его прикатить.

– Что за камень? – оживился Григорий. – Веди к нему.

Девушка взяла фонарь, держа его перед собой на вытянутой руке, осторожно двинулась по протоптанной среди деревьев тропинке. Желтое, размытое пятно света, колеблясь, освещало небольшое пространство вокруг, а за его границей ночь как будто сгустилась еще больше. Слышно было, как стонали на поляне раненые бойцы, кто-то крепко ругался матом, а где-то далеко в чаще печально кричал филин, накликивая новую беду.

Григорий шел за Полиной настолько близко, что чувствовал ее волнительный запах волос и еще что-то едва уловимое, чего он не мог никак понять, лишь догадался, что это «нечто» связано с ее женской сущностью. От забытых женских запахов, от того, что долго не приходилось быть наедине с девушками, у Григория с непривычки приятно кружилась голова, будто он только что откатался на карусели.

– Далеко еще? – спросил он неожиданно охрипшим голосом и незаметно вытер тылом ладони выступивший от волнения пот на лбу.

– Уже пришли, – не оборачиваясь, вполголоса ответила Полина и действительно остановилась, осветив фонарем огромный, обросший прозеленью мха валун под кустами орешника. – Видишь, какой он большой?

Григорий озадаченно поскреб потный затылок, оглядывая валун со всех сторон. В другое время он ни за что бы не стал браться за столь безнадежное дело, но сейчас на кону стоял его мужской авторитет, как человека сильного, надежного, и уж тем более надо было сохранить память о Славике, и он решился.

Парень деловито надел шлемофон, уверенно обхватил своими ручищами осклизлые бока камня, раскачал, затем натужился, покраснев, как вареный рак, и приподнял. Прижимая неудобный валун к животу, он понес его, медленно, в раскорячку переставляя свои крепкие ноги, которые почему-то вдруг стали будто ватные.

– Осторожно, Гриша. – Полина, переживая за парня, глядела на него широко распахнутыми глазами, одновременно с состраданием, сочувствием и восхищением. Она двигалась вполоборота, освещая ему тропинку. – Ты бы передохнул, Гриша, тяжело ведь.

Слышать в ее мягком грудном голосе заботливые нотки было приятно, и Григорий изо всех сил старался не осрамиться: не выронить злосчастный валун из ослабевающих с каждым шагом рук, постараться без всякого отдыха доставить до места. Как Григорию ни было тяжело, он все-таки сумел справиться с трудной задачей, донес валун до могилы, где аккуратно и уложил его в голове у Славика.

– Теперь его могилку можно найти и через сотню лет, – сказал он устало, чувствуя, как дрожат от перенапряжения ноги и руки. – Даже если вода и размоет земляной холмик, валун точно никуда не денется.

– Повезло ему с другом, – помолчав, тихо произнесла Полина, и столько в ее голосе было благодарности по отношению к Григорию, что он от неловкости за себя несколько раз бессмысленно переступил ногами, не зная, как к этому отнестись. – Не каждый найдет время, чтобы так позаботиться о покойнике. Сейчас столько смертей каждый день, что до покойников никому нет и дела.

Гришка постоял еще немного, потом торопливо поднял с земли саперную лопатку, присев на корточки, старательно выцарапал острием на плоском осклизлом от синих лишаев боку валуна пятиконечную звезду, фамилию, имя, год и день смерти своего земляка.

– Теперь точно порядок в танковых войсках, – сказал он с чувством исполненного долга и тронул девушку за руку. – Пойдем, Полина.

– Что это? – испуганно воскликнула девушка, быстро поднесла его ладонь к свету. – Кровь?

– Ерунда, – поморщился Григорий, стараясь аккуратно вызволить свою грязную руку, провонявшую техническим маслом и мазутом, смешанным с приторными лесными запахами мха и лишаев, из ее цепких пальцев. – Порезался, когда на камне писал.

– Вот что вы за мужчины такие? – с упреком сказала Полина, с жалостью разглядывая в колеблющемся язычке пламени его натруженную, задубевшую от постоянного соприкосновения с металлическими рычагами широкую ладонь, поперек которой шла глубокая рана длиной сантиметра три. – Если ее вовремя не обработать, она станет нарывать, и какой тогда, спрашивается, из тебя боец будет? А ты танкист, механик-водитель, как ты говорил. Тем более тебе столь безответственно поступать нельзя. И не надо мне тут морочить голову, что это ерунда! Шагом марш за мной в палатку! И попробуй ослушаться, сразу в штрафную роту загремишь, – припугнула она, глядя на него смеющимися глазами, в которых Гришка, к своему удовольствию, разглядел еще что-то такое, от чего у него сердце забилось чаще и с такой силой, что того и гляди выпрыгнет из груди.

– Сдаюсь на милость победителя, – шутливо поднял руки Григорий, вдруг вспомнив, что в связи с непредвиденными обстоятельствами совсем забыл про Леньку Бражникова. – Мне бы еще что-нибудь для нашего стрелка-радиста, подлечить его кровавые мозоли.

– Ну то-то, – ответила, ласково улыбаясь, Полина и легким прикосновением руки поправила волосы на затылке.

* * *

В лесу было сумрачно и необычно тихо для войны. В сырых низинах, захламленных старым буреломом, стоял удушливый запах прели, временами переходящий в смолянистый запах хвои в тех местах, где Григорию приходилось идти среди сосен, упиравшихся вершинами в низкое небо с плывущими в нем темными лохматыми облаками, красиво подсвеченными по краям светло-голубым, как будто неживым холодным светом. Круглая далекая луна с каждой минутой тускнела, – намечался рассвет.

Григорий шел неторопливым, но размеренным шагом, в который раз мысленно переживая события сегодняшней ночи. Перепрыгнув в небольшой лощинке узкий стремительный ручей, весело бегущий среди нависших над ним подмытых берегов, опутанных прошлогодними отжившими свое травами, Григорий вдруг заметил на пригорке одинокую березу. Она росла посреди опушки, окруженная лугом, раскинувшимся от нее по сторонам шагов на тридцать, где уже прорастала новая трава с вкраплениями диких распускавшихся ромашек и колокольчиков.

Неведомая сила заставила Григория подойти к березе. Он нежно погладил шершавую кору, чувствуя, как на душе вдруг стало необыкновенно хорошо и умиротворенно, словно за полтора года войны он неожиданно встретился со своей матерью. Эта нечаянная встреча со старой милой сердцу березой, которая в другой раз прошла бы незамеченной, выжала у него невольную скупую слезу.

«Вот разве заплакал бы я в мирное время от того, что погладил какую-то березу, можно сказать, бессловесное дерево, какие произрастают в нашем селе повсюду, как обыкновенный сорняк, – подумал, несказанно удивляясь себе, Гришка, прислонился к березе спиной, охватив руками позади себя ствол. – Хотя чего там хитрить, – признался тотчас он себе. – Всему виной эта прекрасная девушка. Еще сегодня я ее не знал, а теперь мне и жизнь без нее как будто не мила. Неужели так бывает?»

При воспоминании о Полине Григорий не смог сдержать счастливой улыбки, которая помимо воли возникла на его обветренном, с воспаленными от недосыпа глазами лице. Если бы кто в эту минуту увидел Григория со стороны, он обязательно решил, что парень тронулся умом: настолько глупо выглядела его сияющая непонятно от чего физиономия, перепачканная грязью настолько, что виднелись лишь белки усталых глаз да влажно блестевшие белые молодые зубы.

В душе у Гришки сегодня все перемешалось: тут были и смерть и похороны земляка, который за короткую встречу перед первым и последним для него боем стал практически нареченным братом, и знакомство с фельдшерицей, о существовании которой до этого дня он даже не подозревал. И теперь для парня все сложилось так, что сразу и не поймешь, на чьей стороне перевес: то ему казалось, что безмерная скорбь по Славику полностью им овладевала, то его сердце вдруг без остатка заполняла любовь к Полине, отчего на душе становилось необыкновенно легко и радостно.

«Как такое вообще возможно? – ломал он голову и не мог никак разобраться в своих чувствах. – Вот незадача!»

Григорий еще не знал, что молодости свойственно мироощущение жизни, а вовсе не смерти: смерть – удел старых и немощных людей. Молодости не было никакого дела до его переживаний, и в конце концов Гришка принял единственно верное решение: смерть есть смерть, и тут ничего не поделаешь, а любовь есть продолжение жизни, и она никаким законам не подчиняется. И стыдиться здесь нечего. Жизнь продолжается, несмотря на то, что идет страшная разрушительная война. Война есть война, и ему еще много придется терять друзей, как бы это ни было больно.

Остальной путь до расположения полка Григорий проделал настолько незаметно быстро, что сам был поражен своим способностям: за все это время он даже ни разу не перешел на бег, в отличие от тех нескольких часов, которые он потратил, чтобы добраться до санчасти.

«Матушка верно говорила: «Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь», – разгорячась, подумал Григорий, и тут вдруг его окликнули:

– Гришка, ты, что ли, черт полуночный?

– Я, – обрадованно отозвался Григорий: за ночь на него свалилось столько всего, что захотелось с кем-нибудь отвести душу, и Ванька Затулин, которому, по всему видно, тоже не спалось, сейчас подвернулся как нельзя кстати.

– Откуда чешешь? – спросил, подходя, Ванька, механик-водитель из их взвода, и в сумеречном свете протянул руку, держа в другой руке блокнот с «химическим» карандашом.

– Из госпиталя, – ответил Григорий и протяжно вздохнул. – Земляка своего хоронил, Славку, убили его вчера. Совсем еще пацан, один он был у родителей, вот теперь матка будет по нему с ума сходить.

– А что ты хотел, Гриша, – совсем не удивившись словам парня, сказал Ванька, – сейчас каждый день кого-нибудь убивают. Война, тут без жертв никак не обойтись.

– Да знаю я, – поморщился Григорий, опять протяжно вздохнул, по-детски трогательно улыбаясь, и вдруг признался: – А я, Ванька, кажется, влюбился.

– Вот тебе на! – воскликнул Ванька, в этот раз уже по-настоящему пораженный словами друга, которые услышать от него никак не ожидал, тем более после слов о смерти его земляка. – А разве не ты говорил, что влюбляться на фронте последнее дело? «Сейчас главное победить фашистов, – донельзя коверкая слова, передразнил его Ванька. – Не пристало комсомольцам думать в столь грозное время о какой-то там любви».

Улыбаясь вымученной улыбкой, Григорий едва слышно произнес:

– Тут любовь между нами вспыхнула настоящая, а не понарошку.

– Вы только посмотрите на этого мученика любви, – с пафосом обратился Ванька к отсутствующим при разговоре зрителям, – как он сейчас запел, прямо курский соловей, да и только. – И, не сводя с его растерянного лица своих черных глаз, с таившейся в их сумеречной глубине скрытой хитринкой, отчетливо разделяя слова, медленно и поучительно выговорил: – Вот и не надо, Гришенька, на этот счет никогда зарекаться.

Видя, что от его слов парень совсем сник, даже ростом как будто стал ниже, что вообще-то его неунывающему характеру было не свойственно, Ванька Затулин неожиданно широко размахнулся, с чувством ударил приятеля по плечу.

– А если серьезно, Гриша, – сказал он, широко улыбаясь во весь свой щербатый рот, беззастенчиво выказывая два недостающих впереди зуба, которые нечаянно сам и выбил монтировкой, когда поправлял у танка гусеницу, – то я за тебя очень рад. Это так прекрасно! Это вообще так здорово, что у меня слов для этого подходящих не находится, чтобы тебе выразить свое почтение. Лучше я тебе стихи напишу, а ты потом их прочитаешь своей любимой девушке. Девки любят стихи о любви, скажешь ей, что сам написал. Кстати, кто она, если не секрет?

– Да какой тут может быть секрет, тем более от тебя, вражина ты этакая. Ох и напужал ты меня своими нравоученьями. Никогда я еще столько не терпел унижения, как сегодня от тебя, – торопливо заговорил Григорий, сбиваясь, слегка заикаясь от счастья, что Ванька его поддержал в столь щекотливом и довольно серьезном вопросе, как любовь. У него даже лицо просветлело, и не так сильно стала заметна на ней подсохшая грязь. – А вот обманывать любимую девушку, нехорошо, ой, как нехорошо, друг ты мой ситный, поэт рязанский.

– Согласен, переборщил, – не стал спорить Ванька и покаянно склонил голову, недовольно пробурчав из-под нарочито обиженно насупленных бровей: – А только все равно ты скрыл ее имя, Гришенька, свет Андреевич.

– Полина, – нежно, с необычайно ласковой интонацией в голосе произнес Григорий и улыбнулся такой искренней счастливой улыбкой, что Ванька, взглянув на него с удивлением, лишь завистливо вздохнул.

Глава 6

Чистое, умытое дождем солнце медленно поднялось на востоке, сияя живительными теплыми лучами. И тотчас в дальнем лесу размеренно и радостно закуковала кукушка, суля кому-то долгую и, надо думать, беспечную жизнь. На сочной изумрудной травинке заблестела роса мелкими жемчужинами, где-то рядом в кустах боярышника заливисто запел соловей, а с пронзительно-голубого, без единого облачка неба полилась нежная песнь жаворонка.

Григорий сидел на своем водительском месте, с улыбкой наблюдая в открытый люк за всей этой красотой, прислушиваясь к живым звукам окружающей природы. Ну чем не мирная жизнь!

В такие минуты Гришка, безмерно уставший от войны, несмотря на свои юные годы, – а чего уж тогда говорить о пожилых людях, которые за свою жизнь успели пережить и империалистическую войну, и революцию, и гражданскую, – всегда думал об одном: вот поступит вдруг команда, что война по какой-либо уважительной причине закончилась, (например, союзники наконец-то открыли второй фронт, и Гитлер, понимая, что сопротивляться бесполезно и победа ему не светит, сразу наложил в штаны и капитулировал), и можно теперь всем красноармейцам и гражданским с чистой совестью расходиться по домам, налаживать у себя в деревне новую мирную жизнь, еще лучше, чем была до этой проклятой войны.

Такие навязчивые мысли постоянно его преследовали, когда он видел мирную жизнь во всех ее проявлениях: в селеньях, где еще не успели побывать фашисты; в полях, где колосилась, наливаясь тугими зернами, пшеница, обещая богатый урожай; на берегу неизвестной речушки, где терпеливо ловили пескарей загорелые до черноты белобрысые мальчишки, или даже вот в таких неприметных деталях, как пение соловья или жаворонка.

Однажды, не выдержав очередного наплыва мыслей, он поделился своими соображениями с Петром Дробышевым, с человеком, который в силу возраста повидал в жизни всякое, по крайней мере, знал побольше самого Гришки, потому что слушал политинформацию и не зря был поставлен к ним командиром танка. А танк – это не игрушка, а боевая машина.

– Ну, у тебя, Михайлов, и фантазия разыгралась, – изумился его несвоевременным размышлениям лейтенант и сокрушенно покачал головой, давая понять, что Гришка в этом вопросе не прав. – Тут я с тобой в корне не согласный. Первое, – он с хрустом загнул большим пальцем правой руки левый искривленный мизинец, который когда-то давно сломал в забое, – союзнички второй фронт откроют только в том случае, когда удостоверятся, что Красная армия разобьет фашистов и без их помощи. Второе, – он загнул безымянный палец, – Гитлер сам, по своей дурости не капитулирует, потому что он о себе возомнил черт-те что, как будто он пуп земли, а он всего-навсего подонок, который использует в своих целях свой народ как пушечное мясо. Третье, и самое главное, – он с силой загнул средний палец и, продолжая его крепко прижимать к загрубевшей широкой ладони, потряс рукой, очевидно, для большей достоверности, – вот возьмем Берлин, а еще лучше Рейхстаг, тут и войне конец. К тому времени, может, и нас с тобой не будет. Тут уж как сложится… А Гитлера Сталин даст команду возить по всей нашей социалистической стране в железной клетке и показывать его на потеху всему нашему трудовому народу, как кровопийцу и дикого зверя. А может даже, чему я, Гришка, буду сильно рад, будут этого гада возить и по всему миру, чтобы все правители знали, что с ними будет, если они вдруг опять затеют кровопролитную войну с Советским Союзом, руководимым нашим великим вождем – товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Так что пока мы не дойдем с боями до Берлина и не возьмем в плен Гитлера в его берлоге, ты, Михайлов, брось эти вредные для красного бойца свои фантастические измышления. Уяснил?

– Так точно! – ответил тогда Гришка, в душе сожалея, что в таком случае мирная жизнь, по всему видно, наступит ой как нескоро.

Вот и сейчас, словно в подтверждение истинности сказанных слов лейтенанта Дробышева, вдруг со стороны вражеских позиций раздался нарастающий свист, и через пару секунд в каких-то полусотнях метров от танка разорвался снаряд, выпущенный из дальнобойного орудия. Тотчас вверх взметнулся фонтан черной земли, прорезанный оранжевой огненной молнией, разбрызгивая вокруг комья вывороченного суглинка и дерна.

Соловей, одновременно с взрывом, умолк, очевидно, испугавшись грохота, и улетел, но могло быть и так, что его невесомое тельце безжалостно разорвало на тысячи невидимых глазу частиц. И только жаворонок продолжал петь в небесной вышине, где все так же дул теплый ветерок, и стояла зыбкая, ничем не нарушаемая тишина.

Григорий потянулся прикрыть люк, как неожиданно сверху на насыпь бруствера прямо перед ним сверху свалилась невзрачная серенькая птичка. Это был соловей, который всего лишь несколько секунд назад голосисто выводил трели в боярышнике. Теперь его крошечный смятый взрывной волной трупик валялся на песке, из открытого, должно быть, в исполнении последнего виртуозного коленца клювика выступила капелька крови.

Заметив, что птичка едва приметно трепыхнула крылышками, Гришка с возгласом: «Соловей!» – вскочил с металлического сиденья, пытаясь выбраться наружу, чтобы взять птицу.

– Назад! – заорал Ленька, яростно перекосив всегда милое интеллигентное лицо, цепко ухватил тонкими пальцами за комбинезон на спине Гришки и с силой втянул механика-водителя в танк. – Дурак, безмозглый! – крикнул он в лицо товарищу, чуть не заплакав от досады, переживая из-за его необдуманной выходки. – Из-за птицы погибнуть, глупее поступка и придумать нельзя.

Только он так произнес, как буквально перед бруствером разорвался очередной снаряд, земля вздыбилась плотной стеной, словно вдруг накатила крутая волна, и кто-то ненавистный с силой бросил в люк горсть сырого тяжелого песка, а по броне снаружи звонко ударил крупный осколок. Гришка едва успел прикрыть глаза, как по лицу хлестнуло твердыми, как железо, песчинками, щеки вмиг больно ожгло. Вытирая рукавом посеченное лицо, которое стало прямо на глазах у Леньки напитываться в местах царапин кровью, Гришка, чувствуя за собой вину за неоправданный риск, благодарно произнес:

– Спасибо, братка.

С Леньки к этому моменту схлынул внезапный порыв гнева, и он уже более спокойным голосом ответил:

– Больше так никогда не делай… дуралей. – И мягко улыбнувшись, как бы извиняясь за свою недавнюю несдержанную вспышку, добавил: – Ты нам живой нужен.

– Мать вашу! – в бешенстве заорал Дробышев, который во время короткой стычки между членами экипажа был занят тем, что сосредоточенно наблюдал в перископ за полем боя, и лишь теперь мог дать выход своему гневу. Обуреваемый справедливой яростью, он так громко принялся кричать матом на механика-водителя и радиста-стрелка, что через минуту сорвал голос. Ужасно хрипя, бросил еще несколько крепких нелицеприятных слов в их адрес и со свистом засопел, раздраженно, всей грудью вдыхая воздух, как будто ему вдруг стало его не хватать.

Григорий сидел, затаившись, словно церковная мышь, притворно вжав голову в плечи и не дыша. Когда лейтенант, выпустив пар, замолчал, Гришка покосился на Леньку и подмигнул ему, чуть заметно дернув веком, тая в уголках губ снисходительную улыбку. Только он просчитался, надеясь, что Дробышев не заметит его безобидного жеста, и сейчас же получил грубый толчок сапогом в левую лопатку.

– Михайлов, – прохрипел позади донельзя востроглазый командир, – подмигивать будешь своей бабе, когда заведешь ее. Тоже мне умник выискался.

– Так точно, товарищ лейтенант! – дурашливо воскликнул Григорий, запрокинув голову, стараясь заглянуть в боевое отделение башни. – Буду подмигивать своей бабе, когда заведу ее!

Ленька прыснул в кулак, затем мигом сделал серьезное лицо и приник к пулемету, всем своим видом показывая, что он находится на боевом посту и никакого отношения к происходящему не имеет.

– Раздолбаи! – прохрипел Дробышев, сокрушенно покачал головой и вновь принялся сосредоточенно наблюдать в командирскую панораму, равномерно вращая верньер, оглядывая прилегающую местность. И лишь один заряжающий Ведясов видел, что у командира на вечно хмуром лице застыло одобрительное выражение.

«Хороший все-таки у нас лейтенант, с понятием, – с удовольствием подумал Илькут, сбоку поглядывая на темное, чуть подсиненное от долгого соприкосновения с въевшемся углем лицо бывшего шахтера, а ныне командира танка. – Мы как одна семья, все поровну, и беды, и радости. А если Петя и закричит на нас сгоряча, то это, без всяких сомнений, верное дело, обижаться тут нечего, все правильно, он командир, и ему виднее. Иначе с нашим братом нельзя, совсем обнаглеем».

Прошло не больше трех минут с момента первого разорвавшегося на высоте снаряда и с того момента, когда Гришка из-за своего безрассудного поступка едва не погиб, а вокруг уже рвались снаряды настолько часто, что звуки от их разрывов слились в один непрекращающийся гул. Снаряды рвались то справа, то слева, выворачивая, взметая в теплый прогретый солнцем и горячий от сгоревшего пороха воздух тонны земли, оставляя на месте падения смертоносных зарядов глубокие воронки.

Скоро небо заволокло едкой пылью, поднятой огромной разрушительной силы взрывами. Дневное светило, еще недавно такое ясное, располагающее к безделью, заслонили серые и черные облака из дыма и копоти, превратив его в мутный безжизненный диск, который, казалось, стремительно скользил сквозь непроглядный смог, как бы стараясь убежать от непредсказуемых действий обезумевших людей. Но усилия улыбчивого с утра солнца, лик которого за несколько минут основательно помрачнел, были тщетны, ибо в огромном, бескрайнем небе не нашлось ему места тихого и спокойного, потому что фронт растянулся на тысячи километров и везде творилось нечто невообразимо ужасное.

Далеко на горизонте Григорий увидел густую пыль, поднятую гусеницами тяжелых танков противника. Бронированных чудовищ, которых фашисты окрестили грозным звериным именем «Тигр», он мог легко определить даже на таком расстоянии по их своеобразному силуэту. Танки шли походной колонной, он насчитал шестнадцать машин. Через минуту «хищники» спустились в лог, а когда опять появились в поле зрения, они уже были развернуты в боевой порядок. За танками бежали автоматчики в серых шинелях.

Вооружение «Тигров» позволяло вести им бой на дистанции более двух тысяч метров, и в основном они предназначались для истребления танков противника. Поэтому как только они вышли на исходные позиции, так сразу же открыли беглый огонь из всех пушек, не видя замаскированные танки, а просто для того, чтобы нагнать на советские экипажи, затаившиеся до поры до времени в укрытии, побольше страху.

– А вот шиш вам удастся сломить наш моральный дух, – пробормотал, обращаясь к немецким танкистам, Гришка, устремив немигающий взгляд прямо перед собой, мысленным взором представляя их наглые ухмыляющиеся лица в пилотках набекрень. «Веселитесь, веселитесь, – зло рассуждал он далее про себя, – а только скоро вам плакать придется. Вот тогда посмотрим на ваши фашистские рожи». – И с пренебрежительной ухмылкой, свойственной ему во время надвигавшейся опасности, насмешливо сказал в переговорное устройство: – Командир, по наши души прибыло зверье.

– Ничего, Гриша, – ответил с невозмутимым спокойствием лейтенант Дробышев, – справимся. Подумаешь, зверь какой – тигр. Подпустим поближе и быстренько им сафари устроим.

– Парни, я и сам такого же мнения, – влез в разговор Илькут, которому почему-то особенно нравилось смотреть, как стреляла пушка, и после выстрела вдыхать запах пороховых газов, хотя вроде бы и охотником он никогда не был, а трудился в колхозе простым полеводом: видно, война очень сильно меняет характеры людей. – Работенка нам предстоит знатная. Нутром вот чувствую, что парочку этих самых усатых-полосатых мы сегодня прямиком отправим в ад.

Григорий еще с учебки усвоил, что зарытый в землю танк при удачном расположении и мастерстве наводчика в одиночку может потягаться с тремя-пятью танками противника, которые находятся на открытой местности, и охотно поддержал своего заряжающего.

– Верное слово гуторишь, товарищ сержант, – вполне серьезно, хоть и с долей шутки сказал он. – Каждое лыко в строку!

– Не сглазьте, дьяволы, – буркнул в ларингофон Ленька, продолжая наблюдать в оптический прицел пулемета за приближающимися танками, которые шли еще не так ходко, чтобы не отстала пехота. – Цыплят по осени считают.

Григорий мигом повернул в его сторону лицо, изумленно приподняв правую бровь, как будто впервые видел стрелка-радиста.

– Леня, – обратился он к товарищу с такой нарочитой ласковостью, что Бражников, довольно хорошо изучивший за время совместных боевых походов характер Гришки, сразу заподозрил в его словах скрытое ехидство, которое он через секунду-две обрушит на его голову. И конечно, в своих предположениях он не ошибся, потому что дальше Григорий выдал такое, что, несмотря на взрывы снаружи и грозившую им каждую минуту опасность, Ленька рассмеялся до слез. Это надо же было сказать далее такую глупость: —…о каких цыплятах ты можешь вести речь, что ты можешь понимать в птицеводстве, если всю жизнь прожил в городе? Ты можешь знать только, сколько стоит мороженое где-нибудь у вас в Москве в районе трех вокзалов.

– Дурень, – отсмеявшись, вытерев глаза большим и указательным пальцами, ответил Ленька и ткнул мокрым от слез указательным пальцем приятеля в лоб, – я хоть и городской житель, а каникулы всегда проводил у бабушки в деревне. – И уже сам с ехидством осведомился: – Что, братка, выкусил? А вот мороженое я, между прочим, совсем не помню, сколько стоило, потому что практически его не покупал, не привык я к сладостям.

Они переглянулись и так громко захохотали, что их услышали даже в боевом отделении, хоть в этот момент вблизи танка так шандарахнуло, что от взрывной волны машину качнуло, и слышно стало, как сверху на броню тяжело посыпалась земля вперемешку с кусками железа.

– Отставить веселье! – грозно рявкнул в ларингофон Дробышев. – Танки на подходе, смотреть в оба!

Григорий увидел в приоткрытый люк, как «Тигры», преодолев половину пути, стали набирать скорость, продолжая все так же палить из пушек. Снаряды ложились уже намного точнее, время от времени накрывая линию обороны, где затаились пехотинцы капитана Жилкина.

В один из таких взрывов он отчетливо услышал слева, в каких-то нескольких метрах от танка, пронзительный душераздирающий крик, судя по голосу, молодого бойца. Он держался на одной высокой ноте где-то с минуту, а потом так же резко, как и начался, стих, отчего Григорий сделал вывод, что крик был предсмертный, потому и полный ужаса от сознания человеком своей обреченности.

По спине у Гришки пробежал холодок, а у впечатлительного Леньки он заметил на коже его по-девичьи длинных кистей рук густую сыпь мелких пупырышек.

– Сволочи, – зло пробормотал Ленька побледневшими губами и так сильно сжал ручку пулемета, что его тонкие музыкальные пальцы, заметно посинев, стали похожи на руки утопленника.

«Живой покойник», – почему-то некстати подумал Гришка, отчего на душе у него стало еще тягостнее, прямо невыносимо. – Скорее в бой, что ли, – пробормотал он, пристально глядя на приближавшиеся танки, следом за которыми бежали густые цепи автоматчиков.

Заметив, что один из танков с ходу вломился в кусты низкорослой сирени и, не сбавляя скорости, упорно продвигается напрямую через кустарник, подминая, перемешивая гусеницами поросль, Гришка напрягся; от нервного перенапряжения у него даже задрожали кончики пальцев, как у ветхого старика. Через мгновение то самое и случилось, чего Гришка, как опытный механик-водитель, желал всем своим существом, зная по опыту, но больше из детства, что обычно в таких местах практически всегда находится овраг, скрытый кустами. Пускай он бывает и не таким глубоким, чтобы в нем застрять мощному танку, но достаточный для того, чтобы танк не смог с ходу проскочить овраг, и на какое-то время ему обязательно придется задержаться, выбираясь из него.

– Товарищ лейтенант! – закричал в переговорное устройство Григорий, от возбуждения подпрыгивая на водительском сиденье. – Минус двадцать три, в овраге танк, семьсот!

– Ведясов, бронебойный! – тотчас заорал Дробышев, наводя телескопический прицел пушки на указанную цель.

Вскоре из оврага вначале показался длинный ствол 88-миллиметровой пушки с набалдашником дульного тормоза, следом стала выползать сама машина, высоко задирая переднюю часть. В этот момент и прозвучал выстрел, от мощной силы которого «тридцатьчетверка» плавно покачнулась и вновь замерла в укрытии. Снаряд, посланный лейтенантом Дробышевым, разорвался перед немецким танком, не причинив толстой броне никакого вреда.

– Верно, недолет, – тотчас доложил командиру Григорий, сильно переживая за первый неудачный выстрел, опасаясь, что «Тигр» успеет выбраться на оперативный простор, и тогда не так-то просто будет его подбить на ходу.

Но опытный Ведясов уже дослал снаряд в казенник, а Дробышев, прицелившись с поправками на цель, уверенно оттянул рычаг ручного спуска за грушу, произведя своевременный выстрел. «Тридцатьчетверка» вновь дернулась, и снаряд, выпущенный родной 76-миллиметровой пушкой, угодил точно в темное, грязное от масла брюхо немецкого танка, нависшего над краем оврага.

Григорий видел, как взрыв на долю секунды полыхнул оранжевым огнем, взметнув под днищем жирный чернозем, танк на мгновение замер, а затем медленно скатился назад, на дно злосчастного оврага, оставляя перед собой чуть поблескивающую широкую ленту размотавшихся гусениц, слетевших с опорных катков.

Через мгновение из щелей подбитого «Тигра» показался серый дым, а еще минуту спустя повалил дегтярно-черный дымище, круто поднимаясь к небу, вытягиваясь с каждым метром в жуткую завихренную трубу, словно это был самый настоящий смерч. В воздухе, будто рои черных мух, летали сажа и копоть.

– Командир! – радостно крикнул Григорий, крепко сжав чуть подрагивающие пальцы в кулаки и перед собой яростно потрясая ими, – верно, цель уничтожена!

Ответом ему было общее ликование экипажа, которое было слышно и без переговорного устройства.

Из подбитого, застывшего танка наружу стали выбираться танкисты. Их крошечные издали фигурки без суеты прыгали с брони в траву, опасаясь взрыва боекомплекта, а затем, пригибаясь под роем пуль, побежали в сторону спасительной сирени, надеясь найти там защиту.

Только напрасно фашисты надеялись спрятаться от своей смерти в кустах. Неминуемая расплата за все содеянное на советской земле настигла их незамедлительно: справа, где в укрытии находилась «тридцатьчетверка» Ваньки Затулина, сухо громыхнул выстрел, и невидимый осколочный снаряд, мстительно прожужжав в горячем воздухе, разорвался неподалеку от пятерки танкистов, которые почти уже добежали до зеленеющей молодой листвой сирени. Чуть приглушенный расстоянием взрыв в один миг прекратил бесполезное существование этих недочеловеков на земле, разбросав окровавленные, расчлененные мощным зарядом останки на местности.

– Собакам собачья смерть! – удовлетворенно прокомментировал незавидную участь вражеских танкистов Ленька, хоть никогда кровожадностью не отличался. – Будут знать, как с нами связываться.

– Это когда же они узнают, что с нами лучше не связываться, – не преминул поддеть товарища Гришка, находясь в хорошем расположении духа оттого, что их экипаж в самом начале боя уничтожил фашистский танк, и теперь у гитлеровцев на одно бронированное чудовище стало меньше, что тоже немаловажно. Если так пойдет и дальше, то скоро от шестнадцати немецких танков ни черта не останется. – Это когда же эти покойники узнают, что с нами лучше не связываться, – вновь повторил он, – если они уже давно в аду на том свете?

– Вот там и узнают, – незамедлительно ответил Ленька, – когда их черти на сковородках начнут жарить. – Он мельком взглянул на товарища, заговорщицки подмигнул: – А это, думаю, пострашнее будет, чем если бы их сразу разорвало на части. Там будут жариться в подсолнечном масле веки вечные. Представляешь, какое мучение им предстоит претерпеть? А нечего на нас нападать! – твердо закончил он и приник к прицелу пулемета. Увидев, что вражеские автоматчики находятся в досягаемости смертоносного оружия, радист-стрелок с удовольствием нажал гашетку и мелкой дрожь затрясся вместе с пулеметом, выпустив длинную очередь по цепи вражеский солдат. – Держитесь, гады!

Гришка сокрушенно качнул головой и тоже приник к узкой полоске приоткрытого на ширину ладони люка. На поле боя творилось страшное, но справедливое возмездие: помимо подбитого ими танка, уже горели еще три. И тут прямо на его глазах вспыхнул еще один – пятый, который, по всему видно, подбили бронебойщики капитана Жилкина. Гришка даже не догадывался, что непосредственное участие в этом приятном для него моменте принял его старый знакомый танкист с обезображенным лицом, который воевал вторым номером у бронебойщика сержанта Потехина.

– А ну поддай им жару, царица полей! – злорадно закричал Гришка, и от вида горевших танков и быстро редеющих цепей противника принялся с удовольствием потирать ладони, не забывая подбадривать своих пехотинцев, будто они могли его услышать. – Вали фрицев до кучи, парни! Грехов больше спишется!

С начала боя прошло не более часа, но уставшим от сражения экипажам, и еще больше пехотинцам, расположившимся в осыпанных от разрывов окопах, казалось, что время тянется очень долго. На поле боя горели уже семь немецких хваленых машин, а с советской стороны пострадал лишь один танк старшего лейтенанта Пятакова: от взрыва заклинило поворотное устройство башни. Да и то не настолько сильно, чтобы выбыть из строя. После починки под огнем противника «тридцатьчетверка» вновь вступила в бой, разя огнем из пушки и пулемета технику и живую силу противника. Подходы к высоте были усеяны трупами в серых шинелях, но не так густо, как хотелось бы Гришке.

– Ты, Леня, прицельнее бей, – попросил он в пылу сражения стрелка-радиста, – чтобы фрицы как снопы валились. Хотя откуда тебе, городскому жителю, про снопы знать.

– А ты забыл, братка, что я у бабули часто гостил? – весело ответил Бражников, длинными очередями поливая свой сектор обстрела. – Поэтому в этом деле я кое-что смыслю.

Глядя, как падают под его прицельным огнем немецкие автоматчики, Григорий был вынужден признать, что стрелок со своей задачей справляется очень даже неплохо, а в некоторых случаях просто отлично.

– Беру свои слова обратно! – озорно прокричал Гришка, мельком взглянув в его сторону, ощерив крепкие зубы в такой улыбчивой гримасе, что и без слов было понятно: ничего доброго от него врагу ждать не приходится. И сейчас же хриплым от волнения голосом крикнул в ларингофон, вперив свой суровый взгляд в левый телескопический наблюдательный прибор: – Командир, минус сорок, горелый «Тигр», левее тридцать пять метров, танк, сто пятьдесят!

Фашистский танк шел на довольно большой скорости, покачиваясь на холмистой местности, и вдруг резко свернул в сторону, чтобы объехать немецкий же полыхавший факелом танк – в этот момент его и приметил остроглазый Гришка. Левый борт вражеской машины, с вертикально сваренными броневыми листами, имел не очень прочную броню по сравнению с передней частью. Лишь на миг он подставил свой приземистый бок, как тотчас грохнул выстрел и бронебойный снаряд, с жутким свистом рассекая плотный, пропахший порохом и горелым металлом воздух, точно ударил в слабозащищенное место. Танк вздрогнул и замер, потом стал грозно разворачивать башню на звук выстрела. Кое-где из щелей у него уже сочился пока еще еле заметный дымок.

Судя по тому, что танкисты не спешили покидать подбитую машину, они, очевидно, надеялись поквитаться с советским танком, который оказался более ловким в этом сиюминутном сражении. Только лейтенант Дробышев не оставил им ни единого шанса на сохранение своих жизней: тотчас же прозвучал второй выстрел, и башня, нацеленная на холмик из кустов, где затаился танк Гришки, вдруг взлетела в воздух, беспорядочно кувыркаясь, упала далеко от корпуса машины. Еще через пару секунд «Тигр» был объят пламенем.

– Второй! – как ненормальный заорал Илькут, с неприкрытым восхищением глядя на своего командира, который выполнял и обязанности наводчика, и, чуть успокоившись, с бахвальством заявил: – Я говорил, что парочку этих зверюг уничтожим. К бабке не ходи.

Танк, следующий за только что подбитым «Тигром», в который чуть не угодила оторванная башня, внезапно остановился, пополз назад, на ходу стреляя по советской линии обороны. Затем круто развернулся, на большой скорости стал уходить, рассчитывая вскоре оказаться в недосягаемости советских танковых малосильных пушек. За ним развернулись другие «Тигры», которым посчастливилось выжить в жарком сражении, тоже на большой скорости устремились на исходные позиции. Оставшись без мощной огневой поддержки, автоматчики в панике отступили, в беспорядке рассыпавшись по всему полю боя, будто стая трусливых шакалов.

– Здорово мы их потрепали! – воскликнул Ленька, радуясь, что первую атаку отбили и будет хоть какая-то передышка между второй и последующими атаками. А то, что они будут, сомневаться не приходилось: не смирятся немцы с потерей стратегической высоты.

Но вскоре выяснилось, что Ленька радовался преждевременно, потому что в небе возник долгий тягучий звук, очень похожий на комариное зудение, и бойцы увидели у дальней кромки горизонта немецкие самолеты. Они направлялись в их сторону, держась строгими рядами, а потому сосчитать их не составило труда – двадцать пять «Юнкерсов» летели бомбить замаскированные на высоте танки. Какого-либо оружия против самолетов у оборонявшейся стороны не было, кроме нескольких бронебойных ружей, что, конечно, было мало, и все понимали, что дело обстояло совсем плохо.

Слышно было, как заполошным голосом протяжно кричал капитан Жилкин:

– Во-о-озду-у-ух!

С каждой секундой самолеты увеличивались в размерах, и скоро ровный чуть взлаивающий рокот моторов заполнил все вокруг. А через минуту «Ю-87» со зловещим воем, от которого с непривычки у всякого новобранца в жилах стынет кровь, стали поочередно, волнами пикировать на высоту, сыпать сверху авиационные бомбы, расстреливать все живое на земле, устроив кромешный ад. Мощные взрывы происходили так часто, что дрожала земля, как будто от землетрясения, и вывороченная центнерами, а то и тоннами, поднятая на огромную высоту, она не успевала упасть обратно, взлетая уже снова от очередного разрыва бомбы.

Красноармейцы в ответ принялись беспорядочно палить по самолетам не только из бронебойных ружей, но и из ППШ, стремительно опустошая целые диски. Только судорожные выстрелы подвергавшихся смертельной опасности людей уходили в белый свет как в копеечку. Потому что надо быть удачливым, чтобы попасть в фонарь, за которым сидели немецкие летчики. Пренебрежительно улыбаясь от вида суетившихся внизу людишек, фашисты с наслаждением строчили по ним из спаренных пулеметов: пули взбивали фонтанчики земли, прошивая длинные дорожки, как будто опытная швея прокладывала на материале ровные строчки с помощью швейной машинки.

Дробышев видел в панораму, как высокий красноармеец, держа в вытянутых руках тяжелый ППШ и что-то крича с перекосившимся от злобы лицом, стрелял по приближающему самолету, а через минуту он вдруг выронил автомат, покачнулся и завалился на спину, раскинув руки крестом. Второй красноармеец, не успев перезарядить свой автомат, уткнулся лицом в стенку окопа, медленно сполз по ней и мягко лег на дно, плотно прижавшись румяной щекой к влажной глинистой земле.

У Дробышева побледнело лицо, а плотно сжатые губы посинели, став похожими на куриную гузку, очерченные же мелкими морщинами прищуренные с ненавистью глаза полыхнули лихорадочным огнем.

