Диана Чайковская

Клятва и клёкот

© Диана Чайковская, текст, 2025

© LukChips, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Великая Мать[1]– начало и конец всего. Она сплетает нити судеб и создает полотно мира. У Нее тысячи лиц, и каждое из них завораживает.

Облик победы порой настолько ужасен, что вызывает слезы и страх.

Пролог

…А войска идут за горящим камнем, за чужими бусами, серебром, завывая в мглистой тиши волками, мол, держись, вражина, как грянет гром.

Из авторского стихотворения

Мягкий голос пел ему о войне, о проклятых землях, где пролилось столько крови, что хватило бы для любых чар. Было в этом что-то родное и давно забытое, похожее на материнский шепот. Неудивительно, что на сердце теплело и Лихослав улыбался.

Сколько лет уже прошло с тех пор, как Совет запер его в глубине скал? Сплетения пещер захватывали Лихослава паучьими лапами и тянули то вниз, то в сторону, словно посмеиваясь и повторяя: нет, милый, не вырвешься, не пытайся. Поначалу хотелось – а потом он смирился. Горы стали почти домом.

А как все начиналось? Лихослав сжал зубы и застонал. Обрывки воспоминаний замелькали яркими камушками разных цветов. Одни ранили сердце, да так, что он мычал и кривился, другие разгоняли тьму. Сияние переливалось, трепетало, оборачивалось водой, пламенем и мглой, создавая причудливые и мрачные узоры.

Вот он, не в меру способный и сильный, стоит перед Советом. Чародеи еще тогда боялись, что мальчишка возвысится над старшими и что «горячая кровь» погубит и их, и самого Лихослава, а вместе с ним – княжества. Он первый, кто смог обернуться и волком, и нетопырем, хотя обычно перевертыши получали одно тело – звериное или птичье. А Лихослав прекрасно понимал, что может даже больше. Правда, остальное лежало за гранью дозволенного. Чары на крови еще разрешали худо-бедно, а вот за ворожбу с костями и мертвецами Совет жестоко наказывал. Почуяв неладное, они уничтожили записи и закрыли этот путь. Ну да боги с ними, неразумными.

К слову, о богах. Лихослав хохотнул, тряхнув головой. Слипшиеся пряди упали на лицо. Он ведь первый, кому удалось заговорить с ними напрямую, без волхвов и капища. Велес и Мокошь отвечали, давали дельные советы и взамен просили всего ничего – служить верой и правдой, не нарушая заветов. Приходилось слушаться.

Совет боялся его, но каждый раз их посланники прибегали – потные и уставшие. Чуть ли не в ноги падали, умоляя помочь, мол, беда жуткая, опять кто-то там перепутал заклятья и выпустил невесть что на белый свет. Лихослав вздыхал, качал головой и шел вслед за посланником. Смешно сказать – иногда ему приходилось мирить чародеев и вдалбливать в их головы, что играть с непокорным пламенем опасно.

А потом умер старший – важная птица, летавшая выше прочих… Как его там? Люблич? Да, вроде бы. И чародеи вспомнили, что Лихослав когда-то пытался поднимать мертвых. Этот задум сразу показался паршивым, но Совет не давал покоя – просил, не переставая, несколько седмиц.

Пришлось нарушить обещание, что Лихослав дал Мокоши и Велесу. Он вернулся к темной ворожбе и целый месяц трудился – сперва удерживал дух чародея рядом с телом: читал заговоры, потом оплетал душу тонкими нитями чар, обращался к Моране с молитвами и дарами. И вот – получилось. Люблич ожил, но не до конца.

Обезумевший, он разнес половину столицы. Убить чародея удалось с большим трудом. Моровецкий князь был в ярости и обещал уничтожить весь Совет. Конечно, они сразу нашли виновного и пронзили двух зайцев одной стрелой – и себя обелили, и от пугающей силы избавились.

Чародеи Моровецкого княжества подстерегли Лихослава, как раз когда он собирался вернуться домой, поймали и заточили в скалу. Даже уставший и обессилевший, Лихослав слышал, как хор голосов заклинает камни, сплетая сеть чар из огня, воздуха, земли и воды. Только мгла была им не по силам – она змеей стелилась у ног Лихослава и повторяла раз за разом, что служит лишь ему одному. Раньше не верилось – теперь… А, поживешь в пещерах, не видя света, поверишь и не в такое.

Именно тьма напевала ему голосом матери и рассказывала, что чародеи Огнебужского княжества отказались поддерживать сородичей и потребовали вернуть Лихослава для справедливого суда. Моровецкие отказались. Потом слово за слово, заклятье против заклятья – и вот она, война.

Теперь кровь лилась реками. Одно княжество все больше требовало от другого, и дело уже было не в Лихославе.

Мгла стелилась перед ним каменными тропками, мурлыкала на ухо и убаюкивала. Она не позволяла сходить с ума – держала где-то на грани. А еще… Ну, это звучало безумно и забавно, но тьма шептала, что волхвы предсказывают возвращение Лихослава и что после этого война сразу закончится.

Еще смешнее. Он ни за что не стал бы мирить чародеев – пусть перегрызутся как крысы и сдохнут всем родом. Лихослав слишком сросся с этой горой, сам стал как камень – выжженный уголек, дотлевающий в каменных недрах.

Мягкий голос завел новую песню. Лихослав прикрыл глаза и вслушался:

За горами, за лесами

Жил да был князь Мирояр…

I

Недобрые вести

В смутные времена каждый выживший становится героем.

1

Боги молчали. Они принимали жертвы, но не откликались на призывы прекратить это безумие. Раньше Марья думала, что война была всегда: с перерывами, с попытками подгадить друг другу без прямых столкновений, – а потом узнала, что все началось триста лет назад. О той истории упоминали вскользь – не любили люди говорить про темного чародея-отступника.

Раньше Марья не понимала почему. Этот человек расколол Совет: те, что постарше и помудрее, испугались подобной силы и спрятали ее среди гор, младшие же попытались обратить обряд, за что их и изгнали в земли, которые нынче принадлежат Огнебужскому роду.

Надо ли говорить, что те не только стали сильнее, но и решили отгрызть немалый кусок княжества, да какой! Житницу их, цветущую Ржевицу, и все поля, что золотились и опоясывали густой лес, щедрый да богатый в теплое время. И тогда полилось еще больше крови, на защиту встали оборотни – о, тогда их было много! – а после тамошний князь договорился о мире, шатком и недолгом, в обмен на дань.

Лихослав же, по слухам, проклял Моровецкое княжество, а до того разрушил их столицу – Гданец, расписной, веселый, живой. Тот самый уголок, где никогда не унывали, а во время перемирия славили богов и торговали вовсю, пытаясь скопить побольше зерна и теплых вещей. Кто знает – вдруг снова начнется?..

Но даже в Гданеце воздух пах кровью, гарью и злой силой. Не зря отец не пускал Марью дальше двора – боялся, что убьют или того хуже. Он вообще держал ухо востро – сделал собственный птичник, где старшие чародеи растили младших, дарили им крылья и учили летать незаметно.

Говорят, лет сто назад были и другие перевертыши. Они первыми бросались в бой и сражались до последнего. Потом их тела поедали вороны. Выживших отлавливали по лесам-полям и перебивали, не оставляя ни старых, ни молодых, ни совсем детей. Чтобы не подросли и не вернулись.

Марья стояла у окна. Во дворе перевертыши наминали друг другу бока. Были там и парни, и девки – все, кто умел перекидываться через себя и взмывать в небо. На войне ни одна пара крыльев не станет лишней. Среди отцовских чародеев был и ее хороший знакомец Дербник – крохотный сокол. Он изредка выводил Марью в город, показывал, как живут люди за пределами детинца[2], и кормил пирогами.

Ах, молодцы! Марья осмотрела темно-русую косу – густую, пышную, всем девкам на зависть – и тяжело вздохнула. Никто из соседей не слал к ним сватов, хотя все восхищались красотой княжны. Нахваливали, писали поздравления, но боялись. Потому что союз не столько сердец, сколько княжеств. А выступать против Огнебужских открыто многие попросту боялись. У них там побольше чародеев, чем у Моровецких.

Видимо, придется пойти за боярина, воеводу или купца. Но никто из местных по сердцу не приходился. Отец ее не торопил – сам чувствовал вину за то, что не мог найти достойного.

– Уходит моя краса, – покачала головой Марья, завидев нянюшку. – От весны к весне бледнею.

– Да что ты такое говоришь? – возмутилась та. – Нет в тереме девицы краше тебя. Да и в городе не найдется.

– Надолго ли? – Она отвернулась.

Нянюшка Вацлава воспитывала Марью с детства и добывала для нее все самое лучшее: от перин до верхних рубах с каменьями. Когда враги вгрызались в их землю и купцы переставали ездить по дорогам, Вацлава умудрялась находить диковинки – жемчужные бусы, кокошники, височные кольца – и приносила их Марье, стараясь ободрить.

Но в голове клубились мысли, одна другой хуже. Марья ясно видела: они проигрывали. Медленно, верно. Огнебужские теснили их, отбирали деревни, набегали на окраины городов. Чародеи у них были сильные, словно сам Лихослав воспитывал.

– Как отец? – нахмурилась Марья.

Сенные девки шептались, будто князь Мирояр слег и его сердце вот-вот не выдержит. Жениться не удавалось – никто не хотел родниться с проигрывающими.

Целых триста лет они то откупались, то воевали, то пытались договориться, да неудачно: Огнебужские хотели все больше и больше. Кажется, ныне и отданная Ржевица не заставила бы их убраться прочь. Марья слышала, будто их князь хочет Гданец. Если так, неудивительно, что отец ослаб и почти не показывается людям.

– В порядке, – коротко ответила Вацлава. – Ты лучше о себе побеспокойся. Поешь да попей, а то совсем исхудала.

Марья неохотно кивнула. С нянюшкой лучше не спорить, иначе начнет причитать, хвататься за сердце и уговаривать. Вацлава мигом повеселела.

– Прикажу подготовить трапезную, – улыбнулась и вышла.

Страх-то какой! Марья подошла к окну и взглянула на птичник. Дербник махал кулаками и раззадоривал Зденку – та злобно скалилась и пыталась улучить удачный миг. Они бились в шутку, но беспощадно – так, чтобы грань у каждого понемногу сдвигалась и позволяла чуть больше.

Стало стыдно, на душе – гадко. Ну какая трапезная в такое-то время? За слободами наверняка голодали, а ведь дело шло к зиме. Жатва закончилась, зерна не хватало. Зато железок было навалом, да только их в рот не положишь.

Боги-боги, почему же вы молчите? Марья осмотрела свои платья и покачала головой. Не годится. Паршивая из нее княжна, такую править не посадишь. А ведь других наследников у отца нет. Может, поэтому никто не торопится отдавать ее замуж?

Марья села на лавку и задумалась. Войну они проигрывали, на полюдье[3]отец, скорее всего, не поедет – не последнее же забирать у народа. Мог бы, но уставшие и озлобленные люди скинут его в речку вместе с боярами.

Все, что у них оставалось, – Черногорье. Россыпь острых скал. В их глубинах дремал тот, кто начал войну. Он же мог ее закончить. По крайней мере, о том часто упоминал отец – и сразу же добавлял, что рисковать не стоит и что чародей в разы опаснее Огнебужских. А вдруг?..

Нет-нет-нет! Марья помотала головой, отгоняя безумные мысли. Нельзя было высвобождать зло! Совет с таким трудом запрятал его подальше – и неспроста.

А если там совсем не зло? Говорили – творил зверства, да можно ли верить на слово?

«На что ты готова пойти ради родной земли?» – спросила себя Марья. Ответ пришел сам собой. Понадобится – собственными руками разберет скалу по камушку, если сил хватит.

Нет-нет-нет, чушь какая! Сгоряча, без спросу, без знаний лезть в старое проклятие подобно погибели. Поставит под удар всех разом, а дальше что?

Они должны доверять Совету. Чародеи помогли им создать птичник и выиграть несколько битв. Некоторые сами сложили головы, веря в победу и справедливость. И разрушить все это одним ударом Марья не имела права.

А кто же тогда имел? Кто мог хотя бы выслушать, без криков, упреков и стенаний, что князь Мирояр растит змею под боком? О боги!

«Дербник!»

Марья облизнула пересохшие губы и усмехнулась. Не самый сильный в птичнике, зато преданный. Она могла бы спросить совета и посмотреть, что будет дальше. Согласится? Славно, значит, Марья не обезумела и в этой задумке есть хорошее зерно. Откажется? И ладно. А если побежит жаловаться отцу – она помотает головой и скажет, что ничего подобного не говорила, все наветы.

Да откуда такие злые мысли?! Марья выругалась и топнула ногой. С чего бы ей сомневаться в друге, который помогал ей сбегать из терема? Нет, в Дербнике не могло быть ничего плохого. Если не согласится – промолчит и не станет голосить на весь терем, словно Вацлава.

О да, Вацлава. Стоило о ней вспомнить, как нянюшка показалась у порога.

– Ну вот, трапезную проверила, – улыбнулась она. – Теперь тебя причешем, принарядим – и будешь сиять лебедицей.

– Лебедицы не сияют, – возразила Марья. – Да и мне хочется багряного платья.

– Как скажешь, – не стала спорить Вацлава.

Как кровь. И чтобы с черными каменьями, чтобы походить на деву-войну или Морану-Смерть. Они шагали по Моровецкому княжеству рука об руку и, кажется, не собирались уходить.

…Умел ли Лихослав говорить с богами?

В детстве эта полусказка почти не касалась ее души. Впрочем, она тогда многого не знала – ни про войну, ни про историю княжеств, ни про трусливых соседей. Стоило вникнуть, как мысли о темном чародее всплывали раз за разом. Может, еще и потому, что записей о нем было мало – сплошь убийства и заклятья на рваных кусочках бересты. Видимо, Совет постарался.

Вацлава вплела в косу Марьи алую ленту, немного полюбовалась и перешла к наряду. Верхняя рубаха была багровой, с мехом вокруг запястий и вышитыми птицами на подоле. Золотистые нитки сливались с белоснежными каменьями. Как раз то что надо.

– Вот так, лебедушка, – приговаривала Вацлава. – Краса неописуемая! Все женихи твоими будут!

Марья вздохнула и вышла из спальни. Эх, когда-то на лестницах хватало шума: бегали боярыни вместе с дочками, играли дети, тенями сновала челядь стараясь держаться подальше. Жаль, ей не удалось застать те времена. Оставалось верить, что Марья увидит мир и что их земли перестанут терзать. Но если ничего не сделать, станет хуже.

Поэтому она попросила Вацлаву позвать в трапезную Дербника. Нянюшка нахмурилась, но подчинилась. Не одобряла она, что княжна якшается с каким-то оборванцем, безродным и пропадавшим днями невесть где.

– Прекращала бы ты эти забавы, – цокнула языком Вацлава. – Не дети ведь уже.

– Не переживай, замуж за него я точно не пойду, – усмехнулась Марья.

При всей своей силе Дербник не годился ей в женихи. Княжеству нужен был союз с соседом. А если Марье придется заменить отца, то надо будет выбирать кого-то знатного и богатого. Чародей – значит, из Совета, купец – значит, с теремом получше княжеского. А что сказало бы сердце, будь у него возможность?

О, оно куда больше тревожилось из-за земли, по усталому бледному лицу которой текут багровые реки! Сильнее всего на свете Марья желала стать достойной княгиней и много говорить с иноземными посланниками о торгах и новых путях. Она бы строила, укрепляла, ковала, а главное – правила бы справедливо, не принимая тяжелых решений и не беспокоясь о враге из соседнего княжества.

«Эти земли – мое наследие!» – Марья поджала губы и гордо выпрямилась, готовая к непростому, но нужному разговору.

Войну надо было прекращать, и чем быстрее, тем лучше.

2

Из всех перевертышей на войне выживали только птицы. Волков, коней, лис, куниц давно перебили. Те, кому удалось спастись, спрятались глубоко в чаще. Поговаривали, будто у них там давно уже свои поселения – зачарованные, скрытые от чужих глаз.

Дербнику повезло меньше. Его матерью была банная девка. Сперва она не уделяла ему много внимания – до пятой весны, пока не выяснилось, что в нем теплились чары. Тогда Дербника отдали в птичник, нарекли по-новому и начали обучать.

В те дни он не понимал, отчего старшие гоняли их со злостью и кричали, что нужно быть быстрее, ловчее, вовремя прятаться и глядеть в оба. Потом возле слобод увидели чужаков – и младших отправили прикрывать спины.

Чужаки оказались чародеями из другого княжества. Их с боем теснили к городским стенам, пока не пришла подмога. Поняв, что их либо убьют, либо возьмут в плен, чародеи растворились в воздухе. А княжеским птицам пришлось возвращаться домой с подбитыми крыльями. Двоих потом сожгли на погребальном костре.

Дербник на всю жизнь запомнил, как старшие кривились от гари и рассказывали про войну, что началась триста лет назад. С тех пор все встало на свои места. Дербник понял, почему князь создал именно птичник, почему в Гданеце не было других перевертышей и почему старшие кричали на младших до хрипа.

– Открылся! – воскликнула Зденка и, воспользовавшись его задумчивостью, ударила ножом с левого бока.

Меч она не носила – слишком тяжело, только ножи и лук со стрелами. Первое – для ближнего боя, второе – для дальнего.

Миг – и Дербник упал на спину. Зденка победно хохотнула и протянула руку. Рослая, крупная, с короткой темной косой, она глядела исподлобья и радовалась быстрой победе.

Нет, так не пойдет.

Дербник вскочил и тут же ударил Зденку в плечо. Та вскрикнула и замахнулась ногой, целясь в живот. Дербник уклонился. Биться дальше он уже не хотел, но Зденка не унималась. Будь на его месте Пугач, давно бы отстала, побежала на кухню за квасом и похлебкой. Но именно его, Дербника, Зденка почему-то особенно не любила.

– Сипуха, – злобно шикнул он. – Хватит!

– Ах ты! – рыкнула Зденка. – С-сволочь!

Зденка ненавидела свое настоящее имя. Сипуха – надо же! Простая безродная сова, вся жизнь которой состояла из полетов между столицей и дальними землями. Она жила в птичнике и должна была умереть за него, как многие.

Звонкое «Зденка» придавало хоть какой-то значимости, отличало от прочих и напоминало: ты не только птица, но и человек, из плоти, крови и с сердцем.

Дербник, конечно, знал об этом – и применял то знание с умом.

Казалось, она вот-вот набросится, расцарапает ему лицо. До мяса, так, чтобы одни глазницы виднелись из-под кровавой каши. Эта ярость была настолько сильной, что Дербник, почувствовав ее, поспешил извиниться:

– Прости, – и тут же добавил: – Но ты и впрямь разошлась.

– Поэтому ты решил разозлить меня еще больше? – хмыкнула Зденка.

– Тебя надо было выдернуть из кровавого хмеля, – пожал плечами Дербник. – Хотя бы так.

– В следующий раз скажи, что я безумная. – Она отвернулась и пошла к лавке, которая стояла у самой стены. – Что глупая, что криворукая. Да что угодно, лишь бы не это.

– Хорошо, – Дербник вздохнул. – Я учту.

Их часто ставили вместе, потому что видели: на Дербника Зденка кидалась как бешеная, дралась так, словно впрямь хотела разодрать горло. Старшие думали, что это ей на пользу. Дербник считал иначе. Потому что кровавый хмель. Он кружит голову перевертышам сильнее браги, затягивает в безумие. Наверное, поэтому печально известный Лихослав был могучим. Сумасшествие, чернота в голове, дырявая душа – и ворожба, что высвобождала силы.

Но пойди скажи об этом Сытнику – мигом получишь по голове. Еще и накричат потом, повторяя, что на бойне у них не будет ни времени, ни поблажек. Ты либо побеждаешь, либо сбегаешь, либо лежишь мертвым.

На долю Сытника выпала горечь. Ему не повезло родиться во времена, когда на окраинах княжества вспыхивала одна стычка за другой. И его еще безусым отправили туда – стеречь, выслеживать и предупреждать своих. Ходили слухи, будто с тех пор Сытник оборачивался не медовой совой, а багряной – слишком сильно кровь въелась в перья. Дербник видел его в птичьем обличье и знал: врут. Обычный сыч, только глаза словно неживые.

– Будь осторожнее, ладно? – Дербник подошел к Зденке и коснулся ее плеча. Она вздрогнула. – Кровавый хмель – это не шутки.

– Я знаю, – она отмахнулась. – Все в порядке, не беспокойся.

Дербник облегченно выдохнул и побрел в сторону кухни. Та находилась неподалеку от клети[4]– чтобы кухарки могли найти недостающую пшеницу, репу или муку. Там же хранился хмель, в бочонках со смачным, древесно-бражным, запахом.

Усмехнувшись, Дербник остановился у клети. Нет, перекусит в другой раз – после добротной драки лучше выпить, но немного. Иначе Сытник разозлится и отправит на забороло[5]– стоять на страже целую ночь. С него станется… Тьфу!

Дербник завернул к клети и прошел внутрь. С урчанием он коснулся знакомой бочки, нащупал затычку и… Да, кружка. Дербник повернулся и нашел в углу целый ряд. Любили же княжеские птицы выпить! Без этого и служба не служба вовсе, а какое-то мучение.

Дербник почти ощутил прохладную, пенную брагу на языке, как вдруг у двери появилась тень.

– Эй! – громогласно начал витязь. – Тебя княжна Марья к себе просит.

Хорошо, что не успел выпить! И плохо, что княжне захотелось повидаться в этот миг. Застонав, Дербник поднялся и побрел во двор. Витязь осмотрел его, цокнул языком и добавил:

– Княжна ждет тебя в трапезной. Умойся да причешись хотя бы.

Причесаться, как же. Тут бы остыть поскорее и хорошенько поесть. Дербник Марье не нужен ни причесанным, ни нарядным. Он усмехнулся, вспомнив, как хорохорился поначалу, ходил чуть ли не петухом перед княжной, а потом Сытник позвал его в сторону и все объяснил. Птицы – слуги. Их любят за перья, острые когти, ясные глаза и верность князю. Остальное не имеет значения.

«Княжна Марья может установить мир. Ты можешь… Нет, ты должен защищать ее любой ценой, но никогда не смей просить у нее большего, чем тебе дает князь Мирояр».

Что-то внутри лопнуло в тот миг. Надорвалось. Дербник перестал заглядываться на Марью, да и сенные девки знали свое дело: они помогали прогонять мрачные мысли жаркими поцелуями.

Княжна, видимо, заприметила его, потому часто обращалась за помощью. Отнекиваться он не стал. О, глаза – дивные, словно переливчатые перья. И коса. И взгляд. Да, ради такого не жалко было умереть.

Дербник прошел мимо Зденки прямиком в терем и поднялся по знакомой лестнице. Древесное кружево отозвалось скрипом. Неужели не починили с лета? Странно. Надо будет сказать кому-нибудь, но незаметно, иначе обругают, мол, чего это ты вздумал сомневаться в красоте терема.

Наконец показалась трапезная. Витязи пропустили его вперед и отошли в сторону. Дербник на миг застыл у порога, мысленно обругал себя за нерешительность и шагнул дальше. Боги-боги, как бы живот не свернуло от вида мяса!

– Звала? – он мельком взглянул на Марью. Красавица, как и всегда.

– Поклонись, негодник! – донеслось ворчание Вацлавы. Ее Дербник заметил не сразу – старуха стояла возле окна и глядела коршуном. – С княжной разговариваешь!

– Все в порядке! – ответила та. – Можешь ступать.

Вацлава покачала головой и вышла, не переставая ругать неопрятного молодца.

– Словно ворона кричит, – фыркнул он.

– Надеюсь, она этого не услышала, – едва слышно хихикнула Марья. – Присаживайся. Ты ведь наверняка голоден.

О, страшно сказать! Когда еще представится такой случай! На столе были кружки с квасом, печеное мясо, похлебка, крынка молока и хлеб. Ишь как расстарались!

Позабыв про все на свете, Дербник присел в стороне и схватился за кусок свинины, сочный, горячий, пахучий. Он жевал совершенно не так, как это делали бояре и другие приближенные князя – и пусть. Кажется, Марью это даже забавляло. Как диковинки на ярмарке.

А еще – свечи. Надо же, новую веру дед Марьи отверг и выгнал странных людей, что размахивали крестами в разные стороны, а свечи у них позаимствовал. И правильно: горели они дольше и мягче лучин[6].

Дербнику тоже нравились свечи, хотя некоторые по-прежнему любили зажигать сухие ветки. Лучина горела быстро и ярко, свеча – плавно. Тонкая полоска пламени словно согревала душу и защищала ее от злых духов и холода в зимнюю пору.

– Так чего хотела-то? – Дербник схватил другой кусок. Ах, лишь бы не смотреть на княжну, не видеть лица и густой косы. – Ох и кормят вас тут!..

– Дербник-Дербник, – звонко защебетала Марья. Какой птицей стала бы она?.. – Как думаешь, что будет, если мы освободим чародея из Черногорья?

Хлюп – мясо свалилось в миску. Дербник уставился на княжну так, словно увидел ее впервые. В голову даже закралось подозрение: действительно ли перед ним Марья, а не насланный кем-то морок?

– Ты чего это? – Дербник сглотнул. – Княжна…

– О боги-боги, – она поджала губы. – Нет покоя нашим землям с тех самых пор, но вдруг, – заговорила еще тише, – если мы освободим Лихослава, то настанет мир?

Мир?! Благодаря чародею, которого худо-бедно упекли в горы? Звучало как очень, очень паршивая шутка.

Да, ему приходилось слышать о том, что по обряду и по воле богов запертый чародей должен был выполнить желание человека, который освободит его, только то ведь слухи! Речи кощунов, стрекотанье безмозглых птиц – и ничего больше.

– Или мира не будет вообще, – мрачно закончил Дербник. – Ты не понимаешь, о чем говоришь, княжна.

– Это мои земли! – надавила Марья. – И я устала смотреть, как льется наша кровь. А льется она, Дербник, не прекращаясь, и не видно этому всему конца.

– Послушай, – он попытался собрать мысли в кучу, а те бегали в голове и чуть ли не сталкивались друг с другом, – это… странный задум, а скорее, страшный. Такие решения нельзя принимать в одиночку.

Марья нахмурилась. Видимо, сама понимала, что ни князь, ни бояре, ни Совет, ни вечер не одобрят. Это все равно что вонзить меч в собственные ребра. Верная смерть, зато врагу ничегошеньки не достанется. Не зря же Огнебужские давят и подкрадываются к Черногорью. Сколько пытались, да все никак: гнали их от Ржевицы всеми способами – боями, данью, проклятиями.

Сердце шептало: вот-вот пролезут. И что тогда станется с горами и чародейской темницей? Их ведь, проклятых, ни одно перемирие не удержит! Уж сколько раз пытались – а все заканчивалось очередной битвой. Несколько весен затишья, а дальше резня.

– Мы не советовались с соседями, когда… – договорить она не решилась. И слава богам. Ведь то же самое из года в год повторяли их враги.

Дербник схватил кружку кваса и начал жадно пить. Пена, прохлада, капля хмеля, затем – легкость. Да, он всего лишь слуга, не советник, не сильный чародей, чье слово могло бы иметь хоть какой-то вес.

– Мне не нравится эта затея, княжна, – хриплым голосом заговорил Дербник. – Но я не вправе решать. Я видел войну, она… уродлива. Ужасна. Как старый ворон полуголыми костями, ободранными перьями и гнилым клювом. Ее надо остановить. Как – я не знаю, – он призадумался, а затем добавил: – Но вряд ли это может сделать один человек.

Чародей ли, князь, да хоть сын самого Перуна, рожденный на земле! Это раньше Огнебужские могли отхватить кусок полей и убраться восвояси, а теперь им и того мало! Земель вокруг Ржевицы – и тех не хватит, чтобы откупиться за триста лет-то. Что началось с раскола Совета, с чародея и разборок внутри одного княжества, то давно переросло в истощающую борьбу за поля, города и горы, где, по слухам, таились несметные сокровища. Да и их-то не достанешь! Пойди попробуй – мгла вмиг затуманит ум и унесет в глубины пещер.

– Будем сидеть да дожидаться, пока они не явятся сюда, – Марья помрачнела.

Разговор совсем перестал быть приятным, хотя Дербнику хотелось осторожно любоваться Марьей, особенно когда рядом нет ни приставучей Зденки, ни ее няньки. В то же время душа сжималась от отчаяния: с одной стороны, он мечтал стать вровень с ней, а с другой – понимал: никак нельзя! Княжна выше, статнее, ярче, Дербник – ниже. Ему не стоило даже приближаться. Да и Сытник не одобрял, что он порой видится с Марьей, а уж ему-то перечить – как против родного отца идти.

«Стать вровень… Чушь какая!» – обругал он себя в мыслях.

А Марья медленно пережевывала мясо. Наверное, обдумывала его слова.

– Позволь откланяться? – пришлось спросить. Дербник не хотел задерживаться – нельзя было наедаться вовсю и пьянеть, иначе он не выдержит.

– Да, – отвернулась Марья, – ступай. Спасибо.

Дербник встал и торопливо прошел к выходу. Теперь двери трапезной казались ему спасением. От безумной задумки, сияющих глаз, хмеля и разговора, который походил на натягивание тетивы, медленное и скрипучее. Словно еще миг – и зазвенит, выпустив острую стрелу. Может, это была проверка на верность, кто знает? Или княжна помутилась умом? Тут оставалось только гадать.

3

Гданец пел и плясал, не понимая собственного счастья. Он не знал, каково это – гореть, прятаться, дрожать от страха, плакать. И сходить с ума, видя отрубленные руки, ноги, головы. А сколько выжженной земли! Она чернела вокруг Ржевицы, окраинного города, клубилась змеиными рядами и постепенно замыкала кольцом стены.

Дивосил просыпался с этими мыслями и кривился от отвращения к самому себе. Его ведь звали в птичник, обещали обучить перекидываться – но нет, уперся, стал травником, потому что хотел спасать, залечивать, вытаскивать раненых, вырывая их из рук Мораны чуть ли не силком.

Вышло плохо. Дивосил помнил, как витязи тянули руки к нему. Каждый из последних сил умолял вытащить именно его, хрипел, выплевывая кровь. Но он не мог взвалить на плечи сразу нескольких, никак не мог. А чародеи, служившие Огнебужским, настигали – аж спину жгло вражеским пламенем. И птицы сверху кричали: «Уходи! Отступай с остальными, иначе умрешь!»

Кого-то Дивосил, конечно, спас. Но скольких оставил…

Боги здорово посмеялись над ним, ведь именно Дивосилу приходилось добивать витязей. Чаще всего они – окровавленные, с вывернутыми телами – смотрели с пониманием, реже – с гневом.

Дивосил всегда возвращался, чтобы посмотреть. Вернулся и в тот раз. Как оказалось, не зря – у разрушенного перелеска кто-то отчаянно звал на помощь.

«Пожалуйста, пусть это будет не морок», – думал тогда Дивосил, несясь навстречу неизвестному витязю.

Да, он был настоящим, с багровым месивом вместо правого глаза, с кучей оберегов на шее. Так Дивосил спас вражьего чародея – притащил прямо к воротам и попросил отпереть. Надо ли говорить, насколько сильно его возненавидели?

А потом при чародее нашлись истертые куски бересты с забытыми резами[7]. Носились с ними пару седмиц. Чародей лишь усмехался, но молчал – ровно до тех пор, пока кто-то из стражников не пошутил про Лихослава Проклятого.

– Ты его спас, тебе с этим и возиться! – сказал посадник. Наверное, хотел убить двух уток одной стрелой: избавиться от непутевого травника и послать весточку князю.

Так Дивосил оказался в Гданеце. Князь Мирояр принял его ласково: осторожно расспросил про чародея, бересту, резы, похмыкал, покивал и велел оставаться пока в тереме. Дивосил как будто прочел по губам: «Ну и что, что на окраинах Ржевицы идут бои? Ты там все равно ничем не поможешь».

Дивосил ходил в баню каждую седмицу, ел свежий хлеб и мясо. Он делал это, чтобы не выделяться – и ненавидел себя все больше. За сытость, тепло, чистоту. Да даже то, что он мог высыпаться каждую ночь, – уже невесть что!

В конце концов он решил поговорить с князем. Может, удастся выпросить у него перевертышей? Все знали, что Мирояр дорожил своим птичником, но мало ли. Ржевица ведь и впрямь задыхалась в огне. Мрачная, измотанная, она будто стояла за спиной, заставляла просыпаться в холодном поту, биться головой о стену и кричать до хрипа. Порой Дивосилу хотелось оторвать себе руки – но, к счастью, он понимал, что без них окажется и вовсе бесполезным.

Дивосил собрал пшеничные кудри в хвост, перевязал куском веревки и вышел из спальни. Он догадывался, что по терему ползали злые слухи, мол, приехал седмицы две назад чудной травник, ходит теперь в простецких рубахах и волком смотрит на остальных. И пусть ползут, лишь бы князь понял, насколько плохи дела в Ржевице.

Вереница лестниц словно смеялась над ним, вынуждая заворачивать не туда и спрашивать дорогу у стражников. Одни объясняли, другие шутили. Дивосил вздыхал и качал головой.

– О, Дивосил! – князь Мирояр встретил его с улыбкой. Он вообще казался удивительно добрым. – Здравствуй!

– Князь, – Дивосил поклонился.

Среди шелестящих кусков бересты горели свечи. Мирояр перебирал их, поднося к огню так близко, словно хотел сжечь. Но нет – читал и возвращал на место. В полумраке лицо князя напоминало… О боги, только не снова! Миг – и перед Дивосилом замелькали посеревшие головы витязей. Колени задрожали. Во рту пересохло. Тянуть было нельзя – иначе он сойдет с ума.

– Князь, – Дивосил облизал пересохшие губы, – позволь мне вернуться в Ржевицу? Я нужен там.

Мирояр поднял голову и взглянул на него. То ли с любопытством, то ли испытующе. Так обычно глядели, когда желали проверить силу человека. Сколько выдержит? В какой миг свалится?

– Ржевицу сожгли два дня назад, – наконец хмуро сказал Мирояр.

– Как, – вырвалось само, – как, князь?!

Мирояр молчал. Дивосил не выдержал – упал на колени и затрясся. Сколько их было – тех, кто боролся за город, защищал, спасал, прятал? О боги, боги! За что?! Кажется, он провалился туда – княжеские покои сменились тусклыми стенами. Ржевица стонала и кричала разными голосами, звала Дивосила. Он хотел побежать, но чья-то рука грубо дернула за плечо.

– Живи, – послышался насмешливый голос, хриплый, старушачий, – мертвым ты уже не поможешь.

Запахло… Нет, не гнилью и кровью – полынью и мятой. Какая странная и лихая смесь! Ржевицу затянуло дымом, а его самого унесло куда-то вдаль.

Дивосил открыл глаза и быстро задышал. Рядом сидела Любомила, держа в руках дымящуюся охапку трав. Да, славное сочетание. Оно могло поднять даже полумертвого.

– Вишь, как переживает. – Любомила взглянула на князя. – Сам себя жрет.

– Спасибо, Любомила, – Мирояр подошел к ним. – Ступай.

Она встала с лавки, поклонилась, взглянула на Дивосила и пошла в сторону двери. Сколько уже прошло? Лучина? Две? Ведь за ведуньей еще надо было послать, а там пока придет, пока поймет, что к чему…

– Останови это, князь, – пробормотал Дивосил. – Прошу тебя.

– Для этого ты мне и нужен, – ответил Мирояр. Он бросил взгляд на закрывшуюся дверь, нахмурился и заговорил совсем тихо: – Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Если все получится, то мы, возможно, найдем способ остановить это все.

Дивосил с удивлением посмотрел на князя. Неужели? Вдруг обманывает? Войну пытались остановить задолго до рождения Мирояра, но все попытки оборачивались новыми стычками, а те перерастали в битвы.

Правда, по княжеству расползались слухи, будто Огнебужские напирают не просто так, не столько ради земель, где золотятся колосья, сколько ради чародея. Желали ли они вызволить его? И стоило ли это желание сожженных городов и деревень? Ох, вряд ли!

– За Ржевицей находится Черногорье, – задумчиво начал князь. – Огнебжуские чародеи пытаются пробиться туда. Не впервые, конечно, но раньше они не были так решительны.

– Князь, ты думаешь, – удивленно произнес Дивосил, – думаешь…

О нет, он не мог сказать это вслух, это же предательство.

– Да, они хотят именно этого, – голос Мирояра словно налился сталью.

Боги, да за что? Правду говорят, что беда не приходит одна. Дивосил схватился за голову. Страшно было представить, что случится с их землей, если Огнебужские займут Черногорье. Из самих скал сочилась злая сила – черная и вязкая, как болотная жижа. Она была неуправляемой. Чародеи, что пытались подчинить ее, сходили с ума и умирали в муках. Эта сила подчинялась лишь одному, но его уже нельзя было называть человеком. Огнебужские… Они не могли настолько обезуметь!

– Нет-нет-нет, – залепетал Дивосил. – Нельзя, никак нельзя!

– Поэтому мне нужна твоя помощь, – продолжил князь. – Ты должен отыскать и прочесть все записи о том чародее и о самом Черногорье. Совет в свое время хорошо постарался, – Мирояр качнул головой. – Но то, что ты привез… Ладно, забудь. Просто поищи везде, где можно.

– Князь, ты не шутишь? – удивленно спросил Дивосил. – Мы тревожим то, о чем нельзя говорить.

– У нас нет выбора, – развел руками Мирояр. – Ты не представляешь, как тяжело теперь поддерживать мир в Гданеце.

– Хорошо, – кивнул он. – Я постараюсь разузнать. Поищу старые записи, если позволишь.

– Не переживай, – улыбнулся Мирояр. – Тебе не будут мешать.

«Но за тобой будут следить». Князь не договорил этого – Дивосил понял сам. Совет чародеев и Моровецкий род не первый век шли бок о бок. Правда, у теперешнего Совета не было такой жуткой силы – так, отголоски. Раньше то были могучие волхвы, что решили служить не столько богам, сколько княжеству. Они стояли во главе войска, а не прятались в глубинах, разрушали и исцеляли. Но чем больше длилась война, тем меньше оставалось храбрых и готовых проводить годы в сражениях.

Их дети – а позже и внуки – росли в Гданеце не зная горя. И эти-то, привыкшие к сытной жизни, не собирались рисковать собой. Тогда, кажется, и сила стала выветриваться из их крови. Чары ослабели, зато в руках плескалась власть, переливаясь багряным и золотым. Они не были готовы ее отпускать. Пожертвовать деревнями, городом – да, ею же – нет.

И Мирояр знал об этом, как и прочие. Жаль, что бездействовал так долго. Боялся ли? Ай, не понять!

Дивосил поклонился и вышел. Он брел по лестницам, растерянный и уставший. Ржевица, травы, Черногорье и руки. Множество рук, что тянулись к нему из мглы и пытались разорвать на части. Голова кружилась.

Сам того не заметив, Дивосил оказался во дворе. И правильно – он нуждался в свежем воздухе. Умирать больше не хотелось, жить – тоже. Если князь не соврал, и Дивосил мог помочь… Что ж, он поможет. С другой стороны, за попытку могут казнить – и даже Мирояр не спасет. Голоса бояр против одного.

Дивосил печально усмехнулся. Видимо, князь заметил, что он не сильно цепляется за жизнь. Иначе бы не попросил. Пусть так. Близость гибели успокаивала, нежно баюкала, напевая: «Ты либо умрешь, либо принесешь пользу», – и от этого становилось чуть легче.

Дивосил присел на широкую ступеньку. Стоявшие рядом стражники косились на него с усмешками. А он смотрел, как бегали во двору курицы, как ржали кони, живые и сытые – и хлюпал носом. На глаза наворачивались слезы.

В Ржевице одна курица могла прокормить много витязей. А с костей они варили похлебку несколько раз и смеялись, что вскоре придется выбирать: лошади или сапоги. И спорили, какое варево будет вкуснее.

Дивосил смотрел – и плакал.

Ржевица, славная Ржевица, которая приютила его после смерти родителей. Эта земля кормила, напитывала жизнью, звенела колосьями. Дивосил помнил, как бегал по городу еще ребенком и выискивал нужные травы. Тогда его не волновали тревожные шепотки и слухи, что враг вот-вот подкрадется.

Дивосил в детстве любил шутить, что он сам словно Ржевица – пшеничный. Теперь – такой же выжженный, но выживший каким-то чудом.

Впрочем, все еще впереди.

II

Шепотки за спиной

– Не молчи. Продолжай.

Камни отозвались. От них отделились тени и заплясали, стремясь вверх. Мгла заклубилась, завертелась. Она оплетала тело, укутывала в мягкое покрывало и постепенно усыпляла. А дальше начиналась новая песня…

1

Дворовая птичка. Глупая сова. Зденка пускала одну стрелу за другой. Пальцы болели. Спина – тоже. Волосы слиплись от пота и напоминали отсыревшее сено. Да уж, не девица-краса.

Зденка рыкнула. Тетива зазвенела. За спиной кто-то смачно выругался.

Она обернулась и увидела Сытника. Ну все, теперь придется слушать брань целую лучину и повторять, что все поняла.

– Зденка, – Сытник тряхнул седеющими прядями и поманил ее к себе, – подойди.

Зденка убрала лук за спину и развернулась. Сердце пропустило удар. Кого-кого, а Сытника она боялась больше погибели – уж слишком громко кричал, топтал ногами, а потом наказывал, отправляя к стражникам. Зденка понимала почему, но не могла простить – ни драки после бессонного караула, ни бои во время, когда живот выворачивало от боли, а на портах проступала кровь.

– Что-то случилось? – она устало взглянула Сытнику в глаза и не нашла там злости. Уже хорошо.

– Ты загоняешь себя в могилу, – Сытник выдохнул. – Отдохни.

Зденка не поверила собственным ушам. Он что, браги поутру выпил? А может, боги спустились с небес и решили помочь? Нет, вряд ли. Или проверяет? Кто знает, может, устраивает очередное испытание, с него станется.

– Да здорова я, – Зденка отвела взгляд и нахмурилась.

– У тебя кровавый хмель, – голос Сытника зазвенел сталью. – Я не хочу, чтобы вы с Дербником перебили друг друга.

Отдых. Это слово отдавало насмешкой. Может, Сытника огрели чем-то тяжелым?

– Я не могу, – ох, как же захотелось опуститься на землю. Сесть – и молча смотреть в серое небо. – Я даже спать спокойно не могу.

– Надо, – отрезал Сытник. – Зайди к Любомиле за мятным отваром.

И повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Он не терпел возражений. Зденка отряхнулась и побрела в другую сторону, подальше от этого треклятого хозяина, который сам не знал, чего хотел от птиц. То сражайся, пока не провалишься в темноту, то отдыхай целый день, даже если не выбилась из сил. Тьфу!

Мысли завертелись в голове одна другой краше. Зденка поморщилась. Уж лучше пускать стрелы и натирать мозоли, чем думать о мерзком паршивце Дербнике и о войне. Она ведь не глухая и не слепая – видела, как сходил с ума недавно прибывший горе-травник. Не зря сходил же! И Дербник, да. Угасающий глупец.

Зденка треснула кулаком по лавке. Будь ее воля, выхватила бы из колчана стрелу и переломала пополам от досады, но стрелы стоили дорого. Нет, ну с Дербником все ясно, там и Любомила не поможет, а вот горе-травник… Как его? Ай, забыла! Вот безголовая! Ну и ладно – все равно с ним придется поговорить.

Сытник всю жизнь пугал их войной, а потом показал, и не раз. Зденка запомнила. Кровь, искаженные болью лица и запах гнили. Она догадывалась, что скоро князь Мирояр отправит их поближе к окраинам – выслеживать, помогать, нападать и защищать. Не зря же ходили слухи, что Огнебужские сожгли пару застав и подползали клубочищем змей к Ржевице.

– Эй. – Зденка подняла голову и увидела Пугача. – Сытник сказал, ты отдыхаешь?

– Вроде того, – буркнула она.

От Пугача веяло темной ворожбой, хотя он ничем таким не занимался – жил в птичнике с остальными, давал советы Сытнику и изредка ругался. На других он смотрел то ли с насмешкой, то ли с любопытством – сразу не поймешь.

– Значит, можем выйти в город. – Пугач усмехнулся, криво, как тать, почуявший добычу. – Корчма, хмель, перемывание костей?..

Ох, не к добру это. Зденка сжала руки и прищурилась. Как же красиво смотрелась бы стрела в этой тонкой шее! А когтями можно и лицо разодрать – бледное как поганки.

Нет-нет-нет. Зденка помотала головой. Все-таки они с Пугачом из одного птичника. И впрямь что-то неладное с ней в последнее время. Недосып? Или Дербник настолько разозлил?

– Да, не помешало бы, – она нерешительно кивнула. – Тебя-то Сытник как?..

– Ай, да куда он денется, – Пугач отмахнулся. – Отпустил конечно.

Нет, пройтись по этой наглой роже птичьими когтями не помешало бы. Зденка положила колчан со стрелами на лавку и встала. Пугач был всего на пару лет старше, но Сытник всегда слушал его, а еще лучше кормил, чаще отпускал в город и не избивал до полусмерти в гневе. Да, она завидовала. Как же тяжело признавать!

Вот так вот отмахнуться мог только Пугач. Если бы Зденка попыталась – осталась без сна на целую ночь. Это дорогого стоило.

– Я знаю славное место, за переулком у вечевой степени[8], – заговорил Пугач. – Приметил еще давно.

– Ну конечно, – она не сдержалась. – Ты у нас каждый терем знаешь.

Пугач ничего не ответил – молча прошел вперед, показывая дорогу. Зденка лениво поплелась за ним. Наверняка задумал что-то, что не понравится Сытнику. Иначе не стал бы тащить ее за ворота.

Когда стражники выпустили их, Зденка ахнула. Сколько раз выходила в город – столько раз и любовалась высокими теремами из резного дерева. Каждый завиток приводил ее в восторг и напоминал: война еще не захлестнула Гданец. Хотя вместо коней и петухов на крышах были совы, соколы, орлы. Народ верил в княжеских перевертышей и, кажется, думал, будто птичник защитит их от набегов.

Зденка усмехнулась. Жаль, что это простые слухи – такие успокаивали людей, но кто успокоит самих птиц? Совет? Князь? Да нет – чародеи, жившие в Гданеце, сидели сложа руки. Оживали они разве что во время полюдья, чтобы собрать побольше.

Пугач тряхнул черными кудрями. Тоже грязными. Да, баню для них топили не так часто, как хотелось бы.

– Пришли, – он указал на корчму. Совсем крохотную, с покосившейся крышей. У входа терся какой-то мальчишка в оборванной рубахе.

– Славное место, говоришь, – цокнула языком Зденка. – Ну-ну.

Пугач проскочил внутрь. Видимо, он часто бывал здесь – корчмарь тут же отвернулся, чтобы налить браги. Даже не поздоровался.

Зденка, осматриваясь по сторонам, переступила через порог. Пара лавок, защитные резы у входа, охапки трав у потолка и несколько свечек. В дальнем углу дымился огарок. Отчего-то ей захотелось сесть именно туда. Да и лавка, стоявшая поближе, казались засаленной, грязной донельзя.

Пугач принес кружки с брагой. Зденка охотно подхватила свою, внюхалась и, убедившись, что следов отравы нет, сделала глоток. Боги, какая же она чудная – мягкая, с привкусом спелых ягод, пьянящая совсем немного. О, такой браги Зденка не пробовала давно. Даже в тереме подавали горькую. Та вонзалась в голову стрелой, кружила и уносила в туман сразу.

– Ржевицу сожгли, – шепотом заговорил Пугач. В полумраке его глаза блестели золотом. Ну точно сова! Разве что нос орлиный, с горбинкой, а так – пугач пугачом. И говорил он тоже пугающе.

– Так вот с чего наш горе-травник плачет, – выдохнула Зденка. – Что предлагаешь?

Пугач отхлебнул браги, затем посмотрел на корчмаря, который, кряхтя, возился с мисками и плошками, и заговорил снова:

– Князь замышляет что-то, не самое хорошее. Но мне об этом не узнать, – он поджал губы. – Зато твой дружок может.

Ах вот оно что! Зденка сжала кружку. До чего же захотелось вылить ее на Пугача и убежать.

– Что ж ты его сам не попросишь? – шикнула она и отпила еще. Нет, выливать настолько вкусное варево, да еще на поганую голову Пугача, – все равно что злить богов.

– Я просил, – пожал плечами Пугач. – Но Дербник ничего не понимает. Дубина дубиной.

Ну точно издевается. Любопытно, он знает или?.. Зденка не выдержала – подняла кружку и сделала несколько глотков. Это должно помочь.

– Дербник честный, – как можно спокойнее сказала она.

– И это плохо, – покачал головой Пугач. – Не то время, не те люди.

– Выживем, – отмахнулась Зденка.

Они просидели в корчме до полудня. Вкусная брага сводила на нет всю ту темную силу, которой веяло от Пугача. Он уговаривал поспрашивать Дербника о жизни князя, Зденка же пыталась выяснить, что знал Пугач. Догадался ли он, почему Зденка так яростно билась с Дербником. Сытник вот не понял. Кровавый хмель, как же!

Но Пугач не признавался. Притворялся, что не понимает, или впрямь не понимал, уводил разговор в другую сторону, расспрашивая про княжну Марью. Надо же – еще один! Впрочем, княжной любовались все – от черни до бояр. Статная, медовая, она походила на цветок. И добрая.

Зденка помнила, как Марья ругала Сытника, когда узнала, что тот гонял девок, несмотря на кровоточащие животы. Правда, ее нянька потом бранила саму Марью, мол, нельзя княжне знать о таком, да еще и голосить на весь двор. Ох и шуму было! В птичнике хохотали, в тереме, наоборот, злились.

Наверное, если спросить через Дербника, княжна проговорится. Или хотя бы намекнет. Но зачем это знать Пугачу? Может, его подкупили Огнебужские? Зденка криво усмехнулась: нет, за брагу она не продастся.

– Так уж и быть, – ответила. – Попробую узнать, чего там да как.

– Спасибо, – просиял Пугач. – Это… и впрямь важно.

Темнил. Зденка видела это даже сквозь хмельную пелену. Просил помочь, а для чего – не говорил. Решил, что лучше никому не знать? Почему? И ведь не спросишь – уйдет от ответа.

Когда они покидали корчму, Хорс лениво плыл на самой вышине небесного покрывала. Зденку шатало. Все-таки не каждый день попадается настолько чудная брага. Словно сам Велес варил, а Мокошь ему помогала. Пугач казался умиротворенным. Видимо, поверил.

По сторонам высились дома бояр и купцов. Возле каждого хватало стражи. Хмурые витязи с подозрением косились на прохожих, таких же безрадостных и уставших. Зденка опустила голову. Уж лучше смотреть, как хрустят листья под башмаками.

Словно птичьи кости.

Бр-р-р-р, жуть какая! Зденку аж передернуло. Нет, не будет никакого хруста! И вообще, Пугач делал все то же, что и обычно – пугал своими странностями. Ничего нового.

Пусть вся их подготовка будет напрасной, пусть Сытник зря тревожится, пусть Ржевица, бедная Ржевица, станет последней и больше никто не пострадает. Боги, пусть будет так!

Зденке очень, очень хотелось в это верить.

2

Отец старался беречь ее. Зачем – Марья не понимала. Из большой любви боялся вмешивать в грязь? Странное дело. А может, он никак не мог понять, что в тереме везде были уши и Марья все прекрасно знала и без него.

В обед среди бояр прошел слух, будто Огнебужские сожгли Ржевицу. Прогрызали-прогрызали – и вот прогрызли защиту и растерзали воинов. Князь приказал укрепить городские ворота и усилить стражу по волостям[9].

Ржевица… Марья бывала там однажды, когда они с отцом навещали тамошнего посадника и проверяли запасы еды. Город, стоявший среди полей, с удивительными людьми, что сеяли зерна, зная про набеги.

«А как же быть-то? – разводил руками посадник. – Если не нападут, то сами от голода поумираем».

Князь дал посаднику птиц и приказал им сторожить, летать по округе и высматривать. Так в птичнике не осталось ни одного орла. Полегли уже давно. А ведь славные были, вдвое старше Марьи, чуть седее Сытника. Жаль.

Черногорье оживало перед глазами раз за разом и словно звало ее, подсказывая, что там Марья найдет помощь. Их бросили все – от трусов-соседей до перевертышей, которые запрятались в лесах. А с птицами толком не победишь. Те, как назло, обращались то в сов, то в мелких соколов – и никого покрупнее. Да, они передавали послания и разведывали – помнится, однажды Сытник вовремя предупредил стражу об очередной атаке, – но и только.

Одна седмица – Ржевица, другая – Гданец.

Марья поджала губы. Слова Дербника жгли ее изнутри. Она не вправе решать за остальных! Ну конечно! Пойди спроси бояр – те сразу прижмут уши и залепечут об уважении к Совету, мол, он столько усилий приложил, чтобы запрятать Лихослава. А где те чародеи? Их дети, внуки и правнуки сидели в Гданеце и не совали носа к окраинам княжества.

Нет, не так.

Марья оглядела куски бересты, лежавшие на столе. Письма, сплетни, разговоры. Что, если она поговорит с Лихославом? Приоткроет скалу, чтобы увидеть древнего чародея – и только потом примет решение. Да, это опасно, но оно могло спасти их земли.

Если надавить на бояр и на нынешний Совет, если уговорить их, показав, что в одной крохотной трещине не будет ничего страшного… Наверное. А что, если ее окажется недостаточно? Ах, будто у них есть выбор!

Марья нахмурилась и выдохнула. Самое время признаться себе, что она и скалу готова разломать, лишь бы это помогло. Правда, отец не поймет. Да что там – он не просто не поймет, а сам упрячет Марью, лишь бы не подвергать опасности. Как-никак единственная дочь.

Княжна! Девица! Смешно. Будь у нее жених или муж, готовый поддержать отца, то не пришлось бы хитрить. Марья села на лавку и схватила писало[10]. Ее ждала целая гора писем – боярам, чародеям и, конечно же, отцу. Нельзя было так просто сказать, мол, княжна хочет созвать Совет, нет – сперва пишешь каждому, рассказываешь, что рада была бы видеть в такой-то день, что надо спросить важного совета, и добавляешь медовых слов, да побольше.

«Да славят тебя боги, Мстислав Огнебурый! Давно мои очи не видели тебя у нас в трапезной…»

«Пусть Хорс целый век греет твой дом, Ясная Ярина. Я давно не слышала вестей про твой род…»

«…Я была бы счастлива увидеть тебя, Руболюб, и спросить твоего совета…»

Подписать, скрепить печатью – и взяться за следующее. Чернила пели соловьем, звонко-звонко, обещали хороший обед и превозносили заслуги. Марья то вздыхала, то кривилась, вспоминая, что самых достойных уже сожгли на погребальных кострах.

Последнее, самое длинное письмо было для отца. Его Марья писала с особой тяжестью, продумывая, как бы сказать помягче, так, чтобы не разозлился и не стал мешать. Князь князем, но земля у них общая. И она вся сгорит, если ничего не сделать.

Марья отложила писало и перечитала:

«Да восславит тебя грозный Перун, мой князь! Война все сильнее ломится в наши ворота. Мне страшно за земли и народ, но пока еще мы можем сделать хоть что-то и спасти княжество. Отец, я долго думала – и пришла к мысли, что нам стоит пересмотреть решение Совета. Я знаю, насколько опасен этот… чародей, поэтому не собираюсь давать ему свободу. Мне нужно лишь поговорить.

Я прошу твоего разрешения, великий князь Мирояр. Позволь обсудить это вместе с другими и прийти к верному решению. Я бы не стала даже задумываться о Черногорье, если бы не была в таком отчаянии».

Вышло скомканно и тревожно. Он поймет, должен понять. Чем больше Марья смотрела вокруг, тем сильнее ей казалось, что боги стирают княжество с лица земли, вмешивают его в грязь. За что? Ответ мог быть только один.

– Вацлава! – Марья окрикнула дремавшую у окна нянюшку.

– Ах! – та распахнула глаза. – Что случилось, лебедушка?

– Прикажи разослать письма, – она усмехнулась и указала на приготовленную стопку. – Это надо сделать к вечеру.

– Не сидится тебе, лебедь моя, – Вацлава с оханьем подошла к столу. – Неужто женихов собралась звать?

– Может быть, – Марья схватила алую ленту и поднесла к косе. – Почему бы и нет? У нас-то молодцы не хуже, чем у других.

Вацлава кивнула и взяла письма. Видимо, поверила. Марья не впервой врала нянюшке, щадя ее сердце. Вацлава служила ей верой и правдой, всегда хотела как лучше и старалась спрятать Марью от грязи и крови.

Вацлава прошла к выходу. Теперь оставалось ждать. Ох и шум поднимется! Будут крики с руганью, споры, может, и драка… Надо бы распорядиться, чтобы слуги не приносили много браги. Обойдутся ягодными отварами без хмеля.

Марья уже знала, о чем напомнит, если накинутся все разом.

Ржевица. Заставы. Набеги на окраины Гданеца, пока еще редкие.

Слишком мало сил, чтобы дать отпор. Глядишь – скоро сами будут платить дань Огнебужским и склонять головы перед тамошними боярами. Нет, этого Марье не пережить. От самой мысли стало так противно, что аж захотелось броситься в черные скалы, мол, выходи, чародей, твори хоть зло, хоть добро – только помоги справиться с врагами.

Марья взглянула на догоравшую свечку и вспомнила, как Любомила учила ее гадать на жениха. Что, если?.. О, узнает отец – прикажет высечь и не посмотрит, что единственная дочка. Но у него слишком много забот.

Марья склонилась над пламенем, слабым, пляшущим вместе с тенями – и прошептала:

– Лихослав, Лихослав, Лихослав.

Как странно было произносить его имя – ведь оно могло навлечь беду, сгубить душу, утопив ее в липкой болотной черноте. Но война казалась Марье намного страшнее – сражения, смерти, выжженные поля. Вряд ли они могли сравниться с одним, пусть очень сильным, чародеем.

Тени заплясали – быстро, резко, рвано, – закружились, сливаясь в огромную тучу. Эта туча подхватила Марья и понесла в крепкий сон.

Спальня исчезла, сменившись камнями. Темнота, холод – и что-то склизкое под ногами.

По ту сторону звенела сталь и кричали люди. Приглушенно, словно сквозь туманную пелену, но отчаянно. Они звали на помощь, царапали кожу о камни, но скала не пускала, даже больше – Марья чувствовала ее радость, слышала хохот. Нечто, что соединило эти камни воедино, криво ухмылялось.

Кажется, ему нравился вкус погибели.

Гадость! Марья отвернулась и сделала шаг вперед. Хлюпанье разнеслось отголосками.

– Это снова ты? – раздался мужской голос.

Марья вздрогнула. Вокруг не было ни души. Только неведомая мгла, вплетенная в камни богами или чародеями.

Еще шаг – и в черноте кто-то шевельнулся, склонил голову набок и посмотрел на Марью. Ее пробрало до костей. Страшно до дрожи, как будто сама Морана заглядывала в душу и пыталась заморозить ее.

…А потом скала задрожала и пошла трещинами, сперва мелкими, затем крупными. Она плясала, радуясь бесчисленным смертям, злорадствовала и жадно лакала пролитую кровь, пьянея от нее как молодцы от хмельного варева. Тяжелые камни начали падать вниз, с грохотом проносясь мимо. Марья зажмурилась, прощаясь с жизнью. Да простят ее боги за то, что осмелилась поиграть с темными чарами!..

И очнулась у стола.

Сердце билось в ребрах сумасшедшей птицей и отдавало болью. Она нащупала знакомую лавку и облегченно выдохнула: да, это был морок. Марью унесло невесть куда. В Черногорье? Вряд ли – сквозь печать Совета никто не мог пробраться много лет.

Нет, прибегать к таким чарам самой никак нельзя. Тут и Любомила не справится. Ведунья не раз говорила Марье, что встречаться и переговариваться с кем-то во снах – все равно что терять себя. Ступая на эту тропу, ты словно заходишь в лес, где тропки переплетаются, путаются, меняясь местами. Чаще всего оттуда не выходят. Гадание – дело другое, тут можно схитрить. Вот только боги оставляют за собой право ничего не показывать, насылать морок или испытывать, изматывая душу.

Марья провела рукой по вспотевшему лбу и с удивлением заметила кусочки грязи на коже. Мелкой, жидкой, будто в болото окунули. Странное дело. Может, охапку полыни зажечь?

Нет – запах услышат и начнут сплетничать. Лучше искупаться в бане, растереть кожу до красноты и провести по ней травяным веником. Будет чище и красивее всем на радость.

Марья вытерла лицо рукавом. Так и есть – на рубахе остались темные капли. Как деготь. И вовремя: за стеной раздались шаги.

– Лебедица, птица ты наша! – постучалась Вацлава. – Впустишь?

– Заходи, – как можно спокойнее ответила Марья.

Нянюшка вошла и сразу ахнула.

– Ох, Марьюшка, – запричитала она, – где же ты так измазалась? Случилось что?

– Упала неудачно, – пожала плечами Марья. – Прикажи истопить баню.

Вацлава насупилась. Распознала вранье. Допытываться не стала – знала, что бесполезно.

– Что еще, княжна? – холодно спросила нянюшка.

– Ничего, – отмахнулась Марья. – Пока ничего.

Говорить с Вацлавой по душам не было сил. Да и что она скажет? Лучше пусть обижается. Все равно потом оттает как вода в начале весны и притворится, что ничего не увидела. Может, расскажет князю. Но да ничего, грязная рубаха не самое страшное.

Марья улыбнулась: удивительно! Раньше Вацлава берегла ее, теперь она, Марья, старается не рассказывать нянюшке о нехорошем. Пусть хоть у кого-то в княжестве будет немного покоя.

Она встала. Голова тут же закружилась. Перед Марьей замелькала каменная скала, в ушах зазвенел голос. «Это снова ты?» – да нет, кучу раз нет, ее душа не походила на ожившую черноту. Не могли же мысли о Лихославе изменить Марью настолько!

У ног что-то хлюпнуло. Она опустила голову и вскрикнула: деревянный пол превратился в жижу из крови и костей.

3

«…Одержимый духами, Люблич умолял собратьев убить его. Уставшие, с заплаканными лицами, они были готовы пронзить посиневшее тело чародея заклятьями, но тут выскочил Лихослав. Из его глаз текла смола, на коже темнели трещины – черная сила, не иначе. Лихослав воспротивился и приказал чародеям не трогать Люблича. А наш несчастный брат продолжал разрушать Гданец…»

«Сама Мать – сыра земля стонала, когда Лихослав ворожил. Не хотела она принимать злые чары. Недаром говорили, что Лихославу не место среди Совета и других чародеев. Находились и те, кто советовал ему лишиться чар и заклясть самого себя, потому как добра от Лихослава не будет. Но чародей не слушал».

Шелестели куски бересты. Одни были целыми, другие – лишь обрывками, словно кто-то пытался их уничтожить. В них Дивосил особенно внимательно вчитывался, но не находил ничего любопытного, все твердили об одном: Лихослав натворил целую гору бед, и Совет пленил его. Это знали все, кто хоть раз слышал про могучего чародея.

Дивосил протер глаза и задумался. Где Совет мог бы хранить записи, обелявшие врага? Где воеводы прятали письма? Не в княжеском же тереме, где на каждом шагу чужаки. Могли закопать в землю, защитить заклятьями и положить на видное место, а еще разделить между собой и запрятать в сундуки. Что же теперь, копаться в вещах Мстислава, потомка Люблича, или Руболюба, его побратима? Или залезть к Ярине Ясной, а?

Что-то он упускал из виду. Дивосил выругался, зажег новую свечу и выхватил очередной кусок из огромной кучи:

«И сказал Лихослав, что творит не свою волю, но волю богов, что якобы говорит с Мокошью-матушкой и Велесом-заступником, что бегает с ними во снах, обратившись волком. Да только все знали: врал чародей, не стыдясь ни богов, ни наказания».

Дивосил сглотнул и перечитал еще раз. То, что пришло ему на ум, граничило с безумием, раз уж он вступил на эту тропку, то должен был попытаться. Ведь люди молились, приносили жертвы – а боги продолжать молчать.

Вернув запись на место, Дивосил выбежал за дверь, встревожив стражников. Те сразу схватились за мечи, а потом сплюнули на пол, мол, нечего зря шум поднимать. Дивосилу не было до них дела – он пересек лестницу, затем еще одну, повернул, миновав вереницу позолоченных дверей, и оказался перед покоями княжеской ведьмы. Хоть бы была на месте!

Выдохнув, Дивосил постучался.

– Кого там несет? – донесся ворчливый голос Любомилы.

Еще миг – и дверь открылась. Любомила, прищурившись, оглядела Дивосила а после пропустила внутрь.

– Ну заходи, – фыркнула она, – гостем будешь.

В спальне Любомилы ярко горели свечи – несколько с разных сторон. С потолка свисали охапки трав. Дивосил успел заметить зверобой, полынь, ромашку, чертополох и сосновую хвою. По столу расползлись разбросанные кусочки бересты вместе с перьями и каменьями дивных цветов. Удивительно, что не было чужих костей. Может, спрятала?

– Любомила, – тихо заговорил Дивосил, – ты ведующая, знающая, сильная…

– Хватит уж, – нахмурилась она. – Говори, с чем пожаловал.

– Мне нужно переговорить с богами. С Мокошью или Велесом, – опустил голову Дивосил.

Любомила рассмеялась. Неудивительно: всякий человек мог прийти в капище, помолиться да попросить чего-то, но боги чаще всего оставались глухи.

– Может, я чем помогу, а? – спросила ведунья.

– Нет, – отрезал Дивосил. – Или Велес, или Мокошь.

Если запись не врет. Тут оставалось только надеяться и верить изо всех сил.

Любомила с недоверием покосилась на Дивосила. Наверняка подумала, что он окончательно выжил из ума. Заглянула в глаза, поохала и пошла к сундуку, стоявшему в стороне. Откинув скрипучую крышку, Любомила начала тихо причитать о былых временах, где были расторопные молодцы и сильные ведуньи.

Дивосил покраснел от стыда. Это ведь слух – да, записанный, сохранившийся спустя три века, но все еще слух. Ради него пришлось побеспокоить Любомилу. Стоило ли?

– На, – ведунья протянула ему льняную рубаху. Белоснежную, чистую, мягкую. – Отнеси в капище и сожги перед Мокошью.

– Спасибо! – он просиял и, подхватив подарок, побежал к порогу. – Я в долгу не останусь!

– Иди уж, – Любомила махнула рукой.

Уж боги-то должны были знать правду про Лихослава. Из них всех самой сговорчивой слыла Мокошь-матушка. Она сплетала нитки, в которых теплилась жизнь, в узоры, ткала из них кружевное полотно мира, а сестра ее, жуткая Морана, срезала лишнее серпом с резами. Бр-р-р!

Дивосил вздрогнул, представив двух богинь. Нет, не стоило думать о Моране! Ее дел и наяву хватало. Прижав к груди рубаху, он понесся во двор. Лестница, другая, большущие сени, ступеньки – и птичник, возле которого носились курицы и клевали пшено. Неужто тоже перевертыши?

Стражники удивленно покосились на Дивосила. Только теперь он понял, что выглядит смешнее обычного: взлохмаченный, с женской рубахой в руках и горящими глазами. Опять слух о помешательстве пойдет. Ну и пусть.

Дивосил выскочил за ворота. За ними его ждало еще больше насмешек и косых взглядов. Боярские и купеческие слуги сновали туда-сюда и всматривались в лицо Дивосила, явно ища там следы безумия. Поначалу он злился, потом привык и иногда даже радовался – хорошо им, не знавшим вкуса войны, этого отвратительного дыма и воя, что пробирал до костей.

Детинец поражал красотой – яркие крыши с птицами-хранителями, расписные створки и тяжелые высокие ворота возле каждого терема. На них малевали клювы, крылья, когти, реже – дубы. Бояре чаще восхваляли князя, нежели Перуна[11]. Не с того ли начались несчастья?

Дивосил отряхнулся и поспешил к воротам, что отделяли детинец от посада. Витязи пропустили его, не задавая лишних вопросов – только заулыбались нехорошо. Дивосил почти поймал их мысли, мол, бежит простак от какой-то купчихи, пока муж не видит, вон и рубаху на память прихватил.

За воротами виднелась вечевая степень, в стороне от нее вилась тропка, ведущая к капищу. Туда-то и побежал Дивосил. Глупец! Он только теперь понял, что мог бы завернуть к конюшне и взять лошадь. С ней было бы быстрее.

Капище в Гданеце было знатное – аж стыдно с другими сравнивать. Окруженное соснами и высоким забором, оно словно застыло меж двух миров. А какая сила исходила от бревен! Дивосил чувствовал трепет, приближаясь ко входу. Как будто переступал грань и оказывался одной ногой среди мертвых. Аж пробирало!

Волхвы бродили вокруг пламени. Неподалеку кипело травяное варево. Дивосил уловил запахи полыни и лесных ягод. Любопытно, что волхвы собирались из него сделать? Колдовской отвар или жертву богам?

– Доброго дня, – поклонился Дивосил. – Я с подарком для Мокоши-матушки.

Волхвы ничего не ответили – лишь едва кивнули.

С трудом подавляя дрожь в ногах, Дивосил прошел к кумиру[12]Мокоши. Вокруг нее искорки отплясывали особенно ярко – даже ярче, чем возле Перуна. Не знак ли это?

– Здравствуй, Мокошь-матушко, – начал Дивосил. – Пришел я к тебе с даром и просьбой, не откажи, – он перешел на шепот. – Прими дар да поведай мне о чародее Лихославе, что ступал по этой земле три века назад.

И бросил рубаху в пламя.

Поначалу ничего не происходило. Дивосил стоял у кумира, трясущийся, ждущий, что богиня набросится на него с криком: «Да как ты посмел побеспокоить меня?!» – но нет, пламя горело ровно.

Может, Мокошь-мать никогда и не знала того Лихослава? Подумаешь – соврал рассказчик. Мало ли таких бывало? Дивосил взглянул в деревянные глаза кумира и не нашел в них ничего необычного. Что ж, попытаться стоило.

Но как только он развернулся, чтобы уйти, костер вспыхнул багрово-черным и перед Дивосилом начали всплывать обрывки – туманные, серые, много раз пропущенные через сито времени. И первым явился он – чародей с удивительно стройным, почти змеиным станом и лихой искрой в глазах.

Лихослав стоял посреди лесной поляны и клялся богам, что будет служить им верой и правдой, ставить их законы выше людских и не играться со смертью потехи ради.

III

Видения и знаки

– Зачем это ему? А ей какое дело?

Три века никто не приближался к скале, три века княжества утопали в собственных распрях – а теперь все почему-то начали вспоминать, кто со страхом, кто с нескрываемым любопытством. Это походило на бред или морок. Мгла зазвенела сталью, словно возражая.

– Я не хочу, – он схватился за голову. Никогда еще желание расколоть ее пополам не было таким сильным. – Прошу тебя: не надо.

Но было поздно. Она внутри, снаружи – всюду. Она – война. И ей не нравилось сопротивление.

1

Это походило на нападение огневихи[13]. Вацлава бегала вокруг с охами и ахами, хотела позвать Любомилу, но Марья строго-настрого запретила: ведунья сразу поймет, что к чему, и непременно расскажет отцу.

Марья видела войну словно наяву. Живые становились мертвецами, протягивали к ней посеревшие руки и выли: «Пощади нас, княжна с иноземным именем! Пощади-и-и!»

А потом морок распался на лоскутки, осыпался трухой, и сменился запахом трав. Вацлава зажгла охапку и оставила у изголовья, надеясь прогнать нечисть. Почти получилось: мертвецы отступили, зато дым и гарь стали еще сильнее, как будто спальня горела. Но нет: Марья ощупала постель и убедилась, что ничего не изменилось. То же покрывало, сверху, над головой, – охапка полыни и зверобоя, сбоку стол, на подоконнике – свеча, а возле нее – лавка.

Видения то прекращались, то начинались снова. Сожженные деревни, подстреленные птицы, мечи, стрелы, оторванные руки… Голова кружилась. Зачем, зачем Марья полезла в ворожбу без Любомилы? Почему не обратилась к ведунье? Испугалась князя? Теперь придется терпеть. Неведомо, что за нежить просочилась сквозь ворожбу.

– Оставь меня, оставь, – шептала Марья, ступая по усеянному телами полю. – Уйди туда, откуда пришло.

Свеча задрожала. Из пламени начали проступать мужские и женские черты, удивительно тонкие. На таких взглянешь – сразу поймешь: гости не из этого мира. Оба бледные. Марья всмотрелась: нет, не знала она похожих молодцев. А вот девка показалась смутно знакомой, как будто… О, боги!

Марья ахнула, узнав саму себя. Это она стояла рядом с незнакомцем, криво ухмылялась и глядела угольными глазами.

– Да защитят меня Мокошь-матушка и Перун-громовержец, – запричитала она в страхе. – Да не коснется зло, не дотянется – истает, коль попытается. Да будет так, как я сказала, и слово мое – истинно.

Молитва помогла – видение мигом растаяло, оставив испуганную Марью в одиночестве. Она выдохнула с облегчением и легла в постель. Облако травяного дыма постепенно обволакивало, глядишь – через пол-лучины разнесется по всей спальне и вытравит остатки морока.

Марья протерла рукавом вспотевший лоб. Ну и наворотила дел! Неизвестно, удастся ли прогнать это зло – может, будет ходить по пятам и нападать в темноте, когда никого не окажется рядом? Надо бы попросить Вацлаву поспать с ней хотя бы седмицу. Вдвоем не так страшно.

– Ох, Марьюшка, – а вот и она явилась, встревоженная и бледная, – что же ты наворотила? Князь-батюшка сам не свой стал, а дворовые о тако-о-ом шепчутся, – Вацлава нахмурилась. – Что сталось, лебедушка?

– Я не сделала ничего плохого, – Марья отвернулась. – Мне нужно отдохнуть, нянюшка. Завтра буду дела делать.

– Чует мое сердце, не зря ты слегла. – Вацлава всплеснула руками. – Гляди, не станет лучше – прикажу за ведуньей послать. Не дело это, ох не дело!

– Оставь меня, – попросила она. – Если вдруг понадобишься, я позову.

Вацлава хотела возразить, но, увидев, что Марья нахмурилась еще сильнее, поклонилась и ушла. Отчего-то кудахтанье нянюшки начинало раздражать. В самом деле: Марья не ребенок уже, а княжна со своим умом. Не нужно никому носиться вокруг нее и загораживать от бед – как нынешних, так и грядущих. С этими мыслями она заснула, провалившись невесть куда – то ли в мир мертвых, то ли к самому Лихославу.

Скала распахнулась, принимая чужой дух. Раньше он казался враждебным, но теперь – нет. Мгла примирилась с ним, даже больше – ей понравилось. О чудо чудное, ведь раньше никто из живых не приближался и не пытался войти, особенно так – напрямую, без жертв и низких поклонов.

Мгла любила княжескую кровь. Да и чародей, если честно, уже поднадоел. Это как есть одно и то же каждый день. Глядишь – и поголодать захочется, лишь бы не впихивать в себя это.

А она, глупая, безрассудная девка, позволяла вести себя по пещерам, всматривалась вниз, где чернели истоки силы, дотрагивалась до камней, полных шепота и странных резов. О, сколько веков они не знали человеческих рук! Не говорить же о Лихославе – он давно уже стал своим. А говорили – великий чародей! Как же! Простак простаком, раз позволил людям обвести себя вокруг пальца.

Мгла взглянула на девку и усмехнулась. Ну здравствуй, милая. Добро пожаловать в Черногорье. Кажется, так этот край прозвали люди? И верно. Уж где-где, а тут они не ошиблись.

Марья вздрогнула и открыла глаза. Морок, пробравший ее до самого сердца, исчез. За окном пропели первые петухи[14]. Она так долго проспала? Неважно. Куда важнее – кошмар. Марья видела себя со стороны и злобно смеялась. Так не должно быть. Казалось, вокруг вились злые чары, и даже травяной дым не мог их прогнать.

Может, права Вацлава? Может, стоило Марье забыть об осторожности и сходить к Любомиле. Но тогда все узнают, что она, княжна, пыталась ворожить и звать к себе чародея, причем перед собранием Совета.

Марья осторожно выругалась. Нет, лучше после, когда чародеи соберутся, потолкуют, попируют и разойдутся по теремам. Вот тогда можно будет. И никто ничего не узнает, ведь на слуху будет Совет со всеми своими сплетнями и переругиваниями. Хорошие у них чародеи, конечно: как друг другу кости перетирать, так это с радостью, а как очередная стычка, так «а пошлем-ка мы, пожалуй, мужиков да оружия побольше».

Ни один из князей не противился воле Совета. Ни один не остановил войну. На что они надеялись, спрашивается? На богов, что молчали век от века? Глупые, странные люди.

Марья перевернулась на бок и зарылась в покрывало. Она заставит Совет принять нужное решение. Подкупом, уговорами или чем-нибудь еще. Но сперва – отдых. Без него такое бремя не протащишь.

2

«Триста лет держались чары, триста лет никто не смел подходить к Черногорью – слишком темной силой оттуда веяло. Но чары рушатся, понимаешь? Мгла просачивается сквозь плетение из резов, а Лихослав… О, бедное дитя! Ему пришлось впитать в себя большую часть. Но ей, ненасытной и жестокой, этого мало».

Пахло горечью. Над головой клубился травяной дым, а сбоку горел костер. Дивосил открыл глаза. Первым делом захотелось вскочить на ноги и побежать к князю, но по телу разлилась такая слабость, что он едва мог шевелить головой.

– Ну и ну, – над ним склонился старый волхв. – Навел ты шороху, молодец. Выпей-ка ягодного отвару, а то совсем захудал.

Дивосил промолчал, но отвар принял. Горячее варево потекло в рот. Земляника и мед. Да, славная смесь. Знахарки давали ее детям, когда тех хватала огневиха или ее сестры. Заговоренный, горячий, обжигающий, напиток гнал прочь любую хворь и возвращал силы.

Дивосил выдохнул и тут же втянул травяной дым. На душе стало спокойнее, как будто видения, посланные Мокошью, затянуло туманом. И правильно. Что толку от них, раз тело слабое? Да и чутье подсказывало Дивосилу: не все стоит рассказывать князю – лишь то, что было связано с Моровецкими землями.

Мокошь-мать поведала ему про Лихослава, про Черногорье, показала поля, усеянные голбцами[15]от края до края. Дивосил как будто сам сидел рядом с умершими и прогорал с ними, с головой окунаясь в пасть пламени.

Глоток отвара – и видения уходили на миг, вдох – возвращались снова, еще глоток – опять отступали. И длилась эта борьба до тех пор, пока на дне чашки не остались одни травы. Волхв повздыхал, покачал головой и посоветовал отлежаться.

– Приведи в порядок себя, – сказал он, прежде чем отвернуться. – Не сделаешь ты ничего ладного, раз душа как лоскутки.

Дивосил застонал. Эти самые лоскутки никак не сшивались, и лежать дальше – все равно что пронзать их иголкой наугад. Он поднялся, вдохнул и осмотрелся. Пелена травяного тумана отплясывала над кострами. Кумиры стояли на своих местах, словно безжизненные. На земле валялись погрызенные кости и сухие ветки – то, что еще не успело прогореть. Волхвы толкли травы и вмешивали их в новое варево, в этот раз медово-жгучее, с душицей и зверобоем.

Дивосил поклонился кумирам и покинул капище. Впереди стелился туман. Хорс клонился к земле и уже не светил так ярко, чем и пользовались недобрые духи, путая дорогу. Хорошо, что звери-хранители глядели с купеческих и боярских крыш, подсказывая путь. Благодаря им Дивосил минул площадь и прошел к воротам детинца.

Стражники скривились. Значит, узнали. Они молча пропустили Дивосила внутрь и отвернулись.

– Гляди-ка, – сказал один другому, – какой туман стелется. А ведь еще недавно солнце было.

– То у посадских, – отмахнулся стражник. – К нам-то, ишь, не подползает. Боится!

Дивосил сжал губы. Они что, правда верили, будто в детинце обитает некая сила, которая отталкивает любое зло? Ох глупые! Счастливые и глупые!

Впереди лениво разлеглись терема. Дивосил уже не удивлялся, подумаешь – расписные окна да древесные кружева. Для пламени-то все равно – хоть княжеские покои, хоть землянка. Все станет его добычей, если ничего не изменить.

Дивосил прошел мимо знакомых заборов и остановился возле самого высокого – такого, что и волк не перепрыгнет. Кажется, за этим его и делали: чтобы никакой перевертыш не смог забраться внутрь без позволения князя. Как странно, что раньше Дивосил этого не замечал.

Витязи князя тоже узнали его – скривились так же, как стража у ворот детинца. Но внутрь впустили. Дивосил шагнул в знакомый двор, полный криков, лязгов, перешептываний и мелочных разговоров. И снова – как в тумане: вроде княжеский двор, а вроде темные пещеры, полные неведомых чудовищ. Дивосила пробрало так, что мурашки поползли по коже. Страх-то какой!

К счастью, морок быстро исчез. Двор как двор. Оставалось только пройти в терем через ход для слуг и показаться князю. Главной дорогой ступать не хотелось – не того полета он птица. Не посол, не боярин, не купец, а простой травник, даром что князь доверял ему. Даже удивительно: вокруг столько народу, а Мирояр выбрал чужака.

Задний ход вывел его в подклеть[16], осталось подняться по лестнице и пройти в горницу[17]. Откуда-то потянуло сыростью, но Дивосил не обратил внимания, да и вверху было намного приятнее. В полумраке пылали свечи, расставленные стражниками. От них исходило приятное тепло. Дивосил улыбнулся. До чего же хорошо!

Сбоку расположились светлицы, похожие одна на другую, как сестры. За дверями наверняка прятались румяные купчихи и боярыни. А может, сами бояре, кто его знает? В любом случае ступать туда Дивосил не собирался – повернул налево, к покоям князя. Их тяжело было спутать с другими – громадная дверь с позолотой, окруженная несколькими рядами рез, светилась издалека, как купальский костер.

Дивосил хотел постучаться, но дверь распахнулась сама. Из покоев вышли воевода и советник. Они перемывали кости боярам. Князь Мирояр остудил их пыл и приказал пересчитать еду, мол, сколько есть для зимовки, а еще разузнать про Ржевицу что-нибудь новое. Им оставалось только согласиться и поклониться, прежде чем совсем уйти.

– А, Дивосил, – заметил его Мирояр, – не ожидал тебя увидеть так скоро. Есть вести?

Дивосил кивнул. Князь прищурился, взглянул на него – и только после повелел ступать следом. Они вошли в светлицу. Мирояр указал на лавку, а сам остался стоять. Не дело это, но с князьями не спорят в таких вещах.

– Я побывал в нашем капище, – начал Дивосил, – и мне явилось видение, про чародея-то. Сказано было, что скала разрушается, чары слабнут, но сам выйти чародей не может.

Князь нахмурился. Видимо, не понравилась ему эта весть.

– Оттого так все этого чародея вспоминают, – хмуро отозвался Мирояр и спросил громче: – Что еще?

– Не все так просто, княже, – продолжил Дивосил. – Кто выпустит чародея, тому он великую службу сослужит, иначе сам умрет. А если никто не выпустит, то через еще век скала совсем рухнет – и тогда выйдет Ли… чародей наш без чужой помощи.

Он не стал добавлять, что о том говорили еще в Ржевице. Город – искалеченный, уставший – до последнего надеялся на чудо. Люди шептались, что как только приблизится враг, разломаются горы, грянет гром и вырвется на волю былое могущество. Оно преодолеет поля и луга и защитит, а если не захочет, то боги развеют его по ветру.

О том говорил и посадник. Он верил, что помощь придет, пока не упал, сраженный чужой стрелой.

– А про прошлое, – задумчиво произнес Мирояр, – узнал что?

– Туманно там, – почти не соврал Дивосил. – Сказано было, что все виноваты, оттого и наказали боги-то.

А больше всего – род Моровецких и Совет. С подачи тамошнего князя начали говорить про пленение чародея. Но об этом Дивосил умолчал. Не стоило Мирояру знать, что кровь его замарана.

Тени от свеч играли на стенах вместе с багряными отблесками лучей. Далеко неслась Хорсова колесница – аж за край мира. Уносила она ясный день, а с ним и тепло, что согревало и народ, и землю. Из раскрытого окна тянуло заморозками. Дивосил вздрогнул: что будет, если Огнебужские нападут зимой?

– Надо бы Сытника послать, – цокнул языком Мирояр. – Если и посылать, то только его.

– Узнавать про чародея? – уточнил Дивосил.

– Нет, – покачал головой князь. – Наши враги ломятся в Черногорье неспроста. Но они его не займут – не успеют.

– Вот как, – Дивосил опустил голову. – Позволишь мне, княже, с Сытником отправиться? Не могу я сидеть на месте.

– Посмотрим, – хмыкнул Мирояр. – Ты пока дальше узнавай да Любомиле с отварами помоги. Не справляется она.

– Как скажешь, княже, – ответил Дивосил.

Не понравилось Мирояру его любопытство, и сильно! Сразу решил занять другим делом. Боялся чего-то? Странно. Впрочем, кто его знает, может, пока Дивосил был в капище, тут уже приключилось что-нибудь нехорошее – заговор какой раскрыли или слух пустили.

Спорить Дивосил не стал – поклонился и вышел. Мирояр проводил его задумчивым взглядом. Может, не поверил? Ах, поганая голова! Дивосил тихо выругался и хлопнул себя по лбу. Витязи, сторожившие князя, заухмылялись. Псы с ними!

Дивосил побежал к лестнице, минуя чужие светлицы. Его спальня находилась поодаль – там, где не бывали ни бояре с купцами, ни слуги. Больше всего на свете Дивосилу хотелось зарыться в покрывало и не высовывать носа до рассвета. Надо ж было так оплошать! Боги-то не говорили с людьми много лет, не насылали видения и не ввязывались в передряги. Боги принимали дары и могли защитить от хвори, но не от врагов и голода. Это знали все, от князя до простого служки.

Тем удивительнее было, что Мокошь-мать явилась на зов и рассказала Дивосилу про Лихослава. Неужели в этом и скрывался корень проклятия? Может, род Моровецких должен освободить чародея, чтобы очиститься перед богами?

Мысли замелькали одна другой чуднее. Дивосил сам не заметил, как забежал в спальню, зажег свечку и уставился в пламя, как безумец на скомороха[18]. Ох, что творилось на свете! Скоморохов-то и вовсе почти не видать – так, ходят некоторые, в саже и простецких рубахах, шутят полузлобно и просят хоть краюху хлеба. Других-то Дивосил не видал. Может, в Гданеце бывали шуты покраше да поярче.

Одна мысль не давала Дивосилу покоя больше всего: поверил ли князь его словам? Ох, хоть бы поверил – ведь он-то не врал. Если так, то пошлет слуг в капище, а те выведают все у волхвов. Тогда точно поверит.

Поставив возле себя свечку, Дивосил укутался в покрывало и рухнул в сон. В этот раз не пришла к нему ни Мокошь-мать, ни погибшие собратья, ни пламя, сожравшее Ржевицу, – один только злобный смех разливался во мгле, а неведомый голос расписывал, что будет пировать над княжеством еще много лет.

Дивосил вслушивался – и понимал: могло быть хуже. А так – чей-то хохот, чьи-то надежды. То не страшно, нет, хотя какую-нибудь девку наверняка пробрало бы.

3

Хмель разморил Дербника. Будь его воля, развалился бы на лавке и вздремнул лучину-другую. Жаль, Сытник был во дворе – показывал птенцам, куда стоило бить. Те кивали и с восхищением смотрели на увесистый меч.

– Новый помет? – Дербник взглянул на детишек – те потупились.

– Ага, вчера отобрали, – Сытник усмехнулся. – Отпоим, погоняем – окрепчают, а там и!..

Дербник вздохнул, вспомнив свое посвящение. Сперва, конечно, отпаивали травами и отварами, которые Любомила вымешивала перьями, а потом чертили резы вокруг, раскладывали те самые перья и шептали в уши. Как только шепот переходил в клекот, человек оборачивался птицей и неуклюже хлопал крыльями, пытаясь свыкнуться с новым телом.

Неприятное чувство. А самое пакостное, что его отголоски приходилось переживать при каждом превращении. Каждый раз страшно, но надо. Жить без крыльев уже не получалось. Ах, если бы благодаря им Дербник мог стать хоть немного выше!

– Лишь бы кости выдержали, – он повел плечом. Помнил, что не каждый оборачивался – у некоторых ребра трещали, ломаясь, – и все, вместо птицы выходил калека или мертвяк.

Мороз прошел по спине. Дербник вздрогнул – перед глазами промелькнули умершие. Те, кто обучался вместе с ним и Зденкой. Сытник тогда лишь пожал плечами. Раньше Дербнику хотелось убить его за это – теперь он понимал: их таких хватает, и ведь не от хорошей жизни отправились в птичник: кого продали, кем откупились, а кто захотел сам, понимая, что семья не протянет с еще одним ртом.

– Выдержат, – в голосе Сытника зазвенела сталь. – Должны выдержать. Времени у нас не шибко много.

– Случилось что? – полюбопытствовал Дербник.

Сытник спрятал меч, знаком повелел птенцам уйти в сторону и тяжело вздохнул. Неужели враги зашевелились? Или свои же гадят?

– Ржевицу сожгли, – нахмурился Сытник. – Враги прут в Черногорье, да так, словно зовет их кто. Знаешь чего, а?

Дербник сглотнул нарастающий ком. Неспроста Марья спрашивала его. Знала ведь! Оттого и сама туда хочет – опередить.

– Не слыхал, – хрипло ответил Дербник.

– Дык во-от, – задумчиво протянул Сытник, – князь наш решил сам разведать, чего там творится. Мне сказано в дорогу собираться. А птичник, спрашивается, на кого оставить, а?

– Ты, – Дербник аж запнулся, – поедешь аж туда? К злым духам в пасть?

Тревога поднялась из глубин души и завертелась у сердца. А если не воротится? О, он ни за что не хотел бы его потерять! Нет, лучше верить, что Сытник справится и не сомневаться в его силе. Сколько раз ездили-летали, сколько приносили плохие вести и помогали!

Он должен справиться. Иначе никак.

– Сказано собираться! – тверже повторил Сытник. – За птенцами-то Пугач посмотрит, но, – перешел на шепот, – надо, чтобы кто-то присмотрел и за самим Пугачом. Странный он стал.

К горлу подкатил колючий ком. Пришлось тихонько сглотнуть, а то еще ругаться начнет.

О Пугаче Дербник и думать не хотел. Тот был странным всегда – держался в стороне от остальных, подкрадывался тенью временами, пропадал с виду так, что не найдешь, находился неожиданно и случайно. Ой непростой этот молодец! Чуял Дербник, что нечист был Пугач, но лезть не хотел.

– Возьми меня с собой, – он чуть ли не взмолился. – Там опасно. Я могу пригодиться.

Прикрыть спину, дотащить к травнику… Хоть как-то, но спасти!

– Без тебя знаю, – буркнул Сытник. – Потому и еду сам. А ты, – взглянул, прищурившись, – сиди тут да посматривай по сторонам. Может, выведаешь чего.

Вот тебе на! Ходи, вынюхивай, пока старший будет невесть где и с невесть чем. Дербник помрачнел: не нравилось ему, что все как один говорили о Черногорье, а теперь еще и хотели попасть туда. Как будто духи путали дороги и вели к одной-единственной.

Ничего не оставалось – Дербник кивнул и присел на лавку, задумавшись. Князья ладно, боги с ними, но что станется с птичником, если Сытник не вернется? И с ним самим? А кто будет старшим, не Пугач ли?

Дербник скривился. Мысли путались и сдавливали голову. Птичник, Пугач – тощий, точно мертвец, с лисьим прищуром и смольными прядями… Бр-р! Однажды он прилетел в птичник и сел посреди двора. Пока все удивлялись, Сытник внимательно рассмотрел сову и попросил принять человеческий облик. Тогда Пугач удивил их во второй раз – вместо ладного да румяного мальчишки предстал бледный да худой молодец. Кости отовсюду выпирали – аж смотреть страшно было!

По птичнику ходили слухи, будто Пугач подуспел в чародействе и кое-чего разумел в резах. Спрашивать никто не решался, а сам он ничего не рассказывал – лишь глядел исподлобья. Ни дать, ни взять – почти чародей-из-гор!

Дербник и сам не заметил, как провалился в дрему. Она быстро сморила и унесла его со двора в чистое поле. Там перешептывались колосья – золотистые, яркие, не тронутые ни войной, ни ворожбой. Среди них стояла Марья. Одной рукой она провела по колосьям, а другой достала белоснежный платок и подбросила в воздух.

Дербник ахнул: тень платка обернулась дымом. Запахло гарью. Пламя обняло колосья и сомкнулось вокруг них кольцом. Марья захохотала и закружилась, отплясывая среди языков костра. Дербник протянул к ней руки и закричал.

Сон растворился, как не бывало. Перед ним снова расстелился двор. Над Дербником стояла Зденка, взлохмаченная и с давнишними синяками у глаз.

– Хорошенько тебя пробрало, а! – она наклонилась и внюхалась. – Княжеский хмель?

– Скорее странные слухи, – Дербник покосился на Зденку. От нее несло не лучше. Неужели тоже пила? – Слышала, что творится?

– Ага, – Зденка невесело хмыкнула. – Кто-то пути путает и морок сеет.

– Огнебужскими тянет. – Он сжал руки. Стоило вспомнить о войне, как тут же накатывала злость.

– И ими тоже, – Зденка покрутила головой по сторонам и присела рядом. – Слушай, Дербник, я не знаю, что творится, но чую, как кто-то пытается сеять раздор среди своих же, наших то есть.

– Кто-то, – Дербник осмотрелся, но Пугача поблизости не увидел. – Без Сытника тяжелее будет, но переживем.

По крайней мере, ему очень хотелось в это верить.

– Не люблю Сытника, но не к добру его отъезд, – Зденка поежилась. – Стоило бы держаться друг за друга, а мы как собаки.

– Уставшие собаки, – Дербник вздохнул. Этот разговор нравился ему все меньше. – Когда-нибудь выдохнем.

– Или передо́хнем, – Зденка горько усмехнулась.

Дербник не выдержал – поднялся и пошел к мальчишке, что бил мечом соломенное чучело. Даже неоперившегося птенца стоило обучить хорошей защите. Может, проживет чуть дольше, а может, посвящение пройдет и взлетит в небо следующей весной. Эх, весна! Пережить бы зиму.

За себя Дербник не переживал – для него на кухне всегда найдется еда, а вот другие, особенно сенные девки и служки с их семьями… Сможет ли Гданец прокормиться? Впрочем, если Сытник что-то найдет и вернется с тревожными вестями, голод перестанет казаться главной бедой.

Дербник полушутя дрался с мальчишкой и показывал на себе, в какой миг нужно бить и куда целиться, да так, чтобы враг не заметил – а сам внюхивался в воздух. Нечто проникло в него, смешавшись с запахами сена, птиц, хмеля и пота. То ли тревога, то и впрямь ворожба какая-то, хитрая да лютая. С виду не разберешь.

Зденка взялась за стрелы. Дети поглядывали на нее с завистью. Глупые. Не понимали, какой платой давались меткость и быстрое перевоплощение. Дербник кричал вместе с ней, когда обрастал перьями. В соседнем костре догорали кости их собратьев, которых не принял Велес. Им со Зденкой повезло. Сытник тогда остался доволен.

Дербник обругал самого себя и достал меч из ножен. Мальчишка не испугался – ударил снова. Древесина столкнулась с лезвием. Слишком слабо, чтобы разрубить ее, но ощутимо. Дербник улыбнулся и дал знак продолжать, мол, не бойся. И впрямь – успеет еще испугаться.

Слева звенела тетива. Сзади пела чужая сталь. Дербник поймал себя на мысли, что изнутри птичника она слышится совершенно иначе. Когда стоишь в стороне или выглядываешь из окна, то не чувствуешь, как кричит меч, прежде чем принять удар или пронзить врага.

Мальчишка вдарил в бок, но поздно – Дербник ушел в сторону. Кажется, птенец начинал злиться. Это правильно, это хорошо, вот только горячая кровь должна подчиняться уму. Тогда будет прок: подхватишь эту пламенную волну – и направишь.

– Не злость должна вести тебя, а ты ее, – Дербник облизнулся.

Мальчишка услышал, но не вслушался – кровавый хмель слишком сильно понес его. А что бы на месте Дербника сделал Пугач? Пугач!..

– Хватит! – он оборвал пляску и остановил мальчишку рукой. Тот испугался от резкой перемены, поэтому пришлось смягчиться. Дербник выдохнул и произнес: – Тише, тише, птенец.

Никогда, никогда Дербник не видел, как бился Пугач. Он не бегал по птичнику с мечом или стрелами – вечно вился вокруг Сытника, а потом пропадал. Как будто таял дымом в воздухе. И это ему, скользкому и мутному, как болото, Сытник доверил птенцов! Выглядело странно, как и все, что творилось вокруг в последний год.

Дербник развернулся и взглянул на Зденку. Его самого потихоньку начало уносить. Тут либо плясать с тем, кто равен по силе, либо успокаиваться.

– Нет, – Зденка помотала головой. – Я пока сама хочу.

Значит, успокаиваться.

Дербник сделал глубокий вдох. Затем – медленный выдох. Так, как учил Сытник. Долгий вдох, долгий выдох, чтобы остудить бурлящую кровь.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Скоро должно отпустить.

Сил держать меч не было. Дербник спрятал его в ножны и пошел к лавке. Надо будет разузнать про Пугача. Уж больно дивная он птица. Но то лучше отложить на другой день – нынешний и так казался долгим и невеселым. Как будто к ним под бок кралась смерть, причем не напрямую – то ли путаными тропками, то ли болотом, что разливалось по воздуху и затягивало во мрак.

IV

Совет чародеев

– Смотрю – и вижу отражение себя. – Оно смеялось, отплясывало среди камней и ускользало в сторону, как застенчивая девка. И глядело таким же озорным взглядом, словно желало, чтобы Лихослав погнался за ним. Но сил не было.

– Ты хочешь мне сказать, что мы, – он сглотнул, – одно?

Звонкий хохот раздался где-то совсем рядом. На этот раз – девичий. Как странно!

1

Седмица минула как миг. Глядь – и нету. Весть про Ржевицу разлетелась по столице и волостям. Народ сильнее, отчаяннее потянулся в Гданец, а городские, в свою очередь, – поближе к детинцу, надеясь укрыться там, если случится беда. Да и зима близилась – опадала золотистая листва, оголялись ветки деревьев. Замерзала земля, засыпала долгим непробудным сном. Уже виднелся след Мораны среди городских улиц.

Марья вынырнула из-под покрывала. Колесница Хорса едва виднелась на небе – только край плаща алел вдали, разгоняя ночную мглу. Знал бы он, великий и всевидящий бог солнца, что творилось на свете! Вчера к отцу приходили иноверцы. Голосили так, что весь терем сбежался посмотреть.

Гости из дальних земель размахивали деревянными крестами да винили Моровецких в том, что живут они во мгле и оттого не знают покоя много лет. Мол, карает их невесть какой бог. Чушь! Марья знала: боги молчат, потому что чародеи из тогдашнего Совета заточили своего собрата в Черногорье.

Теперь кусочки складывались в одно. Марья взяла в руки свечу, покрутила и так и сяк. С виду обычная. Правда, можно было заговорить или резы начертить писалом. Только что с того выйдет – неясно. Впрочем, ее и без того мучили видения: то ступеньки змеями оборачивались, то кровь на потолке стыла, то тень мимо пробегала со злобным шипением. Потому и пришлось обратиться к Любомиле. Та оглядела светлицу, развесила по углам полынь, а затем добавила, мол, после неосторожной ворожбы бывает и хуже, а видения пройдут, не страшно это.

– Некоторые свои души теряют, – ворчала ведунья. – А ты, княжна, легко отделалась: ступила на ту сторону – и выбежала сразу. Конечно, морок будет виться, но ты не поддавайся – внимания не обращай и не бойся. Да, не бояться – вот что самое главное! А будешь страшиться – оно схватит за руку и утащит.

Знала бы Любомила, кого пыталась позвать Марья. Но не ее это дело. Даже княжеской ведунье не стоит говорить – иначе узнает кто-то еще, у стен-то в доме всегда были большие уши.

Марья взглянула в окно. С улицы несло морозом. Бр-р-р! Мерзкое время! Может, поддаться да сделать как боярыни – заделать окна слюдой, чтобы мороз ходил вокруг да около, стучался, а войти не мог. В тереме-то потихоньку укрепляли стены, готовились к заморозкам. Да и слюду совсем недавно привезли – купцы еще на той седмице к отцу ходили с поклоном и хвастались, мол, не страшна будет злющая метелица, если хорошенько подготовиться.

Марья тоже ждала зиму и потихоньку таскала из кухни то пшено, то репу, то рушник какой, то ножик. Все складывала в котомку: сверху – тряпье, снизу – снедь и позолота для размена. Не верилось Марье, что пир с чародеями пройдет хорошо. Да и отец ходил мрачнее тучи, а он ведь тоже что-то знал. Плохие вести ведь первым делом долетают до князя.

Если Совет не даст добро – сама отправится в дорогу. Только лучше заранее прознать про то, что творится на большаке, да про Лихослава. Как позвать его к скале, как переговорить да как – о, от этой мысли Марью коробило – освободить, если сторгуются. Мало ли что может случиться!

– Марьюшка! – в светлицу постучалась Вацлава. – Проснулась уже, лебедушка?

– Да, – отозвалась Марья. – Заходи, Вацлава.

Нянюшка принесла верхнюю рубаху, расшитую серебристыми нитями и багряными бусинами. Ни дать ни взять – сама Мокошь в царстве Мораны! Марья одобрительно кивнула и села на постели, позволив Вацлаве расчесывать волосы. Нянюшка с улыбкой начала перебирать пряди и вплетать в них алые ленты. Да, на Совете надо было сиять. Марья и в баню вчера сходила. Ох и натерли ее тамошние девки! Яростно, сильно, будто их самих обдериха[19]покусала. Растирали под паром докрасна, не жалея кожу, чтобы не старилась раньше времени и чтобы хворь всякая не приставала.

– Ох, ягодка, – приговаривала Вацлава, – лебедушка моя.

«Мертвая лебедь, мертвая!» – хотелось выкрикнуть в ответ, но Марья сдержалась. Все же нянюшка с заботой, с теплым сердцем готовила ее.

Марья догадывалась, что Вацлава хотела сосватать ее хоть боярину, хоть чародею. А что – тоже почетно с виду! Только Совету в лапы княжество передавать Марья не собиралась, поэтому в ту сторону даже не смотрела, а охочих отваживала сама. Не краса их манила, не стройный стан, а род Моровецкий да земли.

Хорс тем временем взмахнул накидкой изо всех сил – и раскинулась та накидка по небу. Запламенело оно, отблески заплясали на крышах детинца, да и наверняка – на посадских избах. Тут и Вацлава подоспела: уложила косу, помогла надеть верхнюю рубаху, украсила голову белоснежным, переливчатым кокошником с каменьями, а после посоветовала взглянуть на заморские мази, будто бы целебные и творящие красоту.

– Не купца[20]зову, – ответила Марья. – Хватит и того, что есть.

– Как скажешь, Марьюшка, – не стала спорить Вацлава, – как скажешь.

Марья осмотрела рукава, убедилась, что на ткани нет ни единого пятнышка, и довольно улыбнулась. Оставалось вплыть в трапезную лебедицей и сесть рядом с отцом.

Вацлава повела ее по терему, да с таким трепетом, словно там ее ждали не чародеи, а дружки жениха. Но ничего, нельзя винить нянюшку в этом – уж слишком сильно та желала услышать свадебные бубенцы. А может, показалось? Такой же морок, как и видения, преследовавшие Марью? Она невесело усмехнулась: так и с ума сойти можно.

Из-под дверей трапезной доносились шум и стук кружек. Уже пили и перемывали кости друг другу и соседям. Марья вздохнула: главное – не смотреть ни на кого и ступать ровно. Сердце билось бешеной птицей. Но ничего, не впервой.

Как только стража распахнула двери, Марья плавно пошла к отцу. Шум стих. Чародеи – кто с резами на лицах, кто с оберегами – уставились на нее. Оценивающе, неприветливо, с недоверием. Эх, как бы не задумали чего!

Таков уж был Совет – как зверь, готовый растерзать любого, кто не по нраву. Даром что в трапезной пахло хмелем, медом и мясом – никакая снедь не могла перебить запах тревоги. Он забирался в душу и травил ее.

– Ну вот и дочь моя, – радостно произнес отец, – княжна Марья!

Гости заулыбались, натянуто, неискренне. Марья прошла мимо, склонила голову перед отцом, улыбнулась и уселась рядом с ним. Лишь после ей удалось осмотреться внимательнее и… с трудом сдержать тяжелый вздох. Из всего Совета явились трое, чуть меньше половины.

Три главы чародейских родов, что передавали дар по крови и не признавали чужаков. Ходили слухи, что однажды – кажется, целую сотню весен назад – в княжестве объявился чародей, рожденный от какого-то пастуха. Едва попав в Гданец, он пропал без вести. В тереме о нем не говорили, хотя Вацлава сказывала, будто его нарекли вруном и обратили в пепел. Правда ли это? Да кто разберет!

Впрочем, Совет действительно не менялся. Они не принимали ни ведуний, ни травников, ни прочую чернь. Их можно было понять: где простой человек, пусть и благословленный богами, и где они, великие и могучие! Настолько, что едва снизошли до жалкой княжны. Большинство не прислали даже подручных, решив не утруждать себя.

– Здравствуйте, гости дорогие, – заговорила она. – Не стесняйтесь – ешьте да пейте!

Но возвращаться к еде никто не спешил. Чародеи переглядывались, хмыкали и перебирали обереги. Еще бы: сразу поняли, что позвали их не просто так. Что ж, значит, тянуть не следовало.

– Послушайте! – не выдержала Марья. Теперь все взгляды устремились на нее. – Я звала вас – и вы откликнулись, теперь же прошу послушать. Я хочу поговорить о том, что находится вдали, но влияет на нас. Наши враги наступают на пару с зимой. Все уже знают о Ржевице, а завтра что? – ох, как же складно плелось! Словно боги говорили через Марью. – А я знаю что! Огнебужские ломятся в Черногорье, и неспроста. Сами знаете, какая сила там спрятана. Не на этой седмице, так на следующей подступят к скалам… – она замялась. Стоит ли говорить о задуманном напрямую? – Почему бы нам не использовать эту силу? Наше войско уже не то, что прежде…

По лавкам прокатился гул. Звякнули золоченые бубенцы – то тряхнула косой Ярина Ясная. Нахмурил густые брови Мстислав Огнебурый, клацнул челюстью Руболюб. Только отец продолжил сидеть прямо; очи его словно покрылись туманом: не было в них ни ясности, ни прежнего огня.

– Безумие! – воскликнул Мстислав Огнебурый. – Твоя забота радует мое сердце, княжна, но, позволю напомнить, чародея не просто так заточили в горы. Знаешь ли ты, какое зло он разносил по всему свету?

– Нам вообще не нужно вспоминать его, – цокнула языком Ярина Ясная. – Это… не к добру.

Марья успела заметить ее заминку. Да, до недавнего времени никто не вспоминал о Лихославе. Все будто позабыли, что породило войну.

– Мы делаем все возможное, – холодно продолжил Мстислав Огнебурый. – Наши лучшие витязи и слуги сдерживают врага, и этого хватает.

– Но мы проигрываем, – мрачно продолжила Марья.

На лице Руболюба промелькнула усмешка. Да уж, потешно ему сидеть тут, в ладно скроенном кафтане, с мечом, который он носит на поясе разве что для вида! Встать бы да плеснуть ему в лицо колодезной водицы, чтобы пришел в себя, да только так поступают лишь неразумные девки.

– Едва ли, – дернул головой Мстислав Огнебурый. – Не тебе о том судить, княжна.

– Краса да ум, – оскалился Руболюб, – редко ходят вместе. Да, злые языки говорят, будто мы отсиживаемся в стороне. Нужно ли им верить? Им, которые не знают, чем нам пришлось пожертвовать ради княжества и князя.

– Служение Моровецкому роду, – вторил ему Мстислав Огнебурый, – наш долг. Мы отдаем его не одно столетие. Так можно ли сомневаться?..

– Сомнение подобно оскорблению, – недобро прищурился Руболюб. – Но ты ведь, княжна, не хотела нас оскорбить, не так ли?

У Марьи голова пошла кругом. Она моргнула, подняла взгляд – и чуть не открыла рот от удивления. Вместо чародеев на лавке сидели чудовища: свиные рожи, волчьи лапы да раздутые животы. Из приоткрытых пастей вытекала черная жижа, а лапы тянулись к еде. О, как сильно каждый из них желал опустошить миски, сгрести побольше и съесть! Жижа сочилась – а лапы все пихали да пихали печеное мясо, пироги, квас. До чего же гадко! Марья отряхнулась, поправила рукава и – о диво! – страшное видение пропало без следа. Странное дело!

– Я думаю, – заговорила Ярина Ясная, – что у княжны мягкое сердце. Получив плохие вести, она встревожилась и решила, что нужно срочно что-то сделать. Но говорит в ней не холодный ум.

– Может, ты знаешь то, что неизвестно мне? – прищурилась Марья.

– О-о-о, – протянула Ярина Ясная, – княжна, гонцы первым делом несут вести нам. С тех пор, как сожгли Ржевицу, прошло полторы седмицы. Огнебужские и впрямь пытаются взять в кольцо Черногорье, но у них ничего не выходит.

– Верно! – добавил Руболюб. – Мы держим их, а там, глядишь – и через день-другой начнем теснить. Отомстим и за Ржевицу, и за заставы!

– Княжна может не тревожиться, – улыбнулась Ярина Ясная. – Мы справляемся.

– Будь все плохо, мы бы не сидели здесь, – фыркнул Мстислав Огнебурый. – Ты же не держишь нас за трусов, княжна?

– Мы не сомневаемся в вас, – послышался хриплый голос отца. – Совет всегда помогал нашему роду.

Марья вздрогнула от удивления. Надо же – заговорил! А ведь за последние седмицы он ронял всего несколько пустых слов на пирах и редко ступал дальше спальни. То ли захворал, то ли совсем ослабел от долгой жизни – кто его знает. Любомила – и та порой разводила руками.

Марья опустила голову и кивнула, несмотря на злобу, что змеей затаилась внутри. Чародеи врали – все как один. Эти медовые улыбки, снисходительные взгляды, знакомые с детства бегающие глаза… О, не зря князь создал птичник, верный лишь их роду! Конечно, перевертышам не сравниться с Советом, но это лучше, чем ничего.

– Если все так… – Марья сделала глоток земляничного отвара. Ох и медовый! Как речи чародеев. – То мы можем выдохнуть и не думать о Черногорье.

– Да, – кивнул Мстислав Огнебурый. – Напомню еще раз: об этом проклятом месте не стоит вспоминать!

На том и порешили. Чародеи увидели в Марье глупую наивную княжну, Марья в них – мудрых советников. Славный морок получился – любая ведунья позавидовала бы.

Отец оставался в стороне. Мало пил, ел – больше слушал и кивал. Наверняка у него были свои мысли, но делиться ими при чародеях никак нельзя. Лишь когда их разморило и начались пляски скоморохов, которых позвали для «дорогих гостей», отец взял Марью за руку и прошептал:

– Не волнуйся, дочка. Я послал Сытника к скалам. Он все разведает и вернется с вестями.

На миг Марья забыла, что надо улыбаться и пировать – сердце сжалось. Сытник! Он был хорош в ратном деле, но путался, если приходилось иметь дело с чарами. Сколько раз Любомила избавляла его от чужих проклятий! Сколько оберегов на него потратила! Даром что сова!

– Только его? – Марья натянуто улыбнулась. Хоть бы никто ничего не заметил!

Князь кивнул и приподнял чашу с отваром, чтобы выпить в честь гостей. В очередной раз.

Чародеи последовали совету Марьи. Они, как те чудовища, принялись есть от души, сгребая из мисок все, что вкусно пахло, запивали и ухмылялись, нахваливая князя. Как всегда. Не заботил их ни голод, что гулял за пределами столицы, ни война. Да они вообще не хотели ничего менять! Зачем, когда и без того сытно живется?

Привыкли пользоваться славой родов, мол, заточили великую тьму, защищали княжество столетиями, и за это их ценили и боялись. Да вот беда: нынешний Совет отличался от первого и могуществом, и желанием бросаться вперед. Будь их воля, воины остановили бы врага еще у Ржевицы. Да и соседние страны подтянулись бы, ведь у той же Ярины Ясной хватало красноречия. Что ей мешало отправиться к степнякам и попросить помощи?

Не зря поговаривали, что Совет изжил себя. Даже некоторые бояре намекали на то отцу, а порой и сами выступали против Совета, да вот беда: через время от их пыла не оставалось и следа.

Марья кисло посмотрела на отца. Тот же туманный взгляд. Неужели он настолько испугался чародеев, что нырнул в думы? А может, захмелел или осторожничал. Бывали ведь дни, когда он раздавал наказы и много говорил с дружиной; жаль, что их становилось меньше. Смерть – Марья чувствовала это – ходила вокруг него, вилась у сафьяновых сапог и давала о себе знать, захлестывая его душу волнами бессилия.

– Тебе не кажутся странными их ответы? – шепнула Марья ему. – Что, если войско дойдет до Гданеца?

– Они готовы к этому, – неохотно отозвался он. – Меня… убедили, что мы справимся.

Ха! Как бы не так! Все вокруг кричало, что чародеи нарочно бездействуют, словно их… О, нет, они не могли предать! Ладно народ, города и пшеничные поля, но ведь у них в Гданеце расписные терема. А еще за эту землю проливали кровь их предки.

Нет, тут другое: эти люди не видели войны, не знали, насколько ценна жизнь, а точнее – не желали замечать ничего, кроме собственных скрынь. Гданец жил, торговал, расширялся, а все остальное их не беспокоило.

Им никак нельзя доверять. Придется все-таки самой. Надо только подготовиться. О, сколько работы! Бегать Марье целую седмицу или две, собирая обереги, разведывая, что творится в округе, выбирая одежду попроще. А еще ведь надо выяснить про Лихослава…

Марья вздохнула. Сама она дорогу не осилит, это ясно. Значит, уговорит Дербника, больше довериться некому. Он выводил ее в город, он может повести и дальше. А там уж как боги решат. И хорошо бы до Дня птиц успеть: в суматохе-то не сразу заметят. Пока обряд проведут, пока после соберутся, пока поймут, что к чему, – Марья будет далеко.

2

Разведай, вынюхай, а зачем – непонятно. Ох, хитер Пугач! Напоил хмелем, уговорил и стал терпеливо выжидать. Ни словом не обмолвился за целую седмицу – лишь косился в сторону Зденки. Как будто оно было так просто!

Не нравилось Зденке лезть в душу Дербнику, ковырять старые раны ради невесть чего. Обещала? Так ведь хмельной была! Но слово не воробей. Всю седмицу Зденка не билась ни с кем, кроме Дербника. Глядела на него, задумчивого, спрашивала, сама рассказывала – про добротные стрелы, про сговорчивого кузнеца да про травника, что вился в птичнике заместо Любомилы. Без толку – не знал Дербник ничего. А может, притворялся хорошо.

Оно-то ведь как: вроде статный, крепкий, а стоит посмотреть в сердце, так там другое вовсе. Княжна не звала Дербника к себе – лишь глядела на птичник из окошка. Наверное, раздумывала, хватит ли их для защиты столицы.

Зденка ответила бы ругательством, Сытник же… Э, да что Сытник! Уехал их хозяин полседмицы назад. Теперь всем заправлял Пугач. Он тоже не давал спуску. Особенно тяжко пришлось птенцам. Их-то при Сытнике не трогали толком – мало ли, вдруг все погибнут на посвящении?

Зденка зевнула и склонилась над корытцем, чтобы промыть глаза. С каждым днем все сложнее было вставать, выползать из-под покрывала, разминаться и завтракать вместе с остальными. Холодно, зябко, ветрено. Ступаешь по мокрым листьям – и кривишься.

Мимо Зденки прошел витязь. И чего он тут забыл? Стража-то либо по местам стояла, либо в гриднице[21]грелась. Некоторые еще за дорогими гостями ходили – следили, чтобы никто не обидел.

Стражник тем временем подошел к Дербнику, шепнул что-то на ухо и развернулся. Дербника всего пробрало – аж румянец на щеках заиграл. Зденка поморщилась и стукнула кулаком в стену от досады. Вспомнила-таки княжна!

Нет, на саму Марью грех было наговаривать, но ведь оплетала она Дербника, хватала рукой за сердце, сжимала в нужный миг, а после пропадала, растворялась, словно морок поутру. А Дербник и рад! Ой глупец!

«Пугачу расскажу, пусть порадуется», – Зденка злобно усмехнулась, но тут же поежилась. Другая мысль устрашила ее: а что, если Пугач не зря ее выбрал – понял, что ей самой будет любопытно? Да нет, не мог он узнать. Ну росла Зденка вместе с Дербником, ну дружили они – и что с того?

А Дербник, повеселевший, побежал ко входу в терем. Зденка выпрямилась, выждала немного и тихонько двинулась следом. Лестница, еще одна – и поворот. Едва слышно, озираясь по сторонам и прячась среди теней. Дербник завернул к ходу для слуг – Зденка прокралась за ним. Боги, ну почему в тереме так ярко? Неужели им не жалко заговоренных свечей? А если Любомила неправильно заговорила? Тогда ведь и пожар случится!

Как все раздражало! Зденка шагала след во след, минуя скрипучие ступеньки. Лестница вильнула – вдали показалась расписная дверь. Неужто покои княжны? Ох бесстыдница! Дербник постучался трижды, и ему отворили.

Зденка осмотрелась: лестница заканчивалась, а возле двери – вот ведь диво! – никого не было. Куда подевалась стража? Марья отозвала? Ну-ну.

– Тень мглистая, высокая, – зашептала Зденка, – стань со мной одним, укрой собой от всех.

Заговор сработал: Зденка почти слилась с тенями. Если кто и заметит, то подумает, что померещилось. Теперь можно было подойти к двери и вслушаться.

– Ты просишь о невозможном! – кричал Дербник. – Княжна, одумайся!

– Это ты подумай! – недобро шикала Марья. – Мой род начал войну и мой род должен ее закончить, иначе все перемрем!

– Сытник все разведает. Дай ему время!

– Нет у нас времени! – кажется, она топнула ногой. – Нет его, понимаешь! Либо мы это сделаем, либо наши враги!

– Ты не можешь решать за всех! – отчаянно продолжал Дербник. – Надо созвать вече, Совет хотя бы… С боярами поговорить!

– Уже созывали, – качнула головой Марья, – со мной заговорили лишь трое из девяти, да и те только за себя переживают. Не удивлюсь, если они переметнутся.

– Княжна-княжна, – вздохнул он, – неужели нельзя ничего другого придумать?

– Ни один чародей, ни одна ведунья на такое не согласится, – отозвалась Марья. – Сытник не чародей, он не знает, не слышит всего. А я слышу, потому что кровью повязана!

– Не знаю, княжна, – отчаяние сменилось сомнением. – Пусть будет твоя воля.

– Я буду ждать, – Марья, кажется, прошлась по светлице. – Выскользнем посреди праздника – и никто не заметит.

– Твоя воля, княжна, – повторил Дербник.

Они начали прощаться – и вовремя: с другого конца послышались голоса стражников. Зденка тихонько пошла вдоль стены. Заговор еще работал: она сливалась с чернотой, вилась змеей среди пляшущих теней – и ни один людской глаз не мог увидеть ее. В сенях Зденка вышла на свет и спокойно зашагала к птичнику, обдумывая услышанное.

Выходит, княжна собиралась в Черногорье невесть зачем. На скалы полюбоваться захотелось? Или на чары? Невеселое, безумное дельце! Но рассказывать ли Пугачу? Вдруг его уже давно Огнебужские перекупили? Тогда Зденка подставит княжну под удар.

Нет, тут никому не доверишься. Сытнику можно было, да только Сытника самого унесло в эту проклятую землю. Что оставалось? Зденка нахмурилась. Не к князю же идти! Поверит он словам простой птицы, как же! Только самой.

Зденка оглянулась по сторонам. Птицы, птенцы, двор с сеновалами и лавками, кухня, гридница… Стоил ли Дербник того, что она покинула дом и побежала следом? Не стоил конечно.

Но Зденка побежит. Потому что безголовая, потому что иначе не простит себя – будет сидеть в тепле, давиться виной, переживать, сомневаться. Нет – уж лучше тихонько тащиться да не мешать. Вдруг у Дербника с Марьей сладится, а? Лишней Зденка не станет, но, если что, прикроет обоих.

Глупая птица! Досада и злость так заиграли внутри, что она выхватила короткий нож и метнула его в ближайшее бревно. В пра-а-аздник сбегут, в День птиц, что близился и напоминал про посвящение. То самое посвящение! Их собратья погибли в пламени, а Зденка, глупо улыбалась, потому что Дербник впервые обнял ее.

До сих пор и мерзко, и приятно. А ведь она до самого конца не верила, что Сытник бросит их в зачарованный костер и заставит сменить обличье. Даже когда пила отвар, который Любомила мешала совиными и соколиными перьями.

Позже Зденка злилась, не понимая, как можно было называть это праздником. Охочий до зрелищ народ гулял, пел, кружил по ярмарке, а после смотрел, как птенцы мучились у капища. Выживших приветствовали – и это тоже казалось жестоким. Зденка помнила, как вокруг них с Дербником выросла толпа, улюлюкающая, гудящая, ждущая невесть чего. Лес рук тянулся к ним, испуганно дрожавшим – а потом раздался громогласный крик Сытника, и люди разбежались.

Даже теперь Зденку пробирал озноб. Хорошо хоть в этот раз посвящения не будет – нынешние птенцы совсем слабые, а других нет. Соберутся, разгуляются на всю ночь по Гданецу, похвалят князя за то, что когда-то решил создать птичник, и поднимут кружку-другую с брагой, сбитнем или медовухой.

– Чего это ты ножами раскидалась? – хмыкнул Пугач.

Зденка вздрогнула: шагов она не слышала. Из воздуха вырос, что ли?

– Занимаюсь вот, – нахмурилась Зденка.

– Не слышала чего? – прищурился он.

Зденка бросила взгляд на Дербника. Тот вышел из терема и растерянно озирался. Выглядел он так, будто не к княжне ходил, а бился с чудовищем – помятый, угрюмый, ссутулившийся.

– Ничего, – пожала плечами. Ничего, что можно было сказать, не опасаясь.

– Гляди в оба, – отрезал Пугач и исчез, словно морок. Тьфу, чародей паршивый!

Зденка взяла в руки лук и призадумалась: а что вдруг и впрямь чародей? Посвящения-то он не проходил, птицей оборачивался, да и появился как-то странно, невесть откуда. Только Сытник Пугачу почему-то доверял, и это удивляло всех.

Дербник завалился на сеновал и глядел в небо. Взгляд у него был затуманенный, хмельной. Заморочила голову княжна! Опять схватила за сердце и не отпускала – а Дербник и рад. А ведь Черногорье – то не шутки, а самая настоящая погибель.

Зденка выпустила стрелу, другую, еще одну – и все мимо. Не сбила ни одного мешка, что висели вместо голов. Силы в руках не было, да и целиться не особо хотелось. Сердце покалывало, нехорошо так, тоненько. Ай, псы с ними! Не будет от нее толку!

Зденка собрала стрелы по двору, сложила в колчан и поплелась к травнику. Прежде чем повернуть – не выдержала, снова взглянула на Дербника. Тот по-прежнему глядел в небо, но уже с ухмылкой. Тьфу! И она не лучше! Зденка выругалась и отвернулась.

Травник у них появился странный, но толковый. Полседмицы назад заварил мяты от души, так, что дым разнесся на всю светлицу и стражники закашлялись. Зато от сердца отлегло – все беды разом забылись и Зденка придремала среди охапок трав и горшков с отварами.

– Отдыхать тебе надо, не дело это, – качал головой Дивосил. – Ты всю себя выжимаешь, а как беда придет – не справишься, потому что все ушло, утекло водой.

Он лепетал еще что-то про жестокость Сытника и грубость, которой был пропитан весь птичник. Зденка кивала, а сама мало что понимала – ее несло сквозь теплый молочный туман в вечное лето, туда, где гуляли стада Велеса. Было так хорошо, так мягко и легко, что Зденка дала себе слово заглядывать к Дивосилу почаще.

Всяко лучше, чем кидаться злым зверем на Дербника. А так хотелось! Аж руки чесались и тянулись к нему, желая схватить за волосы и стукнуть изо всех сил о бревно, приговаривая: «Очнись, глупец замороченный!»