– Ведясов, – почти не разжимая как будто окаменевших губ, процедил он в ларингофон, – осколочный.

Грохнул торопливый выстрел, и снаряд, судя по его характерному свисту, пронесся намного ниже самолета, что, впрочем, и следовало ожидать: ствол пушки не был предназначен вертикально подыматься на столь крутой угол.

– Осколочный, – вновь услышал Григорий отрывистую команду Дробышева, предназначенную заряжающему Ведясову, и следом уже ему: – Гришка, товсь!

Григорий проворно завел мотор, газанул и застыл, нахохлившись, словно большая птица, крепко сжимая рычаги, настороженно вслушиваясь в тревожную тишину в наушниках.

«Юнкерсы», сделав боевой разворот, пошли вторым заходом на цель, стали пикировать с небесной выси, словно хищные птицы с распластанными крыльями с черными крестами. И вновь на удерживаемую Красной армией высоту обрушился рев десятков самолетов и угрожающий свист авиационных бомб, усиленных шквальным огнем спаренных пулеметов.

– Командир, – взволнованным голосом доложил в переговорное устройство Ленька, – немецкие танки опять в атаку идут.

– Почуяли, гады, поддержку с воздуха, – пробубнил на одном дыхании Ведясов. – Сейчас и пехота повалит.

Самолеты, сбросив бомбы, стремительно проносились над советскими позициями, вновь набирая высоту. Когда очередная волна пикируемых бомбардировщиков была уже совсем близко, нависнув над окопами неубирающимися шасси, словно когтями, чтобы схватить зазевавшегося бойца и расправиться с ним, Дробышев коротко обронил:

– Задний ход! Больше!

Григорий мигом дал задний ход, выехав из капонира, задрав на склоне башню высоко в небо.

– Стой! – приказал Дробышев, с профессиональной ловкостью навел прицел на приближающийся самолет с упреждением и выстрелил.

«Юнкерс», шедший в пятерке крайним слева курсом прямо на танк лейтенанта Дробышева, так и не успел сбросить свой смертоносный груз. Немецкий летчик, самоуверенно глядя сверху на «тридцатьчетверку», неосмотрительно выбравшуюся из укрытия, только ухмыльнулся наивности этих русских варваров и с привычным равнодушием нажал кнопку «сброс» для срабатывания створок бомболюка. Но сегодня произошло невероятное: выпущенный русскими с необычайной точностью снаряд попал в мотор, груз сдетонировал, и немецкий ас, прошедший Вторую мировую войну с самого ее начала без единой царапины, получивший заслуженный железный крест из рук лично Гитлера, подорвался на собственных бомбах. Самолет в доли секунды разорвало на множество частей искореженного металла: со звонким жужжанием пропеллер пролетел вперед, как бы уже став самостоятельным, срезая на пути кустарники, прошлогоднюю полынь и чертополох; далеко за овраг, кувыркаясь в воздухе, улетело, будто изжеванное коровой, крыло, а по верху башни ударили разлетевшиеся на местности металлические останки.

– Ура-а-а! – тотчас раздались со всех сторон ликующие голоса красноармейцев, и, ободренные успехом танкистов, они с новой силой принялись палить по вражеским бомбардировщикам.

Неожиданно в небе появились юркие истребители с красными звездами на крыльях. Завязался скоротечный воздушный бой. Лишившись еще четырех самолетов, которые, оставляя за собой черный дымящийся шлейф, упали далеко за косогором, взметнув там огненный шар от разорвавшихся бомб, доблестная немецкая армада люфтваффе дрогнула и позорно ретировалась, преследуемая советскими истребителями.

– Вперед! – клокочущим яростным голосом крикнул в переговорное устройство Дробышев, получив по рации от взводного капитана Петрачева приказ атаковать неприятеля. – Больше ход!

Глава 7

После недели непрерывных ожесточенных боев танковый полк подполковника Рябчева, потерявшего в сражениях более пятнадцати машин, командование распорядилось отвести в тыл, дав трое суток, чтобы привести покалеченную технику в исправное состояние, пополнить новыми экипажами, а заодно дать возможность уставшим без меры людям немного передохнуть.

Двое суток уцелевшие экипажи неотлучно находились возле своих машин, занимаясь вместе с ремонтными бригадами осмотром, починкой, проверяя ходовую часть на прочность, перебирая слабые узлы трансмиссии, делали другие необходимые работы.

К вечеру второго дня, когда все дела, связанные с обслуживанием машин, подошли к концу, прибыли новенькие Т-34, тускло отсвечивая сквозь серый налет пыли свежей зеленой краской. Восемнадцатилетние парни, из которых в основном были сформированы экипажи, судя по их оживленным лицам, по всему видно, думали, что встретят их здесь с распростертыми объятьями, потому что именно от них теперь будет зависеть боеспособность полка. Только особой радости никто из бывалых танкистов при виде юных, еще не обстрелянных сосунков не испытал, зная по своему фронтовому опыту, что в первом же горячем бою из них останется едва ли половина, только хорошие машины загубят. Но взять сейчас толковых, опытных танкистов было негде, и командованию приходилось с этим мириться. Конечно, и мальчишек жаль и танки, да куда деваться, раз идет такая страшная война, что никто уже не считается с миллионами загубленных человеческих душ.

– У них еще молоко на губах не обсохло, – разочарованно протянул Илькут, внимательно оглядывая раскосыми глазами застывших возле своих машин парней. Он стоял, широко расставив ноги, замахнувшись кувалдой, чтобы вогнать палец в гусеницу. – Ай, как нехорошо, все похороны да похороны.

– Чего ты их хоронишь раньше времени? – спросил недовольным голосом Григорий, исподлобья взглянув в их сторону, продолжая сжимать грязными руками лом, придерживая натянутый трак и при этом стараясь вытереть взмокший от напряжения лоб о рукав согнутой в локте правой руки. – Мы тоже начинали свою войну с молоком матери на губах, однако ничего, воюем.

– Гриша верно сказал, – поддержал товарища Ленька, который сидел неподалеку на корточках и припаивал какие-то красненькие проводки внутри радиостанции, поместив ее на сосновый пенек, нагревая паяльник на костре. – Даже медали за боевые заслуги заслужили за сбитый самолет. Ничего-о, обживутся и будут воевать нисколько не хуже нас. На войне быстро всему учатся. Что, разве я не прав?

– Прав, братка, прав! – воодушевленно воскликнул Илькут и с такой силой ударил кувалдой, что металлический палец, скрепляющий гусеницы, тотчас встал на свое место, хотя до этого они возились с ним минут двадцать, все никак не могли совместить нужные отверстия.

– Илья Муромец, – похвалил парня Григорий и одобрительно похлопал по плечу. – Настоящий русский богатырь.

– Не, – мотнул головой Ленька, – тут, Гриша, я с тобой не согласный. Он у нас настоящий Илькут Сталинец! У вас ведь колхоз имени Сталина? Верно? – спросил он Ведясова и сам рассмеялся своей удачной шутке.

– А что, мне нравится, – самодовольно заулыбался Ведясов и грозно потряс перед собой тяжелой кувалдой, изо всех сил стараясь удержать ее одной рукой. – Только нашего мордовского богатыря зовут Сняжар. Он вместе с русскими воеводами защищал свой край от ногайцев. – Он по-богатырски растопырил руки, меняя голос, басом зарокотал: – Мы всегда отличались ростом, силой, здоровьем. Но Илькут Сталинец тоже не плохо.

– Мужики, – вполголоса окликнул их лейтенант Дробышев, поправлявший кистью надпись белой краской на башне «Братка», высунув от усердия язык, – за словами следите. – И жестом показал пальцами у своего языка, словно чикал ножницами: мол, недолго соответствующим органам их ведь и укоротить.

– Ничего противоправного я не имел в виду, – стал поспешно оправдываться Илькут. – Я только сказал, что Ста…

– Броня крепка, и танки наши быстры, – неожиданно громко, вдохновенно запел Григорий, сверкая зверскими глазами на Ведясова, заглушая его слова. – И наши люди мужеством полны. В строю стоят советские танкисты – Своей великой Родины сыны-и!

Мимо шли командир полка подполковник Рябчев, политрук полка майор Секачев и знакомый танкист с обгорелым лицом, потерявший свой очередной танк при взятии высоты 33,3. Он что-то горячо рассказывал майору и подполковнику, дергая головой от волнения еще больше, болезненно кривя лицо со страшными шрамами.

Ведясов при виде их настолько растерялся, что от испуга выронил из ослабевших пальцев огромную кувалду, которая едва не упала ему на ногу. Ошалело выпучив свои узкие глаза, он замер по стойке «смирно», еще не веря в то, что тяжелая металлическая болванка чудом не раздробила ему стопу.

Дробышев с кистью в одной руке и с консервной банкой в другой привстал, Григорий же быстро отдал честь. И лишь один Ленька как сидел на корточках, так и продолжил сидеть, занимаясь неотложными делами, побоявшись, что тонкий проводок не так припаяется.

– Сидите-сидите, – отмахнулся Рябчев, с горечью внимая невнятной речи контуженого танкиста.

– Уф, – облегченно выдохнул Илькут, как только они прошли, и, обессиленно опустившись в траву, обхватил колени. – Чуть в неприятную историю не влип, – сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, равнодушно глядя на потрепанные носки кирзовых сапог. – У нас в селе так одного мужика в тридцать седьмом году прищемили. Вообще-то он нормальный мужик, с головой, но на язык слабый, как худая баба. Хотя ныне бабы и те стали с умом. Короче, ляпнул он одно словечко про церковь, не подумавши, мол, надо бы открыть ее, кто-то из своих сельчан и донес на него, как будто он недоволен советской властью, и поехал мужик под конвоем в областной центр, где ему по-быстрому тройка политическое дело сварганила и под расстрел подвела. Через месяц расстреляли. А у него восемь детей один другого меньше остались. Раньше он, правда, ктитором в нашей церкви Марии Магдалины служил, ну и что с того? – Он поднял голову, обвел тоскливыми глазами своих товарищей, с болью в голосе произнес: – Отец он мне был. – Помолчал и вдруг со злостью добавил: – А пошел бы он в колхоз, ничего бы этого и не было, а то только и знал, что по трактирам шляться да детей клепать.

Григорий с Дробышевым, не сговариваясь, повернули головы в сторону опушки, где на обширном пространстве рядами выстроилась колонна прибывших танков с прикрепленными к ним экипажами, состоящими из четырех танкистов, общей численностью в шестьдесят восемь человек личного состава.

Рябчев не спеша двигался первым вдоль строя, время от времени задерживаясь возле какого-нибудь экипажа, перебрасывался несколькими словами с парнями, жал им руки и шел дальше, с удовольствием поглаживая усы большим и средним пальцами. За ним, напирая, волнительно дыша в спину, шел, что-то мыча, танкист, дергая головой. Замыкал шествие майор Секачев с хмурым лицом, степенно заложив руки за спину, уж как-то больно подозрительно приглядываясь к парням.

У предпоследнего танка группа остановилась, подполковник начал что-то горячо втолковывать командиру экипажа младшему лейтенанту, совсем еще юному, с испуганными глазами, указывая пальцем на стоявшего рядом с ним танкиста до того маленького роста, что он был похож на четырнадцатилетнего подростка. После непродолжительного разговора маленький танкист вышел из строя, но как-то неохотно, понуро опустив голову в просторном для его роста шлемофоне, который тотчас съехал на глаза, а вместо паренька на его место встал мужчина с обожженным лицом, радостно козырнув Рябчеву.

– Отбраковали парня, – сочувственно произнес Дробышев, задумчиво почесал концом кисти свой нос с горбинкой и уже более рассудительно добавил: – Оно, может, и к лучшему. Ему бы где-нибудь в хозчасти служить, какой из него, на хрен, боец. При кухне самое для него место.

Но парень, по всему видно, приглянулся майору Секачеву; политрук по-отцовски приобнял его за плечи, и они, негромко переговариваясь, направились в сторону штаба полка.

– Должно быть, писарем к себе взял, – предположил Илькут и широко улыбнулся, от души порадовавшись за незнакомого паренька. – А то при виде его меня прямо жалость прошибает насквозь. А теперь точно до нашей победы доживет.

Петр Дробышев спрыгнул с танка, отошел на несколько шагов, стал издали рассматривать свое творчество, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Илькут заметил, с какой сосредоточенностью лейтенант изучает надпись на башне, звучно цыкнул языком, привлекая внимание остальных членов экипажа.

Когда Григорий и Ленька недоуменно взглянули на него, Ведясов кивком указал на командира. Напустив на себя самый серьезный вид, изо всех сил стараясь ничем не выдать истинного отношения к происходящему, дрожащим от сдерживаемого смеха голосом Илькут сказал:

– Вон как наш лейтенант умеет расписывать, залюбуешься. Эх, такой писарь пропадает! Может, нам, ребята, узнать в штабе, нет ли у них случайно свободной должности еще для одного писаря?

– Ты чего, – опешил Дробышев, – изгаляться над командиром вздумал?

Многообещающе поглядывая на своего заряжающего, Петр осторожно поставил консервную банку с остатками белой краски на траву, сверху аккуратно положил кисть и, неожиданно резко сорвавшись с места, бросился вдогон за Илькутом, который тотчас пустился наутек. Тяжелого в беге Ведясова он настиг через какой-то десяток шагов; широко охватил его со спины и хотел было опрокинуть, но Илькут, несмотря на свой довольно приличный вес, умело вывернулся, и они схватились уже лицом к лицу.

– Давай, командир, на поясах, – пыхтел Ведясов, уговаривая Петра бороться по иным правилам, – по-нашему по-мордовски.

– Я, Илька, тебя сейчас распластаю на земле очень даже просто, по-рабочему, по-кузбасски, – гнул свою линию крепкий, как дубок, Дробышев, выбирая момент, чтобы ловко кувыркнуть заряжающего через бедро. – Живот только немного подбери, а то мне как-то несподручно.

– Может, мне еще и поддаться тебе? – язвительно интересовался Ведясов, настороженно ловя прищуренными глазами каждое его движение, стараясь подловить командира на грубой ошибке и тотчас завершить борьбу в свою пользу. – Или ты сам поимеешь совесть сдаться на милость победителя?

– Русские не сдаются, – неожиданно разом выкрикнул-выдохнул Дробышев, стремительно шагнул вперед, приник вплотную к разгоряченному телу Ведясова, обхватил одной рукой со спины, а другой снизу локтя и хотел было совершить победный бросок, но внезапно поскользнулся на траве и рухнул на одно колено, все же не выпуская из объятий своего упитанного соперника. – Ох и говнист ты, паря, – пробормотал он скорее удивленно, чем утверждающе и вдруг сам от своих сказанных слов приглушенно всхлипнул от смеха раз, другой, и через минуту они уже громко хохотали вместе с Илькутом.

Григорий и Ленька, с азартом наблюдавшие за напряженной схваткой товарищей, глядя на их потные, раскрасневшиеся в пылу борьбы, но довольные физиономии, тоже рассмеялись. Они и подумать не могли, что суровый на вид Дробышев вдруг окажется по-мальчишечьи безответственным, сам затеяв эту веселую кутерьму со своим подчиненным всем на потеху.

– Ребята, погодь минуту, – торопливо сказал Григорий, быстрой походкой подошел к парням. Бесцеремонно раздвинув Дробышева и Илькута, он стал между ними; подражая судье на ринге, резко взметнул руки недавних соперников вверх, громогласно объявил: – Победила дружба!

Ленька с воодушевлением захлопал в ладоши, даже в шутку хотел от имени многочисленных зрителей попросить, чтобы повторили «на бис», но неожиданно услышал за своей спиной оглушающе громкие овации неизвестного лица. Он оглянулся: к ним с лучезарной улыбкой подходил Ванька Затулин, от души отбивая ладони.

– Хотел было вам одну сногсшибательную новость сообщить, – сказал он с таким таинственным видом, что всем сразу стало понятно, что Ванька принес им очень важную весть, о которой они до сей минуты не ведают ни сном ни духом, – да у вас, смотрю, здесь свой концерт.

– Ты давай не тяни быка за яйца, – грубо оборвал парня Дробышев, как будто слегка застеснявшись своей недавней необдуманной выходки. – Тоже мне кан… кон… конфир… кон-фе-рансь-е нашелся, – запинаясь, с трудом выговорил он трудное слово.

– Чуток я не успел на ваше представление, – посетовал механик-водитель второго взвода, не обращая внимания на сквозившие в голосе лейтенанта грозные нотки; как видно, специально тянул время, чтобы потом с большей силой удивить своих боевых товарищей. – А дюже мне хотелось бы посмотреть, как командир и заряжающий друг друга валтузят.

Дробышев, глядя на него исподлобья колючим взглядом, угрожающе двинулся в его сторону, недвусмысленно сжимая пальцы в кулаки.

– Держитесь за землю, а то сейчас мигом упадете! – скороговоркой выкрикнул Ванька и отбежал на безопасное расстояние. – К нам завтра с концертной программой приезжает сама Клавдия Шульженко! Вот!

Что и говорить, новость действительно потрясла всех, если даже коренной москвич Ленька Бражников слышал пение известной артистки только по радио.

* * *

Григорий начал волноваться уже спозаранку, когда майский рассвет в лесу только-только обозначился. Между деревьями еще пластался, клубясь, дымчатый туман, с мучительной медлительностью приобретая сизый голубиный цвет, и силуэты стоявших в непосредственной близости танков, смазанные предрассветными сумерками, определялись с превеликим трудом.

Экипаж спал, когда он обнаженным по пояс осторожно выбрался из танка, сел на поваленное бурей дерево, зевая и потягиваясь, зябко ежась на свежем воздухе.

Вначале Григорий хотел ополоснуться под самодельным рукомойником, устроенным каким-то умельцем из артиллерийского крупнокалиберного снаряда, прикрепленного колючей проволокой к старой березе, но потом передумал, решив, что в первую очередь стоило бы побриться.

Бриться Гришка начал с полгода назад, чтобы не уронить своего достоинства в глазах однополчан. А то получалась какая-то несправедливость: собой он широкоплечий, и силенкой Бог его не обидел, а вот лицо с крепкими скулами, со светлым пушком на смуглых щеках да над верхней жесткой губой выглядело уж больно по-юношески, – перед товарищами совестно. А он, почитай, уже давно не легкомысленный мальчишка, а геройский защитник отечества и имеет две заслуженные награды, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Бритвы в личном хозяйстве Гришка пока не имел и пользовался командирской, всякий раз переживая, что Дробышев вдруг поскупится и не даст. Но лейтенант еще ни разу ему в просьбе не отказал, даже предлагал свои услуги, как человек в этом отношении опытный, более десятка лет тщательно выскребавший задубевшую кожу с навечно въевшейся в нее угольной пылью.

Григорий стеснялся своей мягкой, едва заметной на лице светлой щетины, которую и щетиной-то вряд ли можно было назвать, и всегда брился сам, уединившись где-нибудь в сторонке, лишь бы быть подальше от зубоскальства легких на подначки товарищей. По этой причине он брился нечасто, да и времени на эту, честно говоря, бессмысленную процедуру оставалось с каждым днем все меньше и меньше в связи с непрерывными жаркими боями. А еще свято соблюдал фронтовую примету: не бриться перед боем. Может быть, поэтому он и бриться-то начал поздно? Но сегодня ему хотелось выглядеть достойно, не ударить в грязь лицом, потому что на концерте московской певицы обязательно будет присутствовать Полина с подружками из санчасти.

Не желая будить Дробышева, а самому копаться в его вещах как-то не пристало, Григорий раздобыл опасную бритву у Ваньки Затулина. У него же одолжил и приличных размеров кусок зеркала, который тот подобрал в развалинах пятиэтажного дома, когда они освобождали город Мценск.

Ванька тоже поднялся спозаранку и тоже очень переживал, только в отличие от Гришки переживал он от предстоящей встречи с Клавдией Шульженко, которой намеревался предложить для исполнения один из своих стихов, ничем не уступающий по эмоциональной силе, – по крайней мере, так думал сам поэт, – ее знаменитому «Синему платочку».

– Представляешь, Гриша, – горячился он, стараясь заглянуть своими горячечно блестевшими глазами в глаза Григорию, пытаясь угадать, что он думает по этому поводу, – она станет петь песню на мои слова, и все люди сразу узнают, что есть в Советском Союзе поэт Иван Затулин. Даже если меня убьют, то память обо мне все равно останется в народе. Получается, что тогда я не зря жизнь свою прожил. Правда, здорово, Гриша?

– Ну, конечно, здорово, – не желая расстраивать друга, похвалил Ивана Григорий, про себя подумав о том, что много найдется в стране поэтов, которым очень бы хотелось, чтобы Шульженко исполняла песни на их слова, и попросил: – А сейчас, Ваня, ты меня не беспокой, мне надо свое лицо привести в божеский вид.

– К встрече с девушкой готовишься? – заинтересовался Затулин, мигом забыв о своем недавнем желании, и понимающе подмигнул. – Смотри, не подведи там бронетанковые войска, вся надежда на тебя. – Он с поспешной суетливостью вынул из кармана комбинезона крошечную записную книжицу, принялся лихорадочно листать, негромко бормоча: – Я тебе сейчас листок вырву со стишком о любви, прочтешь его Полине, и, считай, ты в дамках, ни одна девушка не устоит против него. Держи! – он сунул в руку Григорию засаленный листок со своими стихами. – Можешь не благодарить.

Григорий со вздохом его принял, зная, что приятель все равно настоит на своем, тщательно сложил в четвертушку и спрятал в карман галифе.

– Не забудь прочитать своей девушке, – твердо наказал Ванька, прежде чем уйти, и даже погрозил ему пальцем. – Я потом у нее спрошу. – И видя, что Григорий начинает сердиться по-настоящему, быстро выставил перед собой ладони, словно для защиты. – Шучу-шучу.

Затулин сунул руки в карманы и независимой походкой пошел к своему танку, насвистывая какой-то веселый мотивчик, а Григорий занялся бритьем, тем более уже посветлело настолько, что можно было разглядеть себя в зеркале. Он с трудом пристроил острый многоугольный осколок на сломанный сучок, быстро оглянулся, удостоверяясь, что за ним никто не подглядывает, и вместо того, чтобы намылить лицо, поплевал в ладонь и круговыми торопливыми движениями смочил шершавую задубевшую кожу на щеках. Поправив короткими движениями опасное лезвие на кожаном ремне, он с превеликой осторожностью, опасаясь порезаться, стал бриться, вглядываясь в мутное зеркало.

Кое-как промучившись с полчаса, Григорий с удовольствием оглядел свое как будто посвежевшее лицо, на котором для солидности после долгих раздумий оставил русые усики. Делал он это впервые, но результатом вполне был доволен.

– Порядок в танковых войсках, – вполголоса произнес он, пальцем потрогав аккуратную мягкую поросль над верхней полопавшейся от сухости губой, как будто не совсем уверенный, что это у него отросли усики.

Ободренный первым успехом, Григорий по пояс вымылся под рукомойником-снарядом прохладной с утра водой, тщательно вытерся несвежим линялым полотенцем до багрового цвета кожи, чувствуя во всем теле необыкновенную легкость. Еще раз взглянув в зеркало, он перебросил через плечо влажное полотенце, пошел возвращать бритвенные принадлежности приятелю.

Тот, ссутулившись, сидел на броне, что-то быстро-быстро писал в свой затрепанный блокнотик, неудобно разместив его на коленке, то и дело смачивая теплой слюной химический карандаш. Почувствовав приход Григория, Ванька предупредительно поднял указательный палец, чтобы он не вздумал сейчас его побеспокоить. Еще с минуту он продолжал шлепать розовыми губами, дописывая стихи, потом повернул в сторону Григория сияющее от радости лицо.

– Гриша, друг мой сердечный, – начал было с воодушевлением говорить Ванька, должно быть, желая сообщить что-то очень важное для себя, но внезапно запнулся на полуслове, разглядев у того аккуратные усики, которые делали его скуластое лицо более мужественным. – О-о! – протянул Затулин, несказанно удивленный этим обстоятельством, и чуть погодя с завистью признался: – Тоже себе усы отпущу. Думаешь, ты что ль один такой умный? Ладно уж, раз такое дело, дам тебе еще кое-что для твоей внешности полезное. Я ж понимаю, что у тебя свидание с любимой девушкой намечается, – сказал он, поглядывая на Гришку со значением, взял у него бритвенные принадлежности и скрылся в танке. Когда вновь появился, протянул приятелю флакон «Шипра» с плескавшимися на донышке остатками одеколона и стеклянную полулитровую банку с черным, как сажа, дегтем.

– Физиономию-то свою счастливую спрысни после бритья, – посоветовал он. – Да и кирзачи следовало бы привести в божеский вид, а то они у тебя выглядят как у самого распоследнего побирушки. Сверху еще солидолом смажешь, и кавалер из тебя выйдет что надо. Можешь свататься без стеснения. Да, Гриша, награды не забудь почистить, чтобы блестели как у кота яйца на морозе. Успехов тебе на любовном фронте!

Ободренный дружеской поддержкой Ваньки Затулина, Григорий не только сделал все, как он советовал, но и на всякий случай сменил нательное, провонявшее потом белье на свежую одежду. Задержавшись с приданием своей внешности надлежащего вида, он последним покинул танк, когда Ленька и Дробышев давно уже были на большой поляне, где должен был состояться концерт приезжей фронтовой бригады.

Заряжающий Ведясов, который оставался при танке, долго по просьбе Гришки оглядывал критическим взглядом его рослую фигуру, но так и не нашел, к чему бы придраться, со вздохом неприкрытого восхищения признался:

– Ну ты, Гришка, прямо франт!

Григорий последний раз оправил гимнастерку, вытер рукавом и без того сияющие на солнце награды, чуть на бочок сдвинул пилотку (из-под нее тотчас упрямо вылез непослушный вихор соломенного цвета волнистых волос), коротко выдохнул, чтобы успокоить колотившееся от волнения сердце, и уверенной, твердой поступью зашагал в сторону слышавшейся музыки, всем своим видом показывая, что идет не рядовой боец, а геройский человек.

Глава 8

Григорий пришел на поляну, когда там уже были заняты все места пришедшими на концерт людьми. Они располагались повсюду: лежали, сидели на траве, висли виноградными гроздьями на березах, плотно липли друг к другу, оккупировав броню, особо отчаянные головы, те вообще оседлали верхом танковые пушки, будто скакали на лихих конях. От вида многочисленных зеленых гимнастерок, черных комбинезонов, пилоток с красными звездами, фуражек, шлемофонов, торчащих между рядами винтовок и автоматов, рябило в глазах.

Гришка удивленно поворочал головой по сторонам: чтобы хоть как-то приткнуться, его не устраивало по вполне понятной причине, ему требовалось найти такое место, откуда можно было разглядеть Полину. Крепко выругавшись про себя, он стал пробираться к ближнему танку лейтенанта Димы Курдюмова; с превеликим трудом, – где руками, где широкими плечами, – раздвигая теснившиеся потные спины однополчан. Его немилосердно толкали, шпыняли, а в одном месте бойцы стояли настолько плотной стеной, что, когда он влез между ними, какой-то особенно нервный юнец даже осмелился поддать его коленом под зад.

– Стой, Гришка, где стоишь, – злобно шипели на него собравшиеся зрители, раздраженные его несвоевременным хождением.

– Куда прешь, бугай ненормальный?!

– Не дави в бога душу! А то не так тебя сейчас толкну!

– Вот что ты за человек, Гришка? Не даешь людям полюбоваться концертом!

– В кои-то годы приехала Шульженко, и тут тебе хрен дадут поглазеть на нее!

– Дико извиняюсь, прошу прощения, – виновато бормотал Григорий, продолжая с настырным упорством продвигаться к своей цели, время от времени переходя на шутливый тон. – Не сочтите за наглость мою искреннюю просьбу, позволить мне пройти.

Выслушивать обидные слова в свой адрес всегда неприятно. В другое время Гришка ни за что бы не дал себя срамить и обязательно ответил обидчику достойным образом, что тому мало бы не показалось, но сегодня он терпел, изо всех сил стараясь выглядеть доброжелательным. Пробирался он к танку не более пяти минут, а было похоже на то, как будто миновал целый час; неудивительно, что Гришка свой лоск по дороге растерял: пилотка сбилась на затылок, отчаянный вихор поник, пот мелкими ручейками лился по его багровому лицу, влажные пятна выступили на спине и под мышками.

– Гришка, откуда ты такой кислый? – спросил Курдюмов, когда он все же до него добрался, и подал ему с танка свою жилистую руку, потеснив коленом незнакомого пехотинца. – Смотреть на тебя горестно.

– Судьба, Дима, судьба, – буркнул неопределенно Гришка, забираясь на броню. – Ежели ты не топаешь следом за ней, то она сама тащит тебя за собой.

– Чего это ты вдруг в философию ударился? – Черные вразлет густые брови Курдюмова удивленно взметнулись, распахнув насмешливые глаза. – Влюбился, что ль?

Григорий с подозрением к нему пригляделся, стараясь угадать. – Ванька проболтался или лейтенант брякнул это просто так.

– Об этом история умалчивает, – на всякий случай отшутился Григорий, примащиваясь рядом с потеснившимся Димой на башне.

Вид с танка открылся потрясающий; Гришка принялся напряженно выискивать глазами Полину, а заодно с любопытством разглядывать другие вещи, которые от должного внимания механика-водителя, привыкшего замечать любые мелочи, не спрятать.

В первом ряду сидело на двух длинных скамейках, сбитых на скорую руку саперами из двух пней и нескольких березовых жердей, командование полка, возле него вповалку лежали бойцы из роты управления и подразделения тылового обеспечения. Чуть далее размещалась импровизированная сцена: две полуторки с открытыми бортами стояли друг к другу задом, на внутренних досках опущенных бортов был натянут транспарант кумачового цвета, с написанными на нем белой краской крупными буквами: «СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ОККУПАНТАМ!». Неподалеку, под сенью раскидистой ивы, стоял видавший виды автобус «ГАЗ-03-30» на шасси полуторки. Левая сторона, которую Гришка разглядел со своего места довольно отчетливо, судя по тому, что старые отверстия были залатаны жестью с заклепками, некогда была сильно изрешечена пулями и осколками.

«Да уж, – невольно подумал с горечью Григорий, – военным артистам тоже достается. Сколько теперь их погибло, когда ехали на фронт доставлять людям радость. Вот уж действительно кто награды достоин».

Внезапно находившиеся на поляне люди оживились; волна радостного настроения морской волной прошлась по рядам, вспыхнули белозубые улыбки, раздались громкие одобрительные крики, все принялись неистово аплодировать.

Григорий, продолжавший рассматривать покореженный автобус, к своему сожалению, проглядел момент, когда на сцену поднялась Шульженко со своими артистами из ансамбля. Увидел ее уже стоящей в кузове полуторки и низко кланяющейся зрителям. Ее приятное улыбчивое лицо, на которое вдруг пал луч солнечного света, неожиданно стало настолько ясным, что казалось, будто его только что слепили из хрустальной родниковой воды.

Григорий, охваченный чувством единения со всеми людьми, присутствующими на встрече с известной певицей, ставший свидетелем чуда преображения ее лица, издал восторженный крик и от души, громко захлопал, отбивая зачерствелые полопавшиеся от масла ладони.

– Ура-а!

Его тотчас дружно поддержали однополчане, и поляну, лес, окрестности, все видимое и невидимое пространство, – эхо долго еще отзывалось где-то у края горизонта – огласили ликующие голоса.

Шульженко в знак благодарности приложила ладони к груди, еще несколько раз низко поклонилась, а затем подняла руки, призывая к тишине. Даже что-то весело крикнула, но за гулом голосов было не разобрать, что именно, и постепенно все успокоились. В наступившей тишине мелодично заиграл ансамбль, и Клавдия Ивановна трогательно запела:

Помню, как в памятный вечер,

Падал платочек твой с плеч,

Как провожала и обещала

Синий платочек сберечь.

Бойцы слушали, боясь шелохнуться. Дома у многих остались любимые девушки, жены, которые с нетерпением ждали их с фронта, пускай даже покалеченными, но непременно живыми, писали трогательные письма, отчего боевой дух у солдата поднимался на мыслимую и немыслимую высоту, вера в победу русского оружия придавала ему еще больше уверенности, а удар становился только крепче. Другие же бойцы из числа молодежи, не успевшие до войны обзавестись девушкой, ни разу еще по-настоящему не целованные, мечтали встретить здесь на фронте или после победы свою настоящую единственную любовь. А пока, слушая песню, утешали себя тем, что их возвращения ждут матери, для которых они самые желанные и любимые и которые примут их любыми, даже если вдруг лишатся рук и ног. Таких калек в народе называли «самоварами».

«Эк, куда меня занесло, дурня, – с ожесточенной досадой подумал Григорий и так тряхнул потной головой, желая разогнать дурацкие мысли, что в позвонке что-то явственно хрустнуло. – Тьфу, тьфу, тьфу», – сплюнул он мысленно три раза на всякий случай и стал напряженно высматривать среди одинаково одетых людей Полину.

– Гришка, – старым гусаком зашипел в самое ухо лейтенант Курдюмов, – примету знаешь?

– Какую примету? – озабоченно спросил Григорий, пораженный его вопросом, словно Дима догадался о его невысказанных мыслях. – Ты о чем?

– Если Шульженко приехала с концертом, значит, точно будет наступление, – ответил с серьезным лицом всегда улыбчивый Курдюмов и в свою очередь поинтересовался: – А ты о чем подумал?

– Не важно, – рассеянно пробормотал Григорий, наконец-то разглядев Полину, которая стояла позади комсостава с двумя подружками-медсестрами.

Девушки держались под руки, словно находились на прогулке. Время от времени они между собой о чем-то шептались, прикрывали алые губы ладошками, затаенно хихикали. Особенно они оживились, когда Шульженко во время исполнения веселой песенки про Андрюшу, играющего на гармони, вдруг дробно застучала каблучками туфелек в деревянный пол кузова полуторки, заманчиво поводя плечами, одаривая присутствующих красноармейцев очаровательной улыбкой.

Курдюмов еще что-то жарко шептал на ухо Григорию, но тот его уже не слышал, с радостным настроением думая, как пробраться через плотные ряды к Полине.

– Некогда мне с тобой болтать, – все так же рассеянно буркнул он, не отводя загоревших глаз с ладной фигурки младшего лейтенанта медицинской службы. Доброжелательно хлопнул приятеля по плечу и аккуратно, чтобы никого не задеть, на ягодицах съехал с танка, оправил помятую вылинявшую до светлого цвета гимнастерку и, набравшись духу, уверенно двинулся в сторону девушек.

Лейтенант Курдюмов обидчиво поджал свои тонкие, по-стариковски выцветшие губы, принялся с любопытством наблюдать за зигзагообразными перемещениями Гришки.

Перед рослым плечистым Григорием бойцы неохотно расступались, молча теснились, чтобы пропустить, но при этом смотрели на него такими зверскими глазами, словно желали сию минуту испепелить дотла. Стараясь не обращать внимания на их откровенно ненавистные взгляды, Григорий после недолгих мучений, наконец, пробрался к девушкам и стал рядом с Полиной.

– Ну Гришка, ну пройдоха, – уже без обиды чуть слышно пробормотал Курдюмов, стараясь издали как следует рассмотреть девушек из санчасти. Вокруг его заметно подобревших глаз собрались мелкие лукавые морщинки.

Григорий затаенно перевел дух, стал украдкой, сильно скосив глаза, разглядывать лицо Полины. У него было такое трепетное чувство, как будто перед ним находилось зыбкое легкое облачко, которое от любого неосторожного движения мигом растает в прозрачном воздухе. Сбоку он мог видеть только изящный изгиб ее припудренного лица с пухленькой щечкой, на которой румяна были наведены матовой помадой, кусочек черной брови, подкрашенной угольком, и загнутые вверх длинные ресницы, где вместо туши была использована сапожная вакса. Единственное, что он мог хорошо рассмотреть, это аккуратное светлое ушко, похожее на крошечный пельмешек, и локон темных волос, выбившийся из прически.

Но вволю налюбоваться ее прекрасным лицом, увиденным сегодня во второй раз, а ставшим для него уже таким родным, Григорию не пришлось: должно быть, почувствовав чужой внимательный взгляд, Полина резко повернула голову, – локон от ветра трепыхнулся и тотчас мягко опустился на бледную кожу за ухом.

Увидев перед собой Григория, она от неожиданности растерялась и спросила первое, что пришло в голову:

– И ты здесь?

Всегда находчивый Григорий, никак не ожидавший, что девушка в этот момент обернется, тоже как-то растерялся; глупо улыбнулся и поспешно кивнул, как будто молодой бычок боднул своим широким выпуклым лбом воздух. От этого он растерялся еще больше и что-то мыкнул в ответ, не открывая рта, а вышло так, что он теперь будто бы и взаправду промычал, отчего Григорий неимоверно смутился и произнес уже вообще что-то невразумительное.

– Гриша, с тобой все в порядке? – спросила Полина, с изумлением наблюдая за его странным поведением. – У тебя случайно температуры нет? – вновь поинтересовалась она, подрагивая полными губами, сдерживая из последних сил вырывающийся наружу смех, и приложила теплую ладошку к его лбу.

У Григория тотчас выступил на висках обильный пот; багровея от стыда, он незаметно покосился по сторонам, переживая, что бойцы потом засмеют, не дадут после такого позора проходу. Но красноармейцы с увлечением следили за выступлением Шульженко, не обращая внимания на его постыдное поведение, недостойное рубахи-парня, каким он считался в полку.

– Со мной все в порядке, – ответил Григорий, оправившись от минутного замешательства, и улыбнулся открытой светлой улыбкой, уже без стеснения рассматривая лицо девушки.

– Что-то не так? – спросила Полина, с хитринкой взглянув прямо в его счастливые глаза.

Ее подружки между собой переглянулись, что-то шепнули друг другу на ухо и тихо засмеялись, с любопытством бросая на симпатичного парня взгляды из-под низко надвинутых на глаза пилоток, прикрепленных блестящими заколками к волосам, чтобы не испортить прически.

– Мои дорогие подруженьки, – представила их Полина, – Валечка и Ольгуша.

Девушки по очереди подали ему свои крохотные теплые ладошки с тоненькими, почти прозрачными пальчиками. Григорий аккуратно брал их в свою широкую загорелую ладонь, осторожно жал, стараясь не причинить боли хрупким медсестрам.

– Вы, Гриша, очень галантный кавалер, – призналась с чувством Валечка, задержав свою руку в его ладони, бесстрашно глядя своими пронзительно-карими зрачками ему в глаза. – Все бы парни такими были.

– Ну, хватит… – довольно резко сказала Полина и насильно разъединила их руки. – Нам с Гришей надо поговорить. Правда, Гриша? – И, не дожидаясь ответа, да, собственно, в нем и не нуждаясь, цепко ухватила парня за кончики шишкастых пальцев, потянула за собой, ловко пробираясь сквозь тесное скопление людей.

«Приревновала! – в душе заликовал Григорий. – Значит, я ей не безразличен».

Они поразительно легко выбрались на волю. А все потому, что бойцы, чуть завидя девушку-офицера в звании младшего лейтенанта медицинской службы, старались поспешно уступить ей проход, словно соревновались друг перед другом, при этом они не забывали как бы нечаянно толкнуть Григория. Только счастливого Гришку теперь такое презрительное отношение однополчан к нему уже ничуть не беспокоило, потому что его любила самая прекрасная девушка на свете.

– Погуляем? – сама предложила Полина и вдруг как будто застеснялась своих слов; взглянула на парня нерешительно и виновато. – У меня время до окончания концерта пока имеется.

– Конечно, – ответил Григорий с такой решительной поспешностью, словно испугался, что девушка неожиданно передумает. – Здесь неподалеку река протекает, минут десять ходу.

– Сразу видно бывалого механика-водителя, – засмеялась Полина. – «Десять минут ходу». Еще скажи – быстрого.

– Тихого, – тоже засмеялся Григорий, на сердце у него стало до того легко и радостно, что он даже осмелился приобнять девушку за талию. – Разрешите?

Полина промолчала, стеснительно потупившись, лишь мягко улыбнулась.

Они не спеша шли по тропинке, потом с опушки свернули в нехоженый лес. Высокая, до колен, трава сочно хрустела под ногами, качались метелки пырея, голубенькие колокольчики низко свисали под весом пчел, и всюду в зеленой траве яркими пятнами виднелись красные, розовые, белые, фиолетовые лепестки цветов, словно мелкая радужная россыпь, щедро брошенная рукой доброго сеятеля.

– Очень красиво здесь… и тихо, – вздохнула Полина. – Как будто и войны никакой нет.

– Красиво, – охотно согласился Григорий, – и тихо.