Нет, нельзя, Зденка и без того слишком часто злилась на Дербника, била с болью и яростью, мол, на, прочувствуй. Наверное, хорошо, что глупый, иначе бы понял, и пришлось сгорать со стыда.

– Дивосил! – Зденка постучалась к травнику. – Не боись, открывай.

За дверью раздалось ворчание Любомилы. Ведунья подошла к порогу, открыла, оглядела Зденку и молча пропустила внутрь. А там – о боги могучие! – словно злой дух пронесся: все горшки были опрокинуты, травы валялись вперемешку, а Дивосил полулежал на лавке и всхлипывал.

Видимо, устало горе топтаться у ворот.

3

– Что чародеи, что перевертыши, – Любомила толкла травы в ступе, – все одно. Хотя птицы-то наши себя не жалеют, оттого у них души такие искалеченные.

– Души? – Дивосил с сомнением взглянул на Любомилу.

– А ты думаешь, чего они к нам бегают? – Ведунья отвлеклась, схватила стебелек прикрыш-травы[22], повертела так и сяк и пере-ломала пополам. – Телесные раны сами лечат, а к нам вот за мятой да прикрыш-травой ходят.

– Может, с князем поговорить? – Дивосил отвернулся, собираясь осмотреть горшки с настоями.

– Без толку, – Любомила бросила в ступу засушенные травинки и принялась замешивать. – Сытник в их сердцах такую тревогу посеял, что даже целого поля мяты не хватит, чтобы вытравить да успокоить.

Дивосил нагнулся, проверил настои, вдохнул горькую смесь, закашлялся и вернулся к лавке. Раньше он не верил, что может пригодиться в тереме – теперь чувствовал: не зря князь отправил его помогать ведунье. Да и – чего самому себе врать-то? – среди охапок, отваров и настоев становилось спокойнее. Как будто запахи убаюкивали и прогоняли тревогу подальше.

– Вижу, тебя тьма тоже потихоньку губит, – недобро прищурилась Любомила. – Глазки бегают, руки тянутся то к одному, то к другому, да никак не выберут.

– Я справлюсь, – отозвался Дивосил.

Любомила кивнула и вернулась к травам. У окна виднелся огарок. Дивосил вгляделся в него. Нет, это было домашнее пламя, прирученное – не то, что сожгло Ржевицу, не то, что терзало изнутри. Огарок согревал, освещал, не позволял утонуть среди мрака и холода.

– Э-э-э, – протянула Любомила, – так не пойдет. Послушай меня: с тяжестью на сердце ты ни себя, ни других не вытащишь.

Дивосил промолчал. Спорить с ведуньей не хотелось, да и огонек отплясывал так, что завораживал: подхватывал и кружил, согревая с разных сторон.

– Хочешь, отвар заговорю? Луна-то как раз увядает, – продолжала Любомила. – Выпьешь – и забудешь все, отчего душа болит. Будет туман – видимо-невидимо, а что за ним – не разглядишь.

– Нет, – резко ответил Дивосил. – Я хочу помнить.

Помнить, как оказался в тереме, помнить, какой ценой дастся им грядущая зима, помнить, что зерна становится все меньше. Да, Дивосил возненавидел бы сам себя, если бы беспечно ел и пил за столом, не жалея ни хлебных крошек, ни варенья.

– Гляди, как бы эта память тебя не сгубила. – Любомила высыпала измельченные травы в горшок. – В оба гляди, слышишь? Сильнее прошлого надо быть.

Сильнее прошлого. Пламени. Чем больше Дивосил думал и всматривался в огонек, тем больше вспоминал видения. Мокошь-мать тоже отвернулась от людей – явилась лишь, чтобы рассказать про чародея. Значит, боги запомнили.

Любопытно: неужели никто до сих пор не спрашивал богов, почему? Сколько князей правили до Мирояра – и все как будто… ходили под мороком? Нет конечно, не было там никакого морока. Дивосил вспомнил записи, что хранились в тереме. Не морок – Совет постарался. Все уничтожил, запретил упоминать даже имя – и вот, воспоминания нагрянули лишь когда в скале образовалась трещина. А может, уже несколько. Но возможно ли это?

В дверь постучали. Любомила открыла. Дивосил повернулся – и чуть не вскрикнул: до чего же пришедший был похож на Лихослава из видений! Но нет, не мог же он спокойно разгуливать по столице!

– Чего пришел, а? – ведунья недобро покосилась на гостя. – Опять недобрые вести на крыле принес?

– Гляжу, у тебя помощник теперь? – гость взглянул на Дивосила и усмехнулся. – Не гляди зайцем, Пугач я. Из птичника.

– Точно, что пугач, – в голосе Любомилы засквозила злоба. – Вон как бедолагу напугал.

– Не гневайся, по делу я. – Пугач перестал ухмыляться, приблизился к ведунье и зашептал что-то на ухо.

Дивосил поначалу ничего не разобрал, но понял, что вести были недобрые: Любомила то вскрикивала, то ахала, хватаясь за сердце.

– Да ты ошалел! – не выдержала она. – Нельзя ведь! Никак нельзя раньше срока!

– Надо, – отрезал Пугач.

Ох и разгорелся спор между ними. Любомила то хваталась за травы, то садилась на лавку, кричала, а Пугач стоял на своем. Наконец Дивосил понял: Пугач просил ведунью подготовиться ко Дню птиц, наварить побольше отваров, заговорить, заворожить пламя и еще что-то, а та наотрез отказывалась.

– Сытник этого не одобрил бы, – буркнула Любомила. – И я не одобрю.

– Не одобряй, – пожал плечами Пугач. – Помоги только.

– Ни стыда ни совести, а! – снова закипела ведунья. – И не жалко тебе птенцов, а? Живые люди ведь! Весну обожди хоть!

– Не могу, – покачал головой он. – Или ты поможешь, или без тебя придется.

Пугач развернулся и вышел из светлицы. Любомила стукнула рукой по столу и воскликнула:

– Послали ж боги на мою голову!

Дивосил не спешил расспрашивать – решил обождать, пока успокоится. Да и самому потрудиться стоило. Он принялся заваривать мяту и ромашку, а заодно проверил полынный настой. Любомила меж тем села на лавку, достала шитье и начала выводить стежки. Зачем – непонятно, наверное, ворожба какая-то. А может, ведунья так дух успокаивала, кто ее знает.

Прошла лучина, за ней другая. Дивосил зажег новую свечу и выглянул в окно. Ох и высоко забрался Хорс! Летела его колесница над землей, а плащ то и дело скрывался под сизой бородой Перуна. Хмурилось небо – видать, решил разгуляться громовержец да спрятать за собой Хорса.

А внизу звенело железо, кричали птицы, сражаясь друг с другом. Среди них мелькали и простые витязи. Видимо, тоже захотели кулаки размять. Дивосил улыбнулся: пусть шумят на славу, кричат, не боясь ни грозы, ни ливня. Хорошо ведь, когда всюду гомон, а не тишина, грозная и несущая смерть.

– Вот ведь что творится, – заговорила Любомила, закончив возиться с шитьем. – И стежки не даются, неровными выходят. Не к добру это.

– Что хотел этот, – сглотнул Дивосил, – Пугач?

Чуть не сказал «лихой чародей».

– Злое он задумал, – проворчала Любомила. – Детишек-птенцов погубить хочет.

Дивосил вздрогнул. По хребту пробежала дрожь, в ребрах что-то ощутимо заныло. С губ лишь сорвалось:

– Зачем?

– Говорит, что времени нет, нужны птицы, – Любомила отвернулась. – Но так дела не делаются, без старшего-то. Птиц-то, конечно, мало осталось, но нельзя так! Они ведь еще не обвыклись, не окрепли.

– И сделать ничего нельзя? – задумался Дивосил. – Князь-то знает?

– В том и дело, что знает! Без его ведома в птичнике ничего не делается. – Ведунья встала, прошлась по светлице, провела руками по столу. – Вижу, что думаешь, да не пытайся. Уведешь птенцов – себя погубишь.

Дивосил поднял голову и посмотрел на Любомилу исподлобья.

– И почему же? – голос его стал вкрадчивым. Да, мысль увести детей ему понравилась. Спрятать подальше, да так, чтобы ни Сова, ни Сокол не нашли.

– Пугач уже нанес им на кожу резы, – вздохнула Любомила. – Сбегут от посвящения – сразу умрут. И нет, Дивосил, те резы даже я не сниму.

Хотелось воскликнуть: «Не помогай!» – но что с того? Дивосил прикрыл глаза. Перед ним пронеслись костры, много костров. Пламя бушевало вихрями и просило еды, да не древесины, а перьев и плоти.

Про День птиц Дивосилу рассказывали многие еще в Ржевице. Кто-то мечтал оказаться на празднике и посмотреть, как в огне человечьи кости становятся птичьими, а кто-то вспоминал о нем с ужасом, мол, не посвящение то, а жертва Велесу: живые шагают одной ногой к мертвым. Про обряд и вовсе разные слухи ходили.

Тревога скрутила живот и зашипела, мол, ничего ты тут не сделаешь, бесполезный травник. Дивосил согнулся. Воспоминания, что мучили его по ночам, нахлынули и поглотили. Ржевица, голод, стычки и битвы, поиски выживших, нехватка трав и снадобий и жалкие попытки вытащить хоть кого-то.

В полубреду он почувствовал прилив ярости и потянулся к горшкам. Раз – треснули, разлетелись, два – следом полетели миски. Булькнули отвары, расплескиваясь по полу. Сквозь белесую пелену прорвался крик Любомилы. Едва долетев до ушей, он принялся тонуть. Пропадали стены, лавки, исчезли запахи трав.

Мертвецы опять потянули к нему свои руки – и Дивосил позволил им схватить себя. Кровавое море унесло его. Впереди виднелась мгла, бесконечная, как звездное небо.

– Дивосил! Дивосил! – раздался женский голос откуда-то снаружи. – Дивосил, чтоб тебя мавки в хороводе закружили!

Мгла пошла рябью. Дивосил не сразу понял, что она рвалась под чужим натиском.

– Молодая еще, чтоб так ругаться! – закряхтела где-то вдали Любомила.

– Тебя забыла спросить! – крикнули в ответ. – Дивосил, кому говорю, очнись, пока в лохань головой не окунула!

…А потом он пришел в себя посреди светлицы. Глаза жгло так, словно Дивосил плакал днями напролет. Чьи-то руки цепко схватили его за плечи и трясли. В стороне стояла Любомила.

– Оклемался! – выдохнула… Зденка? Кажется, так ее звали. Высокую статную девку, что приходила к ним за мятой. – А я думала, правда придется в ледяную воду окунать.

– Скорее мятой отпаивать, – нахмурилась Любомила. – Прям как тебя.

Девка выпрямилась. Рядом с ней Дивосил почувствовал себя крохотным, словно заяц рядом с медведицей. Эх, маленький, бесполезный травник, что сбежал из Ржевицы, поджав куцый хвост.

– Ну так отпаивай давай! – Зденка присела на лавку. – Не видишь – плохо нам, во!

– Да уж, тебя только мятой и поить, – Любомила шикнула и отвернулась. – Ишь, как разошлась. Поумерь пыл-то, прибереги для дела.

Зденка успокоилась и похлопала по лавке, приглашая Дивосила присесть рядом. Он вздохнул: придется, хоть желания отдыхать не было. Слишком мало сделал – всего каплю. Да и птенцы, и Черногорье, и Пугач этот… Надо было разузнать, а голова шла кругом.

– Во, – Любомила передала ему кружку с мятным отваром. – Смотри мне. Не будешь себя беречь – лютую остуду на сердце наложу.

Спорить не было сил, поэтому Дивосил послушно выпил. Зденка тоже сделала глоток и вздохнула. Боевой задор пропал, и она сделалась грустной. Лезть в чужую душу тоже не хотелось. Дивосил сгорбился, прикрыл глаза и представил, как травы накладываются поверх сердца и чернеют, поглощая боль. Немного, но помогало. На душе становилось спокойнее. Может, даже светлее, даром что света Дивосил точно не заслужил. Не теперь.

Стоило расспросить Зденку про Пугача, только дремота схватила Дивосила раньше. Не успелось, а жаль. Ну ничего, еще есть время что-нибудь придумать.

V

Пир птиц

– Отчаянные времена, отчаянные меры, – он усмехнулся.

В сердце не осталось ни жалости, ни ненависти – ничего. Он слушал про птиц с любопытством и находил их забавными. Надо же – перевертыши, созданные человеком! Это было похоже на выступление деревенских скоморохов, неумелое, грязное и печальное.

1

В корчме пахло хмелем и медом. Из левого угла несло костром – там горела лучина в светеце[23], отражаясь в мутной воде. Дербник дотронулся до плошки и тут же одернул себя, мол, все тебе ворожба мерещится, скоро оберегами будешь обвешиваться, как те чародеи. Корчмарь подал кружку с брагой, хмуро взглянул на Дербника и спросил:

– Что-нибудь еще?

– Ничего, благодарствую, – отозвался он.

Дербник присел на лавку и сделал глоток. Да, так было легче. И душа отдохнет, и тело расслабится. А то ведь прыгнуть в пасть безумия можно – столько всего творилось! Сперва княжну понесло в лихие края. Если честно, Дербник думал, что Марья придет в себя, поймет, что не ее это – скакать в седле, ночевать в сенях или овине, сидеть среди хмурых полуголодных смердов и есть похлебку из вареной репы. Но нет – чем больше узнавала Марья про дорогу, тем сильнее рвалась из терема прочь. Ай, тьфу! Неразумная княжна!

Еще и какой-то глупец в их птичник прокрался и попытался предупредить птенцов, мол, ждут их огонь и погибель. Те с перепугу подняли вой, перебудили всех. Проснулся и Пугач. Незнакомца-то след простыл, а птенцы молчали. Пришлось поднимать Любомилу спозаранку и просить ее заговорить светлицу, чтобы чужак не смог зайти без разрешения. Ведунья поохала, поспрашивала – и закляла порог.

Пугач из-за этого ходил сам не свой, злился, шикал, к Зденке вон лез, а те бледнела и тряслась вместо того, чтобы колкостями засыпать. А тут еще и День птиц! Все на ушах стояли, дым коромыслом, крики, лязги, драки… У Дербника голова шла кругом.

Вот и выбрался в корчму. Тихую, спокойную – только мужики у соседнего стола переговаривались. Говорили о шкурах да о том, что бобры недавно покинули местную речку.

Дербник пил брагу, с головой погружаясь в хмельной дурман. Ох и славно, ох и легко! Хоть в терем не возвращайся! Подумал – и мигом одернул себя, мол, нельзя о таком думать. Как-никак под боком у князя кормили хорошо, порой и яйцо лишнее перепадало, и кусок мяса. Не то что у других.

– Говорят, вечером кострище буде-ет, – протянул один мужик.

– Как не быть-то, – встрял в разговор корчмарь. – Вон уже ленты поразвешивали. Готовятся!

Дербник скривился. И костер будет, и угощения какие-никакие, и пляска на площади. Не зря с самого утра купцы начали съезжаться – ряд телег растянулся на главную улицу и радовал зевак. В такое время народ особенно хотел зрелищ, да и князю в радость отвлечь простых людей от забот.

На Дербника каждый раз накатывала тоска. Хотелось плеваться от гуляний и шума, а лучше – залезть в подпол и просидеть там до рассвета, закрыв уши руками, пока люд не разойдется. Но не несли его ноги в тишину и темноту, напротив – Дербник с остальными птицами шел на площадь, глядел на костер, вспоминал, как было тогда.

– Дербник! – Зденка схватила его за руку. – Дербник! Стра-ашно-о…

Ее крик утонул в треске пламени. Жадном, пожирающем кости. Языки огня подбирались к ним зверями, облизывались, предвкушали. Дербник повертел головой – бесполезно: пляшущее кольцо сомкнулось вокруг птиц и сжирало одну за другой. Кажется, поверх кострища взлетали перья. Но чьи? Сытник был далеко.

– Держись! – Дербник прижал Зденку к себе и замер.

Пламенный зверь возвысился над ними, взвился волнами и набросился изо всех сил. Жар прожег кожу, нестерпимая боль пронзила тело и добралась до костей. Дербник скорчился и закричал. До хрипа, так, чтобы услышали.

Каждую осень Дербник проживал это. А после снег ложился на плечи. Зима убаюкивала душу, укутывала воспоминания и нашептывала, что прошлое стоило оставить. Лишь бы пережить эту ночь, выдержать – а потом можно немного посидеть в тепле, если Огнебужские не вздумают ударить.

Дербник допил брагу. Жаль, закончилась. А больше нельзя, иначе совсем разморит.

– Еще, а? – взглянул на него корчмарь. Дербник отмахнулся и побрел назад.

У ворот детинца вовсю разгулялся народ. Пели, пили, плясали. Его самого какие-то девки попытались утащить в хоровод вокруг горы хвороста – пришлось увиливать, мол, по делу иду. Ох уж этот пир во время погибели!

В детинце купчихи и боярыни приказали выставить столы со снедью – угостить дорогих соседей, поделиться радостью, показать, что не скупые. Дербник тенью брел мимо, чувствуя запахи блинов, пирогов, печеного мяса, солений. Ах, как манило! Но нет, он не станет набивать пузо, только не в этот проклятущий день.

– Чего такой невеселый, а? – крикнул кто-то спину. Дербник даже не обернулся – пусть гуляют и думают что хотят. Тяжесть накладывалась поверх хмеля, сжимала плечи и тихонько повторяла: «Помни!»

Как будто он забыл.

Дербник проскользнул через ворота в птичник и увидел разряженных сестер и братьев. Перед глазами замельтешили ленты, мониста, бубенцы, бусы, платья – удивительно чистые платья. Да, большая часть тоже праздновала, особенно девки. Второе рождение, чтоб его.

– О! – Его поймала Зденка. Она тоже немного приоделась, натянула чистую рубаху, даже без заплат. – Ты где был? Обыскались уже.

– Гулял, – пожал плечами Дербник.

– Хорошо, – вздохнула она. – Это правильно, это надо.

Говорила Зденка торопливо и безрадостно. Да и с чего бы ей радоваться? Они вместе прошли через пламя, помнили ту боль. Дербник был уверен, что Зденка тоже жалела птенцов, которым предстояло через весну-другую вывернуть кости, взлететь над костром или умереть в боли. Недоброе это дело, но нужное. Вдруг со старшими случится что? Ай, чего себя утешать враньем – непременно случится!

Чем сильнее клонился Хорс книзу, тем больше хмурилась Зденка. Дербник чувствовал, как она злится, того и гляди обратится пламенем и нападет на Пугача. Точно же – Пугач!..

Дербник осмотрелся. Нынешнего, да простят боги, хозяина нигде не было – не мелькала длинная тень ни у птичника, ни возле клети, ни у крыльца. Как будто затаился и задумал очередную пакость.

– Идем на площадь, – едва слышно произнесла Зденка.

Дербник тяжело вздохнул. Снова смотреть на пламя, в этот раз пустое и не жаждущее людской плоти, снова вспоминать и кривиться. Но он должен пережить это. Если скроется или останется во дворе, то возненавидит себя за трусость.

Дербник побрел вместе со Зденкой неторопливо, сгорбившись, как на казнь. Они не обращали внимания на запах снеди, что манил и дурманил гостей, на багряные ленты, на птичьи перья-обереги, которые обретали новую силу в этот день… Да на много что.

За воротами детинца кипела ярмарка. Купцы и их служки то хватали прохожих за руки, то зазывали:

– Сбитень! Сбитень! Медовый, с травами!

– Обереги на удачу!

– Брага, смачнючая-пахучая!

Здесь не было мяса, дымящихся вареников и румяных пирогов, зато хватало питья и украшений. Кто желал поесть – бежал в ближайшую корчму. Дербник подозревал, что вечером придется платить монетами[24] даже за кусок вареной репы.

Вокруг все шумело, плясало, выло, пело, кричало, но все голоса доносились сквозь пелену тумана. Дербник чувствовал себя далеко от празднующих. Зденка, видимо, ощущала то же самое: как только подошли к площади, она сделалась совсем угрюмой.

– А вот и Пугач, – повела головой Зденка, указывая на помост.

Дербник повернулся и ахнул: Пугач стоял вместе с птенцами, что глазели по сторонам. Сердце заволновалось, руки затряслись.

– Он… что?! – охрипшим голосом спросил Дербник.

– Да, – кивнула Зденка. – Оно самое.

Нет. Нет. Нет. Не помня себя, он сорвался – понесся сквозь толпу к помосту. Пугач повернулся в сторону Дербника, улыбнулся и произнес что-то непонятное на чужом языке. Земля ушла из-под ног, в глазах потемнело.

– Дербник! – рука Зденки легла на плечо. – Не надо, Дербник. Резы ведь!

– Проклятье! – он шикнул. – Я убью его, слышишь?!

– Нет, – твердо сказала Зденка. – Не убьешь.

Дербник встал, попытался броситься к помосту снова. Зденка удержала его – обняла изо всех сил, не пуская.

– Нави тебя побери, погибнешь! – кричала она.

– Пусти!

Голова трещала по швам, душа уходила в пятки. Из ребер хлынула ярость. Навья Сипуха! Как он ненавидел ее в этот миг! Растерзать бы тело на косточки, чтобы вопила от боли, а после раскидать по площади! Пусть захлебывается собственными кишками!

Кажется, зеваки начали на них коситься со страхом. Но без разницы. Это не праздник, а казнь. Дербник вырывался, Зденка держала, как стальная. Скорее, пока не свершилось!

– Пусти-и-и! – нечеловечески закричал Дербник.

И Зденка выпустила, разомкнув руки. Он рванулся вперед, расталкивая прохожих, но понял, что опоздал – миг назад сомкнулось колдовское кольцо. Пугач поднес пылающую лучину к хворосту, и огонь заплясал, подхватывая птенцов. Дербник чувствовал их страх, но бессилие… О боги, будь они прокляты! Хоть бы все выжили, хоть бы не пострадали!

Мир сузился до костра. Дербник жадно вглядывался в огонь: что там творилось? Нет ли бреши в кольце? И Пугач!

– Выродок! – Дербник не выдержал и сплюнул ему под ноги. – Я убью тебя!

– Непременно, – Пугач оставался удивительно спокойным, и это злило еще сильнее. – Как станешь старше.

Как же хотелось схватить его за смольные патлы и окунуть в корыто для свиней! О, вернется Сытник – непременно сделает это. Сытник?..

Дербник тряхнул головой. Сытник. Черногорье. Марья! Надо бежать обратно в терем и седлать коня, но птенцы!

«Нет, им я уже не помогу», – устало вздохнул Дербник. По ту сторону, кажется, все было тихо. Значит, птенцы либо умерли, либо обернулись. Или замерли в ужасе, как они со Зденкой.

Разгулявшаяся тревога затихала и покрывалась снегом. Он что, невольно наложил на себя остуду? Ну и пусть – все равно к лучшему. Дербник отвернулся от костра, вытер со лба пот и побрел к терему. Толпа пропускала его. Наверное, думала, что сумасшедший. И хорошо. Не к чему ругаться с другими.

За спиной трещал костер, стукались кружки, разливался хмель. Пусть пируют, пока могут! Они еще свое получат, как Зденка и Пугач. И князь, что разрешил это, не защитил своих же. Дербник злорадно ухмыльнулся: а он ведь им всем отомстит, когда уведет Марью. Не станет княжны в тереме – не будет и спокойной жизни. Пусть хлебнут горя-горюшка, полынного, едкого, пусть захлебнутся в нем!

От этих мыслей стало так тепло, что захотелось хохотать. Дербник облизнулся, предвкушая большой переполох. Все им воздастся! Все – до последней капли, до последнего крика!

2

Тело словно выворачивало наизнанку. Видят боги, она душой была с птенцами – целую седмицу ходила в капище, приносила жертвы и молила Велеса принять всех до последнего, чтобы никто не умер.

Кто-то протянул ей кружку с брагой, и Зденка хлебнула, не задумываясь. Затем еще и еще. Пусть течет по глотке, пусть обжигает! Она и рада саму себя сжечь, лишь бы не чувствовать себя последней гадиной, подколодной змеей.

Зденка не сомневалась: в глазах Дербника она теперь выглядела именно так, и понимать это было невыносимо. Уж лучше сгореть или пойти на верную смерть.

– С-сволочь! – выдохнула она, глядя на Пугача.

– Могла бы просто поблагодарить, – отозвался он и тут же забрал опустевшую кружку. Прибить бы эту сову! Нельзя оставаться спокойным, уж точно не после такого! Слишком бесчеловечно!

– Я бы на твоем месте поспешил.

Пугач отвернулся и пошел к пламени. Огненные волны стихали, стена становилась все меньше. Неужели получилось? Выжили? Зденка всмотрелась, но ничего не увидела, кроме выжженого круга.

Она знала, что в этот самый миг княжна собирается в дорогу, а Дербник… Неужто последует за Марьей? Не верилось Зденке, что он так просто оставит птичник. Обещал ведь убить Пугача, кричал так, что аж сердце дрожало и съеживалось от боли.

Зденка хлопнула себя по лбу. Пугач ведь сказал! Неужели он знал про побег?! Если так, то ничего у княжны не выйдет – князя наверняка предупредили. Никуда не денется Марья – попадется страже и угодит под замок.

Хотелось броситься к терему и предупредить. Но Дербник не поверит – подумает, что врет и пытается отговорить его, удержать. Нет, не годится. Ай, бестолковая сова! Сипуха! Мерзкая, неуклюжая, глупая! Даже спасти друга толком не может, да и птенцов не смогла. Тьфу! Что толку от такой?

Зденка вгляделась в костер. Пламенная пляска завораживала, уводила далеко от боли и мыслей. И хорошо – пусть несет. Лишь бы не ломать собственную голову, не ковырять сердце. Пусть мерещится, будто с той стороны ее зовет мать – звонко, гулко, прорываясь сквозь жар и чары.

Тепло прошлось по щеке волной, задержалось у виска и отозвалось в ребрах. Оно влекло за собой, обещало покой, хоть и временный. Чьи-то очи сверкали с той стороны – не человека, не зверя. Дух огня? Слуга Велеса? Зденка поддалась и шагнула в затухающее кольцо.

Пробрало жаром, на коже выступил пот. Но костер – жадный, беспощадный доселе – не съел, а пропустил, словно пожелал, чтобы оказалась на той стороне. Не было там духов – лишь чернота, земля да кости с перьями вперемешку. Зденка устало выдохнула: знала же!

Но были и выжившие. Всего трое. Треть. В висках застучало, сердце тревожно забилось Не поздно, значит, не поздно спасти хоть кого-то! Не помня себя, она рванула вперед, подхватила под руки плачущих птенцов.

– Держитесь! Только держитесь! – запричитала Зденка и прижала их к себе.

Пламя зашипело и заплясало вокруг с новой силой, мол, не для того тебя впустили, чтобы ты отбирала жертву. Жар подступал со всех сторон. Стена из множества огней уплотнялась, становилась гуще, как жижа в кипящем котле. Но Зденка не отступила. Отбоялась уже свое.

«Отпусти! Отпусти!» – кричало отовсюду.

– Отпусти! – повторял Пугач где-то вдали.

Птенцы плакали, прижимаясь к рубахе.

– Тише-тише, – баюкала их Зденка, прикрывая собой.

Огонь подступил так близко, что казалось, сожрет. Не пощадит глупую птицу и оставит одни кости. Языки пламени вились вокруг, оборачивались видениями, недобрым шепотом, плетью. Ворожба била по телу, по душе, не просила – требовала. Зденка усмехалась: кричи-кричи, все равно нечего терять.

«Сипуха-а-а!» – завыла стена.

Проклятое имя! Видение тоже подоспело: сова с обожженными перьями летела, кренясь то в одну сторону, то в другую, да еще ухала так противно, что вся радость уходила прочь, словно ветром сдувало. Тот же обряд, только весны назад. Позабытая боль, вопль до хрипа, а после – дымчатая пасть, что поглотила ее в последний миг.

Когда крылья зажили – осталась лишь злоба. Ее-то Зденка и вкладывала в свою силу, в глухое уханье, да так, что Сытник порой не выдерживал и хватался за палицу, чтобы приструнить. Говорил, мол, Сипуха, будь потише, незаметнее и знай свое место.

Сипуха. Сипуха! Чтоб его!

«Сипуха-а-а!» – новая волна прошлась по спине. Кажется, обожгло.

Зденка всхлипнула. От боли, горечи и гари по щекам катились слезы. Так не хватало свежего воздуха! Поскорее бы закончилось! Сил-то оставалось все меньше. Когда хотелось сдаться и уступить, Зденка бросала взгляд на лежавшие кости, крохотные совсем – и посильнее прижимала к себе птенцов. Она защитит, укроет, выстоит.

А потом все стихло. Исчезли треск, вой, видения, грозные шепотки. На миг разлилась тишина – и взорвалась людскими криками. За спиной появились Пугач и Любомила, за ними маячил Дивосил. Зденка повертела головой, надеясь увидеть Дербника, но нет, не было его нигде.

– Ишь оно как, – буркнула Любомила. – Отступило с одними травами.

– Что думаешь? – мрачно глянул на нее Пугач.

– Бедовый нынче хозяин у птичника, – невесело отозвалась ведунья. – Деток лучше осмотреть. И девку тоже.

Когда Пугач взглянул на Зденку, ее затрясло. Она еще сильнее прижала к себе птенцов, отказываясь выпускать их. Те не сопротивлялись.

– Отпусти, – мягче повторил Пугач.

Зденка не послушалась. Даром что огонь погас, развеялся по ветру – выжженная кругом земля несла не меньше погибели, как и Пугач, и толпа, и Любомила с ее ворожбой. Нет уж! Не отступит Зденка, пока не убедится, что тьма перестала плясать и подползать к птенцам с кривой ухмылкой.

– Э-э-э, – протянула Любомила, – мяты надо бы, да побольше.

Прежде чем Зденка успела что-либо сообразить, в нос ударил горький холодящий запах. Морозные чары ослабили руки, потянулись к горлу, ребрам. Сила вытекала вместе со злобой, все сливалось в одно: небо, гудящая толпа, земля, дрожь птенцов. Голоса перемешивались, мир плыл. Сбоку дыхнуло хвоей, вспыхнул лютый мороз – и Зденку унесло в густой туман.

Пелена серела, скрывала все живое, не давала спокойно пройти. А куда? К кому? Едва напрягла память, голову раскололо от боли. Нет, лучше не вспоминать. Под ногами стелилась мокрая трава. Пахла она странно – отталкивающе и приятно одновременно, словно смешали мед и полынь.

Зденка наклонилась, провела ладонью – россыпь капель слилась в ручеек и потекла по коже. Когда поднялась, удивилась: зябкая пелена стала теплой, влажной. Отчего-то вспомнилась баня с лоханями и можжевеловым веником. Ах, как славно было счищать с тела грязь, обливаться теплом и дышать травяным дымом! Вот бы растянуть подольше, еще на миг, пока не исчезло, не утекло сквозь пальцы.

Ан нет – рассеивался туман. Чужая сила поволокла Зденку прочь, чужие руки мелькнули, потянулись к спине и вытолкнули.

А потом она открыла глаза и увидела знакомый потолок.

3

Дивосил не выдержал. Несмотря на предупреждения Любомилы, попытался предупредить детей, да только те оказались готовы: они знали, что их ждет страшный обряд – и ничуть не боялись! Напротив: некоторые желали пройти его поскорее, веря, что справятся и получат птичьи тела. Ужас!

Какой же должна быть жизнь, чтобы человек принимал подобный обряд за что-то хорошее?!

Оттого он прибежал сам не свой к Любомиле и охрипшим голосом попросил сделать остуду. Укрыть сердце холодом и метелью, выморозить всю боль.

– Хорошо, что решился, – Любомила погладила его по волосам, выудила из пшеничных прядей травинку и отбросила ее. – Хорошо!

Ведунья месила травы, заливала их водой из трех мисок. Все собирала у перекрестка после дождя, заклинала по-всякому и хранила в тенях. Дивосил не знал, зачем, но догадывался: ворожба какая-то. Теперь понял: чтобы помочь забыть, смазать людскую память, сковать заледенелой водой.

…Было холодно, аж пробирало. Дивосил кашлял, надеясь, что колючие снежинки выйдут сами, но нет – они забрались глубоко-глубоко, улеглись покрывалом и больше не причиняли боли.

В День птиц стало еще холоднее. Любомила сказала надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Потому и радости не было, хотя служки хватали за руки, подводили к купцам, совали певучие свирели, переливчатые каменья, ткани и травы. Вот из-за последних и пришлось задержаться.

Дивосил оценивающе осматривал кукушкины слезки – никогда не видел таких толстых стебельков и крупных листьев. Взять ли немного?

Купец подкрутил ус и широко улыбнулся. Ай, была не была. Дивосил достал из кармана крохотный солнечный камушек – янтарь, которым щедро делились с ним в княжеском тереме.

– Может, еще что посмотришь, а? – В глазах купца заплясали огоньки. Видимо, понял, что поймал слугу князя. – У меня и обереги есть, и сухоцветы разные!

Дивосил помотал головой и сжал в руках кукушкины слезы. За янтарь мужик дал целую охапку. Вот и хорошо: будет где развернуться. Можно и снадобий наварить, и растолочь, чтобы потом втирать в раны.

Пахнуло медом, да так смачно, что пришлось обернуться. Девки махали кружками со сбитнем и игриво подмигивали прохожим. Небось, до сбитня брага была. Дивосил скривился, чувствуя: вот-вот начнется что-то нехорошее. Хоть бы все уцелели!

Слева мелькнуло лицо Зденки. Сразу послышалась ее ругань. И чужая, парня под стать птице, только взлохмаченного. То ли чутье подводило Дивосила, то ли и впрямь казалось, что он был не в себе.

А потом разгорелся костер. Стало жарко и безумно. У помоста появился Пугач вместе с Любомилой. Оба смотрели на пляшущие огоньки и иногда – на парня, что в ярости обещал убить Пугача. О, седмицу назад Дивосил и сам был готов сделать это.

К счастью, потом как отрезало. Иначе бы сошел с ума.

Парень убежал, оставив ослабевшую Зденку. Не прошло и лучины, как она сама бросилась в костер. Какое безумие! Пугач вздрогнул, Дивосила тоже пробрало – чуть не упал на землю, но вовремя схватился за столб.

До чего же страшное было зрелище! Кострище сжирало чужие души, народ радовался и пировал, Пугач и Любомила стояли ни живые, ни мертвые. Да и сам Дивосил словно замер, ожидая, пока огонь исчезнет. Хоть бы выпустил, хоть бы пощадил!

Что-то рвалось в ребрах. Скреблось о лед, кричало, кипело, злилось на себя, на Дербника, на Пугача – но все это доносилось изнутри лишь отголосками. Крепко Любомила заперла, славно заговорила. Боль не вырвется, не сдавит кости. Виться ей под снегами и виться, пока саму себя не удавит.

А снаружи завертелось, закрутилось. Полыхнуло кострище, зашептала заговор Любомила и кинула травы в огонь, заволновался народ. Дивосил не успел моргнуть, как наступила тишина. Стихло пламя, жар рассеялся по ветру. Только выжженный круг остался.

Дивосил подошел поближе и побледнел. Ай, говорил ведь, пытался донести до них, что ничем хорошим это не закончится! И вот, пожалуйста – лежат кости да перья, непонятно чьи – то ли перевертышей, то ли еще людей. В двух шагах от останков тряслась Зденка, прижимая к груди живых птенцов.

Захотелось подойти и успокоить, сказать: «Все будет хорошо», – но Дивосил чуял: полыхнет Сова от этих слов, вскочит и закричит. Зато Любомила не растерялась – зажгла охапку мяты, заговорила шепотом – и по воздуху разлился покой.

– Перетащим их ко мне, – твердо сказала ведунья. – Пусть в себя придут.

– Стража! – вскричал Пугач. Кажется, увиденное напугало его не меньше.

Витязи подскочили, подхватили под белы руки Зденку и детей. Слабые, уставшие, испуганные, они тащились мешками.

– А это мы сбережем, – усмехнулась Любомила, нагибаясь к костям.

– Нет, – охрипшим голосом произнес Дивосил. – Нет, Любомила, мы похороним их.

– Они могут сослужить службу! – шикнула ведунья.

– Нет, – еще тверже сказал Дивосил. – Мы. Похороним. Их.

Мороз внутри начал скрестись и закипать. Еще немного – и взорвется, обернувшись проклятьями и рыком. Дивосил не был ведуном, но знал, что всякое слово – птица, и чем больше гнева в него вложить, тем сильнее станет и тем быстрее подействует.

– Надо похоронить, – встрял Пугач. – Поворожишь на других.

– Ай, тьфу! – досадливо фыркнула Любомила. – Ваша воля крепче моей.

Все трое сошли с помоста и поплелись к терему. Толпа расступалась. Народ больше не праздновал – ежился, перешептывался, терзался догадками. Отчасти Дивосил был рад: пусть смотрят и запоминают, чтобы не пировать впредь, пока других жгут в огне.

Пугач шел ровно, тихо, но глянешь в лицо – ни жив, ни мертв. Любомила угрюмо молчала. Витязи, сопровождавшие их, тоже не проронили ни слова – только красноречиво переглядывались. Говорило это об одном: князь будет очень недоволен, а слухи о неудачном обряде наверняка дойдут до врагов.

И где чародеи, когда они так нужны? Княжеская ведунья не справляется сама. Отчего тогда ей не помогает хваленый Совет? Какая от них тогда польза?! В тереме шептались, что он живет лишь благодаря страху, крупицам чар да былой славе. Но должно быть хоть что-то, хоть какая-то поддержка! Не могут же они отсиживаться за высокими воротами всю жизнь.

Когда они минули врата детинца, Дивосил взглянул на терема чародеев. Расписное дерево, крики петухов, шум и гомон за каждым забором – все вопило том, что чародеи не чувствовали беды.

– Чего по сторонам глазеешь? – буркнула Любомила. – Неча в окна этих поганцев смотреть.

– Разве чары и ведовство – не одно и то же? – удивился Дивосил.

– Одно, – кивнула ведунья. – Но кто князю служит, а кто сам себе. Понимать надо!

Жаль, чародеи из Гданеца не видели Ржевицу. Это помогло бы.

Дивосил криво усмехнулся. Может, в них и сил толком не осталось? Поэтому и прятались – боялись, что народ прознает. Но разве можно было такое утаить? Слуги бы разболтали.

Все могло бы случиться – и светлое, и темное, да только легче на душе не станет.

Через лучину они зашли во внутренний двор. Их встретили так, как встречали витязей во Ржевице после очередного поражения – хмурыми осуждающими взглядами и молчанием. К счастью, останавливаться никто не стал – Пугач и Любомила пересекли сени и разошлись. Ведунья дала знак витязям следовать за ней.

Скрипела лестница, из-за поворотов выглядывали любопытные девки и тут же прятались, боясь Любомилы. Клонились набок свечи у окон, хохотали тени, извиваясь, мол, что же вы, кровь пролили, а силы не добились. Тревога кольнула сердце. До чего же это походило на похороны, когда тела перед сожжением проносили по терему, умывали в горнице[25] и одевали в чистую рубаху!

Дивосил вслушался. Стонала во сне Зденка и едва-едва дышали птенцы. Значит, надежда была.

Любомила отворила двери светлицы и впустила витязей, приказав уложить птенцов и Зденку на лавках. А сама принялась бегать у стола. Дивосил осмотрел задремавших детей и покачал головой: бедолаг схватила огневиха.

– Нужна полынь, – он вздохнул. – И медовый отвар тоже.

– Ага, – Любомила выудила кружку золотистой воды. – Вот, как знала. Со вчера приготовила.

Оставалось нагреть. Ведунья крепко сжала в руках кружку. От пальцев пошел пар, мед забулькал. Запахло сладостью и немного – паленой кожей. Дивосил быстро выхватил кружку и побежал к птенцам.

Открыть рот, влить два глотка, пошептать – и так три раза. И не забыть про Зденку. Той было хуже: то металась в жару, то мерзла, то вертелась на лавке, пытаясь за что-то ухватиться руками.

– Вот над ней-то полынь и зажжем, – Любомила поднесла тлеющий пучок ко лбу Зденки, подержала, провела вниз и оставила под лавкой. – Если будет тошнить, перевернешь.

Дивосил кивнул. Ведунья отошла к подоконнику, чтобы зажечь свечу.

– Это верно, что ты ко мне обратился. С холодной головой руки легче работают.

Дивосил сел рядом с птенцами. Дети спали крепко, к их же счастью. Наверное, раньше он бы разрыдался у помоста и бросился на Пугача, как сделал друг Зденки. Но это никого бы не спасло.

Сколько ни пытался – все время ударяло по сердцу. Что тогда, что теперь. Стоило понять с первого раза: собственными мучениями никого не выручишь, лишь себя сгубишь.

– Он идет, – зашептал птенец. – Идет! Лезет сквозь разлом.

– А с ним – она, – отозвался второй.

Дивосил сглотнул и взглянул на Любомилу. Ведунья едва слышно приблизилась к лавке.

– Идут-идут они, – повторил первый, – и Лихослав идет.

Любомила ахнула и тут же прикрыла рот ладонью. Дивосил легонько дотронулся до птенца и отдернул руки, ужаснувшись: сквозь тонкую кожу проросли вороньи перья.

VI

Беги, княжна, беги

– Не заставляй меня, не надо. – Вихрь боли ухватил душу, да так, что он сжался. Медовая песня отдавала горечью и прожигала нутро. Жаль, слишком поздно понял, к чему это – не слушать было уже невозможно. – Отступи, прошу!

Она ухмыльнулась – и загудела, зазвенела, зашептала. Она входила в кровь и чернила ее, меняя красное и пламенное на смольное и мертвое. Когда это происходило, он словно засыпал и смотрел на себя со стороны. Она страшила и манила, заставляя корчиться… и жаждать еще.

1

Когда терем затих и все побежали за детинец, Марья заметалась по светлице. Времени мало – дел много. Надо ноги и руки грязью перемазать, волосы спрятать под потрепанную ткань, натянуть простецкую рубаху, башмаки. Не зря ведь целую седмицу собиралась, выходила тайком в посад, глядела, как люди живут, как говорят, что думают.

А в голове стучало: выдаст! Выдаст себя какой-нибудь мелочью: нежной кожей, пышной косой, говором, словом, монетой красной, не испорченной ничем. Даже волосы думала отрезать, а потом спохватилась: так привлечет еще больше внимания.

Эх, да что толку гадать? Марья оглядела котомку, убедилась, что все сложено верно, как советовал Дербник. Монеты она взяла самые потертые, вшила внутрь вместе с каменьями, остальное поверх: ячмень, мука, заячья шкура, поделенная на четыре части, и всякие безделушки, которые можно выменять у простых людей. Смешно сказать: их тоже пришлось добывать у купцов на ярмарке, потому как княжеские украшения уж больно хороши – непременно примелькаются.

И про дорогу тоже приходилось узнавать, посылать служек, чтобы расспросили купцов и витязей, которые недавно вернулись в Гданец. К Черногорью-то так просто не подступишь: со стороны Ржевицы теперь стояли Огнебужские, а с другой – непроглядный лес, тянувшийся аж до Хортыни. Дальше-то купцы не заезжали – боялись, мол, дикий там народ, темный, жестокий.

Марья решила выбрать второй путь – всяко лучше, чем красться мимо врагов. Да и с Дербником не так страшно. Он и защитит, и подмогу позовет, если что, и вперед пролетит, и ввысь.

На постели лежала серая рубаха, с виду грубая, изнутри – утепленная. Марья вздохнула: ах, до чего же не хотелось прощаться с родной одеждой, мягкой, узорчатой, да и украшения казались частью ее самой, княжны, наследницы! Но нет, не будет княжества, если все продолжат сидеть сложа руки.

Марья набралась мужества и сдернула верхнюю рубаху, украшенную золотом и багрянцем. Долой! Прочь! Обернется простой девкой, как оборачиваются соколами и совами перевертыши! Забудет мудреные речи, мягкость постели, звон монист и височных колец, сияние очелий и медовые улыбки. Никто не будет распинаться перед ней, разливаться соловьем, выпрашивая милости.

Марья надела рубаху, затем кожух, грубый, неприятный, да теплый. Покрутилась, призадумалась. Ой, подвязать бы поясом, но не стоило.

Верхнюю рубаху пришлось сложить и спрятать в сундук вместе с украшениями. Только ленточку Марья оставила, а саму косу запрятала – уж больно опрятной она выглядела. Дербник говорил, что лучше смазать гусиным жиром или сажей, да жалко стало. Краса все же!

Теперь дело было за малым. Марья схватила котомку и выскользнула из светлицы. Вдали чернел ход для слуг, опустевший и мрачный. Никто не встретился по дороге, только стражники в сенях взглянули, но ничего не сказали – видимо, не признали.

Марья прокралась к конюшне и принялась ждать. Ох и холодно было в одной рубахе! Неужели сенные девки не мерзнут? Хотя когда им – бегают, себя не помня, да и на кухню всегда зайти можно, отогреться. Лишь бы Дербник не задержался!

Время плелось уставшей лошадью, ноги начали мерзнуть. Что, если Марью схватит хворь? Будет глупо заболеть и застрять под Гданецом. Она шикнула, отгоняя плохие мысли. Нельзя думать о таком, а то ведь возьмет и сбудется! Тьфу на него.

Прошло пол-лучины, а может, меньше, когда из-за поворота показался Дербник, бледный и испуганный. Марья ахнула: никак на празднике случилось что?

– Здравствуй, княжна – сказал глухим голосом и поклонился. – Не передумала?

– Поехали, – отрезала Марья. – И больше мне не кланяйся.

Дербник пожал плечами и прошел в конюшню, чтобы взять под уздцы Березника – гнедого коня, недавно купленного в пригороде. У князя-то водились породистые, статные, не лошади – настоящие красавцы.

Пропустили их без труда: стражники, уставшие от праздничного шума, толком не взглянули на Марью, лишь Дербника осмотрели, да и то – с жалостью.

– Слыхали, что Пугач устроил, да, – кивнул первый. – Я бы тоже после такого не смог остаться. Даром что запрет!

– Скатертью дорога! – добавил второй.

Когда ворота захлопнулись, Дербник усадил Марью на коня. Сам устроился позади и сжал поводья. Стало теплее. Грива мелькала чуть ли не перед самым носом. Сбоку на миг показалась площадь. Что же там случилось? Жаль, сразу не спросишь – видно, что еще не отболело.

Детинец проскочили быстро, разминувшись с толпой ряженых. Дербник поморщился и скрипнул зубами. Ох, не раз он говорил Марье, что это пляска на жертвах. Но что поделать: народу нравилось, да и отвлекать люд надо было, иначе будут судачить об одной войне.

В посаде было посвободнее: улицы пошире, а вместо теремов – избы. Дербник ударил лошадь в бока, и та побежала резвее. В ушах засвистел ветер. Марья смотрела то в одну сторону, то в другую, замечая покосившиеся крыши, хмельных мужиков. Долетал до нее и хохот девок. Свободнее жилось в посаде, но и беднее. Недаром говорили, что петухи за детинцем кричали реже.

– Держись, княжна! – вскрикнул Дербник.

Они понеслись по Гданецу, минуя главные ворота. И правильно – их было видно с заборола[26], где постоянно находились стражники. Другое дело – дальние, туда витязи отца захаживали редко. Знатный человек через них не поедет – только темный люд, желавший навестить родню или прогулять последнее. Даже вид у тех ворот был мрачный – обветшалые, кривые доски, небольшие разломы, ухмыляющийся конек вверху – топорный, как будто вырезал его редкостный неумеха.

Вот тут стало страшно и дико. Марья прижалась спиной к Дербнику. До чего же Гданец был непохож сам на себя! Зато пропустили, не взглянув толком – стражники молча приняли янтарный камушек из рук Дербника и кивнули.

Теперь пути назад не было. Конь заплясал по большаку с радостным ржанием и понес их вдаль. Кажется, он чувствовал себя свободнее. По обе стороны стелилось омертвевшее поле. Ни колоска – все давно срезали, запрятали в зерновые ямы[27]. Еще седмица – и земля начнет покрываться изморозью по утрам.

Большак раскидывался все шире. Гданец за спиной мельчал, таял, становясь тенью. За полем показались слободы. Дербник остановил коня.

– Можно еще передумать, княжна, – заговорил он. – Уедем дальше – будет поздно.

Непроглядный лес, Хортынь, где Марья никогда не бывала, Черногорье. И котомка, в которую вшито слишком многое. Кроме каменьев, еще и кусок бересты со свежими чернилами. Марья сама записала все, что знала о проклятии чародеев.

Все, что могло ей пригодиться для освобождения Лихослава.

– Поехали, – поджала губы Марья. – Хватит вопросов.

Ветер свистел в ушах, нещадно бил в бока, словно не хотел пускать их дальше. Конь несся, дрожало седло, развевалась грива. Хорошо, что Дербник не стал перечить, иначе пришлось бы искать другого. А это куда сложнее, чем копаться в старых записях, перебирать берестяные грамоты в чужом тереме, спрашивать Любомилу о чарах, что вились, как лестницы – одна ступенька, другая…

Это не просто сказать: «Защищай меня», – а довериться, не по-княжески – по-людски. Оттого и страшно: мало кто останется за спиной, а не побежит к отцу. Он-то наверняка вознаградил бы, приблизил к себе, поделился милостью, что уже немало для простого витязя или перевертыша.

Марью трясло от мысли, что Дербник мог рассказать обо всем князю и впереди их уже ждала засада. Но если смолчал тогда – смолчит и теперь. Должен смолчать, иначе она отомстит – не зря ведь Вацлава учила ее мерить верность и неверность одинаково, платить всякому тем же, ни меньше, ни больше.

А если у них все получится, если спасет Марья княжество, то дома их будет ждать не просто украшения да слава. Это будут земли, благословение богов, много зерна. А еще – петухи в каждом дворе. Да, за это стоило побороться даже с отцом и Советом.

Лишь бы не помереть по пути, а то выйдет глупо, как россказни неумелого скомороха.

2

– Они живы, – повторил Дивосил. – Ты хорошо постаралась.

– Они живы, но они вороны, – на лице Зденки проступила досада.

Травяной дым вился кольцами и сплетался сетью. Будь ее воля – выскочила бы в сени, подышала воздухом, только ослабшее тело двигалось с трудом. Дивосил говорил, мол, придется лежать еще пару дней, не меньше. Зденка же злилась: пары дней у нее не было.

Птенцы обернулись не совами, не соколами, даже не воробьями – а могильными птицами, что по поверьям помогали лихому чародею и несли вести в Черногорье. А может, не только по поверьям. Как бы там ни было, воронов истребляли по приказу князя. Их давно не видели возле Гданеца – лишь на окраинах княжествах появлялись. Вместе с Огнебужскими витязями.

Любомила, завидев перья, заохала и побежала к Пугачу. Дивосил продолжал поить птенцов целебным отваром и краем глаза следить за Зденкой. Ай, так хотелось все-таки встать, пройтись по светлице к окну – но кто ж даст? Травник настойчиво повторял:

– Лежи, а то хуже будет.

Зденка ругалась, вертелась на лавке, чувствуя себя не на своем месте. Она все думала: что же Дербник? Сбежал ли вместе с княжной или сидит в птичнике, трясется? С уставшим телом ему не поможешь, но и отдохнуть не получалось. Проклятье!

У двери послышались знакомые голоса. Любомила возвращалась вместе с Пугачом. Зденка приподняла голову. Дивосил тоже повернулся к порогу.

– Погляди-ка сам, – ведунья зашла в светлицу. – Ну вон они, лежат, голубчики.

Пугач осторожно приблизился к птенцам. Зденка сжала руки и приготовилась вскакивать. Главное – вовремя ударить, если вздумает занести нож или прошептать заклятье. Но Пугач лишь оглядел птенцов, тихо выругался и ушел, даже не взглянув на Зденку и Дивосила. Сам перепугался, видимо.

– Их ведь не перебьют? – она взглянула на ведунью.

– Перепекут[28] в капище, – Любомила поморщилась так, словно ей в лицо брызнуло кислой похлебкой. – А что получится, то получится.

Как будто князь и Пугач не знали, что превращение происходит по воле Велеса. Если решил, что будут воронами – значит, будут, и никакие жертвы здесь не помогут. Боги промолчат и оставят все так, как есть. А может, разозлятся и убьют птенцов, мол, не принимаете дар – тогда ничего не получите.

Зденка вздохнула. Сытник рассказывал, что раньше он с Любомилой пытался перепекать воробьев. Не выходило. Приходилось принимать мелких перевертышей и посылать их за слухами. Большего было бы глупо ожидать.

От полынного дыма заслезились глаза. Зденка не выдержала – встала с лавки и прошла к окну. Ее шатало, светлица раскачивалась, словно телега на кочках. Зато возле подоконника было свежее – тянуло прохладой и листьями. Еще улавливался запах кострища, едкий и тягучий.

– Не стоило тебе в это ввязываться, – грустно отозвалась Любомила. – Натерпишься еще, нахлебаешься горя-горюшка.

– Тут разве что мертвые не хлебают, – усмехнулась Зденка.

Ведунья махнула рукой, мол, как знаешь, и принялась измельчать мяту и можжевельник. Остужающая смесь, приятная, мягкая. Отвар из этих трав ложился покрывалом на сердце. Зденка аж облизнулась: вот бы выпить!

– Нет, – твердо ответила Любомила. – Будешь сердце вечно гасить – сожжет тебя изнутри однажды.

– Ты ведь сама говорила, что надо, – возразила Зденка.

– Когда надо, тогда и надо, – хмуро отозвалась ведунья. – А когда не время, то лучше не пить.

Иногда она говорила загадками и разводила руками, мол, понимай как знаешь. Гадать сил не было, поэтому Зденка вернулась к своей лавке, пройдя мимо птенцов. Ряды смольных перьев прорывались сквозь тонкую кожу, но спать при этом не мешали.

Странно как-то. Мутно, туманно, и постоянно лезет что-то злое и темное через эту пелену. Любомила заменила угасавший огарок новой свечой. В светлице стало ярче. Жаль, печи не было – Зденка давно не спала на полатях, пригревшись, как уличный кот.

Кто знает, сколько бы еще она пролежала, если бы в тереме не поднялся крик. Любомила насторожилась и прислушалась: голосили сенные девки на пару с нянюшками. Они же и побежали по лестницам, открывая все двери и заглядывая во все светлицы.

– Чего случилось? – буркнула ведунья, впуская чужаков.

– Княжна Марья пропала, – дрожа, произнесла чернавка.

Любомила цокнула, насупилась и отошла в сторону, позволив осмотреть светлицу. Бледные девки в засаленных рубахах взглянули на птенцов, на Зденку, на Дивосила – и убежали, закрыв дверь. Кажется, их даже вороньи перья не удивили. А может, они вообще ничего не поняли. Кто их грамоте и ворожбе обучал-то?

– Еще одна бедовая девка, – холодно сказала Любомила.

Зденка оперлась о стену и попыталась подняться. В этот раз светлица не закачалась перед глазами – только тени замелькали и пропали.

– Дай чего-нибудь крепкого, – попросила она ведунью. – Ну целебного такого.

– Укрепляющего, – поправил Дивосил.

Зденка кивнула и уставилась на Любомилу. Должна уступить. Она ведь все видит, все понимает, да и про княжну наверняка знала уже.

– Э, куда собралась? – покачала головой та. – Ты едва стоишь. Поедешь – и рухнешь на большаке, хоть с отваром, хоть без.

– Дай, – требовательно повторила Зденка. – Или так поеду.

– Ну и тьфу на тебя! – шикнула Любомила. – Неразумная девка!

Но за отваром полезла, наклонившись с оханьем. Достала из-под стола кружку, полную колодезной воды, зашептала над ней что-то, кинула шиповника да боярышника, снова пошептала и обхватила ладонями. Держала, пока вода не начала булькать и от кружки не пошел пар. Ух, и сильная у них ведунья!

– Спасибо, – улыбнулась Зденка.

Любомила молча поставила кружку на лавку и ушла. Сразу видно – не одобряет. Зденке и самой не нравилось, что княжна сбежала из Гданеца вместе с Дербником. Теперь-то она жалела: зря никому не сказала, не пустила слух, не пристыдила самого Дербника. Может, одумался бы!

– Сама упустила, сама и верну, – буркнула Зденка и взяла кружку.

Ягодно-травяная смесь обожгла горло. Горячо, медово и горько одновременно! Жуть! Но если хочется поскорее отправиться следом, то надо пить. Сердце забилось быстрее, тревога прибавила сил – и Зденка продолжила. Выдохнула, лишь когда сделала последний глоток и поставила пустую кружку.

Жар потек по телу вместе с волнением. Стало еще страшнее: как же там Дербник? А княжна? Она ведь совсем не знает простого люда! Надо бежать, седлать коня, пока не стало поздно.

Зденка теперь удивлялась, как смогла усидеть на месте. Наверняка травяной дурман притупил все чувства, сковал их, чтобы лежала в покое и поправлялась. Это было бы правильно, если бы Марья и Дербник не пропали.

– Передай Пугачу, что я вернусь, – на одном дыхании произнесла Зденка прежде, чем выбежать за порог.

Надо было спешить, иначе не успеет.

– Шальная девка, – донеслось ей вслед.

Пусть так, пусть хоть выгонит потом с позором. Зденка пробежала вниз по лестнице, спугнула мужиков в сенях, вылетела на улицу и с удивлением заметила, как дивно кружился в воздухе первый снег. Выходит, заметет следы, унесет запахи – и придется искать дольше. Даже если беглецов уже ждет ловушка.

Неважно, что задумал Пугач и задумал ли, теперь Зденка ясно понимала: она не могла оставаться в птичнике и сходить с ума, ожидая хоть каких-то вестей.

Хорошо хоть бежать недалеко – птицы жили между гридницей и амбаром. Кажется, кто-то окликнул Зденку. Она обернулась, готовая злобно шикнуть, но никого не увидела – лишь ветер полоснул по щеке.

А за порогом горели лучины. Стражники грелись возле них и обсуждали праздник. Наверняка перемалывали птичьи кости, без этого-то никак. Дать бы по носу, да нет времени. Зденка пробралась к себе, мельком взглянула на дырявый соломенный мешок, служивший спальником, и достала котомку.

Что ей собирать-то? Добра было не так много, да и с вещами не обернешься толком. Пришлось брать мелкие каменья, травы, нож да пару оберегов. Хотелось бы на кухню забежать, но не успеется. Ничего, погрызет ячменя, а там и до деревни будет недалеко.

Зденка натянула поверх рубахи кожух, переобулась из потертых башмаков в сапоги, да не простые, а с засапожниками[29]внутри. Не зря ухватила на летней ярмарке. А вот толстые порты не припасла – придется ехать в старых.

Теперь – снова во двор. Перетряхивая на ходу котомку, Зденка вспомнила про лук и стрелы. Стоило взять, да и в птичнике оружия хоть отбавляй. Она выбрала тот, к которому давно присматривалась – не абы какой, а из орешника и дуба! Сытник несколько лет назад привез и наказал, чтоб брали его только лучшие. И налучье[30]у него было под стать – не из простой кожи, а крепкое, такое же, как тул[31].

Зденка проверила лук, затем сложила его вместе со стрелами и понеслась в конюшню, ругая разыгравшуюся метель.

– Ты куда это? – возмутился конюх. – Ишь что разыгралось на дворе!

– Надо по делу, – отрезала Зденка. – Что там моя Груша?

– Только что поела, – отозвался тот. – Седлать прикажешь?

– Седлай, да поживее.

Хорс исчез с неба, уступив место непроглядной ночи и холоду. Зденка прошла за ворота и скривилась. Морозило землю так, словно зима ворвалась в Гданец и прогнала осень далеко за горы. А ведь должен быть еще дождь! Вон на березе-то листья не до конца опали. Какие же тут морозы? Не-ет, это так, первые козни Мораны. Далеко еще она от города – вот и послала духов вперед.

Конюх вывел Грушу за ворота. Гнедая кобылица фыркала. Еще бы: из тепла и сытости – в холод и неизвестность. Зденка взяла лошадь под уздцы и погладила по шее.

– Ну, скатертью дорога, – задумчиво сказал конюх и скрылся за воротами.

Снежной скатертью, мертвой, как ткань для савана. Но ничего другого не оставалось.

3

Слабость давила, выбивала пол из-под ног и валила на лавку. Но еще страшнее было отчаяние. Оно кололо Дивосила, заставляя то перебирать травы, то смотреть в окно. Он малодушно надеялся, что Зденка передумает, княжна найдется, а Сытник принесет хорошие вести. И Пугач получит свое.

Убитых птенцов Дивосил ему простить не мог. А на живых страшно было взглянуть лишний раз.

– Не к добру метель эта, – буркнула Любомила. – Не должно зиме приходить раньше времени.

– Тяжело будет ехать, – кивнул Дивосил. – Особенно ночью.

– С горячим сердцем в избе сидеть тяжелее, – покачала головой ведунья. – Вишь – места себе не находила, металась, а потом решилась-таки.

Зденка или княжна? Впрочем, спрашивать не стоило. И без того весь терем ходил ходуном: не стихал топот снизу и сверху, крики во дворе. Не вечером, так завтра Мирояр отправит погоню и посулит награду тому, кто найдет княжну Марью и вернет ее домой.

В дверь постучали. Любомила с ворчанием открыла. Дивосил всмотрелся и увидел тысяцкого[32]– детину с нахмуренным лицом. Того самого, что принимал его и вел к князю после Ржевицы.

– Князь к себе требует, – грозно произнес он. – И тебя, и мальчишку.

Дивосил посмотрел на птенцов. Вроде бы спали спокойно – одни перья торчали из-под покрывала и выдавали в них недобрых перевертышей.

– Пошли, – велела Любомила. – Ничего с ними не случится за этот вечер.

– Начерти резы, – мрачно произнес Дивосил. – Защити от князя, от стражников, от Пугача. Да от кого угодно! Любой, кто уже узнал про воронов, мог прокрасться в светлицу с ножом в руке.

– Уже, – хитро усмехнулась ведунья. – Говорю же – идем!

Проверить или поверить? Странный выбор. Они ночевали вместе, ели из одной посуды и помогали друг другу, но Дивосил помнил, что Любомила служит князю и может выполнить любой приказ. Оставить птенцов без защиты или извести кого-нибудь.

– Ай! – махнула рукой ведунья. – Хочешь – сиди и трясись над ними как курица!