И вдруг поддавшись внезапному порыву эйфории, он крепко прижал девушку к себе. Почувствовав, как под его рукой по телу Полины пробежала нервная дрожь, Григорий решительно повернул ее лицом в свою сторону, жадно приник сухими обветренными губами к влажным от помады мягким губам. В какой-то момент парню даже показалось, что девушка все время только и ждала этой счастливой минуты: быстро обняла его за твердую шею, привстала на носки сапог и с головой отдалась новому, еще неизведанному чувству.

Они долго целовались с зажмуренными глазами, словно соревновались между собой на выносливость. Григорий каждой клеточкой своего мужского организма чувствовал ее упругие груди с тугими сосками, упиравшиеся в его крепкую, широкую, как печная заслонка, мускулистую грудь. Привкус помады, смешанный с мускусным запахом ее губ, открытых частей горячего тела, кружил парню голову, рискуя отключить разум.

С Полиной, по всему видно, происходило то же самое, потому что она то нежно гладила его спину, то сильно вцеплялась пальцами в гимнастерку, комкая ее в кулак. И через несколько минут жарких поцелуев случилось то, что и должно было случиться: зов молодой плоти парня и девушки, вкупе с мыслями о том, что на войне каждый день может стать последним, переборол осторожность. Продолжая до изнеможения целоваться, они медленно опустились на колени, потом повалились в пахучую теплую траву. Не отнимая губ, Полина принялась лихорадочно заворачивать юбку выше пояса, путаясь в короткой сорочке; Григорий с поспешной ловкостью одной рукой расстегнул брюки, спустил их вместе с кальсонами ниже колен, а еще через миг он накрыл своим могучим телом обнаженное до пояса тело маленькой женщины с большими грудями. Совокупление молодых, жадных до любви людей было столь неистово, что пара основательно успела примять траву и цветы вокруг.

После того как они удовлетворили свою необузданную страсть, ни сил не осталось, ни желания не возникло сразу одеться. Они так и лежали полуголые, взявшись за руки, тяжело дыша, глядя усталыми, но счастливыми глазами ввысь, где по небу медленно плыли легкие белые облака, а набегавший время от времени теплый порывистый ветерок качал тонкие, с зелеными резными листьями ветви на березах. Григорий и Полина хорошо понимали, что у них это не мимолетное увлечение, а настоящая любовь на всю жизнь.

От опушки, где выступала концертная бригада, доносилась приглушенная дальним расстоянием песня, в который уже раз исполняемая Шульженко.

Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч.

Ты говорила, что не забудешь

Ласковых, радостных встреч.

– Поличка, горлинка моя, – непривычно для себя, необычно ласково обратился к девушке Григорий, перекатив голову по траве, сбоку глядя на ее потную, в румяных пятнах щеку, – как же я тебя люблю.

– Отвернись, – тихо попросила девушка, – мне надо одеться.

Гришка послушно отвернул лицо, лежа натянул брюки, потом поднялся, оправил гимнастерку. Пока за его спиной девушка тоже приводила себя в порядок, шуршала, одергивая тесную юбку, парень принялся собирать цветы и, когда Полина бесшумно подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его горячей спине, он протянул ей через плечо букетик.

– Ой, Гриша, – воскликнула Полина, – какой он красивый! – Она отстранилась от парня, зарылась зардевшим лицом в цветы, стала с наслаждением вдыхать запахи, пропитанные полевыми и лесными ароматами. – Какая прелесть!

– Это еще не все, – сказал Григорий, своевременно вспомнив о Ванькиных стихах; вынул из кармана листок, развернул его и с чувством прочитал, величественно поводя вокруг крепкой рукой, стараясь подражать самому Ваньке Затулину:

Необъятные леса,

звон весны

и смех твой дробный…

Говорят, что ты строга —

я тебя считаю доброй.

Говорят, что ты горда,

сто поклонников отвергла,

что с такой, как ты, – беда…

Все – неправда,

все – неверно.

Ты, любовь моя, не-обы-кно-вен-на!

– Замечательные стихи. Кто ж их написал?

– Ванька Затулин сочинил, мой приятель, – ответил с гордостью Гришка, очень довольный, что стихи Полине понравились. – Думаю, большим поэтом станет после окончания войны.

– Кому ж они посвящаются, – спросила тихо Полина, – его девушке?

– Девушки у него пока нет, – ответил, широко улыбаясь, Григорий. – Он мне их подарил, чтобы я прочитал при встрече своей девушке. И вот я прочитал.

– Это что ж получается? Ты специально приходил, чтобы меня увидеть?

– Ну да!

– «Ты необыкновенна», – задумчиво повторила Полина последнюю строку и вдруг быстро спросила, внимательно заглядывая ему в глаза: – Ты тоже так считаешь?

– С самой первой нашей встречи! – ответил искренне Григорий, расторопно сграбастал ее в охапку и, на ходу расцеловывая девушку в смеющееся лицо, на руках понес в сторону реки.

Полина хоть и была для своего возраста девушкой несколько пухленькой, но оказалась для Григория ношей легкой, необременительной, как подходяще говорилось об этом случае в старинной поговорке, что, мол, своя ноша не тянет. По дороге они продолжали все так же неистово целоваться и дурачиться, и путь до реки им показался недолгим, как будто они незаметно для себя вдруг перенеслись на пологий бережок. Здесь, так же как и на опушке, и в лесу, буйным цветом росли в гуще сочных трав яркие цветы.

Увидев у самой кромки высокую пушистую иву с нависавшими над тихой водой гибкими ветвями, Григорий направился к этому месту. Там он осторожно опустил Полину с рук, сам расположился рядом, опершись позади себя на ладони; девушка же, охватив округлые колени сцепленными руками, с задумчивым видом замерла, глядя на солнечные блики на гладкой водной поверхности.

От реки заметно тянуло легкой прохладой, пахло тиной и влажными листьями ив и ветел. На воде неподвижно лежали широкие, размером с хороший деревенский блин, зеленые листья, между ними сияли девственно белые бутоны лилий, свежие, насыщенные желтым светом кувшинки, похожие на крошечные солнца. Над ними летали, трепеща слюдяными крыльями, большие переливающиеся на свету пучеглазые стрекозы.

– Поличка, – первым нарушил трепетную тишину Григорий, – расскажи, как ты на фронт попала?

Девушка пожала плечами; продолжая все так же задумчиво глядеть перед собой, негромко ответила:

– Собственно, и рассказывать-то не о чем. В пятницу окончила медицинское училище на фельдшера, а в воскресенье началась война. Мы с девчонками сразу попросились на фронт. Вот и вся история.

Они вновь замолчали.

– Не грусти, Поличка! – вдруг с живостью воскликнул Григорий, блеснув в ее сторону лихими глазами; неудобно вытянул правую ногу, достал из кармана широких галифе губную гармошку. Дыхнул на нее, вытер о гимнастерку на груди и, приложив к губам, озорно поглядывая на девушку, принялся лихо наигрывать что-то бодрое, жизнеутверждающее.

Полина сейчас же повернула к нему улыбающееся лицо; ее глаза лучились ясным светом; весь ее восхищенный вид наглядно говорил о том, как сильно она покорена артистизмом своего кавалера. Девушка положила голову на свои колени; прижавшись к ним щекой, с трепетом вслушивалась в незнакомую и в то же время как будто знакомую мелодию.

– Это я Ванькины стихи переложил на музыку, – признался, отдышавшись, Григорий, когда закончил играть. – Тебе понравилось?

– Очень!

– Давай купаться! – неожиданно вновь удивил Гришка, как видно, ободренный своим успехом в глазах любимой девушки. – Ты не стыдись меня, моя горлинка. После войны мы с тобой сыграем свадьбу. Знаешь, какая у меня мама добрая, она очень будет за нас рада. А там у нас и детишки сопливые пойдут.

– Почему это сразу – сопливые? – Полина сделала вид, что обиделась, в шутку надула губы.

– А они маленькие все сопливые, – твердо заявил Григорий, сел в траву и принялся с усилием стягивать правый сапог, выказывая серьезное намерение купаться. – Но если тебя такой расклад не устраивает, то пускай наши ребятишки будут бодренькие да здоровенькие и вовсе не сопливые.

– С тобой не соскучишься, – ответила Полина, с любопытным удивлением наблюдая, как Григорий, раздевшись, бережно складывает одежду на примятый травяной бугорок. Пристроив рядом свои стоптанные, но начищенные дегтем до ясного черного цвета кирзовые сапоги, он, не медля ни секунды, сбросил свежие кальсоны, и девушка, едва успев отвернуться, услышала, как абсолютно голый парень с шумом бросился с крутого обрыва в тихую незамутненную реку. Через минуту он вынырнул, отфыркиваясь, закричал из воды:

– Поличка, я тебя жду! – И тотчас опять нырнул, на миг сверкнув бледными ягодицами.

Пока Григорий плескался, девушка, зайдя за ивовые кусты, то и дело, оглядываясь по сторонам, скинула с себя военную форму, осторожно, балансируя руками, вошла в воду в том месте, где к реке шел пологий спуск с сырой каймой серого, омытого водой песка.

Григорий увидел Полину, когда уже та находилась в реке, и сразу нырнул, пока она его не заметила. Вглядываясь сквозь зеленую толщу прозрачной воды в белый размытый силуэт с темным мыском внизу живота, он по-лягушачьи поплыл к девушке под водой. Вскоре он с шумом вынырнул прямо перед испуганным лицом Полины, быстро обнял ее обнаженное мокрое тело и стал неистово целовать в губы, в шею, неумолимо подбираясь к упругим коричневым соскам.

Занятые друг другом, они не слышали, как далеко на берегу, на цветочной поляне, Шульженко в очередной раз пела красноармейцам пришедшую им по душе песню:

И часто в бой

Провожает меня облик твой,

Чувствую: рядом

С любящим взглядом

Ты постоянно со мной.

Глава 9

Обширное подсолнечное поле, до войны принадлежавшее местному колхозу, одним краем упиралось в извилистую речку, обросшую по берегам кустарниками ольхи, ракиты и орешника, за которыми простирались заболоченные пойменные луга, другим краем – в глубокую балку с обрывистыми глиняными склонами, с тянувшимися за ними бесконечными курганами. Бесхозное поле выглядело до того мрачно, что больше было похоже на заброшенное кладбище, заросшее непроходимыми дебрями крапивы и чертополоха. По всему видно, сам подсолнечник успели убрать в позапрошлом году, оставив остья для задержания воды в почве. Но помешала война, и теперь черные полусгнившие пустотелые будылья от подсолнухов торчали частыми рядами, как острые зубья у расчески.

А ведь раньше здесь подсолнухи стояли зеленой стеной: огромные, с решето головки были плотно заполнены тугими семечками, опушенные по краям яркими желтыми лепестками. Эти крошечные солнца незаметно для человеческого глаза, очень медленно, но с неумолимым упорством поворачивались за величественным движением настоящего большого солнца с востока на запад. Под голубым с дымчатыми облаками небом вкусно пахло разогретой землей и душистой желтой пыльцой.

Сейчас же унылый вид пейзажа, казалось бы, знакомый каждому колхознику с детства, нагонял на бойцов тягостную тоску, порождал в душе безысходность, отчего в головах вызревали самые мрачные мысли.

За полем закрепились немцы, создав там неприступную линию обороны: выкопали на пологих холмах целую разветвленную цепь лабиринтов траншей, опутали их километрами колючей проволоки, установили бетонные колпаки для пулеметных расчетов. Уже третий день наша пехота напрасно штурмовала этот злополучный укрепрайон. Несмотря на то что атакующие полки поддерживала тяжелая артиллерия, несколько «катюш» и минометы, от дивизии численностью шесть тысяч человек личного состава к концу третьего дня осталось всего лишь полторы тысячи.

На немецких позициях безостановочно рвались артиллерийские снаряды, вздымался огненными фонтами чернозем, все горело и плавилось от реактивных снарядов. Казалось, что языки пламени охватили саму землю, но при этом немецкие пулеметы каким-то чудом оставались неуязвимы, беспощадно косили наступавшую пехоту.

В бинокль Гришка хорошо видел, как падали сраженные пулями красноармейцы, замирали с раскинутыми руками, как будто желали в последний миг охватить родную землю, почувствовать ее тепло. Другим же сразу умереть не повезло, и они катались по холодному чужому чернозему, корчась в предсмертных муках.

А вот живые торопились залечь сами под яростным огнем неприятеля, вжимаясь в землю, желая в эту опасную минуту только одного – выжить. Но устремления бойцов избежать смерти, остаться пожить на белом свете еще хоть капельку, шли вразрез с бессердечными приказами командиров, которые с грубой матерщиной, с пеной у рта заставляли их раз за разом подниматься, вновь идти в атаку. Но и здесь наступил переломный момент, когда красноармейцы перестали подчиняться приказам, поползли назад, не обращая внимания на угрозы офицеров собственноручно их расстрелять.

Григорий стал свидетелем, как взмыленный, с перекошенным грязным лицом и с перебинтованной головой политрук в звании капитана на его глазах привел свою угрозу в исполнение; застрелил молоденького, запаниковавшего бойца, от страха, вероятно, потерявшего разум. Боец с брезгливостью отбросил карабин в сторону, как бесполезное оружие, уткнулся бледным лицом в землю и замер, обхватив голову руками, зажимая ладонями уши. Но и это не возымело на солдат никакого отрезвляющего действия; они просто вскочили и побежали к исходным позициям, подставляя свои мокрые от пота спины под огонь фашистских пулеметчиков.

Гришка от бессилия скрипел зубами, как заведенный, мысленно бормотал: «Танки… сейчас бы танками им подмогнуть, глядишь, и не было бы столько убитых и калечных. Это же преступление так много положить людей».

Но танки специально берегли, потому что в предстоящей операции каждая машина была на особом счету. Их полку предстояло без потерь прорваться через оборону противника, которого должна была подавить пехота, чтобы расчистить путь для прохода танкам; углубиться в тыл и перерезать пути отхода фашистским дивизиям на западном участке Ленинградского фронта.

На четвертый день командование, осознав весь трагизм положения, связанный с бесперспективными атаками на укрепрайон, в результате которого полегла практически целая дивизия, решило ввести на опасном участке в бой отдельный штрафной батальон. С часу на час ждали прибытия штрафной части в ранге отдельного батальона, который комплектовался исключительно из офицеров среднего командного и начальствующего состава, совершивших дисциплинарные проступки или нетяжкие воинские преступления.

Григорий и все члены его экипажа были наслышаны о проштрафившихся офицерах, но самим еще не приходилось с ними встречаться и видеть их в деле.

Правда, лейтенанту Дробышеву, в бытность его еще младшим сержантом в разведроте, как-то довелось одно время служить под началом такого необузданного офицера. Получив орден Боевого Красного Знамени за доставку из-за линии фронта ценного «языка», этот лейтенант вдруг как будто слетел с катушек: начал дерзить старшим по званию, без всякой меры критикуя полученные от них приказы, считая их в данный момент неуместными и вредными. Ни одному командиру не понравится, когда его приказы подвергаются сомнению, а еще больше не понравится, когда они не выполняются, хотя подчиненные просто обязаны выполнять их беспрекословно.

Ротный долго терпел его неуживчивый вспыльчивый характер, ценя за геройские действия в тылу врага, пока этот самый летеха не нарвался на полковника из штаба полка, который пытался принуждать его девушку радистку к сожительству. Узнав о подлом поступке штабиста, отчаянный парень подстерег полковника в лесу и чуть его не застрелил. Говорят, что насильнику сильно повезло, потому что пистолет дал осечку. А как было в тот день на самом деле, никто не знает, но полковника, пострадавшего от крепких кулаков влюбленного лейтенанта-разведчика, Дробышев видел сам; у него был сломан нос, выбит передний зуб, а под глазом расплылся фиолетовый, как слива, синяк.

Рассказав это, Петр надолго замолчал, вздыхая и качая головой, как видно, продолжая переживать за дальнейшую судьбу своего тогда еще командира. Он вынул из кармана комбинезона потасканный кисет, подарок незнакомой девушки, свернул из приличного клочка газеты цигарку, набил махоркой, глубоко, с наслаждением затянулся так, что даже его впалые щеки заметно втянулись внутрь. Пустив вверх дым, Дробышев стал рассказывать дальше:

– Лейтенанта того, само собой, без всякого промедления разжаловали в рядовые, лишили всех боевых орденов. Особливо он переживал за орден Красного Знамени, да кто же ему оставит его. Хорошо, что не расстреляли по закону военного времени, а только отправились в штрафбат искупать свою вину кровью. А что по мне, так надо бы того полковника в штрафбат отправить воевать, а не в штабе задницу протирать.

– Отчаянный парень, – восхитился поступком незнакомого молодого офицера Илькут. – Не испугался в морду дать той сволочи, которой плевать на людей, главное только свою похоть удовлетворить. Сука! – злобно бросил Ведясов и сильно ударил кулаком в ладонь своей левой руки. – Таких тварей давить в зародыше надо!

– Думаю, что таких геройских ребят в штрафбатах не много, – докурив цигарку, помолчав, опять завел разговор Дробышев, – больше всего там обыкновенных трусов. Кто-то по своей трусости побоялся идти в наступление, подвел товарищей, кто-то ударился в панику и посеял ее среди других солдат, кто-то распускал разные слухи о проигранной войне. С одной стороны, их как бы и понять можно; человек из мирной жизни вдруг загремел на фронт, где на каждом шагу над тобой смерть витает, так и норовит башку снести. А с другой стороны, все-таки надо держать себя в руках, не ты один под смертью ходишь, другим тоже не сладко на войне приходится.

Глядя поверх черного дымившегося поля на плывущие вдали кучевые серые от дыма облака, он нащупал сбоку от себя тонкую травинку с метелкой на конце, сорвал ее посредине, сунул в рот и принялся задумчиво жевать.

– Но ведь трусы, они ведь на самом деле не все трусы, – горячо заговорил Ленька Бражников, от волнения подавшись вперед, сбоку заглядывая в лицо своему командиру, который, как и весь экипаж, сидел на сухой горячей траве, привалившись спиной к гусеницам, и сейчас же пояснил свою противоречивую мысль: – Вот, например, испугался какой-нибудь парнишка в первый момент, когда еще и обстрелян-то не был ни разу как следует, может, даже со страху и брякнул что-нибудь этакое несвоевременное, за что ж его сразу в штрафбат? Назавтра он оклемается и сам застыдится своего трусливого поступка, а потом так станет воевать, что другим будет примером. Просто растерялся солдатик, вот и все дела. А на самом деле никакой он и не трус.

Петр Дробышев цвикнул перед собой зеленой слюной, но клейкая жижица далеко не улетела, попала на голенище его сапога. Он без всякой брезгливости вытер плевок широкой ладонью, и без того испачканной жирным черноземом, невозмутимо ответил:

– Всякое бывает: и трус становится храбрецом, и храбрец становится трусом при стечении обстоятельств. Вот, казалось бы, герой из героев, а в плену вдруг ломается человек и становится предателем. Жить-то всем охота. А так да, думаю, всегда надо людям давать возможность реаб… ребил… ре-а-би-ли-ти-роваться. В штрафбате дюже страшно; или до первой крови и тебя вновь восстановят в звании и вернут награды, или погибнешь. Хотя и здесь есть своя хорошая сторона, потому что в случае гибели семье полагается пенсия на общих основаниях из оклада по последней должности до направления в отдельный штрафбат. Такие дела.

У Григория пред глазами тотчас мысленно всплыла вчерашняя картина, настолько ужасная по своему бесчеловечному характеру, что его натурально затрясло; он непроизвольно сжал кулаки, плотно прижался спиной к опорным каткам. В эту минуту ему даже явственно почудился запах горелого пороха во время хладнокровного расстрела политруком смалодушничавшего паренька. Взволнованно раздувая и без того широкие ноздри, он с горечью, то и дело сбиваясь и переходя на хрип, рассказал об этом случае экипажу.

– Вот сука! – обозвал политрука всегда сдержанный интеллигентный Ленька. – Как только у него рука поднялась совершить это кровавое дело? Парень, небось, впервые оказался на поле боя. Вот гнида! – Он расторопно поднялся, принялся с каким-то ожесточением сжимать и разжимать бледные кулаки, поминутно поглядывая расширенными от ненависти глазами на поле боя. Внезапно он остановился против Дробышева, в упор рассматривая его осунувшееся небритое лицо с въевшейся в поры угольной пылью, словно впервые увидел, зло спросил: – Это что ж получается? Если его родителям сообщать, что он погиб как трус, они же всю жизнь будут его стыдиться.

– Вряд ли, – засомневался Илькут, – в похоронке укажут настоящую причину смерти, скорее всего, напишут, что погиб в бою смертью храбрых. Политруку тоже такая позорная слава не нужна. Как думаешь, командир?

Но лейтенант Дробышев ответить ничего не успел, только было разинул рот, как в это время появилась из-за посадок большая колонна красноармейцев. Это наконец-то прибыл долгожданный штрафной батальон. Люди шли ходко, но по тому, как колонна покачивалась равномерными волнами да звучно шаркала подошвами стоптанных сапог по твердому грунту целины, было заметно, насколько они устали.

Одеты были штрафники в обычную солдатскую форму рядового состава, но без привычных знаков различия, и что особенно сразу бросилось в глаза танкистам, – это отсутствие на груди всяких наград. Но шутника и весельчака Григория поразило даже не это, а то, что хмурые лица у вновь прибывших красноармейцев выглядели как-то уж совсем угрюмо, без намека даже на мимолетную улыбку, словно отмеченные смертельной проказой.

Зато один из офицеров в звании майора, довольно моложавый, но уже весь седой, с наградами в два ряда на облезлой гимнастерке, выглядел молодцом на их унылом сером фоне. Он двигался быстрой, какой-то птичьей, прыгающей походкой и сам был отчасти похож на большую галку. Со стороны его необычная походка казалось такой легкой, словно позади не было пятнадцати тяжелых верст. Можно было даже сказать, что выглядел майор уж больно щеголевато для военного времени, тем более для фронта. Он беспечно постукивал по пыльному голенищу сломанной в дороге гибкой веткой, как кавалерийским хлыстом, с любопытством озирался по сторонам.

Петр Дробышев неспешным движением стянул с головы шлемофон, глубоко вздохнул, без видимого интереса рассматривая издали прибывших штрафников. Какую-то минуту он неподвижно сидел, непроизвольно теребя шлемофон в руках, но неожиданно прищурился, стараясь разглядеть лицо щеголеватого офицера, который показался ему знакомым. Затем довольно медленно поднялся, не сводя напряженного взгляда с майора, все еще находясь в сомнении, и вдруг, качнувшись, обрадованно шагнул ему навстречу, торопливо сунув растерянному Леньке шлемофон. В темных зрачках колючих глаз Дробышева светился непривычный огонек, словно в эту минуту он смотрел на полыхающее пламя.

– Командир! – глухим, сорвавшимся от волнения голосом воскликнул Дробышев и, уже отбросив всякие сомнения, поспешно зашагал к осанистому седому майору, распахнув коротковатые руки для объятий. – Вот так встреча!

Офицер лишь на миг приостановился, внимательно вглядываясь в низкорослую фигуру подходившего к нему танкиста в черном комбинезоне. Потом на его сухощавом, обветренном, пыльном от дальней дороги лице возникла довольная улыбка. Он резко отбросил ветку, снял фуражку и, держа ее в правой руке, тоже заспешил навстречу, раскинув свои руки.

– Петька, зараза ты этакая! – закричал он радостно. – Я уже думал, что мы с тобой никогда не встретимся. А вон как Бог распорядился. Ну, здорово, дружище!

После крепких продолжительных объятий они принялись оживленно похлопывать друг друга по плечам, с великим удовольствием и интересом разглядывать живыми, светившимися от нежданной встречи глазами.

– Смотрю, ты уже летеха, танкист, а я помню тебя еще младшим сержантом у меня в разведроте. Надо же, как жизнь быстро меняется!

– Да и ты, смотрю, уже не лейтенант, а майор! – захохотал Дробышев, и, понизив голос, незаметно кивнул на продолжавших шагать мимо них красноармейцев, которым не было никакого дела до встречи старых друзей. – Только не понятно мне, Коля, что ты здесь делаешь среди этих людей?

Лицо майора вмиг стало строгим, на скулах туго натянулась кожа, и под ней заходили, перекатываясь, желваки; он приобнял Дробышева, и они не спеша двинулись к танку, откуда за ними с неподдельным интересом наблюдали Григорий, Ленька и Илькут.

– Твои архаровцы? – спросил майор, с любопытством разглядывая экипаж, занимая место возле посторонившихся танкистов.

– Мои, – кивнул Дробышев, и в его голосе прозвучала откровенная гордость за своих парней. Он с медлительной значимостью сжал пальцы, наглядно продемонстрировав бывшему сослуживцу Коле увесистый кулак, и, потрясая им у его лица, веско проговорил: – Мы вот так живем, как одна семья. Хрен кто нас сломит.

Майор удобно облокотился на броню, молодцевато отставив ногу; улыбаясь одной стороной симпатичного лица, ответил:

– Вижу, Петя, лихие у тебя хлопцы подобрались, палец им в рот не клади, откусят всю руку. – И гулко захохотал. – Добрые хлопцы. Береги их, лейтенант. – Он перевел взгляд на колонну, которая постепенно втягивалась во впадину, откуда должно было начаться очередное наступление на укрепрайон, и вновь стал серьезным: – Спрашиваешь, зачем я тут, если уже свою вину в штрафбате не раз уже кровью искупил? Да ты и сам знаешь, что не было моей вины в том случае, а все равно вот пришлось искупать ее, воевать не на живот, а на смерть. Отвоевал, вернули мне награды и звание. Даже, видишь, до майора дослужился. А остаюсь я, Петя, потому что, как и ты, за ребят в ответе. Там ведь не все подонки, развратники и трусы, а много и хороших, достойных бойцов. Только чуточку заблуждающихся в плане политики нашей родной партии. Вот и согласился я с ними дальше войну ломать. Хоть тут и не разведрота, но ребята отчаянные, я тебе скажу, так что готовься со своими парнями ехать дальше отвоевывать наши советские земли. Можешь быть вполне уверен, что сегодня мы немчуру разобьем, отбрось все сомнения, если они у тебя еще имеются. Так-то, брат.

Майора позвали, он напоследок по-быстрому поручкался с танкистами, прощаясь, и, придерживая болтающий сбоку планшет, побежал догонять хвост далеко ушедшей вперед колонны.

– Геройский мужик, – после недолгого молчания подал голос Ленька, провожая чуточку завистливыми глазами его туго перетянутую ремнями крест-накрест узкую спину. – Я бы, наверное, не смог дать тому полковнику в морду.

Илькут с сочувствием посмотрел на Бражникова, но ничего не сказал: должно быть, и сам думал о том же, – хватило бы у него характера заступиться за свою девушку или смолчал бы. Так, видно, ничего и не решив, он с досадой сплюнул и полез в танк.

Переживал по этому поводу и Гришка, размышляя, как бы он поступил, если бы попробовал кто-нибудь из штабных с крупными звездами ссильничать его Полину. Скоро он пришел к твердому убеждению, что уж лучше пускай его расстреляют за оскорбление действием вышестоящего начальства, чем терпеть позор и унижение. Подумав так, он облегченно вздохнул и сразу успокоился.

– Верно Димка Курдюмов подметил, – совсем не впопад сказал Григорий, желая развеять тягостное настроение после разговора с майором, который еще недавно числился в штрафниках, а сегодня уже сам ими командовал, – мол, если с концертом приезжает Клавдия Шульженко, то обязательно будет наступление.

Только он это проговорил, как отдельный штрафной батальон, сосредоточенный на исходных позициях во впадине и небольшом логу, без всякого отдыха, практически с марша пошел в атаку. Зыбкую тишину, которая немного устоялась после нескольких дней тщетных атак целой дивизии, внезапно разорвали громкие крики, через какую-то минуту перешедшие в ор восьми сотен глоток; по телу танкистов и других красноармейцев, не участвующих в этот момент в наступлении, пробежала самая настоящая дрожь от охватившего их перенапряжения. Мужики, обреченные кровью искупить свои противоправные действия, совершенные ими во время службы в своих частях, бежали, чуть пригнувшись, на ходу стреляя из автоматов. Они вразнобой исступленно кричали разные непотребные слова, которые пришли в этот миг на ум: густой мат-перемат стоял в горячем майском воздухе. Но среди одуряюще злобных и ожесточенных криков, среди поднявшейся шумной катавасии все равно можно было отчетливо разобрать слова: «За Родину! За Сталина! Вперед! Ура-а-а!»

Вскоре утробные звуки, рвущиеся из самого нутра, больше похожие на рев взбесившегося огромного животного, которое в эту минуту представляло собой скопление потерявших человеческий облик людей, заглушила канонада тяжелой батареи, располагавшейся в двух километрах позади танкового полка, свист реактивных снарядов «катюш», разрывы мин от шквального огня дивизионных минометов. Видно было, как на немецких позициях высоко взметалась земля, будто невидимый, неимоверно сильный разъяренный гигант то и дело подкидывал ее вверх; огненные вспышки перекатывались на линии вражеской обороны с места на место, словно грозно набегавшие морские волны. А еще через какое-то время укрепрайон стал невидим от накрывшей его жуткой тьмы, клубящейся водоворотом, дымным смерчем, втягивающимся своим широким раструбом в черное, как сажа, небо.

В какой-то момент канонада вдруг оборвалась. В наступившей тишине, взбудораживаемой только хлесткими частыми автоматными очередями с советской стороны и пулеметными выстрелами с противоборствующей, похожими на то, как если бы мальчишка-хулиган игрался с трещоткой, вновь разнесся окрест жуткий, леденящий кровь, многоголосый вопль отчаяния: «Мочи сволочей! Смерть падлам! Суки позорные! Ура-а-а! За Сталина!»

От плотного огня неприятеля, от вида падающих тут и там товарищей, с которыми буквально несколько минут назад по-дружески делили последнюю цигарку, от вида убитых, лежавших вразброс по всему полю в самых замысловатых позах, люди, очевидно, теряли разум, и эти отчаянные крики придавали им храбрости и сил неумолимо двигаться вперед, на огневые точки фашистов Гришка, поминутно пригибая голову под свистом пуль, быстро взобрался с биноклем на башню, чтобы сверху оглядеть поле боя, но тут буквально в нескольких сантиметрах от виска (он явственно ощутил кожей лица горячий ветерок) пролетела смертоносная пуля, и он кубарем скатился вниз, позорно растянувшись на траве. Больше он не помышлял разглядывать в бинокль поле сражения; отплевываясь и вытирая ладонью рот с хрустящим на зубах суглинком, Гришка проворно полез в танк, не дожидаясь, когда Дробышев, прятавшийся вместе с Ленькой за танком, начнет его костерить матом на все лады за безрассудный поступок.

– Придурок! – только и успел сгоряча обозвать его лейтенант и вдогон больно стеганул механика-водителя вдоль спины хворостиной, оставленной его приятелем Колей. – Жить надоело?! Еще раз под пули полезешь, к майору в штрафбат отправлю! Так и знай! Сволочь ты, Михайлов!

Гришка юркнул внутрь, прикрыл за собой люк и притих, давая командиру время успокоить свои расшалившиеся за войну нервишки.

– Что, Гриша, досталось? – сочувственно поинтересовался Илькут, услышав снаружи грозные крики Дробышева. – Да и сам ты пудель еще тот, – помолчав, все же жестко посетовал он, обвиняя Гришку в показной смелости. – Убили бы тебя, и как нам прикажешь тогда обходиться без механика-водителя?

Ведясов, по всему видно, хотел еще что-то обидное добавить к сказанному, но смолчал: было слышно, как он недовольно сопел, крепясь, сдерживая неожиданно охватившую его ярость от дурацкой выходки товарища. Но сил перебороть себя не хватило, и он без обиняков, грубо выговорил ему, показав сжатый, побелевший от напряжения кулак:

– Командир перед тем майором хвалился, что мы как кулак, а ты… ты чуть нас всех не подставил. Э-эх… – удрученно протянул он и безнадежно махнул рукой. – Безответственный ты человек, Гришка.

Слышать о себе такое от близкого друга было очень обидно; Григорий недовольно поморщился, и чтобы не было между ними недопонимания, с жаром ответил:

– Я же не специально под пули полез! Просто хотел в деле поглядеть на ребят из штрафбата!

– Да ты еще и любопытным стал, как баба, – совсем уж обидно, без всякой жалости выразился Илькут, и они уж чуть было не поскандалили. Но тут в танк торопливо влез стрелок-радист Ленька Бражников, а за ним так же торопливо лейтенант Дробышев.

– Вперед, быстрый ход! – еще не успев как следует разместиться в боевом отделении башни, выпалил он на едином дыхании. Сноровисто подсоединил шнур к переговорному устройству и с живой радостью заговорил: – Штрафбат прорвал оборону противника, наконец-то они очистили для нас проход, и теперь настало наше время показать себя в деле. Самый быстрый ход, Гриня!

Григорий по его веселому бодрому голосу догадался, что командир не держит на него обиды, прибавил газ, сосредоточенно приник к узкой щели, оставленной в приоткрытом люке, держа в поле зрения другие советские танки, дружно шедшие в боевом порядке в атаку.

– Осколочный! – тотчас скомандовал Дробышев заряжающему Ведясову.

Через пару секунд по броне Т-34, двигавшегося по полю на большой скорости, пробежала короткая судорога от выстрела: снаряд улетел далеко вперед, разорвавшись среди отступающих, но все еще продолжавших отстреливаться немецких солдат. Беспорядочно паля из пушки на ходу, железная махина проворно бежала по податливо мягкому полю, земля которого лишь слегка захрясла от долгого пребывания без обработки пахотой. Черные, частично обгорелые полые будылья подсолнухов, несгибаемо стоявшие, словно мифическое войско, с шорохом ударялись о броню, исчезали под танком, глубоко вдавливаемые гусеницами во временно бесхозный чернозем.

С болью в душе Гришка видел разбросанные по всему полю трупы красноармейцев из штрафбата, которые за два часа смогли сделать то, что не могла сделать за три дня целая дивизия. «Много ребят полегло, – с горечью думал он, равномерно покачиваясь на ровной местности. – А кто остался в живых, теперь искупили свою вину кровью и, должно быть, уже ныне будут восстановлены в своих правах. А вот тем, кто остался навечно лежать здесь, не повезло. Но все они, живые и мертвые, однозначно совершили подвиг».

Гришка почувствовал, как у него защипало в глазах, то ли от едкого пота, то ли еще от чего, он на миг крепко зажмурился, потом быстро-быстро заморгал, стараясь сморгнуть выжатую из глаз одинокую слезинку. «Рассопатился!» – со злостью подумал о себе Григорий и как раз в это время достиг первой линии вражеской обороны.

Здесь все было исковеркано снарядами, так же густо валялись трупы фашистов в серых гимнастерках, красиво отделанных светлыми окантовками. Судя по тому, что не все трупы были присыпаны землей и не все фашисты погибли от пуль и разорвавшихся снарядов, а попадались трупы, лежавшие в луже крови с перерезанными горлами, с раздробленными головами и пустыми глазницами, в этом месте произошла жаркая рукопашная схватка. Только Григорий так подумал, как ему в ноздри остро ударил пряный, с кислинкой, горячий запах крови, обильно пролитой вокруг, с тягостной медлительностью впитавшийся в насыщенную дождями землю.

Гришка на скорости перемахнул через осыпавшийся окоп и неожиданно заметил майора Колю. Он сидел на поваленной березовой крестовине, к которой крепилась теперь уже порванная колючая проволока, тяжело опирался на свои колени, равнодушно глядел на распростертое тело фашиста, только что задушенного им голыми руками. В ногах у майора валялась каска, очевидно слетевшая во время смертельной драки.

– Командир, – крикнул в переговорное устройство Григорий, – минус тридцать, окоп, левее сорок метров, твой приятель майор!

Дробышев на ходу высунулся из люка, оглушающе громко закричал, лихорадочно размахивая руками, привлекая внимание майора:

– Ко-о-оля-а!

Майор услышал, устало поднял окровавленное лицо, слабая улыбка тронула его губы. Он через силу поднял руку, взмахнул ладонью, и рука его вновь обессиленно упала на оголенное острое колено, торчавшее из порванных галифе.

Глава 10

Все дальше углубляясь в тыл противника, Гришка с удивлением отмечал изменения, произошедшие за время оккупации на советских землях. Если на освобожденных территориях, находившихся под гнетом фашистских изуверов недолго, люди продолжали хоть как-то существовать, несмотря на все строгости нового немецкого порядка, то здесь людей практически видно не было. Да и, собственно, откуда им было взяться на пепелищах, спешно покинутых жителями при приближении жестокого врага, вероломно напавшего на страну.

А ведь не так давно в этих живописных, благодатных для жизни местах находились, вольно раскинувшись, большие села и деревеньки, имевшие сочные красивые названия: Веселые Выселки, Спокойная Гряда, Тихий Причал, Челновая, Заречье, Березняки, Новая Деревня, Мажарские и другие не менее звучные имена.

Нет теперь этих деревень, как и нет тихих тенистых улочек, заросших травой-муравой, с белыми и пестрыми курочками в цветущих палисадниках, с сытыми гусями, величественно бредущими на речку под строгим надзором белобрысого мальчишки с хворостиной в загорелых руках.

Давно отшумели в этих местах детские голоса и радостные говоры взрослых. И только время от времени пролетит неизвестно куда одинокий ворон, пронзительно каркнет на лету, как будто накликая новую беду, нагоняя жуть на мелкую лесную живность, и опять нависает в весеннем томленом воздухе зловещая тишина. А вокруг все беспросветно заросло сорняками и бурьяном высотой с человеческий рост: старая крапива перемешалась с седой полынью, розовыми и синими, как чернослив, репейниками, беленой, болиголовом крапчатым да трубчатыми, похожими на заморский бамбук, стеблями борщевика и рогозы.

За околицей, где раньше располагались колхозные конюшни, коровники, свинарники, овчарни и другие корпуса, виднеются сейчас едва заметные пологие холмики пепла: все, что осталось от богатого колхоза-миллионера. И только в самой деревне на местах добротных усадеб, начисто сгоревших в сорок первом, торчали кирпичные, черные от копоти печные трубы, как немой укор Красной армии, в самую тяжелую годину бросившей своих граждан на растерзание без меры лютовавших, хмельных от безнаказанности гитлеровцев.

Придя к такому неожиданному повороту своих мыслей, Гришка заскрипел зубами.

А тут на свою беду вдруг заметил вдалеке на развалинах саманной хаты, где торчала черная полуразваленная труба, обвалившаяся, должно быть, от ветра и подмытая затяжными осенними дождями, женщину. Приложив замызганную ладонь ко лбу под нависавший на глаза заношенный до неопределенного цвета платок, она с беспокойством разглядывала идущие по проселочной дороге танки. За ними клубилась густая серая пыль, и она, видно, никак не могла рассмотреть красные звезды на башнях.

В какой-то момент набежавший ветер затеребил у женщины кончики платка, заколыхал тяжелый подол просторной черной юбки и далеко в сторону отнес пыльные облака от колонны. Женщина встрепенулась, поспешным движением сорвала с головы платок, принялась отчаянно размахивать, разевая рот в исступленном радостном крике. Потом обернулась, что-то крикнула за спину, устремив ввалившиеся, наполненные слезами глаза в заросли полыни и бересклета. В том месте, должно быть, до войны находился погреб, потому что тяжелый заплесневелый створ неожиданно приподнялся, и на свет Божий вылезли мальчик и девочка лет семи-восьми.

В земляной яме даже жарким летом сохранялась ледяная прохлада, мальчишка предусмотрительно был одет в рваную телогрейку с торчавшей из прорех грязной ватой и в шапку-ушанку. На девчонке же было надето материно пальто, которое волочилось следом за ней; теплый платок плотно укутывал маленькую головку, откуда виднелось только исхудавшее сморщенное личико с широко распахнутыми от страха глазенками.

Дети с превеликим трудом, словно обессиленные старички, перелезли через груды кирпичных обломков и обугленных жердей, подошли к матери, цепко ухватились с двух сторон за полоскавшуюся на ветру юбку непромытыми ручонками, тоже стали смотреть на величественное прохождение колонны советских танков.

Как сосредоточенно ни приглядывался Григорий, но радости на крошечных, покрытых коростой личиках ребятишек военной поры, повидавших и испытавших в свои детские годы нечеловеческие мучения, людскую несправедливость и злобу, он не увидел. Ему нестерпимо захотелось потянуть правый рычаг управления на себя, развернуть тяжелую махину, подъехать к трем родным советским людям, которые по непонятной причине задержались в этих местах. А может быть, сложилось так, что они были не местные, а обыкновенные беженцы, которых было миллионы, застигнутые в дороге снежной зимой и стремительно наступавшими фашистскими войсками, вот и остались зимовать там, где их настигло несчастье.