Дивосил вздохнул и подошел к Любомиле. Тысяцкий кивнул. Вместе они вышли за порог и направились к покоям князя. Из засаленных, мрачных стен и скрипучих ступеней – к расписным дверям и лестницам.

Как будто их вырывало на свет: шаг – мрак, второй – пляшущие тени и крошечные огоньки, еще один – и вот тебе яркие свечи, а не затхлые лучины, кружево из дерева и позолоченные птицы на стенах. И чем дальше, тем больше шума, криков, плача, тем подозрительнее казались люди. Они с прищуром вглядывались в Дивосила и Любомилу, словно надеялись углядеть в них пропавшую княжну, но через миг-другой отворачивались.

Какой же все-таки длинный вечер. Уже сил на него не хватало, но Дивосил держался. Во дворе зажгли костер. Люд гулял, дети бегали по снегу босиком… Он вдохнул воздух и удивился: вместо прелой листвы тянуло изморозью. Как странно! Если Морана пришла раньше срока, может, и Леля пробудится как можно скорее? А с весной и сил станет побольше, да и княжна к тому времени наверняка найдется. Правда, мертвая, ну да боги с ней.

Дивосил покачал головой. Княжество находилось перед лицом погибели, обряд вышел боком птенцам, а они радовались! Будто и горя вовсе не было, и не летало оно вокруг города, заглядывая к людям через дыры в оконных створках. Одним словом – гадко! Уйти бы подальше да не видеть их и не слышать гомона.

Еще один поворот – и вот они, покои князя, сияющие и теплые. Их впустили почти сразу. Видимо, Мирояр ждал. Не терпелось посоветоваться? А может, попросить успокаивающего отвара? Мяты-то у Любомилы хоть отбавляй.

– Княже, – ведунья поклонилась и дернула Дивосила.

– Княже, – он склонился.

– Ну-ну, хватит, – Мирояр вздохнул и знаком повелел садиться.

Бледный, хмурый, сгорбившийся, со вспотевшим лбом и засаленными волосами, он выглядел подавленно. А еще на бороду словно вылили чернила. Может, то было варево Любомилы, но смотрелось странно.

Мирояр прошелся к столу, взял берестяную грамоту и протянул Дивосилу. В нос вдарил запах весенних цветов. Неужели?..

– Прочтите и скажите, что думаете, – приказал князь.

Ровные ряды букв замельтешили и закружились, переходя в образы, а в голове зазвенел ласковый голос княжны Марьи:

«Тятя![33]

Не гневайся, не тревожься! Я ушла по своей воле и ради нашего княжества. Не переживай, отец: я не сделаю ничего плохого – лишь догоню Сытника и разузнаю у него про Черногорье. А потом мы вместе вернемся в Гданец. Я обязательно приеду!

Побереги свое сердце, княже, и верь в свою дочь».

– Чар нет, – Любомила поджала губы. – Это не подделка. Письмо писала княжна.

– Ее могли заставить, – добавил Дивосил. – Но если так, то потребуют выкуп.

– Не думаю, – покачала головой ведунья. – Я попробую выследить ее через пламя, а там и поглядим.

– Если она и впрямь обезумела, то дела совсем плохи, – процедил князь. – Ай, Любомила, не знаю, что хуже!

Мирояр стукнул кулаком по столу. Дивосил вспомнил недавний слух о том, что княжна пыталась созвать Совет чародеев и что те ее приструнили. Неужто не врали?

– В одном она права, – Любомила взглянула на князя. – Не тревожься, не рань сердце еще сильнее. У тебя и без того стервятники под боком.

– Вот именно, – Мирояр поднял голову. – Не хватало еще Совет в это вмешать.

– А ты и не вмешивай, – ведунья хитро усмехнулась. – К жениху сбежала Марья, да и все. Большего знать им не надо.

– Обморочишь их, как же, – князь забрал письмо. – Сам порой не понимаю, что с этими чародеями делать.

Решение так и просилось на язык, но Дивосил держался. Не ему, травнику, указывать Мирояру. Голова на плечах имеется – значит, сам догадается, что стоит их всех отправить к Ржевице. Не разом, а потихоньку: сперва одного, потом другого, а там глядишь – и присмиреют.

Признаться честно, он совсем не понимал, почему князь терпит этих пустословов. Из-за крупиц чар, родовитости или страха? Нет, было что-то большее, то ли скопленное за века золото, то ли влияние и крепкие связи. Иначе как объяснить, что бояре и дружина склоняли головы перед горе-Советом? Их-то в разы больше! Сплотились бы…

Нет, невозможно. Что бояре, что дружина переругиваются друг с другом. Ай, беда-беда!

Любомила цокнула языком, но тоже промолчала. Мирояр еще раз прошелся по строкам, вздохнул и спрятал письмо за ворот. Видимо, никому не доверял, даже собственному столу. И правильно. Дивосил и сам не был уверен ни в князе, ни в Любомиле.

– Пока все, – Мирояр вздохнул. – Ступайте, а там поглядим.

И ни слова про лихого чародея! Не поверил – подумал, врет этот мальчишка, чтобы выпросить милость. А может, боится – не зря же Сытника отправил в Черногорье, а потом еще и княжна…

Дивосил поклонился и вышел. Любомила осталась – решила спросить про птичий праздник и перевертышей. Он не представлял, как ведунья находила на это силы при своих-то летах. Сам валился от усталости и хотел забиться за печку, как домовой, и заснуть в тепле.

Обратный путь дался ему тяжелее. Вместо стен мерещилось всякое: мрак, камни, шум волн, злобные ухмылки и шепотки, мол, держит при себе князь безумного травника смеха ради. Все-таки перетрудился. Такое с ним бывало и во Ржевице – держался на бодрящих отварах.

Чародей, видения в капище, вороны, жертвы, метель, сбежавшая княжна. Было в этом что-то зловещее, но неясное, как будто какой-то нити не хватало. И бездействующий Совет еще. Сколько людей полегло, сколько деревень сожгли – а они по-прежнему не суют нос дальше Гданеца, даже с соседями договориться не пытаются. Только с князем на полюдье ездят да половину себе забирают. Тьфу! Странность на странности.

Голова шла кругом. Дивосил проскользнул в свою светлицу и рухнул в постель, зарывшись в покрывало. Потом, все потом. И к Любомиле зайдет, и птенцов проведает, теперь – только покой.

Хорошо, что за соседней стеной находилась жаркая кухня. Оттого было так тепло и приятно. Надо будет зайти да перекусить. Может, кусок печеного мяса перепадет. Эх, давно Дивосил его не ел, а ведь хотелось так, что аж живот сводило.

Перед глазами все плыло: кухонная печь, ветер, птицы… Меж воздушными волнами плясала девка – тонкая, как лента, с угольными волосами и злым взглядом. Завидев Дивосила, она засмеялась. Небо раскололось молнией и послышался грозный грохот, в котором угадывался крик Перуна.

«Не трожь, парень, не для тебя она!»

А Дивосил, как завороженный, тянул руки, но никак не мог достать. Девка продолжала кружиться среди дождя из вороньих перьев, и все ей было нипочем. Даже боги.

VII

За воротами столицы

– Кто ты? Мать, сестра, невеста?

– Невеста? Любопытно. Но у тебя будет тьма невест.

– Смеешься?

– Может быть. А может быть, и нет.

Она приходила во снах, оборачивалась ясноокой княжной или седой ворожеей, обещала ему весь мир на позолоченном блюдце. Какое славное вранье! В нем смешивались боль и надежда, мед и мята. И против воли зарождался росток веры.

1

Колючий снег бил в глаза. Княжна чихала, Дербник морщился и в очередной раз проклинал себя. Мог бы пожаловаться князю, разнести слух по терему – и тогда бы Марью заперли в покоях. Сидела бы себе, вышивала рушники, но нет – лихая сила потащила ее невесть куда и Дербника заодно.

Он понимал: если что случится с княжной, не сносить ему головы. Значит, придется защищать, причем не столько от разбойников, сколько от холода и мороза.

Недолго думая, Дербник развернул Березника к ближайшей слободе. Ветер бил в бока и подгонял. Конь недовольно фыркал. Да уж, славно выходило: не успели толком отъехать, как придется останавливаться и просить ночлега.

А может, это знак? Боги послали метелицу, чтобы предупредить: остановитесь, развернитесь к Гданецу и сидите за воротами терема. Дербник скривился. Если совсем честно, в столицу ехать тоже не хотелось. Что его там ждало? Смех Пугача? Злорадство Зденки?

Ряды крыш вырисовывались и росли на глазах. Березник, желавший вернуться в тепло, резко бежал мимо поля. Черная земля покрывалась саваном, колючим, хрустящим, холодным. Так укрывал мертвую невесту жених. На радость Велесу и Моране, к горю Лели и Ярила.

– Куда мы едем? – княжна завертела головой.

– Нужно переждать метель, – Дербник выдохнул.

Марья промолчала. Не понравилось. Ему тоже. Чем дальше, тем больше это путешествие походило на безумный сон. Глядишь – проснется утром в птичнике, на старой доброй соломе, умоется и услышит ругань Сытника. Ах, хотелось бы.

Березник гнал изо всех сил, пока не проехали через околицу. Кажется, эту слободу называли Ближним Гаем. В ней селились семьи обедневших кметей и купцов. Дербник хотел промчаться по дороге и остановить коня возле лучшей избы, но вовремя спохватился: там за ночлег возьмут дорого, а каменья и монеты им еще пригодятся.

Нет уж, лучше неприметная изба с покосившимся тыном[34]. Дербник остановил Березника у крайней, увидел зажженную лучину возле окна. Может, добрый знак?

Передав поводья Марье, Дербник спрыгнул и застучал кулаком в ворота. Во дворе залаяла собака. Почти сразу послышались шаги.

– Кого там принесло в недобрую ночь? – раздался мужской голос.

– Добрых людей! – отозвался Дербник.

– Ой, людей ли? – недобро произнес мужик.

– Да чтоб меня Перун поразил на этом же месте! – в ответ вскричал он.

Хозяин смягчился: открыл ворота. Дербник перехватил поводья у удивленной Марьи и повел Березника. Мужик искоса взглянул на княжну и хмыкнул. Да, такой красоты не спрячешь даже под лохмотьями.

– Чего это вас понесло на большак? – спросил мужик.

– Ехали на праздник, – отмахнулся Дербник, – да опоздали.

Мужик вроде бы поверил и, отряхнув кожух, прошел в сени. Конюшни во дворе не было, как и хлева. Видно, совсем бедствовали. Дербник помог Марье спуститься, а сам привязал Березника возле крыши. Все-таки у избы ветер дул слабее.

– Меня Добрятой кличут, – заговорил мужик. – А жену – Огненкой.

– Горетрав, – соврал Дербник. – А сестра – Яромила.

Дербник ожидал, что Добрята спросит про род, но тот смолчал. Решил, наверное, что не брат и сестра, а влюбленные беглецы. Эх, самому хотелось бы верить в это! Но где он, а где Марья. Каждую лучину приходилось напоминать себе: не тешься, не морочь голову. Ты щит, не больше, не меньше.

Жил Добрята и впрямь плохо: в избе Дербник насчитал всего три скатерти. А девок-то на выданье было две. Зато печь горела ярко. Видать, поспели к ужину.

– Садитесь, – Огненка указала на лавку. Засаленную, с трещинами и покосившейся ножкой.

Дербник тут же сел, не желая обижать хозяев. Марья плавно опустилась рядом и дернула его за рукав.

– Надо помочь, – прошептала едва слышно.

– Потом, – ответил Дербник.

Он и без того собирался отблагодарить хозяев. Одного потертого янтаря им хватит, чтобы прожить пару седмиц. А может, и лавку починят. Или купят ткани, белой-белой – девкам на рубахи. Но не больше. Если каждого бедняка озолотить, то они сами останутся голые да босые.

Огненка их и впрямь не обидела: подала два горшка с вареной репой и парой хлебцов, усохших, но годных.

– Спасибо за доброту, – улыбнулся Дербник и начал жадно есть. В дороге-то совсем не до живота, да и с праздником этим проклятым все перевернулось. А тут – вот, вспомнил, что не ел целый вечер. Мучительный и удивительно длинный вечер.

– Благодарствую, – мягко сказала Марья и пододвинула к себе горшок.

Дербник запоздало вспомнил, что когда-то в шутку учил ее есть, как слуги. Ох, и получил он тогда от Сытника! Но ничего – теперь пригодится. Княжна и впрямь окунула хлебец в воду и откусила. Дербник усмехнулся, Огненка и Добрята на них даже не взглянули.

Только он один видел, как Марья жевала и посматривала то на него, то на хозяев, а затем повторяла за ними. И так ладно, что хотелось воскликнуть, мол, какая же ты, княжна, светлоголовая да хитрая!

– Бывали в городе раньше? – Добрята прожевал кусок репы и посмотрел на Дербника.

– Заезжали на ярмарку, – тот пожал плечами. – Но редко, раз-два на весну. Сестра-то Лельник[35]ваш любит.

– Немудрено, – Огненка улыбнулась. Видать, вспомнила, как сама хороводила и бегала с огненной косой, сверкала угольными очами и хохотала вместе с другими девками. – Сестра у тебя загляденье.

Марья покраснела, Добрята хохотнул, а Дербник горделиво поднял голову. Как будто в этот миг они с княжной и впрямь были ближе обычного. Не чета она ни Огненке, в которой угадывалась прежняя красота, ни ее дочкам, румяным и с задоринкой в глазах.

– Абы кому не отдавай, – погрозил Добрята. – Да и ты, Яромила, абы с кем не водись. За кмета или витязя иди, во!

Ах, если бы он знал, кто перед ним! Дербник кивал, а сам думал: простому человеку Мокошьмать не подарила бы такого золота. Не было бы у Марьи нежной кожи, густых волос и певучей речи. Да и то уже не Марья, а так, чернавка, уголек, а не сверкающая монета, которую благословил сам Хорс.

С сытым животом беседа потекла живее. Добрята развеселился, начал сказывать про охоту – как ходил с мужиками в лес и заметил кабаньи следы, да только самого кабана не поймал. Зато им повезло выловить зайца и поделить его шкуру!

Краем глаза Дербник поглядывал на Марью. Та изредка вставляла слово-два и натянуто улыбалась. Эх, княжна-княжна! Ни выдохнуть, ни вдохнуть свободно – ртом болтай, а сам смотри в оба за ней да за припасами, а то ведь захочет оставить половину Добряте.

Лучина постепенно догорала. Огненка зевнула и встала. Девки ее тоже спохватились: принялись убирать опустевшую посуду. Марья завертела головой по сторонам. Горница была маленькой – две лавки да печь, в стороне чернела дверь, что вела в клеть.

– Уместитесь на лавке, а? – усмехнулся Добрята.

– Я в клети переночую, если пустишь, – как можно ровнее ответил Дербник. Нет уж, тесниться рядом с княжной он не будет.

– Ай, ладно, – махнул рукой хозяин.

Девок уложили на полати, Добрята и Огненка легли у печки рядом с ними, на соседней лавке Марья, с грубым покрывалом, без ночной рубахи и всевозможных обрядов, которые были у боярынь и родни князя перед сном. Ничего, может, повертится на лавке до прихода Хорса, а наутро скажет, мол, поехали назад, в теплый терем.

Сам Дербник прошел в клеть и лег на шуршащую солому. Она напомнила ему о птичнике. Всяко лучше, чем ночевать в лесу, человеком или птицей. Ветер, песни мавок, русалочьи гуляния, шорох то тут, то там – бр-р!

Что же будет после? Дербник не забыл об обещании отомстить Пугачу. Он надеялся разыскать Сытника и вернуться в столицу вместе с ним, а после потребовать у князя справедливого суда. Или погибнуть. Тоже неплохо – не придется видеть рожу Пугача, да и Зденка… Тьфу! Мог бы уже давно понять, что у нее на сердце одно зло.

Неспроста он звал ее Сипухой – паршивой и писклявой птицей! Ей еще не хватало длинного клюва. Она же всегда встревала в чужие дела: то замалчивала важное, то – наоборот. Однажды и вовсе рассказала Сытнику, что они – Дербник да еще пара добрых птиц – собираются долететь до вражеских стягов да порезать их когтями. Ух и досталось! Целую седмицу без хмеля сидели, среди полей да в холод! Вот и теперь: «Не пущу!» да «Не пущу!» Ха! Кто ж ее спрашивать будет-то?!

Недаром глазищи у Зденки колючие, недобрые, и язык ядовитый. Гнать такую подальше надо, иначе отравишься и помрешь.

Жаль птенцов. Сердце сжималось, стоило их вспомнить. Сытник такого не допустил бы – он бросал в пламя лишь тех, кто был уже готов, кто мог выбраться силой воли, с благословения Велеса. В конце концов, их укрепляли отварами за месяц до посвящения и за них молились, принося богам щедрые жертвы.

Дербник перевернулся на бок. Страшно было закрывать глаза – весь день пронесется ведь. Аж хотелось позавидовать Добряте, который жил спокойно в избе. Да только близилось полюдье, а у него и взять толком нечего. Наверняка род поможет – не бросит же своего.

У всех свои беды. Никого не обошли печаль да горечь.

«Сплети наши нити ладно, Мокошь-матерь», – взмолился Дербник. Он не привык просить без даров, но где же взять теперь? Если доведется поймать зверя по пути или достать рушник, то не обделит богов. Чем больше получит, тем больше отдаст. Да что уж там – за счастливую долю Дербник готов был все бросить в червонное пламя капища.

Жаль, такого скарба не сыскать на всем белом свете.

2

За городскими воротами метель рычала еще сильнее. Груша смирно бежала к повороту на большак. А Зденка думала, как будет искать Дербника. Наверняка оба переоделись и засели где-то неподалеку. Слобод вокруг Гданеца было видимо-невидимо, как грибов после дождя. Но дорога-то одна – широкая, длинная, не тонкая нить, а прямо-таки ожерелье.

Значит, заедет в ближайшую деревню и оставит Грушу, а сама облетит соседние слободы и затаится неподалеку. Если столкнется с беглецами, то… Эх, и что скажет? Зденка искала Дербника, но не представляла, с чего начнет разговор. «Птенцы выжили, но стали воронами?» или «Прости, я решила поверить Пугачу, спеться с ним, потому что он единственный, кто заговорил со мной по-человечески?»

Она поморщилась. Хуже только: «Я беспокоилась за тебя». Тогда точно не поверит и обругает. Может, они с княжной уже милуются и воркуют вовсю, а Зденка со своим кислым лицом испортит все.

Метель била колюче, больно, пробирала до костей и шипела, мол, не проедешь дальше – заморожу тебя и твою лошадь к утру. Недаром говорилось, что ночь – время лихих дел, потому как все добрые люди сидят по домам.

– Зде-енка-а, – зазвенел голос Дербника где-то в поле. – Зде-енка-а.

Зденка вдарила ногами по Грушиным бокам, и та помчалась еще резвее. Только ырки[36] не хватало! Чудовище побежало следом, не переставая звать ее. Обернуться бы, взглянуть, но слишком велик риск поддаться мороку.

– Зденка, куда же ты? – жалобно так, словно к княжне обращается. Чтоб его земля побрала!

Не было там Дербника, не могло быть. Сквозь вой метели слышался чужой бег, не человека – голодного зверя. Ырка не отставал. Груша летела. Зденка тряслась в седле и жалела о том, что в свое время не взяла на ярмарке подороже да поудобнее. Придется ходить с синяками. Да, лучше о седле, о сбруе, не о Дербнике и Марье!

– Зде-енка-а! – раздалось неподалеку.

Ну ничего, поворот к слободе уже близко. Еще пол-лучины – и выступят ряды заснеженных тынов. Совсем чуть-чуть осталось.

«На огонь, на огонь скачи!» – подбадривала себя Зденка. Где избы, там пламя и тепло. А за спиной – холод да нечисть. Она еще не настолько отчаялась, чтобы бежать за мороком.

Ырка перестал бежать. Немудрено: по сторонам вырастал перелесок с кустами и березами. Нельзя ему было покидать поле. Зато как звал, как кричал и стонал, умоляя обернуться и помочь. Нашел безголовую девку!

«Ну а кто же ты еще-то?» – Зденка усмехнулась. И впрямь: понеслась поздним вечером в метель невесть куда, невесть зачем. Останься она в Гданеце – было бы больше пользы.

– Верни-ись! – протяжно завыло чудовище, да так, что пробрало душу.

В перелеске стонали кроны. Яшмовую листву заморозило и укрыло снегом. Она напоминала Зденке верхнюю рубаху какой-нибудь боярыни, из льна, золотистых нитей и серебристых бусин. Какая пугающая красота! Особенно если смотреть совиными очами.

Ветер среди деревьев завывал сильнее, запутывался меж веток и орал не хуже ырки. Березки волновались, точно девки на выданье, и прижимали к себе мавок. Зденка чувствовала их дыханье, их голод. Страшно, да куда деваться.

Груша заржала и перепрыгнула через ветку. Тоже чувствовала, что им стоит поспешить. Замелькали тонкие деревья. Из-за стволов глядела нечисть, голодно, жадно, сверкая багровыми очами из-под травяных волос. Но нет, не получат они добычу, не осмелятся напасть на слугу Велеса. Это ведь не неразумный ырка, а дочери Лешего.

Зденка оскалилась, вспомнив, что сама стояла одной ногой в мире мертвых, как и все перевертыши. Не станет лесной князь ссориться с богом – а значит, бояться ей нечего. Да и тыны приближались, вырастая на глазах. Темные, крепкие, с резами и оберегами, что светились издалека.

Кажется, это была Обручевка, ближайшая к большаку слобода. Сытника рассказывал, что в таких местах люд уже привык к заезжим и не удивлялся, если посреди ночи в ворота постучится человек. Зденка проехала мимо околицы и замедлилась, ища корчму с большим двором. Тыны стелились криво, из-под них недобро смотрели домашние духи. Не нравилось им, что кто-то носится по заснеженной дороге ночью. Вдруг постучит, перебудит хозяев, поднимет шум в неположенное время?

– Нужны вы мне больно, – шикнула Зденка.

Наконец, впереди показались огни. За здоровенным тыном угадывался широкий двор с телегами, конюшней и корчмой. Груша радостно заржала. Тоже хотела в тепло.

Зденка спешилась у ворот, оставив у седла тул и налучье. К ней тут же подбежал мальчонка и взял поводья. О как! Даже дворовые служки есть. Значит, живут не так уж и плохо.

– Спасибо, – Зденка кивнула и прошла в корчму. Не мешало бы перекусить, отогреться, а потом можно отправляться в дорогу. Да и с хозяином надо договориться, чтобы за лошадью присмотрел до утра.

В тепле время полетело быстро. Корчмарь принес похлебку и хлебец, предложил хмеля и здорово удивился, когда Зденка покачала головой, мол, не нужно. Заезжие-то обычно согреваются брагой или сбитнем. Оно-то и неплохо, но не перед полетом.

Похлебку Зденка проглотила быстро, даже вкуса толком не разобрала – так, что-то, отдававшее куриными костями. Не псина – уже хорошо, особенно с теплым и хрустящим хлебцем.

– Вот что, – заговорила Зденка, – присмотри за лошадью. Напои, накорми там.

Корчмарь кивнул, улыбнувшись. Она сунула ему три медяка и вышла на улицу. Хорошо, что немного передохнула – иначе бы разморило. Теперь – перья. В темноте никто не увидит, разве что служка, но кто ему поверит? Все знали, что перевертыши не покидают Гданеца поодиночке.

Зденка спрятала одежду в соломенной куче, заплясала от холода и начала представлять, как пламя изнутри вырываются наружу, плавит кости, превращает их в перья и пух. Заскрипело, захрустело, двор сменился чернотой. Стало больно до хрипа. Тело нещадно ломало – словно чужие руки перекраивали его иголками и грубыми нитками, вырывали все человеческое и заменяли – птичьим.

Когда боль стихла, Зденка мягко опустилась возле сугроба и сжала лапами прохладный снег. Мир стал больше, резче, ярче. Он играл обилием запахов и страшным мороком: каждая тень напоминала причудливого зверя, а у сарая – теперь Зденка слышала это – хохотала домашняя нечисть, спутывая гривы чужим коням.

Лаяли псы, шептались люди, кто-то вертелся у соседнего тына, возился у телег служка. Согнувшись, он вычищал колеса и не заметил мелькнувшей птицы. Ветер забрался в перья, щекоча и подсказывая, куда лететь. Обручевские крыши с высоты напоминали темные шапки грибов, а поле и большак – клубок нитей да ленту. Сбоку начиналась деревня, победнее, поменьше.

Зденка громко устало ухнула – с отчаянием, что таилось в ребрах и изредка выползало наружу. Как же хотелось увидеть Дербника! Хоть бы нашелся за ночь!

Она минула околицу, опустилась на дерево, осмотрелась. Косые тыны, темные избы – ни одного огонька. Да и на дороге не было лошадиных следов. Могло, конечно, замести снегом. Зденка призадумалась: заглядывать в каждое окно сил не хватит, а корчмы и постоялого двора нет. А может, закрылись, испугавшись зимы, кто их знает?

Всякое могло случиться. Выдохнув, она сорвалась с ветки и полетела дальше. Помнится, Сытник учил их ворожить и выискивать друг друга, только чары требовали много сил. Во время вылазок и столкновений с Огнебужскими птицы спасались отварами и укрепляющими заклятьями, после же валились с ног, едва доползали до изб и засыпали. Не зря ведь Любомила приговаривала, мол, не берись ворожить без нужды, а то худо будет. А если совсем честно, Зденка-то и не умела. Знала, как да чего, а чары сплетала с трудом, косо, криво – так, что лучше и не бралась бы.

Ветер понес ее ввысь, закружил вихрем. Такой далекой показалась земля! Избы превратились в смольно-снежные кусты, поле – в хлебный мякиш. Хорошо хоть метель улеглась. Видимо, Морана решила, что хватит для начала, и исчезла восвояси. Но как разгулялся Стрибог! От души, да с лютью.

Зденка замахала крыльями еще сильнее и с трудом вырвалась из вихря. Не по душе ей пришлась эта пляска. Но не успела она снизиться, как вдали полыхнули сизые облака, расколовшись надвое. Что за чудо? Неужто все боги решили себя проявить? Как будто этих двоих мало!

Зденка вгляделась вдаль и ахнула. Полыхало за слободами и лесами – с того края, где находились проклятые горы. Неужто Огнебужские натворили чего?! Если так, то надо было срочно возвращаться к князю. Но как же Дербник и княжна?

Колючая мгла отплясывала вдалеке. Неслышно, тихо и так ясно, что захватывало дух и пугало одновременно. Казалось, подлети чуть ближе – и почувствуешь, как мрак ползет по крыльям, пробирается сквозь перья и пух.

Чуть не окаменев от страха, Зденка полетела вниз. Может, это был морок или глупая шутка слуг Стрибога. А может, она слишком устала, вот и почудилось всякое. Да мало ли что! Все равно князь узнал бы первым.

«Хватит полетов», – решила Зденка. Скоро и избы по воздуху пойдут, если не вернуться и не передохнуть хоть немного. Перестаралась, эх. Слабая птица. Сипуха, одним словом. Тьфу!

Ничего в том небе не было, кроме холода, ветра и серых облаков.

3

Скала оборачивалась сияющей княгиней. Рубаха ее была расшита смарагдовыми, смольными, червонными каменьями, на шее звенели янтарные бусы, а в темной косе змеями вились багряные ленты. Она тянула тонкие руки к Марье. То ли звала, то ли хотела ласково погладить.

А Марья трепетала. Что-то не нравилось ей в княгине. Не богатая вышивка, не белая кожа, не длинные пальцы. Может, холод в очах? Ведь не шло тепло от нее – лишь мороз. И чем быстрее приближалась, тем сильнее хотелось застыть, окаменеть от ужаса или провалиться невесть куда.

– Яра! Яра! – грубая ладонь коснулась плеча.

Марья не сразу поняла, что Дербник обращался к ней. Открыв глаза, она увидела накрытый стол и вспомнила, как провалилась в тягучую дрему за завтраком.

– Не проснулась толком, – вздохнула Огненка.

Наверняка хозяйка слышала, как Марья ворочалась на лавке, твердой, неудобной, узкой. Лишь на рассвете удалось заснуть, да и то с трудом. А спустя несколько лучин поднялась Огненка и выскочила на улицу. Видимо, желала охладиться и прогнать остатки сна поскорее.

– В дорогу пора, – Дербник поднялся и вышел в сени. – Доедай пока, Яра, а я Березника проверю.

Наедине с хозяевами было дико и тревожно. Марья не знала, о чем с ними говорить да как. Все-таки смерды. Не поймут ее речей или вовсе примут за безумную девку. Одно дело – вставить слово-два, другое – вести разговор. Вот и приходилось ковырять подгоревшую кашу и смотреть, как едят простые люди. Марья улавливала каждое движение и запоминала. Пригодится.

Дербник выглянул из сеней, позвал Добряту. Вместе они принялись о чем-то шептаться. Огненка опустила глаза и покраснела.

– Вы на нас зла не держите, – тихо сказала хозяйка. – Чем богаты уж.

– Все так живут, – пожала плечами Марья. – А зло держать – что себя же резать.

– Яра! – окликнул ее Дербник. – Доела уже, а?

Марья кивнула и встала. На душе скреблась нечисть. Добрята быстро спрятал крошечный кусок янтаря и принялся провожать их. Во дворе приплясывал сытый и оседланный Березник. Теперь он казался не простым конем, а близком другом – потому что связывал Марью с Гданецом и родным теремом. Да уж, правду говорили: в дороге вечно о доме вспоминаешь.

Одно радовало: снег растаял, под ногами снова чернела земля. По небу ползли бледные тучи. Перуновы слуги скрывали ясного Хорса – видать, совсем обозлились на людей. И никакой милостью не задобришь, если дело было и впрямь в чародее.

Внезапно тучи приняли вид грозной княгини. Той самой, что манила во сне, только теперь она была соткана из волнистых облаков, а не тяжелых каменьев. Легкая, но такая же величественная и хмурая.

Марья поежилась. Недобрый знак. Если повернуть к Гданецу, станет еще хуже. Остальные словно не замечали – переговаривались, хлопали друг друга по плечу. Даже Огненка смотрела добродушно.

– Ну, славного пути! – улыбнулся Добрята. – Береги сестру, госте!

– А то как же! – отозвался Дербник. – Спасибо!

Он помог Марье забраться на Березника, запрыгнул сам, сжал поводья и повелел коню идти. За тыном собрались зеваки – видно, нечасто в слободу забредали чужаки. Мальчонки и девки с нескрываемым любопытством провожали Марью и Дербника. Перед дорогой то и дело мелькали грязные рубахи с выцветшей вышивкой и чумазые лица. Не Гданец, совсем не Гданец!

Она и рада бы вернуться, да только кто позаботится о княжестве? Не Совет, не старый отец, не бояре, которые и сами не разумели, как быть. Их воеводы уже потеряли Ржевицу. А может, и больше – на крайние заставы и деревни часто набегали чужаки с огненными знаменами.

Чем дольше они ехали, тем сильнее Марья понимала: ей бы жениха, мирное время и щедрую землю, что будет кормить простой люд. Какой простой и недостижимый замысел!

На большаке тоже было невесело: грязные повозки тянулись к городу. Мелкие купцы ехали хмуро, с охами, ахами и руганью. Одинокие всадники проскакивали мимо – и ни одного витязя в багряном плаще, ни одного гонца. Оно-то, конечно, к счастью, но до чего же хотелось увидеть человека, что бывал в тереме и видел отца хотя бы издалека.

…Когда их нагнала Сова, Марья поняла, что нашла верный путь. Боги – немые, глухие доселе – услышали ее. Пусть это было крохотное желание, но ведь сбылось!

А вот Дербник совсем не обрадовался. Выругавшись, он остановил Березника, спешился и уставился на Сову так, словно хотел испепелить или накинуться с мечом. Та тоже спрыгнула и, привязав лошадь к ближайшему дереву, застыла.

– Не при княжне, – чуть ли не прорычал Дербник.

Сова кивнула, посмотрела на Марью и усмехнулась. Кажется, они поругались перед отъездом. Лезть в их разборки… Ой не княжеское это дело. Да и Дербник имел право поговорить с сестрой наедине.

– Ступай, – ответила Марья. – Я подожду.

Она не ошиблась. Стоило им отдалиться, как Дербник начал выкрикивать ругательства, Сова сперва отмалчивалась, затем тоже вспыхнула жгучеядом. Оба шипели, рычали, до Марьи долетали хлесткие и злые слова. Как будто Дербник и Сова хотели ранить друг друга, и чем больнее, тем лучше. Зачем – непонятно. Зато стало ясно, что ругань кончится нескоро, а то и вовсе перетечет в драку. Уж слишком разошлись, точно купчихи из старых сплетен, смешных и горьких.

– Дербник! – окликнула Марья.

Ругань затихла. Тишина разлилась по краю дороги – лишь кони топтались на месте. Дербник медленно развернулся и пошел назад.

– Звала? – буркнул он.

– Чего хочет твоя сестра? – как можно мягче спросила Марья.

– Она хочет, – тяжело вздохнул Дербник, – ехать с нами.

Марья призадумалась. С двумя птицами добраться будет легче. Но что, если Сову отправил отец? Следить, искать случай вмешаться? Сова могла подсыпать сон-травы в отвар или обратиться к любому посаднику за помощью, мол, княжна у нас сбежала, а самой не повязать и не отправить в Гданец.

Страшно было доверяться. Даже Дербниковой сестре.

Сова тем временем подошла и принялась отвязывать свою лошадь. Выглядела она устало. Видать, сорвалась в дорогу сразу, не успев ни помыться, ни поспать толком.

– Кому ты служишь? – Марья с любопытством взглянула на Сову. Им приходилось пересекаться в птичнике. Сытник гонял девок наравне с молодцами, и его можно было понять. Хотя порой он переходил за край.

Сова хмыкнула, покосилась на Марью и ответила:

– Моровецкому княжеству, кому ж еще?

Хитро. На вече или боярском совете эти слова непременно оценили бы.

– Поклянись мне в верности, Сова, – Марья расправила плечи, напоминая птицам и самой себе: она все еще оставалась княжной. Несмотря на бедняцкую рубаху.

– Клянусь, – та пожала плечами. – Чтоб меня Перун своими стрелами растерзал.

Вот как завернула. Не Велесом, покровителем своим, – другим богом поклялась. Ой непростая эта Сова. И глядит будто бы с насмешкой. Может, из-за Дербника? Разругались-то основательно, судя по крикам. Но и терять такой дар Марья не собиралась. Может, и будет от нее толк.

– Пусть поедет с нами, – решила она. – Но чтобы мои уши не слышали вашей ругани.

И без того тяжело придется.

Дербник мрачно посмотрел на Сову. Та оскалилась и запрыгнула в седло. Чуяла Марья: непросто с ними будет совладать. Если Дербник спокойный и покладистый, то Сова как кусок бересты у костра: поднеси – сразу загорится и обожжет пальцы. Эх, и зачем увязалась? Наверняка из-за ссоры с Дербником.

Впрочем, Сова не знала, куда они ехали и зачем. Иначе бы полетела в Гданец, да прямиком к князю.

VIII

Смех и горечь

– Она идет?

– Идет! Идет!

– И камни скоро рухнут, так?

– Так! Так!

– Но же плата? Что мне взять?

– Взять! Взять!

– А может быть, взять все?

– Все! Все!

Да, в этих отголосках – ехидных, ядовитых – таилась правда. Чаще всего она душила, но теперь внушала трепет и предвкушение.

1

Дербник старался не смотреть на Зденку. Если бы не княжна – он не оставил бы это просто так, припомнил бы костер и Пугача. Его тень мерещилась повсюду: впереди, внизу, сбоку. Дербник гнал Березника, но не мог избавиться от липкого, гадкого чувства, будто чужие глаза следят за ними.

Порой эта тень сливалась со Зденкой. Дербник догадывался, что она не по своей воле покинула Гданец. Пугач приказал выследить и вернуть княжну, а вместе с ней и его, непослушного да буйного.

Зря, зря Марья поверила Сипухе. Простой витязь мог бы умереть от подобной клятвы, с них же спрос меньший. Себя Дербник тоже ругал. За то, что не нашел воли пойти против княжны. С другой стороны, если Марья вернется в Гданец и продолжит жить в тепле и покое, у него на душе полегчает.

С этими мыслями он ехал по большаку, не желая сворачивать к деревням, что виднелись вдалеке. Княжна жалась к Дербнику, но не жаловалась, не просила передохнуть, хотя он подозревал, что Марье приходится тяжело. Наверняка на бедрах будут громадные синяки. Ай, не стоило ему соглашаться!

Дербник проклинал себя за ненужные, бредовые мысли, но те раз за разом лезли в голову и напоминали, что теперь княжна ближе, чем когда-либо. Ведь не стала бы Марья доверяться абы кому? Хотя той же Зденке поверила.

«А ты на что?» – зло шикнул Дербник. Поклялся защищать – значит, защитит, и не только от Зденки, но и от ругани, сальных взглядов и грубой речи.

– Дербник! – окликнула Зденка.

– Чего? – громко спросил он, не отвлекаясь от дороги.

– Скоро Сварожин Яр покажется, – продолжила она. – Заедем? Отогреемся да поедим!

Хотелось поспорить, да только Зденка была права. Кони потихоньку уставали, сменных не было, а искать себе дороже. Да и Марья замерзла.

Сварожин Яр всяко лучше, чем деревня или слобода. Вполовину меньше Гданеца, не такой людный, без детинца, зато с большими избами. Там и постоялый двор найдется, и корчма какая-никакая. Люд пугливее, недоверчивее, да и это неудивительно: за Сварожиным Яром начинался перелесок, который перетекал в непроглядную чащу, где княжил Леший со своими мавками и прочим выводком. Оттого его Диким прозвали: ступишь – пропадешь на годы, если не навсегда.

Иногда Дербник не знал, что страшнее: этот лес, Черногорье, Ржевица или восточные земли, где буйствовали степняки. С той стороны княжества стояли два крепких города, Гайворон и Любнев. Там еще в старые времена выстроили крепкие стены из глины и камня, вырыли рвы, которые вычищали по весне. Но деревни в округе страдали.

Дербник вздохнул. Он и сам желал, чтобы нашлась сила, которая остановила беды одним махом, защитила от всех врагов разом и прогнала голод. Да только не бывает так, разве что в песнях гусляров и сказах кощунников[37]. Их-то, видать, Марья и наслушалась.

– Далеко до Сварожиного Яра? – подала голос княжна. Бледная, измотанная, она держалась на какой-то тайной силе. Еще одно отличие великого рода от простого.

– К вечеру доедем, – выдохнул Дербник, а затем прижался поближе к Марье, надеясь согреть. – Не переживай, княжна, околеть не успеешь, – и сразу прикусил язык, мысленно ругая себя за подобную вольность.

Хорс едва клонился к низу, кони резво бежали по широкой дороге, минуя телеги, что ползли то на одной части большака, то на другой. Дербник был готов, что Марья высоко поднимет голову и прикажет возвращаться. Все же ее место было в Гданеце.

То ли дело – княжна, которая едет рядом со слугой, сидит на грязной, непокрытой лавке, перескакивает через поваленные деревья и говорит с Лешим, прося о милости. Еще меньше Дербник мог представить, как Марья осматривает серые скалы, стучит по камням, ища ход, и зовет проклятого чародея.

– Эка лебедь! – цокнул мужик, ехавший в старой телеге. – Садись ко мне, краса, подвезу!

Марья словно окаменела. Дербник молча пустил Березника в галоп. Он не собирался браниться при княжне или бросаться на мужика. Так они и до вечера не доедут.

– Лучше на свою рожу погляди! – бросила мужику Зденка и звонко засмеялась.

Еще немного – и Дербник поверит ее словам. Только разве ж могла Зденка сбежать из птичника, прихватив один из лучших луков? Хорошего оружия у них всегда хватало, но Сытник запрещал уносить его, пойди еще выпроси! Нет уж, слишком явно проступала тень Пугача. Она вела Зденку вслед за Марьей, приказывала ей врать и притворяться, давать клятвы, не имеющие силы, чтобы завоевать доверие княжны.

Дербник же видел Зденку насквозь. И знал: лучше бы ей оставаться в Гданеце, потому что – видят боги – со дня на день они передерутся. Наступит миг, когда она себя раскроет. Может, завтра или послезавтра, а может, у самого Черногорья.

– Не бойся, – прошептал Дербник. – Мы тебя в обиду не дадим.

– Знаю, – кивнула княжна.

То ли испуг прошел, то ли Марья спрятала его глубоко внутрь. Что только творилось у нее в голове? Видит ведь, какие избы им попадаются, какие мужики – и все равно стоит на своем. Как будто что-то гонит ее в эти треклятые горы, не дает покоя. Тьфу!

Дербник крепко сжал поводья. Он чувствовал, как Березнику потихоньку надоедает галоп. Лишь бы дотерпел до Сварожиного Яра. Там отогреется, переведет дух. Лучины в дороге тянулись, подобно прогулкам Мораны по городам. Перелесок перетекал в поля, а поля – в перелесок. Марья порой с тоской глядела на шапки изб, а потом отворачивалась.

Зденка – что удивительно – не спрашивала, куда они едут и зачем. Может, оно и к лучшему. Наверное, Пугач думал вернуть Марью, а после – расспросить вместе с князем и боярами. Или приплести Совет. Кто там знает, чего они нарешали? Вот если бы мир настал – дело другое, а остальное – так, переливание из пустого в порожнее.

Не верил Дербник в князя Мирояра, да и время его уходило постепенно. Благодарил, кланялся, радовался, когда стоял поблизости – и не верил. Как и прочий люд, что уже давно не ждал перемен и надеялся на милость богов.

2

Зденка не понимала, на кого злилась больше – на безрассудную княжну, на Дербника или на себя. Ведь не лучше этого бревноголового глупца! Не выспавшись, рванула на большак, выслеживала, пока не увидела двух всадников на одном коне, не почуяла, что нашла. Как говорят, получи и не жалуйся.

Перед ними вырастал Сварожин Яр, увешенный лентами и блеклыми листьями. У ворот запахло медом и травами. А встретили их витязи с дегтем на лице, веселые и хмельные.

– Чегой-то у вас? – Зденка склонила голову набок. Вроде не нечистые. Да и мертвяками вообще не пахло. Может, удачная охота? Кабана какого завалили или медведя?

– Голод гоним, – лицо стражника на миг омрачилось. – Зима скоро, сами понимаете. Посадник решил смехом да песнями зиму голодную отогнать.

– Авось боги смилостивятся, – второй улыбнулся еще шире. – А нет, так хоть нагуляемся от души, а, брате?

И пропустили их. Перед Зденкой появились оживленные улицы. Девки в лучших нарядах, с венками из золотистых листьев и калины, бегали вприпрыжку с молодцами и хохотали. Всюду галдели, куда ни глянь. Корчмы трещали по швам, гремели песни вперемешку с шутками. Похабщина мешалась с нежностью, да так, что аж у Дербника покраснели уши. Чего уж говорить о княжне!

Зденка мельком взглянула на Марью. Та ерзала и, казалось, хотела с головой зарыться в рубаху и стать глухой. В детинце если и пели, то только о богах, природе и чистой, что колодезная вода, любви.

– Надо найти постоялый двор да поскорее, – пробурчал Дербник. Переживал за княжну, как иначе.

Они свернули к переулку, на узкую полупустую улицу, вдоль которой тянулись избы. На тынах висели рушники и обереги, в каждом окошке горела хотя бы одна лучина. Размахнулся посадник, ой размахнулся! Неразумно это было – смеяться в лицо Моране!

В конце улицы виднелся постоялый двор. Он гудел как пчелиный улей. Веселье разлеталось по всей округе, и каждый прохожий словно подхватывал эту волну и вносил что-то свое. Среди шума звенели гусли, следом за музыкой летела песня:

Ветры буйны дуют-дуют,

Звери все погибель чуют,

А погибель не идет —

Гнев богов ее все гнет!

Ветры буйны воют-воют

Да пророчат нам неволю,

Да неволи той не будет —

Только смех и мед. И чудо!

А раньше-то пели про походы, про удалых молодцев, про чародеев. Праздник, не столько по своей воле, а за дары. В Гданеце гусляры редко ударяли по струнам сами – чаще по чьему-то повелению: князя, бояр, чародеев или купцов, желавших прославить красоту своих дочек.

Наверное, этому тоже заплатили. По крайней мере, Зденка очень надеялась на это. Уж больно нравился ей голос – красивый, чуть хрипловатый, он то несся с музыкой, то плавно растягивал слова.

– Красиво как, – улыбнулась Марья.

– Ага, – тут же кивнул Дербник.

– Там и остановимся, – решила Зденка.

Тем более княжна держалась из последних сил. Если бы не Дербник, свалилась бы на землю мешком.

На постоялом дворе их встретил служка и помог спешиться. Мальчонка увел лошадей и пообещал накормить, напоить, обтереть и оставить в тепле. Да и баня была, причем натопленная – аж дым валил наружу, а внутри шумели девки. Зденка вздохнула: придется тут оставить немало. У нее самой все тело зудело, требуя травяного веника да жара. Чего уж говорить о княжне, которая наверняка хотела ополоснуться после дороги.

Предвкушая хороший отдых, они переступили порог корчмы, людной, дымной. В одном углу ярко пылала лучина, в другом – тлел пучок сухих трав. Судя по запаху – ромашка и мята.

– Мест нет! – сходу отрезал корчмарь.

У Зденки зачесались руки. Ай, вот бы взять за грудки и прошипеть, мол, протри глаза – перед тобой не абы кто, а сама княжна Моровецкая. Но нельзя ведь!

Дербник усмехнулся, полез в котомку и выудил оттуда две серебряных монеты. Совсем новых, с лицом князя на одной стороне и гербом, мечом в пламени, – на другой. Корчмарь выпучил глаза, осторожно взял серебро, покрутил и так, и эдак, попробовал на зуб, оглядел их с разных сторон и сказал:

– Пожалуй, светлица сыщется.

– Вместе с баней и едой, – твердо произнесла Зденка.

Возражать корчмарь не стал. Еще бы: серебро простой люд видел редко. Не купцы, не охотники же. И даже не кузнецы. Зденка сомневалась, что в Сварожином Яру отыщется хотя бы десять таких монет, да еще чистых, сверкающих, словно луна среди мглы.

Правда, это выдавало. С виду-то не скажешь, а вот монеты – и слепой заметил бы – прямиком из Гданеца, из княжеского терема… Э, все равно их к утру не будет.

– Пить немного, – решила Зденка. – Хмелеть никак нельзя.

Не с такой-то… Хм, молодицей. Иначе Марью не назовешь даже в мыслях. Уставшая до смерти, княжна ровно держала спину и вела себя удивительно спокойно. Ее не смущали грязные, потные мужики, что прижимали к себе местных красавиц и шутили о разном под музыку гусляра.

Как только расплатились, сразу появилась свободная лавка: девки в вывернутых тулупах, с пестрыми костровыми венками мигом поднялись и с хохотом выпорхнули во двор. Наверное, дочки корчмаря. Кому же еще мог достаться самый чистый стол, да еще рядом с лучиной?

– Перекусить бы сперва, – зевнул Дербник.

Зденка невольно засмотрелась на него. Русый, статный, он тоже держался молодцом и не терялся рядом с княжной. Или не подавал виду. Казалось, Дербника ничего не могло испортить: за простецкой рубахой прятались широкие плечи, а на мозолистых руках словно играли солнечные лучи. А как улыбался, с какой нежностью глядел на Марью!

– Вот и принеси нам квасу да мяса, – Зденка облизнулась, предвкушая сытный ужин.

Княжна с любопытством глазела по сторонам. Зденка боялась, что Марья начнет задавать вопросы, мол, чего это девки так тесно прижимаются к мужикам, почему в мясной похлебке – не мясо, а кости… Как тут быть? Молиться богам, чтобы промолчала.

– Не боись, – приободрила ее Зденка, шаркнув ногой. Там был спрятан засапожник, удобный и острый. – Не обидят, а если попытаются… – и зло усмехнулась. Марью нельзя не защитить, она ведь… княжна. Не сберегут – будут отвечать перед Сытником и князем.

«Он все равно не станет относиться к тебе лучше, – противный голосок внутри больно царапнул сердце. – Ни он, ни княжна, как ни старайся».

Вскоре вернулся Дербник. В руках он держал громадную миску с запеченным мясом и яйцами. Зденка аж присвистнула: во как расщедрился корчмарь! Испугался серебрушек-то.

Княжна потянулась за куриной ногой. Схватила ее, надкусила – губы засверкали от жира. Дербник не сводил с Марьи глаз. Зденка поморщилась и резво схватила яйцо. Если бы не голод, швырнула бы в это тупое, хоть и красивое лицо. Потому что нечего прожигать дыру, да еще в княжне!

Вместо этого она с жадностью откусила яйцо и, не успев дожевать, проговорила:

– Квасу!

Надо же чем-то запивать, в конце концов! Да и Марья словно не ела несколько дней – проглатывала куски, не стесняясь. Не привыкла есть что попало и с кем попало, но тут уж сама выбрала.

– Это, – Марья улыбнулась, да так мягко, что у Зденки потеплело на душе, – не страшно. Скорее дико.

Ну еще бы.

– Понимаю, – она кивнула. – Другого выхода у нас нет, не обижайся уж.

«Здесь тебе не резной терем да мягкие хлеба», – хотела сказать. Хорошо, что вовремя прикусила язык.

Дербник вернулся с полными кружками. Стало неловко. Вышло так, что Зденка сидела прямиком между ними, голубками. Впрочем, Марье было явно не до нежностей – она с охотой уплетала снедь, запивая квасом. Щеки разрумянились, коса растрепалась, зато как она вся светилась, от подола до головы! Словно сама Мокошь вселилась в княжну, ясная и нежная.

Иначе как объяснить, что даже Зденке рядом с ней становилось легче? Все тревоги растворялись в молочном тумане. А может, дело было в гуслях и общем веселье. Вся корчма пропиталась хмелем и травами! В стороне мелькали ленты, бусы, мониста, вывернутые кожухи, перепачканные сажей лица.

Хвалебные песни сменялись шутливыми – и наоборот. Одну из них затянули все разом:

Ой не губи нас, Матушко-земле,

Ой, не кормися кровью да смертью,

Детям своим заботливым внемли:

Дай нам побольше хлеба и веры.

Дай нам победы, дай нам зерна.

Ой не губи нас, – встань диким зверем,

Да огради собой от врага.

Марья тоже подпевала, едва слышно, но уверенно. Это была не просто песня – молитва Мокоши и Матери – сырой земле. Обе они берегли людские жизни, обе могли защитить: одна – с помощью прялки, другая – через золотистые колосья.

Когда музыка стихла, мужики переглянулись и снова начали болтать о своем. Спорили, шутили, делились сплетнями, жаловались, торговались… Зденка отпила кваса и поняла, что мир перед глазами начинает плыть. Смешки, снедь, напряженное лицо Дербника – все дрожало, растворялось по капле.

– Пойдем в светлицу? – она схватила последний кусок мяса и принялась жадно есть. Сытости много не бывало в дороге. Лучше набить живот так, чтобы трещало, и хорошенько запомнить этот вечер. Оно, воспоминание, ведь будет согревать лютыми ночами в Диком лесу.

– Сперва в баню хотелось бы, – Марья зевнула.

Зденка поморщилась. Нет, она и сама собиралась помыться, но баня-то тут не княжеская – общая. Наверняка с похабщиной. Эх, как будто у них есть выбор!

– Ну пошли, – Зденка пожала плечами. – А ты, Дербник?

– Потом, – он раздраженно отмахнулся. Ну конечно, мы же… бревноголовые, вот. Мы будем сохнуть по княжне, обреченно вздыхать и бояться чихать рядом. Тьфу.

Дербник решил дождаться их в светлице. Зденка повела Марью через сени во двор, а оттуда – в предбанник. Она не ошиблась: внутри творилось такое, что не опишешь словами. Княжна не знала, куда прятать глаза – то нарочито внимательно рассматривала пол, то косилась на расписные створки окна. В корчме пели и гремели посудой, а здесь – миловались и шутили друг над другом.

Зденка отвела княжну к дальним лоханям. В травяном пару вились тела – женские и мужские. Кто-то обнимался, кто-то тряс можжевеловым веником, кто-то прижимал кого-то к стене. Да уж, это княжна Марья запомнит надолго!

Зденка распустила косу и скинула рубаху вместе с портами. Стесняться некого – все и без того заняты.

– Я все еще с тобой, княжна, – прошептала она. – И кулаки мои тоже при мне.

Страшно было представить, какая борьба идет в голове у Марьи. Игрища игрищами, а раздеться на виду у чужих мужиков слишком вопиюще для княжны. Но она сдалась и начала медленно стягивать рубаху. Видимо, поняла: либо так, либо никак.

Зденка обрадовалась. Ей нравилось смотреть, как в Марье – почти богине для простого люда – проступает что-то человеческое и простое. Княжна не показывала пренебрежения и с благодарностью принимала все, что давали. И это… лишь еще больше возвышало ее.

Кажется, Зденка начинала понимать, отчего Дербник так сох по ней и не глядел на других девок. В ребрах закололо. Сердце сжалось, и из него выплеснулась досада. Будь Марья заносчивой и глупой, Зденка позволила бы себе и злобу, и зависть, и, может, даже ненависть. Но нет, совсем ни капли – княжна как-то странно располагала к себе, покоряла добрым сердцем. Ай, нави с ним, с этим Дербником!

Зденка плеснула на плечо горячей воды и хохотнула. Ей нравились жар, пахучий дым и тени, что проступали по стенам. Кажется, одна из них оскалилась, а может, это уже бурлил хмель в голове.

Тела слипались в кучу и оборачивались грудой костей – серой, шипящей, с когтистыми руками. Жуть какая! Зденку передернуло. Не стоило ей вспоминать навей, ох не стоило. Пришли ведь – и теперь кружили голову, не давая различить, где морок, а где настоящее.

А потом мир затянуло мглой, теплой, убаюкивающей и удивительно мягкой.

3

Хорсов плащ напоминал Дивосилу про павших в Ржевице. Кровавый, солнечный, холодный из-за дыхания Мораны, он играл со свечой, прыгал по стенам, покрывая охапки засушенных трав. В углу спокойно спали воронята. Пугач, сидя рядом, задумчиво смотрел на них.

Князь Мирояр был занят поисками Марьи. До Дивосила дошли слухи, что княжна сбежала вместе с Дербником и Зденкой. Стражников, упустивших троицу, сперва хотели ослепить. Вмешался Пугач, сказал, мол, калечить люд, охочий до битв, – все равно что себе же руки отрезать. Князю пришлось согласиться. Обошлись плетьми.

Дивосил носил им снадобья – ослабевшим и злым. Он не сомневался: будут гадить исподтишка, не простят такое князю. Может, от них и пошел слух. Чародеи тоже переполошились, но им шепнули, что Марья отправилась к иноземному жениху в степи. Якобы списывалась с сыном тамошнего хана, и тот покорил ее красными речами, да так, что уехала, забыв про стыд и обычаи.

Вот пусть теперь и ищут! Наверное, в Совете беспорядок хуже прежнего, мол, если сладится, то вернется княжна с женихом и войском. А там и Ржевицу отобьют, и дальние земли… Да обрадуются ли чародеи? Видимо, нет, раз так переполошились.

Думали слать погоню, но хороших и верных витязей в Гданеце мало. А еще рыскающая конница привлечет много внимания. Поэтому поступили хитрее: отправили следом птиц. Кто же еще мог быстро выследить сокола, как не его собрат?

Любомила гадала, вглядывалась в пламя, сжигая одну ленту княжны за другой – и каждый раз видела одно и то же: тьму, скалы, бушующее море, что наливалось то смолой, то кровью. Черногорье.

Раньше Дивосил сказал бы: «Невозможно!». Туда не подступиться, да и вряд ли у княжны, просидевшей всю жизнь в тереме, хватит сил на дорогу. После случившегося в капище он думал иначе. Если боги отзывались на слово «Лихослав», если волхвы шептались о скором освобождении чародея… Может, Мокошь по-хитрому пряла нить княжны Марьи, заставляя ту обходить преграды и направляя туда – к скалам, к чарам?

Если пророчеству суждено сбыться – значит, оно сбудется вопреки всему. Сказали боги: «Море вскипит!» – значит, оно вскипит.

– Совет рыщет вокруг тебя, – неожиданно заговорил Пугач. – Ты успел кому-то сильно насолить.

Дивосил дернулся. Он многим не нравился и был бы рад не нравиться дальше. Брататься, родниться хоть с чародеями, хоть с боярами хотелось меньше всего.

– Думаешь, я виноват в пропаже княжны?! – не выдержал Дивосил. Намеренно не сказал «побег». Кто знает, вдруг Марью действительно одурманили, опоили сон-травой и увезли. Вдруг Любомила ошибалась, а стражники врали?

– У тебя почти нет друзей здесь, – покачал головой Пугач. – Кроме князя. Он доверяет тебе, а это хуже. Ты не представляешь, как сильно они ненавидят, когда кто-то чужой приближается к Мирояру. Нездешних кровей.

Сам князь! Доверяет! Больше, чем Совету и боярам. Пришлому мальчишке. Почти смерду. Но ошибка Дивосила была не в этом. Он догадывался: его обвиняли в нежелании быть похожим на остальных – хорошо одеваться, задирать нос и говорить медленно, певуче, так, как бояре.

– Пусть рыщут дальше, – Дивосил вернулся к травам. – Спасибо, что сказал.

Он знал: ему этого не простят. Рано или поздно Дивосила обвинят в краже или обмане, мол, вертелся возле князя, а сам передавал все Огнебужским. Еще и удивлялся: чего это их витязи да чародеи погибают? А вот почему!

Что скажет князь? Совету он не доверяет, Дивосилу – теперь тоже. Отправит на суд богов или, если будет зол – казнит. Эта мысль ничего не вызывала внутри. Дивосил давно знал, что не заслужил жизни и что душа его осталась в Ржевице. Смерть придет, пусть и с опозданием. Но изменять себе он не станет.

Куда больше Дивосила волновали птенцы. Вороны. Будущие изгои что в народе, что в птичнике.

– Ты говорил с князем о?.. – он запнулся и посмотрел на детей.

– Не теперь, – Пугач нахмурился. – Мирояр зол и потерян. Все чаще уходит в себя и не хочет… Да ничего он не хочет видеть!

– Что будешь делать? – спросил Дивосил с тревогой. Пугач казался ему странным, мутным, словно грязная вода или плохо разбавленная брага. То он проводит обряд раньше времени и губит часть помета, то беспокоится о других, то сидит, окаменев, как преступник перед петлей.

– Пока рты на замок, – его холодный голос звенел железом, не предвещая ничего хорошего. – Когда вернется княжна, может, очнется и подобреет. Вот тогда и поговорю.

Пугач хитрил, темнил, водил окольными путями. Дивосил вцепился в это «когда» – и понял: он что-то знает. А может, сам помог Марье уйти невесть куда? Хотя зачем?

Дивосил высыпал измельченные травы в миску и невесело усмехнулся: а ведь его-то, Пугача, тоже не любили. Он видел, как птицы смотрели на нового хозяина, как косилась стража, как отворачивались боярышни, не желая приветствовать перевертыша. Еще один отщепенец. Значит, их – вполне возможно – казнят одновременно.

Дивосил тряхнул головой. Плохая мысль! Станет ли князь Мирояр разбрасываться перевертышами направо и налево? Нет конечно! Травника найти легче, чем вырастить из птенца достойного воина, посла или бесшумного разведчика.

Возможно, стоило сходить в капище и помолиться еще раз, надеясь, что боги расскажут Дивосилу про княжну или Черногорье, принести дары Мокоши и Велесу. Или расспросить Любомилу.

– Я рад, что ты заботишься о них, – неохотно улыбнулся Дивосил.

Не бросил их в костер, не побежал к князю. Он не ждал от Пугача этой милости.

– И я рад твоему беспокойству, – вздохнул Пугач. – Было бы глупо убивать их. Нам ужасно не хватает крыльев.

Ну да, конечно. О загубленных жизнях он думал в последнюю очередь, и в этом Дивосил винил Пугача больше всего. Так, как Совет и бояре винили самого Дивосила за простые рубахи.

Дверь хлопнула. Любомила вернулась и сразу рухнула на лавку. Вспотевшая, уставшая. Наверное, ходила к князю или в гридницу, помогать витязям вправлять кости и перематывать раны.

– Чародеи совсем распоясались! – зло бросила она. – Возомнили себя умнее княжеской ведуньи, хоть сами пьют да шляются без дела.

Пугач многозначительно хмыкнул, мол, я же говорил. Видимо, побег Марьи разворошил этот пчелиный улей. Пчелы испугались, заметались и теперь жалили всех, кто чем-то не угодил.

– Пустили слух, что я им отраву даю вместо целебных отваров! – возмущалась Любомила. – Доложили князю, подговорили пару сенных девок… Ай, гадость!

– А князь что? – спросил Пугач.

– А что князь? – воскликнула ведунья. – Пообещал разобраться, да только некогда ему. Завтра у тысяцкого будем говорить.

Терем тысяцкого стоял рядом с княжеским, и неудивительно: он решал все споры, а если не мог, то отдавал на суд богов. Теперь ему предстояло решить, врет ли Любомила. Дивосил догадывался, что его непременно позовут, а потом обвинят вместе с ведуньей.

А еще ведь были воронята. Правда, черные перья исчезли, на их месте багровела кожица. Ничего – исцелятся. Лишь бы никто не пронюхал.

– Защити их, – Дивосил взглянул на Пугача. – Если вдруг…

– Само собой, – он кивнул.

Одни только боги знают, как сильно переменится их жизнь. Да, мысль с капищем хороша, надо сходить, и не только ему.

Дивосил взял с подоконника мятный отвар и подошел к Любомиле. Ведунья хлебнула, затем жестом показала, что хватит.

– Стара я уже мяту пить, – объяснила она. – Сердце не выдержит.

Любая трава могла стать ядом, если смешать ее не так, не с тем или дать тому, чье тело ее не переносит. Вот где был корень беды, тонкий и торчащий из недр мглы.

Любая трава могла убить, и все чародеи – да и простые люди – прекрасно знали это.

IX

Чаща

Как близко и далеко одновременно. Дотянуться бы, да нить еще слишком тонкая, а сил так мало.

– Ты приходил во сне, – шепчет собственный голос. – Приди опять.

А если спугнет? Этого нельзя было допустить. Впервые воля находилась настолько близко, так, что он почти чувствовал ветер, гулявший за скалами. И лес. И все живое, что черпало силу из земли и тянулось к небесам. Как много позабытого!