Его чувство неведомо каким образом передалось и Дробышеву, а может статься, что Гришка незаметно для себя даже слегка двинул танк вправо, потому что лейтенант тотчас каким-то хриплым, булькающим от волнения голосом жестко предупредил:

– Гришка, не смей! Запорешь всю операцию! – И через мгновение уже другим, заметно дрогнувшим от жалости голосом, добавил: – Держись, братка!

Григорий до крови закусил нижнюю губу и под страдальчески сочувственным взглядом Бражникова уже увереннее повел танк в тыл противника, желая только одного: в самое ближайшее время выплеснуть свою злость на фашистов, чтобы отомстить за эту несчастную семью.

– Наши, наши! – тем временем как заведенная шептала счастливая женщина; выцветшие от недоедания и холода, с белыми заедями в уголках и язвами от постоянной сырости губы ее жалко дрожали. – Наши пришли-и-и! – зарыдала она уже в голос, словно по покойнику, яростно замотала раскосмаченной головой. – Дождались!

– Мам, ну мамка же, – просили ее испуганно дети и изо всех сил тянули мать за юбку в сторону погреба, – давай прятаться, а то немцы увидят и расстреляют нас, как расстреляли соседского Пашку с его мамкой и братиком.

– Теперь нас никто не расстреляет, мои родные, – ответила она твердо, но все же настойчивой просьбе детей уступила; пошла, покачиваясь, будто пьяная. То ли одурманенная чувством близкого счастья, что ждать прихода наших войск осталось недолго, то ли вконец обессиленная от того, что последние остатки еды отдавала детям, сама уже который месяц жившая впроголодь…

«Ничего… ничего, – тяжко раздумывал Григорий, судорожно сжимая своими сильными крупными руками рычаги так, что костяшки пальцев побледнели, – самое малое через месяц здесь будут наши войска, и тогда жизнь опять войдет в привычную колею. Поначалу, конечно, будет очень тяжело, но потом восстановится колхоз, снова построят дома, даже лучше прежних, и заживет деревня весело, по-праздничному. А может, и не вернутся, – вдруг с горечью подумал он, – обживутся на новом месте, и все дела. Зачем возвращаться туда, где уже ничего и нет? Разве только родные могилки позовут обратно. Да нет, должны вернуться, – уже более уверенно снова подумал он, – старые, милые сердцу места, это все-таки не фунт изюму зараз слопать. Малая родина – это… это… – Гришка не мог найти подходящего сравнения чувству, которое было сродни любви к женщине или к собственной матери, после недолгих колебаний сравнил малую родину с отчим домом, который вряд ли даже самый отпетый негодяй откажется перед смертью посетить. – Надо только дождаться, потерпите еще самую малость, родненькие».

Григорий мысленно хоть и находился рядом с той незнакомой женщиной и ее чумазыми детьми, но за дорогой продолжал наблюдать все так же сурово и внимательно, готовый в любую секунду вступить в неравный бой. Эта черта характера или привычка, выработанная за годы войны, всегда выручала его в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях.

Вот и сейчас он первым разглядел прозрачное белесое облако, которое легко можно было принять за поднятую ветром дорожную пыль. Подсвеченное солнцем облако за дальними кустами сиреневой рощицы быстро растаяло в воздухе, как сказочный мираж. Только Григорий обмануться в своих предположениях никак не мог; выросший в деревне, он хорошо знал, что невесомая с просинью пыльца обычно возникает от узких колес мотоцикла на твердой проселочной дороге или, в крайнем случае, от повозки, запряженной подкованной лошадью, идущей наметом. Беспокоить всю колонну Григорий не стал во избежание случайного недоразумения, но своего стрелка-радиста предупредил.

– Леня, – настороженно сказал он в ларингофон, – цель – край рощи, где молодой дубок! Да смотри не прозевай, если кто появится!

Бражников заметно подобрался, приник к пулемету, до рези в глазах всматриваясь в оптический прицел, приблизивший вольно разросшиеся кусты сирени настолько близко, что разглядел на суку, среди цветущих бархатистых гроздьев, вертлявую пеструю сойку.

– Уверен? – коротко переспросил Дробышев, экономя время на разговор, и незамедлительно развернул пушку в ту сторону, взяв на прицел пространство между рощей и дубком, приготовившись дать команду заряжающему Ведясову.

Не упуская из виду танк взводного капитана Петрачева, который шел головным, двигаясь слева и чуть впереди, Григорий все же особое внимание уделил той подозрительной рощице, как и Ленька, сосредоточенно разглядывая шевелящиеся на ветру сиреневые кусты. По мере приближения к расположенному на пригорке молодому дубку, как заметному издали ориентиру, напряжение у Гришки нарастало; на лбу выступил обильный пот, капли дружно катились по заросшим щетиной щекам, ненадолго задерживаясь в белесых усиках.

– Ну… ну, давай же, объявляйся наконец, – нервно бормотал Гришка, обращаясь к невидимому и таинственному существу, судорожно сжимая рычаги управления.

И это нечто неведомое, до времени скрытое от глаз низкорослыми деревьями и кустами, не заставило себя долго ждать. Вскоре из-за рощи на открытое пространство стремительно выехали три немецких мотоцикла «Одер» с колясками, с закрепленными на них пулеметами. Экипажи мотоциклов, состоящие из молодых солдат, были сильно заняты тем, что соревновались между собой в быстрой езде. Они вели себя чересчур беспечно на чужой земле и совсем потеряли страх: громко хохотали, орали что-то на своем тарабарском языке так, что стайка воробьев, до этой минуты мирно копошившаяся в низкорослой выгоревшей на солнце придорожной траве, дружно вспорхнула, с испуганным чириканьем быстро улетела в дальний конец рощи.

Мало того, что фашисты вели себя разнузданно, так они еще и выглядели, как будто находились в нашей стране на отдыхе: рукава мышиного цвета гимнастерок, расстегнутых и широко распахнутых на груди от жары, были высоко завернуты, каски за ненадобностью валялись в колясках, и на ветру от быстрой езды плескались их светлые чубы. По всему видно, это был головной дозор основных частей, высланный вперед для рекогносцировки местности.

Фашистские молодчики летели наперегонки без дороги прямо по первозданному нехоженому лугу, давя и сбивая нежные анютины глазки, колокольчики, ромашки, васильки, другие цветы средней полосы России, известные своей неброской скромностью, оттого и любимые простым народом.

Отдавшись с головой опасной игре, они не сразу заметили двигавшиеся навстречу советские танки; когда же заметили, было слишком поздно, потому что Ленька Бражников с превеликим удовольствием дал по ним длинную очередь.

Первый мотоцикл, прошитый пулями, потерял управление, завилял из стороны в сторону, затем опрокинулся, насмерть придавив своей тяжестью водителя. Пассажиры, находившиеся в коляске и позади водителя, на скорости вылетели из седла, упав далеко в сочную траву. С невероятной быстрой вскочив, они резво побежали следом за удалявшимся вторым мотоциклом, водитель которого неожиданно оказался умелым ездоком и вовремя успел круто развернуться, едва не опрокинувшись. Теперь он несся, не разбирая дороги, в сторону своей части, объятый ужасом, лихорадочно газуя, почти лежа на руле.

Скоро эти два немца поняли, что их товарищ не намерен остановиться, чтобы их подобрать, а будет спасать собственную шкуру и своих пассажиров, чудом удержавшихся в своих седлах. Тогда они почему-то повернули в другую сторону, видно, от страха совсем растеряв остатки разума, и, что есть силы, побежали в открытое поле. Но далеко убежать они все же не успели, так как сбоку замолотил пулемет стрелка-радиста взводного капитана Петрачева: один из фашистов высоко подпрыгнул и со всего маху упал на спину, широко раскинув руки. Второго пуля догнала через какую-то секунду, он по инерции сделал заплетающими ногами пару шагов и уткнулся перекошенным от боли и ужаса лицом в траву.

Третий мотоциклист не рискнул круто развернуться, а поехал по широкой дуге, прикрываясь высокими травами с метелками наверху. В кущах мотоцикла практически не было заметно, определить его местонахождение можно было только по колыхавшемуся за ним травяному следу. Своевременная маскировка хитрому фашисту помогала недолго, лишь до тех пор, пока за него и за его седоков не взялся Ленька Бражников. Он только что расправился с пассажирами второго мотоцикла, уехавшего уже довольно далеко. Но прежде чем его водитель успел скрыться за спасительной сиренью, Ленька все же сумел достать этих неосмотрительных молодчиков, подстрелить как куропаток. Конечно, жаль было, что сам водитель все-таки сумел скрыться.

– Ничего, – процедил сквозь зубы слегка расстроенный Ленька, – мы еще увидимся, и тогда я свою ошибку исправлю. Можете даже не сомневаться.

Он прицелился и дал довольно длинную очередь, мигом скосив травяные макушки и покачивающиеся метелки. Еще через мгновение из густой травы выскочил неуправляемый мотоцикл: мертвый водитель продолжал цепко держаться за руль, и от этого машину вместе с ним бросало то в одну сторону, то в другую. Немец в коляске, откинувшись на спину, лежал, глядя перед собой широко открытыми, но уже начавшими стекленеть глазами; его голова безвольно болталась с боку на бок; третий седок, располагавшийся позади водителя, тоже был мертв, он медленно клонился назад, пока окончательно не свалился. В какой-то момент мотоцикл вильнул и опрокинулся, похоронив под собой фашистов, потом загорелся, и скоро огненный взрыв разметал его на мелкие искореженные металлические части.

– И надо было вам сюда, гадам, заявиться, – зло проговорил Григорий, покрываясь от охватившего его бешенства багровыми пятнами, наблюдая, как в воздухе летит, кувыркаясь, человеческая голова, разбрызгивая вокруг кровь, орошая цветы и зеленую траву горячими алыми сгустками, – чтобы бесславно погибнуть на чужой земле. А что по мне, так дюже радостно смотреть на такую фееричную картину.

– Повезло вам, парни, – с видимым сожалением подал голос Илькут, который из-за того, что все время находился в напряженном состоянии, готовый расторопно зарядить пушку по первому приказанию своего командира, немного переживал, что в этот раз обошлось без его участия. И мрачно пошутил: – Теперь ночь спать не буду.

– Ты, Ведясов, сильно не расстраивайся, – с непривычной для него живостью сейчас же отреагировал Дробышев, – тот уцелевший мотоциклист, с которым ждет не дождется встречи Бражников, теперь, небось, все уже успел рассказать своему командованию. Так что там такая паника поднялась, только держись. Так что успеешь еще сегодня наверстать.

То ли от того, что сказал лейтенант, то ли просто у него вдруг поднялось настроение, но, скорее всего, от нервного перенапряжения Илькут неожиданно для всех оглушающе громко заорал, отбивая такт ключом, который всегда у него лежал на всякий непредвиденный случай в ногах:

Мчались танки, ветер подымая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня.

Григорий, Ленька и даже Дробышев, неприметно улыбаясь в усы, дружно подхватили:

Четыре танкиста – четыре веселых друга,

Экипаж машины боевой!

– Ну вы, черти, и даете! – восторженно проорал Дробышев, как видно, расчувствовавшись от геройской песни, когда они с воодушевлением закончили на бравурной ноте, и тотчас предупредил, все же сохраняя хладнокровие: – Теперь в оба смотрите, чтобы не нарваться на фашистов! Небось, нас уже где-нибудь эти гады поджидают.

Головной танк капитана Петрачева первым достиг рощи; не сбавляя скорости, круто завернул за крайние кусты, срезав блестящими гусеницами цветущий дерн, и сухая земля, освобожденная из-под травы, словно свежая кровь, густо брызнула далеко в левую сторону. Григорий так же на всем ходу лихо повторил за ним маневр, физически ощутив, как тяжелую мощную машину занесло на повороте, будто на льду.

– Гриша, – весело крикнул Илькут, обожавший такие пируэты на танке, – из тебя неплохой гонщик получился бы после войны! Научишь?

– А то! – мигом отозвался Ленька, с довольным видом щеря крепкие мелкие зубы, и показал механику-водителю большой палец.

– Кончай трепаться! – грубо оборвал пустые разговоры Дробышев, и в этот самый момент все услышали характерный свист, а еще через секунду впереди танка разорвался артиллерийский снаряд.

Григорий быстро прикрыл люк, привычно оставив щель шириной в ладонь. На расстоянии примерно километра у кромки молодого подлеска, на самом виду, без всякой маскировки, по всему видно, что наспех, расположилась артиллерийская батарея. Несколько длинноствольных орудий с суетившимися возле них расчетами ощетинились своими стволами в сторону показавшихся из-за рощи советских танков.

– Осколочный, без колпачка! – отрывисто скомандовал Дробышев, наводя пушку в середину вражеской батареи, где особенно проворно действовали немецкие артиллеристы, среди которых он заметил офицера с биноклем.

– Осколочным, готово! – через мгновение четко доложил заряжающий Ведясов, и Григорий тотчас услышал в наушниках голос командира:

– Короткая!

Механик-водитель расторопно нажал педаль тормоза, и танк послушно приостановился, изрыгнув смертоносную начинку. Григорий увидел, как выпущенный командиром снаряд через секунду разорвался буквально в пяти шагах от батареи, разметав взрывной волной артиллерийскую прислугу. Не успела вздыбленная земля осыпаться, как сосредоточенный огонь роты вывел из строя еще несколько орудий противника.

– Прямо, – звонко крикнул воодушевленный первыми удачными выстрелами Дробышев, – больше ход!

Гришке всегда нравилась массированная атака на врага, когда танковая армада, паля из пушек на всем ходу, неумолимо движется вперед, сметая все на своем пути. Он ждал этого момента с большим подъемом; от нетерпения по его сильному телу волнами пробегала крупная дрожь, а в последнее время от волнения у него даже стала заметно подергиваться правая щека, словно вдруг нападал нервный тик.

Востроглазый Ленька однажды углядел эту закономерную странность, произошедшую с Гришкой, обычно таким спокойным в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях, тревожась за здоровье товарища, осторожно полюбопытствовал:

– А скажи мне, пожалуйста, братка, чего это с тобой случилось, что у тебя щека иной раз начинает трястись, как студень? Смотреть страшно.

– Это, Леня, первое обозначение, что я нахожусь дюже в хорошем настроении, – отшутился Григорий, почти сказав правду. – И ты меня в этот момент лучше не волнуй, не порти мое одухотворенное состояние. Уяснил?

– Уяснить-то я, уяснил. Только…

– Вот и закройся, – сурово пресек его дальнейшую любознательность Григорий, который и сам чувствовал себя неловко оттого, что с ним стала происходить такая неприятная вещь. Но ведь не будешь же каждому человеку объяснять, что это всего лишь издержки военного времени. А вот закончится война, и эта его особенность исчезнет, как страшный сон.

Овладевший Григорием азарт подействовал на него опьяняюще, как первая выпитая стопка на конченого забулдыгу: он страстно приник к смотровой щели, возбужденно вглядываясь сквозь частые разрывы и густой дым в быстро приближавшиеся артиллерийские позиции немцев.

Там, очевидно, хорошо поняли, что остановить лавину советских Т-34, несущихся на предельных скоростях, расстреливая из пушек и поливая плотным огнем поредевшую батарею, не в их силах. Фашисты суетились все больше и больше, в спешке не успевая как следует прицелиться, снаряды улетали непонятно куда, не причиняя вреда нашим танкам, разрываясь где-то далеко позади. И в конечном счете немцы, не выдержав натиска огневой мощи советских машин, дрогнули, оставили на позициях уцелевшие орудия и беспорядочно побежали к бронетранспортерам, ища в них спасения.

Гришка хорошо рассмотрел высокого офицера, командовавшего батареей, который несся с невероятной прытью, клонясь вперед, чтобы еще больше ускорить свой бег. Он был почему-то в черных кожаных перчатках и держал в руках гибкий стек, словно исполнял в части роль надсмотрщика за рабами. Офицер ловко, почти не касаясь бронированного борта машины, запрыгнул в открытый кузов и сразу же принялся, брызгая слюной, орать на водителя. Солдат, и без того напуганный советскими танками, очевидно, от его криков совсем потерял голову и не сразу смог включить скорость. Кое-как справившись с рычагом переключения передачи, он сдал назад и стал судорожно разворачиваться на крошечной полянке, подминая колесами мелкую поросль.

Ошалевший водитель только успел выровнять бронетранспортер, уже собрался дать по газам, чтобы с места развить такую скорость, которая, несомненно, могла бы сохранить им с офицером жизни, как неожиданно один из танков на полном ходу наехал на них сбоку, протащил броневик несколько метров, прижал к толстому в обхват дубу, сплющив кабину, как консервную банку. Водитель погиб мгновенно: у него лопнула размозженная голова, выскочили из орбит глаза, повиснув на сытом лице на синих жилках, будто на нитках.

Офицер с переломанным позвоночником, зажатый в кузове, некоторое время продолжал отчаянно кричать, наконец его сердце не выдержало мучительного болевого шока, и только тогда он затих, как бы смирившись со своей незавидной участью.

– Еще одним захватчиком стало меньше, – полным ненависти голосом процедил Гришка и дал задний ход, вновь выбираясь на проселочную дорогу.

– Зачем ты так? – спросил Ленька, сдерживая рвотные порывы.

Окинув его суровым презрительным взглядом, Григорий промолчал, видя, что товарищу и без того скверно.

Тем временем несколько бронетранспортеров с солдатами уже находились в пути; пытаясь спастись, они неслись по проселочной дороге вглубь своего тыла. Два взвода наших танков, проутюжив немецкие позиции, развернулись и принялись их хладнокровно, как в тире, расстреливать из пушек. Вскоре бронетранспортеры загорелись и взорвались. Остававшиеся в живых фашисты в оборванных, дымившихся одеждах торопливо подняли трясущиеся руки.

Брать пленных в рейде по тылам противника немыслимое дело, потому как нет условий для их содержания. Но и оставить их в живых командир полка подполковник Рябчев не имел права, чтобы фрицы не донесли своему командованию о танковом прорыве, не сорвали скрытную операцию по окружению противника.

– Расстрелять, – коротко обронил Рябчев, окинув суровым взглядом испуганно сбившихся в кучу немцев.

Мужик он был довольно жесткий, но всегда вел себя со своими подчиненными справедливо, никому в обиду их не давал. За это танкисты относились к нему уважительно и все его приказы исполняли беспрекословно. А тут неожиданно как-то замялись, не глядя друг на друга, стали потихоньку расходиться по танкам.

– Ведясов, – возвысил голос подполковник, окликнув Илькута, который первым попался ему на глаза, круто развернулся и тяжело, должно быть, все-таки чувствуя некоторую вину, что приходится принимать столь кардинальное решение в отношении безоружных людей, полез в свой танк, – закончи начатое дело.

– Это мы с удовольствием, – совсем не по-военному ответил Илькут, ладонью аккуратно отодвинул Бражникова, стоявшего возле танка, занял его место за пулеметом.

Вскоре тишину, нарушаемую мерным рокотом танковых двигателей, разорвала длинная очередь, в доли секунд скосив фашистов, которые с первым выстрелом лишь успели вздрогнуть и испуганно вскинуть головы; в глазах у них на миг вспыхнула невысказанная мольба о пощаде.

* * *

Стремительно раскручивающийся ход событий, связанных с продвижением танкового полка в глубокий тыл противника для перекрытия отхода его основных частей, едва не потерпел неудачу на проселочной никому не известной дороге между старинными городами Вышний Волочек и Торжок. На этом заброшенном участке дороги колонна внезапно вышла к мосту через незнакомую речку с крутыми берегами, название которой на карте у Рябчева по непонятной причине отсутствовало, а сам мост обозначен не был.

До другого же моста, который находился на реке Тверца, судя по этой карте, в ста семидесяти пяти километрах, надо было добираться по бездорожью четыре-пять часов, а то и все шесть. Единственное достоинство того места было в том, что в случае, если вдруг окажется, что мост разбомблен авиацией, там можно было перебраться на другой берег вброд; вот он-то как раз на карте был обозначен до того скрупулезно, что даже было заметно крошечную излучину. Но на войне время очень дорого, ценна каждая минута, и командир полка Рябчев, посовещавшись с начальником штаба подполковником Кривцом, решил попробовать переправиться именно здесь. В случае удачи это позволило бы сократить несколько драгоценных часов, столь необходимых для завершения означенной операции.

В сопровождении нескольких танкистов они осторожно спустились к реке. Сухая комковатая земля под сапогами осыпалась; чтобы не съехать и не оказаться в воде, им приходилось держаться за низкорослые лиловые кусты росшего по склону ивняка. Около самой воды на узкой прибрежной полосе росли осока с длинными листьями, острыми как лезвие, и шуршащий на ветру камыш; тяжело колыхались темно-коричневые, похожие на сигары головки.

Пробравшись среди высокой травы под самый мост, Рябчев постучал по приземистым сваям прихваченной из танка монтировкой. Прислушиваясь к плеску воды, омывающей заплесневелые сваи, и к глухому звуку, издаваемому старым деревом, он с сомнением сказал:

– Ненадежно все тут как-то. Есть мнение, что мост может не выдержать вес танка, а это все-таки, как ни говори, а полноценные двадцать пять тонн.

Пока они между собой спорили о прочности моста, к ним спустились Дробышев и Григорий. Гришка, соблюдая субординацию, остановился на почтительном расстоянии от высшего командования: возле его ног плескалась вода, тихими волнами набегая на берег. На расстоянии вытянутой руки величественно колыхались лилии и кувшинки, лопушистые с сочными прожилками листья.

При виде этого клочка девственной природы память услужливо подсунула Григорию радостную, счастливую картину того, как они с Полиной недавно купались в реке, без стеснения полностью отдаваясь нежным чувствам. В этот момент Григорий засмеялся, хоть и довольно тихо, но видно, этого хватило, чтобы его услышали под мостом. Его смех оказался совсем не ко времени, невпопад с озвученными мыслями командира полка Рябчева.

– Михайлов, – раздраженно окликнул его подполковник, и без того сильно озабоченный в связи с предстоящей переправой, – что за дурацкий смех?

Гришка, застигнутый неожиданным вопросом врасплох, нашелся довольно быстро, потому что для себя давно уже решил, что сделает: он моментально согнал с лица улыбку, мигом окинув колючими глазами и мост, и реку, и противоположный берег.

– Я, товарищ подполковник, могу рискнуть проехать первым. У меня уже был подобный опыт до войны. Я тогда на тракторе «Фордзон» переправлялся у себя в селе через мост, а он по сравнению с этим был такой хлипкий, что ни в какое сравнение не идет. Разрешите попробовать?

Рябчев еще раз стукнул монтировкой по свае, подумал и уже с заметной теплотой в голосе ответил:

– Разрешаю, Михайлов! Только ты это… поаккуратнее, пожалуйста. А то у тебя уж больно все выходки чересчур… – он неопределенно покрутил в воздухе монтировкой, поморщившись, сказал: – Ну ты понял.

– Так точно! – обрадовался Гришка, козырнул, спешно полез по береговому склону.

Дробышев, цепляясь за кусты, торопливо полез следом за своим механиком-водителем. Ловко выбравшись наверх, Григорий побежал к танку; через минуту мотор взревел, и могучая тяжеловесная машина лихо, будто это вовсе был не танк, а боевой конь, рывком тронулась с места, приподнявшись над землей бронированным передом на две ладони.

Дробышев, на ходу погрозив Гришке кулаком, скорым шагом направился по мосту на другой берег. У съезда с моста он остановился, обернулся лицом в эту сторону, вскинул руки, стал жестами регулировать движение танка, указывая Гришке путь, чтобы он не свалился с узкого неустойчивого моста.

Перед въездом на дощатый настил Гришка предусмотрительно замедлил ход до самого тихого, аккуратно въехал на мост. По мере продвижения могучей махины доски настила, которые оказались для ее веса довольно хлипкими, громко трещали, лопаясь вдоль волокон. Сваи, изготовленные из толстых бревен, стали очень медленно, но заметно для глаз погружаться в илистое дно реки; в какой-то момент они погружаться перестали, и стоявшие на берегу танкисты, невольно сдерживающие дыхание, с облегчением выдохнули. Мост жалобно стонал, скрипел, грязь и песок, въевшиеся за годы эксплуатации довоенного сооружения в настил, сыпались в воду вперемешку с гнилыми щепками.

Гришка осторожно перебрался на тот берег, вылез из танка, став на броню, радостно замахал шлемофоном. От волнения и нечеловеческих усилий сохранить хладнокровность, от натянутых как струна нервов и перенапряжения по его раскрасневшемуся, бордовому от жара лицу бежали струйки пота.

– Следующий… – дал отмашку Рябчев, скупо улыбаясь одним уголком плотно сжатых губ, – по-шел!

На мост со всеми мерами предосторожности въехал Ванька Затулин; стараясь двигаться ровно, ориентируясь на вскинутые руки лейтенанта Дробышева, неспешно стал переправляться на ту сторону. Старый мост вновь начал жалобно скрипеть, опять в воду посыпались песок и щепки. Танк добрался почти до середины моста, как вдруг раздался оглушающе хлесткий характерный звук, как будто пастух ударил своим кнутом.

– Стой, стой! – заорал начальник штаба полка подполковник Кривец, с тревогой наблюдавший вместе со всеми за опасной переправой. – Скоба лопнула.

Ржавая скоба, скрепляющая продольные бревна, не выдержала нагрузки и с невероятной легкостью порвалась пополам, будто переломился карандашик.

Ванька резко остановился, чуть помедлив, совсем тихо тронулся вперед. Но по всему видно, что из-за отсутствия той первой скобы нагрузка на мост увеличилась кратно, через несколько секунд лопнула вторая скоба, и тотчас треск одновременно стал раздаваться в разных местах: это уже не выдержали другие скобы, начали рваться, как струны на гитаре. Мост опасно повело в сторону.

– Назад, Затулин! – срывая голос, заорал Рябчев и принялся заполошно махать руками, как будто механик-водитель мог его видеть.

Ванька стал сдавать назад, потому что такого зверского крика от всегда сдержанного командира полка ему слышать никогда не приходилось. Только он успел, пятясь, вернуться на эту сторону, как мост с шумом обрушился, подняв брызги выше берегов, отрезав экипаж лейтенанта Дробышева от полка.

Глава 11

Когда последний танк основной колонны скрылся за дубовым подлеском и улеглась дорожная пыль, Дробышев перевел тяжелый взгляд на воду. Посреди реки противотанковыми ежами топорщились искореженные бревна, грязная илистая вода, пенясь, медленно обтекала поваленные сваи, неся на поверхности мелкие щепки, мятые разлапистые листья вырванных с корнями лилий и кувшинок, зеленые островки ряски. В горячем воздухе еще какое-то время глухо и ровно, отдаляясь, гудели моторы, потом стихли и они. Наступила звенящая до головокруженья тишина, как будто Дробышев оглох сразу на оба уха. Если раньше он подобного явления как-то не замечал, занятый неотложными делами, то сегодня тишина была настолько непривычной для танкистского слуха, что он невольно мотнул головой, как бы пытаясь возвратить прежние звуки.

– Твою мать, – беззлобно буркнул Дробышев, покосившись на парней, которые, по всему видно, тоже испытывали подобные чувства впервые, потому что стояли с растерянными лицами, как и он, глядя на воду.

Когда слух понемногу вернулся, Дробышев отчетливо услышал соловьиную трель в ивовых кустах возле береговой кромки, чириканье воробьев на заросшей травой пастушья сумка лесной дороге, ведущей куда-то вглубь смешанного лесного массива, затем глухой всплеск жирующего сазана. На его звучный удар могучим хвостом по водной поверхности все одновременно повернули головы, с чрезмерным вниманием вглядываясь в темную бездну омута, где тусклым червонным серебром какое-то время еще продолжало просвечиваться через зеленую толщу воды крупное тело рыбы.

– Здоровый чебак, – с завистью проговорил Илькут, с восхищением наблюдая за широкими кругами, плавно расходившимися на тихой воде. – Думаю, не меньше пуда потянет. Сейчас бы из него ушицы сварить, – мечтательно произнес он и звучно сглотнул слюну. – По котелку на брата вышло бы. И чего мы у саперов динамита с собой не прихватили, – посетовал он. – Щас рванули бы – и все дела.

Ведясов явственно почувствовал душистый запах лаврового листа и вкус разваренного мяса сазана, яростно вытер тылом ладони губы с выступившей на них клейкой слюной и даже застонал от того, что желанию похлебать вкусной горячей ухи сбыться не суждено. Он с усилием оторвал взгляд от воды, где волны все еще продолжали расходиться мелкими кругами, с тоской поглядел на Гришку, как бы ища сочувствия.

– Потерпи, дружище, – беззаботно хохотнул Григорий и со всего маху ударил его по плечу так, что он едва устоял на ногах. – Будет и на нашей улице праздник, дай только войне закончиться.

– Да-а, «закончиться», – неожиданно довольно жалостливым голосом разочарованно ответил Илькут. – Ухи-то сей момент захотелось. У меня от переживаний даже живот скрутило.

Заговорщицки подмигнув Гришке, Ленька демонстративно озабоченно сбоку заглянул в лоснившееся от пота широкое лицо Илькута и сказал:

– А по твоей мырдени-то не похоже, чтобы проголодался.

– Ты… ты чего? – растерянно замигал белесыми ресницами Ведясов и вдруг, заметив в Ленькиных глазах веселые искорки от еле сдерживаемого смеха, быстро схватил его в охапку, легко оторвал от земли, многообещающе процедил сквозь редкие зубы: – Ты у меня сейчас сам поплывешь как энтот сазан.

– А ну, кончайте дурачиться! – строго прикрикнул лейтенант Дробышев, круто развернулся, решительно зашагал к танку, раздраженно сшибая носками стоптанных сапог низкую сизую полынь, как будто она была причиной того, что они остались одни. Не оборачиваясь, полностью уверенный, что экипаж следует за ним, он на ходу, осекавшимся от быстрого шага голосом, давал резкие указания: – Сейчас быстро и основательно осматриваем машину, дозаправляемся из запасных бочек соляркой и с божьей помощью или чертовой… в данный момент без особой разницы, совершаем марш-бросок на северо-запад. В районе означенного брода встречаемся с нашим полком и уже вместе с ним приступаем к завершению операции. Всем ясно?

– Ясно-то ясно, – озабоченно произнес Ленька, торопливо следуя за лейтенантом, стараясь не отстать и в то же время не наступить ему на пятки. – А если по дороге на фашистов нарвемся? Это что ж получается, без боя будем от них драпать? Или все же бой примем? Хоть и в одиночку.

Дробышев, шагавший размашисто и целеустремленно, придерживая левой рукой планшет, чтобы не болтался и не мешал, а правой энергично жестикулируя, коротко рассекая горячий воздух, так резко остановился, повернувшись к нему лицом, что Ленька налетел на командира грудью.

– Смотря по обстоятельствам, – строго ответил лейтенант, стойко выдержав удар стрелка-радиста. – А обстоятельства, Бражников, бывают разные, и стыдиться тут нечего. Так что кончай молоть языком. – Заметив, что Гришка что-то хочет сказать, Дробышев сурово одернул: – Закройся! – Потом перевел хмурый взгляд на Ведясова, который тоже было собрался что-то добавить, весомо проговорил: – Это, между прочим, касается всех. Нам, парни, теперь надеяться не на кого, только на себя. Так что за дело!

Танкисты с лихорадочной поспешностью занялись подготовкой боевой машины к предстоящему рейду в тыл противника. Им в одиночку следовало пройти по оккупированной территории, по самым скромным подсчетам, не менее трехсот верст, чтобы воссоединиться со своим полком. Они прекрасно понимали, что до безрассудства дерзкий танковый рейд в их случае зависит не столько от боевого опыта, сколько от везенья и удачи.

Часам к трем пополудни танк был тщательно подготовлен к долгой и трудной дороге, сопряженной с опасностями в случае боевых столкновений с противником и другими непредвиденными обстоятельствами, предусмотреть которые не в человеческих силах.

– Командир, – подал голос Илькут, когда обслуживающие работы окончательно завершились, – заодно и нам не мешало бы подкрепиться. Кто знает, когда теперь придется поесть. А на голодный желудок, – он гулко ударил себя по животу, наглядно продемонстрировав товарищам, насколько голоден, – что-то особо и настроения нет воевать.

Слабосильный Ленька, у которого от усталости подгибались ноги, в этот раз Илькута поддержал.

– С данной постановкой вопроса полностью согласен, – сказал он, высоко подняв руку, словно находился на комсомольском собрании, и тотчас повалился в горячие душистые травы. От них пахло лесной земляникой и домашним медом, звонко стрекотали кузнечики. – Илька, – вяло проговорил он, прикрывая глаза с синими кругами и складывая на груди худые руки с длинными тонкими пальцами, – накрывай стол. Да ложку мою не забудь прихватить из вещмешка.

– Не извольте беспокоиться, барин, – со сдержанной вежливостью проговорил Илькут и низко поклонился, коснувшись грязной от мазута рукой макушки трав.

Дробышев посмотрел на него, но промолчал, лишь с усмешкой качнул головой и поманил к себе Гришку. Они отошли в сторонку; лейтенант вынул из планшета карту, держа ее на весу, они с механиком-водителем негромко принялись обсуждать предстоящий рейд, почти касаясь друг друга потными головами.

На ходу вытирая ладони свежей ветошью, которая валялась возле гусениц, Илькут подошел к танку, отбросил замызганную тряпку в сторону и проворно полез внутрь, радостно мурча что-то на своем мордовском языке, должно быть, в предвкушении предстоящего обеда. Вскоре он выбрался наружу, широко улыбаясь, бережно держа в одной руке когда-то зеленый, а теперь выцветший до мутного белесого цвета вещмешок, а в другой – кусок брезента. Аккуратно расстелив брезент на траве, Ведясов умело вскрыл штык-ножом две банки американской тушенки, со свиной черной головой на цветной этикетке, нарезал небольшими аппетитными ломтиками желтого старого сала и остатки черствого ржаного хлеба.

– Парни, извольте к столу, – окликнул он товарищей, плотоядно облизал шершавым языком спекшиеся от жары губы и с силой потянул за сапог развалившегося стрелка-радиста. Ленька, который уже было задремал разморенный на солнцепеке, от его голоса встрепенулся, на коленях быстро подполз к брезенту, сноровисто зачерпнул ложкой добрый кусок жирной свинины. Усевшись на поджатые под себя ноги, он принялся с удовольствием уплетать за обе щеки тушенку, поглядывая веселыми глазами на приятеля.

– Ты чего? – заволновался Ведясов.

– Повар из тебя что надо, – с полным ртом невнятно ответил Бражников, продолжая торопливо жевать: видно, тоже сильно проголодался.

– Ты, Ленька, приезжай ко мне в Мордовию после войны, – хвастливо заявил Илькут, весьма польщенный этим обстоятельством, хоть и понимал, что на самом деле это было сказано в шутку. – Я тебя буду угощать нашим национальным блюдом «овтонь лапат», что в переводе означает «медвежья лапа». У нас в старину считалось, что мужчина становится взрослым и имеет право жениться только тогда, когда убьет медведя и принесет его лапу. Но ты не бойся, медведя мы убивать не будем, сейчас это блюдо делается из перекрученной говядины, свинины и печени. И все это подается со свежими овощами, – пальчики оближешь!

– Даже если бы и не пригласил, я бы все равно приехал, – заверил радушного товарища Ленька, – чтобы отведать твоего медвежьего блюда. Пускай и не из медведя.

Они встретились глазами и рассмеялись, неловко прыская с набитыми ртами.

Подошли Дробышев с Григорием. Между ними, по всему видно, возникло разногласие по поводу выбора предстоящего маршрута, потому что они часто останавливались и спорили, раздраженно тыча в карту грязными ногтистыми пальцами, разговаривали на повышенных тонах.

– Здесь вот излучина реки, – втолковывал Дробышев, в очередной раз с силой ввертывая указательный палец в карту. – Из-за этого нам придется делать огромный крюк.

– А тут болото, – не соглашался с ним Григорий, потрясая картой у лица своего командира, совсем не соблюдая субординацию. – Хрен мы его преодолеем!

На минуту они замолчали, напряженно вглядываясь в довоенную и вряд ли точную карту, вызывающую у них понятные сомнения, потом переглянулись и обрадованно оба разом воскликнули:

– Деревня Кашино!

И перебивая друг друга, с видимым облегчением заговорили:

– Скрытно проходим по участку между деревней и железной дорогой…

– А там вновь уходим в лес, мимо озера, просекой, и по шоссе до самого пригорода Нагорного…

– Затем сворачиваем влево, а там и рукой подать до района действия нашего полка… Всего и делов-то!

– Ух! – громким утробным голосом выдохнул Дробышев, как будто плотная пробка вдруг выскочила из закупоренной бочки. – Теперь можно и подкрепиться.

Они с Гришкой, полулежа, расположились на траве вокруг брезента с едой, собираясь плотно закусить перед дальней, неизведанной дорогой. Только набраться терпения после того, как они пришли к общему мнению, видно, не хватило ни у одного, ни у другого. Они наскоро, почти не прожевывая, проглотили тушенку, хлеб и, на ходу дожевывая остатки пересоленного жесткого сала, быстро поднялись, отряхивая крошки с комбинезонов, вновь готовые отправиться дальше на боевое задание, исполнение которого временно задержалось по не зависящей от них причине.

Дробышев, преисполненный важности момента, хмуро подумал о том, что не мешало бы сказать перед опасным маршрутом (как будто на войне вообще что-то бывает безопасным), произнести короткую напутственную речь: мол, в их практике это первый и, возможно, последний одиночный танковый рейд в тыл врага, и им предстоит, не взирая ни на что, до конца выполнить воинский долг перед социалистической Родиной. Но в этот торжественный момент его сбил с мысли сытый, довольный Илькут, который вдруг сказал:

– Командир, не мешало бы нам на дорожку отлить. Как думаешь?

Дробышев, застигнутый врасплох его несвоевременным предложением, лишь обреченно вздохнул и равнодушно махнул рукой. Четыре мужика стали в ряд у куста цветущей жимолости, и вскоре журчащие струи упруго ударили по листьям, словно по ним вдруг зашуршал сильный стремительный дождь.

* * *

Восемьдесят верст они преодолели без особого труда. Весь путь выглядел как легкая прогулка на природе, среди пологих холмов, смешанных лесов и дубрав, наполненных прохладными полутенями и солнечным светом; если не считать некоторых открытых мест, где сухие пески были особенно глубоки и вязки. Но и там могучая машина уверенно прошла, грозно рыча, пробуксовывая, делая короткие зигзаги на проселочных дорогах, поднимая за собой плотные облака бурой едкой пыли, словно дымовую завесу.

А на подъезде к одной из развилок, расположенной среди обширных заброшенных полей, заросших цветущим чертополохом и сорняками, надоевшая пыль даже сослужила добрую службу; вдалеке проезжала трехосная бронированная машина с немецкими автоматчиками, которые танк Т-34 за тучей пыли и березовых веток, воткнутых в разных местах на броне для маскировки, по всему видно, приняли за свой и проехали мимо, проводив его восторженными криками. А один из автоматчиков настолько расчувствовался при виде грязного танка без опознавательных знаков, что, приветствуя, дал в воздух длинную очередь.

– Шандарахнуть бы вас, сволочей, из пушки, – не сдержавшись, с огромным сожалением процедил сквозь зубы Дробышев, сидя на башне, с ненавистью разглядывая бронеавтомобиль в бинокль.

Благополучно разминувшись с немцами, танк нырнул между двух холмов, запылил к видневшемуся невдалеке лесу, затянутому от жары туманной фиолетовой дымкой. Вскоре въехал под темные своды могучих дубов, с ходу вломился в молодую поросль орешника и замер, похожий своим обликом на огромного зверя, затаившегося до поры до времени в засаде.

Танкисты выбрались из танка на броню, огляделись, спустились на землю, потягиваясь, разминая затекшие от дальней дороги суставы.

– Что будем делать, командир? – спросил Григорий у Дробышева, продолжая с наслаждением поочередно вытягивать уставшие от педалей ноги. – Разведать бы надо. Кто знает, что там в деревне. Может быть, давно уже сгорела, как и тысячи других деревень, а может, и немцы в ней. Тут на случай полагаться не следует.

Местность была им знакома по карте, если, конечно, старая карта не врала: в верстах пяти отсюда находилась деревня Кашино. Одной стороной она упиралась в топкое болото, другой в железнодорожную высокую насыпь, по рельсам которой просто обязан был ездить на дрезине патруль, охраняя стратегически важную железную дорогу от диверсии партизан. При всем желании танкистов скрытно миновать населенный пункт, им все равно бы пришлось пробираться самое малое через его околицу. Поэтому надеяться на удачное стечение обстоятельств в столь шатком для них положении бывалым танкистам не пристало.