– Не спугнешь. Иди.

Камни словно кивали, подначивая. Да, почему бы не попробовать? В конце концов, он ничем не рискует.

1

Игрища захлестывали Гданец по праздникам. Марье приходилось наблюдать, как молодцы хватают девок, а те смеются и деланно сопротивляются, и это было славно. Народ радовался, боги тоже. Саму Марью на игрища не пускали, отчего она огорчалась, но со временем смирилась и поняла: у нее на плечах – целое княжество, и хорошо бы его сохранить. Ей не петь и плясать, а прятаться от чужих глаз и ушей, подслушивать через верных витязей и думать о войне и зиме.

Марья и не думала, что когда-нибудь окажется посреди игрищ или в общей бане, где пахло древесиной, травой и потом, а девки и парни миловались, словно в последний раз. Хмельные, манящие, завораживающие. Некоторые даже не сняли венков.

Сова невозмутимо намывала тело и, казалось, не замечала жарких поцелуев и страстного шепота. Может, ей не впервые? Марья никогда не задумывалась, как купались обитатели птичника.

– Чем раньше ляжем в постель, тем лучше отоспимся. – Сова коснулась ногой лохани, намекая, что нужно поторопиться. – Выедем до рассвета. Понимаешь?

Марья кивнула и отвернулась к стене. Не думать, не смотреть, представить, что горячая вода и травяной веник – это весь мир. Она до безумия устала и замерзла, спину сводило после долгой дороги. Как же тяжело, оказывается, сидеть неподвижно и отбивать себе бедра, трясясь на коне!

Больше воды, больше целебных трав. Натереть кожу докрасна, промыть засаленные пряди, вдохнуть пар и продолжить. Марья не жалела себя – помнила: чем румянее, тем дольше сохранится краса. Этому ее научила Вацлава. Да, больно, а если переборщить, то будут волдыри, зато тело не усохнет раньше времени.

Вымывшись, Сова сидела на лавке и болтала ногами. Она тоже помолодела и превратилась из уставшего перевертыша в ладную девку. Марья призадумалась: не оттого ли Сова вечно злится? Может, ей хочется носить длинные рубахи, ходить на ярмарки и высматривать жениха, а не набивать синяки в птичнике?

– Из какого ты рода? – тихо спросила Марья.

Сова вздрогнула так, словно ее ударили. Больно, прямиком в живот.

– Мы не помним свой род, княжна, – глухо отозвалась она. – А род не помнит нас.

Марья прикусила губу и отвернулась, встав боком между стеной и… всем остальным. Там, где все стонало, шептало, извивалось и напоминало те бесстыдные игрища на Купалу, о которых трепались сенные девки. Что-то подобное о птицах ей рассказывал Дербник. Как же она могла забыть! Глупо вышло.

– А что ты собираешься делать, – она замялась, пытаясь подобрать нужные слова, – когда все закончится?

– Закончится? – Сова удивленно взглянула на Марью. – Княжна, у нашей службы нет конца. Мы живем, чтобы умереть за твой род, за терем и земли.

Среди волн пара закружилась неловкость. Сердце заныло, из души поднялись старые воспоминания: вот она, вот отец, а в стороне – дружина и крылатые помощники. Они прилетали с разными вестями со стороны Ржевицы и всегда возвращались назад.

Сова отвернулась, не желая продолжать разговор. Нужно было что-то сделать! Недолго думая, Марья осторожно приблизилась и обняла ее. Грубая кожа, рубцы, шрамы, неровные пряди – и это лишь малая часть того, чем приходилось платить.

– Благодарю, – шепнула на ухо. Затем провела пальцами по рубцам на шее и отстранилась. – Я ценю это, Сова, – Марья прикусила губу и добавила: – Я ценю вас всех.

В этот миг она жалела, что почти не говорила с Сытником. Они редко виделись, да и то – на княжеском пиру, среди лучших воинов, бояр, чародеев. Марью занимали другие речи. А ведь могла бы разузнать побольше, попросить его обходиться с женщинами из птичника помягче. Эх, многое могла бы!

Кто знает, может, тогда у Совы было бы на пару шрамов меньше?..

Когда они вышли наружу, радостные и распаренные донельзя, их окружила темнота. Возле конюшни догорала лучина, в небе клубились тучи, закрывая звездное покрывало, а под ногами свивались в покрывало прелые листья.

– Славься, Перун! – счастливо крикнула Сова. – Лей густой дождь, не жалей воды!

– Дороги станут болотом, – заметила Марья. Она не разделяла ее радости, хоть и понимала причину.

– Даже по болоту можно проехать, княжна, – прищурилась Сова. – Но никак не пролететь птицей.

О, вот на что она намекала! Ни один сокол не увидит их сквозь завесу ливня, разве что с чарами, но, чтобы поворожить, придется остановиться в сухом месте и развести костер.

– Славься, Перун, – произнесла Марья с мольбой. Если отец послал птиц на их поиски – значит, те вот-вот доберутся до Сварожиного Яра. Но плащ Перуна, его стрелы и слуги… Они могут стать препятствием на пути.

И пусть станут.

…В отведенной им светлице было сыро. Сова облегченно вздохнула, когда Дербник отдал ей тул и налучье, а затем легла на солому.

– Зря ты в баню не пошел, – усмехнулась она.

– Позже, – шикнул Дербник. – Нечего мне там было делать.

Марья вздохнула и присоединилась к Сове. Соломенных мешка было два. Второй полностью достался Дербнику. Он заслужил, и не только это – намного больше. Если все получится, у него будет славная светлица, теплая и с огромной лавкой.

А пока – спать. Усталость брала свое, да и о доле Совы следовало подумать. Всех не спасти, конечно, этих – можно и нужно.

Еще через миг Марья провалилась в сон. Под ногами выросла сырая земля, за спиной каркнул ворон, мол, беги, чего стоишь. И она понеслась по лесу. Хрустели листья, на небе свирепствовал Перун, а за спиной хрипела птица и вопило неведомое чудовище, отдаленно напоминавшее кого-то из Совета.

Оно жаждало заполучить Марью.

Чаща подсказывала: «Достигни гор – и оно исчезнет». И Марья послушно бежала в сторону скал, по крутой тропке, все выше и выше. Чудовище ревело. Оно не хотело отступать.

Деревья качались на ветру, на черной земле начали проступать капли крови. Но откуда? Чем дальше к перелеску, тем больше, словно скала лезвиями резала чащу и убивала в ней все живое.

Когда лес поредел, Марья обернулась и увидела израненное чудовище, что едва волочило мохнатые лапы и стонало.

Оно просто хотело жить.

– Княжна! – чужой голос прорвался сквозь Перуновы тучи. – Княжна! Марья!

Лес, горы, чудовище, сырая земля – все пошло трещинами, стало рваться, оставляя за собой черноту. Холодные руки схватили Марью и потянули прочь. Она вздрогнула. На какое-то мгновение страх ослепил ее.

– Княжна! – едва слышно, но твердо позвала Сова. – Нам пора в дорогу.

Лучи Хорса пробивались сквозь створки. Каким долгим казался путь и каким коротким – отдых. Неужели прошла целая ночь? Марья протерла глаза и потянулась, прежде чем подняться.

Дербник и Сова уже собрались и терпеливо ждали. Она осмотрелась, выудила из косы соломинку и почувствовала себя простой девкой. Никто не принесет воду для умывания, не поможет отряхнуть рубаху – не то, что переодеться! Да и зачем, если впереди Дикий лес? Будет грязно, сыро, а сменная рубаха всего одна. Лучше надеть потом.

И коса. Насколько они задержатся, если она решит причесать волосы и уложить их заново? Лучину? Или больше? Нет, так не пойдет.

– Вещи на месте? – Марья взглянула на Дербника.

– Да, – он сжал котомку. – Я бы не позволил… Не думай о таком!

– Тогда идем, – сказала как отрезала.

Дербник опустил глаза и, кажется, смутился. С чего это? Пора бы привыкнуть, что до конца пути нет и не будет княжны Моровецкой. С каждым шагом Марья словно отсекала эту часть от новой, прятала подальше и надеялась, что ничем себя не выдаст. Мало ли, может, однажды это спасет ей жизнь.

Во дворе и впрямь было сыро и мерзко. Видать, Перун бушевал целую ночь, а под утро уступил дорогу Хорсу. Что ж, придется ехать, иначе их поймают.

Марья с неохотой позволила Дербнику усадить себя на коня. Спина по-прежнему болела. От соломы стало только хуже. Как будто палками колотили! Желание упасть на мягкую постель и выплакаться забилось в сердце и больно закололо. Она все-таки не железная, она может сломаться.

Но тогда ничего не получится. Отец, Совет, дружина – никто не позволит ей сбежать во второй раз.

– В Дикий лес, да? – в голосе Дербника сквозила печаль. Переживал, и не зря: одним богам известно, пропустит ли их Леший. Тамошний князь мог легко спутать тропки и запереть их среди деревьев. – Не передумала? Можем пока завернуть.

– В Дикий лес, – произнесла Марья. Боль пройдет, утечет, как талый снег по весне – и останется все, что было до.

Трястись на лошади лучше, чем красться мимо чужого войска или сидеть в тереме и притворяться слепой, немой и глухой. Даже если ничего не выйдет, ее душа не разобьется от боли и отчаяния благодаря одной-единственной мысли: Марья пыталась.

2

– Зачем?

Дербник пристально смотрел на Зденку, пытаясь докопаться до сути. Она могла схватить княжну в бане или попытаться опоить его сонным отваром, но не стала. Как будто хотела заслужить доверие, чтобы… предать в худший миг? Уколоть спину ножом, когда никто не будет ждать?

– Я поклялась служить княжне, – пожала плечами Зденка. – Разве ты не слышал? К тому же, – на ее губах проступила легкая усмешка, – служить такой княжне всякому в радость. Тебе ли не знать?

«Но ты не должна была. Это не твое дело, не твое бремя. Да ты вообще встала на сторону Пугача, а теперь держишь всех за глупцов!» – хотелось выкрикнуть, да настолько сильно, что Дербник стиснул зубы.

Они минули перелесок, и теперь впереди стелилась граница. За спиной оставались людские земли – места, где народ мог собирать ягоды, грибы, охотиться и гулять. Но чем дальше, тем тяжелее. Даже воздух поменялся, стал свежим, землистым. Сбоку мелькали нелюдские очи, и Дербнику становилось не по себе.

Да, в конце осени нечисть сонная и слабая. Да, он и Зденка – перевертыши, Велесовы слуги. Но это не значило, что они могли ездить где угодно.

За деревьями показался пригорок. Сытник говорил, что возле них принято оставлять дары, иначе хозяева точно не пропустят. Дербник подъехал ближе, остановил коня, спешился и взял котомку. Чего бы такого отдать Лешему и его потомству? Янтарь? Монеты? Или еду?

Чутье подсказывало: еда ценнее. Хорошо хоть додумался взять у корчмаря еще, пока Марья и Зденка парились в бане. Главное – не пожадничать.

Дербник выудил туесок с курятиной и яйцами, высыпал половину под пригорок, накрошил немного хлеба, поклонился и заговорил:

– Впусти нас, княже, потому как пришли не с войной, а с миром, не железом бить, а дары дарить.

Лес промолчал. Эх, надо было еще молока взять. Испугался – подумал, что крынка разольется по дороге. Видимо, зря.

– Что дальше? – нахмурилась Марья.

– Не поедем – не узнаем, – ответила Зденка.

Как ни хотелось спорить, а она была права. Нечисть не сразу принимает решение. Бывало такое, что до последнего сомневалась и присматривалась к люду. Так же, как Дербник – к Зденке, пытаясь разгадать, что у нее на сердце. А может, Леший уже спал и лес весь омертвел, приготовившись к зиме.

Дербник запрыгнул на Березника, и они поехали дальше, глубже в чащу. За спиной подул холодный ветер, загудели оголенные кроны, передавая друг через друга весть о чужаках. Значит, не спал все-таки, но выжидал. Дербник почувствовал на себе взгляды, много взглядов с разных сторон – любопытных и завистливых, злых и добрых. Больше, чем у перелеска.

Чаща наступала рядами деревьев – дубы, клены, березы напоминали сплоченное войско. Широкая дорога превратилась в нитку, обросшую колючими кустами, и Березник фыркал быстро-быстро, чувствуя опасность.

Поневоле Дербник вспоминал слова Сытника о Черногорье, мол, дурное место, и вокруг тоже плохо: с одной стороны – чаща, с другой – приграничный город, где посадники не удосужились построить хорошей крепости, как в Гайвороне и Любневе. А в Хортыни и вовсе было страшно, будто то не их земли вовсе, а нечистецкие.

Темные земли, злые, скалящиеся и жаждущие крови. Дербник чувствовал это и прижимал посильнее княжну. Та не возражала – напротив: тряслась, бледная и испуганная. Но поворачивать поздно – пропала тропка, что привела их в чащу.

Сбоку пробежала звериная тень. Дербник повернул голову. Алая калина, громадный дуб и колючие кусты шиповника, обнимавшие корни дерева. Может, морок или мавка?

– Не смотри по сторонам, – одернула его Зденка. – Едем в сторону гор, а дальше видно будет.

Понять бы еще, где горы.

– Ты можешь обернуться и взлететь? – с сомнением отозвался Дербник. Он не думал, что Зденка согласится – скорее попросит его, а сама останется наедине с княжной.

– Да. Я взлечу и погляжу.

Зденка спрыгнула, привязала свою кобылу рядом с Березником и начала скидывать рубаху. Дербник отвернулся. Впрочем, смущало его не голое тело, а резкая перемена. Зденка не пыталась его поддеть, ехала почти молча и помогала княжне. Это было странно и пугающе, словно что-то переломилось у нее внутри. Может, вина? Или у них с Пугачом был хитроумный задум, который так просто не разгадать.

Когда хрустнули кости и раздался крик, полный боли, Дербник не выдержал и обернулся. Зрелище было… отвратное. К такому не привыкнешь. Кожа морщилась, кости становились меньше, девичье лицо перетекало в птичье, обрастая пухом и коричневыми перьями. Еще миг – и на месте Зденки топталась сипуха, прислушиваясь к шелесту деревьев. Дербник по себе знал, как оно бывает: сразу после обращения ты чувствуешь мир острее, ближе. Каждый отголосок отдается в ребрах, каждую тень ловят зоркие глаза.

Сипуха – о, хотел бы он называть ее так чаще! – раскрыла крылья и взлетела. О, это было хорошо! Дербник знал: ветер приятно щекотал перья, пьянил и звал за собой, мол, попляши, порезвись, раскройся и закружись так, словно тебя ведет сам Стрибог. Эх, самому бы удариться о землю и подняться ввысь соколом, да только кто позаботится о Марье?

А еще Дербник прекрасно знал: уж его-то обращение княжне не стоит видеть.

Зденка взмыла над кронами, превратилась в темное пятнышко, сделала круг-другой и громко ухнула.

– Увидела, – уточнил Дербник.

Зденка мягко опустилась на землю, потопталась на месте и поднялась, чтобы вдариться. Как только ее тело начало меняться, Дербник отвернулся. Марья осталась смотреть. Что ж, пусть. Все равно с утра не ела.

Снова треск, громкое уханье. Какой же страх переживает княжна! Дербник ощутил дикое желание закрыть ее собой, прижать к груди, но… Э, наверное, и в нем что-то переломилось, раз понял: у Марьи все же хватит мужества пережить это.

– Фу, – выдохнула Зденка. – Чтоб вас всех нави похватали, как же больно!

– Тише! – осадил ее Дербник. – Забыла, где мы?

Лес словно захохотал. Волна ветра прошлась вдоль крепких стволов и заставила их поежиться. Могильный холод, иначе не назовешь. Да и земля тут под стать: мокрая, взрыхленная, без пестрого покрывала из листвы. Подходящая для домовин.

– Хортынь близко, – Зденка отряхнула рубаху. – Скалы чуть дальше. Если здешний хозяин не спутает дорогу, к вечеру проедем половину.

– Может ли он пропустить других? – Марья призадумалась. – Я бы не хотела потеряться или потерять вас.

Лучше бы не пропустил. Дербник боялся представлять, что с ними сделает княжеская дружина.

– Хозяин делает все что хочет, – он с силой сжал поводья. – Мы можем лишь надеяться на его милость.

Пожалуйста. Хоть бы позволил им пройти и помешал погоне. Боги, пусть так и будет!

– Едем? – Зденка проверила, надежно ли закреплены тул и налучье, затем запрыгнула в седло.

Дербник кивнул и позволил ей проехать вперед. Возможно, это было ошибкой, не меньшей, чем двигаться наугад и верить в доброту Лешего. Заведет в ловушку – пусть пеняет на себя. Такого предательства Дербник не простит.

Деревья вились, кривые стволы их сплетались в причудливые узоры. Кони шли мимо кустов, под которыми пряталась тропка. Она виляла, заставляла их поворачивать то направо, то налево, пробиваться сквозь ветви, что торчали отовсюду. Как будто лес кричал: «Поворачивайте, идите прочь!»

Чужие очи пропали на целую лучину. Ветер затих – видно, слуги Стрибога улетели в другое место. Стало совсем тихо, настолько, что Дербник слышал, как стучит собственное сердце. Не было пения мавок, никто не скакал в кустах. Тишина расстелилась и повисла в воздухе.

А потом змеиный узел из деревьев начал постепенно раскручиваться, являя широкую тропу. Дербник не видел в этом ничего хорошего – чрезмерное гостеприимство говорило, что Леший либо давно не видел даров, либо жутко злился и вел их вглубь чащи.

Кроны слабо закачались. С дальней ветки сорвался ворон, звонко каркнул и приземлился на тропу, преграждая путь. Недобрый знак!

Марья вскрикнула, Дербник насторожился и положил ладонь на рукоять меча. Главное – не убить, только защититься.

– Гляди! – охнула Зденка. – Он…

Договорить она не успела: ворон приподнялся, вдарился оземь и начал обрастать человеческой кожей.

– Чтоб тебя нави! – смачное ругательство вылетело само.

А потом над головой Дербника сомкнулась когтистая тьма.

3

Терем тысяцкого был вдвое меньше княжеского, а двор казался захудалым. На нем не было места для птичника или широкой гридницы – только баня и хлев прижимались сбоку, расписные, с багряными створками. С их крыш глядели сокол и конь, сурово, въедливо, словно выискивали врагов.

Дивосил втянул осенний воздух, который уже отдавал духом Мораны, и поплелся к сеням вслед за Любомилой. Толпа зевак пропускала их. Она гудела, заглядывала в окна и пыталась прокрасться в терем мимо стражи. Но куда там – княжеская стража впускала только тех, кто пришел по делу.

– Слово Любомилы против слова слуг Ярины Ясной, – тысяцкий нахмурился. Ему тоже не нравилось это скоморошье зрелище.

Дивосил поджал губы. Сама чародейка не явилась, зато прислала двух чернавок, показывая пренебрежение. Могли ли эти девки говорить и выступать на суде? Раз тысяцкий решил их выслушать – значит, могли?

– Вот вить как! – залепетала первая. – Подаю я целебную мазь, а та руки жжет! Аж покраснело все!

– А отвар, добры люди? – вторила другая. – Служка от вашей ворожеи пришел с туеском. Хозяйка-то сразу распознала, что там волчьи ягоды намешаны да сушеные поганки!

С каких пор Совет вмешивается в дела травников и ведуний? Что им вообще сделала Любомила? Настаивала воду, сушила травы, помогала князю, боярам и прочим. Где она и где те чародеи! Их удел – Ржевица, Черногорье и все прочее, что тесно повязано с войной. Не подумала же эта Ярина, чтоб ее гадюки сожрали, будто Любомила и Дивосил слишком сильно приблизились к князю! Ай, тьфу!

А меж тем тысяцкий дотронулся до белоснежной бороды и косо взглянул на девок. Не верил. Витязи тоже, судя по ухмылкам. Всякий, кто хоть немного прожил возле бояр и богатых купцов, знал, что целебные мази не проходят через чернь – их дают в руки нянюшек или напрямую хозяйке, как любую ценность.

– Твое слово, Любомила.

– Стала бы я ягоды с поганками смешивать, – презрительно произнесла ведунья. – Любой травник знает, что поганки лучше мельчить и сыпать в еду. В отвар-то много не насыплешь – так, лишь бы поплохело на денек.

Про мазь она даже не ответила, да и не надо было. Девки принялись голосить пуще прежнего, проклиная Любимилу. Ворожить вне Совета вздумала, чары плести да княжескую ласку получать!

– Травник? – окликнул Дивосила тысяцкий. – Ты что скажешь?

– Если бы мы травили кого-то, он бы уже помер, – пожал плечами он и тут же добавил: – Чародейку так явно травить стал бы разве что полюбовник.

От собственной холодности стало не по себе. И где тот молодец с горячим сердцем, что прибыл в Гданец несколько седмиц назад? Где он, проливавший слезы на пирах? Как будто ясные глаза затуманились, а светлые кудри почернели от грязи.

– Да как ты смеешь, смерд?! – взбеленились девки. Дивосил почти увидел пену у их ртов, и это его… позабавило? Как странно!

– Но-но, не забывайтесь, – осадил их тысяцкий. – Негоже княжеского слугу оскорблять.

– Смердяк! Простак! – продолжили плеваться те. – У хозяйки такие навоз убирают!

Дивосил промолчал. Теперь всем стало видно, что девки врут, выслуживаясь перед чародейкой. Некоторые покинули терем, поняв, что дело уже решено.

Тысяцкий знаком повелел увести девок. Те сперва не поняли, а потом, когда стража схватила за руки, начали ругаться и сыпать проклятьями. Кто-то не выдержал и рассмеялся:

– Во безголовые!

Любомила насупилась и развернулась, собираясь уйти. Дивосил пошел следом, и никто не стал их останавливать. Во дворе витязи одобрительно хмыкали, слуги, наоборот, смотрели со злобой.

– Понимаешь, да? – ведунья подняла голову, показывая, что не боится. – Мы причинили боль их роду.

– Хочешь сказать, слуги злы на нас? – прошептал Дивосил с испугом.

Ему нравилось делить хлеб с ними, а теперь что? Неужели из-за двух девок разольется жгучая ненависть? А ведь ее и так хватало! Если станет больше, терем попросту рухнет и утащит с собой весь Гданец.

– Весь этот шум нужен был для слухов, – проворчала Любомила. – А слухи уже понеслись.

Плохо дело. Только Совета и не хватало до кучи! Дивосил не представлял, сколько сил понадобится, чтобы пережить это. Он сомневался, что хуже: Ржевица или такая война – и винил себя за подобные мысли, ведь ничто не могло быть чернее, кровавее бойни.

– Князь не поверит, – Дивосил с облегчением шагнул за ворота. Слава Мокоши, что провела нить мимо и не стала макать ее в грязь и переплетать с нитками чародеев.

– Пока не поверит, – Любомила сжала зубы и решительно зашагала к позолоченным воротам.

Грязь мешалась с листвой и травой, что не желала умирать до начала лютых морозов. Дивосил понимал ее. Он чувствовал себя похоже: та же грязь, заместо листьев хрустели кости. А еще деревни у Ржевицы… Там ломались спины, сгибались пополам, чтобы тянуть бремя войны. Как далек от них Гданец! Неудивительно, что многие в городе – и особенно в тереме – не видели дальше собственного носа. Ты и нос-то попробуй сбереги, когда всюду щелкают клыками и норовят откусить.

Когда они вернулись, Дивосил отправился на кухню. Нужно было взять яиц, молока и мяса, а затем пойти в капище и помолиться, попросить богов указать верный путь и придать хоть немного сил.

Он боялся увязнуть в распрях, погрузиться на дно этого болота и слиться с ним, позабыв о главном. Наверняка так делали многие, да и сам род Моровецких. Хотели лучшей жизни, и народ в них поверил, а потом… Дивосил задумался. Что появилось раньше? Моровецкие или Совет, который основали могучие волхвы, желая отделиться от остальных и выплетать чары за границами капища?

В берестяных грамотах были лишь отрывки – и все славили правящий род и чародеев. Ни слова об Огнебужских, степняках и северных племенах. А ведь они наверняка приплывали в гости! Значит, Совет уничтожил записи не только про Лихослава. Если верить отрывкам, боги должны сильно гневаться и на волхвов, и на нынешний порядок, где некоторые боятся Совета больше, чем Перуна и Мораны.

Дивосил завернул снедь в рушник и вышел во двор, удивительно тихий – лишь возле птичника лязгала сталь и звенела тетива. Скотина грелась в хлеву, лошади ржали в конюшне, а слуги выходили ненадолго и по делу.

Первое, что пришло на ум, – запустение. Как перед напастью. Хотя зима – чем не напасть? Жестокая Морана каждый раз грозилась уморить и заморозить побольше народу. Не боялись ее, разве что, слуги Велеса. Особенно Пугач, который сидел на лавке и подбрасывал нож в воздухе.

Бледный, с синяками под глазами, он еще больше напоминал Лихослава. От этой мысли Дивосила передернуло. Ну не мог чародей оказаться в Гданеце! А если бы оказался, то от города бы камня на камне не осталось.

– Прожжешь, – Пугач поймал нож и сжал его в руке. – Не играйся зазря.

– Все никак не могу понять, – Дивосил призадумался, – из какого ты рода?

– У княжеских птиц нет рода, – он хмыкнул.

– Мне говорили, Сытник нашел тебя позже.

В воздухе повисло молчание. Дивосил не знал, отчего заговорил об этом – просто вспомнил слухи. Сходство с Лихославом не давало ему покоя, да и тень у Пугача была странной, как у дводушников, что делили тело с сильными духами, не зверями даже, а неведомыми чудовищами или умершими людьми.

– Я ничего не помню, – наконец ответил Пугач. – Но ты можешь расспросить Сытника, когда он вернется.

Он не сказал «если», и это порадовало Дивосила. Оставалась надежда, что все обойдется. Впрочем, за ней-то и приходилось идти к капищу. Как странно: раньше-то боялся себе признаться, а тут вдруг вылетело!

Да, Дивосилу хотелось услышать, что все наладится или наоборот станет еще ужаснее. Он боялся увидеть на полотне Мокоши оборванные нити и черную тень Мораны, но терзаться неизвестностью – еще страшнее.

Оставив Пугача, Дивосил вышел за ворота и повернул к капищу. Если боги промолчат, он произнесет имя Лихослава. Чутье подсказывало: это поможет, Мокошь отзовется, а может, и Велес тоже. Сколько вопросов желал задать Дивосил! Жаль, нельзя, иначе боги разгневаются еще больше.

«Что будет, если чары в Черногорье падут?»

«Правда ли, что Совет создали волхвы?»

«Когда закончится война?»

От последнего закололо сердце. Ворожба Любомилы подавляла чувства, но иногда боль прорывалась сквозь снежную пелену и хватала за горло, заставляя Дивосила жалеть и винить себя. Сколько раз он себе повторял, что не должен был выжить? Лучше погибнуть, спасая воинов, чем ходить на суды и слушать, как твое имя смешивают с грязью.

Злобное шипение сгибало пополам и повторяло: «Не должен выжить! Не должен выжить! Не должен!..»

С ним спорил голос Любомилы: «Замедли дыхание, втягивай до-о-олго, выдыха-а-ай и тянись к морозу, не к жару».

Ах, если бы ведунья знала, как тяжело держаться! Дивосил пытался слушать только ее, заставляя шепоток затихать. Да, он выжил, да, с помощью богов или иной силы, и теперь с этим ничего не поделать. Не вгонять же в себя лезвие просто так!

Впрочем, Дивосил подозревал, что именно этим он и занимался, раздражая Совет и бояр. Боги – если они милостивы – помогут не умереть, а заодно спасти Любомилу, княжну и целое княжество.

А может, погубят их всех, гневом или молчанием.

X

Боги и люди

– Где одно умирает, второе рождается, – она ухмыльнулась и исчезла, спрятавшись в тенях.

Чародей прижался к стене и почувствовал, как гудит жизнь на той стороне. Еще немного – и оковы падут. Одурманенная мраком, княжна неслась вперед, ее нить вилась на полотне Мокоши-матери, все сильнее сплетаясь с темнотой.

– Когда зацветет кровавое поле, взойдут новые ростки, – снова она мелькнула у ближайшей пещеры.

– Знаю! – не выдержал чародей.

Как странно было злиться спустя… долгое время. Он уже забыл, каково это – когда вскипаешь и шипишь на всех подряд. Выходит, чары действительно рушились и каждый новый стежок Мокоши выдергивал его из полусна.

1

Поговаривали, что из всех перевертышей остались только птицы, самые слабые. Они не могли бороться, подобно волкам или лисам. А те сражались вместе с лучшими воинами, рвались вперед и полегли.

Поговаривали, что если где-то появлялся сильный оборотень, с мехом вместо перьев, его тут же прятали в глубокой чаще, под покровительством Лешего.

Отец пообещал любому, кто приведет перевертыша в терем, щедрую награду, но никто так и не объявился. Поэтому Марья думала, что они вымерли, а простой люд лишь разносил слухи и сочинял присказки.

Теперь же перед ней стелилась целая деревня оборотней. За тынами в несколько локтей стояли избы, грубо сколоченные, без украшений – разве что охапки трав свисали с крыш. Отовсюду пахло землей, травой, прелыми листьями и шерстью. Неудивительно: здесь и неба толком не было видно – только маленький серый лоскуток глядел сквозь голые ветви.

Посреди деревни стояло капище: с Перуном, Велесом, Хорсом, Мокошью и Мораной. Без пламени, без волхвов, зато с лентами, осенними венками и травами. Видать, здесь почитали богов по-своему.

У капища их и поставили, со связанными руками. Поглазеть на чужаков сбежалась вся деревня: мужики, девки, дети, кто в людском обличье, кто в зверином.

– Вот ведь кого нам послали, – бородатый мужик осмотрел Дербника и Сову, недовольно зыркнул на Марью и продолжил: – Двое Велесовых слуг и человек.

– Убить человека! – толпа недовольно осматривала всех троих. Взгляды останавливались на Марье, и стало ясно: они что-то чуют.

Тревога кольнула сердце. Разъяренные перевертыши могли легко разорвать ее на куски. Что, если раскрыть имя? Но тогда разгневаются еще сильнее!

– Попробуйте, – прошипела Сова.

– С чего бы тебе защищать человека? – спросил мужик. – Мы братья и сестры по крови.

– Вы. Мне. Не. Братья, – выплюнула Сова каждое слово.

– Мы не хотели вас тревожить, – вмешалась Марья. – Мы шли в Хортынь и…

– Ты не имеешь права говорить! – прервал ее мужик. – Если Велесовы слуги вступаются за человека, – он презрительно усмехнулся, – быть по сему. Боги рассудят!

Из толпы вышел детина, на голову выше Марьи и на полголовы – Зденки. Он встал в стороне от капища.

– Наш Рубило против вашего, – мужик покосился на Дербника. – Как звать-то?

– Дербник, – произнес он ровно, так, словно едва сдерживал поток ругательств.

Дербнику тут же развязали руки. Выбора у него не оставалось: либо биться, либо… О, об этом лучше не думать. Марья прижалась поближе к Сове и взмолилась о помощи, призывая всех богов, и особенно – Велеса. Хоть бы обошлось!

Этот Рубило был шире и выше Дербника. Наверняка оборачивался медведем или кабаном. Куда соколу против него! Сова тоже побледнела и затряслась.

– Наш Рубило против вашего Дербника, – решительно сказал мужик.

Толпа загудела. Кто-то кричал, что негоже оборотням биться из-за человеческой девки, кто-то подначивал, требуя жестокого боя, кто-то волновался. Звери призывно рычали, вороны, сидевшие на ветках, громко каркали. Марью прошиб холодный пот.

– Не боись, – улыбнулся Дербник. – Я справлюсь.

И шагнул к Рубиле.

Тот побежал вперед, собираясь раздавить его, но Дербник уклонился. Рубило размахивал кулачищами, но никак не мог достать его – более быстрого, ловкого. Дербник то изворачивался, то уходил в сторону, заставляя детину попусту тратить силы. Миг – Дербник подпрыгнул в локте от чужой ноги, еще миг – слился с тенью и перекатился по земле.

Рубило скалил зубы и глухо рычал. Ему не нравился такой поворот. Марья надеялась, что он будет долго кружить и выматываться, но нет – Рубило сплюнул на землю, подпрыгнул и вдарился о нее. Теперь на Дербника смотрели кабаньи глаза. Он выругался и тоже перекинулся.

Рубило – надо отдать ему должное – подождал, пока закончится перевоплощение. Нападать на врага во время обращения – вверх бесчестья для любого воина. Когда же Дербник наконец расправил крылья и взлетел, кабан побежал вперед. А он, едва тряхнув крыльями, замешкался, и это ему дорого обошлось.

Марья ахнула. Птицы-то не сразу привыкли к резкой перемене тела! Кабан повалил Сокола на землю и навис над ним. Из толпы раздались радостные крики. Неужели так рассудили боги?! Нет, нет и нет!

Надо было что-то сделать, что-то такое, что остановит всех, даже беспощадных Велеса и Мокошь, по воле которых Дербник вот-вот умрет.

– Лихослав! – в отчаянии крикнула Марья.

Время замерло. Кабан застыл над ним. Деревенские ахнули, мужик тоже приоткрыл рот, а затем знаком остановил поединок и громко произнес:

– Ничья.

Имя чародея настолько ошеломило людей, что те не стали спорить. Это немного успокоило Марью. Она спасла Дербника и, кажется, себя.

Рубило клацнул клыками и перевоплотился. Сокол… не смог. Он вертел головой и пытался поднять левое крыло, но оно обвисло.

– Забава, – мужик позвал девку, увешенную оберегами и вороньими перьями, – займись Соколом.

– Спасибо, – Марья облегченно вздохнула.

Мужик ничего не ответил – лишь приказал стражникам увести их с Совой в дом, а сам пошел впереди. Разговор предстоял тяжелый. Придется сказать полуправду, а может, и вовсе признаться. Вдруг перевертыши знают о Лихославе больше? Вдруг помогут? А может, посмеются над ней и скажут, что это гиблая затея.

Их привели в избу, стоявшую неподалеку от капища. В сенях Марья заметила обглоданные кости – оленя или лани. Горница порадовала теплом. Стоило переступить порог, как запахло медом и ягодами. Видимо, хозяйка варила сбитень или что-то похожее. А еще в глаза бросались голые лавки – никаких рушников, только грязная тряпица валялась у печи. Мужик охотно уселся и уставился на Марью.

– Горыня, – бросил он.

– Марья, – не стала врать она.

Сова вздрогнула и шикнула на нее. Что ж, она имела право злиться. Так же, как Марья быть честной.

– Странное имя, – выдохнул Горыня. – Никогда не слыхал.

– А я никогда не видела лесных оборотней, – ответила она.

И деревень. Где это видано, чтобы Леший позволил колотить избы в сердце чащи и охотиться на своих зверей. Наверняка перевертыши платили ему щедрую дань. Уж не людьми ли?

– Вы идете в Хортынь, – Горыня прищурился. – Хортынь стоит у подножья гор…

– Да, – Марья подняла голову. – Мне нужно в Черногорье.

И гори оно все пламенем! Лесные оборотни должны знать о Лихославе больше остальных. Вот ведь горы, выступают из-за крон – только руку протяни. А какая сила от них идет! Уж кто-кто, а слуги Велеса должны ее чувствовать.

– Он говорил, да, – Горыня потупился. – Боегром, развяжи им руки.

Нож прошелся вдоль запястья. Веревка упала на пол, и Марья принялась растирать запястья. Как же приятно было снова шевелить руками!

– Он говорил, что придет человек, – продолжил Горыня, – и что он будет искать встречи с чародеем.

– Кто – «он»? – удивилась Марья.

Горыня не ответил – вместо этого предложил им сесть на лавку и достал из печи туесок со сбитнем, свежим и теплым. Рядом появились и кружки, грубые, как будто несколько досок скрепили друг с другом на скорую руку, но Марья была рада и этому.

– Вот что, – начал Горыня, – ты расскажешь мне все, а я решу, что с вами делать. И смотри мне, без вранья. Жизнь твоего друга сама знаешь где.

Может, оно и к лучшему. Тяжело тащить на себе бремя, особенно в дороге, когда нет времени отдыхать, а спине и ноги все синие от холода и боли. Шутка ли – несколько дней трястись в седле, боясь погони!

Марья не выдержала – надломилась и заплакала. Слова сыпались вперемешку со всхлипами. Бесконечная война, голод, зима, сожженные города и деревни, Совет, который давил на нее, отца, бояр, а еще вел себя странно, отказываясь признавать, что за Ржевицей дела идут плохо, ужас, усталость – и никакого выхода, кроме одного-единственного. Да, он казался безумным и жутким, но другого не было.

Горыня спокойно выслушал Марью, а затем подал ей кружку с едва дымящимся сбитнем.

– Ты тоже думаешь, что я сумасшедшая? – она мрачно взглянула на мужика.

– Да нет, – тот пожал плечами. – Гора все равно разваливается, а так хоть польза будет.

– То есть? – Марья подняла голову. – Что ты знаешь о горе?

Теперь говорил Горыня. О Черногорье, где какое-то время назад появился разлом, о тьме, что сочилась из него, о странных снах, которые видели перевертыши, о голосе чародея, что раздавался в их головах и сбивал с толку, о волхвах, предсказывавших возвращение чародея. Марья слушала и пила мед, пытаясь успокоить сердце.

– Он говорил, что кто-то явится, – выдохнул Горыня. – Еще при прошлом старосте-то слух пошел.

– И поэтому нас схватили, – Сова зло усмехнулась.

– Да откуда мне было знать?! – рявкнул он. – Знаешь, сколько народу по лесу бродит да забредает, куда не надо?

– Вот сами бы гору и разломали, – не отступала Сова. – Чего ждать-то было?

– Как будто мне охота туда лезть, – отмахнулся Горыня. – Силы там неведомой много. Мало ли кого заморочит, а мне каждый оборотень дорог.

– Ты нам поможешь? – тихо спросила Марья.

– Да куда уж денусь, – проворчал он. – Как подлатаем вашего Сокола, так и укажу тропу до города. У нашего рода ведь это, – запнулся, – давнее обещание. Ежели явится кто высвобождать чародея, помочь должны, а не то горы на лес войной пойдут. Так деды наказали, во.

Удивительно быстро согласился Горыня. Еще и объяснился туманно. Дело было наверняка нечисто, но Марья слишком устала, чтобы разбираться. Хотел бы убить – убил бы, а так – подал варево, пригласил за стол. Может, они и вовсе Лихославу поклонялись как полубогу, оттого и решили помочь.

Марья согрелась, напилась сбитня, на душе полегчало. Дербника залечат, дорогу укажут, да и от преследователей они спрятались. Все выходило как надо, словно Мокошь ткала ровный узор и не хотела добавлять в него путаных нитей.

2

Голова гудела. Боль несла его вихрем высоко в небо, где вились мглистые искры. Сквозь них прорезалась чужая улыбка. Вряд ли это существо было человеком или оборотнем. Может, бог, но боги слишком далеки. Они не стали бы спускаться к облакам.

Что-то потянуло вниз, какая-то сила. Перед глазами пронеслись воспоминания: птичник, княжна, побег, лес, поединок…

Кажется, его звали Дербником, он служил перевертышем у князя, пока не сбежал. А кому он служит теперь? Княжне, которую не смог защитить?

Он пришел в себя человеком и удивился. Широкая лавка, покрывало, сбоку – натопленная печь. Тепло и мягко, только левая рука ныла и отзывалась болью. Не пошевелить толком.

Над ним склонилась то ли девка, то ли ворожея в годах. Дербник прищурился, но лицо расплывалось. Вроде как молодая, а вроде и нет. Зато обереги на рубахе он разглядел без труда, как и пальцы, перемазанные чем-то травяным и воняющим, как будто кто-то не поленился натаскать много полыни и смешать ее с хвоей, душицей и зверобоем.

Девка тряхнула головой и поправила русую косу. Затрещали звериные зубы на шее, зашелестели перья, блеснула стальная монета.

– Очнулся, – она взглянула на Дербника. – Это хорошо.

– Что со мной? – сорвалось с языка.

– О-о-о, – протянула ворожея, – ты меня уж больно утомил! Целую лучину мешала кости с живым огнем, заговаривала – а ведь мертвым ты мог бы сослужить бо́льшую службу!

– Ну спасибо, – процедил Дербник. – Где… мои сестры?

– У тебя одна сестра, – поправила его девка. – Впрочем, обе живы-здоровы, чтоб им чихалось.

– Где? – тверже спросил он, давая понять: лучше не шутить так.

– Где-где, – пробурчала ворожея. – Вона в истобке[38] соседней сидят, с Горыней-то.

Дербник скинул покрывало и попытался сесть. Не получилось – слабость словно пригвоздила к лавке и не отпускала. Девка отвернулась и пошла к столу. Ее ждали сухие травы и серые камни с резами. Видимо, она делала обереги и раздавала их остальным.

Любопытно, кому они поклонялись, кроме богов? Наверняка Лешему и его детям, а может, и всем навям, что бегали по чаще и охотились на людей. Удивительно, как не одичали и говорить не разучились.

Дербник чуть не вскрикнул, пораженный внезапной мыслью. Да, не могли простые люди жить целой деревней, колотить избы и кормиться одними ягодами да дичью. А вышивать кто учил? Да и ткань для этого нужна!

Дербник бросил взгляд на рушник, лежавший у лавки, затем посмотрел на ворожею. Рубаха на ней не казалась потрепанной и старой – напротив: белоснежная, с червонным воротом, обитая мехом по краям.

Это означало, что о перевертышах знали в Хортыни и ближайших деревнях. И знали, и помогали, и торговали, меняя дары леса на молоко, скотину, полотенца. Жили бы сами – давно бы уже обратились в зверей и птиц, поняв, что так в лесу выживать проще.

Дербник улыбнулся. Оставалось поделиться этой мыслью с Марьей и добраться до Хортыни. За лесом оборотни слабы, а их заговоры не имеют такой силы. Если договориться, то будет и помощь, и убежище.

– Скажи, – он взглянул на ворожею, – чем вы платите Лешему за кров?

Девка зыркнула на Дербника так, словно тот извалялся в куче навоза и полез в чистую постель.

– Не твое это дело, – пробурчала она. – Лежи вона да помалкивай!

Значит, его догадки были верны. Оставалось последнее звено цепочки – плата лесу. И за кров, и за то, что не позволяет чужакам просто так заходить вглубь. Леший ведь не бог, хлебом-солью сыт не будет, а вот кровь…

Любопытно, пропадают ли люди на окраинах Хортыни? Дербник обещал себе расспросить местных, когда они выберутся из этой дыры. Не станут же оборотни жертвовать своими! Их и так мало, да и Велес не одобрил бы.

Снаружи кто-то постучал. Ворожея пробурчала что-то о незваных гостях и вышла в сени. Двери открылись, и в избу с шумом ввалилась Зденка. Следом за ней шла Марья вместе с мужиком, что схватил их.

Дербнику не терпелось поделиться догадками, но он прекрасно понимал, что не время и не место. Придется набраться терпения, а пока – прикусить язык.

– Дербник! – Зденка стиснула его в объятиях так, что ребра едва не треснули. – Живой!

– Куда ж я денусь, – прохрипел он.

Сипуха ойкнула и отошла.

– Мы рады, что ты в порядке, – Марья мягко улыбнулась. – Горыня сказал, что тебя подлечили.

– Ага, – Дербник опустил голову, чтобы скрыть румянец на щеках. – Спасибо.

– Он небось голодный! – Зденка повернулась к ворожее. – Так?

– Я вам не кухарка, – оскалилась та.

– Но-но, Забава, – Горыня принялся успокаивать ее. – Негоже гостя голодным держать.

– Ему пока не до пищи, – не отступала ворожея.

Дербник переводил взгляд с Горыни на Марью, и вспоминал: вот они с Рубилой вертелись, стараясь задеть друг друга, вот они обернулись – и кабан, кажется, прижал Сокола к земле, а потом Марья выкрикнула имя чародея…

– Что вы задумали? – хмуро спросил Дербник.

– Все то же самое, – пожала плечами Марья. – Мы пришли к согласию. И, знаешь, – ее лицо будто бы посветлело, – я рада, что мы смогли передохнуть.

– Значит, можем ехать? – он не мог поверить своему счастью. Дербник был бы рад убраться из проклятой деревни в Хортынь и хорошенько поговорить с тамошним посадником.

Забава хохотнула. Зденка кисло взглянула на нее и поморщилась. Ворожея ей явно не нравилась.

– Попробуй влезть в седло после такого! – объяснилась она. – А я погляжу, как ты будешь падать в грязь раз за разом.

Дербник тяжело вздохнул.

– И сколько нам тут сидеть? – Зденка нахмурилась.

– Дня три, не меньше, – удивительно спокойно отозвалась Забава. – Думаешь, легко его по костям собирать-то?

Значит, застряли.

Оторвались от погони, называется. Дербник попробовал пошевелиться, но тело словно налилось тяжестью, не было сил даже встать ровно.

– И что, через три дня пройдет? – он с недоверием покосился на ворожею.

– Никуда не денется, – заверила Забава. – Теперь уж не помрешь.

Она нехотя подала ему кружку с травяным варевом. Дербник поблагодарил и принюхался – пахло оно совсем чуть-чуть.

Дербник стал медленно пить. Сладость сменялась горечью, да такой, что жгла горло. Полынь и что-то еще. Шиповник и земляника? Ай, не различить! Но не отрава, и это удивляло. Он никак не мог смириться с добротой оборотней и не верил ни Забаве, ни Горыне. Последнему, пожалуй, особенно. Вертится возле Марьи, как будто уже все понял. Хочет выслужиться и жить, не скрываясь? А может… Нет, мысль об обряде и людских жертвах показалась еще глупее. Они ж были рядом с капищем, связанные, беззащитные.

Слабость обвивала тело змеей, вилась вдоль ног и подползала к голове. Чутье кричало, что нужно сопротивляться, и Дербник начал царапать кожу ногтями. Боль не позволит ему заснуть и провалиться невесть куда.

– Ох, совсем плох, – словно сквозь воду донесся голос Марьи. – Помоги ему, Забава.

– И без этих ваших хитростей, – угрожающе прошипела Зденка. – Нам он дорог!

Зденка… Она ведь тоже не на их стороне! Вдруг сговорилась с перевертышами? А может, в Гданеце давно уже знали про Дикий лес, но закрывали глаза. Сытник, Пугач, Совет – они все были связаны, сплетены в узел. И позабыли про врага пострашнее.

Дербник поставил кружку на пол и прилег на лавку. Марья и Зденка исчезли. Видимо, ушли. Зато остался Горыня. Он шептался с Забавой. Обрывки речи едва долетали сквозь пелену, но если напрячься…

Не спать. Закрыть глаза, притвориться и впиваться ногтями в кожу. Боль гонит сон. Если понадобится, Дербник расцарапает ладонь до крови.

– Почему мы не можем отдать их князю? – негодовала Забава. – Не стесняйся, говори. Мальчишку все равно сморило.

– Боги привели их к нам, – тихо, но твердо объяснял Горыня. – Не забывай, что, кроме князя, есть и другая сила, и слово ее вернее да тверже.

– Потому что он так сказал? – в голосе ведьмы слышалось презрение. – Он далеко и не может знать всего!

– Но он узнает, – продолжал Горыня. – Они предназначены не Лешему.

Дербник чуть не усмехнулся. Надо же, не ошибся! Перевертыши собирались что-то сделать со Зденкой и Марьей. Правда, их власть ограничивалась лесом. Наверное, неспокойно живется среди деревьев и нечисти, что вечно пытается кого-то утащить и сожрать. Но они сами виноваты, раз решили трусливо прятаться от войны, а не сражаться за князя вместе с воинами.

Теперь, когда он знал правду, можно было отпустить себя. Как только Дербник перестал царапать кожу, слабость обняла его и закружила, неся прочь из избы. Пришла легкость, заботы позабылись в вихре, который почему-то казался теплым и родным, как будто далекие воспоминания пытались прорваться сквозь кружевное плетение Мокоши и чары Велеса.

3

Ворожба волхвов напоминала Дивосилу о чародеях. Сила кипела на ладонях. Чего только стоило ее удерживать! Волхвы справлялись, выпуская чары по каплям, чтобы согреть кумиров, дать богам тепла и отплатить за доброту и заботу.

Дивосил застыл перед Мокошью. Обряд требовал поприветствовать богиню и бросить дары в огонь, но чутье подсказывало: слова будут лишними в этом раз. Не из-за слежки ли?

Волхвы следили за Дивосилом. Раньше он не вызывал у них вопросов, а теперь, когда в тереме прошел слух про видение, Совет мигом спохватился. Еще бы: Мокошьмать явилась не князю, не роду Моровецкому и не могучим чародеям, а чужаку, пришлому парню, что ходил в одной рубахе и не стеснялся бедности.

– Здравствуй, – тихо произнес Дивосил, поклонившись богине. – Помоги мне, матушко. Ты все видишь и знаешь, так подскажи.

Дары полетели в костер. Как и раньше, сперва ничего не поменялось. Видимо, Матери требовалось время, чтобы отозваться. Дивосил успокаивал себя как мог, хотя сердце трепетало. Что, если богиня разгневается? Не могла ведь Мокошь бегать по первому зову к каждому человеку! Одно ее появление уже было чудом.

В голове зазвенело, зажужжало, завыло. Дивосил закрыл руками уши, попытавшись уйти от шума, но ничего не вышло. Что-то вторглось в разум, заставило мир поплыть. Треск костра отдалялся, капище заполнялось чернотой и растворялось в ней.

– Где одно умирает, второе рождается, – раздался женский голос, тонкий, нежный и будто знакомый с младенчества.

– Новое семя взойдет по весне, – вторил ему другой, тоже женский, но низкий и будто бы свирепый. – Сестра выткет нить, я же дам ему сил.

– Уже тку, уже…

Впереди сверкнул острый серп. Дивосил перепугался. Из мрака с ним говорили аж две богини. Его затрясло, захотелось упасть на колени и просить пощады, но прежде, чем Дивосил решился бы сдвинуться с места, богини исчезли. Сквозь мглу проступил костер, а за ним – кумиры, что глядели с любопытством, словно спрашивали: «Что ты теперь будешь делать, травник?»

А Дивосил лежал на земле и смотрел то на капище, то в небо. Что произошло? Мысли путались, тело подрагивало и, кажется, один из волхвов куда-то исчез. Не к добру это. Надо вернуться к Любомиле и держаться возле нее, а еще сходить к купцам и поспрашивать у них о травах…

Что угодно, лишь бы не чувствовать эту лютую смесь из боли, отчаяния и страха. Слишком дико. Так можно и вовсе сойти с ума и превратиться в подобие человека. В тот раз было мягче. Но ведь и Мокошь пришла одна, без… Нет, о ней лучше не вспоминать в конце осени. Явится ведь и перекосит все живое раньше времени.

Отряхиваясь, Дивосил встал и развернулся к выходу из капища. Там его уже ждали воины – другие, не княжеские. Дружина Мирояра одевалась в червонные рубахи, а эти – все как один – рядились в синее. Чародейские.

– Только не дури, – сказал, судя по всему, десятник. Он стоял впереди остальных, в плаще с серебристыми полумесяцами – то был знак старшего, кажется, десятника на службе Совета. – Пойдешь по добру – останешься целым.

Бежать не было сил. Дивосил взглянул на волхвов. Двое опустили головы, а третий победно ухмылялся. Вот тебе и слуги богов! Неудивительно, что те не отвечали.

– Ладно, – он тяжело вздохнул и позволил воинам окружить себя. – По чьему приказу хоть?

– Мне не велено говорить, – ответил десятник.

Дивосил взглянул на него: сдвинутые брови, сальные волосы, синяки под глазами, бледная кожа – и шелковая рубаха, сафьяновые сапоги да пара перстней. Видимо, служил он хорошо, но эта служба давно тяготила и лишала покоя.

– Как скажешь, – Дивосил пожал плечами.

Все стало ясно, когда они свернули к терему Руболюба. За воротами с полумесяцем находился громадный двор, едва ли не больше княжеского, с баней, хлевом и порубом[39]. Последний стоял вдали от терема, словно отделенный невидимой чертой.

Когда перед Дивосилом возникла решетка, за которой темнела холодная земля, он лишь вздохнул. Что ж, зато отоспится впрок, если сразу не казнят.

Голова гудела, а спина сгибалась от усталости. Сколько можно вариться в этой кипящей грязи и смотреть, как люди топят друг друга в ней? Врут, убивают, похищают, хотя должны были сплотиться против одного врага.

Решетка скрипнула. Дивосил спокойно опустился в поруб. Десятник тут же убрал лестницу и кивнул ему на соломенную кучу – милость за то, что пошел по доброй воле. А потом его заперли и оставили в одиночестве. Даже стражу не выставили, да и зачем? Из поруба на двух ногах не сбежать.

Дивосил лег на солому. Жаль, не поел сытно перед судом, а остальное пусть идет своим чередом. Пусть Мокошь плетет узор, а ее сестра срезает ненужные нити серпом, пусть Моровецкие бегают по терему в растерянности, а Совет пирует, подкупленный Огнебужскими.

Не зря они никого не подпускали к князю, кроме своих, не зря отказывались признавать, что враг подбирается к горам – да и то не враг для них вовсе! – не зря перепугались, услышав, что Марья сбежала к степняцкому хану.

О, как же Дивосил жалел, что не догадался раньше! У него не было ни перехваченных писем, ни разговоров, но ведь все кричало о предательстве! Странное поведение, попытки стравить теремных друг с другом (чего только разбирательства в доме тысяцого стоят!), отказ помогать людям, живущим у Ржевицы, пшеном, оружием и людьми, красивые речи о том, что все в порядке и они справляются, несмотря на явные потери… О-о-о, это было очевидно!

Теперь-то Дивосил понял, почему из Гданеца приходили странные наказы. Приезжал гонец с берестяной грамотой, где писалось, мол, надо отойти от деревень, а за неподчинение – страшные муки. И неважно, что войско там хорошо укрепилось, неважно, что казнить своих же бесполезно и глупо! Ругались по-черному, но отходили, отдавая все врагу.

А через седмицу-другую приезжал еще один гонец с похожей грамотой, только там говорилось: наступайте, мол, на те же земли. Ах, отходили?! Ну и что с того? Захватывайте обратно и гоните вражину!

Какой в том смысл? А чтоб людей побольше положить! Другого нет и не было никогда. Любопытно, что им пообещали? Княжество? Но какой прок от разоренных и выжженных земель? Нет, скорее, милость и свободу.

Сон быстро затуманил разум и заставил вернуться в Ржевицу – опустошенный, сожженный, мертвый город. Земля сочилась кровью и кормила воронов. Птицы клевали тела и громко каркали, зовя собратьев на пир.

И ни одной живой души, кроме молодицы с серпом в руках. Она стояла гордо, величественно и в льняной рубахе с багряным кружевом. Не полудница, не нечисть – выше.

– Новое семя взойдет по весне, – заговорила молодица вкрадчивым голосом – Сестра выткет нить, я же дам ему сил.

И улыбнулась, прежде чем исчезнуть.

XI

Откровения во мраке

– Сведешь ее с ума? И все ради чего?

Казалось, прошла целая вечность – и вот она, свобода, почти касается губ и норовит разбудить. Да только свобода – то не воля, даже не волюшка, а так, служение.

– Ты не ради меня это делаешь, – он горько усмехнулся. – Жатве нужен надежный серп, не так ли?

Мгла впилась в кожу и пригвоздила тело к стене. Она выжидающе смотрела на чародея, надеялась, что поймет, какой он все-таки неблагодарный. Потому что раз дают – бери и не возмущайся.

1

Кусок не лез в горло, хотя наесться перед дорогой – святое дело. Зденка принюхивалась к плошкам, всматривалась в ягодное варево, что Горыня разлил по кружкам, – и удивлялась: не отравили. Но все равно ела с осторожностью и дважды в день забегала к ворожее. Забава цокала языком и бросала косые взгляды. Ничего, потерпит! Зато Дербник теперь мог спокойно вставать и расхаживать по горнице.

Завтра будет третий день, и они наконец-то уберутся прочь из этой проклятой деревни. Правда, Горыня собирался увязаться следом, проводить, мол, чтобы не случилось чего. Зденка клацала зубами от злости. Не нравился ей староста! Да и все остальные – странные, неразговорчивые.

Деревенские безо всякого стыда оборачивались посреди улицы и не стеснялись ни наготы, ни превращения, когда звериная морда переходила в лицо. Страшно представить, какие игрища у них по праздникам! Наверняка гуляют под руку с мавками и поят Лешего кровью.

– Тебе стоит ополоснуться, – заметила Марья. – Побереги себя, Сова.

– Лучше выклевать им всем очи, – скривилась Зденка. – Добраться бы до Хортыни!

– Посадник на их стороне, – покачала головой княжна.

Зденка обомлела и выпучила глаза.

– Это как же?! – вырвалось само.

– Осмотрись, – усмехнулась Марья, – и ты увидишь лавки, печи и украшения, похожие на наши. И речь людская, с хортынским говором. Тоже наша, нынешняя.

Никогда еще Зденка не чувствовала себя настолько глупой. Как можно было не понять, не догадаться, что деревню посреди леса не сохранить без посторонних? Без города или слобод, стоявших неподалеку? Стало стыдно. Есть совсем расхотелось.

Горыня вернулся довольный и принялся хвастаться. Ему удалось раздобыть добротного коня. Марья локтем толкнула Зденку, мол, я же говорила. Староста держал их за глупых девок, раз думал, что поверят. Не Леший же ему коня преподнес!

Отвар с земляникой и малиной остыл, каша по-прежнему оставалась горячей и навевала невеселые мысли. В княжеском тереме ее подавали редко – по праздникам и во время обрядов, когда люд веселился и славил богов. Но в деревне никто ничего не праздновал. Ай, тьфу!

Зденке стало плохо от собственных мыслей. Может, у них другая пища давно закончилась, а она тут думает невесть что. Стоило бы показать благодарность, а не жевать с таким лицом, будто хозяин подал им жимолость.

Горыня же светился от гордости и разошелся так, словно целый век не хвастался перед молодицами. Княжна кивала, улыбалась и пила, и лучше бы это была показная вежливость, как принято у всех родичей Мирояра, бояр и всяких купцов. Хитро: Марья сама же заметила неладное, а теперь спокойно ворковала с Горыней. Сразу видно – выросла в тереме. У Сытника-то споры, недомолвки и ссоры решались иначе – кулаками, ножами, стрелами, реже – хмелем. Да, князьям и – особенно – их дочкам не положено биться. У великих белоручек все всегда было сложнее.

– Пойду проведаю Дербника, – Зденка вытерла руки о рубаху и, оставив недоеденную кашу, вышла из горницы в сени, а оттуда – к захудалому двору.

Кривая луна висела в небе, через несколько дней станет полной, круглой, словно хлеб у хорошей хозяйки. Вокруг нее рассыпались огоньки, точно стежки Мокоши. И ни облачка. Может, Мать укрыла кроны одеялом и спрятала Дикий лес от злой сестры?

Зденка минула тын и зашагала к избе ворожеи. Сердце забилось быстрее из-за неясной тревоги. Жутко, когда впереди ни одного оберега от нечисти, ни одного окошка, где горела бы свечка или лучина. Горыня говорил, что перевертыши редко жгут огни, ведь звериные, птичьи глаза хорошо видят в темноте.

И все же Зденка чувствовала себя голой. В лесных оборотнях текла кровь Велеса, почти не смешанная с человеческой. Среди них простая сова, привыкшая к теплу, мясу, двум ногам и рукам, – выродок. Такую и убить не жалко, лишь бы род не позорила.

Недаром чутье подсказывало: глядят чужие глаза невесть откуда, нелюдские, оценивают, как движется, что делает, о ком волнуется, выжидают, решая, схватить или отойти, чтобы не мешать. Оно и понятно – не доверяли перевертыши чужакам.

Зденка постучала в дверь. На другом конце деревни завыл волк. Видать, вернулся с охоты или, наоборот, собирался в лес за добычей. Ему вторили еще двое. С дерева, стоявшего неподалеку, сорвался филин и с уханьем взлетел в небо.

Сердце заныло. Как же страшно! А вдруг пугают нарочно? Пытаются сказать, чтобы убирались подальше и забыли дорогу в деревню. Зденка и рада бы – осталось пережить ночь и выехать на заре.

– Снова ты, – Забава открыла дверь и впустила ее. – Бегаешь словно к помирающему.

– Я волнуюсь, – она старалась говорить спокойно. – Мне не все равно, что происходит с моим, – поджала губы, – братцем.

Ворожея усмехнулась. Зденка собрала волю в кулак и пробежала сени. Неважно, что знала и думала Забава – лишь бы не болтала лишнего.

– Вернулась, – Дербник сидел на лавке и допивал очередной отвар. Заговоренная вода вместе с травами творила чудо: еще вчера он был бледным, а теперь от слабости не осталось и следа.

– Ага, – Зденка устроилась рядом. – Хорошо, что ты живой.

Ай, вот ведь язык! Хотела сказать, мол, рада, ведь тревожилась сильно, но отчего-то не смогла. Не потому ли, что Дербник поправил рукой спутавшиеся кудри и в упор взглянул на нее? Ну что за очи, а! Так и переливаются медом.

– Скажи мне, – начал он, – что такого тебе наобещал Пугач?

– Ничего, – огрызнулась Зденка. – Ничего, веришь ли!

Дербник покачал головой и отвернулся. Не поверил.

– Я видел, как вы уходили в город. А потом ты начала вертеться вокруг него так, словно хотела выпросить что-то или ждала одобрения.

Про птичий день он умолчал, и на том спасибо. Зденка не знала, что ответить: да, она вилась возле Дербника, иногда чуть больше, чем следовало. Сказать правду – засмеет и начнет сторониться.

– Да, уходили, – она прикусила губу. – Да, Пугач хотел, чтобы я следила за княжной, но уехала я по своей воле.

– Зачем? – удивился Дербник. – Разве тебе не жилось спокойно в тереме? При князе да в тепле!

Забава засмеялась, и это стало последней каплей. Зденка шикнула на нее и… замерла. Они находились посреди леса, в деревне оборотней, а впереди стелилась нелегкая дорога в Хортынь, а в Хортыни – путаница с посадником и еще невесть кем. Дербнику и Марье придется нелегко, да и ей достанется. Зачем тогда усложнять? Вешать еще одну ношу, мол, на, тащи этот мешок, да без волокуши[40]и не вздумай жаловаться – сам нарвался.