– Бражников, – негромко окликнул лейтенант стрелка-радиста, который стоял неподалеку, настороженно прислушиваясь к шепоту колыхавшейся на слабом ветру листвы, потом поискал глазами неповоротливую фигуру заряжающего Ведясова, возвращающегося от кустов, на ходу застегивающего ширинку, и позвал его. – Парни, смотайтесь по-быстрому на разведку в деревню, одна нога здесь, другая там.

Взяв с собой бинокль и штык-нож, Илькут с Ленькой скрылись за деревьями, а Дробышев с Гришкой сели в холодок под развесистый куст боярышника терпеливо дожидаться их возвращения. «Если деревня сгорела дотла, это, конечно, с одной стороны, очень плохо, – рассуждал про себя Гришка, задумчиво покусывая сорванную былинку, – зато с другой стороны – просто замечательно. Тогда мы можем беспрепятственно ехать дальше».

Вскоре ему стало стыдно за крамольные мысли, не сочетающиеся с достойным званием советского человека, к тому же комсомольца. Чтобы развеять подлые думы, приглушенно спросил:

– Товарищ лейтенант, как думаешь, остались в деревне наши люди? Или ни черта уже там нет?

– Кто ж знает, – пожал широкими плечами Дробышев, должно быть, в душе тоже переживавший по этому поводу. – Дождемся ребят, чего зря гадать. – Он суетливыми движениями свернул цигарку, аккуратно заправил махоркой, с удовольствием затянулся, пряча чадящую самокрутку в горсти, равнодушно глядя перед собой на ползшую по стеблю божью коровку.

«Вот что война с нами, людьми, делает, – с горечью вновь подумал Гришка, искоса, с сочувствием наблюдая за командиром. – Этак к концу войны так можно очерстветь сердцем, что и сами хуже зверей станем…»

Тем временем Илькут с Ленькой быстро шагали по лесу, настороженно прислушиваясь к птичьим голосам, слышавшимся со всех сторон, стараясь уловить что-нибудь стороннее, не соответствующее лесным звукам.

– Смотри, Илька, – приглушенно воскликнул Ленька, вдруг заметив среди крупных земляничных листьев спелую малиновую ягоду; на ходу сорвал ее и сунул в рот, с наслаждением зачмокал алыми губами. – Вкусноти-и-ища, – протянул он через минуту, и все время, пока они шли через земляничную поляну, с его лица не сходила блаженная улыбка. – Мне и в лесу-то раньше особо бывать не приходилось, – помолчав, признался он, – все учеба да учеба, – и протяжно вздохнул, как несчастный человек, упустивший в своей жизни нечто важное.

Илькут, шедший чуть впереди и сбоку, снисходительно улыбался, бросая на Леньку быстрые взгляды, не забывая все так же внимательно поглядывать по сторонам, чутко вслушиваться в обманчивую тишину. Он первый и расслышал за кустами негромкие голоса мужчин, разговаривавших по-немецки. Илькут резким движением больно схватил за руку товарища, занятого несвоевременными мыслями и едва не вышедшего прямо на немцев, и быстро втянул его назад, за кусты.

– Тс-с! – зашипел он, приложив указательный палец к губам, страшно округляя свои глубоко запавшие в глазницы сухие глаза.

Деревня оказалась неожиданно близко, что совсем не соответствовало масштабам устаревшей карты. Сквозь просветы резных листьев орешника хорошо был виден цветущий луг на окраине деревни. По нему оживленно перемещались немецкие солдаты, о чем-то гортанно переговариваясь на своем лающем языке. Судя по тому, что они расставили по обеим сторонам луга по два сапога, а сами разделились на две противоборствующие команды, солдаты готовились играть в футбол. Одни из них были в пожелтевших линялых майках, другие же оставались одетыми в серо-зеленые гимнастерки. По свистку судьи – рослого белобрысого парня с мускулистым оголенным торсом, но в офицерской фуражке с блестящей кокардой с изображенным на ней черепом – солдаты с азартными криками и смехом принялись пинать самый настоящий футбольный мяч.

– Ишь ты… отдыхают… с-суки, – со сдержанной ненавистью сказал Илькут, дрожащими от злости руками пристраивая бинокль к глазам. – Веселятся, гады.

В окулярах появились крупные сытые лица футболистов с раззявленными зубастыми пастями, из которых во все стороны разлеталась теплая клейкая слюна; с пустыми глазами, похожими на оловянные плошки. Смотреть на них было невыносимо больно, и Илькут, сжав пальцы с такой силой, что костяшки стали белыми, медленно повел окулярами бинокля по деревенским улицам, с удивлением отмечая, что не наблюдает каких-либо признаков присутствия местных жителей, притом что хаты почти все оставались целыми, за исключением, может быть, нескольких сгоревших строений на противоположной окраине. Он видел много солдат, которые бестолково сновали по деревне группами и в одиночку, проезжали машины, мотоциклы, даже проехали три подводы, похоже, с убитыми, потому что из одной телеги безжизненно свисала грязная босая нога.

– Странно все это, – пробормотал Илькут и, не отрывая бинокля от глаз, скосив рот в сторону Бражникова, с волнительным напряжением смотревшего в просвет между раздвинутых веток, свистящим шепотом сказал: – Леня, отойди метров на сто на левый фланг, взгляни оттуда за тот крайний дом. Что там находится? Никак не пойму: то ли здесь эсесовская часть стоит, то ли саперная?

Стараясь не производить шума, Бражников, заранее пригнувшись, скрылся в ближайших кустах, оставив как память о себе лишь покачивающуюся гибкую ветку тальника.

Илькут нервно дернул острым кадыком, сглатывая сухой ком в горле, с еще большим вниманием приник к мокрым от выступившего у него на лице пота ободкам окуляров бинокля. Теперь он отчетливо разглядел распахнутое окно с цветущей геранью на подоконнике и развалившегося на стуле в глубине залитой солнцем горницы немецкого офицера. Он был до того неповоротливо толст, что сидел боком, не умещаясь на простом деревенском стуле. Его китель висел на полукруглой спинке, а рукава белой исподней рубахи были небрежно подвернуты чуть выше кистей рук. Время от времени он брал пухлыми, как сарделька, пальцами рюмку и маленькими глотками пил свой заморский шнапс. Офицер, должно быть, у себя в Германии слыл интеллигентом с прекрасным вкусом, потому что слушал патефон. Отсюда не было слышно музыки, только было видно, как плавно покачивалась пластинка с ярко-красной этикеткой, что однозначно говорило о ее принадлежности к советской эстраде. Такие пластинки, выпущенные до войны фирмой «Мелодия», Илькут однажды видел у своего соседа-агронома в далекой, но милой сердцу родной деревеньке Мокшанка. Он даже хорошо помнит, что на ней было написано. А написано там: «Апрелевский завод грампластинок. Эстрадный оркестр всесоюзного радио, дирижер Б.П. Карамышев».

И от того, что, по его твердому убеждению, вражеский офицер слушал не достойные его грязной немецкой душонки советские песни, фашист стал ненавистен мордовскому парню настолько, что Ведясов вот так взял бы и собственноручно удавил его голыми руками, если бы не опасность подвести товарищей.

– Вот гнида, – стонал и скрипел зубами от бессилия Илькут, глядя, как офицер беззаботно покачивает ногой в начищенном до блеска яловом сапоге. – Будь моя воля, я бы тебя, падлу…

В это самое мгновение в потную спину Ведясова грубо уперлось что-то твердое и холодное, как будто металлическое, и лающий мужской голос с ликующими нотками сказал:

– Хенде хох!

Илькут замер от неожиданности, затем медленно развернулся и увидел перед собой молодого немца, который тотчас испуганно отступил, продолжая от живота целиться в него из автомата. Руки с биноклем у Илькута непроизвольно опустились, бинокль повис на ремешке, и немец, настороженно ловя каждое движение раскосого парня, вновь лающим голосом приказал: – Шнель! Шнель!

Его студенисто-бесцветные ледяные глаза смотрели на Ведясова одновременно пренебрежительно и с интересом: зайдя за кусты справить большую нужду на природе, немец никак не ожидал встретить здесь русского танкиста. Под ногами у него валялась выроненная из рук пожелтевшая от времени старая довоенная газета «Правда» с черно-белым снимком строительства Магнитки. Фашист нетерпеливо, суетливым движением повел стволом автомата вверх, давая понять, чтобы пленный русский диверсант поднял руки.

– Хенде хох!

Илькут, не сводя завороженных глаз с мрачного отверстия «Шмайсера», откуда в любую секунду могла вылететь пуля, с медлительной осторожностью, чтобы не спровоцировать врага на выстрел, поднял руки.

Немец вновь повел автоматом, но теперь в сторону, что следовало понимать как приказание идти с ним в деревню, в расположение части. С лица Илькута схлынула живительная розовость, скулы снизу начали покрываться бледным нездоровым цветом, когда он сделал первый неуверенный шаг непослушными ногами, как будто на них висели тяжелые пудовые гири.

Немец недобро ухмыльнулся, нагло выкатил свои студенистые глаза, с больным воображением мясника на бойне с любопытством наблюдая за его потерянными движениями. Внезапно фашист вздрогнул, глядя на Илькута уже без прежней враждебности, а скорее удивленно; судорога молнией пробежала по его изменившемуся лицу, и из уголка рта бугристым валом выползла черная кровь. Немец какую-то долю секунды постоял, не шелохнувшись, затем рухнул лицом вниз; каска, не закрепленная ремешком, слетела с его головы, откатилась в сторону.

Позади немца с окровавленным штык-ножом в руке стоял бледный, как первый снег, Ленька. Он лихорадочно трясся своим хрупким телом, острые колени ходили ходуном, даже прыгал, не находя себе места, его острый подбородок. Ленька молча и как-то со страхом смотрел на только что убитого им немца: впервые ему приходилось резать живого человека, пускай и врага.

Илькут осторожно высвободил из его онемевших пальцев нож, тщательно вытер окровавленное лезвие о гимнастерку еще теплого трупа, сунул штык за голенище; затем с хозяйской деловитостью снял с немца автомат, закинул себе за спину. Приобняв Леньку за худенькие плечи, горячо зашептал ему в лицо, близко заглядывая в его красивые глаза, смотревшие сейчас бессмысленно и тупо:

– Бежим, братка! Сейчас немцы спохватятся и устроят здесь такой тарарам, что нам мало не покажется! Бежим, Леня!

Он насильно развернул товарища, подтолкнул в спину; после первого невольного шага Ленька как будто очнулся от летаргического сна или гипноза и уже побежал самостоятельно. Через минуту они неслись так стремительно, как, наверное, никогда им не приходилось бегать в далеком детстве. Они огромными скачками пересекли земляничную полянку, ворвались в непроходимые кусты шиповника; обдирая руки и лицо об острые шипы, выбрались с другой стороны и неожиданно скатились в глубокий овраг. Здесь было темно, сыро, пахло заплесневелой затхлостью, а еще стоял какой-то густой сладковатый запах, который обычно источает долго лежавший и уже начавший разлагаться труп.

– Мерзость какая, – бормотал Илькут, спешно выбираясь из оврага, но все время оскальзывался на мокрой крутой стенке и вновь съезжал вниз.

Тщетно стараясь зацепиться за что-нибудь грязными скрюченными пальцами, он в какой-то момент ухватился за темный корешок, торчавший из глинистого склона, но тот неожиданно оказался настолько хрупким, что остался зажатым у него в ладони. Илькут собрался было его отбросить, как внезапно разглядел, что на самом деле держит не гнилой корешок, а высохшую детскую ручонку, намертво сжимающую грязную тряпичную куклу, которыми до войны в деревнях забавляли детей.

– Лень, – прохрипел он дрогнувшим голосом, – посмотри, что я нашел. – Он показал крошечную смуглую кисть с плотно сжатыми пальчиками и неожиданно розовыми ноготками, полностью умещавшуюся на его широкой ладони, и сейчас же заплакал, пуская пузыри, как ребенок, до крови прикусывая сухие черствые губы.

После недолгого осмотра рыхлого скользкого дна оврага парни, к своему ужасу, выяснили, что в этом месте были зверски расстреляны и закопаны, скорее всего, все жители деревни Кашино, которых фашисты при наступлении успели застать в своих домах. Илькут торопливо выкопал неглубокую ямку, бережно положил в нее детские останки, горкой нагреб сырой земли, сверху прикрепил самодельную тряпичную куклу.

Через полчаса за околицей, где немецкие солдаты продолжали ради забавы гонять на лугу мяч, неожиданно для всех из леса стремительно выскочил советский танк Т-34. На его башне чуть позади красной звезды четко читалась надпись купными буквами: «БРАТКА». Он с ходу расстрелял пушечным огнем бронемашину, стоявшую возле дома с фашистским флагом на фасаде, длинной пулеметной очередью срезал ошалевших от подобной дерзости футболистов, оставив лежать на чужой земле пару десятков человек; затем, все так же продолжая сеять вокруг смерть, смерчем прошелся по деревне, круша все на своем пути.

На крыльцо одного из домов выскочил толстый подвыпивший офицер в исподней рубахе, лихорадочно вытаскивая из кобуры «Вальтер», но был смят налетевшим танком. Вырвавшись из-под бревен рухнувшего дома, грозная машина, неистово рыча, скрежеща траками, быстро настигла черный легковой автомобиль, водитель которого чуть замешкался, и безжалостно раздавила его вместе с командным составом части. Затем Т-34 проутюжил несколько стрелковых ячеек с номерами и так же внезапно, как и появился, покинул деревню, оставив после себя множество вражеских трупов, исковерканные автомашины и разоренные постройки с погибшими под обломками непрошеными жильцами. Но прежде чем исчезнуть в лесу окончательно, он развернул башню и разнес одним выстрелом гаубицу, которую торопливо разворачивали чудом уцелевшие артиллеристы, чтобы ударить в корму дерзнувшего в одиночку на опасную авантюру советского танка. Не успела опасть поднятая взрывом земля, а Т-34 уже и след простыл.

Глава 12

В пронзительно-синем небе, с безжизненно висевшими на одном месте редкими облаками, на недосягаемой высоте в потоках горячего воздуха парил коршун. Он изредка шевелил широкими серыми крыльями и опять плавно взмывал вверх в родную стихию, зорко выискивая оттуда самую мелкую добычу, будь то сурок, хомяк или невзрачная полевая мышка.

Заметив неосторожную перепелку, ловко пробиравшуюся среди переплетения трав к своему гнезду, коршун камнем понесся вниз, выпустив острые когти. До цели ему оставалось метров тридцать, как неожиданно из лесного массива, соседствующего со степью, стремительно появилось неведомое чудовище. Оно громко лязгало и ревело, выпуская клубы вонючего сизого дыма, и умелый охотник – коршун, сбитый с толку, тотчас вновь взмыл под облака, мигом забыв про добычу. Набрав высоту, он по-прежнему крепко стал на крыло, принялся беззвучно скользить следом за чудовищем, с великим интересом взирая на его непонятные действия.

Железная махина тем временем целенаправленно двигалась по степи, поднимая коричневую суглинистую пыль. Ни горячо дышащий соляркой и маслом танк, ни его экипаж не обращали внимания на хищную птицу, черной тенью плывущую по небу следом, которой несколько минут назад они помешали в удачной охоте, сами не ведая того. Но если даже и заметили это, какое, собственно, им было дело до вольной птицы, живущей по своим законам, сопряженным с природными инстинктами, летающей там, где ей заблагорассудится: у них была своя задача, от которой зависела жизнь не только их, но и других людей.

Коршун долго следовал за танком, петляющим среди пологих холмов, глубоких оврагов и балок, и только когда он скрылся за островерхими грядами высоких курганов, проголодавшаяся птица отстала. Коршун плавно завалился на правое крыло, стремительно спланировал на едва различимый внизу мышиный писк; сцапал добычу и тут же на земле разорвал ее острым клювом, заглотнул, затем гордо расправил огромные крылья и ликующе заклекотал, нагоняя страх на все живое вокруг…

Двадцать верст остались позади, а экипаж танка все так же продолжал сидеть с молчаливой сосредоточенностью, каждый в душе по-своему переживая, но думая об одном и том же с невыносимой болью.

– Я так больше не могу, – хрипло проговорил в ларингофон Григорий и остановил машину прямо посреди степной дороги, нимало не заботясь, что их обнаружат. Опираясь на крепкие руки, он рывком вынес свое крепкое тело наружу, спрыгнул на твердую землю; резким жестом сорвав шлемофон, подставляя под освежающий ветер потную голову, принялся нервно шагать взад-вперед. – Сволочи, детей-то за что?! – бормотал Гришка и с такой яростью скрипел зубами, что выбравшиеся следом за ним из танка товарищи глядели на него со страхом: еще никогда им не приходилось видеть всегда жизнерадостного механика-водителя в таком состоянии. – Мстить, мстить и мстить, – с нажимом в голосе, как заведенный твердил он, отчаянно мотая головой, потом на миг затих и вдруг с невыносимой болью выкрикнул, пристально оглядывая своих товарищей какими-то дикими глазами: – Всех подчистую, кого по дороге встретим! Всех! – И затрясся, выронив шлемофон, с силой упираясь кулаками в металлический броневой лист, чтобы не так было заметно. – Всех! Подчистую!

Григорий сам не видел детские трупы, а знал о них по рассказам товарищей, которым доверял едва ли не больше, чем себе. А что же тогда творилось в душе добродушного от природы Илькута, не только все это видевшего собственными глазами, но лично державшего маленькую детскую кисть, отставшую от руки по причине разложения? Перед его глазами и сейчас продолжала ярко стоять та невероятная картина, врезавшаяся в его память настолько глубоко, что вряд ли ее забудешь и через сто лет после войны. Илькут до того явственно ощущал, как жжет его жесткую задубевшую ладонь трогательная часть детского тела, что непроизвольно все время тер свою ладонь сбоку о комбинезон, настойчиво желая отделаться от этого чувства. Его смуглая рука изнутри уже давно алела маковым цветом, а он все продолжал ее нервно тереть и никак не мог остановиться.

– Я с Гришкой категорически согласный, – твердо заявил он и рубанул ребром ладони воздух, катая на скулах тугие желваки. – Бить их надо – и нечего тут рассусоливать. Встретимся мы со своим полком или нет, это еще бабка надвое сказала, зато у нас имеется возможность столько уничтожить гитлеровцев, на сколько у нас снарядов хватит. А когда боеприпасы закончатся, будем их давить гусеницами, танк сожгут – руками будем душить. Но чтоб этой поганой саранчи на нашей земле на дух не было, чтобы не воняло ими. Правильно Гришка говорит, истреблять фашистов требуется нещадно. Что, разве не так? Ответь, командир!

Дробышев стоял перед ними, широко расставив ноги, монотонно раскачиваясь с носков на пятки изрядно поношенных сапог, сбитых подошвами наружу. Упрямо склонив обнаженную лобастую голову, всем своим видом сейчас похожий на молоденького бычка, он, не замечая за собой, судорожно сжимал и разжимал шишковатые с бледной просинью короткие пальцы, как видно, соображая, что ответить на справедливые слова своих подчиненных.

Пока он с трудом подыскивал нужные слова, Ленька, обладавший в силу своей хрупкой конституции характером мягким и ранимым, безмерно впечатленный трагическими событиями сегодняшнего дня, вдруг порывисто шагнул к нему; едва ли не касаясь своим худосочным телом плотной фигуры лейтенанта Дробышева, горячась, звенящим от напряжения голосом выкрикнул:

– То, что я там видел… в овраге… после такого все равно это уже для меня не жизнь! Да лучше я погибну в бою, чем буду прятаться, как последний негодяй! Не хочу скрываться… хочу… хочу убивать немцев! Много убивать!

Было видно, что на несчастного Леньку сегодня свалилось столько событий разом, что его интеллигентный мозг вот-вот не выдержит.

– А ну от-ставить истерику! – неожиданно рявкнул, брызгая теплой слюной, до этой минуты молчавший Дробышев и встряхнул Леньку за плечи с такой невероятной силой, что у того безвольно мотнулась голова и лязгнули зубы.

С негодованием поглядывая на стрелка-радиста, который как-то сразу обмяк, будто из него вынули скелет, и виновато потупил глаза, лейтенант перевел яростный взгляд из-под нахмуренных кустистых бровей поочередно на Григория, Илькута и веско сказал:

– Вот что, парни, я вам скажу. Специально на рожон не хера лезть, и будем мы воевать не абы как, а с умом. Наша задача – встретиться со своими, и никто ее не отменял. Но я, как и вы, думаю, что просто так ехать на соединение с полком было бы не очень правильно… Можно сказать, что совсем неправильно. В данном случае глупее этого решения не придумать. А все потому, что в таком глубоком тылу неприятель нас не ждет, он даже и помыслить о нашем появлении не может… Если только после нападения нами на эсэсовскую часть не очухается. Вот и наделаем мы им такого шороха, что они век нас не забудут. И истерить здесь, как кисейные барышни, я никому не позволю, – строго завершил он свою речь на воодушевленной нотке, – потому как мы бойцы Красной армии.

– Другое дело, – сказал с заметным облегчением Григорий, поднял с пыльной дороги свой шлемофон, бережно отряхнул от песка, плотно надел на голову. Случайно взглянув на Илькута, который все так же нудно продолжал потирать ладонь о маслянистую штанину, он злобно ощерился, раздвинув спекшиеся губы так широко, что выступили капельки крови, грубо заорал: – Да хватит уже тереть свою руку, а то скоро насквозь протрешь! Сейчас дам по сопатке, сразу по-другому запоешь!

Илькут, собиравшийся было в очередной раз сделать привычный жест, испуганно отдернул руку; обиженно сопя, неловко полез на танк, как большой черный таракан, что-то бурча под нос на своем родном языке.

– Поговори мне еще, – напутствовал его Григорий, но уже более спокойным тоном, потом повернулся и с силой потянул за рукав комбинезона растерянно озиравшегося Леньку, направляя его к люку механика-водителя. Проследив, насколько нерасторопно тот влезает внутрь, Гришка с тяжким вздохом поморщился и каким-то совсем уж усталым голосом обратился к Дробышеву: – Поехали, командир.

Лейтенант торопливо кивнул, будто боднул плотный горячий воздух, очнувшись от невеселых дум, растопыренной пятерней привычно зачесал жесткие волнистые волосы назад и, наскоро ступив на гусеницу, ловко забрался на танк. Там он удобно уселся на башне, свесив ноги в люк, приложил тяжелый бинокль к глазам, принялся напряженно вглядываться в узкую голубую дымку у горизонта, монотонно покачиваясь, подчиняясь размеренному ходу танка по голой степной дороге.

«Родимая ты наша сторонушка, необъятная наша Родина, милая сердцу каждому советскому человеку… Сколько же тебе пришлось испытать за эти военные годы от свалившегося вдруг несчастья, от проклятых ворогов», – думал с непереносимой болью в сердце Дробышев, с внутренним почтением и гордостью замечая, как с каждыми пройденными десятками верст заметно меняется окружающая природа: лысую без единого кустика степь, твердую как камень, постепенно заменила степь цветущая, густо покрытая низкорослыми травами, будто красочным узбекским ковром; прошло еще немного времени, и она уже превратилась в лесостепь, с множеством зеленых островков высоких кустарников и раскидистых могучих деревьев; и вот уже пошел молодой лиственный подлесок, вскоре сомкнувшийся с непроходимым смешанным лесом, в мрачную глушь которого вела глухая дорога, заросшая кучерявившейся муравой, голубенькими анютиными глазками и розовыми колокольчиками.

Дробышев глубоко, от души втянул, раздувая волосатые ноздри, душистый освежающий лесной воздух, настоянный на травах и янтарных натеках высоких корабельных сосен.

– Красотищ-ща! – вслух ликующе проговорил он, с интересом разглядывая вершины деревьев, между которыми виднелась узкая неровная полоска высокого чистого неба без единого облака.

Внезапно лейтенант услышал нарастающий непрерывный звук, быстро сменившийся отчетливым рокотом авиационного мотора, и над его головой стремительно пронеслись три немецких бомбардировщика «Ю-87». Не успел он ничего подумать по этому поводу, как следом пролетели еще четыре самолета; гул двигателей с каждой секундой приглушался, а вскоре и вовсе резко пропал. Затем с той стороны раздался натужный рев сразу нескольких двигателей, и над его головой вновь, но уже в обратном направлении тяжело пролетели восемь бомбардировщиков, по всему видно груженных бомбами под завяз.

– Оп-паньки! – воскликнул Дробышев, проворно нырнул внутрь, с сияющими глазами, торопливо, с невероятным подъемом заговорил: – Мужики, мужики, здесь поблизости аэродром фашистский находится! Только что туда самолеты пролетели! Представляете, какой нам счастливый жребий выпал?! Мы сейчас такой там раздрай устроим, что ад им покажется милым и безопасным местом. А то ишь ты, суки, на пряжках себе понаписали: «С нами Бог»! Еще неизвестно, на чьей он стороне!

От его слов Илькут неимоверно оживился, радостно потер ладони, но через минуту взглянул на командира с легким недоумением.

– А как мы туда попадем? – резонно осведомился он. – Не думаешь же ты, что мы напропалую прямо через лес рванем?

– Нет, не думаю, – посуровел лицом Дробышев, волнуясь, поспешно развернул планшет, уставился в карту. Задумчиво пожевал губами, затем досадливо крякнул и разочарованно произнес: – Какой только дурак эту карту сварганил, ни одной путевой дороги в ней не указано.

С интересом прислушиваясь к разговору, Григорий аккуратно продолжал управлять танком, не сводя сосредоточенного взгляда с заброшенной лесной дороги, замысловато петляющей между деревьев.

– Дорога здесь должна быть, – подал голос Ленька, сидя в обнимку с пулеметом, внимательно приглядываясь сквозь оптический прицел к подозрительным кустам, которые медленно надвигались по мере приближения к ним машины, увеличиваясь в размерах, упруго хлестали по броне и оставались позади, раскачиваясь, словно от ветра. – Ведь подвозят они как-то керосин для самолетов. Нам бы только ее разыскать.

В одном месте высоченный дуб рос настолько близко к лесной дороге, что объехать ствол, не коснувшись могучих корней, разбегающихся в разные стороны, выпирающих из земли почти на полметра, не представлялось возможным. Григорий сбавил ход на самый малый, осторожно наехал правой стороной траков на корни, но танк все равно сильно тряхнуло.

– Гришка, – с напускным возмущением обратился к нему Илькут, как видно, собираясь отпустить подходящую случаю скабрезную шутку, но в это время Ленька неожиданно громко всех оповестил:

– Дорога! Я вижу дорогу!

Впереди, на расстоянии, наверное, четырех десятков шагов, действительно проходила проезжая дорога, пересекавшая ту, по которой они двигались. Судя по тому, что дорога была основательно разбита гусеницами тягачей, колесами бронемашин, бензовозов и другой специальной военной техники, по ней и доставлялось горючее, провизия, медикаменты, боеприпасы – одним словом, все необходимое для работы аэродрома, запрятанного в глухом лесном массиве, где, вероятно никогда не ступала нога человека, если не считать лесного обходчика.

– Вот она, родная, – повеселел Дробышев, заметно возбужденный от одной мысли, что вскоре им предстоит жаркая схватка с противником. – Будет им сейчас и Халхин-Гол, и Порт-Артур, и Маньчжурия в одном флаконе. Жми, Гришка!

Его состояние передалось всему экипажу: Илькут с готовностью подобрался, готовый в любой момент загнать снаряд в пушку, вмиг забыв о том, что минуту назад собирался потешаться над механиком-водителем; радист-пулеметчик Ленька Бражников вновь приник к пулемету, цепко охватив потертый, облезлый от лака приклад пальцами, до боли прикусив по-девичьи пухлые шелушившиеся губы, глядя в оптический прицел слегка вытаращенными от напряжения немигающими глазами, как будто на время остекленевшими.

– Жми, Гришка! – опять повторил Дробышев, и в этот раз в его голосе уже не было слышно прежнего веселья, а явственно ощущалась скрытая огромная внутренняя сила, способная легко толкнуть его на всякие безрассудные поступки. – Час расплаты близок.

Григорий круто повернул тяжелую машину в сторону слабо доносившегося из-за деревьев авиационного гула, без труда, словно хрупкую спичку, срезав кормой сосну, стоявшую у дороги, дал самый быстрый ход. Качаясь на ухабах, скрежеща траками, усиленно проворачивая гусеницами налипшие комья закрутевшей грязи, мощный танк двигался по лесной глубокой колее довольно быстро. По краям дороги низко нависали кроны деревьев со сломанными сучьями, что создавало ощущения езды сквозь зеленый тоннель.

– Бе-ла-я бе-ре-за под мо-им ок-ном, – бубнил совсем беззаботно Григорий, расторопно управляясь с рычагами, как будто ехал не навстречу опасности, а на свидание с любимой девушкой, – при-на-кры-лась сне-гом, точ-но се-ре-бром!

Ленька покосился на него, но промолчал, лишь левая щека, обращенная к водителю, едва заметно дрогнула от сдержанной улыбки, и опять приник к пулемету – и, как тотчас выяснилось, вовремя: впереди показалась бортовая машина с сидевшими в кузове немецкими солдатами. Она с трудом двигалась по разбитой дороге навстречу, переваливаясь с боку на бок.

Увидев танк, немцы вначале приняли его за свой, потому что совсем не ожидали в глубоком тылу в глуши встретить советский Т-34, и принялись что-то кричать, размахивая руками, как видно, предлагая ему съехать с дороги на обочину, где справиться с деревьями могучему танку не составляло особого труда. А когда разглядели и догадались о своей непростительной ошибке, как зайцы на ходу стали прыгать с кузова, пытаясь спешно скрыться в лесу: открыть автоматный огонь по бронированной машине у них даже и мысли не возникло. Последними покинули кабину высокий молодой офицер и водитель в возрасте.

– А вот я вас! – заорал в азарте Ленька, должно быть, почувствовав себя в этот момент ярым охотником, и открыл огонь прицельными длинными очередями, высаживая пулями окна, капот, дырявя металл рваными зияющими отверстиями, укладывая нерасторопных немцев навечно лежать в сырой земле. – Что, гады, съели? – заликовал он, когда трупы так и не успевших скрыться за спасительными деревьями оккупантов усеяли с обеих сторон машины грязные узкие обочины серо-зелеными бугорками.

Не сводя сурового взгляда с грузовика с распахнутыми дверями, поспешно брошенного на дороге, Григорий с ходу на него наехал, смял кабину, сплющил кузов и протащил груду ненужного металла за собой метров двадцать, пока весь этот хлам случайно не зацепился за корни кряжистого вяза и не остался ржаветь посреди леса.

– Сейчас будет аэродром! – предупредил Дробышев, разглядев сквозь начавший редеть лес небольшую березовую рощу впереди, за которой в просветы между деревьями виднелось обширное светлое пространство. – Ведясов, фугасный.

У лесной кромки Григорий предусмотрительно свернул в сторону от дороги, по которой обычно прибывал транспорт на аэродром; проехал метров сто и стремительно выехал на аэродром, как раз в том месте, где находилось зенитное орудие, плотно обложенное мешками с песком. Повалив по дороге несколько толстых берез, он выскочил из лесу как черт из табакерки.

Составлявшие расчет четыре немецких солдата, которые беспечно ужинали, сидя на траве возле зенитки, при виде Т-34 растерянно выронили из рук котелки с кашей, застыли, в ужасе вытаращив глаза. Они были настолько потрясены внезапным визитом советского танка в авиационную часть, скрытно расположенную в глухом лесу, к тому же расположенную далеко от фронта, что на время потеряли дар речи.

– Что, суки, не ожидали! – выкрикнул Григорий, сильно довольный произведенным эффектом, и с ходу, как давеча машину, раздавил орудие вместе с прислугой, так и не успевшей издать ни одного звука.

– Короткая! – приказал Дробышев.

Григорий тотчас остановил машину прямо на поверженном орудии, выискивая глазами новую цель. У него уже вошло в привычку одним взглядом вбирать поле предстоящего боя, за доли минуты успевать правильно оценить сложившуюся обстановку, чтобы в дальнейшем действовать в соответствии с вновь открывшимися обстоятельствами. Вот и сейчас его цепкий взгляд разом охватил открывшуюся его взору любопытную панораму: огромная, как на ладони поляна, простиравшаяся в длину и ширину, наверное, на километр, а на ней два десятка островков кустарников с поникшими листьями, что без всяких слов говорило о том, что там находятся замаскированные бомбардировщики; далее почти у самого леса располагались четыре цистерны высотой метров пять и столько же метров в окружности, по всему видно, под завяз наполненные авиационным топливом; несколько разбросанных по всему полю землянок в накат и зенитная батарея, расположенная в разных местах для безопасности.

«Начну с самолетов», – стремительно промелькнуло в голове у Григория, и в этот миг он услышал грохот своей пушки, пронзительно тонкий свистящий звук снаряда и сразу же оглушающий взрыв цистерны с горючим. Огромное бушующее пламя взметнулось вверх, закрыв черным клубящимся облаком предвечернее желтое солнце, керосин горящими ручейками потек по земле, постепенно подбираясь к другим цистернам. Вскоре одна за другой взорвались еще две цистерны, загорелась, объятая пламенем, четвертая и тотчас подорвалась от раскаленного жара. Не прошло и трех минут с того момента, как Григорий на своем танке выехал из леса, а на поляне, оборудованной под аэродром, все горело и плавилось. Это было похоже на самый настоящий ад на земле.

Из землянок стали поспешно выскакивать немецкие летчики в нательных рубахах и в кальсонах. Загораживаясь руками от нестерпимого жара, они в панике метались по поляне, не находя себе места, пока не попадали под пулеметный огонь Леньки Бражникова, который конвульсивно дергался вместе со своим пулеметом, плотно прижавшись к прикладу бледной от ярости щекой, от волнения страшно скаля зубы.

– Ы-ы! – издавал он рычащий звук, брызгая слюной.

Григорий быстро отвел взгляд от его изменившегося до неузнаваемости лица, резко прибавил газ: танк рывком задрал скошенное рыло, почти на треть приподнявшись, словно вздыбившийся боевой конь, над бесформенной железной грудой, которая еще недавно была исправным орудием, резво побежал среди бушующего пламени к уцелевшим бомбардировщикам, прикрытым поникшими, начавшими уже дымиться ветками.

– А-а-а! – орал неимоверно диким, срывающимся голосом Гришка, охваченный вместе со своим экипажем восторженным чувством разрушения всего и вся, и принялся с большим воодушевлением давить самолеты, зигзагами перемещаясь от одной группы самолетов к другой.

Увидев, что несколько летчиков, не поддавшихся общей панике, лихорадочно раскидывают ветки с двух бомбардировщиков, намереваясь взлететь, Гришка круто направил машину в их сторону. Один из летчиков уже успел забраться в кабину самолета и даже запустить мотор. Только пропеллеры стали с убыстряющейся скоростью раскручиваться, и самолет, взревев двигателем, медленно тронулся с места, как танк сбоку на полном ходу ударил его в фюзеляж, опрокинул и переехал поперек, вдавив металлические листы с лопнувшими заклепками в землю. Затем танк Гришки его тщательно проутюжил, чтобы не дать ни единого шанса выжить лихому летчику.

– Отлетался гитлеровский коршун, – с торжествующей кривой ухмылкой процедил он сквозь плотно сжатые зубы, быстро развернул танк и все так же на большой скорости двинулся ко второму бомбардировщику, глядя исподлобья прищуренными глазами в приоткрытый люк.

При виде неумолимо приближавшегося советского Т-34, который только что безжалостно расправился с их коллегой, немецкие летчики в панике бросились врассыпную, по-заячьи петляя, должно быть, рассчитывая, что водитель взбесившегося танка погонится за ними, но просчитались.

– Куда же вы, гады?! – заорал Гришка, наезжая на бомбардировщик, сминая, корежа фюзеляж, и в ту же секунду застрочил короткими прицельными очередями пулемет Леньки, почти в упор расстреливая не успевших далеко убежать летчиков.

– Порядок! – Григорий метнул одобрительный взгляд на стрелка-радиста и, не отпуская рычагов, продолжая все так же крепко, до онемения кончиков пальцев, сжимать потные ладони, показал ему потрескавшийся от масла и мазута большой палец.

Танк, глубоко взрыхляя блестящими гусеницами податливую землю, начисто срезая на крутых поворотах дерн, перемещался по летному полю довольно проворно, то скрываясь в пластавшемся понизу дыму, то вновь появляясь из клубившегося черного едкого дыма, как видение; невредимо проскальзывал сквозь бушующие вокруг огненные красные языки, не переставая палить из пушки, расстреливать из пулемета разбегающихся во все стороны, как тараканы пруссаки, немцев. От трех эскадрилий бомбардировщиков, которые находились на тот момент на аэродроме, не осталось ни одного целого самолета, были подорваны четыре зенитки, и лишь у дальней кромки леса, где особенно густо росли кусты орешника, боярышника и цветущего шиповника, виднелись две исправные зенитки с суетившимися возле них расчетами.

Григорий заметил землянку, в которую украдкой шмыгнул офицер, направил машину туда.

– Врешь, не уйдешь! – зло пробормотал он, наехал на угол землянки, и толстые сосновые бревна под гигантским весом танка тотчас с шумом и клубами серой пыли обрушились, придавив собой вскрикнувшего в предсмертном ужасе офицера.

Гришка лихо развернулся на месте, собираясь заняться уцелевшими зенитками, как неожиданно вертикальную стенку, по всему видно сделанную не крепко, повело в сторону, танк сильно накренился, зависнув одной стороной над входом в землянку. Неистово рыча, беспомощно закрутилась левая провисшая гусеница, тщетно пытаясь зацепиться траками за что-нибудь устойчивое.

С нервным ожесточением водитель принялся поочередно тянуть рычаги управления, от чего танк конвульсивно дергался то в одну, то в другую сторону, напрасно пытаясь вырваться из западни. В этот самый неподходящий момент раздались выстрелы одной из зениток. Два снаряда угодили точно в бревно, неожиданно развернув его поперек: зубчатый трак левой гусеницы, почувствовав зыбкую опору, все же сумел на долю секунды зацепиться за нее, что дало танку возможность выбраться из проклятого места на устойчивую поверхность.

– Уходим, Гришка! – крикнул Дробышев. – Немцы развернули зенитки, будут бить прямой наводкой!

Возвращаться по открытой местности к основной дороге было бессмысленно и глупо, потому что мощный шквал огня скорострельных немецких зениток легко мог поджечь танк задолго до того, как он успеет скрыться в спасительном лесу. И Григорий принял отчаянное решение, возможно, единственно верное: уходить по крутому склону заросшего молодым осинником гребня, который немного правее обрывался практически отвесной стеной в глубокий овраг. Вероятность свалиться в бездонный овраг была велика, но другого выхода из сложившейся ситуации опытный водитель не видел.

Умело маневрируя, мастерски обходя воронки, с ловкостью увертываясь от частых разрывов снарядов, черный от копоти Т-34 за какую-то минуту достиг склона; ломая мелкий подлесок, осины и попадавшиеся изредка прочные березы, танк, опасно накренившись, едва ли не вертикально двинулся вдоль гребня, с каждым десятком метров сползая к краю зияющего темной бездной оврага.

Это выглядело настолько неправдоподобно, что немецкие зенитчики, изумленные видом такой картины, которая в их практичной голове никак не укладывалась в четкую стройную систему, на некоторое время перестали стрелять. Они видели, как тяжелый Т-34, добравшись до гребня, с ходу не смог преодолеть крутую гору, вдруг стал стремительно сползать к краю оврага: с бешеной скоростью крутились гусеницы, царапая жирную землю, оставляя за собой глубокую борозду. До катастрофы оставалось не больше метра, как неожиданно танк взревел мотором, словно раненый зверь, гусеницы выкинули целую тучу перемешанной с глиной земли; он немного боком развернулся к оврагу, проехал в опасной близости, едва не опрокинувшись, несколько метров и вдруг ходко покарабкался вверх. Когда же зенитчики пришли в себя, вновь открыли беспорядочную стрельбу, Григорию уже удалось преодолеть опасный участок и скрыться на другой стороне гребня.

На полном ходу минуя сосняк, березняк и дубовую рощицу, оставляя за собой след из сломанных молодых деревьев, грозная машина через какое-то время выехала на лесную дорогу, которая в свою очередь вывела танкистов к очередной сожженной деревне. Как и в большинстве советских деревень, захваченных проклятым врагом, здесь тоже среди мрачных останков обугленных изб повсюду торчали закопченные печные трубы, как памятные знаки, как безмолвный укор отступившей Красной армии.

На пожарище стояла гнетущая тишина. Окутанная лиловыми сумерками, эта тишина была еще более тягостна, чем та, которую им приходилось наблюдать днем. Несмотря на то что экипажу удалось уничтожить секретный аэродром и вырваться из самого настоящего пекла невредимыми, на душе все равно было скверно, как будто ее царапали острыми когтями злые черные кошки.

Дробышев растопыренной пятерней с ожесточением помассировал свою грудь в том месте, где находилось сердце. Под его широкой шершавой ладонью тонко зазвенели награды, отсвечивающие в сумерках бледным серебристым светом. Комбинезон лейтенанта, насквозь пропитанный мужским острым потом, провонявший техническим маслом, был по пояс спущен, чтобы дышалось легко и свободно. Дробышев несколько раз глубоко вдохнул вечерний прохладный воздух, морща от боли свое лицо. И было непонятно, от чего у него возникла эта боль: от душевной раны или от физического страдания.

– Парни, – сказал он хрипловатым приглушенным голосом, медленно ворочая обнаженной головой со свисавшим на глаза потным чубом, – ехать ночью небезопасно. Нас могут сразу вычислить. Теперь на сто километров в округе знают, что русские танкисты находятся в тылу. Небось, уже нас разыскивают. – Он немного помолчал, с трудом сглатывая слюну, ставшую вдруг горькой-прегорькой, как полынь, потом вновь заговорил, но уже с заметно звенящими нотками: – Но может произойти так, что немцы пока еще не смогли сообщить командованию о нас. Поэтому предлагаю с рассветом атаковать железнодорожную станцию. Ходу здесь километров пятьдесят, за час, думаю, доберемся. Вот фашистам будет подарок от нас! – И хоть лица лейтенанта в этот момент в темноте видно не было, все по голосу поняли, что он улыбается. – Посмотрите, как мы им уже успели насолить!

Григорий, Илькут и Ленька, тесно сидевшие на броне вместе со своим командиром, устало облокотившись на колени, разом повернули головы на восток, где находился аэродром: в той стороне полыхало огненное зарево, освещая розовым колышущим светом полнеба.

Глава 13

Узловая станция с высоты птичьего полета была похожа на огромный муравейник, только вместо тропинок от нее в разные стороны расходились железнодорожные пути, скрываясь в неизвестных далях. Двухэтажный вокзал дореволюционной постройки, сделанный из красного кирпича, выглядел приземисто и основательно. За все эти годы мало чего в нем изменилось, разве что деревянные скамейки были заменены на новые металлические скамейки с холодными кожаными сиденьями, а низкий перрон, выложенный из камня, был покрыт серым бетоном.

Просторные залы внутри и привокзальное пространство снаружи, в отличие от довоенного времени, когда здесь пассажирами были многочисленные советские граждане, отбывающие в другие города или прибывающие сюда, теперь были заполнены вооруженными немецкими солдатами. Гражданские лица, если изредка и появлялись, то были они или тоже немецкими специалистами, или полицаями, поступившими на службу к фашистам. Из конца в конец длинной платформы ходили военные патрули, следя за порядком. Над фасадом на ветру развевался ярко-красный флаг с белым кругом в центре, посреди которого зловеще раскорячилась свастика, похожая на черного паука.

Станция тщательно охранялась с воздуха зенитной батареей, с земли – бронемашинами, танкетками, дополнительной пехотной частью автоматчиков, укомплектованной проводниками с собаками, и несколькими вышками, расположенными в разных местах, оборудованными пулеметными гнездами и телефонной связью. Пропускная способность узловой станции была такая, что через нее практически каждую минуту проходили груженые составы с зерном, с продуктами, с боеприпасами, с горючим, с танками и бронемашинами и другой необходимой фронту военной техникой.

Сегодня же должен был прибыть особо секретный состав из Германии. Даже немецкие высшие чины, расквартированные в городе, не знали, что за литерный поезд прибывает: были догадки, что на нем едет не кто иной, как сам рейхсминистр авиации Геринг, который соизволил посетить российскую глубинку, но были и другие предположения, основанные на давних слухах о скором создании Германией секретного оружия неимоверной разрушительной силы. Тем более что в окрестностях Курска в ближайшее время назревало что-то серьезное, что могло кардинально изменить ход войны. Не успело раннее утро обозначиться на востоке розовой каймой, а перрон был уже оцеплен автоматчиками с собаками. Овчарки злобно рвались с поводков, до хрипоты облаивая черные от угля и копоти огромные паровозы, которые с ужасным шипением выпускали горячий пар, уходя на запасные пути и в тупики. Там уже собралось одновременно несколько составов, растянувшись на несколько километров толстыми сосисками, с вынужденным терпением дожидаясь разрешающего знака семафора, чтобы отправиться дальше по заданному маршруту.

О приближении литерного поезда вначале предупредил один длинный гудок, следом за ним ощутимо задрожала земля под ногами, потом заскрипело крепление костылей со шпалами, визгливо зазвенели длинные рельсы, и на станцию величественно вполз состав.

В это самое мгновение и выехал из ближайшей к вокзалу улицы советский танк Т-34. Он на полном ходу развернул башню и выстрелил из пушки в состав с цистернами, наполненными горючим. Огромный клубящийся огненный шар в тот же миг охватил площадь радиусом метров сто, пронзительно-желтое пламя взметнулось высоко в небо, закрыв черным облаком сажи и копоти всходившее за водонапорной башней солнце.

Литерный поезд тотчас резко затормозил, визжа, скрипя дымившимися буксами; громко, на всю станцию, загремели буфера, колесные пары на долю секунды застыли на месте, затем с пробуксовкой стали крутиться в обратную сторону, убыстряясь с невероятной скоростью, и вскоре состав пропал из виду.

Через минуту одна за другой стали рваться другие цистерны, вздымая неимоверной силы взрывами рельсы вертикально, легко скручивая металл в замысловатые узлы. А еще через минуту кругом все жарко горело: земля, шпалы, вагоны, платформы с военной техникой, перекидываясь на другие составы. Жутко завыла воздушная сирена, еще больше внося в обстановку хаос и смятение.

Один из грузовых спаренных паровозов, как видно управляемый опытным немецким машинистом, вдруг тронулся, несмотря на запрещающий знак семафора. Помощник его на ходу выпрыгнул, пригибаясь, побежал переводить стрелки. Грузовой состав уже стал набирать скорость, плавно переходя с одного пути на другой, выезжая на главную ветку. Ему оставалось пройти небольшой участок в какую-то сотню метров, чтобы покинуть горевшую станцию с продолжавшими там рваться вагонами с боезапасом, но движущийся паровоз вовремя заметил Ленька, который все это время из пулемета длинными очередями поливал площадь перед вокзалом с мятущимися в панике фашистами.

– Командир, – завопил он, – грузовой уходит!

– Далеко не уйдет, – сухо ответил Дробышев, тщательно прицелился и выпустил фугасный снаряд.

Гулко просвистев между вокзалом и уличным туалетом, снаряд угодил точно посреди паровоза, вырвав колесную пару. Кувыркаясь в воздухе, ударяясь о рельсы и отскакивая, она отлетела далеко на перрон, насмерть придавив нескольких не успевших убежать солдат. Лишившись опоры, паровоз по инерции прополз два десятка шагов и завалился на бок, уткнувшись тупым рылом в полотно; на него, наезжая друг на друга неумолимо надвигались вагоны, падали, и скоро уже на боку грудой бесформенного железа лежала половина состава. Из поврежденных выгонов посыпалось на маслянистую, остро провонявшую креозотом землю тугое пшеничное зерно.

– Вот сволочи, – крикнул Гришка, направляя машину на перрон, – наше зерно вывозят в Германию!

На перроне патрульный офицер, уронив с головы фуражку с высокой тульей, пятясь, лихорадочным движением трясущейся руки с трудом достал из кобуры «Вальтер» и принялся поспешно стрелять, целясь в приоткрытый люк, старясь поразить механика-водителя. Ленька проворно повел в его сторону стволом пулемета, и офицер, прошитый пулями, – было заметно, как они рваными красными точками вспарывали китель, – упал навзничь, раскинув руки и выронив пистолет. Двое патрульных немцев, сопровождавших офицера, спрыгнули с перрона на железнодорожное полотно и, спрятавшись за ним, стоя на коленях, стали стрелять по танку из автоматов. Было слышно, как пули часто ударялись в броню, рикошетили, с цвиканьем улетали непонятно куда. Ленька дал по залегшим солдатам длинную очередь: пули прошлись по самому краю перрона, высекая из цемента острые крошки. Одна из пуль попала крайнему немцу в голову, насквозь продырявила металлическую каску, и патрульный безвольно уткнулся окровавленным лицом в холодный бетон.

– Так-то будет лучше, – деловито пробормотал Ленька Бражников, ребром ладони быстро вытер у себя под носом мокрую, выступившую от усердия капельку пота и вновь приник к пулемету, без жалости расстреливая разбегавшихся по сторонам фашистов.

Звонко грохоча по бетону гусеницами, эхо от которых многократно отражалось в опустевших залах вокзала, танк стремительно двигался по перрону, поминутно паля из пушки по уцелевшим выгонам, по вышке с часовыми, по видневшимся вдалеке зениткам, по застывшим в тупиках паровозам, по солдатам, еще не успевшим спрятаться в укрытии.

– Гришка, хватит, пора улепетывать! – прокричал в ларингофон Дробышев, опасаясь, что фашисты скоро образумятся, и тогда им точно не поздоровится. Но видя, что механик-водитель, охваченный страстным желанием как можно больше нанести урон противнику, остается к его словам неумолимо глух, с силой надавил на плечо водителя подошвами сапог. – Гришка, – заорал он свирепо, так, что самому стало противно от собственного голоса, – хватит, говорю! Пора улепетывать!

Все так же не проронив ни слова, Григорий коротким движением широких плеч дал понять, что слышит и не надо его отвлекать. Он выскочил с другой стороны вокзала, успев краем глаза заметить, как выглянувший из туалета мужик в обвисшем клетчатом пиджаке с белой повязкой полицая на рукаве и с винтовкой за спиной вновь поспешно скрылся внутри. На полном ходу Григорий лихо развернул танк, ударил кормой в серую с желтыми потеками мочи стену. Бетонные перекрытия с шумом обвалились, накрыв предателя, проломили своим весом дощатый пол и рухнули в глубокую яму с нечистотами, подняв облако красной кирпичной пыли. Внутрь танка сразу же пахнуло невыносимым запахом человеческих испражнений, который забил своей остротой даже вонючий прогорклый запах жженого железа, резины и пороха.

– Французский парфюм! – мгновенно оценил мерзкий аромат Илькульт и жеманным визгливым голосом, подражая истеричной женщине, тонко крикнул в своем боевом отделении, разряжая тревожную обстановку: – Держите меня пятеро!

– Илечка, – тотчас поддержал товарища Ленька, вдруг тоже изменив голос до неузнаваемости, – перестаньте паясничать! – И тут же крошечное пространство внутри танка потряс нервный взрыв хохота, который так же резко и оборвался.

Расправившись с изменником Родины, Григорий по ступенькам съехал с перрона, понесся по знакомой улице, стараясь поскорее выбраться за город. При виде краснозвездного танка, свободно разъезжавшего в глубоком тылу по улицам оккупированного ими населенного пункта, немцев охватил неудержимый страх от мысли, что Красная армия перешла в контрнаступление и успела уже занять половину города. Солдаты в панике разбегались, прячась по подворотням, трусливо жались к кирпичным стенам двухэтажных домов, провожая округлившимися от ужаса глазами величественный проезд советского Т-34. И только горожане, которым посчастливилось стать очевидцами этого значительного события, не могли сдержать слез радости, неимоверно гордые подвигом отчаянных храбрецов танкистов из неизвестного им экипажа «БРАТКА».

Устроив своим неожиданным визитом немалый переполох, танк через полчаса выбрался за город. Солярки в баках было достаточно, чтобы добраться до места встречи с полком. Может, все бы обошлось и в этот раз, да, видно, танкисты так досадили немцам дерзким налетом на железнодорожную станцию, что немецкое командование сочло необходимым во что бы ни стало уничтожить взбесившийся советский танк. Для этой цели фашисты, не медля, отправили в погоню две бронемашины с автоматчиками, три танкетки и два средних танка «Тигр».

Рассчитывать справиться в одиночку с таким количеством военной техники было бы самонадеянно даже для таких героев, как экипаж лейтенанта Дробышева. Но и безнаказанно уйти от машин, которые по скорости намного превосходили Т-34, тоже не представлялось возможным, и тогда парни решили принять неравный бой.

Воспользовавшись небольшим преимуществом, заключавшимся в том, что они на какое-то время опередили неприятеля, Григорий направил танк на пологую невысокую сопку, заросшую наверху кустами сирени. Вломившись в середину этой крошечной рощицы, где очень удачно находилась неглубокая выемка, танк замер, развернув орудие в сторону проселочной дороги, дожидаясь подхода противника.

– Сейчас мы зададим им трепку, – обнадежил товарищей Дробышев, внимательно рассматривая в перископ клубившиеся облака серой пыли, поднятые колесами бронемашин, которые ехали первыми. Внезапно его охватило нестерпимое желание курить. Он судорожными движениями вынул из кармана кисет, просыпая драгоценный табак на свой замасленный комбинезон, поспешно свернул цигарку и несколько раз с жадностью глубоко затянулся. – Вот прямо здоровье свое поправил, – сказал он, запрокинул в блаженстве голову, с видимым удовольствием задышал ровно и умиротворенно, высоко вздымая крепкую грудь. – Теперь только пускай они попробуют сюда сунуться.

Глядя на командира, который с пары затяжек пришел в самое благодушное настроение, Илькут тоже попросил хоть разочек затянуться. Прежде он никогда не курил и сунул в рот мокрый кончик самокрутки осторожно, медленно втянул дым и тотчас закашлялся, даже не успев его вдохнуть.

– Бе-е, – с отвращением сказал он, перекосив лицо и высунув язык. – Такая пакость!

Дробышев снисходительно усмехнулся и вдруг со зловещей сдержанностью неторопливо произнес, вновь приникая к прицелу:

– Ведясов, бронебойный!

Первым же выстрелом была уничтожена одна из двухместных танкеток, шедшая следом за бронемашиной с автоматчиками. От взрыва она легко, как детская игрушка, подпрыгнула и перевернулась, задрав маслянистое днище к небу, продолжая вращать узкими гусеницами. В этот момент открыл огонь из пулемета Ленька, поразив водителя бронемашины: тот уткнулся лицом в руль, и неуправляемая машина, виляя из стороны в сторону, понеслась, подпрыгивая на ухабах, совсем не в нужном направлении. С нее на ходу, будто горох, посыпались солдаты, которые залегли и стали стрелять в сторону рощи.

Вторым выстрелом подбили другую бронемашину; мощный взрыв опрокинул ее на бок, придавил нескольких автоматчиков и заставил уцелевших солдат так же залечь на землю. Оставшиеся две танкетки развернулись в боевой порядок, к ним присоединились подоспевшие «Тигры», и они всей армадой двинулись к роще, обрушив на нее жесточайший шквал огня. Под прикрытием танков следом, осмелев, побежала пехота, стреляя на ходу.

– Вот оно и началось, – как бы даже с облечением проговорил Григорий, всем своим крупным телом, всем своим существом осязая дрожь земли от рвущихся вокруг снарядов, от ударов пуль крупнокалиберных пулеметов танкеток в броню и просто автоматных очередей, частые и густые пули которых жалили как осы, правда, пока никому не причиняя вреда.

Немцы с каждой минутой неумолимо приближались, сражение приобретало все более широкий размах: понимая, что в лоб русских одолеть не удастся, враг предпринял обходной маневр, намереваясь взять одиночный затаившийся в кустах Т-34 в клещи. В какой-то момент один из немецких танков, обходивший сопку с правого фланга, неосторожно подставил свой бок, который в отличие от лобовой брони, был не настолько мощно защищен и тотчас получил рваную пробоину от подкалиберного снаряда, прицельно выпущенного лейтенантом Дробышевым.

– Есть! – завопил Григорий, восторженно наблюдая, как из «Тигра», охваченного вначале языками голубого пламени, превратившегося прямо на его глазах в черную коптящую тучу, уходившую, колыхаясь, в небо, поспешно выбрались танкисты, чтобы покинуть горевшую машину, пока не взорвался боезапас. Один проворно упал в траву, ловко пополз подальше от своего «Тигра», плотно прижимаясь к земле. Второго и третьего танкистов, которые оказались самыми нерасторопными, Ленька сразил из пулемета, а последний из танкистов погиб вместе с взорвавшейся машиной: вверх взметнулся огромный столб пламени, во все стороны полетели металлические острые осколки.

Видя, что немцы приблизились уже на расстояние каких-то пятидесяти шагов, Гришка быстро завел танк и медленно стал сдавать назад, посчитав, что занимаемая позиция стала уже настолько небезопасна, что, если ее своевременно не сменить на более удобную, произойдет непоправимое. Спустившись с сопки, Григорий под углом девяносто градусов развернул танк и вдоль подножья, прикрываясь со стороны наступающих немцев оставленной рощей, направил машину к видневшемуся неподалеку рву. Там он поставил Т-34 так, чтобы окружающая местность хорошо просматривалась, и вновь продолжил бой.

Выбранная позиция оказалась действительно до того удачной, что, когда танкетки появились на склоне холма, Дробышев без особого труда одну из них поджег. Заправленная бензином, она запылала ярко, словно сто солнц одновременно, разбрасывая вокруг разноцветные искры. Из распахнувшегося тотчас квадратного люка показалась голова танкиста в шлеме; не успел он выползти весь наружу, как его одежда загорелась, и вскоре человек уже пылал как факел: остро запахло горелым, жареным человеческим мясом. Но даже это не остановило обезумевших от желания во что бы то ни стало уничтожить экипаж советского танка немцев, и они продолжали все так же настырно продвигаться вперед.

Сбоку сопки неожиданно неуклюже выполз второй «Тигр». Он грозно развернул внушительных размеров чуть скошенную башню, с мрачно темнеющим отверстием орудия, выстрелил, увесисто покачнувшись, и сразу же скрылся за спасительной сопкой. Снаряд разорвался возле Т-34, перебил левый трак, и поврежденная гусеница тотчас безжизненно и жалко обвисла.

– Михайлов! Ведясов! – хрипло закричал, срывая голос, Дробышев. – Быстро чинить! – И не дожидаясь, когда заряжающий Ведясов выберется из танка, сам взялся за снаряд, досылая его в казенник. – А мы пока с Ленькой их попридержим! Прикроем вас!

Снаружи стоял непрекращающийся грохот от бесконечных разрывов снарядов, мин, свиста пуль. То и дело пригибаясь, опасаясь быть пораженными шальной пулей или взрывом, танкисты, завернув за машину, увидели место обрыва гусеницы. К тому же оказалось, что именно с этой стороны находилась металлическая бочка с остатками солярки. Она была пробита насквозь осколком снаряда, из отверстия тонким ручейком вытекало горючее, не давая возможности произвести ремонт.

– Этого еще не хватало, – раздраженно воскликнул Григорий, неприятно пораженный этим обстоятельством. – Как специально!

Он выхватил из рук Илькута кувалду и несколькими ударами сбил крепления: бочка упала наземь, покатилась, разбрызгивая солярку. На полпути она громко взорвалась от попавшего в нее снаряда, огненная волна быстро докаталась до танка, и на Григории вспыхнула намокшая от солярки одежда.

– Твою мать! – вскрикнул он и принялся кататься по земле, сбивая пламя. К нему мигом подскочил Илькут и тоже стал сбивать огонь своим шлемофоном. Через минуту огонь погас, и только дымившийся комбинезон на водителе продолжал напоминать о произошедшем несчастном случае.

– Держи кувалду, – крикнул Григорий.

Не обращая внимания на ожоги, сам он подхватил тяжелый лом, вставил в отверстие в траке, из всех сил упираясь ногами в землю, напрягся, стягивая оборванные концы гусеницы.

– Забивай палец! – хрипло пробормотал Григорий, страшно кривя от натуги лицо. – Давай же, ну!

В этот самый момент недалеко от них разорвался снаряд: Григорий каким-то чудом сумел устоять на ногах, крепко вцепившись в лом двумя руками, а Илькута вместе с пудовой кувалдой тугой взрывной волной отбросило шагов на десять, как будто кто-то невидимый ударил его с нечеловеческой силой ногой в живот.

– Живой?! – спросил Григорий, с тревогой наблюдая, как Ведясов пытается подняться на ноги, которые у него все время подкашивались, и он опять опускался на колени. Наконец Илькуту удалось собраться с силами, он медленно поднялся и на подгибающихся ногах, покачиваясь, держась двумя руками за голову, пошел к нему. – Кувалду возьми! – крикнул Григорий и, видя, что товарищ его не слышит, повторил уже громче, стараясь перекричать гул выстрелов: – Кувалду возьми!

Но Илькут как шел во весь рост, так и продолжал идти, совсем не обращая внимания на крики товарища.

– Да ты же контуженный, – вдруг догадался Григорий, пораженный своим открытием до глубины души, заметив, что из ушей Илькута сочится кровь.

Ведясов тем временем подошел и уставился на губы Гришки потемневшими от пережитого глазами: в них стояли боль и отчаяние от того, что на него неожиданно свалилось несчастье в виде глухоты, когда весь мир вокруг со своими разнообразными сочными звуками вдруг перестал существовать, основательно погрузившись в могильную унылую тишину, и только непрерывный монотонный звон в ушах напоминал, что на свете есть и другие звуки.

– Все нормально, Илька, – забормотал Григорий и равнодушно, как о чем-то постороннем, подумал о том, что с таким нездоровым бойцом гусеницу уже точно не отремонтировать и придется им здесь принимать свой последний бой. Но почему-то от столь нерадостных мыслей совсем не расстроился. Он с несвойственным ему ласковым обхождением приобнял товарища за плечи, осторожно усадил возле танка. – Сиди и не рыпайся, братка, – сказал он, дружелюбно похлопал его по плечу и полез в танк, в последний раз оглянувшись на Илькута: тот сидел с вытянутыми ногами, прислонившись потной спиной к опорному катку, продолжая все так же держаться за голову, словно убаюкивая себя.

– Командир, – громко крикнул Григорий, чтобы его услышал Дробышев в боевом отделении, сунув по плечи голову в люк механика-водителя, – Ильку контузило. Ты давай, управляйся здесь один, а мы с Бражниковым с пулеметом будем снаружи обороняться. – И уже обращаясь к самому стрелку-радисту, деловито приказал: – Леня, давай сюда полные диски, снимай с шаровой установки пулемет и айда за мной.

Приняв от Бражникова через люк несколько дисков и пулемет, Григорий впереди, а за ним Ленька, пригнувшись, отбежали немного в сторону, где особенно густо разросся куст боярышника, и залегли. Установив пулемет на сошки на небольшой возвышенности, они открыли огонь по приближающимся немцам, которые быстро попадали на землю и затаились, с ненавистью посматривая на танкистов сквозь высокую траву.

– Последний диск остался, – с сожалением сказал Ленька, стреляя по залегшим солдатам короткими экономными очередями. – И все.

Танковая пушка грохнула в последний раз и замолчала: как видно, у командира тоже закончились снаряды. Через минуту к ним приполз Дробышев, прижимая ладонь к окровавленному комбинезону у предплечья.

– Задели сволочи, – зло пробормотал он, отслонил красную от крови ладонь и вынул из кобуры наган. – Они мне, гады, ответят за ранение, – яростно прохрипел лейтенант, несколько раз выстрелил в сторону противника, потом повернулся на спину, бессильно уронив руку с наганом, сказал с досадой: – Патроны кончились.

Ленька дал по немцам еще две очереди, отпустил приклад пулемета и сейчас же со злостью вцепился в траву скрученными пальцами, собрав в горсть большой пучок.

– Все, пацаны, – сказал он с горечью, каким-то неожиданно тоскливым от безнадежности голосом, – отвоевались.

Не слыша ответных выстрелов, осмелевшие немцы поднялись и побежали в полный рост в их сторону, гортанно выкрикивая:

– Рус, сдавас! Плен!

Уцелевшая танкетка, подпрыгивая на ухабах как спичечная коробка, быстро приближалась, за ней плавно покачиваясь, грозно полз «Тигр», поводя башней, но не стреляя.

– Обидно мне слышать такие вредные слова от врага, – хмуро сказал Григорий, прислушиваясь к немецкой речи, из которой только одно и понял, что им предлагают сдаться. – Буду драться врукопашную, но живым не дамся, – твердо заявил он и обвел товарищей своими ясными глазами, в которых отчетливо была видна невысказанная любовь к ним, кто шел с ним бок о бок по огненным фронтовым дорогам столько лет. – Ну что ж, браты, давайте прощаться?

Они тяжело поднялись с земли, грязные, окровавленные, но не сломленные, крепко обнялись, коснувшись головами друг друга, замерли.

– Рус, сдавас! – с веселым самодовольством продолжали горланить немцы, вполне уверенные в своей исключительности.

И в этот самый момент вдруг с шорохом, будто вспарывая туго натянутое полотно, над их головами просвистел снаряд: от взрыва танкетка смешно, как лягушка, подпрыгнула, упала на бок и загорелась. «Тигр» неуверенно остановился и пополз задом, затем круто развернулся, дымя черной копотью, поехал в обратную сторону. Вскоре на его корме взорвался снаряд, взметнулось яркое желтое пламя, танк замер. Оставшись без поддержки, немецкая пехота быстро повернулась, беспорядочной толпой побежала назад.

Гул танковых двигателей, несомненно принадлежавший советским Т-34, в чем бывалые танкисты ошибиться просто не могли, роднее и милее которого сейчас для них не было на всем белом свете, заставил мужчин оглянуться: к ним стремительно приближались танки их полка.

– А Илькут об этом и не знает, – засмеялся счастливый Ленька и быстро-быстро заговорил: – А я знал, что не можем мы пропасть в нашей родной стороне. Даже и не сомневался. Просто немного смалодушничал, а так я… я… – не найдя подходящих слов, он махнул рукой и заплакал.

Возле них остановился Т-34, и из него показалась улыбающаяся довольная физиономия Ваньки Затулина. Он сияющими глазами оглядел четверых своих товарищей и обрадованно сказал:

– Живые, бродяги? Вот и славно, а то я уже переживать за вас стал.

К ним уже быстрой походкой шли сам командир полка подполковник Рябчев и другие танкисты.

Глава 14

Кабинет Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР Иосифа Виссарионовича Сталина располагался на втором этаже первого корпуса Кремля.

Просторный кабинет в пять огромных окон, задрапированных тяжелыми черными портьерами для светомаскировки, обшитый по стенам дубовыми панелями с вставками из карельской березы, с массивным столом для совещаний на несколько персон, выглядел величественно, но без особых изысков, даже мрачновато, несмотря на расстеленные на полу красные, из чистой шерсти, дорожки с зелеными полями. И лишь белая изразцовая печь, уютно примостившаяся в углу между двумя дверями из мореного дуба, придавала ему некоторой живости.

Хозяин, как звали за глаза приближенные Сталина, прошедший за революционную деятельность тюрьмы и ссылки, был человеком скромным, излишеств в своем быту не терпел и потребовал от архитекторов создать в его кабинете соответствующую обстановку: каждый входящий сюда посетитель должен понимать, что здесь вершится судьба Страны Советов, и сразу же настраивался на деловой тон. А бросающаяся в глаза роскошь, по разумению вождя, уместна только в том случае, если она во всей красе и величии показывает иностранным гостям, насколько изменилась в лучшую сторону жизнь простого человека в Советском Союзе со дня свершения Великой Октябрьской революции. Но и там все должно быть в разумных пределах, не вызывающих у людей неприятные ассоциации с миром капитала…

Сталин вполоборота стоял у окна; придерживая кончиками пальцев чуть раздвинутые портьеры, пытливо и долго смотрел во двор, щуря припухлые от постоянного недосыпа веки. В левой немного согнутой в локте руке он держал давно погасшую трубку цвета янтаря. Вождь был привычно одет в свой несменяемый удобный полувоенный френч без знаков различия, но с золотой звездой Героя Социалистического Труда на груди, генеральские брюки с красными двойными лампасами были заправлены в мягкие разношенные сапоги.

Было четыре часа утра. За окном начинался очередной июньский день, а Сталин еще не ложился. По-летнему пронзительно-синему небу величественно плыли на недосягаемой высоте невесомые пышные облака, слегка подкрашенные по краям розовым светом от восходящего, пока еще невидимого для глаз солнца. Открывшийся взору вождя небесный простор звал к себе, бередил душу, манил улететь туда, где нет войны и разрухи, а умы людей наполнены только хорошими, созидательными помыслами; выпорхнуть из окна, как Финист Ясный Сокол, и улететь ввысь, в неведомую сказочную страну, хотя бы на время похерив свои заботы и неотложные дела.

«Главное, чтобы крылья не расплавились возле солнца, как у мифического Икара. А то насмерть можно убиться, – остановил свои разыгравшиеся фантазии Сталин и усмехнулся в топорщившиеся усы, отчего возле выпуклых глаз собрались морщинки, и сейчас же вновь мысленно вернулся к земным делам, наткнувшись взглядом на Никольскую башню, рубиновая звезда которой была закрыта деревянными щитами. «Ничего, одолеем через полтора-два года этого негодяя Гитлера и такое Царство Небесное на земле построим, что всем капиталистам будет тошно».

Его взгляд невольно скользнул вниз, во двор, остановился на фасаде серого здания Арсенала, часть которого была разрушена фугасной бомбой предположительно весом пятьсот килограммов. Это произошло 29 октября 1941 года. Из доклада коменданта Кремля Сталин знал, что в 19:22, через несколько минут после объявления воздушной тревоги, в момент следования подразделения из Арсенала в бомбоубежище, было убито 45 человек и тяжело ранено 54, не считая легкораненых, всего же пострадало 146 солдат.

С левой стороны показался вооруженный карабинами патруль. В утренней зыбкой тишине четко слышались звуки шагов по асфальту, которые отражались от стен Арсенала и первого корпуса долгим многоголосым эхом. Сталин проводил солдат откровенно заинтересованным взглядом, разжал пальцы, и тяжелые портьеры встали на свое прежнее место, не оставив и крошечной щелки.

«Надо подумать, как будем отмечать победу советского народа в этой тяжелой изнуряющей войне не на жизнь, а на смерть, – озабоченно подумал Иосиф Виссарионович, неторопливой походкой направляясь к своему рабочему двухтумбовому столу, покрытому зеленым сукном, расположенному в углу под черно-белым портретом Ленина. – Устроим показательный парад на весь мир, чтобы наши потенциальные недруги впредь знали, что с русскими никогда не надо связываться, себе дороже станет. Эта война была не просто войной между двумя государствами, она была определяющей войной за существование самого первого в мире Социалистического государства, соревнованием двух противоборствующих систем на земле, – справедливой, народной и империалистической, в корне несправедливой, лживой, способной только обирать человека. Наш народ достоин таких почестей. Со временем мы капитализм похерим навечно, и все народы на земле заживут счастливо, в доброжелательном соседстве и очень весело».

Сталин взял со стола пачку папирос «Герцеговина Флор», вынул две папиросы; аккуратно разминая, поочередно покатал подушечками пальцев плотно набитый прозрачный цилиндрик. Заполнив табаком трубку, с одной спички умело ее раскурил. Все это он проделал с присущей ему неторопливостью, без лишних суетливых движений, как все, что он привык делать в своей жизни.

Наблюдая со стороны за его точными уверенными действиями, можно было ни на йоту не сомневаться в том, что этот невзрачный на вид человек находится на своем месте. Он знает о жизни действительно все, что другим человеческим умам не подвластно, и задуманное обязательно исполнит несмотря ни на какие преграды, ибо он уверен в своих мыслях и делах на благо всего человечества. Неудачи в начале войны вырезали на его рябоватом лице глубокие поперечные морщины, больше появилось в пронзительных прожигающих насквозь глазах суровой решимости. Нет, не потерял вождь самообладания, не пал духом, а только еще сильнее укрепился в своих мыслях о том, что страна движется в верном направлении, и сбить ее с этого выбранного пути ни у кого не хватит не только мощного натиска и напора, но и не хватит даже идейной подоплеки. Все, кому приходилось когда-либо общаться со Сталиным, признавались безо всякого стыда, а с восхищением, что буквально через минуту разговора по душам с вождем у них возникало невольное к нему уважение, доходящее до трепета. От этого в груди у них глухо стучало сердце, и холодный необъяснимый страх сковывал собственные мысли, которые вдруг становились никчемными и пустыми, похожими на детский лепет.

Попыхивая трубкой, от которой по кабинету распространялся приятный запах дорогого табака, Иосиф Виссарионович принялся неспешным шагом, словно он находился на прогулке, ходить по ворсистым дорожкам из конца в конец. Шаги его были мягкие, бесшумные, как будто вкрадчивые, похожие на тихую походку горного барса.

Два часа назад у него состоялось совещание с его заместителем в Ставке Маршалом Советского Союза Георгием Константиновичем Жуковым, начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза Александром Михайловичем Василевским и его заместителем генералом армии Алексеем Иннокентьевичем Антоновым. Они обсуждали предстоящую операцию под Курском, где готовилось крупное наступление вермахта.

В означенном районе в результате наступления Красной армии образовался выступ глубиной до 150 километров и шириной до 200 километров. Из оперативного донесения советской разведки, а именно от Джона Кэрнкросса, английского дешифровальщика, одного из знаменитой «Кембриджской пятерки», ядра советских агентов в Великобритании, завербованных в 30-х годах разведчиком Арнольдом Дейчем, было установлено, что немцы 5 июля 1943 года готовятся нанести удары с севера со стороны Орла и с юга со стороны Белграда и соединиться в районе Курска, тем самым разгромив оказавшиеся в железном кольце советские дивизии. Точно такая же операция, но по разгрому самих фашистов была проведена Красной армией под Сталинградом, где в плен русским позорно сдались 22 немецкие дивизии во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

Сталин понимал, что битва на Курской дуге будет решающим, определяющим фактором нашей победы во всей Великой Отечественной войне, и делал на это сражение высокую ставку. Чтобы немецкому командованию не стало известно о том, что их стратегические планы противоборствующей стороной оперативно раскрыты, следовало немедленно провести контрнаступательную операцию с ограниченными целями на южном участке юго-западного фронта в районе Харькова. Тем самым дезориентировать противника, отвлечь от основного удара, создать видимость, что наступление Красной армии состоится именно в этом месте. Вероятность уцелеть в этом аду для полка, задействованного в этой операции, будет ничтожной.

– Как это ни больно, – вслух негромко проговорил с известным всему миру грузинским акцентом Сталин, – как это ни прискорбно, но придется одним из танковых полков пожертвовать. Пожертвовать людьми и техникой ради большей цели, нашей общей победы. Чтобы проклятая война больше никогда не вернулась на нашу землю.

Он устало присел на край стула, оперся правым локтем на поверхность совещательного стола, запустил пальцы в жесткие с проседью волосы; левая рука с дымившейся трубкой покоилась на бедре, и только пальцы время от времени заметно подрагивали от волнения.

Думы вождя были тяжкие: годы и каждодневные заботы о благе страны давали о себе знать все больше и больше, надо было подумывать о достойной смене. Он уже не первый раз мысленно возвращался к этому насущному вопросу, перебирая в уме всех своих соратников, отмечая их заслуги и качества как человека и руководителя, и, к своему сожалению, не находил среди них достойного. А однажды, вспомнив хитрую толстую физиономию Хрущева, который время от времени развлекал членов Политбюро на Ближней даче в Кунцево игрой на гармошке, не сдержавшись, даже матюгнулся, что за ним никогда не водилось.

«Этот негодяй маму родную продаст, лишь бы стать у руля Советской страны, править в свое удовольствие, – с горечью подумал тогда Сталин. – А какой из него руководитель, если много подхалимства в характере? Работать он, конечно, может, но работать как исполнитель, под присмотром, под твердым неусыпным присмотром более мудрого руководителя. Лишь зная мое отношение ко всему этому, зная, что ждет неминуемое наказание, все это и сдерживает моих соратников от необдуманных поступков, А что будет, когда я умру? Перегрызутся подлецы! Все завоевания Великого Октября похерят, а там недалеко и до прямого предательства. А сколько за эти годы мы претерпели трудностей, чтобы сделать отсталую аграрную страну индустриальной державой? А ведь смогли, справились, новые города заложили, построили новые заводы, электростанции…

Конечно, пришлось и дров много наломать, не без этого, пойти на самые непопулярные в народе меры, чтобы достичь благосостояния советского человека. Одно то, что религию запретили, этот опиум для народа, чего стоит. А по-другому и нельзя было: люди ведь почему идут в церковь? От безысходности, от того, что правды в мире нет, не находят они правду, вот и просят помощи у Бога. Темные людишки, чего там говорить. Сам я не против церкви. Но если народ будет продолжать бить по старинке поклоны, расшибать свои бестолковые лбы, мы коммунизм с таким народом никогда не построим. Учиться, учиться и учиться надо, как завещал наш учитель великий Ленин. Только светлые, умные головы способны привести страну к расцвету и благоденствию, иначе так и будем прозябать в дремучем средневековье. Вот он и будет тогда, Небесный рай, только на земле и построенный собственными руками. Поэтому религия есть архивредное занятие, требующее его выкорчевывания с корнем. Евангелие от Матфея как гласит: так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.

Так что идем мы дорогой верной, столбовой, наша поступь тверда, и под нашими уверенными шагами дрожит весь земной шар и трепещут наши враги – капиталистические страны. Сильно они боятся, что наша Революция доберется до их гнилых душонок. Вот и ослабили временно на шее рабочих удавку, но только дай им волю, тут же ее и затянут без малейшего колебания. Кадры решают все».

Вождь был непоколебимо уверен в своих словах: считал, что человек, как самостоятельная личность, может быть и трусом, и стяжателем (что, конечно, следует повсеместно искоренять в характере советского человека), но как руководитель огромной страны, не имеет право думать о себе, печься о себе, обогащаться за счет трудового народа, а должен заботиться о благе народа, который в кои веки наконец-то заслужил достойную жизнь. Надо так уметь и учиться управлять страной, чтобы навеки остаться в памяти потомков Великим правителем, а не предателем, как Иуда Искариот (Иосиф Виссарионович одно время недолго учился в семинарии и знал, о чем говорит), чтобы у людей даже крошечной мысли не возникло наложить на твою могилу кучу дерьма.

– А ведь продадут, заразы, завоевания Октября! За сытую свою жизнь продадут, – с досадой пробормотал Сталин. – Но правда все равно восторжествует, не может не восторжествовать.

Он резко поднялся, выронив из пальцев левой усохшей руки потухшую трубку на пол. Голова у него от постоянного недосыпа, накопленной годами усталости закружилась; он покачнулся, тяжело оперся о стол, дожидаясь, когда пройдет головокружение. «Укатали Сивку крутые горки», – невесело подумал вождь, через силу нагнулся, поднял трубку с пола; небрежным жестом стряхнул пепел с брюк, не обращая внимания на обожженный ворс потрепанного от долгого ношения материала, медленно двинулся к рабочему столу. Там он бережно положил курительную трубку на пепельницу, затем вынул из брючного кармана клетчатый носовой платок, тщательно вытер пальцы. Вернув испачканный скомканный платок на место, вождь указательным пальцем аккуратно разгладил усы, сунул за борт френча правую сухую ладонь, а левую руку заложил за спину и вновь принялся прохаживаться по кабинету.

«Много мы полезных дел успели сделать на благо Отечества, очень много, – продолжал размышлять Сталин. – И если бы не эта проклятущая война, еще бы успели многое сделать. Жаль, что до войны не со всеми затаившимися врагами народа своевременно расправились, пожалели, дали время на перековку. А оно вон как вышло: кто исподтишка вредит, надеясь, что Гитлер возьмет верх, кто явно переходит на сторону врага, как генерал Власов. Но все равно карающая рука правосудия доберется до этих порождений ехидны, суров и справедлив будет приговор предателям Родины.

Советский народ-победитель, испытавший на себе свалившееся на него горе, перенесший на своих могучих плечах всю тяжесть и страдание военного лихолетья, будет теперь более осмотрительно относиться к затаившимся вредителям разных мастей, более тщательно приглядываться к делу каждого, чтобы своевременно раскусить тайные планы лиходеев, которые только и ждут, когда ослабнет Советская власть. Имеется теперь у советского человека прививка от войны, на всю жизнь она у него будет храниться в памяти, в подкорках мозга, не давая расслабиться и совершить непоправимое. Нет войне, миру – мир!