– Чутье, – невозмутимо ответила Зденка. – Испугалась за вас, веришь ли! Думаешь, хорошо мне в птичнике зерно клевать, пока сердце в ребрах скачет!

– Ежели так… – в его голосе мелькнуло сомнение, – славно. Я рад твоему беспокойству.

Дербник глотнул отвар, поморщился и поставил кружку возле лохани с водой. Хоть бы поверил!

– Как княжна? – теперь он смотрел иначе, с нескрываемым любопытством. – Жива, цела, сыта?

Зденка сдержалась, не выругалась, хотя сердце болезненно сжалось. Конечно, ей не сравниваться с Марьей – та и в обносках держалась гордо, а голос и говор у нее словно медовое варево.

– Славно, – пришлось отвести взгляд. Краснеть, бледнеть, казаться то злой, то тихой за одну лучину Зденке не хотелось. Это в птичнике можно было отмахнуться, мол, Сытник загонял или кровавый хмель голову закружил, а здесь – как в голой степи: все видно. И Забава ехидно усмехается. Вот же навья девка!

Про Марью Дербник расспрашивал осторожно. Пытался показать, что не волнуется, но Зденка видела румянец на щеках, слышала, как его пальцы стучат по лавке. Кого этот глупец пытается обмануть? Тут с первого взгляда прочесть можно!

– И это еще у нас дикие порядки, – хмыкнула Забава.

– Ты о чем? – повернулся к ней Дербник.

– Да так, – махнула рукой ворожея, – вспомнилось кой-чего, когда еще девкой бегала.

Зденка рыкнула, вложила все свое отчаяние в кулак и стукнула по стене. Изба выдержала. Забава отвернулась и занялась травами, а Дербник покосился с недоумением.

– Тяжело, – отрезала Зденка. – Не один ты переживаешь.

Тут не поспоришь. Разговор и без того был выматывающим. Сил оставалось мало.

В воздухе запахло мятой. Забава зажгла тонкую охапку и принялась расхаживать по горнице, очищая ее от дурного. И от Зденки со своим ее волнениями. Намек был явный.

– Отоспись, пожалуйста, – сказала она Дербнику напоследок и с облегчением покинула избу.

Странное чувство: вроде тянет так, что жить не можешь, а как присядешь рядом – так захочется вскочить и побежать. Может, Зденку со зла приворожили? Надо будет спросить у Любомилы. Их ведунья справится: успокоит, очистит сердце и вырвет оттуда ноющие комки.

Жаль, раньше не решалась – боялась признаваться вслух и думала, что справится сама.

2

Холод вырывал из сна несколько раз. Дивосил выныривал из мрака в сырой поруб, выдыхал и уходил обратно, возвращаясь в Ржевицу.

Цепкие руки мертвецов хватали его. Полусгнившие тела шли вперед, пытаясь дотянуться – дотронуться до ноги, головы, лица, груди, посмотреть в глаза и спросить: «Почему? Почему ты, а не мы?!»

Это было несправедливо. Дивосил и сам понимал, но не мог ничего сделать – так и стоял на вышине. Воины плевались кровью, кричали, пытались пронзить стрелой, но ничего у них не выходило. Мертвым не задеть живой плоти, не растерзать ее, не растащить по кускам.

– Гнилое семя! – кричали отовсюду. – Гнилое семя! Под серп, под серп надо!

Серп? Тот, что у полуденниц? Кажется, Дивосил видел его раньше, хотя никогда не сталкивался с полевой нечистью.

– Под серп! Под серп! Под се-ерп! – вопли переходили в шипение.

Воины рассыпались и превращались в змей. Ползучие гады пучили глаза и подбирались к ногам, копошились. Еще миг – заберутся под рубаху и искусают. Дивосил смирился. Внутри не было страха – одна лишь покорность.

Хватит с него жизни. Сыт по горло. Пусть сгрызают.

Лязг железа заставил проснуться. Снова. Лучше бы разорвали.

Дивосил протер глаза и убедился, что ему не послышалось. Где-то сверху и впрямь звенело железо, витязи кричали и переругивались. Наверное, Любомила заметила, что его долго нет, и подняла шум. Глупая мысль, но приятная. Он же простой травник, да и снадобья варил не самые крепкие.

Звон стих. Над решеткой показалось обеспокоенное лицо воина в багряном плаще. Княжеский, значит. Как странно! Неужели Мирояр озаботился? Дивосил с удивлением смотрел, как тот открывает решетку и скидывает лестницу из веревок.

Лезть по ней – то еще удовольствие. После долгого валяния на соломе тело слушалось плохо, совсем занемело.

– Живой? – воин осмотрел Дивосила. – Славно.

Чародейские стражники стояли поодаль, опустив головы. Не нравилось им позориться перед княжескими воинами, хотя тех было всего трое.

– Что случилось? – Дивосил прошелся, разминая ноги. Тяжело, оказывается, сидеть в порубе. Кровь стынет, застаивается, а после освобождения как потечет, как побежит – аж все тело скрутит!

– Сам узнаешь, – воин отмахнулся и направился к выходу.

Дивосил поспешил следом, стараясь не отставать. Кажется, прошел день, может, два, не больше, и все это время он был в полубреду. Зато стало понятно, почему боги не приходят к людям: не каждый выдержит такую встречу. Поговоришь пару раз – и потеряешь сам себя, заблудишься в междумирье и утонешь, став похожим на навей.

Во дворе у Руболюба ничего не поменялось, зато за воротами их ждал Пугач, бледный и настороженный. Поджав губы, он кивнул витязям и вручил каждому по две серебрушки. Дорого, слишком дорого! Проще было взять нового травника в терем.

Когда стражники скрылись за поворотом, довольные платой, Пугач схватил Дивосила за горло и злобно прошипел:

– Прекращай глупить, навий ты сын!

Земля ушла из-под ног. Раздраженно выдохнув, он резко разжал цепкие пальцы. Горло защипало, изо рта вырвался хрип, а следом – кашель.

– Боги спасли тебя, – объяснил Пугач, – но ты не ценишь их дар и творишь невесть что. Не тебе одному здесь трудно, мальчишка.

– Я не просил, – едва слышно произнес Дивосил. – Это чудовищно.

– Не сравнивай богов с чудовищами! – рявкнул он. – Мокошь-мать днем и ночью плетет узор с твоей нитью! И ты ей нужен.

Это и впрямь чудовищно: быть выжившим. И раскрывать душу перед не самым хорошим человеком. Казалось, с птичьего праздника минул целый век, перевернувший мир с ног на голову. Тогда Пугач сжигал детей – теперь же он спасает Дивосила и чуть ли не угрозами велит ему жить.

– Я схожу с ума, – пришлось признаться. – Ты не представляешь, как все плывет и переплетается иной раз.

– Не ты один, – Пугач взглянул на него так, будто понимал, чего стоил каждый прожитый день. – Поверь, тебе есть за что держаться.

А вот не верилось! Умом он понимал, что, возможно, ценен для Любомилы и кого-то еще, раз уж вытащили из поруба и пошли против чародеев, но сердце твердило о другом.

Когда они вернулись, Пугач пригрозил, что в следующий раз изобьет до полусмерти. Мол, раз надо вбивать в Дивосила волю к жизни кулаками – значит, вобьет. Почему – не сказал. Наверное, Любомила попросила из сострадания, больше некому. Мысль о князе Дивосил отгонял – у Мирояра хватало забот по самую шею. И он не ошибся.

Когда Дивосил подошел к светлице ведуньи, она налетела вихрем и влепила ему смачную оплеуху.

– Чтоб тебе всю жизнь одну полынь пить, если снова такое учудишь! – воскликнула Любомила.

Еще одно проклятье на его голову. Впрочем, заслуженное. Дивосил не удивился.

– Я напугал тебя, – признал он. – Но меня схватили у капища. Я был не совсем в себе.

– Крысы, – отрезала Любомила. – Ничего, с ними скоро разберутся. Давно пора разогнать эту свору.

Ведунья усадила его за стол и поставила плошку с остывшей похлебкой и отвар с мятой и медом. Неужто ради Дивосила спускалась на кухню? А сама-то ела? Отказаться бы, да только Любомила так глядела, что сожгла бы. Пришлось принять угощение.

Мысли приходили разные. О снах, о видении в капище, о волхве и чародеях. Дивосил не собирался молчать – как только поест и умоется, сходит к князю и расскажет про подкуп. Уж это нельзя так просто оставить.

«И чего ты хочешь добиться? Посеять смуту? – голос, шедший изнутри, был пронизан сомнениями и недовольством. – Будет еще больше раздора и крови, а зима-то не за горами, а?»

Дивосил стушевался. Но нет, молчание – это тоже предательство, пусть и неявное. Князь не любил Совет, но считался с ним, как было принято. А еще Мирояр боялся хваленой чародейской силы. Правда, никто за последние годы не видел, чтобы Совет плел сильные чары – скорее запугивал и пользовался славой. Странное дело.

– Когда будут топить баню? – спросил Дивосил.

– Вечером, – улыбнулась Любомила и добавила: – Это ты верно решил.

– Мне нужно к князю, – задумчиво произнес он. – Есть… кое-какие мысли.

– Только сгоряча не руби, – посоветовала ведунья. – Мирояр нынче мрачнее тучи. Марья-то так и не объявилась. Погоню послали, а толку? Как в прорубь провалилась! Даже моя ворожба ее не видит.

– Мертва, что ли? – удивился Дивосил.

– Если бы! – посетовала Любомила. – Мертвую я увидела б! А тут ни то, ни другое.

Новый рой мыслей закопошился в голове. Что ему пытались сказать богини? Семя, рождение, нить… и ничего про Черногорье! Мокошь ткала новое полотно, без старой войны и склок между чародеями. Дивосил догадывался: что-то станется с Советом, а Огнебужское княжество остановится на достигнутом или обложит их данью.

Вопрос про волхвов отпал сам собой. А вот княжна, потерянная Марья Моровецкая, которой не сиделось на месте, попала в неприятности. Тут одно из двух: либо Мокошь-мать скрыла ее от грядущих бед и унесла в Ирий на время[41], либо ее затянуло к навям и проклятым духам.

– Опять себя пожираешь, – проворчала Любомила. – Не твоя то вина, пойми уже!

– Не может княжий род так угаснуть, – поджал губы Дивосил.

А может, потому война и закончится? Умрет Мирояр, не оставив наследников, а бояре и Совет подчинятся… Кто там нынче у Огнебужских правит? Младеш вроде. Недавно уселся и продолжил дело рода. Ему и подчинятся. Всяко лучше, чем без слуги Перуна жить.

– Не может, – согласилась ведунья. – Вот и я думаю, что Марья вернется или силком приведет кто.

Чуть меньше седмицы прошло. Не такой большой срок, чтобы бить тревогу и разводить погребальные костры, думая, будто княжна погибла вдали. Мирояр будет искать дочь до последнего, пока не впадет в отчаяние или не увидит мертвое тело.

Любомила была права: тут Дивосил ничем не поможет князю. Принесет недобрую догадку, а если та окажется правдой, то… Денег из сундуков чародеев хватит на оружие и пару крепостей. И еще останется на зерно и слюду для окон. При таких богатствах весь Гданец зиму переживет, да и другим городам достанется.

«Пожалуйста, пусть оно окажется правдой и пусть у княжества будет защита», – взмолился Дивосил.

Он так жаждал увидеть несокрушимые ворота и народ, живущий в спокойствии и сытости, что был готов пожертвовать чем-то меньшим. Почти как Пугач.

3

Кап-кап-кап.

Кровь с серпа капала на лоб Марьи и превращалась в бусы и обережную вышивку на рубахе.

– Хорошо ли тебе девица? – раздавался ехидный голос. – Хорошо ли тебе, красная?

Она не сразу поняла, что лежит на горе обескровленных тел. Витязи пали, сражаясь за чужой род. Кто будет держать ответ перед их родами? Только Моровецкие.

Холодно. Зябко. Мерзко. Марья привстала, чтобы посмотреть на молодицу, державшую серп, – и сразу полетела вниз сквозь мглу. Кипучую, гадкую, не желавшую отпускать. Но темнота была вынуждена уступить, ведь без Марьи не закончится это злое время, не прервется нить, которая портила узор, но никак не желала касаться серпа.

Марья очнулась в холодном поту у крыльца. Надо же – окаменела, когда вышла из избы Горыни. Чужая кровь защищала княжеский род, и от этого становилось не по себе. Велика плата за спокойствие Гданеца. Если десяток весен назад их враги утихомирились, то теперь снова нападали и не собирались никого щадить. Отец рассказывал, что род Огнебужских сам не мог решить, что делать: то ли предлагать мир, то ли идти до конца, брать столицу и облагать данью. И кто знает, что хуже: сожжение, жертвы, разруха или медленное уничтожение, с промежутками в несколько лет.

Теперь Марье стало ясно: в войне были замешаны боги, и не с людьми надо говорить, не у чужого рода просить милости, а у Перуна, Велеса и Мокоши.

– Княжна, – тихо позвал Дербник.

– Я в порядке, – тряхнула головой она. – Нам пора.

Березник топтался на месте и фырчал, мол, опять вытащили на холод и заставляют мчать невесть куда. Марья сникла: тело до сих пор болело после долгой дороги. Оставалось надеяться, что путь к Хортыни не займет много времени.

– Долго ехать? – полюбопытствовала она у Горыни.

Староста или держал их совсем за несмышленышей, или не скрывал, что водит дела с городом. Он собирался прикупить кое-каких вещей к зиме, зерна, муки, ткани. Марья чуть не спросила: «Как же ты, друже, потащишь это все через дебри?»

– Как хозяин накажет, – ответил Горыня. – Обещался вывести к вечеру, а там поглядим.

Дикий лес тянулся далеко, аж на несколько волостей. Если зайти и принести добротную жертву князю, то можно было через день выйти с другого конца. Но если Лешему или мавкам не понравится жертва, будешь плутать седмицами. Или наткнешься на болото с лихими марами.

Им повезло. Леший не собирался водить Горыню вокруг да около – видать, ценил старосту оборотней. И за какие только дары? Марья второй день думала о союзе между слугами Велеса и лесным князем. Нечисть могла объединиться только против одного врага – людей. Но почему тогда Горыня помог им? И кем был «он», о котором твердил староста? Неужто Лихослав?

Марья забралась на Березника, Дербник запрыгнул следом, и они тронулись в путь. Впереди ехал Горыня, сзади – Сова. Перевертыши провожали их косыми, злыми взглядами. Если бы не староста – наверняка плевались бы проклятиями.

За околицей светились смарагдовые огоньки: лесные духи следили за чужаками. Они бежали по покрывалам червонных листьев, по сырой земле, просачивались сквозь кусты, что торчали толстыми иглами между деревьев. Горыня повел их по протоптанной тропке, видать, хорошо знакомой.

Свежий воздух щекотал горло, смесь запахов кружила голову. Прелость и хвоя сливались воедино, едва заметно тянуло болотом. Марья одернула себя: не стоило поминать топи! В лесу всякая лихая мысль становится явью, оживает чудищем, оборотнем или огромным оврагом, на дне которого прячется сама Смерть.

Вацлава рассказывала, что заплутавшие люди иногда возвращаются из чаши, но – безумными, с широко распахнутыми очами и бессвязной речью. Неудивительно. Когда перед лицом возникает неведомая чудь или собственный кошмар, поневоле бежишь, пятишься или замираешь в ужасе.

«Ай, глупая, – поругалась Марья, – сказано же: не думай про злое!»

Только тревожные мысли сами пролетали в голове. Не зря учили: от мшистой чащи добра не жди – затуманит голову, заберется в сердце, вырвет его, выпьет всю кровь. Жаден до нее лес, ой как жаден! Марья чувствовала его голод, желание схватить людей, таких теплых и беззащитных, и впиться клыками в кожу.

– Не бойтесь, – отозвался Горыня. – Они сонные, скоро совсем спрячутся и задремлют до весны.

– Ага, и перекусят чье-нибудь горло перед сном, – мрачно заметила Сова. – И хорошо, если наше, а не Марьино.

– Хворь тебе на язык, – выругался он.

Иной раз тропка обрывалась кустами. Горыня цокал языком и поворачивал коня. Березник шел следом, ветви едва задевали копыта. Марья от страха жмурилась и льнула поближе к Дербнику. Жуть какая! Едва ли не вся жизнь проносилась перед глазами. Видимо, испытывал их Леший, проверял, хватит ли мужества преодолеть преграду, с виду простую, на деле – колючую. Так ведь и брюхо коня можно поранить!

Заросли шиповника пламенели по бокам, обнимая клены, дубы и орешники. Тропка снова разделяла их и не пряталась под ветвями. Сердце постепенно успокаивалось. Казалось, еще миг – и тревога растворится. Но не тут-то было: по щеке прошлась еловая лапа, мол, держи, княжна, и знай, что здесь тебе не рады. Марья вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности. А ель словно ехидно усмехнулась, покачав громадными ветвями. Вот бы срезать их серпом, чтоб не хохотали!

– Осторожнее, – осадил ее Дербник.

Марья поморгала и дернула плечами, приходя в себя. Чего это она? С каких пор деревья серпом режут? Подумаешь – ель! Если всмотреться, то диво дивное: засохший шиповник обнимал ее корни, пытаясь дотянуться к иголкам.

Хорс не показывался – прятался за слугами Перуна. Серые тучи расстелились по небу и лениво ползли вдаль. Слаба была Морана – лишь по утрам покрывала землю изморозью и уходила. А может, это Леший не торопился пускать ее в свои владения? Вдруг за лесом бушевала вьюга, а земля крепко спала и набиралась сил до прихода Лели?

Марья поникла. Мысль о долгой зиме огорчала ее. Ни игрищ, ни улыбок – люд ходил бледный, безрадостный, пугливый. Что в захудалой избе, что в княжеском тереме боялись теней, жгли побольше лучин да заморских свечей, а боярские и купеческие дочки прятались, лишь изредка собираясь вместе, чтобы погадать и попытать счастья.

Будь Марья боярышней, тоже радовалась бы, а так – на плечах целое княжество, что зимой жило впроголодь и опасалось врагов. Могли прийти, забрать последнее, увести детей и девок в плен, а еще ведь полюдье! Бояре отправлялись на него с кислыми лицами и привозили все меньше. В этот раз повозка будет скуднее. Чего только стоила потеря Ржевицы с ее полями и лугами! Щедрая земля окружала город, богатая на пшеницу. Жаль, не защитили!

Лучины тянулись медленно, мучительно. Лес сжимал кронами, ветками, колючими лапами, давил, не желал отпускать. Приходилось, да неохотно. Горыня – и тот ругался, когда тропа виляла.

Когда чаща поредела и сквозь ряды толстых деревьев прорезались тропы, у Марьи отлегло от сердца. Выбрались к перелеску! Кустов стало меньше, едва живой травы – больше. В ней замелькали алые поганки – еще один след осени.

Время побежало рекой. Две лучины – и перелесок перешел в поле. Широкая дорога привела их к большаку. Оттуда до Хортыни рукой подать. Город стоял между лесом и скалами, кормился благодаря Ржевице и животине. Теперь, наверное, переживал не лучшую пору.

Черногорье возвышалось над Хортынью коршуном. Светло-серые, точно заболевший Хорс, скалы из песчаников и глины грозно смотрели на путников. С правой стороны их обнимал лесок, не чета Дикому – сплошь кустарники, деревца да трава.

Город стоял у подножья. В старых записях Марья читала, что когда-то Хортынь была вторым Гданецом, но после проклятия захудала. Люди не желали задерживаться в ней надолго, а кто оставался – дичал и понемногу терял все человеческое.

– Да здравствуют боги, – облегченно вздохнула Марья.

– Глазам не верю! – воскликнула Сова, разглядывая горы. – Всем крепостям крепость!

– Матушко-природа, – с уважением произнес Горыня. – То ее владения.

– Не только, – шепотом добавил Дербник. – Надеюсь, ты довольна, княжна.

Дышать возле Хортыни и впрямь было нелегко, как будто тяжелые камни превратились в воздух. В чаще-то свежо, а тут… Непонятно.

– Назад не поеду, – шикнула на него Марья.

В этот миг ее особенно сильно кольнуло неверие и трусость Дербника. Сколько можно сомневаться?! Одно дело – когда Гданец возвышается неподалеку, другое – пройденный путь, долгий и трудный.

Осталось совсем немного, самая малость – разузнать о Сытнике да провести обряд.

Чем больше Марья приближалась к горам, тем сильнее крепла в ней чувство, что надо непременно выпустить чародея на волю. Пусть Совет попляшет, пусть Огнебужские побегут прочь, пусть откроется черная пасть и сожрет всех виновных! О, до чего же тепло становилось на сердце, стоило ей подумать об этом.

Так должно было быть и так будет.

XII

Чародей и горы

Она подводила княжну к краю. Та брела следом покорной овечкой и даже не думала сопротивляться. А впереди – пустота, в которой бушевал черный, колючий вихрь, полный боли и ненависти. Если бы этот вихрь не сводил его с ума, чародей сам бы оттолкнул княжну, уволок ее подальше, за ворота столицы и оставил бы там. Но он не мог. Потому что держаться не было сил. Тут либо прыгать в безумие самому, либо разделить его по частям.

1

Дербник оставил Марью и Зденку на постоялом дворе, наказав Сове следить за княжной и Горыней. Сам он побрел по улицам, надеясь найти харчевню или зеваку, которого можно расспросить. Догадки о страшных обрядах не давали покоя, мысли лезли одна мрачнее другой.

В Хортыни почти не было теремов – сплошь землянки да избы с крепкими тынами. И тишина. Не галдели девки, не гомонили мужики, купцы – и те торговали молча, не зазывали люд поближе, чтобы похвастаться тканями или каменьями.

Дербник потоптался, посмотрел на рядок изб и обомлел. Кое-где вместо коньков и соколов были вороны – иссиня-черные, выкрашенные то ли сажей, то ли чем-то еще. Уж не дегтем ли! Да за такое в Гданеце уже б давно высекли или чего похуже! Он свернул на другую улицу и прошелся, рассматривая крыши, тыны, окна. Коньки и вороны с издевкой косились на Дербника, на некоторых створках он заметил намалеванные перья вместо узоров, не соколиные и не совиные. Какая гадость! Давненько князь Мирояр не гостил в Хортыни! И куда только глядит посадник?!

Он завернул к харчевне, надеясь разузнать, что творилось в городе и не заезжал ли сюда княжеский посланник. У крыльца толпились мужики с кружками кваса. Завидев Дербника, они переглянулись и отошли в сторону.

Внутри было тускло: у одного-единственного стола догорала лучина, там же возился хозяин.

– Да благословят тебя боги, – неуверенно заговорил Дербник.

– А, боги, – словно призадумался хозяин. – Чего надо-то?

Мужик, седой, с редкой бородкой, был на голову ниже Дербника, но посмотрел так, что тот невольно сгорбился. Стало неприятно, аж тело пробрало!

– Из Гданеца я, – он решил не хитрить, – ищу своего друга. Он проезжал тут седмицу назад.

– Был какой-то, – мужик махнул рукой и отвернулся. – Девки галдели чегой-то.

– И куда подевался? – Дербник едва не рыкнул, теряя терпение.

– Та вродь здесь, – хозяин харчевни пожал плечами. – Не съели ж!

– В Хортыни? – Дербник заволновался: вдруг повстречает Сытника посреди улицы?

– Ага, – отозвался мужик. – Но ты не спеши, лучше выпей квасу.

Медяков при себе не было, а разбрасываться серебром или каменьями Дербник не спешил. Не стоило оно того, разве что…

– Скажи-ка, – он наклонился к хозяину и перешел на полушепот, – а не пропадали ли у вас люди?

– Тебя будто вчера из бани старухи вынесли[42], – мужик уставился на Дербника как на умалишенного. – Знамо дело, кого зима губит, кого лес уводит.

Он ухватился за эту нить и принялся расспрашивать, но от него отмахнулись, мол, не хочешь брать квас – ступай своей дорогой. Может, в другую харчевню зайти? Или вернуться на постоялый двор и повертеться там? Дербник с него и начал, да только там все были приезжие, а хозяин отмалчивался.

Стоило выйти наружу, как гомон у крыльца стих. Мужики косились, мол, долго еще будешь бродить поблизости? Расспрашивать их бесполезно. Пришлось свернуть на третью улицу, грязную и совсем бедную. На главной-то хоть избы были украшены и тыны стояли крепкие, а тут – сплошь землянки и помои снаружи.

Чутье говорило Дербнику бежать подальше и не оглядываться. Не зря ведь сказывалось: чем беднее человек, тем больше в нем злобы и ненависти. Здесь его могли убить за одну чистую рубаху или башмаки. Но ведь на людской жадности тоже можно было сыграть, как на гуслях.

Он миновал половину улицы. Чумазые дети, что бегали у тынов, стихали и прижимались друг к другу. Словно Дербник хворь чужеземная, а не простой молодец! Не рады ему в Хортыни. Это чувствовалось в словах, взглядах, да даже в воздухе! Хоть к посаднику иди и с него спрашивай!

Смачно выругавшись, Дербник с облегчением покинул бедняцкую улицу и вернулся на постоялый двор, в корчму. Среди приезжих было легче: никакой злобы, сплошь любопытство да пустые сплетни, что тянулись ниткой из Гданеца. Марья слушала с любопытством, Зденка лишь усмехалась. Кажется, ее веселила наивность княжны.

– Может, поднимемся? – предложил Дербник. Ему не нравилась похабщина, которая долетала до их ушей.

– Выдохни, – ответила Зденка. – А то нависаешь Перуновой тучей.

Он зыркнул на нее и вкратце описал прогулку. Харчевня, грязь, злоба и молчание. Ничего хорошего.

Марья отхлебнула квасу и хотела что-то сказать, но не успела – в корчму зашел до боли знакомый человек. Все трое разом обомлели: седеющие пряди, хмурое лицо, шрам на щеке и меч, один из самых легких и острых в Гданеце.

– Сытник, – прошептала Зденка и опустила голову, как провинившиеся дитя.

Сытник смерил корчму взглядом и прошел к их столу. Дербник сжал руки так, что побелели костяшки. Будут крики с руганью, проклятья и чуть ли не драка. Сытник не терпел непослушания.

– Не сберег-таки, – он устало вздохнул и сел рядом со Зденкой. Та поежилась. – Ну что, кто из вас додумался привести ее сюда, а?

– Не ругайся, – подал голос Горыня, сидевший у соседнего стола. – Ты не выше Мокоши-матери.

– Это была моя воля, – подняла голову Марья.

Сытник протер глаза. Дербник только теперь заметил огромные мешки. Видимо, спать ему в последнее время не приходилось.

– Из этого навоза я вас не достану никакими вилами, – недобро произнес он.

Горыня отвернулся. Дербник, Зденка и Марья непонимающе переглянулись. Сытник цокнул языком и начал рассказывать:

– Давно то было, вы еще птенцами бегали. Мы стояли аж за Ржевицей, ну, с той стороны, – Сытник раздвинул руки, показывая, насколько далеко находилось войско, – сеча за сечей. Мы не сразу поняли, что чародеи колдуют против нас. Наши же чародеи, представляете? Вот и я не представлял! И начался ужас. Старший приказал отступать в лес, не все послушались, эх! – он тяжело вздохнул. – В лесу нас настигли. Меня ранили, там я и упал. Очнулся уже у них, – Сытник указал рукой на Горыню. – Залатали, вишь. От тамошних волхвов я узнал, что горы уже не держат чародея, но выпустить его на волю может та кровь, которая вплетена в проклятье, – Сытник многозначительно взглянул на Марью. – Говорили, он будет звать ее, и чем сильнее рушатся камни, тем громче будет зов. Так и сказали, мол, придет однажды, не выдержит.

Зденка разинула рот, Дербник застонал от досады. Не зря повторял княжне, что надо поворачивать! Вот ведь упертая!

– Погоди, – помотала головой княжна, – нам нужна не только моя кровь? Объясни.

– Сгодится любая из тех, кто проклял, – встрял Горыня. – Что твоя, что старших чародеев. Твоя, пожалуй, понадежней будет.

Он усмехнулся. У Дербника зачесались руки. Проучить бы поганца!

– Но я не видела волхвов в деревне, – с сомнением отозвалась Зденка. – Ты что-то путаешь.

– Померли они, – отрезал староста. – Других не нашлось. Если бы мальчишка не сбежал…

– Мальчишку оставь в покое, – недобро прищурился Сытник. – Наш он уже.

– Прихвостень княжеский, – буркнул Горыня и отвернулся.

– Что за мальчишка? – оживился Дербник.

– А, – махнул рукой Сытник, – Пугач. Сынишка волхва. Он-то и напредсказывал всякого, а потом сбежал. Не захотел служить Лешему.

Дербник схватил кружку и сделал несколько глотков кваса. Марья и Зденка сидели и ошарашенно смотрели то на Сытника, то друг на друга. Пугач вырос в оборотничьей деревне, предсказал появление Марьи, которую уже давно завывали в горы, а потом убежал, полетел следом, решив служить не лесному князю, а Моровецкому.

Выглядело как мерзкий, совсем не напевный сказ кощуна.

– Да чтоб меня! – не выдержала Зденка. – Что еще ты скрыл, а?!

– Вам и этого не было положено знать, – шикнул Сытник. – Но раз уж ввязались, то лучше так.

Никогда еще желание напиться не бурлило в Дербнике так сильно. Хотелось забыться, раствориться в воздухе или стереть себе память, а после очнуться в Гданеце – и чтобы все было как прежде.

– Ты сам вызвался ехать в Черногорье, – Марья усмехнулась. – Кому ты служишь, Сытник?

– Будь моя воля, вернул бы тебя к отцу, – он со злостью покосился на княжну. – Но ты откликнулась на зов и теперь вряд ли поедешь в Гданец.

Вывернулся славно, ничего не скажешь.

А вот Дербник уже мало что понимал – догадывался лишь, что посадник тоже знает про оборотней, помогает им. А может, нить тянется аж из столицы? Он не удивился бы, если бы вдруг посреди харчевни появился Пугач и сказал, что время освобождать чародея и идти на врага с новым войском, которое вот-вот вырастет из ниоткуда.

Поразить его сильнее могло, разве что, явление богов, но это уж совсем за пределами всего возможного. Марья теряла голову из-за чародея, а Дербник – из-за Марьи. Вот ведь глупец!

Он вышел из-за стола, едва сдерживая волну злости. Так хотелось пнуть лавку или запустить кружку в стену. Вранье, недомолвки, проклятья – все смешивалось и заставляло сердце кипеть от негодования. Пусть скачет вместе с Лешим и навями!

Дербник подошел к хозяину харчевни и попросил налить крепчайшего варева, такого, чтобы душа пустилась в пляс с первого же глотка.

2

Воронята косились на Дивосила с любопытством. Хоть Любомила и объяснила, что им стоит сидеть тихо и не совать носа дальше двери, дети оставались детьми. Они засыпали ведунью вопросами, катались по постели, всем своим видом показывая, насколько скучно им в светлице.

Дивосил надеялся на Пугача. У него было время найти верное средство и спасти птенцов. Тем более что дети не помнили про Лихослава, да и кто запомнит слова, сказанные в бреду?

– А когда мы полетаем?

– А можно превратиться?

– Когда нас начнут готовить к полетам?

Лучше бы они продолжали спать. Дивосил устал повторять одно и то же, поэтому продолжил молча смешивать мяту с одолень-травой. Славное снадобье получится: и сердце успокоит, и тело укрепит. Самое то для тех, кто прошел через пламя и впервые обратился.

– Иглу в мешке не спрячешь, – тихо проворчала Любомила. – Особенно если она вертится с шумом.

Ее слова отзывались болью. Ведунья выплетала оберег из еловых веток для недобрых гостей и гоняла сенных девок с поручениями. Сама же – ни шагу за порог, как будто боялась или ждала беды.

Воронята галдели, обсуждая княжеский терем и самого князя. Думали, у него горы дивных чудес в сундуках, а в опочивальне зачарованная клетка с чаро-птицей, что умела предсказывать будущее. Дети! Дивосил не выдержал и мягко улыбнулся. Такие разговоры приходились ему по душе. Добрые слухи, наивные сказы отдавали позабытым теплом. Он и сам ведь когда-то был ростом с деревце и не повзрослел бы так быстро, если бы чужаки не выкосили весь род.

– Дивосил, – окликнула его Любомила, – не уходи.

«Не ступай во тьму, не буди чудовищ. Этим ты не сделаешь себе легче», – сказала ведунья вчера, когда он хотел подремать на лавке, но боялся закрыть глаза.

Вечером предстояла встреча с Мирояром. День назад Дивосил был уверен, что князь его выслушает – теперь сомневался: а надо ли? А что, если все давно уже знали про чародеев? Может, своими словами он только испортит чужой заговор или накличет беду? Не поверит же Мирояр травнику, который не пробыл в столице и месяца.

Из мыслей Дивосила вырвали крики во дворе. Он выглянул в окно вместе с Любомилой и замер от ужаса: княжеские воины и оборотни из птичника дрались с чужой стражей, которую возглавлял Руболюб. Последние проигрывали, но чародей не собирался сдаваться – он переплел пальцы и, кажется, нашептывал что-то.

Над головами воинов выплеталась пламенная сеть. Рухнуть вниз она не успела – налетел угольный вихрь и мигом поглотил ее. Руболюб начал испуганно оглядываться и заметил в стороне Пугача.

– Мальчишка! – взревел чародей.

– Осмотрись, – фыркнул тот, указывая на перебитую стражу. – Пойдешь против всех один?

– Ты заплатишь! – шикнул Руболюб. – Я украшу твоей головой свой терем!

Пугач ухмыльнулся. По его приказу воины схватили чародея и увели в княжеский поруб. Дивосил облизал пересохшие губы: не миновать теперь беды. Совет наверняка потребует казни Пугача, а там доберутся и до воронят. Или отправят весть Огнебужским – и те утопят Моровецкое княжество в крови.

– Мне нужно увидеть князя, – Дивосил взглянул на Любомилу.

– Мирояр не станет вмешиваться, – ведунья с сочувствием посмотрела на него. – Бездействие, мальчик, – это тоже выбор. И князь его сделал.

– Что ты говоришь? – Дивосил ахнул.

– Наш князь утонул в страхе и сомнениях, – Любомила отошла от окна и села на лавку. – Он поедает себя с молодых лет, а уж когда все снова разгорелось… Э-э-э!

Ведунья махнула рукой и принялась перебирать бусины на ожерелье. Воронята повскакивали и потянулись к Дивосилу. Еще больше вопросов и суматохи! Попробуй тут не сойти с ума!

– Но их же подкупили! – он не выдержал и уставился на Любомилу, требуя объяснений. – Как можно закрывать на это глаза?!

Ведунья погладила Дивосила по пшеничным волосам, словно ребенка. Кажется, она пыталась донести до него что-то, что находилось за гранью понимания.

– Мирояр действовал исподтишка, – ответила Любомила. – Пока не слег.

Дивосил моргнул. На миг ему показалось, что светлица перепачкана кровью и грязью. Вот насколько людская ненависть пропитала терем! Даже покосившиеся избы Ржевицы показались чище!

За стенами шумело. Сенные девки, служки, мужики бегали туда-сюда, отдавали какие-то приказы, кланялись витязям, купцам и боярам, прятали детей и белолицых молодиц, что высовывали любопытные носы из опочевален. Гудело отовсюду: сверху – уговаривания, мол, милая, пойдем с нами, нечего тебе ходить по терему; снизу – ругань черни; сбоку – тяжелые шаги, что приближались с каждым мигом.

Любомила оживилась. Дивосил уставился на дверь в ожидании самого отвратительного исхода. Каково же было облегчение, когда он увидел Пугача!

– Надо много целебных снадобий, – бросил тот. – Чтобы кровь останавливали, сгоняли боль… Много, понимаешь?

– Лопнуло-таки терпение, – вздохнула Любомила.

– Тут у любого лопнет, – отмахнулся Пугач. – Приглядите за птенцами.

– Куда денемся, – отозвалась ведунья. – Но ты все ж постарайся не проливать чародейскую кровь.

– Моя кровь ценнее их, – подметил он. – Даже ты не представляешь, насколько.

– Гордец, – цокнула языком Любомила. – Ступай уж! Сказал первое слово – говори и второе, пока самого не сожрали.

Пугач кивнул и ушел. Дивосил успел заметить, как крепко он сжимал рукоять меча – готовился, видать. Любомила закрыла дверь и метнулась к столу, проверяя запасы. Трудиться они будут долго! Встреча с князем больше не казалась нужной. Если Мирояр знает о предательстве, то Дивосил лишь потеряет время.

– В постель! – приказала Любомила птенцам. – И не вздумайте шуметь.

Один из воронят показал ей язык, но все же спрятался под покрывало. Хорошо, что не лето, иначе точно не усидели бы. Попробуй загони детей в избу, когда вокруг сверкают цветы, шелестят деревья и звенят птицы!

Ведунья вытащила миски с запасами трав. Дивосил подошел к ней. Вместе они начали складывать смеси: мята и ромашка – от боли, крапива, подорожник – чтобы останавливать кровь, шиповник и корень одуванчика – для бодрости. Все нужно было растолочь, вымешать, половину завернуть в тканевые мешочки, еще половину – отнести на кухню, залить там водой и оставить в печи.

Удивительно: как только Пугач отдал приказы, Дивосил почувствовал облегчение. Такое, словно стал рыбой в реке. Приготовить, отставить в сторону, положить уже готовое у порога, чтобы не пришлось искать, следить краем глаза за воронятами, поглядывать в окно – и так по кругу. А где-то уже летели головы. Люди одного княжества – княжества, что проигрывало войну – резали друг друга. Впрочем, это уже перестало удивлять.

Он помнил слова двух богинь, но их смысл начал понимать лишь теперь. Мокоши-матери понадобилась кровь в узоре, много крови, чтобы та залила все полотно и стерла с него грязь. Ведь то же самое собирался сделать Пугач – очистить Гданец, залить детинец кровью предателей, пока не стало слишком поздно.

3

Под вечер ливень накрыл Хортынь. Звездное покрывало спряталось за тучами, из которых сыпались иглы. Они стучали о крыши, землю, деревья, тыны, рассыпаясь на множество капель.

Говорят, в сырую погоду нечисть особенно сильна. Русалки могут выйти из речки и объявиться посреди города, шлепая босыми ногами по лужам, упыри – вырваться из могил и постучаться или завыть жалобным голоском, напоминающим плач ребенка. Но больше всего в Хортыни боялись теней – предвестников бед и горестей.

Тени лишали людей разума, топили в безумии, а иногда утягивали вместе с телом в неизвестность. И тогда живой человек бледнел, умирал и сам становился тенью, вечно голодной, уставшей и беспокойной. Тени служили чародею. Через них он смотрел на мир, напитывался силой и чувствовал хоть что-то человеческое. Во всяком случае, так говорил Горыня, а Сытник лишь кивал и изредка бросал хмурый взгляд на Зденку. Не доверял.

Когда полил дождь, в харчевне стало совсем тесно и им пришлось уйти в спальню, узкую, пыльную, темную, с парой лавок и соломенными мешками. Дербник остался пить и не слушал Зденку, а Горыня и Сытник повели Марью вверх, усадили на лавку и принялись говорить. Зашли издалека – вспомнили про тени, – а теперь потихоньку приближались к чародею.

Мир переворачивался. За одно упоминание Черногорья в Гданеце могли избить плетьми, чтобы неповадно было, – здесь же Сытник расписывал про Совет, про то, как сколько-то столетий назад некоторые волхвы отделились от остальных и укрепляли не столько служение богам, сколько собственные силы. А потом появился Лихослав, выскочка, чей голос мог заглушать чародеев, а дальше все сделал простой человеческий страх.

– Вот только никто не ожидал, что за него вступятся боги, – злорадно ухмыльнулся Горыня.

– Они и без того злились на чародеев. Те ведь совсем отступили от служения, – добавил Сытник. – А тут, вишь, лопнуло терпение.

Зденка уже знала, куда они клонили. Это читалось в их взглядах. «Освободи чародея, княжна, дай несколько капель крови, проведи обряд». Как будто лишь от него зависел исход войны!

Нет, конечно, боги были великими, да и чародей где-то там рядом стоял, но нельзя же все перетаскивать на их плечи! Зденка верила, что Марья, став княгиней, смогла бы добиться мира и без посторонних – чтобы не сказать потусторонних – сил.

Если слуги этого Лихослава утаскивали людей в неизвестность и обескровливали тела, то что мог сделать сам чародей? Озлобленный из-за заточения, просидевший триста лет во тьме… Ну нет, паршивый задум! Проще отправить весточку Огнебужским и переговорить, подумать о том, сколько еще крови прольется и как остановить ее, да не время, а раз и навсегда.

Зденка прикусила губу и бросила взгляд на Сытника. Хозяин птичника, статный витязь, что пережил не одно сражение… Ужасно смотреть, во что он превратился! Как будто его опутали тени и заставили поверить во что-то странное и жуткое! Сытник учил Зденку сражаться, держаться на ногах до последнего и уклоняться во время боя. Он же находился по правую руку от князя и помогал ему. А что теперь? Древние сказы, чародей, обряд – и ничего разумного.

– Не соглашайся, княжна, – она поправила налучье и уставилась на Сытника. – Это дела людей, не богов.

– И уж точно не твои, – Горыня с недоверием осмотрел Зденку и отвернулся. – Ничего худого нет в том, чтобы человека на волю выпустить.

– Человек не стал бы пожирать людей, – она не отступала – надеялась, что Марья очнется и поймет, как сильно ошибается. – Может ведь хуже стать!

– Может, не может, – Сытник поднял голову, словно спрашивая богов. – Так бесконечно решаться можно, а войска вот они, под боком. Проскачи лучину – сама увидишь.

– А ненависти в них столько, что на целое княжество хватит. – Горыня добавлял веток в костер. – Думаешь, только ваших покосило войной?

Марья внимательно слушала каждого. Она готовилась принять решение. Какое – пока неясно. Нет, Зденка понимала, зачем они притащились в Черногорье, но эти уговоры ее настораживали. Как будто проклятый чародей нужен кому-то другому. А может, Лихослав давно уже помер в скале, и Совет искал лишь повод отстранить Марью от княжеских дел, а тут – почти переворот!

Но Сытник, точно завороженный, повторял одно и то же! У Зденки аж заскрипели зубы – так хотелось подойти, взять за грудки, хорошенько встряхнуть, взглянуть в ясные очи и спросить, мол, не ошалел ли ты, друже. Не хватало лишь Пугача, чтобы тот покачал головой и объяснил, что Сытник сошел с ума, или, наоборот, подтвердил его слова. Тогда бы стало понятно: весь мир катится невесть куда.

– Я услышала вас, – подала голос Марья. – Мне нужно время.

Сытник устало вздохнул и качнул головой.

– Нет у нас времени, княжна. Погоня со дня на день будет здесь, и не столько Мироярова, сколько чародейская. А уж Совет своего не упустит. Эти псы на что угодно готовы, лишь бы не менять старые устои. Оно ведь как, – он перешел на шепот, – чем дольше длится война, тем толще у них скрыни. Во!

– Мы можем спрятаться в лесу, – встрял Горыня. – Да только потом ведь все одно придется ехать в город.

Марья оглядела Сытника, Горыню, Зденку и поджала губы. Видимо, не собиралась отступать.

– Завтра утром, не раньше – твердо произнесла она. – А теперь я хотела бы передохнуть.

Мужики сразу поняли, что к чему, и поспешили уйти. Горыня вышел за порог молча, Сытник же поклонился, отдавая должное Марье. Зденка осталась. В конце концов, спальня была для них троих, а если понадобится, то княжна ее выпроводит.

Надо же, как все начиналось и как заканчивается! Недавно они парились в одной бане, сидели за одним столом и чуть ли не разговаривали по душам (ух, до сих пор вспоминалось с трепетом!), а послезавтра Марья займет свое место и Зденке придется кланяться в пояс при каждой встрече с ней и одергивать себя, мол, где ты, а где она. Жаль.

Впрочем, Дербнику станет еще хуже, и от этой мысли пришло злорадство. Если обряд пройдет как надо, а чародей согласится выполнить желание в обмен на свободу, в княжестве настанет мир, а к терему сбегутся женихи. А дальше плач, пир, проводы невесты – и Марья станет воспоминанием. Зденка с трудом верила в такой исход. Издалека он казался ей слишком спокойным, добрым, словно песня кощуна.

– Что предлагаешь ты? – княжна встала и медленно прошлась от лавок к соломенным мешкам.

– Мы не знаем, что там запрятано, – осторожно начала Зденка. – Оно посылает тени, которые творят зло. Думаешь, за триста лет он сохранил рассудок?

– Боги на его стороне, – задумчиво произнесла Марья.

– Молчание богов может говорить о разном, – возразила она. – Я думаю, Сытник и сам не знает, кто или что засело в этих скалах. Просто он отчаялся и хочет сделать хоть что-то.

– Я понимаю его, – усмехнулась княжна. – Хуже уже не будет. Вам не стоит волноваться.

– Ну-у, – протянула Зденка, – я бы не доверяла им с Горыней.

Марья села на лавку и призадумалась. Она замерла в шаге от неизвестности, от ее решения зависела судьба княжества. Море нитей переплетались и могли оборваться мигом. Пугач, бояре, советники непременно помогли бы, подсказали, что нужно сделать да как. Князья ведь без них не справляются, это известно всем. А у Марьи – девка, что не смыслит в подобных делах, и хмельной Дербник. Зденка чувствовала: будь она поумнее, нашла бы нужные слова, уговорила бы княжну угодить и тем, и другим, может, как-то приплела бы Совет, ведуний… Да хоть оборотней из лесной деревни!

Зденка вспомнила, как подслушивала их с Дербником разговор, когда тот говорил, что Марья не вправе отвечать за целое княжество в одиночку. Княжна его не послушала. Да и теперь она не спешила к посаднику, чтобы просить помощи. Неужели первая попавшаяся под руку девка важнее? Вряд ли.

– Мы всегда можем вернуться в Гданец или схорониться в лесу, – Зденка попыталась ее обнадежить. – Ты выживешь, княжна, обязательно выживешь!

Последние слова выпорхнули из сердца. К счастью, она вовремя прикусила язык и не сказала большего. Не хватало еще лезть к княжне со своими переживаниями и навязчивой заботой!

– А другие будут гибнуть за нас, – Марья нахмурилась. – Нет, Сова, так не годится.

Вот ведь как! Она ждала. Надеялась, что кто-нибудь подтолкнет, одобрит. А советы, что шли вразрез с ее волей, только мешали. Осознав это, Зденка разозлилась и выпалила:

– Если ты уже все решила, зачем спрашиваешь?!

Марья промолчала. Ждала похвалы – получила упрек. Не к той она обратилась, совсем не к той. Как же не вовремя напился Дербник! Он бы княжну поддержал, утешил… Ха, утешил! Зденка чуть не рассмеялась.

– Оставь меня, – наконец сказала княжна. – Хочу побыть одна.

И пожалуйста. Место для ночлега найдется, да и Дербника стоило пристроить. Сердце предательски ныло, хоть Зденка и гнала это чувство подальше, стараясь даже не смотреть в ту сторону.

Хорошо бы им всем найти покой, а не бегать друг за другом в тревоге.

XIII

Пробуждение

– Зависть – лишь хитросплетенный морок, – хмыкнул чародей. – Но даже этой силой можно воспользоваться.

– Не учи меня, мальчик, – глаза богини полыхнули яростью. – Ты был слабостью сестры. Из-за тебя она становилась похожей на людей.

Пробыв много лет в пещерах, среди теней и духов, которые давно разучились говорить и походили на камни, он начал догадываться, по чьей воле его заперли на самом деле.

– Ты видел, да? – смешок прокатился по пещере и разбился о стену. – Она пыталась воссоздать тебя в других, хотя бы отчасти. Выглядело… жалко.

– И все же она начала меня слышать. Снова.

Но к счастью ли? Слишком много времени прошло, слишком много сил он забрал у тьмы и, кажется, почти разучился быть человеком. И милость Мокоши могла обернуться болью или безумием.

1

Дербником одолевало отчаяние. Сколько ни старался – без толку. Тянулся к Сытнику, надеялся выбиться в люди и стать кем-то значимым – и вот, пожалуйста, появляется мальчишка из леса и становится выше. С княжной еще хуже, там и надеяться не стоило. Глупец!

Он вливал внутрь брагу, выжигал боль, позволял туману кружить голову. А в корчме весело играли гусляры, развлекая гостей. Отчего Дербник раньше не обращал на них внимания? Потому что глаз с Марьи не сводил, дубина! Истоптался в грязи, а потом с чего-то решил, что Хортынь хмурая и неприветливая. Меньше возле княжны надо тереться! Наслушаешься про тревогу и опасность, а после сам начнешь видеть кругом врагов.

А может, гусляра позвали поздним вечером, когда начался ливень? Кажется, краем глаза Дербник видел, как мужик договаривался с хозяином корчмы, меняя кров и пищу на песни. Или показалось? Ай, да не время голову забивать! Так ведь себя и в могилу загнать можно.

Стало жарко, легко и чудно́. Он оглянулся: парни увлекали девок в пляс и кружили их так, что у тех задирались рубахи и подолы понев. Башмаки стучали об пол быстро, дико, страстно. Вот бы и ему ухватить хорошенькую молодицу. Но где такую возьмешь-то?

– Дербник! – раздался голос Зденки. – Ох, да ты ведь на ногах ровно не стоишь!

Он подмигнул ей и протянул кружку с брагой. Зденка сделала глоток и поморщилась. Да, горько, сперва всегда так, пока не распробуешь.

– И чего вам, девкам, надо, а? – недовольно пробурчал Дербник.

– Это ты о ком? – усмехнулась Зденка и посмотрела на молодиц, что, не стесняясь, прижимались к мужикам и хохотали. На их щеках играл румянец, казалось, еще немного – и начнутся игрища, те, что часто бывают в банях.

Дербник насупился. Делиться со Зденкой сердечными тайнами он не собирался, хотя то был не секрет. Многие в птичнике если не знали, то догадывались, может, тайно посмеивались.

– Тебе бы помять кости, – Зденка взяла его за руку. – Пошли, а то ведь так и просидишь тут мешком.

– Плясать, что ль? – он призадумался.

С ней постоянно приходилось драться, переругиваться, иногда оставаться ночью на забороле по приказу Сытника, а вот плясать… Дербник осмотрел ее: высокая, ладная, с косой, хоть и короткой. А, чем только боги не шутят!

Он глотнул еще браги, поставил кружку на стол и лихо подхватил Зденку. С Марьей, конечно, не сравнится, но тоже сгодится. Не замуж же вести!

Гусляр ударил по струнам и завел новую песню, ярче предыдущей:

Распустила девка косы,

Закружилася, смеясь:

– Ты меня хватай, не бойся,

И ласкай, как ясный князь.

Дербник крепко сжимал ладони Зденки, а та бесстыже хохотала, словно тоже напилась. Вел он плохо и неуклюже, путался, сталкивался с другими девками, а она радовалась. Она то вилась хищной птицей, то с шумом стучала ногами по полу, то подпрыгивала, позволяя Дербнику хватать себя за пояс. И откуда такое рвение?..

Из косы выбились пряди, рубаха прилипла к телу. Зденка провела рукой по вспотевшему лбу, выдохнула и с прежней силой вцепилась в его ладонь. Так странно было чувствовать мозолистые пальцы, смотреть в ее лицо, раскрасневшееся, с ухмылкой. А как она глядела! Словно звала, мол, прижмись поближе, крутани еще раз, а потом подхвати. Если Марья – спокойное озеро, то Зденка – вихрь. Лучница, перевертыш с синяками по всему телу.

Дербник отпустил ее, когда гусляр затянул третью песню, поспокойнее, о несчастной любви лебедицы и витязя. Все-таки она не сенная девка, чтобы вот так, при всех, прижимать ее к себе и целовать в щеки. Поплясали, выплеснули пыл – и хватит.

Дербник вернулся за стол, Зденка уселась рядом и поправляла косу. Сытник всегда советовал девкам стричься покороче. В битвах, путешествиях, да и на службе не было времени беспокоиться о волосах, причесывать их гребнем, ровнять. Большинство слушались – остальные убеждались в его правоте спустя пару драк, шуточных и позволяющих понять: краса – лишь малая жертва.

– Ты мне порой навьей девкой кажешься, – признался Дербник. – То рядышком, то ударяешь, когда не надо.

Зденка ничего не ответила – только пнула его в ногу и отвернулась. Он пожал плечами, мол, как знаешь. Кликать утихший вихрь не стоило, иначе понесет, и не страстно и весело, а зло, больно, с яростным рыком.

Гусли умолкли. Мужики закричали, прося еще, но хозяин корчмы повелел им замолчать и подал гусляру похлебку и квас. Заслужил. Видать, песен больше не будет, кроме дождевой. Ливень вовсю разгулялся и стучался в прикрытые створки, пытаясь ворваться вместе с ветром и прогнать веселье.

Дербник посидел еще лучину. На душе становилось горько, хмельной туман потихоньку растворялся, а за ним шло понимание: Сытник все время врал, а Марья сходила с ума из-за какого-то чародея, которого ни разу не видела.

– Скис, – решила Зденка. – Ладно тебе, пошли спать.

– Не пойду туда, – шикнул Дербник. Куда угодно, но только не к Марье.

– Я сговорилась с корчмарем, – на ее лице проступила легкая усмешка. – Устроимся в соседней спальне.

И когда только успела? Неважно. Хоть что-то хорошее, иначе было бы совсем тошно. Смотреть на княжну хмельным взглядом, злиться, ковырять и без того больное сердце тупым лезвием – и одновременно пытаться заснуть. Издевательство!

Дербник поднялся по ступенькам. Лестница здесь была скрипучая, грубая, без резного кружева, как будто доски скрепили чарами и сложили горой. Не княжеский терем, да и княжна лишь отдаленно напоминала Марью – ту Марью, которая плыла по светлице в шелковых лентах и верхних рубахах, расшитых золотом или серебром, смеялась, словно Леля, и, гордо вскинув голову, говорила с боярышнями, изредка посматривая вниз – на Дербника. Эх, знал бы – ни за что бы не согласился и сам сторожил бы двери.

Зденка взяла его за руку и повела. Он на миг замер, прислушавшись. Внизу гомонил хмельной народ, здесь же стояла тишина. Марья спала у себя или думала о проклятом чародее. Не Дербника же ей вспоминать, в самом деле!

А тот как раз переступил порог спальни и сразу завалился на лавку, желая поскорее заснуть и не помнить ни Марьи, ни чародея, ни Сытника, ни Зденки. Хотя с последней сложно: пристроилась же рядом.

– Может, хоть теперь скажешь, чего увязалась за нами? – пробормотал он.

Вдруг Зденка откроет ему еще одну тайну? Не страшную, но горькую, словно полынный отвар.

– Спи, – она шикнула то ли с раздражением, то ли со злостью. – Тревожно мне было за вас двоих, вот и все.

Опять врала или недоговаривала. Дербник чуял, как Зденка пыталась что-то скрыть, но допытываться на хмельную голову не собирался. Пусть молчит. Наверняка в этом замешан Пугач, куда без него. Отовсюду торчал его нос: этот совеныш преуспел и в оборотничьей деревне, и в княжеском птичнике. Везде обзавелся друзьями и забрался чуть ли не под руку князю.

Дербник перевернулся и уткнулся в спину Зденки. Пугач отобрал у него чуть ли не сестру, а еще он мог попросить руки Марьи. Да, Мирояр откажет, но ведь он мог! Имел право! В то время как другим даже помышлять о подобном нельзя было.

И за это Дербник ненавидел его сильнее всего.

2

Под утро пушистый снег накрыл землю, украсил ветви деревьев и крыши домов. Коньки, соколы, совы и орлы даже в белых одеяниях выглядели грозно, осуждающе. Дивосил их понимал. Укачивая воронят, он успел немного подремать и успокоиться, но через несколько лучин терем снова загудел и их позвали на улицу.

Раненые воины щурились и по-волчьи смотрели на мертвых врагов в синих накидках. Видимо, им тоже надоел Совет. А может, Пугач нашептал чего.

У ворот столпились люди. Одни зыркали исподлобья, другие глядели с любопытством. Ждали, что выйдет князь и скажет свое слово? Напрасно. Если на прошлой седмице он держался, то после исчезновения княжны слег и превратился в подобие себя прежнего. Дивосил смазывал раны и слушал, что говорили вокруг, кого ругали воины, о чем шептались сенные девки и сыны бояр.

Ходили слухи, будто ночью Совет потребовал от князя объяснений, а тот отправил своих людей с приказом перебить чародейскую стражу и схватить Ярину Ясную и Мстислава Огнебурого. Воинам удалось потеснить тех, кто находился снаружи, но они не смогли проникнуть в терема и ушли. А под утро в ворота постучал целый десяток, а то и больше.

Пугач велел с порога убить всех стрелами, но его не послушались – задумали переговорить. Вот ведь глупые! Даже Дивосил понимал: после попытки схватить Руболюба, входящего в Совет, после ночной сечи никто не придет к князю с миром. Иначе чародеи пришли бы сами, а не пожертвовали людьми. Впрочем, они оттягивали неизбежное. Как и в войне с Огнебужским княжеством.

Дивосил вернулся на крыльцо. Хорс еще не вышел на тропку – едва-едва показывался с небесного края. Снег укрывал мертвые тела, сплетая серебро с синевой плащей. За воротами поутихло, люди потихоньку расступались.

Дивосил не сразу увидел, что к воротам подходят чародеи. Возглавляли их Мстислав Огнебурый и Ярина Ясная, двое самых видных и родовитых. Он не знал, сколько из собравшихся входило в Совет, но был уверен: младшие поддержат собратьев и растерзают всех, вплоть до князя.

Воины повскакивали на ноги и сплотились вокруг терема, перевертыши последовали за ними. Пугач встал впереди всех, словно пытаясь загородить остальных. Это казалось смешным: худощавый, бледный, точно сама Смерть, он стремился защитить румяных да крепких воинов в кольчугах, портках, шерстяных кафтанах. Кто-то поправлял поножи[43], готовясь к битве, кто-то проверял надежность брони, а кто-то вертел головой, не понимая, что вот-вот грянет гром.

– Переговоры! – крикнул Мстислав Огне-бурый, бросая Пугачу под ноги белый рушник.

– Наедине, – отрезала Ярина Ясная, прищурившись. – Или боишься?

По рядам, состоявшим из воинов, прокатился рокот. Пугач кивнул с неохотой и добавил:

– Травник будет с нами.

Это он что, про него сказал, что ли?

Почти сразу толпа вытолкнула Дивосила, заставив встать рядом с Пугачом. Он дернул плечами, сгорбившись. В голове вертелись две мысли: «Почему?» и «Боги, какая же это ошибка!» Наверное, чародеи думали так же. Ярина Ясная смерила его презрительным взглядом и бросила:

– Пусть.

Простой травник – хоть помощник ведуньи, хоть приближенный к князю – бесполезен в подобных делах. Почему-то некоторые считали иначе. Пугач поволок его в сени, мимо столпившихся воинов. В их глазах сквозили уважение и любопытство, а вот чародеям они явно не доверяли. Но деваться некуда: двоих – Мстислава Огнебурого и Ярину Ясную – пришлось пропустить.

Пугач остановился посреди сеней. Идти дальше он не собирался.

– Что, и за стол не посадишь? – Ярина Ясная цокнула языком и скривилась.

– Пусть Младеш Огнебужский тебя за стол сажает, – рыкнул Пугач. Его заметно потряхивало от злости.

– Младеш всяко лучше лесного князя, – бросил Мстислав Огнебурый и тут же перешел на шепот: – Оборотни-трусы все равно что предатели, а?

Пугач побледнел. Кажется, чародеи знали что-то, что он скрывал от остальных.

– Что вы предлагаете? – сухо спросил он.

– Ну-у-у, – протянула Ярина Ясная, – ты не мешаешь нам, а мы – тебе и твоим птичкам.

– Объяснись, – буркнул Пугач.

– Неумный, что ль? – она цокнула языком. – Не бродишь вокруг князя, не подговариваешь бояр, сидишь среди своих пташек, мед-хмель пьешь и по сторонам не смотришь, – и через миг добавила: – И про Ржевицу да войну ни с кем не заговариваешь.

Пугач медлил. Его загнали в капкан, но сдаваться сразу ой как не хотелось. Гордость восставала – Дивосил чувствовал это. У него тоже скручивало живот от волнения и обиды. Неужели все закончится вот так?..

Узнай бояре, что за горами прятались оборотни, начнется беда! Поднимется шум, начнут рыть, а Пугача за замалчивание или бросят в поруб, или казнят, и никто не станет долго разбираться. Подумаешь – Леший укрывал! Как будто его разубедить нельзя. Впрочем, до таких мелочей дела никому не будет, главное – найти и наказать виновного, чтобы по всему терему говорили только о нем, а не о странных решениях Совета.

Действительно: нет ничего проще, чем отвести от себя и подозрения, и лишнее внимание, бросив к ногам бояр и дружинников кого-то другого.

Сбоку мелькнула чужая тень. Ярина Ясная и Мстислав Огнебурый обернулись, но никого не увидели. С другого бока – еще одна тень. И снова никого. Зато Пугач едва заметно ухмыльнулся. Чародеи не сразу поняли, что он плетет заклятье.

– Как ты?! – выпучила глаза Ярина Ясная.

Рой теней налетел на нее и Мстислава, сдавливая горло и выкручивая руки.

– Отвернись, – прошептал Пугач Дивосилу.

«Но ведь это переговоры!» – хотелось воскликнуть, да только подобными словами он посеет гнев и злость. Тот словно не принадлежал себе: в пылающих очах отплясывал злой огонь, а пальцы направляли тени, жадные, стонущие, хрипящие. Словно нави или неведомые чудовища, они вгрызались в тела чародеев клыками. Дивосил не выдержал и закрыл глаза. Вовремя – раздался хруст костей. Неудивительно, что Любомила поначалу боялась Пугача! Она сразу поняла, как страшна его тайная сила! Потом привыкла и, может, даже думала, что показалось.

– Если долго взращивать тьму, она рано или поздно захочет вырваться, – произнес тот.

Дивосил открыл глаза и ахнул: он склонялся над обезображенными телами так, словно те еще были живыми.

– Что дальше? – в ужасе спросил он. За дверью-то стояли другие чародеи из Совета. Пусть послабее, потише, но их слова что-то да значили.

– Они пытались на нас напасть, мы лишь защищались, – Пугач покосился на Дивосила. – И ты подтвердишь все, что я скажу.