Если только со временем не найдется какой-нибудь мерзавец, не нюхавший пороху, который из-за своих мелочных, склочных планов, возомнив себя Наполеончиком, вдруг вздумает развязать войну. Но русские люди, умные люди, разумные люди, мудрые люди, сразу раскусят такого прохвоста, выведут на чистую воду, не поддержат таких безответственных деятелей и быстро дадут им укорот, укажут проходимцу на его истинное место в истории. Глубинный русский народ чувствует фальшь и лицемерие».

Сталин остановился посреди просторного кабинета, несколько раз в задумчивости качнулся с носков на пятки; затем вынул правую морщинистую, в коричневых конопатках руку из-за отворота френча, крепко сжал ее в кулак и значительно потряс им перед собой.

– Нет, не таков советский народ, чтобы идти на поводу у каждого неразумного глашатая! – сказал он твердо, как решенное им раз и навсегда, не требующее дальнейших споров и доказательств.

Вождь огорченно вздохнул, шаркающей походкой вышел из кабинета. Стоявший у двери офицер охраны полковник Пономарев тотчас замер, коротко отдав честь. Сталин молча кивнул и не спеша пошел по длинному коридору в сторону лестницы, чтобы по ней спуститься на несколько ступенек вниз к двери своей квартиры, которая находилась на первом этаже.

«Тяжела ты, шапка Мономаха, – подумал полковник, провожая сочувствующим взглядом невысокую отдаляющуюся фигуру Хозяина. – Не дай Бог, умрет, что делать будем?» – И как бы испугавшись крамольных мыслей, тотчас застыл, вытянувшись, глядя выпученными глазами в зеленую стену напротив.

Глава 15

Полк четвертый день стоял в неизвестном местечке между Россошью и Харьковом. Судя по тому, что сохранившиеся кое-где разбросанные аккуратные хаты, окруженные пышными садами с уцелевшими возле них плетнями, с выглядывающими из-за них желтыми подсолнухами были непривычно ярко выкрашены в белый цвет, это была уже Украина. Особый колорит окружающей местности придавал высокий «журавель» у колодца посреди безлюдного хутора.

Гришке с парнями из других экипажей пришлось изрядно повозиться, вычерпывая из колодца воду с плавающими там мелким мусором и гнилыми деревяшками от сруба, вывороченного, должно быть, год назад взрывом артиллерийского снаряда. Зато вода в колодце оказалась неожиданно приятной, даже на вкус сладковатой, а не как всегда бывает – пресной. Танкисты по очереди ее пили звучными глотками прямо из металлического заржавленного ведра, шумно отдуваясь, как лошади на водопое. Они пили подолгу, с большим наслаждением, никак не могли насытиться такой вкусной водой, и только ломота в зубах от нестерпимо ледяной воды заставляла с превеликой неохотой отставлять запотевшее ведро.

А потом уставшие, грязные от непрерывных боев и пыльных продолжительных дорог танкисты купались в мелководной степной реке, где теплая, как парное молоко, вода доходила до колен. А еще Гришке в казачьем хуторе приглянулась ветряная мельница, которую до этого ему видеть никогда не приходилось, да и не ему одному. Она стояла на отшибе на бугре с неподвижно распростертыми крыльями, сильно обгоревшими в некоторых местах.

– Как из романа Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», – проговорил городской житель Ленька Бражников, издали рассматривая мельницу завороженными глазами. – Там один рыцарь печального образа совершал безумные подвиги ради своей возлюбленной.

«Я бы тоже ради Полины безумный подвиг совершил, не раздумывая, – сейчас же подумал Григорий, проявив после Ленькиных слов еще больший интерес к мельнице. – Полина, она ведь у меня такая… такая…»

Он не смог придумать, с чем ее сравнить, и от избытка нахлынувших на него чувств к любимой девушке вынул из кармана галифе губную гармошку, принялся наигрывать что-то очень веселое, ловко пританцовывая босыми ногами, лихо выбрасывая их в стороны.

– Ты сейчас, Гриша, знаешь, на кого похож? – засмеялся Ленька, глядя на выкрутасы товарища восхищенными глазами; немного помолчал и торжествующе выкрикнул: – На скомороха! Вот на кого! – И на всякий случай отбежал на безопасное расстояние, чтобы ополоумевший от любви (а он сразу раскусил, что в эту минуту двигало другом) Гришка не вздумал его догнать и в шутку навалять по шее.

…Сегодня утром Григорий случайно обнаружил на пожарище закопченный двухведерный чугун, в котором, по всему видно, до войны хозяева готовили корм для поросенка. Пока Ленька возился с рацией, чистил и смазывал пулемет, Григорий нашел себе занятие хоть совсем и не по душе, но просто необходимое в тяжелых полевых военных условиях: варил на костре замызганные, провонявшие и пропитавшиеся насквозь газойлем танкистские комбинезоны.

Сходив на реку, он принес оттуда в дырявом жестяном тазу жирной вязкой глины и привел в порядок потрескавшуюся, с вывалившимися из стенок обгорелыми кирпичами печурку, расположенную в вишневом саду в летней кухоньке. Заниматься мирными делами, от которых за два года войны Гришка успел отвыкнуть, ему было в охотку. Он до того расстарался, что снял сапоги, размотал влажные от пота портянки и теперь с удовольствием ходил по теплой выгоревшей на солнце траве, с наслаждением шевеля пальцами ног, ощущая подошвами приятный земляной холодок. От печурки пыхало жаром, и распаренный Григорий скинул еще и гимнастерку, стеснительно выставив на всеобщее обозрение свой мускулистый, но не загорелый торс.

– Гришка, – то и дело в шутку интересовались проходившие мимо танкисты, с улыбкой оглядывая его светлую, в гусиных пупырышках кожу, – в погребе загорал?

– Нет, у милашки в постели, – беззлобно огрызался Григорий, стараясь всем своим видом показать безразличное отношение к этим пустомелям, чтобы уж совсем не заклевали своими неуместными шуточками. – Подсказать дорогу туда? Или сами найдете?

– Сами найдем, – громко, но без всякой злобы хохотали танкисты и шли далее по своим неотложным делам, время от времени с загадочным видом оглядываясь на Гришку, хмуро поглядывающего им вслед.

Два влажных комбинезона, принадлежавшие Леньке и Илькуту, тщательно выстиранные крепкими руками парня, выполосканные в чистой речной воде, уже сушились, аккуратно расстеленные на горячей, прокаленной на солнце броне танка. Сейчас Григорий кашеварил, доводя до ума свой собственный комбинезон и своего командира, который по результатам дерзкого рейда был повышен в звании до старшего лейтенанта, а весь экипаж представлен к наградам – ордену Отечественной войны.

В это самое время подошел Ванька Затулин, беспечно помахивая подержанным оцинкованным ведром, держа под мышкой другой руки стеклянную бутыль емкостью в целую четверть, заткнутую деревянной пробкой.

– Леонид, – официальным тоном обратился он к Бражникову, с любопытством наблюдая за действиями Григория, ворошившего толстой палкой в кипящем чугуне распаренные комбинезоны, – айда со мной к полевой кухне за харчами. Я с собой вон и ведро прихватил с четвертью. Очень удобно, сразу на весь взвод и пшенной каши наберем, и чаю. Вчера раскопал в сарае, запасливые, по всему видно, хозяева здесь проживали. А то мы как дураки с котелками все ходим, по старинке, теперь совсем другое дело. Ты, Гриша, палку не тем концом держишь, ее надо… – все же не выдержал Ванька, чтобы не добавить в измывательство над товарищем свои пять копеек, и тотчас побежал, видя, что Григорий с самыми серьезными намерениями вынимает мокрую палку из кипящей воды. – Уж и пошутить нельзя! – крикнул он издали, щеря в добродушной улыбке крепкие зубы. – Какие мы нервные, оказывается!

Ванька с Ленькой ушли, дурачась, толкая друг друга плечами, по дороге.

Григорий подкатил к печке березовый пень, с отшелушившейся в некоторых местах белой корой, расположился на нем, удобно вытянув натруженные ноги. Хорошо было вот так бездумно сидеть и, жмурясь, долго смотреть в чистое голубое небо с льющимися сверху на землю яркими солнечными лучами; отмечая просто так, для себя, едва приметное дождевое облако, с чрезвычайной медлительностью надвигавшееся с юго-западной стороны. А потом опустить слегка затуманенные от окружающей красоты глаза, разглядывая небольшой, вольготно раскинувшийся в степи украинский хуторок.

Много можно обнаружить в нем изменений с довоенного времени. Например, в садах, где виднеются болезненно-белые сколы поломанных яблоневых и вишневых веток, теперь запрятаны наши танки, а за соломенными крышами редких уцелевших хат в небо щетинятся стволами зенитные орудия. Неподалеку от колодца расположена полевая кухня с суетящимися возле нее красноармейцами, танкистами. Оттуда теплый ветер приносит аппетитные запахи разваренного пшена, вареной говядины и душистый аромат лаврового листа.

– Эх, братцы, – вдруг услышал Григорий жизнерадостный молодой голос, доносившийся из соседнего сада, где размещался взвод пехотинцев, – такая девка мне в жены досталась. Вот уж повезло. Можно сказать, первая барышня на селе была. А до чего ж она меня любит! Ну и я ее, конечно, люблю, у меня до нее вообще никогда бабы не было, хоть и была возможность с любой в деревне переспать. Только никто мне окромя нее не нужен был, вот какая у нас любовь случилась.

Григорий по голосу угадал знакомого связиста, лопоухого конопатого паренька из какой-то отдаленной деревеньки, находившейся, по его словам, едва ли не на краю земли, недавно женившего, еще не успевшего пожить семейной жизнью, а потому безмерно скучавшего по своей жене и не стеснявшегося рассказывать товарищам о своих нежных чувствах к ней. И ни разу Григорий за время нахождения их полка здесь не слышал, чтобы хоть кто-то словом обидел этого простодушного паренька, неприлично обмолвился об их отношениях с женой, а наоборот, сослуживцы – мужики суровые, прошедшие огонь, воду и медные трубы, – слушали безмолвно, с затаенной завистью к чужому счастью.

Григорий заинтересованно прислушался, желая узнать историю до конца, как внезапно на улице раздалось громкое тарахтенье, поминутно прерывающееся глухими выхлопами, и в дыру в плетне в сад, неимоверно дымя, лихо заскочил мотоциклист в танкистском шлеме и с холщовой сумкой через плечо. Это был связной из штаба полка рядовой Серега Кулеватов, время от времени выполнявший заодно обязанности военного почтальона. Едва не наехав на Григория, он затормозил ногами, заглушил мотор и, не слезая с седла, сверкая синеватыми белками глаз на покрытом дорожной пылью лице, весело заорал:

– Гришка, зараза, давай пляши, тебе письмо пришло!

Григорий вскочил с пенька, ловко проделал несколько танцевальных движений и протянул руку.

– Не-е, – разочарованно протянул вымогатель Серега, кичившийся своей должностью, – так не пойдет. Ты давай на гармошке себе наяривай. А то ишь ты, по-легкому захотел отделаться.

Пришлось Григорию одновременно подыграть себе на губной гармошке и станцевать цыганочку. Зато Кулеватов настолько был впечатлен танцем парня, до того расчувствовался, что даже расщедрился оставить ему письмо, чтобы передать Ведясову, которому тоже писали из дома.

– Только ты меня смотри не подведи, передай, – строго-настрого наказал он и вновь укатил на своем «Одере», нещадно дымя неисправным мотором.

Григорий взглянул на конверт, что было большой редкостью, потому как обычно письма приходили в виде свернутых треугольников. Подобные конверты и почтовые карточки видеть ему уже приходилось не раз: на нем был изображен красноармеец в пилотке, с карабином за плечами. В руках воин держал тетрадный листок, на котором яркими красными буквами было написано: «Папа, убей немца!» и чуть ниже нарисован красный танк с алым знаменем. Под картинкой был твердый ответ любящего отца: «Выполню, сынок». По этой картинке Григорий догадался, что отправить письмо в столь патриотичном конверте настоял братишка Толик, сильно переживающий за жизнь старшего брата.

Григорий нетерпеливо надорвал конверт, бегло пробежал неровные строчки, написанные химическим карандашом. Мать писала, как всегда, о том, что у них все идет своим чередом, своими силами справляются с личным хозяйством, от которого почти ничего не осталось, немного посадили картошки, брюквы, репы, кое-что из овощей. А вот в колхозе дела обстоят в целом очень даже неплохо, беда только одна, что не осталось сильных и здоровых мужиков, приходится все делать руками слабосильных женщин: и сеять, и убирать урожай, и держать нескольких коров, и косить траву, и много еще чего, чем раньше бабы не занимались. Но он пускай не расстраивается, они переживут эту лихую годину, пускай воюет на совесть, чтобы побыстрее изгнать проклятого врага с родной земли.

Была приписка огромными каракулями и от Толика с Люськой, которые, несмотря на тяжелую, впроголодь жизнь в сельской глубинке, все же продолжали ходить в школу за четыре километра: сестренка горячо его целовала и просила себя беречь, а братишка интересовался, насколько мощный у него танк и сможет ли он дострелить до самого Берлина, чтобы убить главного фашиста Гитлера.

А далее вновь уже явственно звучал проникновенный озабоченный голос матери, которая за него очень радовалась, что он познакомился с хорошей девушкой, и давала свое материнское благословение на его чистые отношения с Полиной, ждала их после войны к себе домой и просила по возможности прислать ей фото со своей невестой. Заканчивалось же письмо простодушными, но, как видно, выстраданными душой словами, от которых у Григория защипало в глазах, по коже пошли мурашки, и сухие обветренные губы непроизвольно задрожали: «…и буду я тогда, старая бабка, сидеть на завалинке и нянчить ваших с Полиной детишек, своих родных внучаток. Вот оно и будет мне счастье на старости лет, сынок…»

Григорий поднял влажные глаза и увидел возвращавшихся гонцов за едой. Ванька щедро улыбался, неся ведро, над широким зевом которого вился заметный парок от горячей каши, а Ленька нес полную бутыль с щедро заваренным чаем, крепко прижимая четверть к груди.

– Из дома? – спросил Ленька, кивнул на конверт в его руках.

– От матушки, – с нескрываемой радостью на лице ответил Григорий, тыльной стороной ладони поспешно смазав по мокрым глазам. – Потом расскажу.

Ему нестерпимо захотелось поделиться содержанием письма с Полиной: он сел в траву и принялся ловко наматывать свежие портянки на бледные, покрытые темными волосами ступни, продолжая говорить:

– Леня, мне надо срочно отлучиться в медсанчасть, вернется от ротного командир, так ему и передашь, что, мол, Михайлов ушел в санчасть отнести письмо Илькуту. Уяснил? Вот и хорошо. Есть не буду, даже не начинай уговаривать.

Григорий сунул ноги в сапоги, быстро ополоснулся по пояс из деревянного потрескавшегося корыта нагревшейся на солнце водой и, уже на ходу надевая гимнастерку, позвякивая медалями, нетерпеливо сказал:

– Я пошел.

– Гриша, – остановил его Ванька Затулин, – возьми мой велосипед. Все быстрее.

Велосипед хозяйственный Ванька подобрал в Россоши, когда освобождали город. Он валялся посреди пустынной улицы, брошенный впопыхах толстым немцем, искореженный колесами немецкой же бронемашины, переехавшей его при отступлении пополам. Неудивительно, что в ремонте велосипеда принимал участие едва ли не весь полк: каждому хотелось приложить свою руку к мирной технике, а не к военной, надоевшей за долгие годы войны хуже горькой редьки. На минуту оторвавшись от боевых машин, они тайком прибегали к танку Ваньки, чтобы хоть пару раз крутануть какую-нибудь нужную гайку у велосипеда, и уходили вполне удовлетворенные своей работой в мирных целях. Так они соскучились по мирной жизни.

А потом танкисты по очереди раскатывали на исправном велосипеде по части, пока не вмешался сам командир полка, которому надоело столь безответственное поведение своих подчиненных, пообещав при случае отдать велосипед какому-нибудь гражданскому лицу. Расстаться с мирной техникой танкисты оказались не в силах, и велосипед теперь хранился у Ваньки Затулина на броне, тщательно завернутый в брезент.

– Думаю, Рябчев и слова не скажет, если даже и увидит, – сказал Ванька, все ж слегка беспокоясь за велосипед, сомневаясь в справедливости подполковника, – потому что ты поедешь на нем по делу.

Григорий не стал раздумывать, согласившись с доводами своего дружка: запрыгнул в седло и понесся по жухлой, пожелтевшей на солнце траве по хутору с такой скоростью, что у него на спине гимнастерка надулась пузырем от встречного ветра.

Вскоре он уже был в санчасти, брезентовые палатки которой размещались в заброшенном колхозном саду на окраине хутора. Между пушистых яблонь, увешанных зелеными недозрелыми плодами, бродили раненые, от безделья занимая себя разными мелкими делами: одни пришивали пуговицы, другие под вишнями в холодке курили, кто-то с душевной теплотой пел о России, а небольшая группа красноармейцев, окружив самодельный стол, оживленно и с интересом наблюдала за игрой своих раненых товарищей в шашки. Настоящие фишки им заменяли белые и черные пуговицы от больничных пижам.

Угадав со спины заряжающего Ведясова, Григорий направился к галдящей компании. Проходя мимо поцоканного пулями и осколками автобуса с красным крестом на облезлом от краски и успевшем проржаветь в нескольких местах металлическом борту, он увидел водителя, удобно расположившегося возле колеса. Красноармеец сидел, безмятежно вытянув ноги в сапогах; привалившись к колесу спиной, низко надвинув на глаза выцветшую пилотку с красной звездой, крепко спал, негромко посвистывая носом; правая рука у него была безвольно откинута в сторону, вывалившаяся из пальцев цигарка, догорая, дымилась.

«Сморило бойца, – подумал Григорий, взглянув в его сторону с сочувствием и пониманием. – Видно, только и выдалась ему свободная минута. А для солдата на фронте что самое главное? Конечно же, выспаться!»

Он прислонил велосипед к молодой яблоньке, негромко окликнул Ведясова. Но тот как стоял, внимательно наблюдая за игрой, так и продолжал стоять. Догадываясь, что товарищ еще не совсем оправился от контузии, Григорий подошел к нему вплотную, осторожно тронул за плечо. От его прикосновения Илькут как-то нервно вздрогнул и резко обернулся; но увидев перед собой улыбающуюся физиономию друга, сам заулыбался с такой искренней радостью, что со стороны можно было подумать, что они очень близкие родственники и не виделись по крайней мере не меньше года.

– Г-гри-ша-а, б-бра-атка-а, – мучительно долго растягивая слова, обрадованно сказал Ведясов, и они горячо обнялись, с нежностью похлопывая друг друга по спине ладонями. – К-как т-там н-наши, к-как р-ребя-аты? – спросил он, не сводя настороженных глаз с лица Григория, все время слегка подергивая головой, словно древний немощный старик. – Я п-по в-вам с-соску-учил-ся-а.

– Мы тоже, – ответил Григорий и с жалостью увидел, как Илькут предупредительно приложил ладонь к своему заволосатевшему уху, как всегда делают люди, очень плохо слышащие. – Мы тоже по тебе соскучились, ждем не дождемся, когда снова в строй вернешься, – уже громче сказал Григорий. – Понимаешь, о чем я говорю?

Илькут кивнул, но по его лицу было похоже на то, что на самом деле он ничего не расслышал, а кое-что разобрал по губам.

– У него тетрадь в кармане, – подсказал Гришке стоявший рядом молодой красноармеец с перебинтованной головой. – Мы с ним когда разговариваем, я пишу ему слова на листе. Он у нас как бухгалтер, – беззлобно пошутил он и дружески хлопнул Илькута по спине. – Мировой у вас друг! На такого всегда можно положиться.

Григорий одарил шустрого всезнающего бойца благодарным взглядом, вынул из кармана письмо и молча передал Ведясову.

– П-пой-ду, п-по-чит-таю, – сказал Илькут. – Х-хо-чу п-по-быть од-дин. Из-звини-и, Г-гри-ша.

В это время откинулся полог одной из палаток, и оттуда вышла медсестра с маской на лице, туго покрытая светлой косынкой. На ее облезлом белом халате спереди были бурые пятна крови. Увидев стоявшего в одиночестве Григория, она вновь юркнула в палатку, и через минуту оттуда вышла Полина, на ходу снимая халат и маску с лица.

– Мне Ольгуша передала, что ты здесь, – сказала она, подходя, вытирая тыльной стороной ладони потное, бледное лицо, выглядевшее очень усталым, с синими кругами под ввалившимися глазами. – Как там самочувствие у Дробышева? – поинтересовалась Полина уже как фельдшер, с откровенной любовной привязанностью разглядывая счастливое от встречи с ней лицо Григория. – Рана у него легкая, думаю, скоро совсем поправится. А вот вашему товарищу Илькуту повезло меньше, месяца два ему придется восстанавливаться. А то и все три.

Григорий поглядел в сторону, где прямо на траве расположился Ведясов, привычно поджав под себя ноги. Сейчас он был похож на самого настоящего буддийского божка, – широкоскулый, с раскосыми глазами. Он внимательно читал письмо, напряженно шевеля припухлыми губами, а по похудевшим, но все еще широким щекам у него катились слезы.

Григорий перевел слегка затуманенный взгляд на Полину, и она, взглянув в его глаза, внезапно почувствовала, что опасно в них тонет, ноги заметно ослабли, и не было у нее больше сил сопротивляться извечному жизненному закону – влечению друг к другу женщины и мужчины. Ей захотелось остаться с любимым наедине.

– Гриша, – тихо попросила Полина, – прокати меня на своем велосипеде.

Пока Григорий выводил велосипед из сада, девушка сбегала в палатку, чтобы оставить халат, а когда вернулась, выглядела уже посвежевшей, успев, всего лишь за какую-то минуту навести на пухлые щечки румяна и слегка подкрасить глаза. Она села к нему на раму, до дрожи во всем теле ощущая своим крошечным ухом его прерывистое горячее дыхание.

– Поехали! – жизнерадостно воскликнула Полина и от избытка чувств принялась болтать ногами в тяжелых сапогах. – Ой, так здорово!

Вскоре они выехали за хутор. Здесь, на приволье, летали бабочки, стрекотали кузнечики, звучно тетекали в траве невидимые перепелки, кричал в дальних ольховых кустах дергач, пели птицы. Небольшая туча, которую Григорий заметил еще с утра, как видно, уже успела сполна напитаться влагой, неожиданно нагнала их на бугре, пролилась скоротечным слепым дождем, и тотчас в теплом воздухе, наполненном мириадами микроскопических капель, возникла яркая сочная радуга, выгнувшись коромыслом по голубому небу с севера на юг.

– Поворачивай к мельнице! – звонко крикнула Полина, с нарочитым испугом втягивая голову в плечи, и стала помогать ему крутить педали, сверху нажимая своей ногой на его сапог.

Оставив велосипед снаружи, они с хохотом, взявшись за руки, побежали к зияющему в разрушенной стене проему. Подход, непролазно заросший бурьяном и крапивой, их пыл не охладил, а наоборот, веселил еще больше.

Внутри заброшенной мельницы стены были покрыты мучным налетом, словно изморозью, остро пахло ржаной пылью, мышами, а еще едва уловимым душистым запахом давно скошенного разнотравья. Ориентируясь на этот запах, Григорий вывел Полину к небольшой копне сухого разворошенного сена в самом дальнем углу помещения. Все так же продолжая держаться за руки, они упали в траву на спину. Глядя в высокий потолок, Григорий принялся с жаром рассказывать любимой девушке о присланном матерью письме, о ее сокровенных желаниях и пожеланиях.

– Очень ты моей матушке пришлась по душе, – сказал он и смолк, мысленно вернувшись в родное село, где ждали его возвращения с невестой мать, и, конечно же, любимый братик и сестренка. – А еще мама у меня любит вальс «На сопках Маньчжурии», – помолчав, с улыбкой сказал Григорий. – Как-то до войны на юбилей Октябрьской революции приезжал к нам из районного центра духовой оркестр, и мама с отцом тогда танцевали до упаду, все никак не могли натанцеваться.

– Ты знаешь, Гриша, – Полина проворно стала на колени; упираясь руками в сено, нависая над парнем обширной грудью, заглядывая в его лицо подкрашенными, чуть смазанными дождем темными сияющими глазами, – а ведь я тоже люблю этот вальс.

– Таких совпадений не бывает, – обрадованно засмеялся Григорий, – значит, точно ты моя женщина.

С непривычным для себя волнением он вынул из кармана губную гармошку, принялся негромко наигрывать вальс «На сопках Маньчжурии». В замкнутом пространстве старого хозяйственного здания, мягко отражаясь от почернелых от времени бревенчатых стен, голос гармоники звучал загадочно и таинственно.

Полина, не сводя с Гришки восхищенных глаз, торопливо поднялась, плавным, изящным жестом подала ему свою узкую ладонь.

– Могу я пригласить своего кавалера на вальс? – спросила она, жеманно вытягивая губы трубочкой, как бы изображая из себя барышню-недотрогу. – Уж вы, пожалуйста, не откажите бедной девушке, влюбленной в вас до… умо-помра-чения.

Григорий с небывалой нежностью обнимал Полину одной рукой за талию, в другой держал гармонику, играя вальс с таким воодушевленным чувством, с каким еще никогда не играл даже на гармошке. Они долго кружились; уже стихла музыка, но у них в головах она еще продолжала мило звучать, и только устав от непрерывного движения в течение нескольких минут, они, обнявшись, упали на теплое сено, как на свадебное ложе.

Глава 16

К исходу шестых суток полк подняли по тревоге: поступил приказ немедленно выдвигаться к линии фронта, который проходил отсюда в пятидесяти километрах. И сразу же хутор, до этой минуты живший размеренной, в чем-то даже чуточку беззаботной жизнью, многоголосо загудел, словно растревоженный пчелиный улей.

Стали прибывать могучие тягачи, натужно таща за собой дальнобойные орудия, обычные рабочие трактора с открытыми верхами тянули орудия меньшего калибра. Строились в маршевые роты пехотинцы и тотчас уходили на Запад, откуда доносились приглушенные расстоянием разрывы. Все так же громко тарахтя неисправным мотором, чихая сизыми выхлопами дыма, куда-то промчался на своем «Одере» связной Серега Кулеватов. Из садов и левад, безжалостно ломая сучья, сваливая наземь и корежа гусеницами кое-где еще уцелевшие коричневые плетни, взрыхляя мягкие, податливые от былой ухоженности огородики, танкисты выгоняли боевые машины, выбираясь наикратчайшим курсом на проселочную пыльную дорогу, чтобы привычно занять место в походной колонне.

Григорий, ориентируясь по жестам стрелка-радиста Леньки Бражникова, аккуратно сдал назад, чтобы не разворотить кормой танка летнюю печку, которую недавно с такой любовью отремонтировал. Осторожно въехал задом в узкое пространство между молодыми яблоньками и грушами и, только убедившись, что курчавившийся зеленью и розовыми мальвами сад не пострадал, уверенно направил машину вперед в обширную рваную дыру в покосившемся, но исправном плетне, выбираясь на уличный простор, словно огромный серый от пыли неуклюжий слон из посудной лавки. С интересом наблюдавшие за его короткими перемещениями в небольшом палисаднике танкисты, сидевшие на броне, ждавшие команды начала движения, от души захлопали в ладоши.

– Ювелир! – блаженным голосом заорал Ванька Затулин, слегка завидуя в душе ловкости и умению своего друга механика-водителя, и, вытянув руку, показал Григорию большой палец. – Знатная работа, братка!

Григорий проворно выбрался из танка, сцепил широкие ладони над головой, потрясая ими, принялся с шутливым наигрышем раскланиваться во все стороны, как будто он стал победителем в некоторой забавной игре, и благодарил зрителей за бурные овации. Глядя на его шутовское выступление, танкисты еще больше оживились, подыгрывая отчаянному парню, принялись от души хлопать и по-разбойничьи свистеть, сунув грязные, пропитавшиеся соляркой пальцы в рот.

Неизвестно, как долго продолжалось бы охватившее танкистов веселье, не появись в это время старший лейтенант Дробышев в сопровождении тщедушного паренька в великоватой для него пилотке, которая то и дело сползала на его глаза. Это был знакомый Григорию связист, который позавчера рассказывал сослуживцам о своей жизни с молодой женой. Он шел семенящей походкой сбоку Дробышева, крепко держа за ремень перекинутый через плечо ППШ, поминутно заглядывая в суровое лицо командира, что-то все время взволнованно говорил. Смех тотчас оборвался, и все принялись с настороженным вниманием наблюдать за ними, заранее подозревая, что сейчас произойдет что-то не совсем приятное.

– Наш новый заряжающий, – сказал, подходя, Дробышев, поморщившись, как от зубной боли. – Вместо Ведясова, который в медсанбате, похоже, надолго застрял. – И видя, что танкисты его новость приняли с молчаливым неудовольствием, добавил: – Рябчев распорядился. Прошу любить и жаловать.

Паренек поспешно шагнул вперед; по всему видно, догадываясь, что он пришелся танкистам не ко двору, вымученно улыбаясь, громко сказал, чтобы услышали все:

– Меня Семен зовут, а фамилия Вихляйкин. Я родом из деревни Вихляйка. Это на Сахалине. У нас в деревне все Вихляйкины, как-то так вот повелось исстари.

Кто-то протяжно присвистнул от удивления, и вновь наступила мрачная тишина. Сочувствуя ни в чем не повинному парню, которого, быть может, даже не по своей воле назначили быть у них в экипаже новым заряжающим, Григорий с напускным почтением протянул ему руку.

– Ну, здорово, Семен Вихляйкин. Наслышаны мы о твоих амурных делах, наслышаны. Ведь это ты недавно рассказывал ребятам о прекрасной семейной жизни с супругой?

– Я, – не стал отрицать парень, обрадованно блеснув шальными глазами. – Моя Вейка, она по национальности нивха, народность такая у нас там проживает. Очень красивая, – сказал он и сглотнул слюну, видно, представив в мыслях свою жену с необычным именем Вейка, которая была у него не простой девушкой, а нивхой.

Для танкистов это прозвучало почти как нимфа, и они уважительно закрутили головами, с откровенным любопытством разглядывая плюгавенького парнишку, которому досталась в жены сказочная мифическая баба.

– Ну ты, паря, и орел, как я погляжу, – с минуту помолчав, высказал общую мысль механик-водитель третьего взвода дядя Митя, спокойный, рассудительный мужчина в годах, пользующийся безмерным уважением у танкистов полка. – Это надо же, – хмыкнул он, как видно, все еще пребывая под впечатлением, – такую себе жинку отхватил.

Дробышев, в свою очередь тоже слегка потрясенный услышанным, недоверчиво переводил хмурый взгляд с одного на другого. Тут ему на глаза попался только что подошедший со стороны сада Ленька, который еще ни сном ни духом не ведал о том, что у них в экипаже объявился новый заряжающий.

– Бражников, – распорядился старший лейтенант, – введи рядового Вихляйкина в курс дела, чтобы минимум через час он знал все названия снарядов и свою работу заряжающего. – И заметив, что стрелок-радист хочет что-то сказать, сурово пресек: – Отставить разговорчики! Время пошло!

Не успели Ленька с Семеном скрыться в башенном люке, как большая группа танкистов мигом собралась около танка Гришки, с интересом прислушиваясь к разговору внутри, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Семен Вихляйкин оказался до того дотошным парнем, что даже тихий интеллигентный Ленька Бражников начал на него сердито покрикивать, чтобы он «сбавил обороты».

Григорий, не принимавший в общем веселье участия, в расстроенных чувствах ходил взад-вперед возле танка, в раздражении сшибая носками сапог желтые метелки сурепки. Тягостно ему было думать о том, что вряд ли они теперь когда-нибудь смогут увидеться с добродушным, улыбчивым Илькутом, которого после выздоровления, скорее всего, отправят в другую часть, а может быть, и вовсе комиссуют из армии. Но больше всего Григория брала досада, что нет у них времени попрощаться с товарищем, с которым пришлось на войне столько претерпеть и пережить всего, что другим людям и на сто лет этого хватит: и горе вместе мыкали не один год, и радости делили на всех, жили как единая семья.

Еще более яростно размахнувшись ногой, чтобы в очередной раз поддеть ненавистную сурепку, Григорий случайно обратил внимание на странного вида красноармейца на противоположной стороне улицы, одетого в какую-то чудную просторную гимнастерку, до того широкую, что при отсутствии ремня она болталась на нем, как женская сорочка. К тому же человек был раскосмаченный, без привычного головного убора и передвигался какими-то странными зигзагами, стараясь держаться в тени плетней с тяжело свисавшими через них ветками, огруженными мелкими зелеными яблоками. Красноармеец то бежал, как будто куда-то торопился, то, запыхавшись, переходил на быстрый шаг и все время оглядывался, словно от кого-то скрывался. Это, собственно, и привлекло внимание Григория; он перестал слоняться, замер, с интересом приглядываясь к такому необычному поведению незнакомого красноармейца.

– Парни! – радостно закричал через минуту Григорий, наконец-то разглядев в этом странном человеке своего заряжающего. – Ведясов идет!

Илькут тоже их увидел, принялся издали лихорадочно размахивать руками, заметно прибавил скорости. Его встретили одобрительными возгласами, мигом окружили, принялись дружески похлопывать по похудевшим, костляво выпирающим плечам, по мокрой от пота спине.

– Илька, черт, каким тебя ветром к нам принесло?

– Ведясов, ты надолго или временно?

– Что, паря, попрощаться прибежал?

– А мы опять в бой уходим! Ты с нами или как?

Ведясов, блаженно улыбаясь, не успевал крутить по сторонам головой, глядя воспаленными глазами на мелькавшие перед ним довольные лица товарищей, иногда задерживая свой пристальный, напряженный взгляд у кого-нибудь из говоривших танкистов на шевелившихся губах, стараясь понять, о чем он говорит.

– Э-э, братка, – разочарованно протянул Григорий, морща свое темное от загара лицо в страдальческой мине, – да ты, оказывается, еще не выздоровел. Ты зачем здесь?

Он самовольно вынул у Ведясова из кармана тетрадь, быстро написал свой вопрос.

– Г-гри-иша-а, – заикаясь, все так же мучительно растягивая слова, с теплотой в дрожащем голосе ответил Ведясов, – я х-хочу-у с в-ва-ми-и и-ид-ти-и… в бой! – Последнее слово он выговорил резко, отчетливо и замер, заискивающе заглядывая в хмурые глаза приятеля, ожидая его ответа.

– Какой из тебя боец? – медленно багровея от охватившего его сильного душевного волнения, сказал Григорий, потом вспомнил, что Ведясов не слышит, и опять взялся за тетрадь, раздраженно выхватив ее у того из рук, размашисто написал: «Какой, к черту, из тебя боец?»

– Б-бо-боец ч-что н-надо, – твердо ответил Илькут, грозно свел свои широкие лохматые брови, открыто взглянул в его лицо. – Т-ты н-не д-ду-май, я с-справ-люсь.

В это время прибежал от ротного запыхавшийся Дробышев. Увидев Ведясова, ошарашенно застыл на месте.

– Т-ты откуда? – сам заикаясь от неожиданности, спросил он, с удивлением разглядывая своего заряжающего. – С-сбежал из медсанбата?

Слово «медсанбат», которое Ведясов в последние дни слышал очень часто, он разобрал по губам сразу, радостно и быстро закивал.

– Т-ты м-меня-а, к-кома-ан-ди-ир н-не с-спи-сы-вай, б-бу-ду-у с в-вами-и с-сра-ажать-ся д-до к-кон-ца-а, – сказал он, не сводя просящего, полного надежд взгляда с растерянного лица старшего лейтенанта, обуреваемого противоречивыми мыслями. Неожиданно глаза Ведясова повлажнели, из них выкатилась скупая одинокая слезинка. – Н-на-азад я н-не с-сог-глас-сный в-возвра-а-щать-ся-а, П-пе-тя.

Дробышев еще какую-то секунду продолжал смотреть на Илькута (по лицу старшего лейтенанта стремительно пробегали тени сомнений), внезапно он выбросил вперед под самый нос заряжающего свой крепкий, твердый, как свинцовая бита, кулак.

– Б-бро-не-бой-ный! – торопясь, и от этого заикаясь еще сильнее, ответил Ведясов.

Тогда Дробышев поднес вплотную к его лицу короткопалую широкую ладонь с растопыренными обрубковатыми пальцами.

– О-ос-ко-лоч-чный, – вновь, торопясь, ответил Илькут и заулыбался, догадываясь, что командир все же склонен принять его вновь в экипаж.

Старший лейтенант порывисто притянул к себе за плечи похудевшую фигуру Ведясова, решившегося на отчаянный шаг, несмотря на болезненную контузию, крепко обнял, потом разыскал повлажневшими глазами механика-водителя и распорядился:

– Михайлов, отправь Семена назад в часть, а Ведясов пускай занимает свое боевое место. Объясни ему! И вообще… – не найдя, как видно, подходящих слов, розовея от волнения, он обреченно махнул рукой и отвернулся.

Поступила команда «по машинам», и танкисты, воспринявшие нелегкое решение Дробышева с полным одобрением, побежали к своим танкам, на ходу по-быстрому пожимая потную дрожащую руку Ведясову, с дружеским почтением тыча его кулаками в бока, одаривая счастливого парня щедрыми улыбками.

В конце улицы, поднимая за собой небольшое коричневое облако пыли, показался медсанбатовский автобус с красным крестом на борту. Неистово сигналя клаксоном, он на приличной скорости приближался, ловко объезжая неглубокие осыпанные по краям воронки. Экипаж Дробышева, направившийся было к боевой машине, остался на месте, с беспокойством дожидаясь, когда громыхавший рессорами автобус подъедет.

– П-по м-мо-ю ду-ушу, – сказал Ведясов, и его глаза, минуту назад сиявшие от радостного чувства его сопричастности к боевым делам товарищей, как-то сразу потухли, а широкое лицо заметно осунулось. – Н-но я, П-пе-тя-а, н-не п-пое-еду, – категорично заявил он. – Л-луч-ше з-заст-ре-люсь.

– Не суетись, – обронил вполголоса Дробышев, на секунду забыв про контузию заряжающего, быстро развернул его и подтолкнул по направлению к танку. – Затаись!

Ведясов мгновенно сообразил, что от него требуется: проворно забрался на танк и скрылся в башне, громыхнув люком, запирая его изнутри.

Автобус еще не успел до конца остановиться, а дверь уже распахнулась, и из салона на ходу выпрыгнула Полина, на сей раз одетая не в привычную юбку, а в широкие галифе, со сбитой набок пилоткой, с выбившимися из-под нее спутанными волосами. Она быстрым, размашистым шагом направилась к танкистам, но на полпути перешла на бег, вскидывая слегка в стороны ноги в тяжелых сапогах.

– Гриша! – вскрикнула она каким-то стонущим, тоскливым голосом, так что у Григория от ее голоса по коже пробежал колючий холодок, несмотря на устоявшуюся жару. – Гриша! – Полина охватила его шею горячими руками, прижалась к нему, дрожа распаренным телом, замерла.

– Ну что ты, моя горлинка, – растрогался до слез Григорий, осторожно взял ее полыхавшее жаром лицо в свои ладони, слегка отстранил и впервые за все время их нечастых встреч, не стесняясь, поцеловал на людях в губы. Затем прижал ее голову к своей широкой груди, аккуратно заправил дрожащими пальцами ее выбившиеся волосы под пилотку.

Дробышев, неловко переминаясь с ноги на ноги, негромко кашлянул в кулак, тихо повернулся и, отчего-то ступая не всей подошвой, а на носки своих растоптанных сапог, украдкой направился к танку, в последний момент успев ухватить застывшего с открытым ртом Леньку за рукав комбинезона и потянуть за собой. При этом он взглянул на стрелка-радиста такими глазами, что тот стушевался и безропотно пошел следом, время от времени оглядываюсь на влюбленных.

– Думала, уже не успею, – зарываясь заплаканным лицом в Гришкин выстиранный, облезлый от долгой эксплуатации комбинезон, который все равно продолжал источать слабый запах машинного масла и солярки. – Я как от Илькута узнала, что вы сегодня уходите в бой, так места себе не находила. Вот и выпросила сегодня у начальства ненадолго автобус, чтобы тебя проводить. Кстати, Илька где?

– В танке от тебя прячется, – улыбнулся Григорий, – боится, что его назад в медсанбат заберут.

– Не заберут. Наш майор медицинской службы сказал, что это его выбор. Ведь он сбежал не в тыл, а на фронт. Вы же боевые друзья, ребята, и он никогда себя не простит, если, не дай бог, что с вами случится. Правда ведь? – Девушка обеспокоенно заглянула в затуманенные, потемневшие от любви к ней глаза Григория с повисшими на ресничках прозрачными капельками.