«Ты действуешь, как Лихослав Проклятый! А еще вы очень похожи лицами», – вертелось в голове. Чутье кричало: рано, этот… человек до сих пор не пришел в себя. Может, это и не он вовсе, а темная сила в человеческим теле? Ведь и птенцов Пугач чуть не убил во время обряда, когда тянулся к чему-то божественному, стараясь уловить дыхание Велеса.

Выглядело как бред или оправдание. Что поделать, если сердце отчаянно желало верить во что-то светлое.

– Одного не понимаю, – пробормотал Дивосил, – зачем я-то тебе сдался?

– Это не мой выбор, – спокойно ответил Пугач. – Тебя приметили наши Матери, с них и спрашивай.

Тяжесть навалилась на плечи, будто кто-то сдавил их с нечеловеческой силой. Он никогда не считал себя кем-то достойным. Почему-то боги впутали его в безумие, где каждый выживший все больше сходил с ума. Возможно, Мокоши-матери и ее сестре, которую называли Темной Матерью, захотелось посмотреть, как долго продержится простой травник, если на него взвалить ношу из войны, власти и знаний.

Закончив возиться с телами, Пугач невозмутимо вытер руки о полавочник[44]Затем потянулся к мертвецам и подоставал оружие из-за золоченых поясов. Резные ножи да меч полетели на пол. Дивосила пробрало. Неужели Пугач понадеялся, что стражники поверят в нападение?

– Ну все, – он отряхнулся. – Сделай, что должно, травник.

А после прошел к дверям и распахнул их. Дивосил застыл в тревожном ожидании: еще немного – и польется людская злоба, что чернее колдовских теней.

3

Едва на улице посветлело, в дверь постучались. Марья не спала – она причесывала волосы гребнем и обдумывала свое решение.

– Заходи, – она развернулась к порогу.

Сытник приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.

– Расскажи мне об обряде, – это была не просьба – приказ. Марья должна была знать, через что пройдет.

– Он начался еще до твоего рождения, – заговорил Сытник. – Каждый год в самую долгую ночь, ночь Великой Матери, оборотни и люди шли к подножью горы и окропляли камни с резами своей кровью. Это ослабляло чары, но не могло их снять. Тебе нужно добавить последнюю каплю, княжна.

– Точнее, – Марья внимательно смотрела на перевертыша, стараясь ничего не упустить.

– Разрежешь ладонь, проведешь по камням – и, почитай, готово, – он оставался невозмутимым. – Огонь и чужая кровь уже подготовили почву.

Выглядело просто, настолько, что аж не верилось. Марья повертела в руках гребень и призадумалась. В летописях про обряд упоминалось мельком – больше про деяния Лихослава и то, что княжество погрузится во мрак, если чародей вырвется на волю.

– Что бы ты сказал моему отцу, если бы я не приехала в Хортынь? – она покосилась на Сытника. Уж больно хотелось подловить его на вранье и потянуть за эту ниточку.

– Я бы сказал, княжна, что враг рвется в Черногорье и дальше, – перевертыш пожал плечами. – Мне пришлось бы вернуться в столицу и ждать.

Неудивительно. Никто не говорил о том Марье, но она догадывалась: если бы не упрямство предков и не жадность Огнебужских, давно бы заключили твердый мир на долгие лета, а не довольствовались бы огрызками жизни без войны. Шаткое перемирие – совсем не то, что спокойная жизнь, когда можно и торговать без преград, и пиры с иноземными гостями собирать не только в Гданеце, а и в других городах.

Сытник не врал. Он оставался верным князю, несмотря на собственные тайны и помыслы. Марья подбирала слова. В обещаниях, клятвах и проклятиях надо быть осторожной: вложишь неправильный смысл – и все разрушится, сработает по-иному.

– Если все так, как ты говоришь, я попробую.

Она отложила гребень и принялась плести косу. Выходило плохо: пряди путались, точно буйные змеи. Сытник делал вид, что не замечал – и правильно. Он не смел указывать Марье даже когда она была одета в простецкую рубаху.

– Ты не пожалеешь, – его голос стал неожиданно мягким. – Я бы советовал начать в полдень.

– Как скажешь, – тепло ответила Марья. – Буду ждать вас с Горыней.

Сытник понял намек и, поклонившись, вышел. Принял бы он отказ? Наверное, попытался бы уговорить. А может, заставил бы вернуться в Гданец и сам занялся бы поисками жениха, да поскорее, чтобы Марья родила ребенка. А его-то уговорить легче.

Нет, все-таки доверять Сытнику было страшно. То ли темнил, то ли недоговаривал, то ли еще что. Вот теперь сиди да думай. Откуда это чувство? Отчего она не желала верить, что обряд пройдет просто? С малых лет внушали: бойся Совета, не доверяй чародеям, не вертись возле их стражи и помни, как велика сила. А тут – всего-то ранить ладонь и провести рукой по камням. Не вязалось со старыми записями.

Марья раздраженно откинула назад косу, подошла к окну и распахнула створки. Хортынь тонула в вязком тумане. Избы затянуло толстой паутиной, молочно-болотной, сырой, пахнущей поздней осенью. В белоснежной пелене бродили смоляные тени, безликие, с когтями и будто бы уставшие. Они не трогали людей – молча скользили мимо, изредка оглядываясь на прохожих. Слуги Лихослава, видимо.

Марью это не удивило. Следовало ожидать, что в Хортыни будет много нечисти и духов, что вились возле Черногорья или выползали из пещер. Да и после оборотничьей деревни и рассказов Сытника нечему уже дивиться.

Одна из теней подплыла к корчме и уставилась в окно. Глаз у нее не было, но Марья отчетливо чувствовала взгляд.

– Ма-ать, – раздался сиплый полушепот, – зове-о-от тебя-а-а.

– Что? – она не поверила своим ушам. – Что ты говоришь?

Руки вцепились в подоконник, крепко, так, чтобы никто не смог схватить. Но тень не собиралась нападать – поплыла дальше и завернула за чужой тын. Марья жадно смотрела по сторонам, но ничего больше не происходило: сонные горожане готовились к очередному дню и не обращали внимания на тени. А может, и не видели их.

«Мать…»

Речь не шла об умершей княгине или о Вацлаве, что находилась рядом с детства. Простой человек подумал бы о Мокоши, но Матерью теней могла быть только Морана. Это ее создания прятались в недрах гор или бродили под покровом ночи в поисках пищи. Пугающая, жестокая, холодная, она правила зимой и с неохотой ослабляла свою силу по весне.

Что, если во время обряда Марье предстоит столкнуться с ней? Нет, идти против богини – это слишком. Матерь поможет или не станет вмешиваться. А может, предостережет? Никто ведь наверняка не знал, что из себя представлял чародей.

– Эй, – из-за двери раздался голос Совы.

Марью передернуло. Надо ведь было настолько уйти в себя, что не услышать стука!

– Да, заходи, – рассеянно пробормотала она.

– Ой-ой, – удивилась Сова, – княжна, тебя что-то напугало?

Город, полный навей, упоминание темной богини, предстоящий обряд. Если подумать обо всем разом, голова пойдет кругом.

– Беспокойная ночь, – отмахнулась Марья. – Тут плохо спится.

– Да, – кивнула Сова. – Сплошные кошмары.

Она тоже выглядела неважно: осунувшаяся, с синяками под глазами, за спиной висел лук. Видать, совсем не чувствовала себя спокойно.

– Где Дербник? – спросила Марья и только после подумала, что, наверное, он лежит с хмельной головой.

– Дремлет, – отрезала Сова. – Могу разбудить.

Вела она себя неприветливо. Из-за кошмаров? Вряд ли. Впрочем, не ей судить княжну. Марья покачала головой, мол, не надо. Ничего страшного не случится, если он отдохнет до обеда.

– Вы мне понадобитесь ближе к полудню, – произнесла Марья твердо, так, чтобы стало ясно: перечить не стоит.

– Хорошо, – сказала Сова. – Я слышала, как приходил Сытник, и решила убедиться, что ты в порядке.

– Сытник меня не обидит, – улыбнулась Марья. – Не беспокойся об этом.

Та с сомнением хмыкнула, но удержалась от ответа. И правильно. Постоянная мнительность – пусть и со стороны – уж очень не нравилась. Это чувство вынуждало раз за разом спрашивать: «А верно ли ты поступаешь?» – и не находить ответа. Как будто открываешь старый ларь, где могут быть сокровища, нави, проклятья или пустота. Чародей мог обернуться чудовищем, божеством, простым безумцем или грудой костей. Не проведешь обряд – не узнаешь и погрязнешь в сомнениях.

– Ступай, – Марья указала на дверь. – Если будут вести, приходи раньше.

Сова скрылась за порогом. Не поклонилась. Что ж, в Хортыни простительно. Чем больше Марья вспоминала себя прежнюю, тем сильнее хотела вернуться в столицу и принести если не мир, то могущество. Показать отцу, боярам и Совету, что с ней нужно считаться, а тот, кто будет морочить голову и врать – отправится в поруб.

По телу разлилось пламя. Прилив сил придал ей уверенности, а в голове зазвенело властное: «Действуй!» Такое чужое для простой княжны и родное – для наследницы. Марья еще раз попыталась заглянуть внутрь себя. Может, в этот раз удастся увидеть правильный путь?

Мгла сочилась золотом и играла с разными нитями. То были чувства: любовь, благодарность, злоба, гнев, боль, отчаяние. Последнее она смаковала, обнимала цепким вьюном и улыбалась. Сколько всего сокрыто в одной девице! А казалась ведь такой невзрачной, простой, похожей на других, бестолковых и горделивых.

– Наконец-то ты пришла ко мне, дитя, – она ядовито улыбнулась и обняла Марью. – Не позволяй страху и сомнениям сбить себя с дороги, не дай им отделить твою волю от моей.

Она посмотрела в глаза княжны, затуманенные, полные покорности. За этой пеленой таилось пламя, нечеловеческое, безумное. Огонь мог вывести девицу к свету, к другой Матери, – а мог и погубить, выжечь, оставив горстку пепла.

Марья послушно кивнула. Она исполнит предначертанное и высвободит силу, несмотря ни на что.

Обряд – это испытание.

Обряд – это выбор и пляска на грани.

Обряд – это превращение, миг, отделяющий человека от бога. Кровосмешение, способное убить, свести с ума или пощадить. Плата за него высока, но и награда будет соответствующей.

– Ступай, дитя, – мгла обернулась. У нее были тысячи лиц, и все – почти незримые. Глазами не увидишь, как ни старайся. – Ты знаешь, что делать.

XIV

Пляска богини

– Не боишься показывать свое лицо человеку?

– О, не переживай, – она ухмыльнулась. – Ты все равно его забудешь, когда проснешься.

– По-твоему, я сплю? – он осмотрелся.

Сплетение пещер, камни – обычные и причудливые, темнота. Все казалось привычным и осязаемым.

– И да, и нет, – отмахнулась она и сделала шаг назад – в густой мрак, туда, где можно раствориться и исчезнуть. – А впрочем, неважно.

1

Дербник долго вертелся, не желая просыпаться и вспоминать вчерашний вечер. Видать, не только княжна сходила с ума – что-то нашло и на него тоже, исказило душу до неузнаваемости, заставило напиться. И со Зденкой невесть что сталось. Выпила всего кружку – а как плясала, как льнула к Дербнику, больше напоминая банную девку, нежели перевертыша. От таких перемен по телу шли мурашки. Навья дыра, а не город!

Он с неохотой поднялся, потянулся с кряхтением и подошел к окну, чтобы распахнуть створки. Заскрипела старая древесина. Прохладный ветерок мигом ворвался в светлицу, взъерошил и без того запутанные кудри, прогулялся и исчез у порога. Дербник вдохнул свежий воздух. В Хортыни пахло рекой и немного – сыростью. Ни прелой листвы, ни сбитня, ни птичьих перьев.

Люди двигались тоже неторопливо – не то что в Гданеце, где всякий служка бегал туда-сюда и озирался по сторонам, надеясь ничего не упустить. Нет, здесь девки и дети ходили по двору медленно, кормили кур без спешки, а некоторые и вовсе спокойно стояли, ожидая чего-то или кого-то. Эта вялость пугала. Казалось, все они увязли в болоте и не собираются вылезать.

Тряхнув головой, Дербник вышел за порог и спустился по лестнице. Полупустая корчма выглядела тоскливо и бедно. Опустевшие лавки едва освещала одна-единственная лучина.

– Воды, – сипло пробормотал Дербник. Ему не помешало бы промочить горло, умыться, собрать пряди и прийти в себя. Спустили один хмельной вечер с рук – и хватит. Княжна ведь не перестала нуждаться в Дербнике. Или перестала?

Он нахмурился. Да нет, иначе бы отправила вместе со Зденкой в Гданец, помогать отцу. Или за горы, к врагам, разведывать да вынюхивать.

Корчмарь подал Дербнику добротную кружку. Он отхлебнул и почувствовал облегчение. Какая же радость – простая колодезная вода! Голова потихоньку прояснялась, и все четче проступал вчерашний вечер, нелепый и странный. Сытник – пора бы признать – переломал в Дербнике что-то, а что – непонятно. Он тоже хорош: повел себя как мальчишка, не взял разум в руки.

Смешно вышло. Всю дорогу твердил себе, что они с Марьей на разных ступенях, а когда ткнули носом в это, показали, что он лишь слуга, сопровождающий Марью, то обиделся и напился. Может, Дербник нещадно врал собственному сердцу, давая хоть какую-то надежду, а когда ее разбили, то правда выплыла наружу и ударила под дых?

Ой не зря ему Сытник еще в птичнике говорил, мол, не смотри в сторону княжны, не надейся, забудь. Уберечь его пытался, и то было правильно. А Дербник слушал-слушал, а после все равно заглядывался и улыбался, словно завороженный. Тьфу, аж от самого себя воротит!

Он напился, умылся, протер глаза и силой воли не рухнул на засаленную лавку. Нет, столько отчаяния в душе не сыщется. Да и княжну надо проведать. Вдруг ей помощь нужна? Не будет же Марья сама бегать за простым перевертышем!

Собираясь повернуть к лестнице, Дербник увидел Зденку наверху. Она растягивала тетиву лука, проверяя на прочность. Он улыбнулся, вспоминая их шуточные драки. До чего же славным и далеким казалось теперь то время!

– Оклемался, – она опустила лук и поправила косу. – Надеюсь, тебе полегчало.

– Да, – Дербник поднялся по ступеням и оказался в шаге от нее. – Ты была у княжны?

Зденка так поморщилась, будто надкусила кислое яблоко. Он встревожился. Никак с Марьей случилось что?

– Была, – она пожала плечами. – Велела собираться к полудню, отправимся к горе.

Безумие, иначе и не назовешь. Дербник заволновался, представив, как княжна кричит и истекает кровью, а после превращается в чудовище, обрастая шерстью и теряя разум. В груди заныло, тягуче так, отвратно. Душа протестовала, не желала верить, что неизвестный чародей принесет им мир и добро.

Дербник прошел мимо Зденки и постучал в дверь, за которой, скорее всего, ждала Марья. Она ведь умная, смелая, милосердная. Должна прислушаться и понять!

Когда княжна открыла и позволила войти в светлицу, сердце затрепетало. Отрадно было видеть ее, выспавшуюся, отдохнувшую, пусть в бедняцкой рубахе и с неумело заплетенной косой. Простая одежда не подходила Марье, да что тут сделаешь? Оставалось лишь ждать, когда она обратится к посаднику или решит вернуться домой.

– Княжна, – Дербник поклонился, – рад видеть тебя.

– Чего пришел? – холодно спросила Марья. – Я ждала вас не раньше обеда.

Он вздрогнул, как от смачной пощечины. Никогда еще княжна не говорила так неприязненно, грубо. Словно водой окатили!

– Нельзя же так! – не выдержал он, решил высказать все, что вертелось на языке. – Что, если Сытник соврал или не договорил чего? А Горыня? Ты его знаешь меньше седмицы! Нельзя же так просто верить! Один постоянно скрывал всякое от твоего отца, а другой!..

– Хватит! – перебила его Марья. – Скажи: ты явился поучать меня?

Дербник запнулся.

– Нет, – отрезал он. – У меня нет права указывать тебе, но если с тобой что-то случится, то у княжества не останется надежды. У всех нас.

– Это будет моя ошибка, – княжна качнула головой и отвернулась. – Уходи, Дербник. Приготовь коня и держи наготове меч.

– Ты позволишь мне и Зденке быть рядом? – решил уточнить он. Мало ли, вдруг не все потеряно?

– Вы должны быть рядом, – наказала Марья. – Кто тебе сказал, что я доверяю им?

Дербнику ничего не оставалось, кроме как кивнуть и с поклоном выйти за порог. Сердце бешено стучало, а ум изо всех сил вопил: «Хватай ее и вези в Гданец, падай в ноги Мирояру и клянись, что ошибся, но вовремя пришел в себя!» Да разве можно было? Сколько сил потратили на путешествие!

Дербника успокаивало лишь то, что Марья хотя бы не прогнала их со Зденкой. Если что пойдет не так, они схватят Горыню и Сытника и прервут обряд. Непонятно, правда, отчего лесные оборотни лезли в это все. Скорее всего, жаждали вольной жизни. А может, чего-то большего? Стать вровень с чародеем или княжескими птицами, но так, чтобы не пришлось собственные шкуры да свободу отдавать? Кто их поймет! Ходили под Лешим, почитали Лихослава… Темный народец!

Жаль, тревоги не слишком убавилось: как только княжна позовет чародея, мир вздрогнет, зашатается земля под ногами, заходит ходуном – и ничего уже не будет как прежде. Все нынче зависит от Марьи, которой суждено перешагнуть грань и обрушить неведомую силу на княжество. А уж чем это обернется – спасением или последним ударом – воля богов.

Что, если подавить чудовище, пока оно не окрепло? Чародей спал не первый век – значит, наверняка лежал без сил. Не захочет помогать или решит проклясть – останется без головы. Так ведь можно было сделать? Любопытно, почему когда-то Совет вместо казни выбрал заточение?

Задумавшись, Дербник не заметил, как вышел из корчмы во двор. На лиственном покрывале светилась корка инея, подсказывая, что Морана уже пришла и готовилась проявить силу. Хорошо, если это растянется еще на седмицу. Сухая зима придется на руку: под копытами Березника не будет хлюпать, а дороги перестанут напоминать топи.

Зденка во дворе стреляла из лука, попадая то в тын, то в столб. Она тоже казалась взволнованной: то бегала за каждой стрелой, то дожидалась, пока тул не опустеет, то подпрыгивала, точно малое дитя, то озиралась.

– Дербник! – Зденка улыбнулась и, опустив лук, подскочила. – Ну что?

– Посмотрим, – он отмахнулся. – Гляди в четыре глаза.

– Аж в четыре, – Зденка усмехнулась. – Не переживай. Ничего не случится с твоей княжной.

Даже теперь, перед лицом опасности, она ухмылялась и издевалась! Чтобы не рыкнуть лишний раз, Дербник ушел в конюшню. Там его ждал Березник, накопленный, напоенный и радостный. Коню явно нравилась сытая и тихая жизнь.

– Придется потерпеть, – он провел по лошадиной морде. Березник зафырчал и приветливо ткнулся в ладонь. Узнал хозяина. – Не все ж тебе сено есть да столбом стоять.

Конь молчал. И ладно. Вряд ли он понимал людскую речь, зато хотя бы не язвил в неподходящие моменты. Дербник принялся готовить седло и поводья. Не успел он толком выдохнуть, как в конюшню вбежала Зденка, якобы проведать Грушу.

В соседнем стойле поднялся шум. Она громко нахваливала лошадь, совала ей под нос краюху хлеба и хохотала, словно хмельная.

– Дитя малое, – бросил он, проходя мимо Зденки.

Та мигом успокоилась и перестала наглаживать морду Груши. Бедная лошадь! Должно быть, ей нелегко приходится из-за постоянных хозяйкиных… скачков? За одну лучину Зденка могла перемениться несколько раз: превратиться из радостной девки – в отчаянную и злую, и наоборот.

– Кто бы говорил! – раздалось сзади.

Ай, пусть думает что хочет! Спорить с такой упрямицей себе дороже! Дербник не стал поворачиваться и молча вышел из конюшни.

2

Смочить ткань, вымыть, промазать смесью трав, пошептать, как учила Любомила – и так снова и снова, пока не утихнут стоны и мольбы. Дивосил старался не смотреть на рваные края ран, на ошметки кожи – впивался взглядом лишь в грязь и травы.

Казалось, Гданец превратился в Ржевицу или что похуже, ведь в Ржевице они дрались с врагами княжества, а тут – будто сами с собой. Над крышами ухали совы, клекотали соколы, разрывая когтями чародейские сети. Поднимаясь ввысь, они ускорялись и налетали на воинов, впивались когтями в лица, калечили и летели дальше.

У ворот детинца толпился любопытный люд, глядел на резню, но словно издалека, со странными задором и радостью. Да, Дивосил успел заметить, как усмехались чумазые дети и их отцы, мол, поделом вам, нечего сытно жить да сидеть в тепле, пока прочие ходят в простых рубахах и недоедают.

Искалеченных воинов и перевертышей относили к травникам. Кто-то даже умудрялся доходить сам, сгибаясь пополам от боли. В одной руке – меч, а другая зажимает рану. Дивосил не глядел на плащ, не спрашивал, мол, за что ты, милый человек, воюешь, нет – молча промывал, помогал унять боль, перематывал тканью. Потому что каждый имел право на жизнь, а остальное – после.

«Не смотреть на терема, не совать нос за ворота», – он твердо держался за эту мысль, хотя краем глаза видел пылающие крыши.

Когда Пугач убил Ярину и Мстислава, остальные чародеи зароптали. Они не слушали никаких доводов – подняли шум, и тогда роды восстали – Ясные, Огнебурые и… как же их? Позабыл! Все, кто хоть на каплю относил себя к чародеям и желал служить Совету.

Пугач в ответ вооружил птичник, собрал княжескую дружину и показал берестяную грамоту, подписанную Мирояром. Почему князь не показался даже теперь – Дивосил не понимал. Говорили – захворал, да ведь больной, лежачий грамоты подписывать вряд ли станет. Наверное.

Тысяцкий помог Пугачу сплотить люд. Багряные и синие плащи столкнулись – и началась бойня. Травников и ворожей оставили в стороне, служки попрятались, а сенные девки бегали за настоями, травами, мазями, рвали рубахи на ровные куски, уносили грязную одежду и изломанные поножи.

Мимо пролетела израненная сова, чудом приземлилась на лапы и рухнула. Дивосил не умел обращаться с птицами, поэтому окликнул Любомилу. Ведунья стояла над витязем, что трясся в холодном поту и сплевывал кровь на морозную землю.

– Боль… но, – прохрипел он и закрыл глаза. Последний рывок, еще больше капель на покрытой изморозью траве – и тишина.

Любомила выругалась и подбежала к сове.

– Проклятье, тьфу! – рыкнула ведунья и принялась быстро шептать заговор, прогоняющий боль.

– Стрельцы! – вдалеке воскликнул Пугач.

Зазвенела тетива. По улице прокатилась волна криков. Еще больше, страшнее. Дивосил сжал зубы и заставил себя смотреть только на травяную мазь из ромашки и мяты. Окунуть пальцы в туесок, смазать рану, уничтожая хворь, затем – заглянуть в глаза, проверить, не прокляли ли чарами, а если прокляли, то послать сенную девку за полынным отваром.

Не слышать хрипов, криков, стонов, не вслушиваться в бормотание полмертвых, вспомнить про ледяную стену внутри ребер. Не быть ими, умирающими, больными, уставшими, не чувствовать их боли. Водить руками, смотреть на кончики пальцев, исцелять, не смешивая свои чувства с их чувствами.

Шум не стихал, а тел становилось больше. Витязи с замотанными ранами вновь шли в бой, а Дивосил повторял каждому, что в следующий раз не сможет спасти, что нужно отлежаться. Но кто станет слушать простого травника?

От неправильности происходящего выворачивало все нутро, стоило лишь задуматься и замереть на миг. Враг почти на пороге, а они грызутся меж собой, делая Огнебужским огромное одолжение. О, горе, горе им!

Дивосил помотал головой и ругнулся на себя, мол, не время сокрушаться. Он подхватил под руки лучника, помог ему прилечь и принялся осматривать раны на левом плече и у живота. С такими не живут, но Дивосил боролся за любого, пытался вырвать из рук Мораны чем угодно – от настоев и мазей до заговоров, молитв и клятв.

Сколько раз он просил Темную Мать забрать его жизнь в обмен на чужую? Богиня не отвечала и поступала иначе, перерезая серпом очередную нить витязя или служки, который случайно оказался меж двух огней. Перевертышам везло больше. Видать, Велес любил своих слуг и не спешил приближать к себе или отправлять в Перунов Ирий.

– Глаза! Мои глаза! – витязь, лежавший в двух локтях от Дивосила, заметался из стороны в сторону. – Почему я не вижу?!

– Тебе выцарапали их, – отозвалась Любомила, выдергивая птичье перо из раны. С кончика сочилось что-то смолистое и гадкое. То ли грязь, то ли яд проклятия.

Тот застонал. Да, никто не смирялся с такими увечьями поначалу. Еще бы: из слуг Перуна и Сварога – в калеки. В Ржевице витязи, ослепленные или лишившиеся конечностей, травили и закалывали себя сами или просили друзей-братьев сделать это. Дивосил не мог их осуждать: лучше уйти так, чем повиснуть обузой на плечах рода. Возможно, хоть княжеским улыбнется Мокошь[45]и они сослужат службу даже калеками.

Сбоку один окровавленный витязь тащил другого, обоих трясло.

«Почти не жильцы», – подумал Дивосил и тут же обругал себя за эту мрачную мысль.

Пришлось подскочить и, обходя лежавших на земле, осмотреть, метнуться к крыльцу, схватить сразу целый рушник (придется потрудиться, с двумя-то!), а после времеменно оглохнуть на обратном пути.

«Иначе, – говорил себе он, – утонешь в мольбах и просьбах помочь».

– Я, – прохрипел первый, – буду… жить?

Дивосил молча взглянул на его спину, по которой расползлась рана, точно уродливый мак из мертвых земель со смолой внутри. Он ковырнул увечье пальцем, легко, едва касаясь, чтобы не задеть лишний раз, и понял: это не грязь, а куда хуже – гной. Неужели этот витязь бросился в битву больным?

Безумно захотелось выругаться, накричать, мол, навий ты человек, не понимаешь разве, что защищать княжество надо здоровым?! Худой, хромой или больной – сплошь трудности. Не зря же князь щедро платит за службу!

– Так буду жить или нет?! – он начал терять терпение.

Дивосил устало выдохнул и окликнул Любомилу, что совсем недавно наполнила свой туесок травами от хвори. Сам он занялся вторым – а того знатно лихорадило. Неудивительно: из живота торчало аж две стрелы. Вот тут придется хорошо попотеть!

С теми же упрямством и твердостью, что помогали уводить полумертвых из-под носа Мораны, Дивосил принялся заговаривать чужую кровь. Нельзя, чтобы хлынула рекой, пока он будет доставать стрелы. Кровь почти не поддавалась, как будто нечеловеческая рука схватила нить жизни и не отпускала ни в какую.

«Ну на что, на что он тебе? – отчаянно взмолился Дивосил. – Простой витязь не утолит твою жажду, да ты и так уже забрала других. А сколько еще заберешь? Оставь, отпусти, верни в руки Перуна».

Кажется, его услышали. Кровь наконец-то поддалась, и теперь можно было доставать стрелы, но понемногу, плавно, так, словно… Ласкаешь нежную девку? Отвратительное сравнение! Подумать только – какая чушь лезет в голову!

Когда Дивосил достал стрелы и выдохнул, собираясь промывать раны, земля содрогнулась. Все разом подскочили. Даже стоны, хрипы, крики стихли – люди удивленно глядели друг на друга.

Впрочем, отвлекаться было некогда. Дивосил подбежал к лохани с заговоренной водой (хвала девке, что принесла ее!), смочил тряпицу и, вернувшись к раненому, бережно принялся водить по ошметкам кожи. Витязь застонал, да и другие раненые продолжали корчиться от боли и хрипеть. И все равно было тише, чем прежде.

Дивосил чуть не хлопнул себя по лбу. Точно! Лязг мечей, яростные крики, звон тетивы – все стихло. А терема уже не пылали – дымились и тлели. Любомила схватилась за сердце и поморщилась, точно от оплеухи.

– Все, – устало выдохнула ведунья. – Дальше бороться бессмысленно.

3

У предгорья высился круг из девяти камней, на каждом чернели резы. Марья прикоснулась к первому и сразу же отстранилась, почувствовав укол. Больно.

– Тут все и случилось. – Горыня склонил голову набок. – Древние выплели сеть чар и скрепили ее кровью княжича Моровецкого. Старому князю то было уже не по силам, то ли дело – молодой!..

– Наговоримся после, – Марья прошлась вдоль круга. От земли исходила страшная сила, будто ее всю выжгли и окропили самой Смертью. – Что делать?

Гора возвышалась над каменным кругом – огромная, широкая, крутая, полная беспощадных духов, что прожили во мгле и тишине не одну сотню лет. Может, и Лихослав стал таким же?

– Ты должна привести его, – объяснил Горыня. – Пойти по следу из крови по Калиновому мосту, через реку Смородину. Знаешь такую?

Марья застыла. Оборотень предлагал ей принять смерть? Но ведь Сытник говорил, что хватит нескольких капель! Или нет?

– Что за след из крови? – она сглотнула.

Дербник положил ладонь на рукоять меча, Сова тоже напряглась и коснулась налучья. Не зря взяла их с собой! Все-таки этим двоим можно доверять как никому другому.

– Ладонь, – ответил Сытник, достав короткий нож, всего с пол-локтя длиной. – Придется порезать руку и дотронуться до каждого из камней.

Марья взглянула на Дербника и Сову, кивнула им, мол, если что пойдет не так – нападайте, и неохотно протянула руку. Сытник резанул по коже. Тело вспыхнуло от боли – остро, шипяще, страшно. Она с трудом сдержала крик.

Теперь дело было за малым. Марья прошла к первому камню, дотронулась, убедилась, что на нем осталось несколько капель – и так по кругу. Сердце дрожало. Миг – и выпрыгнет из реберной клетки. Казалось, что Марья разрезает чужое кружево серпом. Золотистые нитки рвутся, пламенеют и улетают в темноту пеплом.

Раз-другой-третий – и вот уже половина плетения развалилась, а другая еле держалась. За ней внимательно следили – и не только люди. Чужой дух прокрадывался внутрь круга и блуждал, ожидая чего-то.

«По следу крови на Калинов мост, что стоит над рекой Смородиной, – раздался женский голос в голове. – Ступай, мое дитя».

В тот же миг Горыня набросился на Сытника и всадил ему нож в грудь. Тот рухнул с хрипом. Марья вздрогнула, но не остановилась, чувствуя: надо продолжать обряд.

– Сытник! – испуганно воскликнул Дербник.

– Его кровь должна провести ее, – шикнул на него Горыня. – Он знал об этом.

Сытник закашлялся. Из его рта потекла кровь. Сова достала лук и потянулась за стрелой.

– Нет, – твердо сказала Марья, склонившись над предпоследним камнем. – Не загрязняй обряд. После.

– Правильно, – отметил Горыня. Убегать он не собирался – подхватил умирающего Сытника и затащил в круг, ближе к месту, где переплеталась сила всех чар.

Когда Марья коснулась последнего камня, ее опять обожгло. Волна пламени заклокотала внутри, подхватила, унося далеко за грань. Краем глаза она успела заметить, как рухнуло собственное тело, пока живое и готовое бороться.

Огонь и ветер – точно сам Стрибог – закружили ее. Каменный круг, земля, горы – все исчезло, растворилось, под ногами теперь бурлило кипящее золото, а вокруг – темнота. Марья испуганно озиралась, но ничего не могла увидеть. Разве что полоски всполохов, что появлялись то там, то тут, и переливались, словно заморские каменья.

«Матушко!» – взмолилась она в страхе. Вряд ли богиня ее услышит в таком месте, но вдруг?..

Миг – и снова кинуло вбок. Пламенные волны под ногами перестали змеиться с угрожающим шипением – сперва затихли, а потом и вовсе исчезли, сменившись землей.

Наконец, ее отпустили. Марья с облегчением рухнула вниз. Удивительно, что кости остались целы! Она подергала плечами, ногами, руками – да, и впрямь ничего не сломала. Впрочем… тело ее было далеко отсюда. Или нет?

Марья поднялась и огляделась: за спиной возвышался лес, непроглядный, с громадными елями, дубами. Выше любых теремов и даже горы! Диво дивное! А впереди чернел мост, с толстыми досками, аж в десять локтей, не меньше. На чем держался – неясно. Наверняка ворожба.

А освещали мост всполохи реки, что текла внизу. Пламенная, бурная, она вспыхивала порой огоньками, и те рассыпались, точно перья жар-птицы. Наверное, и их можно было застать где-то неподалеку. Может, в чаще?

Марья повернулась к лесу. Деревья стояли тесно, так, чтобы даже самый маленький человек не прошел. Впрочем, у нее иная дорога – через мост, туда, откуда обычно не возвращаются. Но ведь Сытник принес себя в жертву! А это означало, что Марья могла заглянуть за грань и вернуться. Жаль, не додумалась раньше, что без людской смерти не обойтись. И ни Дербника, ни Совы – сама должна пройти и спасти княжество. Или обречь его на погибель. Ай, хватит терзаться!

Она ступила на мост, потопталась, убедилась, что стоит прочно, в реку не свалится – и быстро пошла дальше. Река будто бы ухмылялась и пыталась напугать – из кипящего потока то и дело вырывалось пламя. Одна волна аж лизнула мост – и пропала; Марья вздрогнула в испуге и побежала. А Смородина принялась вовсю плясать, касаясь досок. Как будто ее забавлял людской страх!

Сердце стучало почти в горле, от косы ничего не осталось – расплелась вся, да и лента потерялась. Хорошо хоть рубаху не порвало ветром! Марья только теперь поняла, что похожа не на княжну, а на какую-то ведьму из дальней деревни. Вот ведь обрадуется чародей! Подумает, что совсем уважение потеряли, раз прислали невесть кого.

Марья спустилась на землю и обернулась: река стихла, мост по-прежнему стоял. Что ж, славно. А впереди такой же непроглядный лес, сплетение крепких дубов, которые сурово осматривалина гостью. Серый каменный выступ проступал из-под ближайшего дерева. Уж не ход ли это?

Марья шагнула поближе и увидела под выступом зияющую дыру. Спуститься или пройти вдоль деревьев? Лес мог тянуться без конца и края, да и Лихослава заперли среди камней. Боязно, да куда деваться. Пришлось опуститься, сперва одной ногой, затем – другой, как и на мост. Проверить: твердо ли, прочно – и идти дальше.

Лесенка из камней уходила вниз. Как бы не навернуться в темноте! Марья с замирающим сердцем шагала вперед, осторожно, медленно, цепляясь руками за стену. Сколько учили: нельзя проявлять страх перед мертвыми – а ведь поди ж ты в их мир и попробуй не испугаться! Еще и тихо-тихо, аж собственное дыхание слышно.

За лесенкой – ровная тропа-змейка, холодные камни давили, особенно по бокам. Как бы не застрять! Вход превращался в бледный кружок и понемногу исчезал, оставляя Марью одну. Здесь не было Хорсовой власти, ее мольбы не услышит и Перун – никто, кроме Мораны. А может, и до нее не донесется.

Если там, сверху, теплились еще отголоски жизни, то тут – ничего. Темнота да тишина. Марья облизнула пересохшие губы. К ее счастью, тропка из змейки начала превращаться в змеищу, широкую, не столь жуткую. Это придало уверенности, и она пошла чуть быстрее, надеясь увидеть впереди хоть что-то.

Чутье не обмануло: дорога привела Марью к пещере. На стенах горели янтарные резы – столько, что не сосчитать! Паутинки чар вились вдоль камней, самых разных – от острых зубьев до круглых и причудливых валунов. Благодаря мягкому золотистому свету удавалось разглядеть все: каждый выступ, каждую ступень. Но Марью поразило не столько это, сколько каменное ложе, окаймленное серебром. А резов возле него было еще больше! Как будто нитки сплетались в полотно-покрывало. И правильно, ведь на нем ждал человек, не мертвый, но и не живой.

Марья подошла ближе и пригляделась: темно-синий длиннополый кафтан, серебряное шитье на груди, такой же пояс. Покрой был старинным – нынче такое носили в дальних городах, желая показать любовь к традициям. Из-под кафтана выступала бледная шея, лицо было таким же – тонкие губы посинели и напоминали полоску ткани. Казалось, чародея лишили сил и оставили обескровленным.

Марья едва-едва провела рукой по его волосам – смоляным, густым, – коснулась холодного лба и, набравшись смелости, произнесла:

– Ну здравствуй, Лихослав.

XV

Те, с кем говорят боги

0

С пробуждением пришла боль. Ни сплетения дорожек внутри горы, ни той, что шептала во мраке – лишь пещера, пропитанная сметками[46]чар, да таких грубых. Любопытно, как долго прожили чародеи, наложившие их? Ведь пряли-то из себя, из собственной души протягивали, лишь бы затянуть потуже, запереть, чтобы бился глубоко внутри и никак не мог выйти.

Лихослав привстал. Кости хрустнули, ноги и руки заныли. Тело подчинялось с трудом. Еще бы – после стольких лет сна! Девка, что склонялась над ним, вмиг отскочила и зарделась. Бедняцкая рубаха, растрепанные волосы – неразумная ведьма, на первый взгляд. Пришлось приглядеться, чтобы узнать Марью – княжну, которую он не раз видел во сне и которую так манила Мать. Впрочем, Мать ли? Лихослав не был уверен, что многоликая дева, являвшаяся ему, была Мораной.

Оставалось только понять, как с ней говорить. Наверняка за триста лет многое изменилось в мире, хоть он и видел все происходившее благодаря ей и слышал, как треплются приближенные Моровецкого князя.

1

– Дня, – чародей хмуро взглянул на нее. – Марии?

– Марья, – тихо поправила она и на всякий случай отступила. Мало ли – вдруг не понравится, что указывает?

– Ма-рья, – Лихослав произнес имя медленно, точно пробуя. – Страннэ.

– Заморское, – она зарделась, чувствуя, как проступает румянец на щеках. – Мать настояла, чтобы назвали так. Ей нравились… иноверцы.

Вот ведь глупая! Говорить чародею про чужих богов и чужую веру! Да он за такое наверняка сожжет или проклянет!

Лихослав лишь дернул плечом и привстал. Золотистые нити потянулись к чародею, норовя связать его. Марья напряглась и начала вспоминать все, что читала и слышала.

– Руки вчеников Люблича, – буркнул он, остановившись. Сети мешали продвинуться дальше – вцепились и держали. – Желання, княжно.

Желание, ну конечно! Как она могла забыть о том, ради чего проделала путь до Хортыни и спустилась в мир мертвых? Марья разволновалась: как сказать? Какие слова подобрать, чтобы Лихослав не увильнул? Страшно же!

– Моровецкое княжество триста лет воюет с Огнебужским, – начала она издалека. – Я хочу, чтобы война прекратилась и это было бы не перемирие на десяток-другой лет, нет. Такое у нас уже случалось! Чародей, – Марья взглянула в его глаза и удивилась: до чего же пустые! Будто не жилец. – Мне нужен мир на все времена, чтобы ни одно из княжеств больше не пошло войной на другое.

Лихослав поморгал, с недоумением посмотрел на нее и выдал:

– Точно?

– Да, – произнесла она решительно, твердо. Больше не отступит! – Я желаю только этого!

– Хорошо, – согласился чародей. – Твоя воля.

И нити порвались. Лопнули все как одна, на миг озарив пещеру яркими огоньками. Казалось, сам Хорс заглянул в это место! Резы пошли рябью и перестали светиться золотом. Сияние сменилось чернотой, точно прогорели поленья в печи. Триста лет держались – и вот, настал их час уйти во мрак.

Освободившись, Лихослав спрыгнул с каменного ложа и прошелся по пещере. Ничто не держало его и, кажется, Марья справилась. Сколько чувств одолевало ее разом! Облегчение, смятение, недоверие. Вдруг не сдержит слова и сбежит? Да нет, нельзя обмануть древнюю ворожбу! А что, если после обозлится и проклянет, наслав на княжество новую войну? Эх, жаль, не успела об этом подумать! Надо было сказать, когда желала.

– Надо возвращаться, – сказала Марья. – Ты знаешь дорогу?

– Знаю того, кто знает, но мне не скажет, – Лихослав покачал головой. – Веди, княжна.

Ох уж эти путаные речи! Попробуй пойми его, да еще с давним говором. Ничего не оставалось, кроме как идти вперед и следить за чародеем: не отстал ли? Марья решительно зашагала прочь из пещеры. Возвращение к живым радовало ее. Теперь мир между княжествами не казался отдаленной мечтой. Если чародей сдержит слово, то весь народ восхвалит Марью и отец не посмеет разозлиться. Даже Совету придется прикусить свои змеиные языки! Чародеи, ха! Вот Лихослав – настоящий, а они все – так, остатки многоголового чудовища.

Обратный путь выдался легче. Не давили каменные стены, не кренилась лесенка, не вспыхивали огоньки на реке Смородине. Как будто мир мертвых и сам хотел избавиться от чародея. Тяжелая ноша – человек, да не простой, еще и вечно где-то «между». Лихослав сперва отставал и шел медленно, но как поднялись к чаще – вдохнул, помотал головой туда-сюда и чуть ли не побежал к Калиновому мосту.

– Воля! – чародей улыбнулся и раскинул руки, словно птица, которую выпустили из клетки. – Какова же!

И с плеч Марьи тоже будто сыпалась гора. Она расправила плечи, горделиво вскинула голову и поплыла лебедицей по мосту. Пусть шипит внизу река Смородина, пусть хоть лопается от злости из-за того, что княжна Моровецкая явилась и взяла свое. Пусть все знают, что Марья не сидела в светлице за шитьем, не пела песен, обреченно вздыхая, а понеслась со всех ног спасать родные земли!

– Чародей, – обратилась она к нему. Все же лучше узнать заранее, чем терзаться. – Ты не злишься на мой род?

– Тяжка доля у тваго рода, – он заговорил с осторожностью. То ли боялся обидеть, то ли сболтнуть лишнего. – Боги поправят, то их дело. Не бойся.

– Боги молчат уже триста лет, – покачала головой Марья.

– Не для всех, – усмехнулся Лихослав.

Темнил-таки. Что-то он знал, но не хотел говорить. А если скажет, то сиди потом, думай да гадай, чего имелось в виду. На лицо глянешь – вроде не злится, в глаза – не понять, мрак там сплошной. Впрочем, ничего уже не поделаешь – чародей освободился, вот уже ступил за Калинов мост, на сторону живых.

Марья стушевалась, вспомнив, что не знает дороги. Она осмотрелась – и разинула рот от удивления: деревья расступились (и когда только успели?)! Сквозь дубы серой ниткой тянулась тропка, выглядывала нехотя из-под колючего шиповника и крапивы. Не нравилось лесу пропускать людей.

– Туда, – бросила Марья и побежала, пока духи не передумали и не спрятали дорогу.

Чародей последовал за ней, не споря, не бранясь. Как это не вязалось с тем Лихославом, про которого Марья читала в малолетстве! Где невиданная жестокость, багровые по локоть руки и лицо, трескающееся от черноты, что текла вместо крови? Ничего! Человек человеком, разве что немного странный.

Тропка вела прямо и тянулась в неизвестность. Впереди мелькала стена из деревьев. Она не приближалась, да и за спиной замкнулся лес, поймав их в свои объятия. Стало страшно: вдруг мертвая земля не отпустит гостей? А может, обряд прошел неправильно? Марья вздрогнула.

Лихослав шагал позади и бормотал несуразицу. Она вслушалась – и ничего не разобрала, еще и голова начала болеть. Вот ведь… чародей! Ни с кем не спутаешь.

Когда дорога вильнула и повела их вправо, Марья испугалась еще больше. Чаща обступила их кольцом, отрезая от моста и реки. Густые кроны спрятали серые облака. Вряд ли они были настоящими, но вселяли хоть какую-то надежду и не позволяли отчаиваться.

– Зна-ко-мо, – медленно произнес Лихослав. Речь порой давалась чародею с трудом. Не привык еще, видать.

Марья не удивилась, наоборот – перестала сомневаться, что он следил за княжеством все это время. Сама же видела его еще в Гданеце! Правда, в другом месте, далеком отсюда. Может, тело спало в пещере, а дух витал где-то ниже? Или выше? Ай, попробуй отгадай!

Из-под дубовой ветки выглянула белка, мотнула хвостом и посмотрела на Марью. Надо же – даже среди мертвых есть что-то живое! Она сбежала вниз и повернула к ели, что стояла вдали от тропы, а затем застыла в ожидании. Звала! Хотела, чтобы шли за ней. Марья завороженно потянулась к зверьку, но Лихослав схватил ее за руку и грозно шикнул:

– Морок!

Белка скрылась в чаще, проскользнув между елью и кустом с волчьими ягодами. Стало противно и неловко. Отдернув руку, Марья отвернулась и пробормотала:

– Спасибо.

– Боги не спасут, – пожал плечами Лихослав. – Особлаво тут.

И все-таки сердце у него было. А что на том сердце лежало – неясно, но со временем Марья все поймет и увидит. Желал бы загубить – промолчал бы. Разве что, если сам пока не решил, что делать… Ох, и тяготил чародей! И тропка. Лучину уже шли, не меньше – а она все не заканчивалась.

Лес царапал, точно Дикий. Колючки да жгучая крапива по бокам, еловые ветви сверху, неведомая ползучая трава на тропке. Не глянешь вовремя – зацепишься и упадешь. А может, и ухватит за ногу, обернувшись чудовищем, потащит невесть куда – и все.

– Почти пришли, – подбодрил ее Лихослав. – Чую.

И впрямь: Марья осмотрелась и заметила, что кольцо из кустарников, дубов, елей потихоньку разжимается, тропка становится шире. Как будто лес уходил, отступал. Чаща провожала их грозным взглядом и шипела в спину. Не желала, ой как не желала выпускать из когтей, но удерживать не имела права.

Воздух тоже менялся: с хвойного, удушливо-сырого на морозный, колючий. Марья заторопилась, перешла на бег. Замелькали деревья да кусты, а через треть лучины – и вовсе поредели. Пропали с веток смарагдовые листья, а земля закостенела так, что холод ощущался даже сквозь толстые башмаки.

Да, лес окончательно отпустил их и привел в мир живых! Понять бы еще – куда, уж не в Гданец ли? Марья остановилась, чтобы перевести дух. Лихослав обогнал ее и запрыгнул на пригорок, стоявший в нескольких локтях.

– О-о-о! – протянул чародей. – У града Хорса нынче не лучшее время. Видеть своими очами еще страшнее, чем… – он запнулся и махнул рукой, мол, неважно, не обращай внимания.

Город Хорса, она же Хортынь. О слава богам и лесу, что вывел правильной дорогой! Слава всем тем, кто помог преодолеть этот путь!

2

Не загрязнять обряд, не загрязнять обряд, не загрязнять.

Зденка держала лук со стрелой наготове, пока Дербник оплакивал Сытника и трясся над его телом. У нее же на душе темнело злорадство. Бывший хозяин птичника никогда не отличался добротой, а уж после Хортыни и вовсе перестал походить на… Кем там мнил его Дербник? Отцом? Вот на него самого. Да, кормил, одевал, но ведь и трудиться заставлял так, что весь день рубаха не высыхала от пота.

Зато Горыня сидел довольный, аж ухмылялся. Опять руки чесались! Зденка не спускала с него глаз и сжимала в руках лук и стрелу, мол, нет уж, не сбежишь, а попробуешь – подстрелю, как зайца.

Рядом лежало тело княжны. Поначалу Дербник разрывался между Сытником и Марьей, но та хотя бы дышала. А спустя лучину начала исчезать: все – от рубахи до костей – стало прозрачным. Он рванул вперед, попытался поймать, коснуться – и мимо. Истаяла княжна, обернулась мороком.

– Это хорошо, – объяснил Горыня. – Она на верном пути.

– Точнее, – процедил Дербник и схватил его за грудки. – Или я за себя не ручаюсь.

– Дух ее выбирается из мертвых земель, – раздраженно ответил тот. – Вот и решил позвать тело, иначе как ей блуждать-то? Да еще и чародея вести за собой. Сам-то не сможет выйти, во!

– А у чародея тело, стало быть, где? – полюбопытствовала Зденка. Уж не собирается ли Лихослав вселиться в одного из них?

– Да там же, – отмахнулся Горыня. – Чародея-то спрятали как надо, вместе с телом, чтобы не вздумал выбраться сам.

Гора глядела хмуро. Громадная, с каменными выступами, она словно упиралась в Перуново княжество. Попробуй только выйди! Да еще и через пламенную реку. Уж Смородина-то не пощадит – спалит.

– Лучше тебе все с самого начала рассказать, – прошипел Дербник.

Его боль забилась в дальний ларь, осталась лишь злость. Главное – чтобы не впал в отчаяние, иначе Зденке придется совсем туго. Ох, княжна-княжна, поскорей бы ты вернулась!

– Так все уж, чего еще надо? – буркнул Горыня, опустив голову. – Сами все увидите, во!

Дербник яростно выдохнул и отвернулся, не желая видеть ни мертвого Сытника, ни Горыню. Зденка цокнула языком и сдержала очередную вспышку раздражения. Глупец! Бревноголовый! Кто же к врагу спиной поворачивается?! Не этому ли учил Сытник?!

– Дербник! – не выдержала она.

Он развернулся и глянул с недоумением – Зденка скосила глаза на Горыню. Дербник моргнул и чуть не хлопнул себя по лбу ладонью. Погоревать еще успеет, да и тризну справят как надо, уж в этом-то она не сомневалась.

Ожидание выматывало всех троих. Горыня присел на землю, но встал через треть лучины: холодно. И немудрено: Хорс скрывался за сизыми слугами Перуна, а у каменного круга виднелись следы Мораны – изморозь. Зденка переминалась с ноги на ногу, Дербник то подходил к Сытнику, то дотрагивался до резов. Руки задубели, держать лук было тяжело. Пришлось опустить оружие, но прятать его она не стала.

Может, подстрелить поганцу ногу, чтоб неповадно было? Да нет же, нельзя пачкать обряд кровью! И судить Горыню должна княжна. Зденка устало выдохнула и сразу поморщилась от колючего воздуха. Жаль, Марья не додумалась бежать на Купалу или Лельник.

Прошло полторы лучины, прежде чем из-за перелеска, отделявшего предгорье от города, показались двое. Горыня и Дербник оживились. Зденка вгляделась и ахнула, узнав растрепанную бледную княжну. Рядом с ней шагал странно одетый молодец, так горделиво и величаво, что сомнений не оставалось: это был Лихослав. Правда, почему-то похожий на Пугача, если того вымыть и нарядить.

– Княжна, – Дербник мигом подскочил к Марье.

– Все, – она улыбнулась и повернулась к чародею: – Ты ведь сделаешь что обещал?

– Да, – кивнул Лихослав. – Слово – то оковы.

– Он всегда, – Зденка покосилась на него, – так говорит?

– Не привык еще, – отозвалась Марья.

Загадки были языком навей, да и выглядел чародей дико. Зденка никогда не встречала похожих кафтанов. Купцы носили укороченные, а витязи одевались в рубахи. Ни дать ни взять – иноземный княжич, а уж слава о нем какая ходит – на зависть всем!

– То не беда, – подал голос чародей. – Но сперва надо пламень. Холодно.

– Он прав, – хмуро ответил Горыня. – Лучше вернуться в корчму.

– Сперва, – встрял Дербник, – Сытник.

– Разделимся, – пожала плечами Зденка. – Я пригляжу за ними.

Пусть посидит сам над мертвым телом, поплачет как следует. В конце концов, Дербник дорожил Сытником, чуть ли не за родного отца принимал.

– Ладно, – он развернулся к кругу. – Не подведи.

Зденка не стала ничего обещать – молча последовала за остальными, спрятав лук в налучье, а стрелы – в тул. Груша радостно заплясала на месте, завидев хозяйку. Березник погрустнел – понял, что придется померзнуть еще немного.

Марья решила поехать с ней, Горыне же достался Лихослав. Вряд ли чародею это понравилось, но кривиться он не стал. Зденка схватила поводья и, коснувшись ладоней княжны, поняла, насколько же та промерзла. Совсем ледяная, точно сама Морана! А чародей – о, как складно выходило! – даже не предложил ей кафтан. Может, конечно, сам едва держался, а может, порядки в старые времена были такие, но это настораживало. Не так прост был Лихослав, как хотел казаться.

Зденка зыркнула на чародея и испугалась: сколько мглы в очах! Смоляное болото, топи, что затягивали медленно и неизбежно. Ужас какой! Аж молитва Велесу на ум пришла. Она трижды повторила ее мысленно, представляя, как вокруг нее и княжны появляются золотистые всполохи. Никакого мрака – сплошь свет.

В тот же миг волна боли прошла по телу.

Зденка вздрогнула и прикусила губу, чтобы не закричать. Груша фыркнула и понесла их еще быстрее, почувствовав неладное. Пришлось вжаться в седло изо всех сил. Одно радовало – княжна сидела ровно и не клонилась в сторону. Видать, привыкла.

Горыня и чародей поравнялись с Грушей. Вдали уже виднелись городские ворота. В Хортыни должно было полегчать – Зденке очень хотелось верить в это, хотя голова становилась совсем тяжелой, а спина дрожала. Она обернулась – и обомлела: вокруг скалы отплясывали тени, разрезая воздух чернотой.

– Что оно такое?! – прокричала Зденка так, чтобы услышали все.

Марья на миг повернула голову, а затем недоуменно покосилась на нее.

– Что – «оно»? – спросила княжна. – Ветер, что ли?

Лихослав повел плечом, а Горыня хмыкнул. Эти двое если и видели что-то, то вряд ли признаются. Как бы они не сговорились по дороге! А может, Зденка устала, замерзла, вот и мерещится всякое? Попробуй угадай. Ырка-то у большака не мерещился, да и оборотничья деревня… Хотя кому скажи – отправят к Любомиле за травяным настоем.

Мимо пролетела тень, громадная, смоляная, точно из навьего мира.

«Воля! – вскинув руки к небу, она усмехнулась. – О воля и великая жатва!»

И взмыла в небо, рассыпавшись на стаю ворон. Если бы не поводья, Зденка протерла бы глаза. Марья, Лихослав и Горыня оставались спокойными. Не видели, значит. Может, и впрямь разыскать травника в Хортыни? Или вовсе уехать – уж больно дикий город.

Груша снова побежала так, будто Зденка беспощадно гнала ее вперед. Нет, лошадь ошибаться не могла. А вдруг то был знак Велеса? Мол, берегись, надвигается что-то недоброе.

Мысли завертелись вихрем, и голова разболелась еще сильнее. До Хортыни Зденка доехала уже полуживой, да и то – лишь благодаря княжне. Не будь Марьи рядом, вывалилась бы из седла. Тело трясло, бросало из жара в холод.

«Э, да тебя огневиха схватила!» – Зденку передернуло от собственной догадки. Вот откуда морок да чувство страха! Младшая сестра Мораны вцепилась в шею, плечи, ноги и трясла как могла.

Миновав городские ворота, все они – кроме, кажется, Лихослава – растерялись. Огромная толпа тянулась от захудалых изб до теремов, смотрела на них и радостно охала. Кто-то восторженно выкрикивал имя чародея, кто-то указывал на Марью и говорил о добром знаке. А впереди – за пестрой вереницей народу – стоял посадник, окруженный боярами и витязями.

Их встречали как героев, совершивших чудо, и Зденке хотелось верить, что это правда.

3

Пугач опустился на лавку возле двери. Он прекрасно понимал, что его место не возле князя, и за это бояре ценили его. Дивосил держался рядом, надеясь узнать побольше.

Когда земля содрогнулась, почти все чародеи скорчились от боли. У некоторых вмиг разорвались сердца, а у остальных резко поубавились сил, будто кто-то неведомый забрал их. Воины, носившие синие плащи, вскоре переметнулись на сторону Пугача.

Узнав об этом, Мирояр наконец-то вышел из спальни и созвал бояр, пригласил Любомилу, Пугача и почему-то Дивосила. Хотя неведомая хворь давала о себе знать, выступая тенью на лице князя, он все же держался. Видать, нестерпимо желал знать о произошедшем, и это было забавно. Он ведь ничего не делал до последнего, а теперь. сидел во главе стола и вдумчиво слушал ведунью.

Дивосил мог бы простить ему многое, если бы не видел, как воины, боровшиеся за Ржевицу, чуть ли не выползали из могил, лишь бы ударить еще раз. Со вспоротыми внутренностями, скорее мертвые, чем живые, они продолжали поднимать мечи. И среди них были люди постарше Мирояра. В сравнении с таким хворь – скорее отговорка, нежелание принимать одну сторону и выступать против другой.

– Вода испуганно дрожит, огонь жадно пожирает ворожбу и требует еще, – вкрадчиво говорила Любомила. – Я боюсь собственных слов, княже, но такое возможно лишь по одной причине.

– Да, – Пугач поднял голову и посмотрел на Мирояра. – Сила чародеев зависела и от того, кто был заперт в горах. А страх их был так велик, что – вот. Аж чародействовать не смогли.

Он презрительно усмехнулся. У Дивосила не осталось сомнений, что Пугач хотел освобождения Лихослава. Возможно, даже помог.

– Так ведь можно запереть обратно! – подал голос один из бояр. – Заставим чародеев наколдовать чего надобно!

– Кто знал про древние чары – давно уже с чурами, – возразила Любомила. – К тому же… Княже, ты знаешь, что мне показала заговоренная водица?

Ведунья нагнулась к Мирояру и зашептала что-то. Лицо князя стало изумленным и испуганным, глаза забегали. Дивосил потянулся за кружкой кваса, взял в руки и немного отхлебнул. Пугач, не стесняясь, пил брагу. Должно быть, он уже ставил себя на место великого чародея, что находился где-то подле Лихослава.

– Не смотри на меня так, – прошептал Пугач. – Я лишь слуга Темной Матери, который выполняет Ее волю.

– Мне-то оно зачем? – Дивосил нахмурился. Слишком много доверия простому травнику.

– А затем, что тебя выбрала Светлая Мать, – почти рыкнул Пугач и тут же спрятал раздражение за улыбкой. – Если не будешь держаться подле, помрешь.

«Подле тебя или подле Лихослава?» – так хотелось спросить, но пришлось отвлечься на князя. Мирояр наказывал боярам разузнать все, что творится вокруг Хортыни, послать побольше воинов в Черногорье и еще раз проверить амбары – зима-то наступила, впору подсчитать, хватит ли еды в столице до прихода Лели и Ярилы.

– Неизвестно, от чего помрем нынче, – проворчал стоявший у двери стражник.

Пугач зыркнул на него. Тот отвернулся, не желая ругаться.

Бояре, выслушав князя, начали расходиться. И каждый старался хватать со стола побольше, а кланяться – пониже. Дивосил злобно зашипел, казалось, миг – и набросится на кого-нибудь. Какая гадость! Пока он бился с Мораной за раненых витязей и умолял сенных девок не жалеть для них ни трав, ни мяса, эти гребли со стола снедь, пряча пироги в длинные шелковые рукава с позолоченной вышивкой.

– Ишь как испугались! – прошептал Пугач, одергивая Дивосила. – Обычно сидят и жрут до последнего, а тут переполошились.

Мирояр словно не замечал, что творили бояре, – провожал кивками, а сам по-прежнему смотрел пустыми очами. Уж не заворожила ли Любомила князя? Впрочем, это не его дело. Не должен простой травник лезть в подобные дела, что бы там ни говорил Пугач.

Дивосил… верил ли он в «великую долю», «знаки богов» и прочие слова, с которых начинались громкие речи волхвов? Наверное, все-таки нет. Он-то всегда знал, что собственный путь – впереди, под башмаками, переливается и тянется ниткой в неизвестность. Куда заведет – решать ему и Мокоши. Свернет налево – будет один узор, направо – другой. Да, теперь-то Дивосил понял, что плетут кружево они вместе с Матерью, и никак иначе. Она помогала сражаться со Смертью, вымаливать жизни или уводить хитростью. Эта догадка заставила его улыбнуться.

– Вот уж кому хорошо, – подметил последний из бояр, покидая пиршественную. – Самое время возвышаться, не правда ли?

– Прикуси язык, – вступился Пугач, – а то забрызгаешь слюной руку, которая кормит.

Боярин цокнул языком и вышел за порог. Когда двери захлопнулись, князь устало опустил голову и застонал. Дивосил присмотрелся и осознал, насколько же тот постарел и сгорбился за три седмицы. Какой кошмар! А что, если отправится к чурам раньше времени?..

– Моя дочь пробудила чародея, – упавшим голосом произнес Мирояр. – И ты, Любомила, предлагаешь закрыть на это глаза?

– Нет, если у тебя есть другой наследник, – пожала плечами ведунья.

– Не думаю, что чародей опасен для нас, – вмешался Пугач. – Триста лет прошло.

– Ты что предлагаешь? – князь задумчиво взглянул на него и тут же добавил: – Может, пригласим его в Гданец, а?

– С таким, – Пугач запнулся, – союзником лучше дружить. Врагов у нас и без того хватает.

– О! – воскликнула Любомила. – Раз уж ты прижал чародеев, расспроси их. Наверняка у какого-нибудь прихвостня лежит ларь со старой берестой.

– Княже? – Пугач повернулся к нему, прося разрешения.

– Да, – согласился Мирояр. – Пусть травник вам поможет. Так будет сподручнее разговорить наших старых друзей.

Дивосил с трудом сдержал стон. Ну конечно! Травы могут не только спасать, но и калечить; когда-то давно их применяли для пыток. Вот зачем он понадобился князю.

Мирояр знаком повелел уходить. Дивосил поклонился и вышел, чувствуя, как один камень падает с души, а на его месте появляется второй, больше и тяжелее. Куда ни ткни носом, всюду пахло грязью, кровью и ворожбой.

«Никогда бы не подумал, что захочу вернуться в Ржевицу», – он невесело усмехнулся. Там витязи, травники, ворожеи и даже чародеи были друг другу братьями. Бойня сближала и вынуждала держаться за руки. В Гданеце – иначе, гнило, противно. А еще здесь были тени, в которых прятались не только чудовища, но и люди.

Дивосил чувствовал, как терем постепенно убивал его, – и ничего не мог поделать. Он был нужен воронятам, раненным, да и простым людям, которых хватали разные хвори. Жаль, что у дела травников тоже существовала обратная, теневая сторона.

XVI

Проклятье чародея

– Тяжко тебе придется, – мать провела по его волосам и грустно улыбнулась. – Одному богу служить тяжко, а тебя аж двое пополам рвут.

Темная Мать была ближе к сердцу, но и Велес временами появлялся и говорил, мол, не забывай про крылья, внутреннего хищника и когти.

– На все воля богов, – отозвался Пугач. – И моя собственная.

1

Когда покидаешь навий мир, главное – не оборачиваться. Иначе вцепятся когтями, приманят ласковым голосом, материнской песнью, жалобным плачем – и все. К счастью, обошлось.

Лихослав жадно ел мясо, репу, пил мед, совершенно не заботясь о кафтане. Наоборот – так хотелось его запятнать, заляпать жиром, что аж зубы скрипели. И неважно, что смотрят. Он не светлый бог, не Хорс, не Ярило – он, чтоб вас всех, человек. Из плоти и крови. Три века не видевший еды и солнца и слышавший людей сквозь густую мглу.

Лихослав запил свиные ребра медом с травами, закусил куском сала, вытер губы о ворот и призадумался. Посадник разливался перед ним соловьем, скоморохи и гусляры плясали, пели, шутили наперебой, в стороне стояли оборотни, наверное, из лесной стаи – уж больно дико и хмуро они глядели на веселящийся люд. Но заботила Лихослава не эта толпа, – о, он прекрасно знал, насколько ее любовь ветрена! – а княжна и предстоящий обряд.

Надо ж было додуматься! «Мира хочу!» Мол, возьми да принеси на серебряном блюдце, чтобы люди не убивали друг друга. Бедная, бедная Марья! Она ведь совсем не понимала, что князья враждуют меж собой лишь потому, что хотят. Может, не они – а бояре да Совет, конечно. Ай, неважно! Но корень бед прятался даже не в этом.

Пойди, чародей, да объясни сотням родов, что воевать не надо. И неважно, что вы потеряли сынов, отцов, детей, матерей, дочерей – да все почти! Не-ет, там ненависть разрослась и плясала так, что никакой людской силой не остановить, никаким красноречьем не взять.

Лихослав поджал губы и бросил посаднику, что хочет побыть наедине. Останавливать его никто не посмел. Еще бы! Он мог бы попросить княжну передумать, но слишком долго следил за ней и ясно видел: не откажется, даже если пригрозить или намекнуть. А прямо скажешь – Матерь заявится да полоснет серпом по горлу. О да, вот Ей как раз и нужна была эта жатва. Не зря ведь вела княжну по нужному пути все это время! Подсказывала, шептала – и все ради того, чтобы дать волю собственным детям и чувствам, сплясать на сече и выпить больше, намного больше того, что уже есть.

Ох уж эта сила, не знавшая выхода! Там, в сплетении горных пещер, Лихослав блуждал духом и от тоски создавал всякое: от живых камней до мерцающих лучиков. Кто знал, что мрак сделает с ними? А если добавить к ним проклятья и злость, которая лилась первые лет сто, пока он не смирился? О, сколько тварей томились среди камней, говорили тысячами голосов, среди которых терялся Ее зов.

И они, эти чудовища, вырвались следом и теперь тоже жаждали пищи. Лихослав видел смоляные тени. Некоторые бродили среди народа, не стесняясь, и скалились, некоторые выли младенцами, мол, покормите, добры люди. И прогнать – никак. По крайней мере, он не умел и не понимал, можно ли трогать тех, кого благословила Темная Мать.

За теремом посадника тянулась широкая улица, полная девок, молодцев и детей. Лихослав минул ее и остановился возле кумира Мораны. Он стоял прямиком на перепутье. Это правильно. На сплетении дорог обитала особая сила, которая могла привести навей или увести человека в иной мир. Лихослав устало вздохнул, выудил из-под рукава нож и резанул ладонь.

Больно и непривычно. Он смотрел на выступающие капли и давался диву: горячая, алая, настоящая! Не морок, не что-то между жизнью и смертью! О боги, как же хорошо чувствовать собственное тело!

Чародей коснулся рукой кумира, затем – земли, приговаривая:

– Много лиц у Матери, одно – земное. Пусть Темная и сыра земля сговорятся вместе, пусть Темная заберет что давно хотела, пусть разрежет серпом давний узел и позволит Третьей сплести новое, – он замолчал, думая, чем бы еще подкрепить проклятье и заодно смягчить его. – Пусть новое семя взойдет по весне. Мать Дня выткет нить, Ты же дашь ему сил.

Кровь смешалась с землей, очи кумира на миг полыхнули. Его услышали. Что ж, хорошо. Оставалось ждать.

Лихослав поднялся, развернулся и побрел назад. Голова наливалась тяжестью, щеки пылали. Ох и много же сил отняло проклятье! Лишь бы помогло. Все-таки Мать – сыра земля не всегда была сговорчивой. Даст Моране власть на время – славно, не даст – придется думать дальше.

А ведь мог бы служить Мокоши и не возиться со всякой чернотой! Но нет – кто-то из богов понял, что богиня слишком благоволит чародею, и решил помешать, мол, нельзя рушить равновесие, давая дары одному. Теперь приходится служить ее сестре. Впрочем, за триста лет он привык.

Лихослав вернулся в терем и попросил сенную девку провести его к спальне. Та, потупив взгляд, сказала следовать за ней и принялась подниматься по старой лестнице, грязной и скрипучей. Надо же: пир успели накрыть, а терем так и не вычистили. Хотя Хортыни простительно, у них вон нави бродят повсюду.

За лестницей показалась дверь с истертыми резами. Должно быть, раньше за ней находилась спальня для гостей из Гданеца. Девка указала на нее и юркнула во мрак лестницы. Боялась. И правильно.

Переступая порог, Лихослав чувствовал, как внутри шевелится тьма. Злоба, ненависть, зависть к каждому, кто жил спокойно и ходил под Хорсом. Добавить немного силы – и будет плетение из проклятий, таких, что выводятся только с седьмым потомком. Пусть боятся и держатся подальше, тогда не заденет.

В спальне пахло елью. Неудивительно: из-под прикрытых створок окна торчала острая веточка. Оттуда же тянуло холодом, который напоминал: дети Матери следят за людьми и особенно – за Лихославом.

Он прилег на постель и брезгливо поморщился, ощутив под собой солому, колючую и шуршащую. Да, славно на ней лежать во время Обжинок[47], когда воздух душит и гонит на улицу, а там – песни, пляски с лентами и венками из колосьев. Но ведь нынче зима! А зимой нужно держаться поближе к огню и кутаться в толстые покрывала из меха или птичьих перьев.

Вряд ли посадник хотел обидеть чародея – скорее, показать, мол, сами последнее доедаем из-за этой проклятой войны. Как будто нельзя отдавать князю поменьше! Сам, небось, видит, когда едет на полюдье, что брать толком нечего.

Лихослав встал, прошелся по светлице, глянул на порез – и скривился от боли. Острая, точно иголка Мокоши, она вонзилась в сердце и ослепила, заставив позабыть про все на свете.

– Благодарю-у-у, – слышался шепоток отовсюду: снизу, сверху, по бокам. – Благодарю-у-у.

– Спасибо-ибо-ибо-о-о.

– Пусть Мать будет к тебе благосклонна.

– Спасибо-ибо-о за пищу-у.

Казалось, чудовища рвали тело на части и наполняли его темнотой. Силой. Лихослав терпел, сжав зубы. Приходилось впитывать целиком, пить отраву, принимая благодарность – и не проливать ни капли, иначе сожжет весь терем.

Терпеть. Тер-петь.

«Терпи, чтоб тебя!» – мысленно выругался он, пожирая мрак. Пусть ложится в глубины души и спит там до поры до времени.

Через треть лучины волны боли схлынули. Лихослав выдохнул и рванулся к окну, чтобы проверить свою догадку. Распахнув створки, он увидел людей, что угощали друг друга хлебом, пели, кутались в верхние рубахи и тулупы. И никаких навей. Исчезли все как один. Улетели на пир.

– Сбывается, – устало сказал Лихослав и отвернулся. Совсем скоро хортынский народ будет глядеть на него иначе. Что ж, не привыкать.

2

Это было глупой затеей. Дербник брел вдоль каменного круга в поисках поленьев, прекрасно понимая: в одиночку погребальный костер не соорудить. Да что там костер – он даже тело не мог мигом перенести подальше от этого проклятого места. Но возвращаться не хотелось. На всех дорогах – чужие воины чудища, чародеи. Княжна теперь глядела лишь на Лихослава, прославленного, холеного, без единой царапины. Лучшего защитника не сыскать!

А в Гданеце что? Пугач, который после появления чародея наверняка станет чуть ли не боярином. Что ему потрепанный перевертыш? Наоборот – велит наказать за помощь княжне. Бросит в поруб на седмицу-другую или еще чего придумает.

Нет у него дороги. Одно лишь бескрайнее поле с домовиной Сытника.

Дербник присел на камень, сгорбился и принялся вспоминать. О том, как впервые попал в птичник, как они со Зденкой горели в огне на радость толпе, как плясали с другими перевертышами, как прятались в гриднице, когда Сытник лютовал, не досчитавшись хмельного варева в своем подполе. А ведь вкусно было, тягуче, как будто мед смешали с целебными травами и добавили Хорсова благословения.

Что же теперь? Дербник застонал от досады. Неподалеку вдруг послышался конский топот. Не уводил ли кто Березника? Он обернулся и убедился, что конь топчется на месте и недовольно смотрит на хозяина. Да и топот был дальше, хоть и приближался…

Дербник растерянно опустил голову. Видимо, кто-то ехал к кругу поворожить – оборотень или ведунья из Хортыни. А может, заплутавшие путники. Он посмотрел на тело Сытника и тяжело вздохнул. Придется-таки оттаскивать в сторону, словно то не человек, а мешок с камнями или кривая волокуша.

Каково же было его удивление, когда впереди показались Зденка и Горыня. Ее, видимо, заела совесть, а этот увязался следом. Неужто Марья прогнала? Или чародей прогневался?

Оба спешились, оставив коней возле Березника, и подбежали к Дербнику.

– Ну ты и удумал, – Зденка хлопнула его по плечу. – Погребальный костер невесть где?

– Кроду[48]надо делать в деревне, – добавил Горыня. – Можно и тут, место подходящее.

– Ни капища, ни волхва, ни снеди, – она покачала головой. – Даже березы и дуба[49]рядом нет. И что только чуры подумают?

– Чем богаты, – развел руками Горыня. – Или предлагаешь в столицу вашу везти да хоронить с почестями?

– Было бы справедливо, – Дербник ощутил прилив стыда. Сколько всего для него сделал Сытник, а он не мог отправиться в Гданец и устроить достойные проводы!

– Поверь мне, мальчик, – зыркнул на него Горыня, – в столицу нынче не надо совать носа.

– Чего это? – с вызовом отозвался он. – Если чего знаешь, сразу говори.

Горыня молча указал на скалу. Дербник поначалу не понял, но после всмотрелся и раскрыл рот от удивления: от нее смоляной лентой вились тени, точно дым из избы. Целый рой, что клубился, хохотал, визжал и летел в сторону Огнебужского княжества.

– Оно, – отрезал Горыня. – Скоро начнется невесть что и первым делом долетит до Гданеца.

– Это, – сглотнула Зденка, – нави?

– Наверное, – оборотень пожал плечами. – Всего не знаю, но в Гданец лучше не ехать. Люд нынче… гневливый, а в столице-то особенно.

Очередная загадка. Дербник застонал. Сколько можно сеять раздор и творить невесть что, нарушая заветы? Так ведь и впрямь чуров прогневают! А проклятье рода хуже любой напасти. Никакая баня потом не отмоет!

Темное облако отделилось от роя и опустилось к кругу, разбившись на стаю. Горыня выругался и юркнул за камень, Дербник растерянно завертел головой, не зная как поступить. Не бросать же Сытника, хоть и мертвого!

– Что они творят?! – рыкнула Зденка и мигом выудила стрелу из тула. Наконечник коснулся тетивы – и та зазвенела.

Стрела прошла сквозь тень. Та зло зашипела и бросилась вперед.

– За камень! – рявкнул Горыня.

Зденка послушалась. А Дербник – не смог. Лучше помереть разом, все равно другой дороги нет. А тени опускались, окружали сжимали в кольцо, чтобы не убежал. Ни глаз, ни лиц – только рты, хохочущие, вопящие. Кажется, за ними кричала Зденка, звала его. Но поздно.

Дербник подошел к Сытнику и всмотрелся в бледное лицо, такое спокойное и величественное. Сразу видно – ушел с достоинством и без сожалений. Это хорошо, так и надо. Тени закружились в двух локтях от них, сливаясь в круг. Не было за ними ни Зденки, ни пути к Хортыни – лишь мрак, голодный и охочий до крови. Что ж, пусть забирает!

– Дербник! – с ужасом кричала она.

– Дербник! – откуда-то появилась Марья, с лисьим прищуром и ухмылкой. Нет-нет-нет, княжна далеко, в городе, а это морок.

Он отступил от Сытника на шаг и повернулся к «княжне». Пусть терзает тело, пока не доберется до измученной души.

– Берите, – сказал Дербник и сам удивился собственному спокойствию. Ледяному, будто бы отчаянному. – Ну!

Твари не стали долго ждать. Закружившись еще быстрее, они роем налетели на Сытника и принялись пожирать тело. Дербник стоял рядом, боясь поверить, что его пощадили. Зачем?..

Руки, ноги, голова – все становилось чернотой и исчезало. Страшное зрелище! Аж кровь стыла! Он боялся схватиться за меч и отогнать, а может, понимал, что нельзя, ведь Сытник – жертва. Их жертва, добыча. Это как бросить мясо в пасть сторожевым собакам, чтобы пробраться мимо.

Плоть рвалась, клацали клыки, где-то вдалеке кричала Зденка. Любопытно, а если бы она не выстрелила? Дербник поджал губы. Нечисть не обманешь – заберет свое рано или поздно. Повезли бы тело в деревню – настигли бы в пути. Потому-то и Горыня говорил, что ехать бесполезно! Знал, скотина!

От Сытника не оставалось ничего, даже одежды. Тени дожирали грудь вместе с лоскутами. Возьмутся ли потом за него? Лучше бы взялись – жить с понимаем, что не смог защитить тело, будет еще гаже. Ну какая от него польза, в самом деле? Дербник и княжну подвел в деревне. Марья-то его и выручила. Стыдно должно быть!

Тени поглотили останки и, облизываясь, полетели вверх. Мгла рассеялась – вновь остались лишь каменный круг, скала и Зденка, что душила Горыню, пытаясь вынудить его сказать правду.

– Бесполезно, – обратился к ней Дербник. – Он все равно будет юлить.

Пришлось отпустить оборотня. Недолго думая, она подбежала к своему горе-собрату, раскрасневшаяся, с нитями слез на щеках.

– Ты, – не выдержав, Зденка обняла его, да так, что Дербник закашлялся, – глупец!

– Я жив, – растерянно произнес он.

Как странно чувствовать, что за тебя переживали. Отдаленный шепоток в голове напоминал, что Зденка просто боялась остаться одна. Может, и так. Неважно, если на душе тепло и ты понимаешь, что значишь чуть больше для другого человека.

– Все выжрали, – покачал головой Горыня, поднимаясь из-под камня. – Впервой такое вижу, во.

– Жаль, не тебя, – огрызнулась Зденка. – По твоей роже никто тосковать не будет.

– О как заговорила! – подметил оборотень. – В деревне-то посговорчивей была.

Дербник отпустил ее и молча побрел к Березнику. Сил переругиваться с Горыней не было, да и вряд ли он был повинен в чем-то, кроме замалчивания.

Конь радостно заплясал на месте. Не дожидаясь остальных, Дербник запрыгнул в седло, взялся за поводья и позволил коню унести его подальше. Оказывается, он совсем замерз, пока бродил по треклятому кругу! Ничего, в городе согреет и тело, и душу. Уж на постоялом дворе-то найдется место для одного всадника.

В спину бил морозный ветер. Морана гуляла по земле в багровых лучах Хорса. Бог пытался смягчить ее холод, сдержать хоть немного, чтобы люди не замерзли вусмерть. Но закатного света надолго не хватит – через пару лучин они пропадут, и тогда богиня разгуляется, сливаясь с мраком и тварями, живущими в нем.

Груша и незнакомый конь нагнали Березника. Видать, Зденка и Горыня прекратили ругаться или решили продолжить в тепле. Что ж, пусть так. За кружкой кваса или меда говорить сподручнее, чем среди чудищ и стрибожьих слуг. Эти не пожалеют – зимой ветра особенно беспощадны. Не задобришь ни дарами, ни мольбами. Только ворожба их сдюжит, сильная, крепкая, согревающая изнутри.

Дербник повернул к Хортыни с тяжелым сердцем. Он боялся, что застанет Марью в объятиях чародея, хохочущую, с глазами, полными пламени и радости. Княжна едва повернется к своему слуге и скажет, мол, ступай-ка ты прочь, возвращайся в Гданец и служи службу там, как раньше.

И ничего больше.

3

Печеное мясо, пироги, соленья, сбитень, квас, репа, похлебка – много чего выставили на стол. Гусляр пел о любви и радости, а по бокам сидели витязи вместе с девками в верхних рубахах с чудной вышивкой. Посадник расспрашивал Марью об отце и Гданеце, но она отмахивалась. Ее мысли были далеко.

Чародей ушел спать. Немудрено: путь был нелегким, еле выбрались. От одной мысли руки дрожали. И как только хватило мужества сунуться и пройти до конца? Разве что из страха получить руины в наследство.

Но Лихослав не спешил исполнять желание. Устал – ладно, но что, если он не мог или не хотел? Марья помотала головой: да нет, чародей дал клятву. Иначе не освободился бы.

Посадник опять заговорил о скорых переменах. Витязи, дружно вторя ему, глянули на нее, столичную княжну. Хороша, должно быть! В грязной рубахе, с наспех заплетенной косой, из которой выбивались пряди. Кто ж знал, что их потащат прямиком на пир, не дав даже ополоснуться толком!

И Дербника с Совой невесть куда унесло. Один оплакивал Сытника, а другая словно провалилась в подклеть разом с Горыней. Марья отхлебнула кваса, закусила пирогом с земляничным вареньем и зевнула. Задерживаться с чужаками, да еще с дороги, не хотелось. По обычаю, гость должен отсидеть хотя бы две лучины. Последняя как раз догорала, озаряя рубахи и густые бороды.

Иноземные свечи горели дольше и плавнее. Надо бы сказать отцу, чтобы прислал в Хортынь. Одно дело – деревенские избы, другое – терем посадника. Уж лучше, чтоб пылали или стояли у окон.

– Устала я, друже, – Марья вымученно улыбнулась. – Путь тяжелый, отдохнуть надо.

Посадник кивнул, подозвал стражника и сказал:

– Проводи княжну в спальню.

Витязь кивнул и прошел к двери. Служки забегали, торопливо убирая ненужные плошки и кружки. Видать, на ее место сядет кто-то другой. В Гданеце за такое посадника скинули бы с моста, выловили и перемазали сажей на потеху народу. Но в Хортыли были другие порядки, и Марье приходилось мириться с ними.

Стражник провел ее по старой кривой лестнице в ту часть терема, где отдыхали гости. Впереди раскинулся проход с несколькими светлицами и раскрытым окном. Возле него горела лучина, освещая двери и настенную роспись – переливающиеся золотом крылья жар-птицы. Она сверкала хищными червонными очами так, словно надеялась застать чужаков врасплох и напасть – налететь, содрать кожу, обжечь.

– Дверь справа, – сказал стражник.

– А там кто? – полюбопытствовала Марья, указывая на среднюю, с истертыми резами. Самое то для князя. А вот две соседние – простые, без колдовских знаков.

– Чародей, – невозмутимо ответил он. – Слева свободно.

Вот как. Значит, Лихослава посадник ставил выше княжеского рода. Боялся больше. Что ж, это следовало запомнить.

– Благодарю, – Марья кивнула и знаком повелела стражнику уходить. Нечего ему вертеться рядом с ней.

Тот склонил голову, развернулся и побрел назад. Не поклонился в пояс, не пожелал доброго вечера – молча. Подражал посаднику, как и весь город. Отбились от рук, забыли, каково бывает, когда народ брезгливо смотрит на князей. Она, конечно, пообещала себе проявлять милость и понимание, мол, что взять с дикого, темного люда, но где-то же должна быть грань!

Марья поджала губы и постучалась к Лихославу. Чародей открыл и впустил ее. Удивительно, что не спал. Бледный, с синяками под глазами, он походил на мертвеца. Во время пира и то был живее.

– Случилось что-то? – она оглядела Лихослава еще раз.

– Твое желання исполнял, – пожал плечами чародей.

Сердце застучало с удвоенной силой. Неужели?! Марья улыбнулась и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости. Неужто народ завтра проснется в тишине и покое? В целом княжестве! Да нет, в обоих княжествах!

– Сбылось? – Она с волнением всмотрелась в глаза Лихослава. Там не было ни радости, ни гнева – покой, ледяной, тихий, навий. По-прежнему не привык, плавал душой в старой темнице.

– Збовается, – ответил чародей и, немного погодя, добавил: – Хочешь поглядеть?

Марья кивнула. Наверняка сплетет заклятье, чтобы подсмотреть сквозь огонь или воду, как это делала Любомила. Или навеет сон – а тот понесет их души за поля, за горы, к врагам, что рвутся в Черногорье.

Но Лихослав не стал колдовать – он воровато ухмыльнулся и потянул Марью за порог, но не вниз по ступенькам, а вбок, где чернел ход для слуг. Отвращение взыграло внутри: так грязно не было даже в избе Горыни! Она сбежала по лестнице вниз, стараясь не глядеть на углы с паутиной и пылью.

За дверью раскинулся внутренний двор, с курятником, коровником и конюшней. Под вечер он казался осиротевшим – ни одной девки поблизости! Марья выжидающе посмотрела на Лихослава, а тот взъерошил кудри и принялся раздеваться.

– Шутить вздумал?! – рыкнула она.

– Я похож на скомороха? – угрюмо спросил чародей, складывая порты рядом с кафтаном. – Погодь.

Марья отвернулась. На щеках, кажется, проступил легкий румянец. Да, она не деревенская девка и не парилась с мужиками в бане до недавних пор – нянюшка берегла ее. Бедная Вацлава! Сколько слез она, должно быть, пролила по сбежавшей княжне за этот месяц!

А Лихослав тем временем с грохотом вдарился о землю. Казалось, терем вместе со двором перевернулись. Марью тоже затрясло. Она не сразу поняла, что чародея больше нет, а на его месте топчется громадный серый волк.

– Так, – зверь дернул головой и бросил на нее взгляд, – давно то было, а! Давно не бегал!

Волк минул курятник, в два прыжка добрался до конюшни и вернулся к Марье. Его очи пылали радостью и предвкушением. Неужели?..

– Запрыгивай, – он подставил спину, – и держися за загривок.

– О, Мокошь-матерь, помоги, – зашептала Марья торопливо, а сама провела по шерсти, удивилась, насколько она длинная, густая. Наверное, славно бежать в такой шубе среди зимы. Не возьмут ветра и морозы!

Марья осторожно забралась на спину волка и обхватила руками пушистую шею. Страх-то какой! Она и на коне с трудом держалась, а тут зверь – ловкий, быстрый. Оставалось лишь прижаться всем телом и держаться покрепче.

Лихослав потоптался на месте, давая Марье привыкнуть, а затем подпрыгнул и побежал. Земля застонала под лапами, по обе стороны завыло. Стрибожьи слуги ударили в бока. Сердце провалилось в пятки от ужаса. Боги, только бы не сорваться, не выдрать волку пару клоков шерсти.

В один прыжок они достигли главной улицы, распугав празднующих. Народ в страхе пятился подальше. Одни проклинали, другие молились богам и просили пощады. А самые любопытные показывали пальцем и кричали:

– Княжна! Княжна на волке!

Марья зло хмыкнула, сжав густую шерсть пальцами. Вот ведь какой люд в Хортыни! Стоило вскочить на перевертыша и запугать, чтобы начали относиться достойно! Ну ничего, она и без волка сильна. Моровецкая кровь потянула ее через лес в Черногорье, с ней, родной, Марья освободила Лихослава, а теперь несла не черную весть, а светлую, добрую – о конце войны.

За городом их ждал большак, но чародей свернул и побежал по широкому полю – туда, где засело чужое войско. Ноздри его раздулись, серая шерсть распушилась, ее словно стало вдвое больше. Волк ничуть не устал, наоборот – словно плясал на широких, крепких лапах.

Марья тряслась, ни жива ни мертва. Сердце кололо от волнения, ладони вспотели и скользили по шерсти, но она держалась с нечеловеческой силой. Нет уж, сдюжит, сдюжит княжна Моровецкая это путешествие! Навей не побоялась – не испугается и морозного ветра, что пытается скинуть ее с волчьей спины.

Вот уже и скала выступала с другого бока, и деревни сожженные появились вдали, темные, словно смолой залили. Гнилостный запах смерти вдарил в нос. Марья скривилась, да деваться некуда: сама напросилась.

Волк в несколько прыжков добрался до поселка, пробежал вдоль околицы, выдохнул, рыкнул – видать, тоже не понравился здешний воздух – и двинулся дальше, к перелеску, за которым прятался кусок большака, ведущего к Ржевице.

Марья замерла, на миг подумав, что Лихослав решил отдать ее на растерзание врагам. Сомнения вспыхнули в голове, но тут же пропали, уступив место потрясению – впереди, между перелеском и Ржевицей, показалось поле, засеянное мертвецами. Моровецкие витязи рядами лежали на земле, а за ними тянулись такие же ряды из вражьих воинов. Отвратное зрелище! Аж кровь застыла в жилах и, кажется, начала покрываться коркой льда.

Волк замедлился и выпустил из пасти волну пара, выдохнув:

– Вот и твое желання, княжна.

XVII

Жатва

Один и тот же узор целых три века. Люди думали, что заперли тьму – а она, родимая, прокралась в их души и отравляла нутро, и чем больше, тем сильнее гневалась Мокошь. Испокон веков богини вели народы, ткали нити, из нитей – кружева и дивные полотна.

Завоевания, великие, малые княжества, степные земли, далекий и пугающий восток – все сплеталось чудно. Светлое плавно перетекало в темное, и только один-единственный кусок выходил кривым. Не потому ли, что Мокошь позволила себе завести любимца среди людей?

Не потому ли, что эти люди подумали, будто один человек может нести внутри все зло, и решили запереть его? Спрятать собственные тени – а те разгневались и вызрели под покровительством Мораны, став чудовищами. Такое вот сплетение судеб.

Чтобы снова не вышло криво, Мокошь решилась поступить отчаянно, с пониманием: так будет лучше. Богиня протянула узор сестре и попросила ее разрезать нити серпом. Все до единой.

0

Темной змеей ползла неведомая хворь, наплывала тучей, да не по небу, а по земле, щедрой, кормившей не так давно. Милость ее сменилась гневом. Не потому ли, что эта земля больше не знала заботливых рук, которые сеяли зерна, срезали колосья с песнями и плясками, провожали ее в долгий зимний сон и встречали по весне?

Она, ржевицкая, выжженная, напоенная кровью, возвращала людям то, что они засеяли века назад. Она шла на витязей мором, что выкашивал всех поголовно, не считаясь ни с травниками, ни даже с женщинами, которые перематывали раны, кормили и поили воинов, пока те прятались от врагов.

Не сразу люди понимали, что происходит, отчего краснеет кожа, а душа пылает так, словно ее сжимают когти огневихи или ее сестер. А следом – удушающий кашель, озноб и скорая смерть. Слабые сгорали за лучину, сильные держались чуть дольше. Кто поумнее, выскакивал из землянок и прыгал в седло, стараясь спастись. Но бесполезно – слуги Стрибога несли погибель на крыльях, в наконечниках стрел.

Люди, лошади, верные псы – все падали при смерти. Не забыла земля и про перевертышей, что служили князю. Они сами выбрали долю, человеческую, не звериную, не Велесову, а значит – лежать им вместе с собратьями по оружию.

Мор лютовал по обе стороны. Выкашивал не только витязей, но и ближайшие деревни, которые помогали им: кормили, одевали, поддерживали, умоляя богов о милости. Проклятье обходило стороной лишь дальние поселки, с отчаявшимися людьми, что просили Перуна сжалиться и поразить рати стрелами мира. Не могла Морана коснуться тех, кто был на ее стороне, не в этот миг.

Не было защиты от ее серпа, длинного, острого. Он настигал всех, кто готов был биться дальше и продолжать платить жизнями, едой, монетами, надеясь, что все окупится победой. Богиня мстила людям за отравленную злобой и кровью землю, за испорченное полотно сестры, за чародея, который сидел во тьме, порождая чудовищ, и за собственных детей. За тени, изгнанные, отверженные, названные тварями.

– Засыпайте, – едва слышно шептала Морана. Тела быстро остывали и покрывались пушистым снегом. – Улетайте в земли Перуна, пребывайте в Ирье вместе.

Их – уставших, искалеченных, пламенных – ждал покой. Как и эту землю. Выпустив яд, она заснет под толстым одеялом из крови и застывших вод. Умрет, чтобы однажды возродиться и нести людям радость, давая толстые колосья, спелые ягоды, огромные белые грибы и пахучие травы. Сколько пройдет, прежде чем для нее наступит пора Жизни? Не меньше века. А пока – сон.

Разрезав лезвием клубок нитей – сотню-другую душ, – богиня запела. Хриплый, полный боли и успокоения голос разнесся по полям и долетел до деревень волной. Морана убаюкивала людей, помогая им переправляться в иной мир чуть быстрее и легче. Обрывки этой песни слышали в каждом уголке обоих княжеств:

Забывай, забывай,

Отпускай – пусть летит,

Пусть живет и горит,

Там, где солнце не спит

И чудес полон край.

Проклятье едва касалось городов: хворь прокрадывалась в избы людей, готовых сражаться вместо ратников, даже если князь прикажет отступать. Отчасти их можно было понять: глупая людская гордость. К счастью, за пределами Ржевицы таких отчаянных родов было мало. В Гданеце – особенно, что позабавило богиню.

Впрочем, там уже давно каждый сражался сам за себя, а дети порой шли против целого рода. Тоже отчаяние, но с иным исходом: деревца пускали корни вдали от остальных и начинали новый род. Это было любопытно.

Перед отдыхом от долгой и тяжелой работы Морана решила заглянуть в Гданец, в княжеский терем. Мельком, одним глазом посмотреть на Мирояра Моровецкого, Пугача, своего верного слугу, и предателей-чародеев, что давно испытывали терпение богов. Поделом каждому!

Прежде чем улететь прочь, богиня бросила взгляд на травника, который так полюбился ее сестре. Глупый мальчишка, но подающий немало надежд. Душа его сияла, словно Хорсово лицо. Чудно так, с переливами. Будет жаль, если испортится со временем.

1

Неведомая хворь прошлась по Гданецу. Пощадив посадский люд, она напала лишь на чародеев, витязей и некоторых бояр. Князь приказал вынести мертвых через задний ход и соорудить погребальный костер, да такой, чтобы хватило всем.

Сожжение тел у вечевой степени непременно перетечет в тризну с игрищами и проводами старой жизни. Хорошо получится. Заодно и отвлекут народ от великого чародея и недавней битвы.

Громкие проводы отошедших радовали Дивосила. Людям не помешает попить горячего да погулять перед носом Мораны, мол, гляди, богиня, не возьмешь нас измором и морозами. Сам он не собирался смотреть на костер и провожать мертвых сбитнем и пирогами – куда больше Дивосила волновала болезнь, неведомая, пришедшая невесть откуда.

Он осмотрел десяток тел, от ушедших до умирающих, и понял: хворь походила на огневиху и отчаянно пыталась казаться ею. Но огневиха не жгла кожу докрасна, не выпивала человека изнутри за лучину. Ее не раз гнали заговорами, снадобьями и простым теплом.

Дивосил закопался в старые записи. Он палил свечи и всматривался то в одно полотно бересты, то в другое, пробегался очами по намалеванным травам, разбирал описания каждой хвори – и ничего похожего не находил. Неужели новая? Но откуда? От проклятого чародея или от врагов?

– Что ты такое, навьи тебя побери?! – рыкнул Дивосил. Зашелестела береста, упав с лавки на пол, зазвенело в ушах от недосыпа и усталости, заплясали тени от свечи по стене.

Хворь не коснулась деревень под стенами города, но крепко схватила детинец и особенно – чародеев. Поумирали в порубах все как один. Дивосил призадумался. Нет, Лихослав тут ни при чем. Видать, Совет отомстил напоследок – проклял всех, кто был связан хоть немного. Вот тебе и ответ. Проклятье всегда страшнее хвори. Не помогут тут травы да заговоры, хоть полынью обложи, в тесто заверни да на лопату клади, чтобы перепечь. На душу ложится, не на тело.

Удивленный догадкой, Дивосил помчался к Пугачу. Тот стал важной птицей – сидел по правую руку от князя, слушал вместе с Мирояром вести, следил за перевертышами и успевал наведываться на площадь, чтобы поглядеть на будущий костер из дубовых и березовых поленьев. Заговорит ли Пугач с простым травником? Должен. Сам ведь сказал, что связаны, да и Дивосил непроста бежал к нему.

Терем словно обеднел: не ютились простые девки по закоулкам, не бегали нянюшки и служки туда-сюда, из светлиц доносились стоны и рыдания. Столько боли! Кто не пал в бою – умер от хвори, а кто выжил, вернулся калекой. Немногим повезло уцелеть полностью.

Дивосил слышал собственные шаги, отчего становилось страшно. Холодок лег на душу и покалывал ее, приговаривая, что беда не приходит одна и с войной, чародеем и проклятьем княжество долго не продержится. А ведь еще зима. Двор белел от снега. Дети и девки в валенках и кожухах топтались возле хлева и конюшни, кормили скотину да коней.

Дивосил прошел к птичнику, надеясь, что перевертыши помогут ему разыскать Пугача. Но Пугач нашелся сам. Он осматривал меч с рукоятью в виде вороньей головы, недавно выкованный и пока не видавший крови. На ум пришли воронята, оставленные на попечение Любомилы и слуг. Вряд ли их станут трогать, теперь уж не до птенцов.

– Что скажешь? – Пугач схватился за лезвие и задумчиво постучал по нему пальцами. – Крепкое, а?

– Я не витязь, – пожал плечами Дивосил. – Я не слышу зова стали и криков Перуна.

– Верно, – тот согласился. – Так что, есть вести?

Пугач хотел услышать что-то необычное. Отчего-то он возлагал на Дивосила большие надежды, ждал, что простой травник проявит себя… ведуном? Волхвом? Или обратится в зверя, подобно слугам Велеса?

– В старых записях нет такой хвори, – начал Дивосил. – Смерть скосила народ детинца, но не тронула посадских и деревенских. Я думаю, что это проклятье чародеев.

Пугач молча вертел в руках меч, проверяя то лезвие, то рукоять. Казалось, он хотел услышать что-то еще, но Дивосил продолжал молчать.

– Нити тянутся из Хортыни, – наконец проговорил Пугач. – Мать повелела выкосить лишнее, то, что отжило свое, но все еще бродило по белому свету, незадолго до освобождения чародея, а теперь, – стрельнул глазами, – оно мертво, как и все, кто хоть немного был связан с Советом. И никаких вестей оттуда.

Вот оно что. Пугач видел корень бед в Лихославе и собирался выяснить это с помощью Дивосила. Ну конечно, не посылать же Сокола или Сову вдаль, к неизвестному чародею. Да и в пути любого перевертыша могли распознать, а затем – убить.

– Я не оборотень, – произнес Дивосил. – Ехать мне седмицу, а то и больше. Скорых вестей не будет.

– Ты знаешь путь лучше остальных, – продолжал Пугач. – А если совсем по-честному, то в столице тебе не очень вольно дышится, а?

– Я поеду, – отрезал он. – Но ты должен пообещать мне, что не станешь загонять воронят. Они еще дети.

Пугач с неохотой кивнул и добавил:

– Поезжай поскорее, травник.

Последнее слово он как будто выплюнул с презрением. Не нравилось столь важной птице возиться с Дивосилом. Ничего удивительного, только зачем тогда вечно вертелся рядом, еще и взял с собой, когда задумал убить чародеев? Ради Темной Матери? Как будто ей не все равно.

Удел Мораны – морозы, смерти и проклятья. К ней обращались отвергнутые, уставшие люди. Все те, кого гнали прочь, принимали за навей, обижали, над кем насмехались. Богиня служила для них щитом и местью. В ее тенях они крепли и обретали невероятную силу. Правда, не все могли с ней совладать – некоторые теряли человечность и на самом деле превращались в чудовищ, с людским лицом или без него.

Дивосил обругал себя: не к добру вспоминать Морану в зимнее время, ее и так слишком много стало. А вот задум Пугача – дело хорошее. Как же у него выходит говорить с людьми – складно, коротко и ясно. Сам не замечаешь, что соглашаешься.

Ох, он был непрост! Его перья пропитались кровью, причем – как догадывался Дивосил – не впервой. Уж больно лихо Пугач расправился с чародеями, словно давно подготовился и ждал нужного мига, знака, терпел из милости или ради князя. Нечистые руки, конечно, нехорошо, да только кто в столице чист-то? Дивосил тоже замарался и не знал, как вылезти из этого болота.

А тут – просьба, высказанная по-хитрому и оттого запавшая в душу. Нынче поздно отправляться в путь – лучше предупредить конюшего, чтобы подготовил быструю лошадь к утру, и отоспаться. Дивосил не любил проводить время попусту, но понимал: не выспится – заснет в дороге, заморят его слуги Стрибога и Мораны, закружит метелица и унесет, обернувшись медовой песней.

Он прошел к конюшне. Хозяин – бородатый мужик в грязном изорванном кожухе и стоптанных валенках – покосился на него с неодобрением и спросил:

– Кто таков?

– Мне нужен быстроногий конь к утру, – Дивосил сжал руки до боли и добавил: – Приказ хозяина птичника.

Мужик мигом закивал, хмурый взгляд сменился милостивым.

– Чего ж сразу не сказал? – пробормотал он. – Будет конь, и седло подберем. Все будет, малец.

Конюший показал Дивосилу лучших лошадей. Он выбрал белоснежную кобылицу по имени Зорька, тонкую и ловкую. Такая мигом пронесется от города к деревням. Может, и останавливаться надолго не придется, хотя Дивосилу советовали заглянуть в Сварожин Яр, мол, дивный там народ, развеселый да удалой. Только с чего бы? Время-то темное и полное всякой жути.

«Одевался бы по-людски – может, и не приняли бы за служку», – буркнул злой голос в голове.

«То был бы уже не я», – Дивосил ответил самому себе и с облегчением покинул конюшню.

2

Оба войска пали не от оружия, а с ними – целые деревни. Чародей стоял на пригорке в волчьем облике и без сожаления глядел на посеревшие тела. Лихославу не было дела до людей, до проклятой отныне земли. Не его княжество, не его заботы.

Марья осматривала мертвецов, что лежали ближе всего. Алые пятна, расчесы, искаженные ужасом лица – все кричало о хвори, да и чародей не стал лукавить, сказал как есть: исполнил волю, мол, убил всех, на ком держалась война – а значит, в обоих княжествах скоро настанет мир.

– Я не о том просила, – пробормотала Марья. Смотрела на убитых витязей, да не верила, не хотела понимать и принимать. – Ты обманул меня, чародей.

– Разве? – удивленно спросил Лихослав. – Княжно, ты хотела получить скорый мир, и ты получишь его. Или ты не знала, что вражду в три столетия не прекратили одним махом, без достойной… Как вы нынче сказываете? Цены?

Триста лет. Борьба, что въелась в кровь множества родов, впиталась в их корни и прорастала, отравляя каждую жизнь. В словах чародея было разумное зерно, но в чем-то он ошибался. Марья пыталась нащупать, в чем именно, и злилась еще сильнее от того, что не могла.

– Это неправильно, – не сдавалась она. – Ты знал, что я не хотела смертей, но даже не предупредил.

– Мне казалось, ты ясно видишь путь, раз шагаешь по нему, – отозвался чародей. – Ты с таким рвением бежала сквозь княжество, сквозь земли навей…

– Ты должен был сказать, – покачала головой Марья. – Я ошиблась. Подумала, в тебе больше человеческого, чем…

– Триста лет, – напомнил ей Лихослав. – Это почти вечнисть. Но даже если так: княжно…

княжна, ты обратилась к темной силе, к тому, кто просидел во тьме так долго, что почти слился с ней. И поступки мои такие же.

Он говорил медленно, подбирая слова, пробуя их: как вылетают, не вызывают ли удивления. Марья видела, как тяжело дается чародею их речь, поэтому пыталась уловить суть. Может, и впрямь не понял? Желание-то прозвучало, словно звон железа, – горячо, сковывая крепко-накрепко.

Нет-нет, пора признать безо всяких утешений: она ошиблась. Лихослав и сам признался, что он больше служитель Смерти, чем человек. Чародей, связанный с мглой и тенями.

– Темные силы творят лишь тьму, – Марья усмехнулась. – Не о том я просила, чародей.

– За чудом идут в капище, – произнес волк. – За травами – к знахарям и травникам, за чарами – к чародеям. Ты пришла в сердце Смерти просить добра? – он качнул головой и фыркнул.

Последняя нить надорвалась и улетела с ветром. Марья села на замерзшую землю и зарыдала, прикрыв лицо ладонями. Да, шла за чудом, за миром, ради витязей, которым стоило бы вернуться домой, ради их родов и ближайших деревень, что живут в страхе. Ради того, чтобы Ржевица стала последним сожженным городом.

Что же теперь будет? Марья отвела руки и вгляделась в небо. Там мелькали тени из будущего. Вот оба княжества бросают все силы на борьбу с неведомой хворью, вот находят чудо-травы и снадобья, хотя на самом деле хворь уходит сама, забрав всех тех, чья кровь была отравлена войной. Вот наступает долгожданный мир, но от людей остались сплошные тени, бледные, уставшие, поглощенные бедами.

– Не того я просила, – повторяла Марья. Слезы катились по щекам и согревали кожу. Хотя что ей какой-то холод? Натворила дел хуже некуда, хоть ложись и помирай среди витязей. Стыдно будет глядеть чурам в глаза. А отцу как в глаза смотреть? Бросила ведь, убежала, оставив пару строк на бересте – и ради чего, спрашивается?

– Не заливайся плачем, княжно, – обратился к ней Лихослав. – Народ, что ушел к небесным братьям, не повернет назад. Переживай о живых.

Чародей говорил холодно, отстраненно и успокаивающе. Его голос ложился на сердце мятой, обволакивал и притуплял боль. Марья шмыгнула носом и протерла глаза. Что ей осталось? Возвращаться и смотреть на последствия разве что.

– Тяжело будет тащить эту ношу. – Она поднялась на ноги и одернула подол рубахи. Хороша княжна: зареванная и грязная. Надо бы в посадскую баню сходить да нарядиться, а после принимать недобрые вести с гордым взглядом. И никто, никто не увидит ее сожалений. – Отнеси меня назад, чародей. Надо вернуться.

Но Лихослав не спешил. Бросив насмешливый взгляд на Марью, чародей медленно спустился с пригорка, лениво прошел мимо воинов, что лежали поблизости, и подставил спину.

Марья забралась на волка так, словно впереди ее ждал сырой поруб или погребальный костер. Смерть такой глупой княжне была бы к лицу. Кто знает, вдруг она уже поджидает в Хортыни? Да только Лихослав понесся не в обратную сторону, а куда-то вбок, подальше от гор и Огнебужских земель.

Марья завертела головой и поняла, что не ошиблась: они ехали между Черногорьем и чужим княжеством, и не в Хортынь, не на большак, а куда-то вглубь, к перелеску. Тропка становилась все уже, пока не превратилась в тонкую ленту. Волк лихо перепрыгивал колючие кустарники, оббегал могучие деревья, пригибался, чтобы не задело еловыми ветвями.

– Куда мы едем? – прокричала Марья, покрепче стискивая загривок.

Волк не ответил – лишь подпрыгнул. В тот же миг тропка вильнула и спрятала обратный путь за рядами старых дубов. Сомнений не оставалось: чародей нес ее в лес, подальше от людского мира. Неужто решил отдать в жены лесному князю? А может, они вывернут и окажутся в оборотничьей деревне? Да нет, Дикая чаща осталась позади, и дубов в ней было поменьше.

За пол-лучины волк перебежал в березовую рощу, запустевшую, укрытую тонким снежным покрывалом. Деревья Мокоши-матушки спали, дожидаясь весны. Под лапами хрустело, в бока бил ветер, но Лихослав не обращал внимания. Он перепрыгивал овраги, проскальзывал вдоль заледенелого озера. Марья почувствовала дыхание русалок под коркой льда, и ей стало не по себе: неужели чародей несет ее к навям? Мимо слуг Перуна и Мокоши, через ледяную, мертвую воду – в земли, лишенные покровительства богов.

– Куда мы?! – прокричала Марья и с такой силой надавила на загривок руками, что волк вскрикнул и резко остановился.

Зверь тяжело дышал. Дорога давалась ему нелегко. Ехали всего лучину, но сколько раз перепрыгивали сквозь грань миров – подумать страшно!

– Тебе надо повидать Матерь, – объяснил чародей. – Хорошему правителю, княжна, должно быть человеком лишь наполовину.

Эти слова больно резанули по груди и выпустили волну гнева. Она хотела мигом соскочить с волчьей спины, и неважно, что вокруг – озерная гладь да березы. Уж как-нибудь выберется! Но Лихослав, словно разгадав замысел Марьи, подпрыгнул и побежал еще быстрее.

Очи его загорелись пламенем, шерсть вздыбилась, а в лапах стало еще больше мощи. То ли нелюдская земля наделяла чародея силой, то ли он сам ворожил, выхватывая силу изнутри кусками, и ударял ее потоком, чтобы подчинить ветер всякий раз, когда прыгал.

Марья испуганно затихла. Поняла, что она в лапах зверя, лютого, бесстрашного, бешеного. Такой убьет и не пожалеет, если захочет. Уж лучше не перечить и подождать, а там видно будет.

Она прильнула к спине волка всем телом, надеясь удержаться как можно дольше. А тот и не думал замедляться – в три прыжка миновал озеро и понесся подальше от берега, к темным громадным деревьям. Их имен Марья не знала. Пропал снежный покров, сменившись сырой землей, из-под которой торчали серые корневища. Они вились, переплетались как нитки на рушнике. Одни напоминали горбунов, другие – терем Лешего, с хлевом, баней и конюшней.

Пахнуло прелой листвой. Кажется, здесь княжила поздняя осень – та, что не оставляет надежды и вынуждает прощаться с теплом на долгие месяцы. Она ввергала людей в отчаяние и напитывалась им, а после уползала на край всех княжеств, туда, куда не доезжает улыбчивый Хорс.

– Мокошь-матерь! – прошептала Марья. Имя богини защищало от всякой нечисти не хуже полыни и крапивы.

– Не поминай ее, – рыкнул Лихослав. – В этих землях правит иная сила.

Волк замедлился и теперь лениво шагал по мрачной, непроглядной чаще, которая, казалось, состояла из одних чудовищ. Куда ни глянь – увидишь хмурого духа с лиственной бородой и зубами-шипами.

Марье неистово захотелось отправиться к чурам на время, лишь бы убраться отсюда, но деваться было некуда. Темный лес постепенно расступился перед Лихославом и даже показал тропку, уже не ленту – едва видимую нить, за которой, должно быть, их ждала богиня.

Волк принюхивался и шагал осторожно, Марья сидела ни жива ни мертва – саму себя позабыла от страха. Сердце стучало в пятках, голова наполнялась тяжестью, будто изба кузнеца. Сквозь растущий ужас она слышала зов. Неясный, звонко журчащий, он усиливался с каждым шагом зверя, словно подсказывая: они оба на верном пути и совсем скоро столкнутся с собственной долей лицом к лицу.

«Мои дети, – шептали оголенные кроны женским голосом. – Кровь от крови, капли от моря… Нашли! Нашли путь в родной дом!»

3

Про княжну, что проскакала верхом на волке в одной рубахе, растрепанная и с «нелюдскими очами» не слышали только глухие. Весь посадский терем стоял вверх ногами и говорил о добрых и недобрых знаках. Растерянный воевода приказал привести Зденку и Дербника, чтобы расспросить про Марью и Лихослава.

Их усадили за стол и принялись кормить-поить. Вопросы летели стрелами, один за другим. Дербник пил квас и отвечал нехотя, Зденка пожимала плечами, мол, ничего я не видела, лишь защищала княжну от всяких мужиков. Даже врать не приходилось.

Напросившийся Горыня сидел в стороне. Вот он наверняка знал больше остальных, но притворялся немым. Любопытно, кому служил? Лихославу? Пугачу? Совету? Ай, все равно что вилами по воде водить!

Зденка слушала гусляра, что ловко перебирал струны и рассказывал о том, как славно пируют достойные из достойнейших в Ирье у Перуна и как лихи враги, которых бить – не перебить. Рать против тьмы[50], что неслась роем сизых туч на отблеск стали. В песне витязи оборачивались зверями, ветрами, а молодицы, ждущие их в далеких и теплых теремах, – плачущей землей. Старый сказ. Его можно услышать и от кощунов.

Зденка поморщилась. Глупость какая – складно описывать битвы, говорить о них хорошо и добро, хотя чего там хорошего, в вывернутых наружу кишках, телах и охрипших от криков голосах? Кроваво, грязно, страшно. Хотя народ как-то надо было вдохновлять, иначе согнется пополам и помрет от тоски и боли.

– Так а куда они собирались-то? – не сдавался воевода, надеясь хоть что-то узнать у Дербника. – Может, чародей говорил чего?

– Ничего он не говорил! – зло крикнул Дербник. – А собирались они к вам же, пить да пировать! Больше ничего не знаю!

Срывался, ой как срывался. Оно и понятно: сердце-то у него не на месте. Зденка горько усмехнулась и отпила кваса. Сам виноват. Мог бы сблизиться с Марьей еще в Сварожином Яру. Даже у нее, противной и злой, это получилось. К собственному сожалению.

«Вот сиди теперь да думай, куда она подевалась», – она качнула головой.

Как бы Дербник бед не натворил. Если у Зденки душа отплясывала в пятках, то чего уж говорить о нем?

«Ай, боги с ними, найдутся! И этот, с бревном заместо головы, не пропадет! – попыталась себя успокоить. – А квасок славный, закусь бы к нему…»

Зденка вздохнула и с горя выпила целую кружку. Хмель вдарил в голову. Вот уже и песни гусляра не казались гадкими, наоборот – веселили. Заклокотал внутри огонь, а мысли – все о том же, о плясках и постели. А что, пропадать теперь из-за глупости Дербника? Она ведь тоже девка хоть куда, даром что коса коротка и заплетена наспех.

– Ну а ты чего скажешь? – снова обратился к ней воевода, тряся густой рыжей бородой.

– Откуда мне знать, что на уме у вашего чародея? – выкрикнула Зденка. – Да и стали бы они с княжной делиться думами с простыми слугами, а?

Она произнесла это громко, так, чтобы Дербник услышал сквозь песню и гомон. Да, пусть чувствует и понимает, что он для Марьи никто, и посмотрит княжна в его сторону лишь затем, чтобы попросить или приказать.

– Уж если и толковала с кем, – продолжала Зденка, – так с Сытником или боярами. Вот их-то и спрашивай, а мы чего? – она пожала плечами и краем глаза глянула на Дербника. О, Мокошь-матерь, как же его отравили эти слова, аж лицо перекосило!

Воевода нахмурился и отвернулся, чтобы посоветоваться. Зденка ухмыльнулась. Злорадство вскружило ей голову. Так хотелось прошептать на ухо Соколу про Марью, надумать, мол, говорила мне княжна, пока в бане были, что собирается связать себя с чародеем покрепче, а если не сложится – отдать себя боярскому сыну, богатому, с огромным родом, что вел свое начало от славных гридей да купцов.

Но Дербник и без того сходил с ума. Не выдержав, он швырнул пустую кружку в пол и выдал:

– Знаешь что, воеводо? Я найду их обоих! Хоть за пазухой Хорса или в паучьих лапах Мораны! Найду – и верну, вот!

Вот ведь бревноголовый! Зденка скрипнула зубами и с трудом сдержалась от колкого ответа. Где ты, глупец, их найдешь? Чародей-то волком ускакал, наверняка к лесу или за Калинов мост. Да и зачем? Вдруг сами явятся через день-другой.

– Я найду их, – повторял Дербник. – Найду, вот увидишь!

«Ага, все увидят, да только не княжну и чародея, а твою глупость», – скривилась Зденка.

Она была уверена, что все решится само: завтра хмель выветрится из голов и Марья появится, отругает за поднятый шум и накажет собираться в Гданец. А не завтра, так через седмицу. Не могла же княжна убежать невесть куда, не оставив письма или предупреждения.

Пир закипал. Мед, хмель и гомон лились рекой, что переливалась золотистым и червонным. Румяные девки окружали выживших, расспрашивали о битвах и вестях из дальних деревень. В свете лучин плясали бусины, выглядывая из цветастых вышивок на верхних рубахах. Принарядились, надо же.

Многие из хортынских мужиков померли от неведомой хвори, но некоторым удалось выжить. Почему – кто знает! Может, помогли обереги, заговоры, молодецкая сила или что-то еще. Смерть обошла стороной младших, совсем еще мальчишек, и за это стоило ее поблагодарить.

Какая-то дева-краса попыталась расшевелить и Дербника, да не вышло: мысли его были далеко. Зденка смотрела в его затуманенные очи и вздыхала.

– А ты, – он развернулся, – чего глядишь? Ты ведь так и не сказала мне правду. Протащилась следом через все княжество – и что получила-то?

– Да, – осклабилась Зденка. – Глупая затея, сама вижу. Сидела бы себе в птичнике, слушалась Пугача, но нет! Волновалась, тьфу! За тебя переживала, веришь ли?

Дербник стушевался. Неужели понял, что она не врала все это время?

– Вот теперь ты глядишь, – Зденка отхлебнула квасу и продолжила. – А что? Как будто у меня не может быть сердца! – последние слова она почти выплюнула и отвернулась. Пусть думает, что хочет. Объяснять она не станет.

Воевода развеселился: рассказывал всем подряд о молодости, о том, как по глупости подглядел за купающимися девками, а те выловили его и отхлестали крапивой. С каждого угла слышался хохот, добрые пожелания, клацанье зубов. Терем гудел, словно пчелиный улей, служки торопливо подливали кваса, витязи без стеснения прижимали к себе девок. Того и гляди пир перерастет в игрища, каких не случалось с лета. Нет, надо было допивать и уходить в спальню.

Зденка в три укуса съела мясной пирог и поспешила откланяться воевода. Проходя мимо Дербника, она не удержалась и хмыкнула – уж больно громко он бормотал, что с рассветом возьмет лучшего коня и отправится искать Марью по всему свету, что одолеет чародея, если доведется биться, или сгинет сам в неизвестных землях.

Глупец, что с него взять! Влюбленный, отчаянный и с горячей головой.

Эпилог

Седмицу спустя.

Воронята кидались друг в друга короткими ножами, учась уворачиваться. Они двигались неуклюже, медлили, не понимали, куда и как бить, отступая на несколько шагов назад. Забавно. Неудивительно, что старшие глядели на них с добрыми усмешками. Наверняка вспоминали себя в детстве.

Воронятам же казалось, что они дерутся не на жизнь, а на смерть, потому они не хотели останавливаться, хоть и неплохо вспотели. Но едва окрепшие перевертыши вряд ли выдержат длительный бой, поэтому Пугач знаком велел прекратить и разойтись.

Ему повиновались беспрекословно. Если раньше кто-то зубоскалил и огрызался, то теперь, когда пришла весть о смерти Сытника, на него смотрели иначе. Отгоревав положенные три дня, птицы продолжали жить как прежде. Кто-то улетал по поручениям, кто-то оставался. Разве что в Хортынь никого не отправляли – уж больно страшно было.

Чудные дела там творились: сперва чародей объявился, а после стало известно, что Сытник умер во время обряда, а княжна, освободив Лихослава, пропала вместе с ним, проклятым. Исчезла, не оставив даже коротенького письма. Княжеские птицы, сопровождавшие Марью, клялись, что ничего не знают.

А еще была хворь, убившая оба войска и захватившая несколько деревень и отдельные части городов. Князь трижды за седмицу бегал в капище, молился, чтобы среди мертвых тел не обнаружили Марью, хотя кто их, болезных, разбирать-то будет? Ни один витязь в здравом уме не поедет, да и не пошлют его теперь – иначе помрет или сойдет с ума.

Пугач бы и сам полетел, уж его-то Темная Мать не тронет, да только дел в столице хоть отбавляй. Вот-вот должны приехать посланники из Огнебужского княжества. Будут просить мира, кое-как делить спорные земли и составлять берестяную грамоту. Потому Гданец шумел. Да уж, досталось городу: сперва чародеи довели до края, затем стычка, хворь, тризна с игрищами, а теперь вот – принимай иноземных гостей.

Пугач помогал убирать прогоревшие бревна, закладывать пепел в домовину, и пытался склонить потомков Совета на свою сторону. Чародейского дара у них не осталось толком – выветрилось все, потерялось с ослабевшей кровью, – зато было влияние.

Воронята наперегонки ринулись в терем, чтобы поесть и согреться. Пугач едва заметно улыбнулся. Вот где отрада его сердцу! Птенцов, прошедших через пламя, благословил Велес, оттого и хворь их обошла стороной – не по зубам дети-перевертыши порождению Мораны.

Он вернулся к гриднице, начищенной до блеска. Среди сияющих щитов князь Мирояр собирался принимать дорогих гостей. Пугач надеялся, что их встреча станет началом новой страницы, с иными бедами и горестями, но без затяжной, выпивающей все соки войны.

Благодарности

Это было тяжело, волнительно и весело одновременно. Я хотела бы поблагодарить всех, кто помог истории выйти в большой мир:

Михаила Форрейтера, «гарцующего» редактора. Спасибо, что поверили в меня. Я ценю наше сотрудничество!

Екатерину Звонцову, замечательного литреда и невероятную женщину. Ты создаешь магию! Спасибо за бережное отношение и хорошую редактуру!

Олю Вуд, чудесного бета-ридера. Спасибо за комментарии и помощь!

Настю Некрасову. Без тебя этой книги не было бы. Спасибо!

Дорогим читателям. Спасибо, что поддерживаете!

Отдельная благодарность – Фениксу, Черному и Соне, которые утешали меня в тревожные моменты и помогали заземляться (Жаль, что коты не умеют читать: D).

P. S. Автор обитает в канале: t.me/windsandwitches (я там много говорю о книгах и показываю котов). Заходите!

Примечания

1

Речь идет о женском архетипе (здесь и далее – прим. автора)

2

Укрепленная часть города.

3

Ежегодный сбор налогов.

4

Пристройка из бревен. Служила в качестве склада.

5

Верхняя часть укрепленной городской стены.

6

Длинный кусок сухого дерева; также по лучине меряли время (1 лучина – 30 минут).

7

Колдовские знаки.

8

Помост на городской площади. Во время вече там принимались важные решения.

9

Здесь употребляется в значении «окрестные земли».

10

Металлический или деревянный стержень, который использовали для письма.

11

Дуб считался деревом Перуна.

12

Идол из дерева.

13

3 Злой дух, олицетворяющий лихорадку.

14

Первые петухи поют в 10 вечера.

15

Голбец (он же голубец) – «избушка на столпе». В ней хранили прах умершего человека. Сейчас используется в старообрядчестве.

16

Складское помещение. Находилось над горницей.

17

Верхний этаж, где находились светлицы (комнаты, в которые проникало много света).

18

Странно, с удивлением, иногда с недоумением.

19

Банница.

20

Здесь в значении «жених».

21

1 Помещение для витязей в княжеском тереме.

22

Аконит, использовался в народной медицине как обезболивающее. Крайне ядовит.

23

Специальная подставка для лучины в виде треноги.

24

4 Монеты считаются редкими и особо ценными, т. к. многие предпочитают расплачиваться едой, шкурами, украшениями и т. д.

25

5 Жилое помещение с окнами. В отличие от светлицы, в горнице есть печь.

26

6 Верхняя, открытая часть городской стены.

27

7 Ямы, где просушивали зерно перед молотьбой (позже эту функцию начали выполнять овины).

28

По аналогии с «перепеканием младенца». Больного ребенка заворачивали в тесто и засовывали в печь, считая, что огонь исцелит его.

29

Короткие ножи.

30

Кожаный чехол для лука. Использовался в Восточной Европе.

31

То же, что и колчан.

32

Военачальник в Древней Руси (не путать с воеводой).

33

Отец (уменьшительно-ласкательное).

34

Забор из бревен или толстых веток.

35

День богини Лели. Отмечался 22 апреля.

36

Стригой, он же дух самоубийцы. Гуляет по полям и нападает на путников (чаще всего одиноких).

37

Сказочники.

38

8 То же, что и изба.

39

Место заточения, тюрьма.

40

Бесколесная конструкция из двух оглобель и кузова. Использовалась для транспортировки грузов.

41

1 Мир мертвых у древних славян.

42

2 Родили, в смысле.

43

Защита ног от мечей (и не только).

44

Ткань, которую стелили на лавку.

45

Аналог выражения «улыбнется удача».

46

Нити, которыми что-либо наметывают или сметывают.

47

Праздник, означающий конец полевых работ.

48

Древнее название погребального костра. Буквально «к роду».

49

Священные деревья. Их ветки служили основой для погребальных костров.

50

Имеется в виду число в древнерусской счетной системе.

Content

Диана Чайковская
Клятва и клёкот

Пролог

I Недобрые вести

1

2

3

II Шепотки за спиной

1

2

3

III Видения и знаки

1

2

3

IV Совет чародеев

1

2

3

V Пир птиц

1

2

3

VI Беги, княжна, беги

1

2

3

VII За воротами столицы

1

2

3

VIII Смех и горечь

1

2

3

IX Чаща

1

2

3

X Боги и люди

1

2

3

XI Откровения во мраке

1

2

3

XII Чародей и горы

1

2

3

XIII Пробуждение

1

2

3

XIV Пляска богини

1

2

3

XV Те, с кем говорят боги

0

1

2

3

XVI Проклятье чародея

1

2

3

XVII Жатва

0

1

2

3

Эпилог

Благодарности

Примечания