– Михайлов, – громко позвал высунувшийся по пояс из башни Дробышев, – пора!

Танки, стоявшие в колонне перед машиной Григория, оглушающе взревели двигателями, наполняя рокотом висевшую над хутором зыбкую тишину, лязгая траками по сухой каменистой почве, двинулись на Запад в сторону фронта.

– Пора мне, – заторопился Григорий, в последний раз крепко поцеловал Полину в губы, побежал к своему танку; на ходу обернулся и помахал ей рукой, крикнул, осиливая нарастающий металлический скрежет и гул: – После боя увидимся-а-а!

Полина, сложив ладони рупором, чтобы выходило громче, ответила:

– Мы тоже через три часа выступаем следом за вами-и-и!

И опустив руку на уровень живота, незаметно перекрестила его мелким крестиком.

Давно уже проехали мимо девушки грозные машины с суровыми лицами находившихся в них танкистов, а она все продолжала одиноко стоять на проселочной дороге, посреди опустевшего хутора, неотрывно глядя туда, где за околицей у горизонта вилось, постепенно растворяясь в теплом воздухе, пыльное облако, поднятое колонной наших танков, вновь уходивших в бой.

Глава 17

Поле предстоящего боя представляло собой раскинувшийся на огромном пространстве высокий пологий холм, который местные жители именовали Большой Бугор. До войны колхоз здесь выращивал свеклу, на плодородной земле она вырастала всегда крупной и сладкой. Теперь обширное, безбрежное поле, которое целиком невозможно было объять глазами, заросло непроходимыми дебрями полынка и седого ковыля, с разбросанными в беспорядке тонкими молодыми березами и ясенем, семена которых непонятно откуда занесло сюда ветром.

Поговаривали, что в стародавние времена, когда существовала Киевская Русь, на этом месте после сражения с ворогами будто был похоронен с почестями Великий князь Аргольд, и Большой Бугор это не что иное, как насыпанный десятками тысяч воинов высокий курган на его могиле.

По правую руку от Большого Бугра на высоком речном берегу виднелся сгоревший хутор. Ближе к полю, на окраине хутора, на меловой горе, искристо сияющей в лучах солнца, стоял приземистый кирпичный храм, некогда пятиглавый и, должно быть, ранее имевший позолоченные купола, а сейчас наполовину разрушенный, покрытый потемневшим от времени и от дождей шифером с зелено-синими проплешинами мха. К храму впритык примыкала высоченная, мрачная от того, что в восемнадцатом году лишилась своего благостного голоса в виде большого медного колокола, с узкими полукруглыми проемами звонницы колокольня.

В революцию всю церковную утварь не имеющей особой ценности вместе со старинного письма иконами вывезли на нескольких подводах на Большой Бугор, свалили в общую огромную кучу и, облив из ведра керосином, сожгли, развеяв пепел по ветру, а остатки запахали лемехами тракторов «Фордзон», чтобы у людей не осталось даже памяти. А вот сам храм, добротно выстроенный старыми мастерами из обожженного кирпича, который выстоял, несмотря на то, что его несколько раз пытались разрушить, все же решили оставить под хозяйственные нужды, разместив в алтаре кузницу, а в средней части в главном приделе Михаила Архангела машинно-тракторную станцию.

С годами копоть и сажа покрыли стены плотным темным налетом, скрыв под собой фрески со святыми, а в храме, где раньше пахло воском и душистой смолой восточных деревьев – ладаном, поселился острый устойчивый запах отработанного технического масла, окалины и горелого железа.

Сейчас Большой Бугор, хоть и располагался на нейтральной полосе, имел стратегическое значение и именовался на военной полевой карте как высота 76.8. Что творилось на противоположной стороне холма, где засели немцы, было скрыто его пологой вершиной.

Мутный голубой рассвет с небесной прозеленью, с узкими вытянутыми нагромождениями чуть подсвеченных розовым светом восходящего солнца облаков, медленно входил в свои права, а советские танки уже стояли на исходных позициях в боевом порядке. От свекольного поля их отделяла лишь извилистая кайма низкорослых кустарников шиповника и дикой смородины, вытянувшаяся у основания жидкой длинной полосой, скрывающаяся где-то в туманной дымке у речного берега.

– Тишина, как утром на рыбалке бывает, – негромкий сказал Григорий, неотрывно глядя в приоткрытый люк, прислушиваясь к недалекому крику перепела. – Так и ждешь, что сейчас рыба всплеснет.

– Ага, – так же негромко, стараясь не потревожить тишину, с хрипотцой от пробиравшего слегка утреннего холодка, ответил Ленька. – Только мне кажется, что сейчас куранты заиграют на Спасской башне.

На самом же деле произошло то, что и должно было произойти на войне: неожиданно позади танков заработала дальнобойная дивизионная артиллерия, над головами с нарастающим звуком в сторону неприятеля полетели смертоносные снаряды. Канонада была такая, что Григорий с Ленькой тотчас забыли о своей мечте о спокойной мирной жизни, внутренне подобрались, привычно настроившись на военный лад, когда посторонние мысли покидают голову, и начинаешь думать только о предстоящем сражении. Немцы, которые, по всему видно, тоже готовились к артподготовке, но немного с ней запоздали, незамедлительно открыли ответный огонь: частые и мощные разрывы стали происходить со всех сторон, хлеща по броне комьями земли и металлическими осколками, раскачивая тяжелую махину, как детскую игрушку.

– В-вот п-пря-амо на п-празд-ни-ик ж-жиз-ни-и п-по-попал, – сильно заикаясь, вновь оказавшись в привычной для себя обстановке, находясь в приподнятом настроении от чувства своей значимости в родном экипаже и от того, что даже сквозь его болезненную глухоту к нему в сознание проник далекий, едва различимый гул канонады, оживленно проговорил в ларингофон Ведясов. – А т-то в м-мед-са-анбат-те л-ле-жи-ишь, к-как б-бур-жу-уй н-не-д-до-би-итый. А т-тут оч-чень д-даже в-весе-ело.

– Веселее не бывает, – хмыкнул Ленька, бросив косой взгляд на Григория, и тотчас приник к пулемету, потому что в этот момент старший лейтенант Дробышев поспешно выкрикнул: – Вперед!

Григорий включил, как всегда помогая себе коленом, первую скорость, прибавил газ и уверенно направил танк напрямую через разросшиеся кусты. В душе ему было очень жаль поломанных веток, тонких хрупких стволов беззащитных перед бездушной грозной машиной трепетных деревцев, которые после того, как их переехали тяжелые танки, восстанавливаться будут долго и болезненно. Но сложившаяся на эту минуту обстановка требовала быстрых решений, и ни один механик-водитель не имел права усомниться в своих действиях.

Боевые машины легко преодолели неширокую полосу кустарников, выбрались на оперативный простор, наматывая на гусеницы жирные комья земли, проворно побежали по полю к вершине холма. Снаряды невидимого противника ложились густо, осколки секли броню, и в какой-то момент вновь отличился заряжающий Ведясов.

– К-ка-ажет-ся-а м-мы г-гор-им, к-ко-м-ман-ди-ир, – заплетающимся языком, от волнения заикаясь еще сильнее, выговорил он в переговорное устройство, вдруг почувствовав обостренным нюхом едва различимый прогорклый запах дыма, еще не успевший заполнить боевое отделение. – К-как п-при-нял?

– Михайлов, стой! – крикнул Дробышев. – Всем тушить пламя!

Впереди, насколько хватало глаз, немцев видно не было, экипаж проворно выбрался из танка: в руках Григорий держал огнетушитель, Ведясов – стеганый ватник, Ленька и Дробышев – брезентовые вещмешки. Дымился моторный отсек, слабо колеблясь, из него уже выбивался голубой огонек.

– Вот сволочи, – озвучил общую мысль Григорий, – все же подожгли.

Экипаж с лихорадочной поспешностью принялся сбивать огонь, пеной заливая начавшую нагреваться броню.

Рядом остановился танк Ваньки Затулина, с лязгом откинулся люк, показалась голова лейтенанта Мельникова, его командира. Придерживая правой рукой шлемофон, то и дело пригибая голову от грозно свистевших вокруг снарядов, он крикнул:

– Помощь нужна?

Дробышев махнул рукой, давая понять, что справятся сами, вновь лязгнул металлический люк, и танк уехал. Вскоре пламя было сбито. С распаренными от жары лицами, перепачканными копотью и сажей, танкисты заняли свои места.

– Больше ход! – скомандовал Дробышев, устало вытирая рукавом потное лицо с сочившимися по нему грязными струйками. – И будьте внимательнее! Мы здесь не на прогулке.

– Это мы уже поняли, – ответил с ухмылкой Ленька, возбужденный недавним сражением с огнем, и, немного помолчав, уже с грустью добавил: – Что бы мы без Ильки делали.

Танки, с высоты птичьего полета похожие на неуклюжих майских жуков, матово отсвечивая малахитовыми панцирями, боевой линией карабкались вверх по склону. Сопровождаемые многочисленными разрывами мин и снарядов, они упорно продвигались вперед, и лишь один из танков, которым командовал младший лейтенант Георгадзе, остался недвижим, источая черные клубы дыма. Экипаж, не успевший пострадать от взрыва боекомплекта, торопливо уходил по склону вниз, неся на брезенте тяжелораненого командира.

До вершины Большого Бугра оставалось совсем немного, когда на горизонте показались вначале скошенные башни немецких танков, а уж потом и все они полностью, с каждой минутой увеличиваясь в габаритах.

– Фтиу! – присвистнул пораженный их количеством Григорий, попробовал было пересчитать, но на пятидесятой машине сбился со счета и чертыхнулся, впервые в жизни матерно выругавшись.

Ленька, до этого дня также не видевший одновременно такого количества вражеских танков, находившихся в одном месте, тоже пробурчал что-то нелицеприятное в их адрес, но довольно сдержанно, ибо не пристало интеллигентному человеку вслух говорить подобные гадости.

Серые коробки грозных немецких танков «Тигр» и «Пантера» двигались навстречу неумолимо, как асфальтовый каток. До них было чуть более километра, и немецкие танкисты, крепко уверовавшие в превосходство своих пушек по дальности стрельбы, с ходу открыли беглый огонь. Теперь вместе с разрывами артиллерийских снарядов совсем близко от наших Т-34 стали рваться снаряды их танковых пушек.

– Вот тебе, бабка, и Юрьев день, – недовольным голосом, в котором отчетливо слышались неприкрытые тревожные нотки, пробормотал Дробышев. И даже заряжающий Ведясов, который в силу размещения своего боевого места внутри машины не мог видеть немецкие танки и уж тем более слышать рокота их моторов, что-то промычал.

Григорий с Ленькой вкупе с Ведясовым и Дробышевым, другими танкистами полка, которые не менее их были поражены вступившей с ними в противоборство механической железной армадой Третьего рейха, сколько угодно могли ругаться, но изменить соотношение сил они при всем своем желании не смогли бы. Никто из них не знал о том, что в результате игры двух разведок, со стороны советского командования как бы произошла утечка секретной информации о том, что на этом участке фронта Красная армия готовится к полномасштабному наступлению, и запаниковавшие немцы быстро перебросили сюда дополнительно три танковых полка, сосредоточив в этом месте более 140 машин.

У нас же в полку было 35 танков: три роты по десять машин, танки командира полка подполковника Рябчева, начальника штаба полка подполковника Кривеца и три машины управления бригады. Даже по самым скромным подсчетам выходило, что на один советский танк Т-34 приходилось четыре немецких, и исход предстоящего сражения зависел в основном от военного искусства самих танкистов.

– Дорожка! – справившись с охватившим волнением, сказал в переговорное устройство Григорий, выехав на ровную, удобную для стрельбы местность.

– Больше ход! – ответил Дробышев, решив приблизиться к вражеским машинам настолько, чтобы исключить вероятность промаха из-за длинной дистанции и разить «Тигры» и «Пантеры» с наибольшим успехом.

Через минуту прогремел выстрел, Григорий радостно закричал:

– Верно, цель подбита!

Продолжая на ходу прицельно стрелять по противнику, танки неумолимо сближались. С советской стороны горело уже более десяти танков, а с вражеской более двух десятков, но они все так же продолжали ползти навстречу, словно туча прожорливой саранчи, и не видно было им конца. Дистанция стремительно сокращалась.

Над полем стоял сплошной рев танковых моторов, лязганье механизмов гусениц, дикий скрежет развороченного металла, оглушающий грохот от взрывов и выстрелов из пушек в упор, отчего сворачивало башни, скручивало орудие, лопалась мощная броня, горевшие танки разрывало от боекомплектов, и воздух тотчас оглашался жутким воем отлетевшей далеко в сторону тяжелой башни, которая с легкостью вращалась, как авиационный пропеллер, самостоятельно катились по полю опорные катки, похожие на рассыпанные бусы.

Григорий, напряженно следя за полем боя, успевал видеть все происходящее в радиусе его обозрения: вот из подбитого Т-34 выскочили механик-водитель сержант Торопцев и заряжающий Серко и сразу же схватились в смертельной рукопашной схватке с немецкими танкистами, которые в эту минуту тоже покинули горевший «Тигр»; вот лейтенант Димка Курдюмов в упор из нагана расстрелял троих немецких танкистов и сам тут же упал, наискось пробитый пулеметной очередью; вот от взрыва под днищем опрокинулся на бок танк водителя-механика Жорки Пудовкина, тотчас загорелся, а еще через минуту взорвался, не оставив никакой надежды на спасение экипажа.

Дробышев успел подбить еще два немецких танка, как очередной снаряд, выпущенный «Пантерой» с правой стороны, ударил под башню, срикошетил и с противным свистом улетел куда-то в поле.

Григорий только подумал о том, что им опять крупно повезло, как в следующую секунду старший лейтенант Дробышев прямо нечеловеческим голосом, заорал:

– Гришка-а, башню заклинило!

– Ничего, командир, – сквозь стиснутые зубы со злостью процедил механик-водитель, уже зная, что делают в таких почти безнадежных случаях: исправить в боевых условиях при такой огневой мощи противника поворотный механизм даже нечего было и думать, а вот управляя танком, наводить орудие на цель корпусом машины – все же можно. – Это поправимо!

Григорий быстро повернул танк с таким расчетом, чтобы ствол пушки смотрел в сторону «Пантеры», почти явственно ощущая обостренным разумом, мысленно видя, как там ухмыляются немецкие танкисты.

Дробышев сноровисто навел пушку, у которой механизм вертикального перемещения остался невредимым, в слабо защищенное место на броне немецкого танка, оттянул рычаг ручного спуска за грушу. Т-34 дернулся от выпущенного бронебойного снаряда, и «Пантера» тотчас задымилась. Глядя, с какой поспешностью немецкие танкисты покидают горевшую машину, повеселевший Григорий крикнул:

– Леня, задай им жару!

В руках у стрелка-радиста задергался приклад пулемета, выпуская длинную очередь по немцам, которые еще на что-то, видно, надеялись. У одного из фашистов подкосились колени, он удивленно всплеснул руками, опрокинулся на спину; у другого через несколько шагов стали безвольно заплетаться ноги в коротких сапогах, он упал на правый бок и принялся бессознательно царапать пальцами вывороченную взрывом рыхлую землю; третьего танкиста Ленька срезал в спину, немец как будто запнулся носком сапога за спутанную траву и упал вперед, зарывшись грязным небритым лицом в горький степной полынок.

Они подбили еще один немецкий танк, когда Ведясов, до этой минуты как будто совсем утративший способность говорить, продолжавший во время жаркого боя упорно молчать, с превеликим вниманием следя за жестами Дробышева, чтобы не прозевать момент и вовремя зарядить пушку нужным снарядом, снова подал свой хриплый, лающий голос:

– Г-го-рим, б-братцы!

Вскоре запах гари почувствовал весь экипаж, а потом уже и все небольшое пространство внутри стало заволакивать дымом. Покидать машину, когда вокруг полно вражеских танков, экипажи которых только и ждут, когда русские танкисты выберутся наружу, чтобы раздавить их гусеницами или расстрелять из пулемета, особого смысла не имело, парни приняли решение сражаться до конца, до тех пор, пока Т-34 находится на ходу, слушается рычагов управления.

Подчиняясь своевременным командам Дробышева, Григорий продолжал стремительно передвигаться по полю, по-прежнему разворачивая машину так, чтобы пушка смотрела в сторону немецкого танка. Такие маневры всегда считались даже среди танкистов-асов довольно сложными, требующими особых профессиональных навыков, но Дробышев все-таки сумел подбить еще два немецких хваленых «Тигра».

В очередной раз, когда Григорий присматривал подходящую площадку для точного выстрела, один из немецких тяжелых танков, словно серый призрак, неожиданно появился из-за горевшего и дымившего черными клубами своего же «Тигра». Григорий торопливо сдал назад, чтобы увернуться от снаряда, но было поздно: с близкого расстояния вражеский снаряд угодил точно в башню. И хотя он пробил башню над головами заряжающего и командира, куски отлетевшей от удара брони попали Дробышеву в голову, порвали шлем и повредили череп, задели лицо Ведясова, обезобразив с левой стороны скулу так, что среди розового мяса обнажились зубы, а левый глаз выскочил из глазницы. Дробышев с Ведясовым потеряли сознание.

– Командир, – заорал в переговорное устройство Григорий, – командир!

Не услышав ответа, Ленька оставил пулемет, проворно пробрался в боевое отделение. Разглядев в кромешном дыму окровавленные лица находившихся в неестественных позах товарищей без движения и кровь, стекающую по стенам, сдерживая рвотные позывы, с еще большей поспешностью вернулся назад. На вопросительный взгляд Григория молча покачал головой, что однозначно говорило о том, что командир и заряжающий мертвы.

– Держись, Леня! – предупреждающе крикнул Григорий, задыхаясь от гари, густо обволакивающей отделение управления. – Пускай фашисты сдохнут, твари!

Он решительно направил грозную махину на немецкий танк, экипаж которого только что убил его товарищей и уже опять целился в Т-34, наводя зияющий черным мраком ствол орудия прямо в лицо механику-водителю. Глядя сверкающими от ненависти глазами на триплекс фашистского танка, откуда за ними, должно быть, с не меньшей ненавистью наблюдал его водитель, Григорий, яростно вращая красными от негодования белками, вдавил педаль газа до конца, осознанно идя на таран: мотор машины взревел, словно разъяренный от невыносимой боли зверь, и она рванула вперед, пробуксовывая гусеницами.

– Прощай, Леня! – низким рвущимся голосом крикнул Григорий, до боли закусив нижнюю губу.

Молодой немецкий механик-водитель, носивший вместо шлема черную франтоватую пилотку, ухмылялся до тех пор, пока ему не раскрылся коварный замысел русского танкиста. Тогда он в надежде сохранить собственную жизнь, с округлившими от ужаса глазами поспешно бросил рычаги управления, с невероятной живостью откинулся на спинку удобного в отличие от Т-34 сиденья с подлокотниками, крепко вцепившись в них побелевшими в суставах пальцами.

Глухой скрежещущий удар пришелся в тупое скошенное рыло немецкого танка, который так и не успел выстрелить. Царапая траками броню, обдирая краску, советский Т-34 упорно карабкался на переднюю часть заглохшей вражеской машины, коверкая металл, сворачивая ствол орудия, башню. Не дожидаясь, когда советская машина окончательно сомнет корпус, заживо замуровав экипаж внутри, немецкие танкисты с обезьяньей прытью покинули свой поверженный танк.

– Стреляй! – оглушающе громко в замкнутом пространстве прозвучал голос Григория. – Уйдут!

Он по-птичьи стремительно повернул голову в сторону стрелка-радиста: Ленька сидел, привалившись грудью и плечами к передней стене, откуда торчала рукоятка пулемета. Его запрокинутое лицо было в крови, нос сломан, безвольно опущенные руки болтались, а из сломанного предплечья торчала белая кость, – видно, пытался перед ударом упереться ладонями в стену перед собой.

– Братка, живой? – быстро спросил Григорий, увидел дрожащие по-девичьи пушистые, но сейчас слипшиеся от крови ресницы, обрадованно воскликнул: – Слава богу, живой!

Он взял стрелка-радиста под мышки, подтянул к люку. Выбравшись наружу вначале сам, тужась, стал доставать из машины неподвижное тело Леньки Бражникова. С большим трудом вытянул, пятясь, волоком потащил обездвиженного стрелка-радиста подальше от горевших машин, чтобы уцелеть в случае взрыва оставшегося неиспользованным боекомплекта.

Не успел согбенный Григорий пройти задом и десяти шагов, как внезапно со спины на него напал чудом выживший при таране немецкий механик-водитель. Фашист обхватил его горло согнутой в локте рукой, принялся усердно душить, со злобным шипением выговаривая на немецком языке ругательства. Изо всех сил сопротивляясь, с хрипом втягивая провонявший порохом, но такой необходимый для жизни воздух, Григорий опрокинулся на спину, нащупал ногами ямку, уперся в нее пятками сапог, выгнулся и с трудом перевалился на правый бок. Кое-как ослабил крепкий захват обладающего, к его несчастью, отменным здоровьем немца, с силой ударил ладонями по ушам, в душе ликуя, что парень носил пилотку, а не шлем, как все нормальные танкисты. От невыносимой боли в лопнувших перепонках немец ослабил хватку, и они принялись кататься по земле, попеременно оказываясь то один сверху, то другой.

В какой-то момент потные руки Григория оказались у лица немца, находившегося на нем и пыхтевшего от усердия задушить его. Не раздумывая ни секунды, Гришка сунул два больших пальца в обслюнявленный рот фашиста и стал немилосердно растягивать ему губы. Вначале они легко поддавались, будто были резиновые, но скоро достигли своего крайнего положения и порвались, поползли, словно мокрая бумага. Немец дико заверещал, словно раненый пес. Григорий, воспользовавшись его беспомощным состоянием, наконец-то свалил немца с себя, проворно нащупал ладонью металлический палец от гусеницы, выскочивший во время тарана, принялся с силой нещадно бить немца по лицу, и только когда от сытого лица осталось кровавое месиво, с отвращением отбросил палец в сторону, тяжело дыша, обессиленно повалился на спину в траву.

Тлевший в башне резиновый коврик под боеукладкой все же загорелся, прожег плотную материю комбинезона, и Ведясов очнулся. Глухо кашляя от едкого дыма, он с усилием разлепил слегка подсохший кровяной коркой уцелевший глаз, посчитав, что другой глаз застилает спекшаяся до густой массы кровь, рассмотрел сквозь мутную пленку лежавшего в неудобной позе командира, с трудом поднялся, держась за стены, с усилием повернул крепление люка.

Заслышав металлическое лязганье открывшегося люка, Григорий настороженно взглянул на башню. Увидев заплывшее кровью широкое лицо Ведясова, торопливо поднялся.

– Илька, живой, – обрадованно воскликнул он, – черт мордовский!

Ведясов, не обращая на него ни малейшего внимания, через силу вытянул из башни обмякшее тело Дробышева, обхватив со спины его широкую грудь окровавленными руками.

– Сейчас помогу! – заторопился к нему Григорий, совсем забыв, что он не слышит.

Увидев внизу приятеля, которого Илькут, по всему видно, тоже не чаял увидеть живым, он заплакал кровавыми слезами; они самопроизвольно катились из его глаз. Стараясь не смотреть в его обезображенное лицо, чтобы заряжающий не догадался о своем увечье, Григорий, насколько мог в этой ситуации, ласковым, спокойным голосом говорил, словно уговаривал, но скорее всего, должно быть, себя:

– Ничего Илька, главное – живой остался. Переждем в воронке до вечера и потихоньку к своим подадимся.

Он осторожно принял старшего лейтенанта на руки, с тревожным выжиданием заглядывая в его мертвенно-белое, неподвижное лицо, на котором не дрогнула ни одна черточка. Низко пригибаясь, прячась за танками, отнес его в сторонку, аккуратно положил на траву. Сидя на корточках, оглянулся на Ведясова, готовившегося слезть с танка, снял с головы Дробышева порванный шлем. Увидев торчавший в его виске острый крошечный осколок, Григорий сразу все понял, лицо у него построжело, он усталым жестом медленно стянул со своей головы потрепанный шлемофон.

– Земля тебе пухом, командир, – негромко произнес он. – Не уберегли мы тебя.

Услышав за спиной пулеметную очередь, Григорий резко обернулся: Ведясов во весь рост стоял на броне танка, судорожно дергаясь всем телом, как тряпичная кукла, а его грудь стремительно покрывалась мелкими кровавыми фонтанчиками в тех местах, где вспучивало рваными бугорками материю комбинезона.

– В-во-т и в-все, Г-гри-иша-а. – Изо рта Ведясова бугристым валом выползла кровь, стремительным ручейком побежала по подбородку, вытягиваясь ниткой, капая на пыльную броню; постояв неподвижно несколько секунд, Илькут рухнул с танка головой вниз.

В метрах пятидесяти от Гришки, гремя гусеницами так, что под его ногами дрожала земля, самоуверенно и нагло прополз тяжелый немецкий танк – Григорию на миг даже показалось, что его обдало жаром нагревшегося мощного мотора.

– Сволочи! – не своим голосом заорал Гришка, вытягивая в сторону танка руки, крепко сжатые в кулаки, и быстро-быстро принялся озираться, как будто надеясь найти на земле противотанковую гранату или бронебойное ружье. Увидев камень, схватил его и от бессилия запустил им в танк.

В танке его, очевидно, заметили, потому что немецкий танк, не меняя движения и не сбавляя скорости, с угрожающей неповоротливостью стал медленно разворачивать башню. И только тут Григорий догадался, что, собственно, не он является целью для вражеского экипажа, а Ленька Бражников, который, не совсем еще придя в себя, поднялся, покачиваясь, неуверенно направился в противоположную от Гришки сторону.

– Леня! – что есть силы заорал он. – Бражников, стой! Стой, кому говорю!

Григорий сорвался с места, побежал к нему, продолжая громко кричать, стараясь своим пронзительным голосом добраться до его затуманенного разума, переживая за приятеля, со страхом думая о том, что случится с Ленькой Бражниковым, если к нему в самое ближайшее время не вернется его обычное состояние. Ему оставалось добежать до стрелка-радиста всего лишь несколько шагов, как громыхнул выстрел. Последнее, что увидел, теряя сознание, Григорий, был оглушающий взрыв и фонтан вздыбившейся перед ним земли с ярко полыхнувшим огнем перед глазами.

* * *

Григорий очнулся от прикосновения мокрого прохладного носа молодой лисицы, с любопытством обнюхивающей его лицо. Затем это худое, с выпирающими ребрами существо с ржавого цвета облезлой шерстью, подрагивая от возбуждения, принялось жадно слизывать шершавым языком с его щек пряно пахнущую кровь. Григорий протяжно застонал, и лисица тотчас отпрыгнула. С минуту она смотрела на него ледяными глазами, затем развернулась и убежала, мигом скрывшись в высокой траве.

Непрекращающийся звон в голове, похожий на колокольный набат, заставил Григория поверить в то, что он еще живой. Он с усилием приподнял голову, огляделся: сбоку лежал обезображенный труп стрелка-радиста Леньки Бражникова со вспоротым осколками снаряда животом. Над сизыми скользкими внутренностями с противным жужжанием вились большие зеленые мухи. Чуть далее догорал Гришкин танк: черный дым в отсутствии ветра ровно поднимался к небу, а все поле недавнего сражения окутывал смрад от множества горевших танков – своих и чужих.

Григорий пробовал ползти, но невыносимая боль во всем теле сковывала и без того слабые движения, делая тело непослушным, как бы вовсе отсутствующим. Тогда он с великим трудом перевернулся на спину; глядя сквозь мутную пелену в небо, подумал о том, что умирать ему вовсе не хочется, проснулось неистребимое желание жить. Григорий протянул правую руку, которая еще подчинялась его движениям, вдоль тела и принялся осторожно себя ощупывать. Первое, что его неприятно, до слез, поразило, это отсутствие правой ноги ниже колена. Потом он скосил глаза вбок и увидел, что левая рука также отсутствует, и только синевато-белые сухожилия позволяли считать, что рука находится на месте, потому что, когда он немного прополз, она волочилась следом.

Григорий разумом понимал, что при столь тяжелом ранении шанса выжить, у него практически нет, а вот сердце никак не хотело соглашаться с такими доводами. От навалившейся на него безысходности Гришка торопливо, насколько позволяло его состояние, сгреб горсть земли, с жадностью запихал ее в рот, с хрустом принялся жевать, смачивая собственными слезами, которые лились сами по себе, независимо от его желания.

Временами он впадал в беспамятство, и тогда перед его мысленным взором возникали мать, сестренка Люська и братишка Толик. Он почему-то всегда одиноко стоял в голом занесенном снегом поле и жалобно просил: «Братка, родненький, возвращайся!» «Вернусь, братка», – отвечал Григорий, еле ворочая непослушными губами, с содроганием представляя, что через какую-то минуту жизнь оставит его бренное тело и его на этом свете уже не будет никогда. Потом он вспомнил Полину, и слабая улыбка чуть тронула спекшиеся от крови, испачканные в земле губы.

Понимая, что он ее больше не увидит, Григорий, с дрожащими мышцами заплаканного от боли лица, замедленным движением сунул руку в карман комбинезона, нащупал в сыром, наполненном кровью кармане губную гармошку, вынул ее. Прислонив осклизлую гармонику к розовым обслюнявленным губам, собрав последние силы, с чувством заиграл вальс «На сопках Маньчжурии», выдувая ртом кровавые пузыри. Жизнь из крепкого тела Григория уходила с большим трудом.

По звуку гармошки его и обнаружила Полина, когда санитары после выдавшегося небольшого затишья пошли подбирать раненых. Она как угорелая бежала на этот звук, падала, обдирая колени, ползла несколько метров, потом вновь подымалась и опять бежала, боясь лишь одного, что не успеет, потому что с каждой минутой гармошка звучала все тише и тише. Вскоре звук совсем оборвался.

Полина подбежала к распластанному на земле Григорию, с ходу рухнула перед ним на колени. Она лихорадочно гладила его по окровавленному лицу, по спутанным, сосульками спадавшим на лоб волосам, в голос плакала.

– Гриша, тебе нельзя сейчас умирать, – умоляла она. – У нас будет ребеночек, Гриша. Я беременная от тебя, Гриша-а! Ты только не умирай.

Услышал ее перед смертью парень или нет, но Полине вдруг показалось, что в самый последний момент, прежде чем навсегда покинуть земной шар, он улыбнулся и еле приметная, слабая улыбка застыла на его губах, которые не далее как вчера ее горячо целовали.

Жизнь, которую она мысленно придумала в своей голове, о том, как она счастливо сложится у них с Гришкой после войны, вдруг в один миг рухнула. Разумом она это понимала, но сердцем никак не могла смириться с такой несправедливостью. И вдруг Полину охватил страх за не родившегося еще ребеночка, охватил ужас, не подвластный разуму, за судьбу ее ребенка, который не был виновен в этой проклятой войне, развязанной фашистской Германией. Она, как самка, готовая броситься на защиту своего детеныша, торопливо поднялась, затравленно оглядывая обезумевшими глазами дымившиеся на поле танки.

– Эй, кто-нибудь, помогите-е-е! – пронзительно закричала девушка, безудержно дрожа вдруг как-то сразу поникшим телом. – Да помогите же, у меня мужа убило-о-о!

Полина впервые почувствовала слабое шевеление внизу живота, схватилась рукой снизу, но внезапно вздрогнула, из маленькой ранки на виске брызнула кровь, обильно смачивая трогательный завиток волос. Перед глазами у нее все закружилось, убыстряясь с неимоверной скоростью. Покачнувшись, она медленно опустилась на колени, постояла немного в таком положении, затем упала головой на вытянутую руку Григория.

«Гриша, теперь мы с тобой навсегда, и с нами наш еще не родившийся ребеночек, – подумала она затухающим мозгом. – Мы теперь, Гриша, настоящая семья».

Почти уже в бессознательном состоянии Полина протянула начавшуюся уже отниматься руку, крепко обняла своего любимого на все времена человека.

На старой колокольне, расположенной в уютном месте на меловой горе, немецкий снайпер равнодушно щелкнул затвором винтовки, выбрасывая дымившуюся гильзу.

Эпилог

Весной 1947 года, когда давно уже отгремела самая страшная в истории человечества война, унесшая жизни миллионов советских людей, и только самые терпеливые продолжали ждать ушедших на фронт мужей и сыновей, надеясь на великое чудо, со стороны железнодорожной станции Платоновки в село Саюкино вошел молодой офицер в звании капитана бронетанковых войск.

Пыльные сапоги на нем и его усталый вид – все говорило о том, что неблизкий путь от станции он проделал пешком. За плечами у военного болтался тощий вещевой мешок, должно быть, с его личными немудреными вещами да со скудным офицерским пайком.

Остановившись на развилке, откуда разбегались протоптанные в траве тропинки, втягиваясь в улицы, капитан снял фуражку с черным околышем, вынул из кармана галифе скомканный платок, тщательно вытер потный лоб, затем вытер влажную подкладку фуражки, вновь ее надел; ни минуты не колеблясь, он уверенно зашагал к видневшемуся у оврага дому.

В огороде возилась маленькая, в коричневой юбке и зеленой кофте старуха, медленно двигаясь с тяпкой вдоль борозды. Ее босые со склеротическими прожилками ноги по щиколотки утопали в мягкой податливой земле, голова, повязанная линялым, выгоревшим на солнце до ржавого цвета серым платком, заметно тряслась.

– Мамаша, – окликнул ее офицер, – не уделите ли мне минутку?

Старуха с трудом разогнула затекшую спину, придерживаясь за поясницу тыльной стороной темной мозолистой ладони, потом приложила сухонькую ладонь к глазам, вглядываясь в лицо незнакомого военного.

– Кто это, что-то никак не признаю?

– Приезжий я, со станции вот иду пешком, который час уже, – ответил с улыбкой капитан и, уважительно поздоровавшись, спросил: – А не подскажете ли, мамаша, где тут у вас Михайлова Прасковья Алексеевна проживает? Дело у меня к ней имеется.

– Почему же не подскажу, – подскажу, – охотно отозвалась старушка. – Как пойдешь, миленький, по улице, так и держись правой руки, от проулка считай шестой домишко и будет ее. Доброго пути тебе, мил человек.

Приезжий почтительно поклонился и направился в ту сторону, куда указала ему радушная старушка, которая еще долго стояла, опираясь на тяпку, провожая его ладную фигуру подслеповатыми выцветшими от старости глазами.

Миновав новое здание сельского совета с колышущимся на фасаде алым стягом с золотистой звездой, серпом и молотом в уголке полотнища, военный остановился против небольшой серой хаты, обмазанной глиной, смешанной с соломой. На крошечное крылечко вели прогнившие ступеньки, между которых проросла трава кукушкины слезы.

На крылечке, низко нагнувшись над видавшим виды жестяным тазом, женщина стирала постельное белье. Темный нездоровый цвет ее худощавого лица, отмеченного горестными морщинами и глубокими складками, сурово собравшимися вокруг плотно сжатых губ, – все говорило о тяжелой болезни. Прачка усердно терла вещи, и мокрые пряди седых волос, выбившихся из-под светлой косынки, уныло хлестали по ее впалым щекам.

При виде этой женщины, очень похожей обличьем на Григория, у военного на глазах выступила искристая влага, сухие губы под жесткой щеточкой темных усиков непроизвольно задрожали. Почувствовав посторонний взгляд, женщина приподняла голову, внимательно посмотрела на военного. Ее глубоко запавшие глаза горячечно блеснули, она вскрикнула и выронила из рук мокрое белье.

В какой-то миг женщине почудилось, что перед ней стоит ее сыночек Гришенька в военной форме. Ведь были же случаи, когда считавшиеся погибшими солдаты вдруг возвращались, казалось бы, с того света. Дома их давно уже оплакали, получив с фронта страшные похоронки, а потом неожиданно выяснилось, что боец все это время находился в госпитале, был тяжело ранен, в результате чего надолго потерял память. Но это был не Гришка, и глаза женщины потухли, став, как и прежде, полными тоски и отчаяния.

Военный смущенно кашлянул в кулак и несмело приблизился к крылечку; не сводя с женщины виноватых глаз за то, что своим неожиданным визитом разбередил старые раны, дрогнувшим голосом спросил:

– Здравствуйте, мамаша. Вы будете Прасковья Алексеевна? Я Иван Затулин, мы с вашим Гришей воевали вместе.

Женщина еще какое-то время смотрела на него невидящим взглядом, потом вдруг словно очнулась от наваждения, порывисто подалась навстречу. Она торопливо сошла по ступенькам, на ходу вытирая мыльные руки о передник, обняла Ивана, и в этот момент ноги у нее отказали. Подхватив на руки обвисшее невесомое тело, Иван занес женщину в дом, заботливо уложил на самодельный деревянный диван, самостоятельно изготовленный до войны умельцем Гришкой, наспех подсунул под голову вещмешок.

Вскоре Гришкина мать очнулась. Встретившись глазами с Иваном, она тяжело приподнялась, одной рукой держась за спинку, другой опираясь на ложе, села на диване.

– У меня ведь рак, Ваня, – призналась она. – Если еще протяну пару лет, уже хорошо. Мне бы только ребят на ноги поставить, о себе я уже и не думаю. Мне теперь надеяться не на кого. – И тихо попросила: – Ты расскажи мне, Ваня, как погиб мой Гриша. Не утаивай от матери ничего. Ты, должно быть, есть хочешь? – спохватилась она. – Пойдем за стол.

Ваня стеснительно хлебал постные щи, сидя на почетном месте за столом под образами, а Прасковья Алексеевна сидела напротив. Подперев щеки ладошками, она с жалостью смотрела на его исхудавшее лицо, на то, как катались желваки на его острых скулах, плотно обтянутых серой обветренной кожей.

К вечеру Гришкина мать знала все о фронтовой жизни сына и его смерти вместе с любимой девушкой Полиной, с которой он познакомился на войне. И о том, что Иван успел повоевать в войне с Японией, послужить на Дальнем Востоке, откуда сейчас и возвращался в свою деревеньку, расположенную под Рязанью.

– А того фашистского снайпера мы все-таки вычислили. Много он наших братьев танкистов положил, когда они из горящих танков выскакивали. В отместку за них и за Полину мы его из пушки расстреляли вместе с остатками колокольни. Так вот обстоят дела, – закончил он свое долгое повествование и тяжело вздохнул. – Так мы без нашего дорогого друга и дошли до Берлина, где и расписались на стене за всех наших погибших на войне товарищей-танкистов, – немного помолчав, с надрывом в голосе добавил Иван, и по его лицу побежали слезы, как он ни крепился. Потом, не стесняясь, совсем по-детски, кулаками вытер мокрые глаза, часто шмыгая носом, достал из вещмешка сохраненную им молитву «живые помощи», в свое время переписанную от руки Гришкиной матерью, и крошечную иконку Николая Чудотворца. Все это он бережно выложил на стол.

– Не уберегла его, значит, молитва-то, – горестно сказала женщина, взяла иконку, вглядываясь сухими выплаканными глазами в мутный лик святого, строго ему выговорила: – Не справился ты, отец Николай, со своим делом, многие тебя, видать, просили сохранить жизни своим сынам, вот и недоглядел.

Прасковья Алексеевна принесла с комода гипсовую шкатулку в виде курчавого барашка, открыла крышку и спрятала в нее религиозные предметы, завернув в чистую тряпицу вместе с похоронкой, орденом Отечественной войны, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги».

– Занятная вещица, – сказал Иван, с любопытством разглядывая барашка с выпуклыми глазами и черными ушами.

– Агнец Божий, – тихо ответила Гришкина мать и впервые с момента встречи улыбнулась тихой покойной улыбкой. – Это мне перед войной Гриша с отцом подарили, на базаре купили. Берегу как память.

Иван покопался в вещмешке, достал губную гармошку.

– Возьмите, Прасковья Алексеевна, это Гришина гармоника. Когда нам с товарищами грустно становилось… бывало, вспомним никогда не унывающего Гришку… поиграешь на ней, хотя я совсем не умелец, и на душе становится светлее. Как будто мы с Гришей пообщались. Пускай это будет память его братику Толику, он все время о нем вспоминал, а еще о сестренке Люсе.

Через пятнадцать лет повзрослевший Толик станет моим отцом. А тогда ни моя бабушка Параня, ни дядя Ваня не могли знать, что их разговор, безостановочно глотая горькие слезы, подслушивал стоявший под окном худенький мальчишка, который никак не мог решиться войти в дом.

Content

Михаил Гришин
Черный шлейф атаки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог