Николай Гарин-Михайловский, Николай Позняков, Антоний Погорельский, Аруадий Аверченко, Дмитрий Григорович

Гимназисты: истории о мальчиках XIX века

В оформлении переплета использована иллюстрация: Yana Fefelova, Aleks Melnik, art GALA / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Ульяна Мор, составление, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Николай Гарин-Михайловский

1852–1906

Детство Тёмы

I

Неудачный день

Маленький восьмилетний Тёма стоял над сломанным цветком и с ужасом вдумывался в безвыходность своего положения.

Всего несколько минут тому назад, как он, проснувшись, помолился богу, напился чаю, причём съел с аппетитом два куска хлеба с маслом, одним словом – добросовестным образом исполнивши все лежавшие на нём обязанности, вышел через террасу в сад в самом весёлом, беззаботном расположении духа. В саду так хорошо было.

Он шёл по аккуратно расчищенным дорожкам сада, вдыхая в себя свежесть начинающегося летнего утра, и с наслаждением осматривался.

Вдруг… Его сердце от радости и наслаждения сильно забилось… Любимый папин цветок, над которым он столько возился, наконец расцвёл! Ещё вчера папа внимательно его осматривал и сказал, что раньше недели не будет цвести. И что это за роскошный, что это за прелестный цветок! Никогда никто, конечно, подобного не видал. Папа говорит, что когда гер Готлиб (главный садовник ботанического сада) увидит, то у него слюнки потекут. Но самое большое счастье во всём этом, конечно, то, что никто другой, а именно он, Тёма, первый увидел, что цветок расцвёл. Он вбежит в столовую и крикнет во все горло:

– Махровый расцвёл!

Папа бросит чай и с чубуком в руках, в своём военном вицмундире, сейчас же пройдёт в сад. Он, Тёма, будет бежать впереди и беспрестанно оглядываться: радуется ли папа?

Папа, наверное, сейчас же поедет к геру Готлибу, может, прикажет запрячь Гнедко, которого только что привели из деревни. Еремей (кучер, он же и дворник), высокий, одноглазый, добродушный и ленивый хохол, Еремей говорит, что Гнедко бегает так шибко, что ни одна лошадь в городе его не догонит. Еремей, конечно, знает это: он каждый день ездит на Гнедке верхом на водопой. И вот сегодня в первый раз запрягут Гнедко. Гнедко побежит скоро-скоро! Все погонятся за ним – куда! Гнедка и след простыл.

А вдруг папа и Тёму возьмет с собой?! Какое счастие! Восторг переполняет маленькое сердце Тёмы. От мысли, что всё это счастие произошло от этого чудного, так неожиданно распустившегося цветка, в Тёме просыпается нежное чувство к цветку.

– Ми-и-ленький! – говорит он, приседая на корточки, и тянется к нему губами.

Его поза самая неудобная и неустойчивая. Он теряет равновесие, протягивает руки и…

Всё погибло! Боже мой, но как же это случилось?! Может быть, можно поправить? Ведь это случилось оттого, что он не удержался, упал. Если б он немножко, вот сюда, упёрся рукой, цветок остался бы целым. Ведь это одно мгновение, одна секунда… Постойте!.. Но время не стоит. Тёма чувствует, что его точно кружит что-то, что-то точно вырывает у него то, что хотел бы он удержать, и уносит на своих крыльях – уносит совершившийся факт, оставляя Тёму одного с ужасным сознанием непоправимости этого совершившегося факта.

Какой резкой, острой чертой, какой страшной, неумолимой, беспощадной силой оторвало его вдруг сразу от всего!

Что из того, что так весело поют птички, что сквозь густую листву пробивается солнце, играя на мягкой земле весёлыми светлыми пятнышками, что беззаботная мошка ползёт по лепестку, вот остановилась, надувается, выпускает свои крылышки и собирается лететь куда-то, навстречу нежному, ясному дню?

Что из того, что когда-нибудь будет опять сверкать такое же весёлое утро, которое он не испортит, как сегодня? Тогда будет другой мальчик, счастливый, умный, довольный. Чтоб добраться до этого другого, надо пройти бездну, разделяющую его от этого другого, надо пережить что-то страшное, ужасное. О, что бы он дал, чтобы всё вдруг остановилось, чтобы всегда было это свежее, яркое утро, чтобы папа и мама всегда спали… Боже мой, отчего он такой несчастный? Отчего над ним тяготеет какой-то вечный неумолимый рок? Отчего он всегда хочет так хорошо, а выходит все так скверно и гадко?.. О, как сильно, как глубоко старается он заглянуть в себя, постигнуть причину этого. Он хочет её понять, он будет строг и беспристрастен к себе… Он действительно дурной мальчик. Он виноват, и он должен искупить свою вину. Он заслужил наказание, и пусть его накажут. Что же делать? И он знает причину, он нашёл её! Всему виною его гадкие, скверные руки! Ведь он не хотел, руки сделали, и всегда руки. И он придёт к отцу и прямо скажет ему:

– Папа, зачем тебе сердиться даром, я знаю теперь хорошо, кто виноват, – мои руки. Отруби мне их, и я всегда буду добрый, хороший мальчик. Потому что я люблю и тебя, и маму, и всех люблю, а руки мои делают так, что я как будто никого не люблю. Мне ни капли их не жалко.

Мальчику кажется, что его доводы так убедительны, так чистосердечны и ясны, что они должны подействовать.

Но цветок по-прежнему лежит на земле… Время идёт… Вот отец, встающий раньше матери, покажется, увидит, всё сразу поймёт, загадочно посмотрит на сына и, ни слова не говоря, возьмёт его за руку и поведёт… Поведёт, чтоб не разбудить мать, не через террасу, а через парадный ход, прямо в свой кабинет. Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним.

Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо… И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстегивает свой мундир?! Какой противный этот жёлтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тёма стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать… Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальётся кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, тёплые ляжки отца, в которых зажмётся голова мальчика.

Маленький Тёма, бледный, с широко раскрытыми глазами, стоял перед сломанным цветком, и все муки, весь ужас предстоящего возмездия ярко рисовались в его голове. Все его способности сосредоточились теперь на том, чтобы найти выход, выход во что бы то ни стало. Какой-то шорох послышался ему по направлению от террасы. Быстро, прежде чем что-нибудь сообразить, нога мальчика решительно ступает на грядку, он хватает цветок и втискивает его в землю рядом с корнем. Для чего? Смутная надежда обмануть? Протянуть время, пока проснётся мать, объяснить ей, как всё это случилось, и тем отвратить предстоящую грозу? Ничего ясного не соображает Тёма; он опрометью, точно его преследуют все те ведьмы и волшебники, о которых рассказывает ему по вечерам няня, убегает от злополучного места, минуя страшную теперь для него террасу, – террасу, где вдруг он может увидать грозную фигуру отца, который, конечно, по одному его виду сейчас же поймёт, в чём дело.

Он бежит, и ноги бессознательно направляют его подальше от опасности. Он видит между деревьями большую площадку, посреди которой устроены качели и гимнастика и где возвышается высокий, выкрашенный зелёной краской столб для гигантских шагов, видит сестёр, бонну-немку. Он делает вольт в сторону, незаметно пригнувшись, торопливо пробирается в виноградник, огибает большой каменный сарай, выходящий в сад своими глухими стенами, перелезает ограду, отделяющую сад от двора, и наконец благополучно достигает кухни.

Здесь он только свободно вздыхает.

В закоптелой, обширной, но низкой кухне, устроенной в подвальном этаже, освещённой сверху маленькими окнами, всё спокойно, всё идет своим чередом.

Повар, в грязном белом фартуке, белокурый, ленивый, молодой, из бывших крепостных, Аким лениво собирается разводить плиту. Ему не хочется приниматься за скучную ежедневную работу, он тянет, хлопает дверцами печки, заглядывает в духовой ящик, внимательно осматривает, точно в первый раз видит, конфорки, фыркает, брюзжит, двадцать раз их то сдвигает, то опять ставит на место…

На большом некрашеном столе в беспорядке валяются грязные тарелки. Горничная Таня, молодая девушка с длинной, ещё не чёсанной косой, торопливо обгладывает какую-то вчерашнюю холодную кость. Еремей в углу молча возится с концами упряжных ремней, бесконечно налаживая и пригоняя конец к концу, собираясь сшивать их приготовленными шилом и дратвой. Его жена, Настасья, толстая и грязная судомойка, громко и сердито перемывает тарелки, энергично хватая их со дна дымящейся тёплой лоханки. Вытертые тарелки с шумом летят на рядом стоящую скамью. Рукава Настасьи засучены; здоровое белое тело на руках трясётся при всяком её движении, губы плотно сжаты, глаза сосредоточены и мечут искры.

Ровесник Тёмы – произведение Настасьи и Еремея – толстопузый рябой Иоська сидит на кровати, болтает ногами и пристаёт к матери, чтобы та дала ему грошик.

– Не дам, не дам, сто чертив твоей мами! – кричит отчаянно Настасья и ещё плотнее стискивает свои губы, ещё энергичнее сверкает глазами.

– Г-е?! – тянет Иоська плаксивую монотонную ноту. – Дай грошик.

– Отчипысь, прокляте! Будь ты скажено! – кричит Настасья, точно её режут.

Тёма с завистью смотрит на эти простые, несложные отношения. Вот она, кажется, и кричит, и бранится, а не боится её Иоська. Если мать и побить его захочет, – а Иоська отлично знает, когда она этого захочет, – он, вырвавшись, убежит во двор. Если мать и бросится за ним и, не догнав, станет кричать своим громким голосом, так кричать, что живот её то и дело будет подпрыгивать кверху: «Ходи сюда, бисова дытына!», то «бисова дытына» понимает, что ходить не следует, потому что его побьют, а так как ему именно этого и не хочется, то он и не идёт, но и не скрывается, инстинктивно сознавая, что очень раздражать не следует. Стоит Иоська где-нибудь поодаль и хнычет, лениво и притворно, а сам зорко следит за всяким движением матери; ноги у него расставлены, сам наклонился вперёд, вот-вот готов дать нового стрекача.

Мать постоит, постоит, ещё сто чертей посулит себе и уйдет в кухню. Иоська фланирует, развлекается, шалит, но голод заставляет его наконец возвратиться на кухню. Подойдёт к двери и пустит пробный шар:

– Г-е?!

Это нечто среднее между нахальным требованием и просьбой о помиловании, между хныканьем и криком.

– Только взойды, бодай тебе чертяка взяла! – несётся из кухни.

– Г-е?! – настойчивее и смелее повторяет Иоська.

Кончается всё это тем, что дверь с шумом растворяется, Иоська с быстротой ветра улепётывает подальше, на пороге появляется грозная мать с первым попавшимся поленом в руках, которое и летит вдогонку за блудным сыном.

Дело уже Иоськи увернуться от полена, но после этого путь к столу с объедками барской еды считается свободным. Иоська сразу сбрасывает свой скромный облик и с видом делового человека, которому некогда тратить время на пустые формальности, прямо и смело направляется к столу.

Если по дороге он всё-таки получал иной раз лёгкую затрещину – он за этим не гнался и, огрызнувшись каким-нибудь упрямым звуком вроде «у-у!», энергично принимался за еду.

– Иеремей, Буланку закладывай! – кричит сверху нянька. – В дрожки!

– Кто едет? – кричит снизу встрепенувшийся Тёма.

– Папа и мама в город.

Это целое событие.

– Скоро едут? – спрашивает Тёма.

– Одеваются.

Тёма соображает, что отец торопится, значит, перед отъездом в сад не пойдёт, и, следовательно, до возвращения родителей он свободен от всяких взысканий. Он чувствует мгновенный подъём духа и вдохновенно кричит:

– Иоська, играться!

Он выбегает снова в сад и теперь смело и уверенно направляется к сёстрам.

– Будем играться! – кричит он, подбегая. – В индейцев?!

И Тёма от избытка чувств делает быстрый прыжок перед сёстрами.

Пока бонна и сёстры, под предводительством старшей сестры Зины, обсуждают его предложение, он уже рыщет, отыскивая подходящий материал для луков. Бежать к изгороди слишком далеко, хочется скорей, сейчас… Тёма выхватывает несколько прутьев, почему-то торчавших из бочки, пробует их гибкость, но они ломаются, не годятся.

– Тёма! – раздается дружный вопль.

Тёма замирает на мгновенье.

– Это папины лозы! Что ты сделал?!

Но Тёма уже все и без этого сообразил: у него вихрем мелькает сознание необходимости протянуть время до отъезда, и он небрежно кричит:

– Знаю, знаю, папа приказал их выбросить – они не годятся!

И для большей убедительности он подбирает поломанные лозы и с помощью Иоськи несёт их на чёрный двор. Зина подозрительно провожает его глазами, но Тёма искусно играет свою роль, идет тихо, не спеша вплоть до самой калитки. Но за калиткой он быстро бросает лозы; отчаянье охватывает его. Он стремительно бежит, бежит от мрачных мыслей тяжёлой развязки, от туч, неизвестно откуда скопляющихся над его горизонтом. Однако с мучительной ясностью стоит в голове: поскорее бы отец и мать уезжали.

Еремей с озабоченным видом стоит около дрожек, нерешительно чешет спину, мрачно смотрит на немытый экипаж, на засохшую грязь и окончательно теряется от мысли, что теперь делать: начинать ли мыть, подмазывать ли, или уж так запрягать. Тёма волнуется, хлопочет, тащит хомут, понуждает Еремея выводить лошадь, и Еремей под таким энергичным давлением начинает наконец запрягать.

– Не так, панычику, не так, – громко замечает флегматичный Еремей, тяготясь этой суетливой, бурной помощью.

Тёме кажется, что время идёт невыносимо медленно.

Наконец, экипаж готов.

Еремей надевает свой кучерской парусиновый кафтан с громадным сальным пятном на животе, клеёнчатую с поломанными полями шляпу, садится на козлы, трогает, задевает обязательно за ворота, отделяющие грязный двор от чистого, и подкатывает к крыльцу.

Время бесконечно тянется. Отчего они не выходят? Вдруг не поедут?! Тёма переживает мучительные минуты. Но вот парадные двери отворяются, выходят отец с матерью.

Отец, седой, хмурый по обыкновению, в белом кителе, что-то озабоченно соображает; мать в кринолине, чёрных нитяных перчатках без пальцев, в шляпе с широкими чёрными лентами. Сёстры бегут из сада. Мать наскоро крестит и целует их и спохватывается о Тёме; сёстры ищут его глазами, но Тёма с Иоськой притаились за углом, и сёстры говорят матери, что Тёма в саду.

– Будьте с ним ласковы.

Тёма, благоразумно решивший было не показываться, стремительно выскакивает из засады и стремительно бросается к матери. Если бы не отец, он сейчас бы ей всё рассказал. Но он только особенно горячо целует её.

– Ну, довольно! – говорит ласково мать и смутно соображает, что совесть Тёмы не совсем чиста.

Но мысль о забытых ключах отвлекает её.

– Ключи, ключи! – говорит она, и все стремительно бросаются в комнаты за ключами.

Отец пренебрежительно косится на ласки сына и думает, что это воспитание выработает в конце концов из его сына какую-то противную слюнявку. Он срывает своё раздражение на Еремее.

– Буланка опять закована на правую переднюю ногу? – говорит он.

Еремей перегибается с козел и внимательно всматривается в отставленную ногу Буланки.

Тёма озабоченно следит за ними глазами. Еремей прокашливается и говорит каким-то поперхнувшимся голосом:

– Мабуть, оступывся.

Ложь возмущает и бесит отца.

– Болван! – говорит он, точно выстреливает из ружья.

Еремей энергично откашливается, ёрзает на козлах и молчит. Тёма не понимает, за что отец бранит Еремея, и тоскливое чувство охватывает его.

– Размазня, лентяй! Грязь развёл такую, что сесть нельзя.

Тёма быстро окидывает взглядом экипаж.

Еремей невозмутимо молчит. Тёма видит, что Еремею нечего сказать, что отец прав, и, облегчённо вздыхая, чувствует удовлетворение за отца.

Ключи принесли, мать и отец сидят в экипаже, Еремей подобрал вожжи, Настасья стоит у ворот.

– Трогай! – приказывает отец.

Мать крестит детей и говорит: «Тёма, не шали», и экипаж торжественно выкатывается на улицу. Когда же он исчезает из глаз, Тёма вдруг ощущает такой прилив радости, что ему хочется выкинуть что-нибудь такое, чтобы все, все – и сёстры, и бонна, и Настасья, и Иоська – так и ахнули. Он стоит, несколько мгновений ищет в уме чего-нибудь подходящего и ничего другого не может придумать, как, стремглав выбежав на улицу, перерезать дорогу какому-то несущемуся экипажу. Раздается общий отчаянный вопль:

– Тёма, Тёма, куда?!

– Тёма-а! – несётся пронзительный крик бонны и достигает чуткого уха матери.

Из облака пыли вдруг раздаётся голос матери, сразу все понявшей:

– Тёма, домой!

Тёма, успевший пробежать до половины дороги, останавливается, зажимает обеими руками рот, на мгновение замирает на месте, затем стремглав возвращается назад.

– А хочешь, я на Гнедке верхом поеду, как Еремей?! – мелькает в голове Тёмы новая идея, с которой он обращается к Зине.

– Ну да! Тебя Гнедко сбросит! – говорит пренебрежительно Зина.

Этого совершенно достаточно, чтоб у Тёмы явилось непреодолимое желание привести в исполнение свой план. Его сердце усиленно бьётся и замирает от мысли, как поразятся все, когда увидят его верхом на Гнедке, и, выждав момент, он лихорадочно шепчет что-то Иоське. Они оба незаметно исчезают.

Препятствий нет.

В опустелой конюшне раздается ленивая, громкая еда Гнедка. Тёма дрожащими руками торопливо отвязывает повод. Красивый жеребец Гнедко пренебрежительно обнюхивает маленькую фигурку и нехотя плетётся за тянущим его изо всей силы Тёмой.

– Но, но, – возбуждённо понукает его Тёма, стараясь губами делать, как Еремей, когда тот выводит лошадь. Но от этого звука лошадь пугается, фыркает, задирает голову и не хочет выходить из низких дверей конюшни.

– Иоська, подгони её сзади! – кричит Тёма.

Иоська лезет между ног лошади, но в это время Тёма опять кричит ему:

– Возьми кнут!

Получив удар, Гнедко стрелой вылетает из конюшни и едва не вырывается из рук Тёмы.

Тёма замечает, что Гнедко от удара кнутом взял сразу в галоп, и приказывает Иоське, когда он сядет, снова ударить лошадь.

Иоське одно удовольствие лишний раз хлестнуть лошадь.

Гнедко торжественно выводится с чёрного на чистый двор и подтягивается к близстоящей водовозной бочке. В последний момент к Иоське возвращается благоразумие.

– Упадете, панычику! – нерешительно говорит он.

– Ничего, – отвечает Тёма с пересохшим от волнения горлом. – Ты только, как я сяду, крепко ударь ее, чтоб она сразу в галоп пошла. Тогда легко сидеть!

Тёма, стоя на бочке, подбирает поводья, опирается руками на холку Гнедка и легко вспрыгивает ему на спину.

– Дети, смотрите! – кричит он, захлёбываясь от удовольствия.

– Ай, ай, смотрите! – в ужасе взвизгивают сёстры, бросаясь к ограде.

– Бей! – командует, не помня себя от восторга, Тёма.

Иоська из всей силы вытягивает кнутом жеребца. Лошадь, как ужаленная, мгновенно подбирается и делает первый непроизвольный скачок к улице, куда мордой она была поставлена, но затем, сообразив, она взвивается на дыбы, круто на задних ногах делает поворот и полным карьером несется назад в конюшню.

Тёме, каким-то чудом удержавшемуся при этом маневре, некогда рассуждать. Пред ним ворота чёрного двора; он вовремя успевает наклонить голову, чтобы не разбить её о перекладину, и вихрем влетает на чёрный двор.

Здесь ужас его положения обрисовывается ему с неумолимою ясностью.

Он видит в десяти саженях перед собой высокую каменную стену конюшни и маленькую тёмную отворённую дверь и сознает, что разобьётся о стену, если лошадь влетит в конюшню. Инстинкт самосохранения удесятеряет его силы, он натягивает, как может, левый повод, лошадь сворачивает с прямого пути, налетает на торчащее дышло, спотыкается, падает с маху на землю, а Тёма летит дальше и распластывается у самой стены, на мягкой, тёплой куче навоза. Лошадь вскакивает и влетает в конюшню. Тёма тоже вскакивает, запирает за нею дверь и оглядывается.

Теперь, когда всё благополучно миновало, ему хочется плакать, но он видит в воротах бонну, сестёр и соображает по их вытянувшимся лицам, что они всё видели. Он бодрится, но руки его дрожат; на нём лица нет, улыбка выходит какой-то жалкой, болезненной гримасой.

Град упрёков сыплется на его голову, но в этих упрёках он чувствует некоторое уважение к себе, удивление к его молодечеству и мирится с упрёками. Непривычная мягкость, с какой Тёма принимает выговоры, успокаивает всех.

– Ты испугался? – пристаёт к нему Зина, – ты бледен, как стена, выпей воды, помочи голову.

Тёму торжественно ведут опять к бочке и мочат голову. Между ним, бонной и сестрой устанавливаются дружеские, миролюбивые отношения.

– Тёма, – говорит ласково Зина, – будь умным мальчиком, не распускай себя. Ты ведь знаешь свой характер, ты видишь: стоит тебе разойтись, тогда уж ты не удержишь себя и наделаешь чего-нибудь такого, чему и сам не будешь рад потом.

Зина говорит ласково, мягко, – просит.

Тёме это приятно, он сознаёт, что в словах сестры всё – голая правда, и говорит:

– Хорошо, я не буду шалить.

Но маленькая Зина, хотя на год всего старше своего брата, уже понимает, как тяжело будет брату сдержать своё слово.

– Знаешь, Тёма, – говорит она как можно вкрадчивее, – ты лучше всего дай себе слово, что ты не будешь шалить. Скажи: любя папу и маму, я не буду шалить.

Тёма морщится.

– Тёма, тебе же лучше! – подъезжает Зина. – Ведь никогда ещё папа и мама не приезжали без того, чтобы не наказать тебя. И вдруг приедут сегодня и узнают, что ты не шалил.

Просительная форма подкупает Тёму.

– Как люблю папу и маму, я не буду шалить.

– Ну, вот умница, – говорит Зина. – Смотри же, Тёма, – уже строгим голосом продолжает сестра, – грех тебе будет, если ты обманешь. И даже потихоньку нельзя шалить, потому что господь всё видит, и если папа и мама не накажут, бог все равно накажет.

– Но играться можно?

– Всё то можно, что фрейлейн скажет: можно, а что фрейлейн скажет: нельзя, то уже грех.

Тёма недоверчиво смотрит на бонну и насмешливо спрашивает:

– Значит, фрейлейн святая?

– Вот видишь, ты уж глупости говоришь! – замечает сестра.

– Ну, хорошо! будем играться в индейцев! – говорит Тёма.

– Нет, в индейцев опасно без мамы, ты разойдёшься.

– А я хочу в индейцев! – настаивает Тёма, и в его голосе слышится капризное раздражение.

– Ну, хорошо! – спроси у фрейлейн, ведь ты обещал, как папу и маму любишь, слушаться фрейлейн?

Зина становится так, чтобы только фрейлейн видела её лицо, а Тёма – нет.

– Фрейлейн, правда в индейцев играть не надо?

Тёма все же таки видит, как Зина делает невозможные гримасы фрейлейн; он смеётся и кричит:

– Э, так нельзя!

Он бросается к фрейлейн, хватает её за платье и старается повернуть от сестры. Фрейлейн смеётся.

Зина энергично подбегает к брату, кричит: «Оставь фрейлейн», а сама в то же время старается стать так, чтобы фрейлейн видела её лицо, а брат не видел. Тёма понимает маневр, хохочет, хватает за платье сестру и делает попытку поворотить её лицо к себе.

– Пусти! – отчаянно кричит сестра и тянет своё платье.

Тёма ещё больше хохочет и не выпускает сестриного платья, держась другой рукой за платье бонны. Зина вырывается изо всей силы. Вдруг юбка фрейлейн с шумом разрывается пополам, и взбешённая бонна кричит:

– Думмер кнабе![1]..

Тёма считает, что, кроме матери и отца, никто не смеет его ругать. Озадаченный и сконфуженный неожиданным оборотом дела, но возмущённый, он, не задумываясь, отвечает:

– Ты сама!

– Ах! – взвизгивает фрейлейн.

– Тёма, что ты сказал?! – подлетает сестра. – Ты знаешь, как тебе за это достанется?! Проси сейчас прощения!!

Но требование – плохое оружие с Тёмой; он окончательно упирается и отказывается просить прощения. Доводы не действуют.

– Так ты не хочешь?! – угрожающим голосом спрашивает Зина.

Тёма трусит, но самолюбие берёт верх.

– Так вот что, уйдём от него все, пусть он один остаётся.

Все, кроме Иоськи, уходят от Тёмы.

Сестра идёт и беспрестанно оглядывается: не раскаялся ли Тёма. Но Тёма явного раскаяния не обнаруживает. Хотя сестра и видит, что Тёму кошки скребут, но этого, по её мнению, мало. Её раздражает упорство Тёмы. Она чувствует, что ещё капельку – и Тёма сдастся. Она быстро возвращается, хватает Иоську за рукав и говорит повелительно:

– Уходи и ты, пусть он совсем один останется.

Неудачный маневр.

Тёма кидается на неё, толкает так, что она летит на землю, и кричит:

– Убирайся к чёрту!

Зина испускает страшный вопль, поднимается на руки, некоторое время не может продолжать кричать от схвативших её горловых спазм и только судорожно поводит глазами.

Тёма в ужасе пятится. Зина испускает наконец новый отчаянный крик, но на этот раз Тёме кажется, что крик не совсем естественный, и он говорит:

– Притворяйся, притворяйся!

Зину поднимают и уводят; она хромает. Тёма внимательно следит и остается в мучительной неизвестности: действительно ли Зина хромает или только притворяется.

– Пойдём, Иоська! – говорит он, подавляя вздох.

Но Иоська говорит, что он боится и уйдёт на кухню.

– Иоська, – говорит Тёма, – не бойся; я все сам расскажу маме.

Но кредит Тёмы в глазах Иоськи подорван. Он молчит, и Тёма чувствует, что Иоська ему не верит. Тёма не может остаться без поддержки друга в такую тяжёлую для себя минуту.

– Иоська, – говорит он взволнованно, – если ты не уйдёшь от меня, я после завтрака принесу тебе сахару.

Это меняет положение вещей.

– Сколько кусков? – спрашивает нерешительно Иоська.

– Два, три, – обещает Тёма.

– А куда пойдём?

– За горку! – отвечает Тёма, выбирая самый дальний угол сада. Он понимает, что Иоська не желал бы теперь встретиться с барышнями.

Они огибают двор, перелезают ограду и идут по самой отдалённой дорожке.

Тёма взволнован и переполнен всевозможными чувствами.

– Иоська, – говорит он, – какой ты счастливый, что у тебя нет сестёр! Я хотел бы, чтобы у меня ни одной сестры не было. Если б они умерли все вдруг, я ни капельки не плакал бы о них. Знаешь: я попросил бы, чтобы тебя сделали моим братом. Хорошо?!

Иоська молчит.

– Иоська, – продолжает Тёма, – я тебя ужасно люблю… так люблю, что, что хочешь со мной делай…

Тёма напряжённо думает, чем доказать Иоське свою любовь.

– Хочешь, зарой меня в землю… или, хочешь, плюнь на меня.

Иоська озадаченно глядит на Тёму.

– Милый, голубчик, плюнь… Милый, дорогой…

Тёма бросается Иоське на шею, целует его, обнимает и умоляет плюнуть.

После долгих колебаний Иоська осторожно плюет на кончик Тёминой рубахи.

Край рубахи с плевком Тёма поднимает к лицу и растирает по своей щеке.

Иоська пораженно и сконфуженно смотрит…

Тёма убеждённо говорит:

– Вот… вот как я тебя люблю!

Друзья подходят к кладбищенской стене, отделяющей дом от старого, заброшенного кладбища.

– Иоська, ты боишься мертвецов? – спрашивает Тёма.

– Боюсь, – говорит Иоська.

Тёма предпочёл бы похвастаться тем, что он ничего не боится, потому что его отец ничего не боится и что он хочет ничего не бояться, но в такую торжественную минуту он чистосердечно признаётся, что тоже боится.

– Кто ж их не боится? – разражается красноречивой тирадой Иоська. – Тут хоть самый первый генерал приди, как они ночью повылазят да рассядутся по стенкам, так и тот убежит. Всякий убежит. Тут побежишь, как за ноги да за плечи тебя хватать станет или вскочит на тебя, да и ну колотить ногами, чтобы вез его, да ещё перегнётся, да зубы и оскалит; у другого половина лица выгнила, глаз нет. Тут забоишься! Хоть какой, и то…

– Артемий Николаич, завтракать! – раздаётся по саду молодой, звонкий голос горничной Тани.

Из-за деревьев мелькает платье Тани.

– Пожалуйте завтракать, – говорит горничная, ласково и фамильярно обхватывая Тёму.

Таня любит Тёму. Она в чистом, светлом ситцевом платье; от неё несёт свежестью, густая коса её аккуратно расчёсана, добрые карие глаза смотрят весело и мягко.

Она дружелюбно ведёт за плечи Тёму, наклоняется к его уху и весёлым шёпотом говорит:

– Немка плакала!

Немку, несмотря на её полную безобидность, прислуга не любит.

Тёма вспоминает, что в его столкновении с бонной у него союзники вся дворня, – это ему приятно, он чувствует подъём духа.

– Она назвала меня дураком, разве она смеет?

– Конечно, не смеет. Папаша ваш генерал, а она что? Дрянь какая-то. Зазналась.

– Правда, когда я маме скажу всё – меня не накажут?

Таня не хочет огорчать Тёму; она ещё раз наклоняется и ещё раз его целует, гладит его густые золотистые волосы.

За завтраком обычная история. Тёма почти ничего не ест. Перед ним лежит на тарелке котлетка, он косится на неё и лениво пощипывает хлеб. Так как с ним никто не говорит, то обязанность уговаривать его есть добровольно берёт на себя Таня.

– Артемий Николаич, кушайте!

Тёма только сдвигает брови.

В Зине борется гнев к Тёме с желанием, чтобы он ел.

Она смотрит в окошко и, ни к кому особенно не обращаясь, говорит:

– Кажется, мама едет!

– Артемий Николаич, скорей кушайте, – шепчет испуганно Таня.

Тёма в первое мгновение поддается на удочку и хватает вилку, но, убедившись, что тревога ложная, опять кладёт вилку на стол.

Зина снова смотрит в окно и замечает:

– После завтрака всем, кто хорошо ел, будет сладкое.

Тёме хочется сладкого, но не хочется котлеты.

Он начинает привередничать. Ему хочется налить на котлетку прованского масла.

Таня уговаривает его, что масло не идет к котлетке.

Но ему именно так хочется, и, так как ему не дают судка с маслом, он сам лезет за ним. Зина не выдерживает: она не может переваривать его капризов, быстро вскакивает, хватает судок с маслом и держит его в руке под столом.

Тёма садится на место и делает вид, что забыл о масле. Зина зорко следит и наконец ставит судок на стол, возле себя. Но Тёма улавливает подходящий момент, стремительно бросается к судку. Зина схватывает с другой стороны, и судок летит на пол, разбиваясь вдребезги.

– Это ты! – кричит сестра.

– Нет, ты!

– Это тебя бог наказал за то, что ты папу и маму не любишь.

– Неправда, я люблю! – кричит Тёма.

– Ласен зи ин[2], – говорит бонна и встаёт из-за стола.

За ней встают все, и начинается раздача пастилы. Когда очередь доходит до Тёмы, бонна колеблется. Наконец она отламывает меньшую против других порцию и молча кладёт перед Тёмой.

Тёма возмущённо толкает свою порцию, и она летит на пол.

– Очень мило, – говорит Зина. – Мама всё будет знать!

Тёма молчит и начинает ходить по комнате. Зину интересует: отчего сегодня Тёма не убегает, по обыкновению, сейчас после завтрака. Сначала она думает, что Тёма хочет просить прощения у бонны, и уже вступает в свои права: она доказывает, что теперь уже поздно, что после этого сделано ещё столько…

– Убирайся вон! – перебивает грубо Тёма.

– И это мама будет знать! – говорит Зина и окончательно становится в тупик: зачем он не уходит?

Тёма продолжает упорно ходить по комнате и наконец достигает своего: все уходят, он остаётся один. Тогда он мгновенно кидается к сахарнице и запускает в неё руку…

Дверь отворяется. На пороге появляются бонна и Зина. Он бросает сахарницу и стремглав выскакивает на террасу.

Теперь всё погибло! Такой поступок, как воровство, даже мать не простит!

К довершению несчастия собирается гроза. По небу полезли со всех сторон тяжёлые грозовые тучи; солнце исчезло; как-то сразу потемнело; в воздухе запахло дождём. Ослепительной змейкой блеснула молния, над самой головой оглушительными раскатами прокатился гром. На минуту всё стихло, точно притаилось, выжидая. Что-то зашумело – ближе, ближе, и первые тяжёлые, большие капли дождя упали на землю. Через несколько мгновений всё превратилось в сплошную серую массу. Целые реки полились сверху. Была настоящая южная гроза.

Волей-неволей надо бежать в комнаты, и так как вход туда Иоське воспрещён, то Тёме приходится остаться одному, наедине со своими грустными мыслями.

Скучно. Время бесконечно тянется.

Тёма уселся на окне в детской и уныло следил, как потоки воды стекали по стёклам, как постепенно двор наполнялся лужами, как бульки и пузыри точно прыгали по мутной и грязной поверхности.

– Артемий Николаич, кушать хотите? – спросила, появляясь в дверях, Таня.

Тёме давно хотелось есть, но ему было лень оторваться.

– Хорошо, только сюда принеси хлеба и масла.

– А котлетку?

Тёма отрицательно замотал головой.

В ожидании Тёма продолжал смотреть в окно. Потому ли, что ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, потому ли, что ему было скучно и он придумывал, чем бы ему ещё развлечься, или, наконец, по общечеловеческому свойству вспоминать о своих друзьях в тяжёлые минуты жизни, Тёма вдруг вспомнил о своей Жучке. Он вспомнил, что целый день не видал её. Жучка никогда никуда не отлучалась.

Тёме пришли вдруг в голову таинственные недружелюбные намеки Акима, не любившего Жучку за то, что она таскала у него провизию. Подозрение закралось в его душу. Он быстро слез с окна, пробежал детскую, соседнюю комнату и стал спускаться по крутой лестнице, ведущей в кухню. Этот ход был строго-настрого воспрещён Тёме (за исключением, когда бралась ванна), ввиду возможности падения, но теперь Тёме было не до того.

– Аким, где Жучка? – спросил Тёма, войдя в кухню.

– А я откуда знаю? – отвечал Аким, тряхнув своими курчавыми волосами.

– Ты не убивал её?

– Ну вот, стану я руки марать об этакую дрянь.

– Ты говорил, что убьешь её?

– Ну! А вы и поверили? Так, шутил.

И, помолчав немного, Аким проговорил самым естественным голосом:

– Лежит где-нибудь, притаившись от дождя. Да вы разве её не видали сегодня?

– Нет, не видал.

– Не знаю. Польстился разве кто, украл?

Тёма было совсем поверил Акиму, но последнее предположение опять смутило его.

– Кто же её украдет? Кому она нужна? – спросил он.

– Да никому, положим, – согласился Аким. – Дрянная собачонка.

– Побожись, что ты её не убил! – И Тёма впился глазами в Акима.

– Да что вы, панычику? Да ей-богу же я её не убивал! Что ж вы мне не верите?

Тёме стало неловко, и он проговорил, ни к кому особенно не обращаясь:

– Куда ж она девалась?

И так как ответа никакого не последовало, то Тёма, оглянувши ещё раз Акима и всех присутствующих, причём заметил лукавый взгляд Иоськи, свесившегося с печки и с любопытством наблюдавшего всю сцену, возвратился наверх.

Он опять уселся на окно в детской и всё думал: куда могла деваться Жучка?

Перед ним живо рисовалась Жучка, тихая, безобидная Жучка, и мысль, что её могли убить, наполнила его сердце такой горечью, что он не выдержал, отворил окно и стал звать изо всей силы:

– Жучка, Жучка! На, на, на! Цу-цу! Цу-цу! Фью, фью, фью!

В комнату ворвался шум дождя и свежий сырой воздух. Жучка не отзывалась.

Все неудачи дня, все пережитые невзгоды, все предстоящие ужасы и муки, как возмездие за сделанное, отодвинулись на задний план перед этой новой бедой: лишиться Жучки.

Мысль, что он больше не увидит своей курчавой Жучки, не увидит больше, как она при его появлении будет жалостно визжать и ползти к нему на брюхе, мысль, что, может быть, уже больше её нет на свете, переполняла душу Тёмы отчаянием, и он тоскливо продолжал кричать:

– Жучка! Жучка!

Голос его дрожал и вибрировал, звучал так нежно и трогательно, что Жучка должна была отозваться.

Но ответа не было.

Что делать?! Надо немедленно искать Жучку.

Вошедшая Таня принесла хлеб.

– Подожди, я сейчас приду.

Тёма опять спустился по лестнице, которая вела на кухню, осторожно пробрался мимо дверей, узким коридором достиг выхода, некоторое время постоял в раздумье и выбежал во двор.

Осмотрев чёрный двор, он заглянул во все любимые закоулки Жучки, но Жучки нигде не было. Последняя надежда! Он бросился к воротам заглянуть в будку цепной собаки. Но у самых ворот Тёма услышал шум колёс подъехавшего экипажа и, прежде чем что-нибудь сообразить, столкнулся лицом к лицу с отцом, отворявшим калитку. Тёма опрометью бросился к дому.

II

Наказание

Коротенькое следствие обнаруживает, по мнению отца, полную несостоятельность системы воспитания сына. Может быть, для девочек она и годится, но натуры мальчика и девочки – вещи разные. Он по опыту знает, что такое мальчик и чего ему надо. Система?! Дрянь, тряпка, негодяй выйдет по этой системе. Факты налицо, грустные факты – воровать начал. Чего ещё дожидаться?! Публичного позора?! Так прежде он сам его своими руками задушит. Под тяжестью этих доводов мать уступает, и власть на время переходит к отцу.

Двери кабинета плотно затворяются.

Мальчик тоскливо, безнадежно оглядывается. Ноги его совершенно отказываются служить, он топчется, чтобы не упасть. Мысли вихрем, с ужасающей быстротой несутся в его голове. Он напрягается изо всех сил, чтобы вспомнить то, что он хотел сказать отцу, когда стоял перед цветком. Надо торопиться. Он глотает слюну, чтобы смочить пересохшее горло, и хочет говорить прочувствованным, убедительным тоном:

– Милый папа, я придумал… я знаю, что я виноват… Я придумал: отруби мои руки!..

Увы! то, что казалось так хорошо и убедительно там, когда он стоял пред сломанным цветком, здесь выходит очень неубедительно. Тёма чувствует это и прибавляет для усиления впечатления новую, только что пришедшую ему в голову комбинацию:

– Или отдай меня разбойникам!

– Ладно, – говорит сурово отец, окончив необходимые приготовления и направляясь к сыну. – Расстегни штаны…

Это что-то новое?! Ужас охватывает душу мальчика; руки его, дрожа, разыскивают торопливо пуговицы штанишек; он испытывает какое-то болезненное замирание, мучительно роется в себе, что ещё сказать, и наконец голосом, полным испуга и мольбы, быстро, несвязно и горячо говорит:

– Милый мой, дорогой, голубчик… Папа! Папа! Голубчик… Папа, милый папа, постой! Папа?! Ай, ай, ай! Аяяяй!..

Удары сыплются. Тёма извивается, визжит, ловит сухую, жилистую руку, страстно целует её, молит. Но что-то другое рядом с мольбой растёт в его душе. Не целовать, а бить, кусать хочется ему эту противную, гадкую руку. Ненависть, какая-то дикая, жгучая злоба охватывает его.

Он бешено рвётся, но железные тиски ещё крепче сжимают его.

– Противный, гадкий, я тебя не люблю! – кричит он с бессильной злобой.

– Полюбишь!

Тёма яростно впивается зубами в руку отца.

– Ах ты змеёныш?!

И ловким поворотом Тёма на диване, голова его в подушке. Одна рука придерживает, а другая продолжает хлестать извивающегося, рычащего Тёму.

Удары глухо сыплются один за другим, отмечая рубец за рубцом на маленьком посинелом теле.

С помертвелым лицом ждёт мать исхода, сидя одна в гостиной. Каждый вопль рвёт её за самое сердце, каждый удар терзает до самого дна её душу.

Ах! Зачем она опять дала себя убедить, зачем связала себя словом не вмешиваться и ждать?

Но разве он смел так связать её словом?! И, наконец, он сам увлекающийся, он может не заметить, как забьёт мальчика! Боже мой! Что это за хрип?!

Ужас наполняет душу матери.

– Довольно, довольно! – кричит она, врываясь в кабинет. – Довольно!!

– Полюбуйся, каков твой зверёныш! – суёт ей отец прокушенный палец.

Но она не видит этого пальца. Она с ужасом смотрит на диван, откуда слезает в это время растрёпанный, жалкий, огаженный зверёныш и дико, с инстинктом зверя, о котором на минуту забыли, пробирается к выходу. Мучительная боль пронизывает мать. Горьким чувством звучат её слова, когда она говорит мужу:

– И это воспитание?! Это знание натуры мальчика?! Превратить в жалкого идиота ребёнка, вырвать его человеческое достоинство – это воспитание?!

Желчь охватывает её. Вся кровь приливает к её сердцу. Острой, тонкой сталью впивается её голос в мужа.

– О жалкий воспитатель! Щенков вам дрессировать, а не людей воспитывать!

– Вон! – ревёт отец.

– Да, я уйду, – говорит мать, останавливаясь в дверях, – но объявляю вам, что через мой труп вы перешагнёте, прежде чем я позволю вам ещё раз высечь мальчика.

Отец не может прийти в себя от неожиданности и негодования. Не скоро успокаивается он и долго ещё мрачно ходит по комнате, пока наконец не останавливается возле окна, рассеянно всматривается в заволакиваемую ранними сумерками серую даль и возмущённо шепчет:

– Ну, извольте вы тут с бабами воспитывать мальчика!

III

Прощение

В то же время мать проходит в детскую, окидывает её быстрым взглядом, убеждается, что Тёмы здесь нет, идёт дальше, пытливо всматривается на ходу в отворённую дверь маленькой комнаты, замечает в ней маленькую фигурку Тёмы, лежащего на диване с уткнувшимся лицом, проходит в столовую, отворяет дверь в спальную и сейчас же плотно затворяет её за собой.

Оставшись одна, она тоже подходит к окну, смотрит и не видит темнеющую улицу. Мысли роем носятся в её голове.

Пусть Тёма так и лежит, пусть придёт в себя, надо его теперь совершенно предоставить себе… Бельё бы переменить… Ах, боже мой, боже мой, какая страшная ошибка, как могла она допустить это! Какая гнусная гадость! Точно ребёнок сознательный негодяй! Как не понять, что если он делает глупости, шалости, то делает только потому, что не видит дурной стороны этой шалости. Указать ему эту дурную сторону, не с своей, конечно, точки зрения взрослого человека, с его, детской, не себя убедить, а его убедить, задеть самолюбие, опять-таки его детское самолюбие, его слабую сторону, суметь добиться этого – вот задача правильного воспитания.

Сколько времени надо, пока всё это опять войдет в колею, пока ей удастся опять подобрать все эти тонкие, неуловимые нити, которые связывают её с мальчиком, нити, которыми она втягивает, так сказать, этот живой огонь в рамки повседневной жизни, втягивает, щадя и рамки, щадя и силу огня – огня, который со временем ярко согреет жизнь соприкоснувшихся с ним людей, за который тепло поблагодарят её когда-нибудь люди. Он, муж, конечно, смотрит с точки зрения своей солдатской дисциплины, его самого так воспитывали, ну и сам он готов сплеча обрубить все сучки и задоринки молодого деревца, обрубить, даже не сознавая, что рубит с ними будущие ветки…

Няня маленькой Ани просовывает свою по-русски повязанную голову.

– Аню перекрестить…

– Давай! – И мать крестит девочку.

– Артемий Николаевич в комнате? – спрашивает она няню.

– Сидят у окошка.

– Свечка есть?

– Потушили. Так в темноте сидят.

– Заходила к нему?

– Заходила… Куды!.. Эх!.. – Но няня удерживается, зная, что барыня не любит нытья.

– А больше никто не заходил?

– Таня ещё… кушать носила.

– Ел?

– И-и! Боже упаси, и смотреть не стал… Целый день не емши. За завтраком маковой росинки не взял в рот.

Няня вздыхает и, понижая голос, говорит:

– Бельё бы ему переменить да обмыть… Это ему, поди, теперь пуще всего зазорно…

– Ты говорила ему о белье?

– Нет… Куды!.. Как только наклонилась было, а он этак плечиками как саданёт меня… Вот Таню разве послушает…

– Ничего не надо говорить… Никто ничего не замечайте… Прикажи, чтобы приготовили обе ванны поскорее для всех, кроме Ани… Позови бонну… Смотри, никакого внимания…

– Будьте спокойны, – говорит сочувствующим голосом няня.

Входит фрейлейн.

Она очень жалеет, что всё так случилось, но с мальчиком ничего нельзя было сделать…

– Сегодня дети берут ванну, – сухо перебивает мать. – Двадцать два градуса.

– Зер гут, мадам[3], – говорит фрейлейн и делает книксен.

Она чувствует, что мадам недовольна, но её совесть чиста. Она не виновата; фрейлейн Зина свидетельница, что с мальчиком нельзя было справиться. Мадам молчит; бонна знает, что это значит. Это значит, что её оправдания не приняты.

Хотя она очень дорожит местом, но её совесть спокойна. И, в сознании своей невинности, она скромно, но с чувством оскорблённого достоинства берётся за ручку.

– Позовите Таню.

– Зер гут, мадам, – отвечает бонна и уже за дверями делает книксен.

В последней нотке мадам бонна услыхала что-то такое, что возвращает ей надежду удержать за собой место, и она воскресшим голосом говорит:

– Таню, бариня идить!

Таня оправляется и входит в спальню.

Таня всегда купает Тёму. Летом, в те дни, когда детей не мылили, ему разрешалось самому купаться, без помощи Тани, и это доставляло Тёме всегда громадное удовольствие: он купался, как папа, один.

– Если Артемий Николаевич пожелает купаться один, пусть купается. Перед тем как вести его в ванную, положи на стол кусок хлеба – не отрезанный, а так, отломанный, как будто нечаянно его забыли. Понимаешь?

Таня давно всё поняла и весело и ласково отвечает:

– Понимаю, сударыня!

– Купаться будут все; сначала барышни, а потом Артемий Николаевич. Ванну на двадцать два градуса. Ступай!

Но тотчас же мать снова позвала Таню и прибавила:

– Таня, перед тем как поведёшь Артемия Николаевича, убавь в ванной свет в лампе так, чтобы был полумрак. И поведешь его не через детскую, а прямо через девичью… И чтоб никого в это время не было, когда он будет идти. В девичьей тоже убавь свет.

– Слушаю-с.

Купанье – всегда событие и всегда приятное. Но на этот раз в детской оживление слабое. Дети находятся под влиянием наказания брата, а главное – нет поджигателя обычного возбуждения, Тёмы. Дети идут как-то лениво, купанье какое-то неудачное, поспешное, и через двадцать минут они уже, в белых чепчиках, гуськом возвращаются назад в детскую.

Под дыханием мягкой южной ночи мать Тёмы возбуждённо ходит по комнате.

По свойству своей оптимистической натуры она не хочет больше думать о настоящем: оно будет исправлено, ошибка не повторится, и довольно.

Чтобы развлечь себя, она вышла на террасу подышать свежим воздухом.

Она видит в окно возвращающееся из ванной шествие и останавливается.

Вот впереди идет Зина – требовательный к себе и другим, суровый, жгучий исполнитель воли. Девочка загадочно, непреклонно смотрит своими чёрными, как ночь юга, глазами и точно видит уже где-то далеко какой-то ей одной ведомый мир.

Вот тихая, сосредоточенная, болезненная Наташа смотрит своими вдумчивыми глазами, пытливо чуя и отыскивая те тонкие, неуловимые звуки, которые, собранные терпеливо и нежно, чудно зазвучат со временем близким сладкою песнью любви и страданий.

Вот Маня – ясное майское утро, готовая всех согреть, осветить своими блестящими глазками.

Серёжик – «глубокий философ», маленький Серёжик, только что начинающий настраивать свой сложный маленький механизм, только что пробующий трогать его струны и чутко прислушивающийся к этим тонким, протяжным отзвучьям, – невольно манит к себе.

– Эт-та что? – медленно, певуче тянет он и так же медленно подымает свой маленький пальчик.

– Синее небо, мой милый.

– Эт-та что?

– Небо, мой крошка, небо, малютка, недосягаемое синее небо, куда вечно люди смотрят, но вечно ходят по земле.

Вот и Аня поднялась с своей кроватки навстречу идущим – крошечная Аня, маленький вопросительный знак, с тёплыми весёлыми глазками.

А вот промелькнула в девичьей фигура её набедокурившего баловня – живого, как огонь, подвижного, как ртуть, неуравновешенного, вечно взбудораженного, возбуждённого, впечатлительного, безрассудного сына. Но в этой сутолоке чувств сидит горячее сердце.

Продолжая гулять, мать обошла террасу и пошла к ванной.

Шествие при входе в детскую заключает маленький Серёжик, с откинутыми ручонками, как-то потешно ковыляющий на своих коротеньких ножках.

– А папа Тёму би-й, – говорит он, вспоминая почему-то о наказании брата.

– Тс! – подлетает к нему стремительно Зина, строго соблюдавшая установленное матерью правило, что о наказаниях, постигших виновных, не имеют права вспоминать.

Но Серёжик ещё слишком мал. Он знать не желает никаких правил и потому снова начинает:

– А папа…

– Молчи! – зажимает ему рот Зина. Серёжик уже собирает в хорошо ему знакомую гримасу лицо, но Зина начинает быстро, горячо нашептывать брату что-то на ухо, указывая на двери соседней комнаты, где сидит Тёма. Серёжик долго недоверчиво смотрит, не решаясь распроститься с сделанной гримасой и извлечь из неё готовый уже вопль, но в конце концов уступает сестре, идёт на компромисс и соглашается смотреть картинки зоологического атласа.

– Артемий Николаич, пожалуйте! – говорит весёлым голосом Таня, отворяя дверь маленькой комнаты со стороны девичьей.

Тёма молча встаёт и стеснённо проходит мимо Тани.

– Один или со мной? – беспечно спрашивает она вдогонку.

– Один, – отвечает быстро, уклончиво Тёма и спешит пройти девичью.

Он рад полумраку. Он облегчённо вздыхает, когда затворяет за собой дверь ванной. Он быстро раздевается и лезет в ванну. Обмывшись, он вылезает, берёт своё грязное бельё и начинает полоскать его в ванне. Ему кажется, он умер бы со стыда, если бы кто-нибудь узнал, в чём дело; пусть лучше будет мокрое. Кончив свою стирку, Тёма скомкивает в узел бельё и ищет глазами, куда бы его сунуть; он засовывает наконец свой узел за старый, запылённый комод. Успокоенный, он идёт одеваться, и глаза его наталкиваются на кусок, очевидно, забытого кем-то хлеба. Мальчик с жадностью кидается на него, так как целый день ничего не ел. Годы берут своё: он сидит на скамейке, болтает ножонками и с наслаждением ест. Всю эту сцену видит мать и взволнованно отходит от окна. Она гонит от себя впечатление этой сцены, потому что чувствует, что готова расплакаться. Она освежает лицо, поворачиваясь навстречу мягкому южному ветру, стараясь ни о чём не думать.

Кончив есть, Тёма встал и вышел в коридор. Он подошёл к лестнице, ведущей в комнаты, остановился на мгновенье, подумал, прошёл мимо по коридору и, поднявшись на крыльцо, нерешительно вполголоса позвал:

– Жучка, Жучка!

Он подождал, послушал, вдохнул в себя аромат масличного дерева, потянулся за ним и, выйдя во двор, стал пробираться к саду.

Страшно! Он прижался лицом между двух стоек ограды и замер, охваченный весь каким-то болезненным утомлением.

Ночь после бури.

Чем-то волшебным рисуется в серебристом сиянии луны сад. Разорванно пробегают в далёком голубом небе последние влажные облака. Ветер точно играет в пустом пространстве между садом и небом. Беседка задумчиво смотрит на горке. А вдруг мертвецы, соскучившись сидеть на стене, забрались в беседку и смотрят оттуда на Тёму? Как-то таинственно страшно молчат дорожки. Деревья шумят, точно шепчут друг другу: «Как страшно в саду». Вот что-то чёрное беззвучно будто мелькнуло в кустах: на Жучку похоже! А может быть, Жучки давно и нет?! Как жутко вдруг стало. А там что белеет?! Кто-то идёт по террасе.

– Артемий Николаич, – говорит, отворяя калитку и подходя к нему, Таня, – спать пора.

Тёма точно просыпается.

Он не прочь, он устал, но перед сном надо идти прощаться, надо пожелать спокойной ночи маме и папе. Ох, как не хочется! Он сжал судорожно крепко руками перила ограды и ещё плотнее прильнул к ним лицом.

– Артемий Николаич, Тёмочка, милый мой барин, – говорит Таня и целует руки Тёмы, – идите к мамаше! Идите, мой милый, дорогой, – говорит она, мягко отрывая и увлекая его за собой, осыпая на ходу поцелуями…

Он в спальне у матери.

Только лампадка льёт из киота свой неровный, трепетный свет, слабо освещая предметы.

Он стоит на ковре. Перед ним в кресле сидит мать и что-то говорит ему. Тёма точно во сне слушает её слова, они безучастно летают где-то возле его уха. Зато на маленькую Зину, подслушивающую у двери, речь матери бесконечно сильно действует своею убедительностью. Она не выдерживает больше и, когда до неё долетают вдруг слова матери: «А если тебе не жаль, значит, ты не любишь маму и папу», врывается в спальню и начинает горячо:

– Я говорила ему…

– Как ты смела, скверная девчонка, подслушивать?!

И «скверная девчонка», подхваченная за руку, исчезает мгновенно за дверью. Это изгнание его маленького врага пробуждает Тёму. Он опять живёт всеми нервами своего организма. Всё горе дня встаёт перед ним. Он весь проникается сознанием зла, нанесённого ему сестрой. Обидное чувство, что его никто не хочет выслушать, что к нему несправедливы, охватывает его.

– Все только слушают Зину… Все целый день на меня нападают, меня никто не-е любит и никто не хо-о-чет вы-ы-слу-у…

И Тёма горько плачет, закрывая руками лицо.

Долго плачет Тёма, но горечь уже вылита.

Он передал матери всю повесть грустного дня, как она слагалась роковым образом. Его глаза распухли от слёз; он нервно вздрагивает и нет-нет всхлипывает тройным вздохом. Мать, сидя с ним на диване, ласково гладит его густые волосы и говорит ему:

– Ну, будет, будет… мама не сердится больше… мама любит своего мальчика… мама знает, что он будет у неё хороший, любящий, когда поймёт только одну маленькую, очень простую вещь. И Тёма может её уже понять. Ты видишь, сколько горя с тобой случилось, а как ты думаешь, отчего? А я тебе скажу: оттого, что ты ещё маленький трус…

Тёма, ждавший всяких обвинений, но только не этого, страшно поражён и задет этим неожиданным выводом.

– Да, трус! Ты весь день боялся правды. И из-за того, что ты её боялся, все беды твои и случились. Ты сломал цветок. Чего ты испугался? Пойти сказать правду сейчас же. Если б даже тебя и наказали, то ведь, как теперь сам видишь, тем, что не сказал правды, наказанья не избёг. Тогда как, если бы ты правду сказал, тебя, может быть, и не наказали бы. Папа строгий, но папа сам может упасть, и всякий может. Наконец, если ты боялся папы, отчего ты не пришёл ко мне?

– Я хотел сказать, когда вы садились в дрожки…

Мать вспомнила и пожалела, что не дала хода охватившему её тогда подозрению.

– Отчего ты не сказал?

– Я боялся папы…

– Сам же говоришь, что боялся, значит – трус. А трусить, бояться правды – стыдно. Боятся правды скверные, дурные люди, а хорошие люди правды не боятся и согласны не только, чтобы их наказывали за то, что они говорят правду, но рады и жизнь отдать за правду.

Мать встала, подошла к киоту, вынула оттуда распятие и села опять возле сына.

– Кто это?

– Бог.

– Да, бог, который принял вид человека и сошёл с неба на землю. Ты знаешь, зачем он пришёл? Он пришёл научить людей говорить и делать правду. Ты видишь, у него на руках, на ногах и вот здесь кровь?

– Вижу.

– Эта кровь оттого, что его распяли, то есть повесили на кресте; пробили ему гвоздями руки, ноги, пробили ему бок, и он умер от этого. Ты знаешь, что бог всё может, ты знаешь, что он пальцем вот так пошевелит – и всё, все мы сейчас умрём и ничего не будет: ни нашего дома, ни сада, ни земли, ни неба. Как ты думаешь теперь, отчего он позволил себя распять, когда мог бы взглядом уничтожить этих дурных людей, которые его умертвили? Отчего?

Мать замолкла на мгновение и, выразительно, мягко заглядывая в широко раскрытые глаза своего любимца-сына, проговорила:

– Оттого, что он не боялся правды, оттого, что правда была ему дороже жизни, оттого, что он хотел показать всем, что за правду не страшно умереть. И когда он умирал, он сказал: кто любит меня, кто хочет быть со мной, тот должен не бояться правды. Вот когда ты подрастёшь и узнаешь, как люди жили прежде, узнаешь, что нельзя было бы жить на земле без правды, тогда ты не только перестанешь бояться правды, а полюбишь её так, что захочешь умереть за неё, тогда ты будешь храбрый, добрый, любящий мальчик. А тем, что ты сядешь на сумасшедшую лошадь, ты покажешь другим и сам убедишься только в том, что ты ещё глупый, не понимающий сам, что делаешь, мальчик, а вовсе не то, что ты храбрый, потому что храбрый знает, что делает, а ты не знаешь. Вот когда ты знал, что папа тебя накажет, ты убежал, а храбрый так не делает. Папа был на войне: он знал, что там страшно, а все-таки пошёл. Ну, довольно: поцелуй маму и скажи ей, что ты будешь добрый мальчик.

Тёма молча обнял мать и спрятал голову на её груди.

IV

Старый колодезь

Ночь. Тёма спит нервно и возбуждённо. Сон то лёгкий, то тяжёлый, кошмарный. Он то и дело вздрагивает. Снится ему, что он лежит на песчаной отмели моря, в том месте, куда их возят купаться, лежит на берегу моря и ждет, что вот-вот накатится на него большая холодная волна. Он видит эту прозрачную зелёную волну, как она подходит к берегу, видит, как пеной закипает её верхушка, как она вдруг точно вырастает, подымается перед ним высокой стеной; он с замиранием и наслаждением ждёт её брызг, её холодного прикосновения, ждёт привычного наслаждения, когда подхватит его она, стремительно помчит к берегу и выбросит вместе с массою мелкого колючего песку; но вместо холода, того живого холода, которого так жаждет воспалённое от начинающейся горячки тело Тёмы, волна обдает его каким-то удушливым жаром, тяжело наваливается и душит… Волна опять отливает, ему опять легко и свободно, он открывает глаза и садится на кровати.

Неясный полусвет ночника слабо освещает четыре детских кроватки и пятую большую, на которой сидит теперь няня в одной рубахе, с выпущенной косой, сидит и сонно качает маленькую Аню.

– Няня, где Жучка? – спрашивает Тёма.

– И-и, – отвечает няня, – Жучку в старый колодезь бросил какой-то ирод. – И, помолчав, прибавляет: – Хоть бы убил сперва, а то так, живьём… Весь день, говорят, визжала, сердечная…

Тёме живо представляется старый заброшенный колодезь в углу сада, давно превращённый в свал всяких нечистот, представляется скользящее, жидкое дно его, которое иногда с Иоськой они любили освещать, бросая туда зажжённую бумагу.

– Кто бросил? – спрашивает Тёма.

– Да ведь кто? Разве скажет!

Тёма с ужасом вслушивается в слова няни. Мысли роем теснятся в его голове, у него мелькает масса планов, как спасти Жучку, он переходит от одного невероятного проекта к другому и незаметно для себя снова засыпает. Он просыпается опять от какого-то толчка среди прерванного сна, в котором он всё вытаскивал Жучку какой-то длинной петлёй. Но Жучка все обрывалась, пока он не решил сам лезть за нею. Тёма совершенно явственно помнит, как он привязал верёвку к столбу и, держась за эту верёвку, начал осторожно спускаться по срубу вниз; он уж добрался до половины, когда ноги его вдруг соскользнули, и он стремглав полетел на дно вонючего колодца. Он проснулся от этого падения и опять вздрогнул, когда вспомнил впечатление падения.

Сон с поразительной ясностью стоял перед ним. Через ставни слабо брезжил начинающийся рассвет.

Тёма чувствовал во всём теле какую-то болезненную истому, но, преодолев слабость, решил немедля выполнить первую половину сна. Он начал быстро одеваться. В голове у него мелькнуло опасение, как бы опять эта затея не затянула его на путь вчерашних бедствий, но, решив, что ничего худого пока не делает, он, успокоенный, подошёл к няниной постели, поднял лежавшую на полу коробочку с серными спичками, взял горсть их к себе в карман, на цыпочках прошёл чрез детскую и вышел в столовую. Благодаря стеклянной двери на террасу здесь было уже порядочно светло.

В столовой царил обычный утренний беспорядок – на столе стоял холодный самовар, грязные стаканы, чашки, валялись на скатерти куски хлеба, стояло холодное блюдо жаркого с застывшим белым жиром.

Тёма подошёл к отдельному столику, на котором лежала кипа газет, осторожно выдернул из середины несколько номеров, на цыпочках подошёл к стеклянной двери и тихо, чтобы не произвести шума, повернул ключ, нажал ручку и вышел на террасу.

Его обдало свежей сыростью рассвета.

День только что начинался. По бледному голубому небу там и сям точно клочьями повисли мохнатые, пушистые облака. Над садом лёгкой дымкой стоял туман. На террасе было пусто, и только платок матери, забытый на скамейке, одиноко валялся, живо напомнив Тёме вчерашний вечер со всеми его перипетиями и со сладким примирительным концом.

Он спустился по ступенькам террасы в сад. В саду царил такой же беспорядок вчерашнего дня, как и в столовой. Цветы со слепившимися перевёрнутыми листьями, как их прибил вчера дождь, пригнулись к грязной земле. Мокрые жёлтые дорожки говорили о силе вчерашних потоков. Деревья, с опрокинутой ветром листвой, так и остались наклонёнными, точно забывшись в сладком предрассветном сне.

Тёма пошёл по главной аллее, потому что в каретнике надо было взять для петли вожжи. Что касается до жердей, то он решил выдернуть их из беседки.

Проходя мимо злополучного места, с которого начинались его вчерашние страдания, Тёма увидел цветок, лежавший опрокинутым на земле. Его, очевидно, смыло вчерашним ливнем.

«Вот ведь всё можно было бы свалить на вчерашний дождь», – сообразил Тёма и пожалел, что теперь уж это бесполезно. Но пожалел как-то безучастно, равнодушно. Болезнь быстро прогрессировала. Он чувствовал жар в теле, в голове, общую слабость, болезненное желание упасть на траву, закрыть глаза и так лежать без движения. Ноги его дрожали, иногда он вздрагивал, потому что ему всё казалось, что он куда-то падает. Иногда вдруг воскресала перед ним какая-нибудь мелочь из прошлого, которую он давно забыл, и стояла с болезненной ясностью. Тёма вспомнил, что года два тому назад дядя Гриша обещал подарить ему такую лошадку, которая сама, как живая, будет бегать.

Он долго мечтал об этой лошадке и все ждал, когда дядя Гриша привезёт её ему, окидывая пытливым взглядом дядю при каждом его приезде и не решаясь напомнить о забытом обещании. Потом он сам забыл об этом, а теперь вдруг вспомнил.

В первое мгновение он встрепенулся от мысли, что вдруг дядя вспомнит и привезёт ему обещанную лошадку, но потом подумал, что теперь ему всё равно, ему уж не интересна больше эта лошадка. «Я маленький тогда был», – подумал Тёма.

Каретник оказался запертым, но Тёма знал и без замка ход в него: он пригнулся к земле и подлез в подрытую собаками подворотню. Очутившись в сарае, он взял двое вожжей и захватил на всякий случай длинную верёвку, служившую для просушки белья.

При взгляде на фонарь он подумал, что будет удобнее осветить колодезь фонарём, чем бумагой, потому что горящая бумага может упасть на Жучку – обжечь её. Выбравшись из сарая, Тёма избрал кратчайший путь к беседке – перелез прямо через стену, отделявшую чёрный двор от сада. Он взял в зубы фонарь, намотал на шею вожжи, подвязался верёвкой и полез на стену. Он мастер был лазить, но сегодня трудно было взбираться: в голову точно стучали два молотка, и он едва не упал. Взобравшись наверх, он на мгновение присел, тяжело дыша, потом свесил ноги и наклонился, чтобы выбрать место, куда прыгнуть. Он увидел под собой сплошные виноградные кусты и только теперь спохватился, что его всего забрызгает, когда он попадёт в свеженамоченную листву. Он оглянулся было назад, но, дорожа временем, решил прыгать. Он всё-таки наметил глазами более редкое место и спрыгнул прямо на черневший кусок земли. Тем не менее это его не спасло от брызг, так как надо было пробираться между сплошными кустами виноградника, и он вышел на дорожку совершенно мокрый. Эта холодная ванна мгновенно освежила его, и он почувствовал себя настолько бодрым и здоровым, что пустился рысью к беседке, взобрался проворно на горку, выдернул несколько самых длинных прутьев и большими шагами по откосу горы спустился вниз. С этого места он опять почувствовал слабость и уже шагом пробирался глухой заросшей дорожкой, стараясь не смотреть на серую кладбищенскую стену.

Он знал, что неправда то, что говорил Иоська, но всё-таки было страшно.

Тёма шёл, смотрел прямо перед собой, и чем больше он старался смотреть прямо, тем ему делалось страшнее.

Теперь он был уверен, что мертвецы сидят на стене и внимательно следят за ним. Тёма чувствовал, как мурашки пробегали у него по спине, как что-то страшное лезло на плечи, как чья-то холодная рука, точно играя, потихоньку подымала сзади его волосы. Тёма не выдержал и, издавши какой-то вопль, принялся было бежать, но звук собственного голоса успокоил его.

Вид заброшенного, пустынно торчавшего старого колодца, среди глухой, поросшей только высокой травой местности, близость цели, Жучка – отвлекли его от мертвецов. Он снова оживился и, подбежав к отверстию колодца, вполголоса позвал:

– Жучка, Жучка!

Тёма замер в ожидании ответа.

Сперва он ничего, кроме биения своего сердца да ударов молотков в голове, не слышал. Но вот откуда-то издалека, снизу, донёсся до него жалобный, протяжный стон. От этого стона сердце Тёмы мучительно сжалось, и у него каким-то воплем вырвался новый, громкий оклик:

– Жучка, Жучка!

На этот раз Жучка, узнав голос хозяина, радостно и жалобно завизжала.

Тёму до слёз тронуло, что Жучка его узнала.

– Милая Жучка! Милая, милая, я сейчас тебя вытащу, – кричал он ей, точно она понимала его.

Жучка ответила новым радостным визгом, и Тёме казалось, что она просила его поторопиться исполнением обещания.

– Сейчас, Жучка, сейчас, – ответил ей Тёма и принялся, с сознанием всей ответственности принятого на себя обязательства перед Жучкой, выполнять свой сон.

Прежде всего он решил выяснить положение дела. Он почувствовал себя бодрым и напряжённым, как всегда. Болезнь куда-то исчезла. Привязать фонарь, зажечь его и опустить в яму было делом одной минуты. Тёма, наклонившись, стал вглядываться. Фонарь тускло освещал потемневший сруб колодца, теряясь всё глубже и глубже в охватившем его мраке, и наконец на трёхсаженной глубине осветил дно.

Тонкой глубокой щелью какой-то далёкой панорамы мягко сверкнула пред Тёмой в бесконечной глубине мрака неподвижная, прозрачная, точно зеркальная гладь вонючей поверхности, тесно обросшая со всех сторон слизистыми стенками полусгнившего сруба.

Каким-то ужасом смерти пахнуло на него со дна этой далёкой, нежно светившейся, страшной глади. Он точно почувствовал на себе её прикосновение и содрогнулся за свою Жучку. С замиранием сердца заметил он в углу чёрную шевелившуюся точку и едва узнал, вернее угадал, в этой беспомощной фигурке свою некогда резвую, весёлую Жучку, державшуюся теперь на выступе сруба. Терять времени было нельзя. От страха, хватит ли у Жучки силы дождаться, пока он всё приготовит, у Тёмы удвоилась энергия. Он быстро вытащил назад фонарь, а чтобы Жучка не подумала, очутившись опять в темноте, что он её бросил, Тёма во всё время приготовления кричал:

– Жучка, Жучка, я здесь!

И радовался, что Жучка отвечает ему постоянно тем же радостным визгом. Наконец всё было готово. При помощи вожжей фонарь и два шеста с перекладинкой внизу, на которой лежала петля, начали медленно спускаться в колодезь.

Но этот так обстоятельно обдуманный план потерпел неожиданное и непредвиденное фиаско благодаря стремительности Жучки, испортившей всё.

Жучка, очевидно, поняла только одну сторону идеи, а именно, что спустившийся снаряд имел целью её спасение, и поэтому, как только он достиг её, она сделала попытку схватиться за него лапами. Этого прикосновения было достаточно, чтобы петля бесполезно соскочила, а Жучка, потеряв равновесие, свалилась в грязь.

Она стала барахтаться, отчаянно визжа и тщетно отыскивая оставленный ею выступ.

Мысль, что он ухудшил положение дела, что Жучку можно было ещё спасти и теперь он сам виноват в том, что она погибнет, что он сам устроил гибель своей любимице, заставляет Тёму, не думая, благо план готов, решиться на выполнение второй части сна – самому спуститься в колодезь.

Он привязывает вожжу к одной из стоек, поддерживающих перекладину, и лезет в колодезь. Он сознаёт только одно, что времени терять нельзя ни секунды.

Его обдаёт вонью и смрадом. На мгновенье в душу закрадывается страх, как бы не задохнуться, но он вспоминает, что Жучка сидит там уже целые сутки; это успокаивает его, и он спускается дальше. Он осторожно щупает спускающейся ногой новую для себя опору и, найдя её, сначала пробует, потом твёрдо упирается и спускает следующую ногу. Добравшись до того места, где застряли брошенные жердь и фонарь, он укрепляет покрепче фонарь, отвязывает конец вожжи и спускается дальше. Вонь всё-таки даёт себя чувствовать и снова беспокоит и пугает его. Тёма начинает дышать ртом. Результат получается блестящий: вони нет, страх окончательно улетучивается. Снизу тоже благополучные вести. Жучка, опять уже усевшаяся на прежнее место, успокоилась и весёлым попискиванием выражает сочувствие безумному предприятию.

Это спокойствие и твёрдая уверенность Жучки передаются мальчику, и он благополучно достигает дна.

Между ним и Жучкой происходит трогательное свидание друзей, не чаявших уже больше свидеться в этом мире. Он наклоняется, гладит её, она лижет его пальцы, и – так как опыт заставляет её быть благоразумной – она не трогается с места, но зато так трогательно, так нежно визжит, что Тёма готов заплакать и уже, забывшись, судорожно начинает втягивать носом воздух, необходимый для первого непроизвольного всхлипывания, но зловоние отрезвляет и возвращает его к действительности.

Не теряя времени, он, осторожно держась зубами за изгаженную вожжу, обвязывает свободным её концом Жучку, затем поспешно карабкается наверх. Жучка, видя такую измену, подымает отчаянный визг, но этот визг только побуждает Тёму быстрее подниматься.

Но подниматься труднее, чем спускаться! Нужен воздух, нужны силы, а того и другого у Тёмы уже мало. Он судорожно ловит в себя всеми лёгкими воздух колодца, рвётся вперёд, и чем больше торопится, тем скорее оставляют его силы. Тёма поднимает голову, смотрит вверх, в далёкое ясное небо, видит где-то высоко над собою маленькую весёлую птичку, беззаботно скачущую по краю колодца, и сердце его сжимается тоской: он чувствует, что не долезет. Страх охватывает его. Он растерянно останавливается, не зная, что делать: кричать, плакать, звать маму? Чувство одиночества, бессилия, сознание гибели закрадываются в его душу. Он ясно видит, хотя инстинктивно не хочет смотреть, хочет забыть, что под его ногами. Его уже тянет туда, вниз, по этой гладкой скользящей стене, туда, где отчаянно визжит Жучка, где блестящее вонючее дно ждёт равнодушно свою, едва обрисовывающуюся во мраке, обессилевшую жертву.

Ему уже хочется поддаться страшному, болезненному искушению – бросить вожжи, но сознание падения на мгновение отрезвляет его.

– Не надо бояться, не надо бояться! – говорит он дрожащим от ужаса голосом. – Стыдно бояться! Трусы только боятся! Кто делает дурное – боится, а я дурного не делаю, я Жучку вытаскиваю, меня и мама, и папа за это похвалят. Папа на войне был, там страшно, а здесь разве страшно? Здесь ни капельки не страшно. Вот отдохну и полезу дальше, потом опять отдохну и опять полезу, так и вылезу, потом и Жучку вытащу. Жучка рада будет, все будут удивляться, как я её вытащил.

Тёма говорит громко, у него голос крепнет, звучит энергичнее, твёрже, и наконец, успокоенный, он продолжает взбираться дальше.

Когда он снова чувствует, что начинает уставать, он опять громко говорит себе:

– Теперь опять отдохну и потом опять полезу. А когда я вылезу и расскажу, как я смешно кричал сам на себя, все будут смеяться, и я тоже.

Тёма улыбается и снова спокойно ждёт прилива сил.

Таким образом, незаметно его голова высовывается наконец над верхним срубом колодца. Он делает последнее усилие, вылезает сам и вытаскивает Жучку.

Теперь, когда дело сделано, силы быстро оставляют его. Почувствовав себя на твёрдой почве, Жучка энергично встряхивается, бешено бросается на грудь Тёмы и лижет его в самые губы. Но этого мало, слишком мало для того, чтобы выразить всю её благодарность, – она кидается ещё и ещё. Она приходит в какое-то безумное неистовство!

Тёма бессильно, слабеющими руками отмахивается от неё, поворачивается к ней спиной, надеясь этим манёвром спасти хоть лицо от липкой, вонючей грязи.

Занятый одной мыслью – не испачкать об Жучку лицо, – Тёма ничего не замечает, но вдруг его глаза случайно падают на кладбищенскую стену, и Тёма замирает на месте.

Он видит, как из-за стены медленно поднимается чья-то чёрная, страшная голова.

Напряжённые нервы Тёмы не выдерживают, он испускает неистовый крик и без сознания валится на траву к великой радости Жучки, которая теперь уже свободно, без препятствий выражает ему свою горячую любовь и признательность за спасение.

Еремей (это был он), подымавшийся со свеженакошенной травой со старого кладбища, – ежедневная дань с покойников в пользу двух барских коров, – увидев Тёму, довольно быстро на этот раз сообразил, что надо спешить к нему на помощь.

Через час Тёма, лежа на своей кроватке, с ледяными компрессами на голове, пришёл в себя.

Но уж связь событий потерялась в его воспалённом мозгу; предметы, мысли проходили перед ним вопросами: отчего все так встревоженно толпятся вокруг него? Вот мама…

– Мама!

Отчего мама плачет? Отчего ему тоже хочется плакать? Что говорит ему мама? Отчего так вдруг хорошо ему стало? Но зачем же уходит от него мама, зачем уходят все и оставляют его одного? Отчего так темно сделалось? Как страшно вдруг стало! Что это лезет из-под кровати?!

– Это папа… милый папа!!

«Ах, нет, нет, – тоскливо мечется мальчик, – это не папа, это что-то страшное лезет».

– Иди, иди, иди себе! – с диким страхом кричит Тёма. – Иди! – И крик его переходит в какой-то низкий, полный ужаса и тоски рёв.

– Иди! – несется по дому. И с напряжённой болью прислушиваются все к этому тяжёлому горячечному бреду.

Всем жаль маленького Тёму. Холодное дыхание смерти ярко колеблет вот-вот готовое навсегда погаснуть разгоревшееся пламя маленькой свечки. Быстро тает воск, быстро тает оболочка тела, и уже стоит перед всеми горячая, любящая душа Тёмы, стоит обнажённая и тянет к себе.

V

Наёмный двор

Проходили дни, недели в томительной неизвестности. Наконец здоровый организм ребёнка взял верх.

Когда в первый раз Тёма показался на террасе, похудевший, выросший, с коротко остриженными волосами, – на дворе уже стояла тёплая осень.

Щурясь от яркого солнца, он весь отдался весёлым, радостным ощущениям выздоравливающего. Всё ласкало, всё веселило, всё тянуло к себе: и солнце, и небо, и видневшийся сквозь решётчатую ограду сад.

Ничего не переменилось со времени его болезни! Точно он только часа на два уезжал куда-нибудь в город.

Та же бочка стоит посреди двора, по-прежнему такая же серая, рассохшаяся, с еле держащимися широкими колёсами, с теми же запылёнными деревянными осями, мазанными, очевидно, ещё до его болезни. Тот же Еремей тянет к ней ту же упирающуюся по-прежнему Буланку. Тот же петух озабоченно что-то толкует под бочкой своим курам и сердится по-прежнему, что они его не понимают.

Всё то же, но всё радует своим однообразием и будто говорит Тёме, что он опять здоров, что все точно только и ждали его выздоровления, чтобы снова, вступив в прежнюю связь с ним, зажить одною общей жизнью.

Ему даже казалось, что вся его болезнь была каким-то сном… Только лето прошло…

До его слуха долетели из отворённого окна кабинета голоса матери и отца и заставили его ещё раз почувствовать прелесть выздоровления.

Речь между отцом и матерью шла о нём.

Разговора в подробностях он не понял, но суть его уловил. Она заключалась в том, что ему, Тёме, разрешат бегать и играть на наёмном дворе.

Наёмный двор – громадное пустопорожнее место, принадлежавшее отцу Тёмы, – примыкал к дому, где жила вся семья, отделяясь от него сплошной стеной. Место было грязное, покрытое навозом, сорными кучами, и только там и сям ютились отдельные землянки и низкие, крытые черепицей флигельки. Отец Тёмы, Николай Семёнович Карташёв, сдавал его в аренду еврею Лейбе. Лейба, в свою очередь, сдавал по частям: двор – под заезд, лавку – еврею Абрумке, в кабаке сидел сам, а квартиры в землянках и флигелях отдавал внаём всякой городской голытьбе. У этой голи было мало денег, но зато много детей. Дети – оборванные, грязные, но здоровые и весёлые – целый день бегали по двору.

Мысль о наёмном дворе давно уже приходила в голову матери Тёмы, Аглаиде Васильевне.

Нередко, сидя в беседке за книгой, она невольно обращала внимание на эту ватагу вечно возбуждённых весёлых ребятишек. Наблюдая в бинокль за их играми, за их неутомимой беготнёй, она часто думала о Тёме.

Нередко и Тёма, прильнув к щёлке ворот, разделявших оба двора, с завистью следил из своей сравнительно золотой темницы за резвой толпой. Иногда он заикался о разрешении побегать на наёмном дворе; мать слушала и нерешительно отклоняла его просьбу.

Но болезнь Тёмы, упрёк мужа относительно того, что Тёма не воспитывается как мальчик, положили конец её колебаниям.

Как натура непосредственная и впечатлительная, Аглаида Васильевна мыслила и решала вопросы так, как мыслят и решают только такие натуры. С виду её решения часто бывали для окружающих чем-то неожиданным; в действительности же тот процесс мышления, результатом которого получалось такое с виду неожиданное решение, несомненно существовал, но происходил, так сказать, без сознательного участия с её стороны. Факты накоплялись, и когда их собиралось достаточно для данного вывода, – довольно было ничтожного толчка, чтобы запутанное до того времени положение вещей освещалось сразу, с готовыми уже выводами.

Так было и теперь. Упрёк мужа был этим толчком, и Аглаида Васильевна пошла в кабинет к нему поговорить о пришедшей ей в голову идее. Результатом разговора было разрешение Тёме посещать наёмный двор.

Через две недели Тёма уже носился с ребятишками наёмного двора. Он весь отдался ощущениям совершенно иной жизни своих новых приятелей – жизни, ни в чём не схожей с его прежней, своим контрастом, неизгладимыми образами отпечатавшейся в его памяти.

Наёмный двор, как уже было сказано, представлял собой сплошной пустырь, заваленный всевозможными кучами.

Для всех эти кучи были грязным сором, выбрасываемым раз в неделю, по субботам, из всех этих нищенских лачуг, но для оборванных мальчишек они представляли собою неисчерпаемые источники богатств и наслаждений. Один вид их – серый, пыльный, блестящий от кусочков битого стекла, сиявших на солнце всеми переливами радуги, – уже радовал их сердца. В этих кучах были зарыты целые клады: костяшки для игры в пуговки, бабки, нитки. С каким наслаждением, бывало, в субботу, когда выбрасывался свежий сор, накидывалась на него ватага жадных ребятишек, и в числе их – Тёма с Иоськой.

Вот дрожащими от волнения руками тянется кусочек серой нитки и пробуется её крепость. Она годится для пускания змея, – ничего, что коротка, она будет связана с другими такими же нитками; ничего, что в ней запутались какие-то волосы и что-то прилипло, что она вся сбита в один запутанный комок, – тем больше наслаждения будет, когда, собравши свою добычу, ватага перелезет через кладбищенскую стену и, усевшись где-нибудь на старом памятнике, станет приводить в порядок своё богатство.

Тёма сидит, весь поглощённый своей трудной работой. Глаза его машинально блуждают по старым покосившимся памятникам, и он думает: какой он глупый был, когда испугался головы Еремея.

Гераська, главный атаман ватаги, рассказывает о ночных похождениях тех, которых зарывают без отпевания.

– Прикинет тебе дорогу и ведёт… ведёт, ведёт… Вот будто, вот сейчас домой… Так и дотянет до петухов… Как кочета закричат, ну и будет, – глядишь, а ты на том же месте стоишь. Верно! Накажи меня бог! – крестится в подтверждение своих слов Гераська.

– Что ж? Это ни капельки не страшно, – пренебрежительно замечает Тёма.

– Не страшно? – воспламеняется Гераська. – А попади-ка к ним под сочельник, они тебе покажут, как не страшно! Погляжу я на тебя, когда Пульчиха…

Пульчиха, старая, восьмидесятилетняя, высокая, толстая одинокая баба, занимала одну из лачуг наёмного двора. Она всегда отличалась угрюмым, сосредоточенным, несообщительным нравом и всегда нагоняла на детей какой-то инстинктивный ужас своим низким, грубым голосом, когда гоняла, бывало, их подальше от своих дверей.

Однажды дверь обыкновенно аккуратной Пульчихи оказалась затворённой, несмотря на то что все давно уже встали. Гераська сейчас же, заметив эту ненормальность, заглянул осторожно в окошечко лачуги и с ужасом отскочил назад: выпученные глаза Пульчихи страшно смотрели на него со своего вздутого, посинелого лица.

Преодолев ужас, Гераська опять заглянул и разглядел тонкую бечёвку, тянувшуюся с потолка к её шее. Пульчиха, казалось, стояла на коленях, но не касаясь пола, а как-то на воздухе. Подняли тревогу, выломали дверь, вытащили старуху из петли, но уж всё было кончено – Пульчиха умерла. Её отнесли к «висельникам», а лачуга так и оставалась пустой, не привлекая к себе новых квартирантов.

Эта неожиданная, страшная смерть Пульчихи произвела на ватагу сильное, потрясающее впечатление.

– Ты думаешь, – продолжал Гераська, воодушевляясь, и мурашки забегали по спинам ватаги, – ты думаешь, она подохла? Держи карман! Вот пусть-ка снимет кто её хату?! А-га! Вот тогда и узнает, где эта самая Пульчиха, как она, подлая, ночью притащится на четвереньках под окно и станет смотреть, что там делают. Рожа страшная, си-и-и-няя, вздутая, зубами ляскает, а глазищи так и ворочаются, так и ворочаются… Накажи меня бог! Она и сейчас каждую ночь шляется, сволочь, и пока ей в брюхо не забьют осиновый кол, она так и будет лазить. А забьют, ну и шабаш!

Рассказ производит потрясающее впечатление. Тёма давно сорван со своих скептических подмостков и с напряжённым лицом следит за каждым движением Гераськи.

Напряжённее всех всегда слушает Колька, у которого даже жилы надуваются на лбу, а рот остаётся открытым и тогда, когда все остальные уже давно пришли в себя.

– У-у! – ткнёт ему, бывало, Яшка пальцем в открытый рот.

Поднимется хохот. Колька вспыхнет и наметит обидчику прямо в ухо. Но Яшка увернётся и со смехом отбежит в сторону. Колька пустится за ним, Яшка от него. Смех и общее веселье.

Солнце окончательно исчезает за деревьями; доносятся крикливые голоса матерей всех этих Герасек, Колек, Яшек; ватага шумно карабкается по стене, с размаху прыгает во двор и расходится. Тёма некоторое время наблюдает, как родители встречают запоздалых друзей шлепками, и нехотя возвращается со своим оруженосцем Иоськой домой. Всё ему так нравится, всё внутри так живёт у него, что он жалеет в эту минуту только о том, что не может вечно оставаться на намном дворе, вечно играть со своими новыми друзьями.

Вечером за чайным столом сидит вся семья, сидит Тёма, и образы двора толпятся перед ним. Он как-то смутно вслушивается в разговор и оживляется лишь тогда, когда до его слуха долетает жалоба пришедшего арендатора на то, что номер Пульчихи по-прежнему не занят.

– Он и не будет никогда занят, – авторитетно заявляет Тёма.

На вопрос «почему?» Тёма сообщает причину. Заметив, что рассказ производит впечатление, Тёма продолжает, стараясь подражать во всём Гераське:

– Как кто наймёт, она, подлая, полезёт к окну, морда си-и-няя, зубами ляскает, сама вздутая, подлая…

Тёма все силы напрягает на последнем слове.

– Боже мой! Что это?! – восклицает мать.

Тёма немного озадачен, но доканчивает:

– А вот если ей в брюхо кол осиновый загнать, она, сволочь, перестанет ходить.

На другой день Тёму на наёмный двор не пускают, и весь день посвящается чистке от нравственного сора, накопившегося в душе Тёмы.

Тщательное следствие никакого, впрочем, особенного сора не обнаруживает, хотя одна не совсем красивая история как-то сама собой выплывает на свет божий.

В числе игр, развлекавших ребятишек, были и такие, в которых сорные кучи были ни при чём, а именно: «дзига» – вид волчка, свайка, мяч и орехи. Последняя игра требовала уже денег, так как орехов Абрумка даром не давал. Был, конечно, способ достать орехов в саду. Но орехи сада не годились: они были слишком крупны, шероховаты, а для игры требовались маленькие орехи, круглые и лёгкие. Ничего, что внутри их все давно сгнило, зато они хорошо катились в ямку. В случае крайности за три садовых ореха Тёме давали один Абрумкин. Эти садовые орехи тоже нелегко давались. Тёма должен был рвать их с риском попасться; иногда ломались ветви под его ногами, что тоже мог заметить зоркий глаз отца. Тёма придумал выход более простой. Он пришёл раз к Абрумке и сказал:

– Абрумка, скоро будет моё рождение, и мне подарят двадцать копеек. Дай мне теперь орехов, а в рождение я тебе отдам деньги.

Абрумка дал. Таким образом, набралось на двадцать копеек. Тёма некоторое время не ходил к Абрумке, но нужда заставила, и, придя к нему, он сказал:

– Абрумка, дай мне ещё орехов.

Но Абрумка напомнил Тёме, что в рождение ему подарят только двадцать копеек.

Тогда Тёма сказал Абрумке:

– Я забыл, Абрумка, мне Таня обещала ещё десять копеек подарить.

Абрумка подозрительно покосился на Тёму. Тёма покраснел и почувствовал к Абрумке что-то враждебное и злое. Он уже хотел убежать от гадкого Абрумки и отказаться от своего намерения взять у него ещё орехов, но так как Абрумка пошёл в лавку, то и Тёма передумал и направился за ним. Абрумка копался за тёмным, грязным прилавком, отыскивая между загаженными мухами полками грязную банку с гнилыми орехами, а Тёма ждал, пугливо косясь на соседнюю, тоже тёмную, комнату, где в полумраке на кровати обрисовывалась фигура больной жены Абрумки. Она уже давным-давно не вставала и лежала на своей кровати, казалось, засунутая в пуховую перину, – вечно больная, бледная, измождённая, с горевшими чёрными глазами, с всклокоченными волосами, – и изредка тихо, мучительно стонала.

Получив орехи, Тёма опрометью бросился из лавки, подальше от страшной жены Абрумки, у которой Гераська как-то умудрился заметить хвостик и сам своими глазами видел, как она однажды верхом на метле, ночью под шабаш, вылетела в трубу. Так как Гераська при этом снял шапку, перекрестился и сказал: «Накажи меня бог!» – то сомнения быть не могло в справедливости его слов.

Получив орехи и проиграв их, Тёма больше уже не решался идти к Абрумке. Он чувствовал, что надул его, и это его мучило. Ему казалось, что и Абрум это понял. Тёма чувствовал свою вину перед ним и без щемящего чувства не мог смотреть на угнетённую фигуру вечно торчавшего у своих дверей Абрумки.

Иногда вдруг, среди весёлой игры, мелькнёт перед Тёмой образ Абрумки, вспомнится близость дня рождения, безвыходность положения, и тоскливо замрёт сердце. Только одно утешение и было, что день рождения ещё не так близок. Но беда пришла раньше, чем ждал Тёма. Однажды Абрумка, никогда не отходивший ни на шаг от своей лавочки, вдруг, заметив Тёму во дворе, пошёл к нему.

Тёма при его приближении вильнул было, как будто играя, в кирпичный сарай, но Абрумка вошёл и в сарай и потребовал от Тёмы денег, мотивируя нужду в деньгах неожиданной смертью жены.

Тёма уже с утра слышал от своих товарищей, что жена Абрумки умерла; слышал даже подробный рассказ, как Абрумка сам задушил её ночью, наложив ей на голову подушку, и, усевшись, сидел на этой подушке до тех пор, пока его жена не перестала хрипеть; затем он слез и лёг спать, а утром пошёл и сказал всем, что его жена умерла.

– Ты сам видел? – спросил с широко открывшимися глазами Тёма.

– Накажи меня бог, видел! – проговорил Гераська и в доказательство снял шапку и перекрестился.

Теперь этот Абрумка, как будто он никогда не душил своей жены, стоял перед Тёмой в тёмном сарае и требовал денег.

Тёме стало страшно: а вдруг и его злой Абрумка сейчас задушит и пойдёт скажет всем, что Тёма взял и сам умер.

– У меня нет денег, – ответил Тёма коснеющим языком.

– Ну, так я лучше папеньке скажу, – просительно проговорил Абрумка, – очень нужно, нечем хоронить мою бедную Химку…

И Абрум вытер скатившуюся слезу.

– Нет, не говори, я сам скажу, – быстро проговорил Тёма, – я сейчас же принесу тебе.

У Тёмы пропал всякий страх к Абрумке. Искреннее, неподдельное горе, звучавшее в его словах, повернуло к нему сердце Тёмы. Он решил немедленно идти к матери и сознаться ей во всём.

Он застал мать за чтением.

Тёма горячо обнял мать.

– Мама, дай мне тридцать копеек.

– Зачем тебе?

Тёма замялся и сконфуженно проговорил:

– Мне жалко Абрумки, ему нечем похоронить Химку, я обещал ему.

– Это хорошо, что тебе жаль его, но всё-таки обещать ему ты не имел никакого права. Разве у тебя есть свои деньги? Только своими деньгами можно располагать.

Тёма напряжённо, сконфуженно слушал, и когда Аглаида Васильевна вынесла ему деньги, он обнял её и горячо ответил ей, мучимый раскаянием за свою ложь:

– Милая моя мама, я никогда больше не буду.

– Ну иди, иди, – ласково отвечала мать, целуя его.

Тёма бежал к Абрумке, и в воображении рисовалось его лицо, полное блаженства, когда он увидит принесённые ему Тёмой деньги.

Раскрасневшись, с блестящими глазами, он влетел в лавочку и, чувствуя себя хорошо и смело, как до того времени, когда он ещё не сделался должником, проговорил восторженно:

– Вот, Абрумка!

Абрумка, рывшийся за прилавком, молча поднял голову и равнодушно-уныло взял протянутые ему деньги. Но, взглянув на разочарованного Тёму, Абрумка инстинктивно понял, что Тёме нет дела до его горя, что Тёма поглощён собой и требует награды за свой подвиг. Движимый добрым чувством, Абрумка вынул одну конфетку из банки, подал её мальчику и, потрепав его по плечу, проговорил рассеянно:

– Хороший панич.

Тёме не по душе была фамильярность Абрумки, не по душе было равнодушие, с каким последний принял от него деньги, и восторженное чувство сменилось разочарованием. То, что-то близкое, что он за мгновение до этого чувствовал к обездоленному, тихому Абрумке, сменилось опять чем-то чужим, равнодушным, брезгливым. Тёма уже хотел оттолкнуть конфетку и убежать, хотел сказать Абрумке, что он не смеет трепать его по плечу, потому что он – Абрумка, а он Тёма – генеральский сын, но что-то удержало его. Он на мгновение почувствовал унизительное бессилие от своей неспособности обрезать так, как, наверно, обрезала бы Зина, и, скрывая брезгливость, разочарование, раздражение и сознание бессилия, молча взял конфетку и, не глядя на Абрумку, уже собирался поскорее вильнуть из лавки, как вдруг дверь отворилась, и Тёма увидел, что происходило в другой комнате. Там толпа грязных евреек суетливо доканчивала печальный обряд. Тёма увидел что-то белое, спелёнатое и догадался, что это что-то было тело жены Абрумки. В комнате, обыкновенно тёмной, было теперь светло от отворённых окон; кровать, на которой лежала больная, была пуста и прибрана. «И никогда уж больше не будет лежать на ней жена Абрумки», – подумал Тёма. Её сейчас понесут на кладбище, зароют, и останется она там одна с червями, тогда как он, Тёма, сейчас выбежит из лавочки и, счастливый, полный радости жизни, будет играть, смотреть на весёлое солнце, дышать воздухом. А она не может дышать. Ах, как хорошо дышать! И Тёма вздохнул всей грудью. Как хорошо бегать, смеяться, жить!.. А она не может жить, она никогда не откроет глаз и никогда, никогда не ляжет больше на эту кровать. Как пусто, тяжело стало на душе Тёмы. Какой мрак и тоска охватили его от формулированного в первый раз понятия о смерти. Да, это все пройдет. Не будет ни Абрумки, ни всех, ни его, Тёмы, ни этой лавочки, – всё, всё когда-нибудь исчезнет. И всё равно когда-нибудь смерть придёт, и никуда нельзя от неё уйти, никуда… Вот жена Абрумки… А если б она спряталась под кровать?! Нет, нельзя, – смерть и там нашла бы её. И его найдёт… И от этой мысли у Тёмы захватило дыхание, и он стремительно выбежал из лавки на свежий воздух.

Скучно стало Тёме. Точно все-все умерли вдруг, и никого, кроме него, не осталось, и все так пусто, тоскливо кругом. Когда Тёма прибежал к игравшей в пуговки ватаге, озабоченно и взволнованно следившей за движениями Гераськи, в третий раз победоносно собиравшегося бить кон, Тёма облегчённо вздохнул, но по-прежнему безучастный, присел на пыльную землю, прижавшись к стене избушки, возле которой происходила игра. Он рассеянно следил за тем, как мелькали по воздуху отскакивавшие от стены медные пуговки, как, сверкнув в лучах яркого солнца, они падали на пыльную, мягкую землю, мгновенно покрываясь серым слоем, следил за напряжёнными, возбуждёнными лицами, и невольная параллель контрастов – того, что было у Абрумки и что происходило здесь, – смутно давила его. Тут радуются, а там смерть, им нет дела до Абрумки, а Абрумке – до них, и нельзя так сделать, чтобы и Абрумка радовался. Если его позвать играть с ними? Он не пойдёт. Это им, детям, весело, а большие не любят играть. Как скучно большим жить – ничего они не любят: ни бабок, ни пуговиц, ни мяча. И он будет большой, и он ничего этого не будет любить – скучно будет. Нет, он будет любить! Он условится вот с Яшкой, Гераськой, Колькой, чтобы всегда любить играть, и будет им всегда весело… Нет, не будет – он тоже разлюбит… Нет, не разлюбит, ни за что не разлюбит! И, вскочив, точно боясь, что может отвыкнуть, он энергично закричал:

– Мой кон!

И вдруг в тот момент, когда Тёма так живо почувствовал желание играть, жить, – у него неприятно ёкнуло сердце при мысли, что он обманул мать.

«Ничего! Когда я просил у мамы прощения, я думал, что прошу за то, что обманул ее, я когда-нибудь расскажу ей всё».

Успокоив себя, Тёма забыл и думать обо всём этом. И вдруг всё открылось как-то так, что он и оглянуться не успел, как сам же спутал себя.

К удивлению Тёмы, Аглаида Васильевна отнеслась к этой истории очень мягко и только взяла с Тёмы слово, что на будущее время он будет говорить ей всегда правду, – иначе ворота наёмного двора для него навсегда запрутся.

Прошёл год. Тёма вырос, окреп и развернулся. В жизни ватаги произошла некоторая перемена. Приятно было бегать по двору, лазить на кладбище, но ещё приятнее было убегать в ту сторону, где синело необъятное море. В таких прогулках было столько заманчивого!.. Тёма забывал, что он ещё маленький мальчик. Он стоял на берегу моря; нежный, мягкий ветер гладил его лицо, играл волосами и вселял в него неопределённое желание чего-то, ещё не изведанного. Он следил за исчезавшим на горизонте пароходом с каким-то особенно щемящим, замирающим чувством, полный зависти к счастливым людям, уносившимся в туманную даль. Рыбаки, пускавшиеся в море на своих утлых челноках, были в глазах Тёмы и всей ватаги какими-то полубогами. С каким уважением он и ватага смотрели на их загорелые лица; с каким благоговейным напряжением выбивались они из сил, помогая такому собиравшемуся в путь рыбаку стащить в море с гравелистого берега лодку!

– Дяденька, пояс! – кричал какой-нибудь счастливчик, заметив забытый рыбаком на берегу пояс.

Какой завистью горели глазёнки остальных, какой удовлетворённой гордостью блистали глаза счастливца, на долю которого досталось оказать последнюю услугу отважному, неразговорчивому рыбаку! Напрасно глаза жадно ищут ещё чего-нибудь, забытого на песке!

– Мальчик! Поднеси-ка корзинку! Вон, вон на песке, – кричит с выступающего камня другой рыболов, поймавший на удочку рыбу.

Новая работа: ребятишки вперегонку пускаются за корзинкой, и какой-нибудь счастливец уже несётся с ней.

– О-го! Здоровый! – разрешает он себе замечание, принимая в корзину пойманную рыбу.

Рыболов снова погружается в безмолвное созерцание неподвижного поплавка, корзинка относится на место, и мальчишки ищут новых занятий. Они собирают по берегу плоские камешки и с размаху пускают их по воде. «Раз, два, три, четыре» – скользя, полетел камень по гладкой поверхности.

– Чебурых! – презрительно говорит кто-нибудь, когда камень, пущенный неумелой рукою, с места зарезывается в воду, вместо того чтобы лететь касательно.

А то, засучив по колена штаны, ватага лезет в воду и ловит под камнями рачков, разных ракушек. Поймает, полюбуется и съест. Ест и Тёма и испытывает бесконечное наслаждение.

Однажды ватага забрела на бойню. Тёма, увлекшись, не заметил, как очутился в самом дворе, как раз в тот момент, когда рассвирепевший бык, оторвавшись от привязи, бросился на присутствовавших, а в том числе и на Тёму. Тёму едва спасли. Мясник, выручивший его, на прощанье надрал ему уши. Тёма был рад, что его спасли, но обиделся, что его выдрали за уши. Он стоял сконфуженный, избегая любопытных взглядов ватаги, и обдумывал план мести. Между тем мясники, кончив свою работу, нагрузили телеги и поехали в город. Тёма знал, что их путь лежит мимо дома его отца, и потому отправился за ними. Увидев у калитки дома Еремея, Тёма обогнал обоз и стал у калитки с камнем в руках. Когда выдравший его за ухо мясник поравнялся с ним, Тёма размахнулся и пустил в него камнем, который и попал мяснику в лицо.

– Держи, держи! – закричали мясники и бросились за маленьким разбойником.

Влететь в калитку, задвинуть засов – было делом одного мгновения. На улице раненый мясник благим матом вопил:

– Батюшки, убил! Убил, разбойник!

Мясники на все голоса кричали:

– Грабёж, караул! Караул, режут!

«Убил!» – пронеслось в голове Тёмы.

На крыльцо выскочили из дому испуганные сёстры, бонна, а за ней и сама Аглаида Васильевна, бледная, перепуганная непонятной тревогой.

Физиономия Тёмы, его растерянный вид ясно говорили, что в нём кроется причина всего этого шума.

– Что? Что такое? Что ты сделал?

– Я… я убил мясника, – заревел благим матом Тёма, приседая от ужаса к земле.

Было не до расспросов. Аглаида Васильевна бросилась в кабинет мужа. Появление генерала дало делу более спокойный оборот. Всё объяснилось, рана оказалась неопасной. Обиженный получил на водку, и через несколько минут мясники снова отправились в путь. У Тёмы отлегло от сердца.

– Негодный мальчик! – проговорила, входя с улицы, мать.

Тёма потупился и почувствовал себя действительно негодным мальчиком. Николай Семёнович был не того мнения.

– За что ж ты ругаешь его? – возмущённо обратился он к жене. – Что ж, по-твоему, ему уши будут рвать, а он ручки за это должен целовать?

Аглаида Васильевна, в свою очередь, была озадачена.

– Ну, так и берите себе этого разбойника, а мне он больше не сын, – проговорила она и быстро ушла в комнаты.

Тёма не почувствовал никакой радости от поддержки отца и удовлетворённо вздохнул только тогда, когда последний ушёл. На душе у него было неспокойно; лучше было бы, если бы отец его выругал, а мать похвалила. Походив с час, Тёма отправился к матери и, как полагалось, когда мать на него сердилась, проговорил:

– Мама, я больше не буду.

– Скверный мальчик! Что ты больше не будешь? Ты понимаешь, в чём ты виноват?

– В том, что дрался.

– В том, что ты такой же грубый, как и тот мясник, в которого ты швырнул камнем. Ты знаешь, что, если бы не он, бык разорвал бы тебя?

– Знаю.

– Если бы ты тонул и тебя за волосы вытащили бы из воды, ты тоже бросил бы камнем в того, кто тебя вытащил?

– Ну да… А зачем он меня за руку не взял?

– А зачем ты без позволения к нему во двор пошёл? Зачем ставишь себя в такое положение, что тебя могут взять за ухо? Зачем ты без позволения на бойне был? Зачем ты злой? Зачем ты волю рукам даешь, негодный ты мальчик? Мясник грубый, но добрый человек, а ты грубый и злой… Иди, я не хочу такого сына!..

Тёма приходил и снова уходил, пока наконец само собой как-то не осветилось ему всё: и его роль в этом деле, и его вина, и несознаваемая грубость мясника, и ответственность Тёмы за созданное положение дела.

– Ты, всегда ты будешь виноват, потому что им ничего не дано, а тебе дано; с тебя и спросится.

Закончилось всё уже вечером притчей о талантах и рассуждением на тему: кому много дано, с того много и спросится.

Тёма внимательно и с интересом слушал, задавал вопросы, в которых чувствовалось, что он сознательно переживает смысл сказанного.

Горячая Аглаида Васильевна не могла удержаться, чтобы в такой удобный момент не подбросить несколько лишних полен…

– Ты большой уже мальчик, тебе десятый год. Один мальчик в твои годы уже царём был.

Глаза Тёмы широко раскрылись.

– А я когда буду царём? – спросил он, уносясь мыслью в сказочную обстановку Ивана-царевича.

– Ты царём не будешь, но ты, если захочешь, ты можешь помогать царю. Вот такой же мальчик, как ты…

И Тёма узнал о Петре Великом, Ломоносове, Пушкине. Он услышал коротенькие стихи, которые мать так звучно и красиво прочла ему:

Сети рыбак расстилал по брегу студёного моря;

Мальчик ему помогал. Мальчик, оставь рыбака!

Сети иные тебя ожидают,

Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.

Тёме рисовалась знакомая картина: морской берег, загорелые рыбаки, он, нередко помогавший им расстилать на берегу для просушки мокрые сети, и, вздохнув от избытка чувств, он проговорил удовлетворённо:

– Мама, я тоже помогал расстилать сети рыбакам.

Засыпая в этот вечер, Тёма чувствовал себя как-то особенно возвышенно настроенным. В сладких, неясных образах носились перед ним и рыбаки, и сети, и неведомый мальчик, отмеченный какой-то особой печатью, и десятилетний грозный царь, и всё это, согреваемое сознанием чего-то близкого, соприкосновенного, ярко переливало в сонном мозгу Тёмы.

«А всё-таки я хорошо сделал, что хватил мясника: теперь уж никто не захочет взять меня за ухо!» – пронеслось вдруг последней сознательной мыслью, и Тёма безмятежно заснул.

VI

Поступление в гимназию

Ещё год прошёл. Подоспела гимназия. Тёма держал в первый класс и выдержал. Накануне начала уроков Тёма в первый раз надел форму.

Это был счастливый день!

Все смотрели и говорили, что форма ему очень идёт. Тёма отпросился на наёмный двор. Он шёл сияющий и счастливый.

Было августовское воскресенье; яркие лучи заливали сверху, глаза тонули в мягкой синеве чистого неба. Акации, окаймлявшие кладбищенскую стену, точно спали в сиянии весёлого, ласкового дня.

Семья Кейзера, вся налицо, сидит за обедом перед дверями своей квартиры. Благообразный старик, точильщик Кейзер, чопорно и сухо меряет Тёму глазами. С тою же неприветливостью смотрит и похожий на отца старший сын. Зато «Кейзеровна» вся исчезла в доброй, ласковой улыбке, и её белый высокий чепчик усердно кивает Тёме. Маленький Кейзер – младшая ветвь, весь в мать – тоже растаял и переводит свои блаженные глаза с чепчика матери на Тёмин мундир.

– Здравствуйте, здравствуйте, Тёмочка! – говорит Кейзеровна. – Ну вот вы, слава богу, и гимназист… совсем как генерал…

Тёма сомневается, чтобы он был похож на генерала.

– Папеньке и маменьке радость, – продолжает Кейзеровна. – Папенька здоров?

– Здоров, – отвечает Тёма, смотря в пространство и роя сапогами землю.

– И маменька здорова? и братик? и сестрички? Ну, слава богу, что все здоровы.

Тёма чувствует, что можно идти дальше, и тихо, чинно двигается вперёд.

У дверей своей лачуги сидит громадный Яков и наслаждается. Его красное лицо блестит, маленькие чёрные глаза блестят, разутые большие ноги греются, вытянутые на солнце. Он уже пропустил перед обедом… В отворённое окно несётся писк и шипение сковороды, на которой жарится одна из пойманных сегодня камбал. Яков каждое воскресенье ходит удить рыбу. Шесть дней он переносит пятипудовые мешки на своих плечах с телег на суда, а в седьмой – до обеда удит, а с обеда до вечера кейфует и наслаждается отдыхом. С ним живёт старуха мать, и больше никого. Была когда-то жена, но давно сбежала, и давно уже ничего о ней не знает Яков.

– Яков, я уже поступил в гимназию, – говорит Тёма, останавливаясь перед ним.

– В гимназию, – добродушно тянет Яков и улыбается.

– Это мой мундир.

– Мундир? – повторяет Яков и опять улыбается.

Наступает молчание. Яков смотрит на большой палец ноги, как-то особенно загнувшийся к соседу, и протягивает к нему руку.

– Много наловил? – спрашивает Тёма.

– Наловил, – отвечает Яков, отставив рукой большой палец ноги, который, как только его выпустил Яков, ещё плотнее насел на соседний.

– А мне уж нельзя больше с тобой ходить, – говорит Тёма, вздыхая, – я теперь гимназист.

– Гимназист, – повторяет Яков и опять улыбается.

Тёма идёт дальше, и везде, где только сидят, он останавливается, чтоб показать себя. Только заметив Ивана Ивановича, он спешит пройти мимо. Тёма не любит разговаривать с Иваном Ивановичем, когда он пьян. А Иван Иванович, отставной унтер-офицер, сослуживец отца, несомненно пьян. Он сидит на завалинке, качается и поводит кругом мутными глазами.

– Стой! – кричит он, увидав Тёму, – на караул!

– Дурак, – отвечает, не останавливаясь, Тёма.

– Стой!! Едят тя мухи с комарами!

И Иван Иванович делает вид, что бросается за Тёмой.

Тёма пускается в рысь, а Иван Иванович весело визжит:

– Держи, держи!

Тёма скандализован; он заворачивает за угол, оправляется и опять чинно идёт дальше.

Появление Тёмы перед ватагой произвело надлежащий эффект. Тёма наслаждается впечатлением и рассказывает, с чужих слов, какие в гимназии порядки.

– Если кто шалит, а придёт учитель и спросит, кто шалил, а другой скажет, – тот ябеда. Как только учитель уйдёт, его сейчас поведут в переднюю, накроют шинелями и бьют.

Ватага, поджав свои босые грязные ноги, сидела под забором и с разинутыми ртами слушала Тёму. Когда небольшой запас сведений Тёмы о гимназии был исчерпан, кто-то предложил идти купаться. Поднялся вопрос, можно ли теперь идти и Тёме. Тёма решил, что если принять некоторые меры предосторожности, то можно. Он приказал ватаге идти поодаль, потому что теперь уже неловко ему – гимназисту – идти рядом с ними. Тёма шёл впереди, а вся ватага, сбившись в тесную кучу, робко шла сзади, не сводя глаз со своего преобразившегося сочлена. Тёма выбирал самые людные улицы, шёл и беспрестанно оглядывался назад. Иногда он забывал и по старой памяти ровнялся с ватагой, но, вспомнив, опять уходил вперёд. Так они все дошли до берега моря.

Ах, какое чудное было море! Всё оно точно золотыми кружками отливало и сверкало на солнце и тихо, едва слышно билось о мягкий песчаный берег. А там, на горизонте, оно, уж совсем спокойное и синее-синее, уходило в бесконечную даль. Там, казалось, было ещё прохладнее.

Но и тут хорошо, когда скинешь горячий мундир и останешься в одной рубахе. Тёма оглянулся: где бы уложить новенький мундир?

– А вот дайте, я подержу, – проговорил вдруг высокий, худой старик.

Тёма с удовольствием принял предложение.

– Да вы бы, сударь, немного подальше от этих… неловко вам, – шепнул Тёме на ухо старик, когда Тёма собрался было раздеваться.

«Это верно!» – подумал Тёма и, обратившись к ватаге, сказал:

– Нам в гимназии нельзя… нам запрещено вместе… Вы здесь купайтесь, а я пойду подальше…

Ватага переглянулась, а Тёма со стариком ушли.

– Ну, вот здесь уж можно, – проговорил старик, когда ватага скрылась из глаз благодаря выступающему камню. Тёма разделся и полез в воду. Пока он купался, старик сидел на берегу и не мог надивиться искусству Тёмы. А Тёма старался.

– Я могу вон до тех пор доплыть под водой, – кричал он и с размаху бросался в воду. – Я и на спине могу, – кричал опять Тёма. – Я могу и смотреть в воде!

И Тёма опускался в воду, открывал глаза и видел жёлтые круги.

– А я могу… – начал снова Тёма, да так и замер: ни старика, ни платья не было больше на берегу. В первую минуту Тёма и не догадался о печальной истине: ему просто стало жутко от одиночества и пустоты, которые вдруг охватили его с исчезновением старика, и он бросился к берегу. Он думал, что старик просто перешёл на другое место. Но старика нигде не было. Тогда он понял, что старик обокрал его. Растерянный, он пришёл к ватаге, уже выкупавшейся и одетой, и сообщил ей своё горе. Розыски были бесполезны. Всё пространство, какое охватывал глаз, было безлюдно. Старик точно провалился сквозь землю.

– Может, это нечистый был, – сделал кто-то предположение, и у всех пробежали мурашки по телу.

– Пойдём, – предложил Яшка, не отличавшийся храбростью, и, быстро вскочив, напялил шапку на мокрые волосы.

– А я как же? – жалобно проговорил Тёма.

Была одна комбинация: остаться Тёме на берегу и ждать, пока дадут знать домой. Но одному было страшно, а из ватаги никто не хотел оставаться с ним. Всех напугал нечистый, всем было страшно, все спешили уйти, и Тёма волей-неволей потянулся за всеми.

– У-ла-ла-а! Голый мальчик!

– Голый мальчик! Голый мальчик! – и толпа городских ребятишек, припрыгивая и улюлюкая, бежала за Тёмой.

Голый мальчик не каждый день ходит по улицам, и все спешили посмотреть на голого мальчика. Тёма шёл и горько плакал. Почти каждый прохожий желал знать, в чём дело. Но Тёма так плакал, что говорить сам не мог; за него говорили его друзья. Это было очень трогательно. Все останавливались и слушали, слушал и Тёма. Когда рассказ доходил до мундира, Тёма не выдерживал и начинал снова рыдать.

– Но почему же вы не возьмёте извозчика? – спросил Тёму господин в золотых очках.

«Извозчика?!» – думал Тёма. Разве мало убытков папе и маме от пропавшего платья! Нет, он не возьмёт извозчика.

Два господина остановили процессию и тоже пожелали узнать, в чём дело. Выслушав, один из них спросил Тёму:

– Как ваша фамилия?

– Ка-ка-рташёв, – ответил, захлёбываясь, Тёма.

– Генерала Карташёва? – переспросил удивлённо господин и, посмотрев насмешливо на своего спутника, проговорил пренебрежительно: – Венгерский герой!

– А-га! – протянул небрежно его спутник. И оба прошли, чему-то улыбаясь.

Сердце Тёмы болезненно сжалось от этих туманных, насмешливых намёков. Ему ясно было одно: над его отцом смеются! И ему стало так больно, что он забыл, что он голый, и весь потонул в мучительной мысли. Теперь, когда спрашивали его, как фамилия, Тёма отвечал уже нерешительно и робко. Съёжившись, он снова ждал какого-нибудь обидного намёка и пытливо смотрел в глаза спрашивавших.

– Вы сын генерала?

– Да, – отвечал почти шёпотом Тёма.

– Бедный мальчик! Возьмите извозчика.

Слава богу, этот ничего не сказал.

– Генерала Карташёва?! Николая Семёныча?!

Тёма стоял ни жив ни мёртв. Это было на базарной площади, и говорил высокий, здоровый, немного пьяный старик.

«А вдруг он меня сейчас ударит?!» – подумал Тёма.

– Батюшки мои! Да ведь это мой генерал! Я ведь с ним, когда он эскадронным ещё… Я и жив через него остался. Лизка! Лизка-а!

Подошла толстая краснощёкая торговка.

– Воз давай! – орал старик.

– Какой ещё воз?

– Давай воз! Генеральский сын! Того генерала, что жизнь мою… Помнишь, дура, говорил тебе сколько раз… Офицер на войне… Ну, вот из-под лошади… Э, дура!

«Дура» вспомнила и с любопытством осматривала Тёму.

– Ну, так вот сын его… Ну, давай, что ли, воз! Сам повезу… С рук на руки сдам. Вот что!

– А кавуны? С десяток ещё осталось.

– Ну их! Какие тут кавуны! Давай воз! Ах ты, грех какой! Ну, беда! Ах он, окаянный!

Так причитая, размахивая руками, то наклоняясь к Тёме, то опять выпрямляясь, ораторствовал старик, пока дочь его, сидя на краю телеги, поворачивала лошадь в толпе.

– Вот какое дело вышло! – продолжал кричать старик, обращаясь к окружающим, – первый генерал, можно сказать, и на вот!.. То ись, значит… одно слово! Прямо отец!.. Строг!.. А чтоб обидеть – ни-ни! Тут вот сейчас смерть твоя, а тут отошёл, отошёл… и нет его: голыми руками бери! И любили ж! Ну, прямо вот скажи: ложись и помирай! Сейчас! Ей-богу!

– Конечно, ежели, к примеру, хороший господин… – поддержал старика мастеровой.

– То ись, вот какой господин – что тебе, солдату, полагается, значит, бери, а водку особо. Вот какой господин!

Этот довод окончательно убедил толпу.

– Такому господину и послужить можно!

– Известно, можно!

– То вже не то що як, а то господын…

А старик уже сидел на возу и только молча одобрительно кивал головой на сочувственные отзывы толпы. Сидел и Тёма, укутанный в свиту, с наслаждением прислушиваясь к словам старика.

– Ты хорошо знаешь моего отца? – спрашивал Тёма.

– Ах ты, мой милый, милый! – говорил старик. – Отца твоего я во как знаю. Я двадцать лет его изо дня в день видал. Этакого человека нет и не будет! Он за тебя и душу свою, и себя самого, и рубаху последнюю снимет! Вот он какой!

Тёма уж так расстроился, что не мог удержаться от слёз; слёзы радости, слёзы счастья за отца текли по его щекам. Ватага не отставала от Тёмы и вся шла тут же возле телеги.

– Вы тут что? – накинулся было на них старик.

– Это мои мальчики, они со мной, – вступился Тёма. – Они у нас живут в доме.

– Вот как! Дружки, значит? Так что ж… айда в телегу и вы!

Ватага не заставила себя упрашивать и, живо вскарабкавшись, разместилась, кто как мог. Через несколько минут ребятишки весёлым шёпотом ещё раз передавали случившееся, на этот раз передавая всё с комическим оттенком. Как ни был опечален Тёма, но и он не мог удержаться и фыркал, когда Яшка передавал, как они утекали от нечистого. Нередко на чью-нибудь меткую остроту раздавался дружный, сдержанный смех остальной компании.

– Прысь, прысь! – говорил старик, за спиной которого шушукались дети, как котята в мешке.

И, откинувшись к ним, старик долго любовался своим грузом:

– Вишь, как они!.. Как мухи к мёду… Не брезгуешь…

И, повернувшись назад, старик убеждённо докончил:

– И господь не побрезгует тобой.

Только через неделю была готова новая форма.

Когда Тёма появился в первый раз в классе, занятия были уже в полном разгаре.

Тёму проводили из дому с большим почётом. Приехавший батюшка отслужил молебен. Мать торжественно перекрестила его с надлежащими наставлениями новеньким образком, который и повесила ему на шею. Он перецеловался со всеми, как будто уезжал на несколько лет. Серёжику он обещал принести из гимназии лошадку. Мать, стоя на крыльце, в последний раз перекрестила отъезжавших отца и сына. Отец сам вёз Тёму, чтобы сдать его с рук на руки гимназическому начальству. На козлах сидел Еремей, больше чем когда-либо торжественный. Сам Гнедко вёз Тёму. В воротах стоял Иоська и сиротливо улыбался своему товарищу. Из наёмного двора высыпала вся ватага ребятишек, с разинутыми ртами провожавшая глазами своего члена. Тут были все налицо: Гераська, Яшка, Колька, Тимошка, Петька, Васька… В открытые ворота мелькнул наёмный двор, всевозможные кучи, вросшие в землю избушки, чуть блеснула стена старого кладбища. Вспомнилось прошлое, мелькнуло сознание, что всё уж это назади, как ножом отрезано… Что-то сжало горло Тёмы, но он покосился на отца и удержался. Дорогой отец говорил Тёме о том, что его ждёт в гимназии, о товариществе, как в его время преследовали ябед – накрывали шинелями и били.

Тёма слушал знакомые рассказы и чувствовал, что он будет надёжным хранителем товарищеской чести. В его голове рисовались целые картины геройских подвигов.

У дверей класса Тёма поцеловался в последний раз с отцом и остался один.

Сердце его немного дрогнуло при виде большого класса, набитого массою детских фигур. Одни на него смотрели с любопытством, другие насмешливо, но все равнодушно и безучастно; их было слишком много, чтобы интересоваться Тёмой.

Вошёл Иван Иванович, высокий чёрный надзиратель, совсем молодой ещё, конфузливый, добрый, и крикнул:

– Господа, есть ещё место?

На каждой скамейке сидело по четыре человека. Свободное место оказалось на последней скамейке.

– Ну, вот и садись, – проговорил Иван Иванович и, постояв ещё мгновение, вышел из класса.

Тёма пошёл скрепя сердце на последнюю скамейку. Из рассказов отца он знал, что там сидят самые лентяи, но делать было нечего.

– Сюда! – строго скомандовал высокий, плотный, краснощёкий мальчик лет четырнадцати.

Тёму поразил этот верзила, составлявший резкий контраст со всеми остальными ребятишками.

– Полезай! – скомандовал Вахнов и довольно бесцеремонно толкнул Тёму между собой и маленьким чёрным гимназистом, точно шапкой покрытым мохнатыми, нечёсаными волосами.

Из-под этих волос на Тёму сверкнула пара косых чёрных глаз и снова куда-то скрылась.

Несколько человек бесцеремонно подошли к соседним скамьям и смотрели на конфузившегося, не знавшего куда девать свои руки и ноги Тёму. Из них особенно впился в Тёму белобрысый некрасивый гимназист Корнев, с заплывшими небольшими глазами, как-то в упор, пренебрежительно и недружелюбно осматривая его. Вахнов, облокотившись локтем о скамейку, подперев щёку рукой, тоже осматривал Тёму сбоку с каким-то бессмысленным любопытством.

– Как твоя фамилия? – спросил он наконец у Тёмы.

– Карташёв.

– Как? Рубль нашёл? – переспросил Вахнов.

– Очень остроумно! – едко проговорил белобрысый гимназист и, пренебрежительно отвернувшись, пошёл на своё место.

– Это – сволочь! – шепнул Вахнов на ухо Тёме.

– Ябеда? – спросил тоже на ухо Тёма.

Вахнов кивнул головой.

– Его били под шинелями? – спросил опять Тёма.

– Нет ещё, тебя дожидались, – как-то загадочно проговорил Вахнов.

Тёма посмотрел на Вахнова.

Вахнов молча, сосредоточенно поднял вверх палец.

Вошёл учитель географии, жёлтый, расстроенный. Он как-то устало, небрежно сел и раздражённо начал перекличку. Он то и дело харкал и плевался во все стороны. Когда дошло до фамилии Карташёва, Тёма, по примеру других, сказал:

– Есть.

Учитель остановился, подумал и спросил:

– Где?

– Встань! – толкнул его Вахнов. Тёма встал.

– Где вы там? – перегнулся учитель и чуть не крикнул: – Да подите сюда! Прячется где-то… ищи его.

Тёма выбрался, получив от Вахнова пинка, и стал перед учителем.

Учитель смерил глазами Тёму и сказал:

– Вы что ж? Ничего не знаете из пройденного?

– Я был болен, – ответил Тёма.

– Что ж мне-то прикажете делать? С вами отдельно начинать сначала, а остальные пусть ждут?

Тёма ничего не ответил. Учитель раздражённо проговорил:

– Ну, так вот что, как вам угодно: если чрез неделю вы не будете знать всего пройденного, я вам начну ставить единицы до тех пор, пока вы не нагоните. Понятно?

– Понятно, – ответил Тёма.

– Ну, и ступайте.

– Ничего, – прошептал успокоительно Вахнов. – Уж без того не обойдётся, всё равно, чтоб не застрять на второй год. Ты знаешь, сколько я лет уж высидел?

– Нет.

– Угадай!

– Больше двух лет, кажется, нельзя.

– Три. Это только для меня, потому что я сын севастопольского героя.

Следующий урок был рисование. Тёме дали карандаш и бумагу.

Тёма начал выводить с модели какой-то нос, но у него не было никаких способностей к рисованию. Выходило что-то совсем несообразное.

– Ты совсем не умеешь рисовать? – спросил Вахнов.

– Не умею, – ответил Тёма.

– Сотри! Я тебе нарисую.

Тёма стёр. Вахнов в несколько штрихов красиво нарисовал ему большой, выпуклый, с шишкой нос.

– Разве он похож на этот нос? – спросил огорчённо Тёма, сравнивая его с моделью римского носа.

– Ну, вот глупости, ты можешь рисовать всякий, какой захочешь… Лишь бы был нос. Ну, скажешь, что у дяди твоего такой нос… вот и всё. Это всё глупости, а вот хочешь, я покажу тебе фокус, только крепко держи.

Вахнов сунул в руку Тёмы какой-то продолговатый предмет.

– Крепко держи!

– Ты что-нибудь сделаешь?

– Ну вот… только держи… крепче! – И Вахнов с силой дёрнул шнурок.

В то же мгновение Тёма с пронзительным криком, уколотый двумя высунувшимися иголками, хватил со всего размаха Вахнова по лицу.

Учитель встал со своего места и подошёл к Тёме.

– Только выдай, сегодня же отделаем под шинелями, – прошептал Вахнов.

Учитель, с каким-то болезненным, прозрачным лицом, с длинными бакенбардами, со стеклянными глазами, подошёл и уставился на Тёму.

– Как фамилия?

– Карташёв.

– Встаньте!

Тёма встал.

– Вы что ж, в кабак сюда пришли?

Тёма молчал.

– Ваше рисование?

Тёма протянул свой нос.

– Это что ж такое?

– Это моего дяди нос, – отвечал Тёма.

– Вашего дяди? – загадочно переспросил учитель. – Хорошо-с, ступайте из класса!

– Я больше не буду, – прошептал Тёма.

– Хорошо-с, ступайте из класса. – И учитель ушёл на своё место.

– Иди, это ничего, – прошептал Вахнов. – Постоишь до конца урока и придёшь назад. Молодец! Первым товарищем будешь!

Тёма вышел из класса и стал в тёмном коридоре у самых дверей. Немного погодя в конце коридора показалась фигура в форменном фраке. Фигура быстро подвигалась к Тёме.

– Вы зачем здесь? – наклонясь к Тёме, спросил как-то неопределённо мягко господин.

Тёма увидел перед собой чёрное, с козлиной бородой лицо, большие чёрные глаза с массой тонких синих жилок вокруг них.

– Я… Учитель сказал мне постоять здесь.

– Вы шалили?

– Н… нет.

– Ваша фамилия?

– Карташёв.

– Вы маленький негодяй, однако! – проговорил господин, совсем близко приближая своё лицо, таким голосом, что Тёме показалось, будто господин этот оскалил зубы. Тёма задрожал от страха. Его охватило такое же чувство ужаса, как в сарае, когда он остался с глазу на глаз с Абрумкой.

– За что Карташёв выслан из класса? – спросил он, распахнув дверь.

При появлении господина весь класс шумно встал и вытянулся в струнку.

– Дерётся, – проговорил учитель. – Я дал ему модель носа, а он вот что нарисовал и говорит, что это нос его дяди.

Светлый класс, масса народа успокоили Тёму. Он понял, что сделался жертвой Вахнова, понял, что необходимо объясниться, но, на своё несчастье, он вспомнил и наставление отца о товариществе. Ему показалось особенно удобным именно теперь, пред всем классом, заявить, так сказать, себя сразу, и он заговорил взволнованным, но уверенным и убеждённым голосом:

– Я, конечно, никогда не выдам товарищей, но я всё-таки могу сказать, что я ни в чём не виноват, потому что меня очень нехорошо обманули и ска…

– Молчать!! – заревел благим матом господин в форменном фраке. – Негодный мальчишка!

Тёме, не привыкшему к гимназической дисциплине, пришла другая несчастная мысль в голову.

– Позвольте… – заговорил он дрожащим, растерянным голосом, – вы разве смеете на меня так кричать и ругать меня?

– Вон!! – заревел господин во фраке и, схватив за руку Тёму, потащил за собой по коридору.

– Постойте… – упирался сбившийся окончательно с толку Тёма. – Я не хочу с вами идти… Постойте…

Но господин продолжал волочить Тёму. Дотащив его до дежурной, господин обратился к выскочившему надзирателю и проговорил, задыхаясь от бешенства:

– Везите этого дерзкого сорванца домой и скажите, что он исключён из гимназии.

Отец, успевший только что возвратиться из города, передавал жене гимназические впечатления.

Мать сидела в столовой и занималась с Зиной и Наташей. Из отворённых дверей детской доносилась возня Серёжика с Аней.

– Так все-таки испугался?

– Струсил, – усмехнулся отец. – Глазёнки забегали. Привыкнет.

– Бедный мальчик, – трудно ему будет! – вздохнула мать и, посмотрев на часы, проговорила: – Второй урок кончается. Сегодня надо будет ему торжественную встречу сделать. Надо заказать к обеду все любимые его блюда.

– Мама, – вмешалась Зина, – он любит больше всего компот.

– Я подарю ему свою записную книжечку.

– Какую, мама, – из слоновой кости? – спросила Зина.

– Да.

– Мама, а я подарю ему свою коробочку. Знаешь? Голубенькую.

– А я, мама, что подарю? – спросила Наташа. – Он шоколад любит… я подарю ему шоколаду.

– Хорошо, милая девочка. Всё положим на серебряный поднос и, когда он войдёт в гостиную, торжественно поднесём ему.

– Ну, и я ему тоже подарю: кинжал в бархатной оправе, – проговорил отец.

– Ну, уж это будет полный праздник ему…

Звонок прервал дальнейшие разговоры.

– Кто б это мог быть? – спросила мать и, войдя в спальню, заглянула на улицу.

У калитки стоял Тёма с каким-то незнакомым господином в помятой шляпе. Сердце матери тоскливо ёкнуло.

– Что с тобой?! – окликнула она Тёму, входившего с каким-то взбудораженным, перевёрнутым лицом.

На этом лице было в это мгновение всё: стыд, растерянность, какая-то тупая напряженность, раздражение, оскорблённое чувство, – одним словом, такого лица мать не только никогда не видала у своего сына, но даже и представить себе не могла, чтобы оно могло быть таким. Своим материнским сердцем она сейчас же поняла, что с Тёмой случилось какое-то большое горе.

– Что с тобой, мой мальчик?

Этот мягкий, нежный вопрос, обдав Тёму привычным теплом и лаской семьи, после всех этих холодных, безучастных лиц гимназии потряс его до самых тончайших фибр его существования.

– Мама! – мог только закричать он и бросился, судорожно, безумно рыдая, к матери…

После обеда Карташёвы, муж и жена, поехали объясняться к директору.

Господин во фраке, оказавшийся самим директором, принял их в своей гостиной сухо и сдержанно, но вежливо, с порядочностью воспитанного человека.

Горячий пыл матери разбился о нервный, но сдержанный и сухой тон директора. Он деликатно, терпеливо слушал её взгляды на воспитание, какие именно цели она преследовала, слушал, скрывая ощущение какого-то невольного пренебрежения к словам матери, и, когда она кончила, как-то нехотя начал:

– В моём распоряжении с лишком четыреста детей. Каждая мать, конечно, воспитывает своих детей, как ей кажется лучше, считает, конечно, свою систему идеальной и решительно забывает только об одном: о дальнейшем, общественном уже воспитании своего ребёнка, совершенно забывает о том руководителе, на обязанности которого лежит сплотить всю эту разрозненную массу в нечто такое, с чем, говоря о практической стороне дела, можно было бы совладать. Если каждый ребёнок начнет рассуждать со своей точки зрения о правах своего начальника, забьёт себе в свою легкомысленную, взбалмошную голову правила какого-то товарищества, цель которого прежде всего скрывать шалости, – следовательно, в основе его – уже стремление высвободиться от влияния руководителя, – зачем же тогда эти руководители? Будем последовательны – зачем же вы тогда? Мне кажется: раз вы почему-либо признаёте необходимостью для вашего сына общественное воспитание, раз вы почему-либо отказываетесь от его дальнейшего обучения и передаёте его нам, вы тем самым обязаны беспрекословно признать все наши правила, созданные не для одного, а для всех. К этому обязывает вас и справедливость; мы не мешались в воспитание вашего сына до поступления его в гимназию…

– Но ведь он остаётся же моим сыном?

– Во всём остальном, кроме гимназии. С момента его поступления ребёнок должен понимать и знать, что вся власть над ним в сфере его занятий переходит к его новым руководителям. Если это сознание будет глубоко сидеть в нём – это даст ему возможность благополучно сделать свою карьеру; в противном случае рано или поздно явится необходимость пожертвовать им для поддержания порядка существующего гимназического строя. Это я прошу вас принять, как мой окончательный ультиматум как директора гимназии, а как частный человек – могу только прибавить, что если б даже я желал что-нибудь изменить в этом, то мне ничего другого не оставалось бы сделать, как выйти в отставку. Говорю вам это, чтоб яснее обрисовать положение вещей. Сын ваш, конечно, не будет исключён, и я должен был прибегнуть к такой крутой мере только для того, чтобы прекратить невозможную, говоря откровенно, возмутительную сцену. Безнаказанным его поступка тоже нельзя оставить… для других. Я верю в его невинность и в самом скором времени постараюсь удалить эту язву, Вахнова, которого мы держим из-за раненого отца, оказавшего в севастопольскую кампанию большие услуги городу… Но всякому терпению есть граница. Педагогический совет определит сегодня меру наказания вашему сыну, и сегодня же я уведомлю вас. Больше, к сожалению, я ничего не могу для вас сделать.

Мать Карташёва молча, взволнованно встала. В ней все бурлило и волновалось, но она как-то совершенно потеряла под собой почву. Она чувствовала своё полное бессилие и вместе с тем чувствовала, что её все больше охватывало желание чем-нибудь задеть неуязвимого директора. Но она побоялась повредить сыну и предпочла лучше поскорее уехать.

– Я хотел только сказать, – проговорил, вставая за женой, Карташёв, – я вполне разделяю все ваши взгляды… Я сам военный, и странно было бы не сочувствовать вам… Дисциплина… конечно… Но я хотел только вам сказать насчёт товарищества… Всё ж таки, мне кажется, нельзя отрицать его пользы…

Жена с неудовольствием нетерпеливо ждала конца начатого мужем совершенно бесполезного разговора.

– Совершенно отрицаю в том виде, как оно вообще понимается, – ответил директор, – а именно – скрывать негодяев, заслуживающих наказания.

– Боже мой, – прошептала Карташёва, – нашаливший ребёнок – негодяй!

И вдруг то, чего она боялась, что ещё держала в себе, вылетело как-то само собой:

– Но этот негодяй заслуживает всё-таки, чтобы его выслушали, прежде чем осыпать его бранью?

Директор вспыхнул до корня волос.

– Сударыня, если я смею сказать вам у себя в доме… Я сказал бы… Я сказал бы, что не считаю себя ответственным в своих поступках перед вами.

Карташёва спохватилась.

– Я прошу вас извинить мою невольную горячность… Это все так ново… пожалуйста, извините… У вашей жены есть дети? – обратилась она с неожиданным вопросом к директору.

– Есть, – озадаченно ответил он.

– Передайте ей, – дрожащим голосом проговорила Карташёва, – что я от всего сердца желаю ей и её детям никогда не пережить того, что пережили сегодня я и мой сын.

И, едва сдерживая слёзы, она вышла на лестницу и поспешно спустилась к экипажу.

Сидя в экипаже, она ждала мужа, который остался ещё, чтобы какой-нибудь прощальной фразой смягчить впечатление, произведённое его женой на директора… Мысли беспорядочно, нервно проносились в её голове. Чужая… Совсем чужая… Всё пережитое, перечувствованное, выстраданное – не даёт никаких прав. Это оценка того, кому непосредственно с рук на руки отдаешь свой десятилетний, напряжённый до боли труд. Убийственное равнодушие… Общие соображения?! Точно это общее существует отвлечённо, где-то само для себя, а не для тех же отдельных субъектов… Точно это общее, а не они сами, со временем станет за них в ряды честных, беззаветных работников своей родины… Точно нельзя, не нарушая этого общего, не топтать в грязь самолюбия ребёнка.

– Едем, – проговорила она нервно садившемуся мужу, – едем скорее от этих неуязвимых людей, которые думают только о своих удобствах и не в состоянии даже вспомнить, что сами были когда-то детьми.

Вечером было прислано определение педагогического совета. Тёма в течение недели должен был на лишний час оставаться в гимназии после уроков.

На следующий день Тёма с надлежащими инструкциями был отправлен в гимназию уже один.

Поднимаясь по лестнице, Тёма лицом к лицу столкнулся с директором. Он не заметил сначала директора, который, стоя наверху, молча, внимательно наблюдал маленькую фигурку, усердно шагавшую через две ступени. Когда, поднявшись, он увидел директора, – чёрные глаза последнего строго и холодно смотрели на него.

Тёма испуганно, неловко стащил шапку и поклонился.

Директор едва заметно кивнул головой и отвёл глаза.

VII

Будни

Мелкий ноябрьский дождь однообразно барабанил в окна.

На больших часах в столовой медленно-хрипло пробило семь часов утра.

Зина, поступившая в том же году в гимназию, в форменном коричневом платье, в белой пелеринке, сидела за чайным столом, пила молоко и тихо бурчала себе под нос, постоянно заглядывая в открытую, лежавшую перед ней книгу…

Когда пробили часы, Зина быстро встала и, подойдя к Тёминой комнате, проговорила через дверь:

– Тёма, уже четверть восьмого.

Из Тёминой комнаты послышалось какое-то неопределённое мычание.

Зина возвратилась к книге, и снова в столовой раздался тихий, равномерный гул её голоса.

В комнате Тёмы царила мёртвая тишина.

Зина опять подошла к двери и энергично произнесла:

– Тёма, да вставай же!

На этот раз недовольным, сонным голосом Тёма ответил:

– И без тебя встану!

– Осталось всего пятнадцать минут, я тебя ни одной минуты не буду ждать. Я не желаю из-за тебя каждый раз опаздывать.

Тёма нехотя поднялся.

Надев сапоги, он подошёл к умывальнику, раза два плеснул себе в лицо водой, кое-как обтёрся, схватил гребешок, сделал небрежный раздел сбоку – кривой и неровный, несколько раз чеснул свои густые волосы; не докончив, пригладил их нетерпеливо руками, и одевшись, застёгивая сюртук на ходу, вошёл в столовую.

– Мама приказала, чтоб ты непременно стакан молока выпил, – проговорила Зина.

Тёма только сдвинул молча брови.

– Я не буду такой бурды пить… Пей сама! – ответил Тёма, толкая поданный Таней стакан чаю.

– Артемий Николаевич, мама крепкий чай не позволяют.

Тёма посидел несколько мгновений, затем решительно вскочил, взял чайник и подлил себе в стакан крепкого чаю.

Таня посмотрела на Зину, Зина на Тёму; а Тёма, довольный, что добился своего, макал в чай хлеб и ел его, ни на кого не глядя.

– Молоко будете пить? – спросила Таня.

– Полстакана.

После молока Зина встала и, решительно проговорив: «Я больше ни минуты не жду», – начала спешно собирать свои тетради и книги.

Тёма не спеша последовал её примеру.

Брат и сестра вышли в подъезд, где давно уже ждал их со всех сторон закрытый, точно облитый водой, экипаж, мокрая Буланка и такой же мокрый, сгорбившийся, одноглазый Еремей.

В экипаже исчезли сперва Зина, а за ней Тёма.

Еремей застегнул фартук и поехал.

Дождь уныло барабанил по крыше экипажа. Тёме вдруг показалось, что Зина заняла больше половины сиденья, и потому он начал полегоньку теснить Зину.

– Тёма, что тебе надо? – спросила будто ничего не понимавшая Зина.

– Ну, да ты расселась так, что мне тесно!

И Тёма ещё сильнее нажал на Зину.

– Тёма, если ты сейчас не перестанешь, – проговорила Зина, упираясь изо всех сил ногами, – я назад поеду, к папе!..

Тёма молча продолжал своё дело. Сила была на его стороне.

– Еремей, поезжай назад! – потеряв терпение, крикнула Зина.

– Еремей, пошёл вперёд! – закричал в то же время Тёма.

– Еремей – назад!

– Еремей – вперёд!

Окончательно растерявшийся Еремей остановился и, заглядывая через щель единственным глазом к своим неуживчивым седокам, проговорил:

– Ну ей же богу, я слизу с козел, и идьте, як хотыте, бо вже не знаю, кого и слухаты!

Внутри экипажа все стихло. Еремей поехал дальше. Он благополучно добрался до женской гимназии, где сошла Зина. Тёма поехал дальше один.

Фантазия незаметно унесла его далеко от действительности, на необитаемый остров, где он, всласть навоевавшись с дикарями и со всевозможными чудовищами мира, надумался наконец умирать.

Умирать Тёма любил. Все будут жалеть его, плакать; и он будет плакать… И слёзы вот-вот уж готовы брызнуть из глаз Тёмы… А Еремей давно уже стоит у ворот гимназии и удивлённым глазом смотрит в щёлку. Тёма испуганно приходит в себя, оглядывается, по царящей тишине во дворе соображает, что опоздал, и сердце его тоскливо замирает. Он быстро пробегает двор, лестницу, проворно снимает пальто и старается незамеченным проскользнуть по коридору.

Но высокий Иван Иванович, размахивая своими длинными руками, уже идёт навстречу. Он как-то мимоходом ловит за плечо Тёму, заглядывает ему в лицо и лениво спрашивает:

– Карташёв?

– Иван Иванович, не записывайте, – просит Тёма.

– Учитель же всё равно запишет, – отвечает флегматично Иван Иванович, у которого не хватает духу прямо отказать.

– У нас батюшка… я попрошу…

Иван Иванович нерешительно, нехотя говорит:

– Хорошо…

Тёма отворяет большую дверь и как-то боком входит в свой класс. Его обдаёт спёртым, тёплым воздухом, он торопливо кланяется батюшке и спешит озабоченно на своё место.

По окончании урока маленькая фигурка бежит за священником:

– Батюшка, сотрите мне abs[4].

Батюшка идёт, переваливаясь с боку на бок, не спеша откидывает свою шёлковую рясу, достаёт платок, сморкается и спрашивает Тёму:

– А зачем же вы опаздываете?

За Тёмой и батюшкой, толкаясь, бежит целый хвост любопытных учеников. Всякому интересно хоть одним ухом послушать, в чём дело.

– У нас часы отстают, – отвечает Тёма, понижая голос так, чтобы другие не слышали. – Я теперь их поставлю на четверть часа вперёд.

– Вы часов не портите, а лучше сами вставайте на четверть часа раньше, – говорит батюшка и исчезает в дверях учительской.

Хвост фыркает.

Тёма подавляет недоумение, делает беспечную физиономию перед насмешливо смотрящими на него учениками и спешит в класс. Там он садится на своё место, поднимает оба колена, упирается ими в скамью и, стараясь смотреть равнодушно, вдумывается в смысл батюшкиных слов.

Вахнов свернул бумажку и, помочив её слюнями, водит ею вокруг шеи и лица Тёмы. Тёма досадливо говорит:

– Ну, отстань же!

Но Вахнов не отстаёт.

– Ну что ты за свинья! – говорит Тёма.

В ответ Вахнов хватает Тёму за руку и выкручивает её ему за спину. У Тёмы закипает бессильная злоба, ему хочется «треснуть» Вахнова, и он пускается на хитрость.

– Ну оставь же, – повторяет уже ласково Тёма.

Вахнов смягчается, снисходительно дает Тёме щелчок и выпускает его руку. Тёма быстро вскакивает на скамью и, «треснув» Вахнова, мчится от него по скамьям. Верзила Вахнов несётся за ним. Тёма прыгает на пол и бросается к двери. Вахнов настигает его, мнёт и со всего размаха бьёт ладонью по лопаткам.

– Ну, что ты за свинья?! – говорит тоскливо Тёма.

Вахнов отвечает увесистыми шлепками.

– Оставь же, – уже жалобно молит Тёма. – Ну что ты меня мучишь?

В голосе Тёмы слышатся Вахнову слёзы. Ему делается жаль Тёму.

– Му-мочка! – говорит Вахнов и опять, уже от избытка чувств, тискает Тёму.

По коридору идет молодой, в очках, учитель латинского языка Хлопов. При входе учителя все уже по местам. Хлопов внимательно осматривает класс, быстро делает перекличку, затем сходит со своего возвышения и весь урок гуляет по классу, не упуская ни на мгновение никого из виду. Проходя мимо скамьи, где сидит маленький с кудрявой головой и потешной птичьей физиономией Герберг, учитель останавливается, нюхает воздух и говорит:

– Опять чесноком воняет?!

Герберг краснеет, так как аромат несётся из его ящика, где лежит аппетитный кусок принесённой им для завтрака фаршированной щуки.

– Я вас в класс не буду пускать! Что это за гадость?! Сейчас же вынесите вон! – И, помолчав, говорит вслед уносящему своё лакомство Гербергу: – Можете себе наслаждаться, когда уж так нравится, дома.

Ученики фыркают, смотрят на Герберга, но на лице последнего, кроме непонимания: как может не нравиться такая вкусная вещь, как фаршированная щука, – ничего другого не отражается. Тёма с любопытством смотрит на Герберга, потому что он сын Лейбы, и Тёма, постоянно видевший Мошку за прилавком отца, никак не может освоиться с фигурой его в гимназическом сюртуке.

– Корнев, склоняйте, – говорит учитель.

Корнев встает, перекашивает своё и без того некрасивое, вздутое лицо и кисло начинает хриплым, низким голосом.

Учитель слушает и раздраженно морщится.

– Да что вы скрипите, как немазаная телега? Ведь, наверно же, во время рекреации умеете говорить другим голосом.

Корнев прокашливается и начинает с более высокой ноты.

– Иванов, продолжайте…

Сосед Тёмы, Иванов, встаёт, смотрит своими косыми глазами на учителя и продолжает.

– Неверно! Вахнов, поправить!

Вахнов встрёпанно вскакивает и молчит.

– Карташёв!

Тёма вскакивает и поправляет.

– Ну? Дальше!

– Я не знаю, – угрюмо отвечает Иванов.

– Вахнов!

– Я вчера болен был.

– Болен, – кивает головой учитель. – Карташёв!

Тёма встает и вздыхает: недаром он хотел повторить перед уроком – всё выскочило из головы.

– Ну, не знаете, говорите прямо!

– Я вчера учил.

– Ну так говорите же!

Тёма сдвигает брови и усиленно смотрит вперёд.

– Садитесь!

Учитель в упор осматривает Вахнова, Карташёва и Иванова.

Вахнов самодовольно водит глазами из стороны в сторону. Иванов, сдвинув брови, угрюмо смотрит в скамью. Затянутый, бледный Тёма огорчённо, пытливо всматривается своими испуганными голубыми глазами в учителя и говорит:

– Я вчера знал. Я испугался…

Учитель пренебрежительно фыркает и отворачивается.

– Яковлев, фразы!

Встает первый ученик Яковлев и уверенно и спокойно говорит:

– Asinus excitatur baculo.

– Швандер! Переводите.

Встает ненормально толстый, упитанный, чистенький мальчик. Он корчит болезненные рожи и облизывается.

– Пошёл облизываться! Да что вы меня есть собираетесь, что ли?!

Ученики смеются.

Швандер судорожно нажимает большой палец на скамью, делает усилие и говорит:

– Осёл…

– Ну?

– Погоняется…

Швандер делает ещё одну болезненную гримасу и кончает:

– Палкою.

– Слава богу, родил.

Вторая половина урока посвящается письменному ответу.

Учитель ходит и внимательно следит, чтобы не списывали. Глаза его встречаются с глазами Данилова, в которых вдруг что-то подметил проницательный учитель.

– Данилов, дайте вашу книжку.

– У меня нет книжки, – говорит, краснея, Данилов и неловко поднимается с места, зажимая в то же время коленями латинскую грамматику.

Учитель заглядывает и собственноручно вытаскивает злополучную книгу.

Данилов сконфуженно смотрит в скамью.

– Тихоня, тихоня, а мошенничать уже научился. Стыдно! Станьте без места!

Симпатичная сутуловатая фигура Данилова как-то решительно идёт к учительскому месту и становится лицом к классу. Его сконфуженные красивые глаза смотрят добродушно и открыто прямо в глаза учителю.

Раздаётся давно ожидаемый, отрадный для ученического слуха звонок.

– К следующему классу…

Учитель задает по грамматике, потом фразы с латинского на русский, затем сам диктует с русского на латинский и, отняв ещё пять минут из рекреационных, наконец уходит.

Больше всего огорчают учеников эти лишние пять минут.

После урока Хлопова как-то мало оживления. Большинство сидит в любимой позе – с коленками, упёртыми в скамью, и устало, бесцельно смотрит.

На учительском возвышении неожиданно появляется старый, толстый учитель русского языка.

– У попугая на шесте было весело! – монотонно, нараспев тянет он и чешет свою лысину о приставленную к ней линейку.

Тёме с Вахновым тоже весело, и никакого дела им нет ни до попугая, ни до учителя, ни до его системы, в силу которой учитель считал необходимым прежде всего ознакомить детей с синтаксисом.

– Герберг, где подлежащее?

– На шесте, – вскакивает Герберг и впивается своей птичьей физиономией в учителя.

– Дурак, – тем же тоном говорит учитель, – ты сам на шесте… Карташёв!..

Тёма, только что получивший в самый нос щелчок, встрепанно вскакивает и в то же мгновение совсем исчезает, потому что Вахнов ловким движением своей ноги стаскивает его на пол.

– Карташёв, ты куда девался? – кричит учитель.

Тёма, красный, появляется и объясняет, что он провалился.

– Как ты мог провалиться, когда под тобою твёрдый пол?

– Я поскользнулся…

– Как ты мог поскользнуться, когда ты стоял?

Вместо ответа Тёма опять едет под скамью. Он снова появляется и с ожесточённым отчаянием смотрит украдкой на Вахнова. Вахнов, положив локоть на скамью, прижимает ладонью рот, чтобы не прыснуть, и не смотрит на Тёму. Тёма срывает сердце незаметным пинком Вахнову в плечо, но учитель увидел это и обиделся.

– Карташёву единицу за поведение.

Лысая, как колено, голова учителя наклоняется и ищет фамилию Карташёва. Тёма, пока учитель не видит, ещё раз срывает свой гнев и теребит Вахнова за волосы.

– Карташёв, где подлежащее?

Тёма мгновенно бросает Вахнова и ищет глазами подлежащее.

Яковлев, отвалившись вполуоборот с передней скамьи, смотрит на Тёму. «Подскажи!» – молят глаза Тёмы.

– У попугая, – шепчет Яковлев, и ноздри его раздуваются от предстоящего наслаждения.

– У попугая, – подхватывает радостно Тёма.

Общий хохот.

– Дурак, ты сам попугай… С этих пор Карташёв не Карташёв, а попугай. Герберг не Герберг, а шест. Попугай на шесте – Карташёв на Герберге.

Класс хохочет. Яковлев стонет от восторга.

Толстая, громадная фигура учителя начинает слегка колыхаться. Добродушные маленькие серые глаза прищуриваются, и некоторое время старческое «хе-хе-хе» несётся по классу.

Но вдруг лицо учителя опять делается серьёзным, класс стихает, и тот же монотонный голос нараспев продолжает:

– В классе – где подлежащее?

Гробовое молчание.

– Дурачьё, – добродушно, нараспев говорит учитель. – Все попугаи и шесты. Сидят попугаи на шестах.

Между тем Тёма не спускает глаз с Яковлева.

– Разве он смеет подсказывать глупости? – не то советуется, не то протестует Тёма, обращаясь к Вахнову.

Как только раздаётся звонок, он бросается к Яковлеву:

– Ты смеешь глупости подсказывать?!

– А тебе вольно повторять, – пренебрежительно фыркает Яковлев.

– Так вот же тебе! – говорит Тёма и со всего размаха бьёт его кулаком по лицу. – Теперь подсказывай!

Яковлев первое мгновенье растерянно смотрит и затем порывисто, не удостаивая никого взглядом, быстро уходит из класса. Немного погодя появляется в дверях бритое, широкое лицо инспектора, а за ним весь в слезах Яковлев.

– Карташёв, подите сюда! – сухо и резко раздаётся в классе.

Тёма поднимается, идёт и испуганно смотрит в выпученные голубые глаза инспектора.

– Вы ударили Яковлева?

– Он…

– Я вас спрашиваю: ударили вы Яковлева?

И голос инспектора переходит в сухой треск.

– Ударил, – тихо отвечает Тёма.

– Завтра на два часа без обеда.

Инспектор уходит. Тёма, воспрянувший от милостивого наказания, победоносно обращается к Яковлеву и говорит:

– Ябеда!

– А по-твоему, ты будешь по морде бить, а тебе ручки за это целовать? – грызя ногти и впиваясь своими маленькими глазами в Тёму, ядовито-спокойно спросил Корнев.

Вошёл новый учитель – немецкого языка, Борис Борисович Кноп. Это была маленькая, тщедушная фигурка. Такие фигурки часто попадаются между фарфоровыми статуэтками: в клетчатых штанах и синем, с длинными узкими рукавами, фраке. Он шёл тихо, медленною походкой, которую ученики называли «раскорякой».

В Борисе Борисовиче ничего не было учительского. Встретив его на улице, можно было бы принять его за портного, садовника, мелкого чиновника, но не за учителя.

Ученики ни про одного учителя ничего не знали из его домашней жизни, но про Бориса Борисовича знали всё. Знали, что у него жена злая, две дочки – старые девы, мать – слепая старуха, горбатая тётка. Знали, что Борис Борисович бедный, что он трепещет перед начальством не хуже любого из них. Знали и то, что Борису Борисовичу можно перо смазывать салом, в чернильницу сыпать песок, а в потолок, нажевав бумаги, пускать бумажных чертей.

В последнее время Борис Борисович стал заметно подаваться.

Сделав перекличку, он с трудом сошёл с возвышения, на котором стоял его стол, и расслабленно, по-стариковски, остановившись перед классом, начал не спеша вынимать из заднего кармана фрака носовой платок.

Высморкавшись, Борис Борисович поднял голову и обратился к ученикам с благодушной речью, в которой предложил им не шуметь, слушать спокойно урок и быть хорошими, добрыми детьми.

– Пожалуйста, – кончил Борис Борисович, и в голосе его зазвучала просьба усталого, больного человека.

Но Борис Борисович сейчас же спохватился и уже более строго прибавил:

– А кто не захочет смирно сидеть, того я без жалости буду совсем строго наказывать.

Несколько минут всё шло хорошо. Болезненный вид учителя смирил учеников. Но Вахнов, уже наладив опытной рукой перо, издал им тонкий, тревожный, хорошо знакомый учителю звук.

Борис Борисович вскипел.

– Вы свиньи, и с вами нельзя по-человечески говорить… Вы тогда только чувствуете уважение к человеку, когда он вас вот как душить будет.

И, дрожа от бешенства, Борис Борисович поднял свой кулачок и показал, как будет душить.

– Ах ты, немецкая селедка! – прошептал кто-то и, разжевав бумагу, искусно влепил её в борт фрака Бориса Борисовича.

Учитель опешил. Несколько секунд длилось молчание.

– Хорошо, – наконец как-то подавленно проговорил он. – Я вот так с этим и пойду к директору. Я покажу ему это. Я расскажу ему, что вы со мной делаете, как вы меня мучаете. Я приведу его в класс, и пусть он сам смотрит на всех этих чертей (учитель показал на висевших по потолку на ниточке чертей), на это перо и на эту чернильницу, и я скажу, что самый главный и злой, самый грубый, бессмысленный скот – это Вахнов.

– За что вы ругаетесь?! – вскочил Вахнов. – Вы всегда надо мной издеваетесь. Я ничего не делаю, а вы ругаетесь.

И Вахнов вдруг завыл благим матом.

Учитель растерялся и полез в карман за табакеркой. Он медленно вынул её из кармана, постучал по ней пальцем, открыл крышку, достал щепотку табаку и, не сводя глаз с Вахнова, начал потихоньку нюхать. Вахнов продолжал выть, внимательно наблюдая сквозь пальцы учителя.

– Я пойду жаловаться инспектору, – проговорил Вахнов, перестав вдруг завывать, и порывисто направился к двери.

– Вахнов, назад! – остановил его нерешительно учитель.

– А за что вы ругаетесь? Вы меня поймали? Когда поймаете…

– А не пойман, так не вор? Эхе-хе… Вахнов… Нехорошо…

В ответ Вахнов, садясь на место, дернул за перо.

– Ты и теперь скажешь, что не ты.

– Теперь я со злости.

– Со злости? – огорчённо переспросил учитель и покачал головой. – Вахнов, Вахнов…

Учитель глубоко вздохнул и задумался.

Вахнов начал пищать так, как пищат маленькие, ещё слепые щенки.

– Ва-а-хнов!.. – уныло проговорил учитель.

– Я давно знаю, что я Вахнов.

– Ты знаешь… Ты много знаешь… У тебя хорошее сердце, Вахнов… Сердце лошади… иди жалуйся.

Борис Борисович закрыл глаза и опустил голову на руки. Он чувствовал какой-то особенный упадок сил.

– Иди жалуйся на меня, – повторил он снова, с трудом открывая глаза. – Иди скажи, что тебе надоел старый, больной Борис Борисович, у которого пять человек на плечах…

Вахнов опять задёргал перо.

Учитель бессильно опустил голову.

– Да брось, – обратился к Вахнову Касицкий, – ведь болен же человек!

Но на Вахнова нашло. Он, спрятав голову под скамью, начал хрюкать.

Борис Борисович беспомощно оглянулся.

– Послушай ты, идиот! – вскочил Корнев, обращаясь к Вахнову. – Господа, да уймите же его! – обратился он к ближайшим товарищам Вахнова.

Серб Августич, сорвавшись с места, каким-то клубком подлетел к Вахнову и, как зверь, скаля зубы, с налитыми кровью глазами, прохрипел своим твёрдым наречием:

– Скотына! Убью!

Вахнов так и обмер.

– Дрань!

– Я больной, – прошептал тихо Борис Борисович, – пожалуйста, скорее позовите надзирателя.

Августич бросился в коридор. Дети испуганно стихли.

– Ничего, ничего, это пройдёт, – тоскливо шептали побелевшие губы учителя.

В классе воцарилась мёртвая тишина. Учитель точно застыл, наклонившись и едва держась рукой за край стола. Весь класс замер в неподвижных позах, и только бумажные черти, подвешенные к потолку и приводимые в движение сквозняком, тянувшим из отворённой в коридор двери, медленно и беззвучно раскачивались над головой больного.

– Пожалуйста… – тоскливо обратился учитель к вошедшему Ивану Ивановичу. – Я немножко болен. Пожалуйста, помогайте мне.

И учитель с помощью надзирателя, грузно опершись на его руку, медленно и тихо потащился из класса.

Последний урок был Томылина – учителя естественной истории.

Ученики свободно и непринуждённо встретили входившего средних лет, представительного, полного учителя.

Он шёл и легко, красиво нёс в своих руках фигуры разных зверей. Положив их на стол, он вынул чистый, белый платок, смахнул им пыль с рукавов своего, безукоризненно сидевшего на нём, синего фрака и вытер руки. Ещё на ходу, окинув весело класс, он бросил своё обычное, как будто небрежное:

– Здравствуйте, дети!

Но это «здравствуйте, дети!» током пробежало по детским сердцам и заставило их весело встрепенуться.

Сделав перекличку, учитель поднял голову и проговорил:

– Я принёс вам, дети, прекрасный экземпляр чучела очковой змеи.

Учитель взял коробку и осторожно вынул змею. Он высоко поднял руку, и ученики приподнялись, с напряжением всматриваясь в страшную змею с большими жёлтыми, точно в очках, глазами.

– Очковая змея, – проговорил учитель, – ядовита. Укус её смертелен. Яд помещается, так же как и у других ядовитых змей, в голове, возле зубов.

Томылин нажал пружинку, и змея открыла рот.

– Просунь осторожно палец, – сказал Томылин, обращаясь к Августичу. – Не бойся…

Когда Августич просунул палец, Томылин отпустил пружину, и змея снова закрыла рот.

Августич нервно отдёрнул палец. Все и Томылин рассмеялись.

– Ты видишь на своём пальце чёрные полоски: это безвредная, простая жидкость, заменяющая собою яд. Теперь смотри, как этот яд из головы проходит в зубы змеи.

Учитель поднял часть кожи на голове змеи, и Августич чрез стеклянный череп увидел возле зубов маленькое чёрное пятнышко с тоненькими ниточками, исчезавшими в зубах.

Ученики вскочили со своих мест и наперебой спешили заглянуть в аппарат.

– Не теснитесь, всем покажу, – произнёс Томылин.

Когда осмотр кончился и класс снова пришёл в порядок, Томылин заговорил:

– Дети, сегодня эта дверь затворилась, и, может быть, навсегда, за вашим учителем, потому что Борис Борисович страдает тяжёлой, неизлечимой болезнью. Там, за этой дверью, ждут его пять бедных, не способных зарабатывать себе хлеб женщин, которые без него останутся без куска хлеба…

Учитель замолчал, прошёлся по классу и проговорил:

– Ну, начнём. Тёма, отвечай!

Тёма, всегда добросовестно учивший естественную историю, на этот раз не знал урока, потому что, по расписанию, Томылин должен был в этот урок рассказывать.

Тёма сгорел со стыда, прежде чем открыл рот. Когда он кончил, Томылин, огорчённый, не то спросил, не то сказал:

– Не выучил?

Тёма сел и расплакался.

Томылин вызвал другого, третьего и, казалось, забыл о Тёме.

Тёма перестал плакать и угрюмо-сконфуженно сидел, облокотившись на локоть. В нём шевелилось злое чувство и на себя, и на весь класс – свидетелей его слёз, – и на Томылина. И он ещё угрюмее сдвигал брови.

– К следующему классу выучишь урок? – спросил вдруг, мимоходом, Томылин, по обыкновению положив руку на волосы Тёмы и слегка поднимая его голову.

Тёма нехотя поднял глаза, но встретил такой приветливый, ласковый взгляд учителя, взгляд, проникший в самую глубь его души, что сердце Тёмы ёкнуло, и он быстро ответил:

– Выучу.

– Отчего ты на сегодня не выучил?

– Я думал, что вы будете рассказывать.

– Ну, выучи, я ещё раз спрошу.

Последний урок кончился. Ученики толпами валят на улицу.

Тёма заходит за Зиной, и они оба идут пешком домой.

Зина весела. Она получила пять и вдобавок несёт матери целый ворох самых интересных, самых свежих новостей.

– Спрашивали? – обращается она к Тёме. – Сколько?

– Тебе какое дело?

– А мне пять, – говорит Зина.

– Ваша пятрка меньше нашей тройки, – отвечает Тёма презрительно.

– Поче-е-му?

– А потому, что вы девочки, а учителя больше любят девочек, – говорит авторитетно Тёма.

– Какие глупости!

– Вот тебе и глупости.

За обедом Зина ест с аппетитом и говорит, говорит. Тёма ест лениво, молчит и равнодушно-устало слушает Зину. К общему обеду они опоздали. В столовой тем не менее, кроме отца, все налицо. Мать сидит, облокотившись на стол, и любуется своей смуглой, раскрасневшейся дочкой. Переведя глаза на сына, мать тоскливо говорит:

– Ты совсем зелёный стал… Отчего ты ничего не ешь?

– Мама, оттого, что он всегда на свои деньги сласти покупает.

– Неправда, – отвечает Тёма, поражённый сообразительностью Зины.

– Ну да, неправда.

– Я поеду и попрошу директора, чтоб он устроил для желающих завтраки, – говорит мать.

Тёме представляется фигура матери с её странным проектом и сдержанная, стройная фигура директора. От одной мысли ему делается неловко за мать, и он торопится предупредить её, говоря совершенно естественно:

– Одна мать уже приезжала, и директор не согласился.

После обеда Тёма идет в сад, где ветер уныло качает обнажённые деревья, сквозь которые видны все заборы сада, и кажется Тёме, что меньше как будто стал сад. Из сада Тёма идёт к Иоське, который в тёплой, грязной кухне, сидя где-нибудь в уголке и распустив свои толстые губы, возится над чем-то. Тёма идёт на наёмный двор, пробирается между кучами и ищет глазами ватагу. Но уже нет прежних приятелей. И Гераська, и Яшка, и Колька – все они за работой. Гераська – за верстаком, Яшка и Колька – ушли в город помогать родителям.

У забора копошатся остатки ватаги. Много новых, всё маленькие: красные, в лохмотьях, посиневшие от холода, усердно потягивают носом и с любопытством смотрят на чужого им Тёму. Знакомая пуговка блестит на воздухе, но нет уже больше её весёлых хозяев. Тёма любовно, тоскливо узнает и всматривается в эту, пережившую своих хозяев, пуговку, и ещё дороже она ему. Какие-то обрывки неясных, грустных и сладких мыслей – как этот замирающий день, здесь холодный и неприветливый, а там, между туч, в том кусочке догорающего неба, охватывающий мальчика жгучим сожалением, – толпятся в голове Тёмы и не хотят, и мешают, и не пускают на свободу где-то там, глубоко в голове или в сердце как будто сидящую отчетливую мысль.

– Тёмочка, зайдите на часок ко мне, – выскакивает, увидев в окно Тёму, Кейзеровна.

Тёма входит в тёплую, чистую избу, вдыхает в себя знакомый запах глины с навозом, которой заботливая хозяйка смазывает пол и печку, скользит глазами по жёлтому чистому полу, белым стенам, маленьким занавесочкам, потемневшему лицу рыхлой Кейзеровны и ждёт.

– Тёмочка, кто у вас учитель немецкого языка?

– Борис Борисович, – отвечает Тёма.

– Вы знаете, Тёмочка, у Бориса Борисовича моя сестра в услужении.

Тёма ласково, осторожно говорит:

– Он сегодня немножко заболел.

– Заболел? Чем заболел? – встрепенулась Кейзеровна.

– У него голова заболела, он не докончил урока.

– Голова? – И Кейзеровна делает большие глаза, и губы её собираются в маленький, тесный кружок. – Ох, Тёмочка, сестре они больше тридцати рублей должны. Надо идтить.

Тёма слышит тревожную, тоскливую нотку в этом «идтить», и эта тревога передаётся и охватывает его.

В его воображении рисуются больной учитель и пять старых женщин, которых Тёма никогда не видал, но которые вдруг, как живые, встали перед ним: вот горбатая, морщинистая старуха – это тётка; вот слепая, с длинными седыми волосами – мать.

– Кейзеровна, у матери учителя бельма на глазах?

– Нет.

– Они бедные?

– Бедные, Тёмочка! Не дай бог его смерти, хуже моего им будет.

– Что ж они будут делать?

– А уж и не знаю… Старуху и тётку, может, в богадельню возьмут… пастор устроит, а жена и дочери – хоть милостыньку на улицу иди просить.

– Милостыньку? – переспрашивает Тёма, и его глаза широко раскрываются.

– Милостыньку, Тёмочка. Вот когда вырастете, будете ехать в карете и дадите им копеечку…

– Я рубль дам.

– Что бросите, за все господь заплатит. Бедному человеку подать, всё равно что господа встретить… и удача всегда во всём будет. Ну, Тёмочка, я пойду.

Тёма неохотно встает. Ему хочется расспросить и об учителе ещё, и об этих женщинах, которые обречены на милостыньку. Мысли его толпятся около этой милостыньки, которая представляется ему неизбежным выходом.

Придя домой, он утомлённо садится на диван возле матери и говорит:

– Знаешь, мама, Борис Борисович заболел… Кейзеровны сестра у них служит. Я ей сказал, что он заболел… Знаешь, мама, если он умрёт, его мать и тётку в богадельню возьмут, а жена и две дочки пойдут милостыню просить.

– Кейзеровна говорит?

– Да, Кейзеровна. Мама, можно мне яблока?

– Можно.

Тёма пошёл достал себе яблоко и, усевшись у окна, начал усердно и в то же время озабоченно грызть его.

– А ты хочешь поехать к Борису Борисовичу?

– С кем?

– Со мной.

Тёма нерешительно заглянул в окно.

– Тебе хочется?

– А это не будет стыдно?

– Стыдно? Отчего тебе кажется, что это стыдно?

– Ну хорошо, поедем, – согласился Тёма.

В доме учителя Тёма неловко сидел на стуле, посматривая то на старушку – мать его, маленькую, худенькую женщину в чёрном платье, с зелёным зонтиком на глазах, то на высокую, худую девушку с белым лицом и чёрненькими глазками, ласково и приветливо посматривавших на Тёму. Только жена не понравилась Тёме, полная, недовольная, бледная женщина.

Сказали учителю и повели Тёму к нему. За ситцевыми ширмами стояла простая кровать, столик с баночками, вышитые красивые туфли.

«Какой же он бедный, – пронеслось в голове Тёмы, – когда у него такие туфли?»

Тёма подошёл к кровати и испуганно посмотрел в лицо Бориса Борисовича. Ему бросились в глаза бледное, жалкое лицо учителя и тонкая, худая рука, которую Борис Борисович держал на груди. Борис Борисович поднял эту руку и молча погладил Тёму по голове. Тёма не знал, долго ли он простоял у кровати. Кто-то взял его за руку и опять повёл назад. Он вошёл в гостиную и остановился.

Его мать разговаривала с Томылиным. Тёму как-то поразило сочетание красивого лица учителя и возбуждённого, молодого лица матери. Мать приветливо улыбнулась сыну своими выразительными глазами.

Тёме вдруг показалось, что он давно-давно уже видел где-то вместе и мать, и Томылина, и себя.

– Здравствуй, Тёма, – проговорил Томылин, ласково притянул его к себе и, обняв его рукой, продолжал слушать Аглаиду Васильевну.

– Я понимаю, конечно, – говорила она, – и всё-таки можно было бы иначе устроить. Всё основано на форме, на дисциплине, на страхе старших уронить как-нибудь своё достоинство, но из-за этого достоинство ребёнка ни во что не ставится и безжалостно попирается на каждом шагу нашими педагогами. А посмотрите у англичан! Там уже десятилетний мальчуган сознает себя джентльменом. Я не о вас говорю… Ваши уроки совершенно отвечают тому, как, по-моему, должно быть поставлено дело. И я не могу удержаться, чтобы не сказать, monsieur[5] Томылин… – мать посмотрела на Тёму, на мгновение остановилась в нерешительности, вскинула глазами на Томылина и быстро продолжала по-французски: – …чем вы влияете на детей и чем получаете широкий доступ к их сердцам: вы щадите чувство собственного достоинства ребёнка; он знает, что его маленькое самолюбие вам так же дорого, как и ваше собственное.

– Если приятна деятельность, то ещё приятнее оценка её…

– Она приятна и необходима, по-моему. Поверьте, что мы, родители, ничем не повредили бы вам, если б имели возможность почаще делиться с вами, учителями, впечатлениями. А в теперешнем виде ваша гимназия мне напоминает суд, в котором есть и председатель, и прокурор, и постоянный подсудимый и только нет защитника этого маленького и, потому что маленького, особенно нуждающегося в защитнике подсудимого…

Томылин молча улыбнулся.

– Ах, какая прелесть твой Томылин, – сказала дорогой мать, полная впечатлений неожиданной встречи.

Тёма был счастлив за своего учителя и тоже переживал наслаждение от бывшего свидания.

– Мама, за что тебя у Бориса Борисовича благодарили?

– Я предложила им переговорить с тётей Надей, чтобы устроить одну дочь классной дамой, а другую учительницей музыки.

– В институте?

– В институте. Вот видишь, и не будут просить милостыню, если даже, не дай бог, и умрёт Борис Борисович…

Тёме после всего пережитого совсем не хотелось приниматься за приготовление уроков для другого дня.

Зина давно уже сидела за уроками, а Тёма все никак не мог найти нужной ему тетради. Брат и сестра занимались в маленькой комнатке, всегда под непосредственным наблюдением матери, которая обыкновенно в это время что-нибудь читала, сидя поодаль в кресле.

Тёма уже двадцатый раз рассеянно переходил от стола к этажерке, где на отдельной полке, в невозможном беспорядке, в контрасте с полкой сестры, валялась перепутанная, хаотическая куча книг и тетрадей.

Зина не выдержала и, молча, бросив работу, наблюдала за братом.

– Показать тебе, Тёма, как ты ходишь? – спросила она и, не дожидаясь, встала, вытянула шею, сделала бессмысленные глаза, открыла рот, опустила руки и с согнутыми коленками начала ходить бесцельно, толкаясь от одной стенки к другой.

Тёме решительно всё равно было как ни тянуть время, лишь бы не заниматься, и он с удовольствием смотрел на сестру.

Мать, оторвавшись от чтения, строго прикрикнула на детей.

– Мама, – проговорила Зина, – я уже полстраницы написала.

– Моя тетрадь где-то затерялась, – в оправдание проговорил нараспев Тёма.

– Сама затерялась? – строго спросила мать, опуская книгу.

– Я её вот здесь положил вчера, – ответил Тёма и при этом точно указал место на своей полке, куда именно он положил.

– Может быть, мне поискать тебе тетрадь?

Тёма сдвинул недовольно брови и уже сосредоточенно стал искать тетрадь, которую и вытащил наконец из перепутанной кучи.

– Я её сам закинул, – проговорил он, улыбаясь.

На некоторое время воцарилось молчание.

Тёма погрузился в писание и с чувством начал выводить буквы, или, вернее, невозможные каракули.

Зина, вскинув глазами на брата, так и замерла в наблюдательной позе.

– Тёма, показать тебе, как ты пишешь?

Тёма с удовольствием оставил своё писание и, предвкушая наслаждение, уставился на сестру.

Зина, расставив локти как можно шире, совсем легла на стол, высунула на щёку язык, скосила глаза и застыла в такой позе.

– Неправда, – проговорил сомнительно Тёма.

– Мама, Тёма хорошо сидит, когда пишет?

– Отвратительно.

– Правда – похоже?

– Хуже даже.

– А, что? – торжествующе обратилась Зина к брату.

– А зато я быстрее тебя стихи учу, – ответил Тёма.

– И вовсе нет.

– Ну, давай пари: я только два раза прочитаю и уж буду знать на память.

– Вовсе не желаю.

– Зато через час и забудешь, – проговорила мать, – а Зина всю жизнь будет помнить. Надо учить так, как Зина.

– А, что? – обрадовалась Зина.

– Ну да, если б я все так учил, как ты, – проговорил самодовольно Тёма, помолчав, – я бы давно уж дураком был.

– Мама, слышишь, что он говорит?

– Это почему? – спросила мать.

– Это папа говорил.

– Кому говорил?

– Дяде Ване. Если б я, говорит, все учил, что надо, – я бы и вышел таким дураком, как ты.

– А дядя Ваня что ж сказал?

– А дядя Ваня рассмеялся и говорит: ты умный, оттого ты и генерал, а я не генерал и глупый… Нет, не так: ты генерал потому, что умный… Нет, не так…

– То-то – не так. Слушаешь, не понимаешь и выдёргиваешь, что тебе нравится. И выйдешь недоучкой.

Опять водворилось молчание.

– Зато я играю лучше тебя, – проговорила Зина.

– Это бабья наука, – ответил пренебрежительно Тёма.

Зина озадаченно промолчала и принялась опять писать.

– А как же Кравченко? – вдруг спросила она, вспомнив своего учителя музыки. – Он, значит, баба?

– Баба, – ответил уверенно Тёма, – оттого у него и борода не растёт.

– Мама, это правда? – спросила Зина.

– Глупости, – ответила мать. – Не видишь разве, что он смеётся над тобою?

– У него и хвостик есть, вот такой маленький, – проговорил Тёма, показывая рукой размер хвоста.

– Мама?!

– Тёма, перестань глупости говорить.

Тёма смолк, но продолжал показывать руками размеры хвоста.

– Мама?!

– Тёма, что я сказала?

– Я ничего не говорю.

– Он показывает руками – какой хвостик.

– Ещё одно слово – и я вас обоих в угол поставлю, – не глядя на Тёму, ответила мать.

Он безбоязненно опять показал Зине размеры хвоста. Зина мгновение подумала и в отместку высунула язык. Тёма в долгу не остался и начал делать ей гримасы. Зина отвечала тем же, и некоторое время они усердно старались перещеголять друг друга в этом искусстве. Тёма окончательно взял верх, скорчив такое лицо, что Зина не выдержала и фыркнула.

– Тёма, садись за маленький столик спиною к Зине и не смей вставать и поворачиваться, пока не кончишь уроков. Стыдись! Ленивый мальчик.

Водворилась тишина, и Тёма наконец благополучно кончил свои занятия. Последнюю латинскую фразу ему лень было учить, и он, отвечая матери и указывая, до каких пор ему было задано, показал пальцем до выпущенных им предлогов. Вообще проверка по латинскому языку была слаба; мать в нём знала меньше Тёмы и познакомилась с языком при помощи самого же Тёмы, с целью хоть как-нибудь проверять занятия своего ленивого сына. Но это приносило скорее вред, чем пользу, и Тёма, ради одного школьничества, часто морочил мать, смотря на неё как на подготовительную для себя школу по части надувания более опытных своих учителей.

Когда уроки кончились, Тёма, посмотрев на часы, с наслаждением подумал об остающемся до сна часе, совершенно свободном от всяких забот. Он заглянул в тёмную переднюю и, заметив там Еремея, топившего соломой печь, через ворох соломы перебрался к нему и, сев рядом с ним, стал, как и Еремей, смотреть в ярко горевшую печь. Всё новая и новая солома быстро исчезала в огне. Тёма усердно помогал Еремею задвигать солому и с интересом ждал, когда потемневшая печь справится с новой порцией. Вот только искры да пепел сквозят через свежую охапку, и кажется, никогда она не загорится; вот как-то лениво вспыхнуло в одном, другом, третьем месте, и, охваченная вдруг вся сразу, солома со страшной, откуда-то взявшеюся силой огня уже рвётся и исчезает бесследно в пожирающем её пламени. Ярко и тепло до боли.

И опять оба, и Еремей, и Тёма, ждут нового взрыва.

– Еремей, ты от брата получил письмо из деревни?

– Получил, – отвечает Еремей.

– Что он пишет?

– Пишет, что, слава богу, урожай был. Четвёртую лошадь купили.

Еремей оживляется и рассказывает Тёме о земле, посеве, хозяйстве, которое совместно с ним ведёт брат.

– Вот, к празднику, если бог даст, попрошусь у папы в деревню, – говорит Еремей.

– Как, на ёлке не будешь?

Еремей снисходительно улыбается и говорит:

– Там же ж у меня рыдня – сваты, дружки…

– Ты кого больше всех любишь?

– Я всех люблю.

И от сладкой мысли свидания у Еремея рисуются приятные сердцу картины: повязанные головы хохлуш, хустки, тяжёлые чёботы, расписная хата, на столе вареники, галушки, горилка, а за столом разгоревшиеся, добродушные, весёлые и «ледащие лыца» Грицко, Остапов, Дунь и Марусенек.

– Как ты думаешь, Еремей, мне что подарят на ёлку?

Еремей оставляет мечты и внимательно смотрит своим одним глазом в огонь:

– Мабуть, ружье?

– Настоящее?

– Настоящее, должно буть, – нерешительно говорит Еремей.

– Вот, Тёмочка, – говорит подошедшая и присевшая Таня, – вырастайте скорей да в офицеры поступайте… сабля сбоку, усики такие…

– Я не буду офицером, – равнодушно говорит Тёма, задумчиво смотря в огонь.

– Отчего не будете? Офицерам хорошо.

И Еремей соглашается, что офицерам хорошо.

– Енералом будете, як папа ваш.

– Мама не хочет, чтобы я был офицером.

– А вы попросите.

– Не хочу. Я учёным буду… как Томылин.

– Не люблю я их; я одного учителя видала, – такой некрасивый, худой… Военный лучше… усики.

– У меня тоже будут усы, – говорит Тёма и старается посмотреть на свою верхнюю губу.

Таня смотрит и целует его. Тёма недовольно отстраняется.

– Зачем ты целуешь?

– Скорее расти будут усы…

– Отчего скорее?

Таня молча смотрит лукаво на Еремея и улыбается. Тёма переводит глаза на Еремея, который тоже загадочно улыбается и весело глядит в печку.

– Еремей, отчего?

– Да так, она шуткует, – говорит Еремей и медленно встаёт, так как топка печки кончилась.

Тёма тоже встаёт и идёт.

В столовой Зина, придвинув свечку, осторожно держит над ней сахар, который тает и жёлтыми прозрачными каплями падает на ложку, которую Зина держит другой рукой.

Наташа, Серёжа и Аня внимательно следят за каждою каплей.

– И я, – говорит Тёма, бросаясь к сахарнице.

– Тёма, это для Наташи, у неё кашель, – протестует Зина.

– У меня тоже кашель, – отвечает Тёма и с сахаром и ложкой лезет на стол. Он усаживается с другой стороны свечи и делает то же, что Зина.

– Тёма, если ты только меня толкнешь, я отниму свечку… Это моя свечка.

– Не толкну, – говорит Тёма, весь поглощённый работой, с высунутым от усердия языком.

У Тёмы на ложку падают какие-то совсем чёрные, пережжённые, с копотью, капли.

– Фу, какая гадость, – говорит Зина.

Маленькая компания весело хохочет.

– Ничего, – отвечает Тёма, – больше будет… – И он с наслаждением набивает себе рот леденцами в саже.

– Дети, спать пора, – говорит мать.

Тёма, Зина и вся компания идут к отцу в кабинет, целуют у него руку и говорят:

– Папа, покойной ночи.

Отец отрывается от работы и быстро, озабоченно одного за другим рассеянно крестит.

Тёма у себя в комнате молится перед образом богу.

Медленно, где-то за окном, с каким-то однообразным отзвуком, капля за каплей падает с крыши вода на каменный пол террасы. «День, день, день», – раздаётся в ушах Тёмы. Он прислушивается к этому звону, смотрит куда-то вперёд и, забыв давно о молитве, весь потонул в ощущениях прожитого дня: Еремей, Кейзеровна, дочка Бориса Борисовича, Томылин с матерью…

«Вот хорошо, если б Томылин был мой отец», – думает вдруг почему-то Тёма.

Эта откуда-то взявшаяся мысль тут же неприятно передёргивает Тёму. Томылин в эту минуту как-то сразу делается ему чужим, и взамен его выдвигается образ сурового, озабоченного отца.

«Я очень люблю папу, – проносится у него приятное сознание сыновней любви. – И маму люблю, и Еремея, и Бориса Борисовича, всех, всех».

– Артемий Николаевич, – заглядывает Таня, – ложитесь уже, а то завтра долго будете спать…

Тёма неприятно оторван.

Да, завтра опять вставать в гимназию; и завтра, и послезавтра, и целый ряд скучных, тоскливых дней…

Тёма тяжело вздыхает.

VIII

Иванов

Через несколько дней Борис Борисович умер. Мать его и тётка поступили в приют, жена и старшая дочь, заботами Аглаиды Васильевны, попали в институт, жена – экономкой, дочь – классной дамой. Младшую дочь Аглаида Васильевна взяла к себе, а бывшую у неё фрейлейн устроила надзирательницею детского приюта.

На место Бориса Борисовича пришёл толстый, краснощёкий молодой немец, Роберт Иванович Клау.

Ученики сразу почувствовали, что Роберт Иванович – не Борис Борисович.

Дни пошли за днями, бесцветные своим однообразием, но сильные и бесповоротные своими общими результатами.

Тёма как-то незаметно сошёлся с своим новым соседом, Ивановым.

Косые глаза Иванова, в первое время неприятно поражавшие Тёму, при более близком знакомстве начали производить на него какое-то манящее к себе, особенно сильное впечатление, Тёма не мог дать отчёта, что в них было привлекательного: глубже ли взгляд казался, светлее ли как-то был он, но Тёма так поддался очарованию, что стал и сам косить, сначала шутя, а потом уже не замечая, как глаза его сами собою вдруг скашивались.

Матери стоило большого труда отучить его от этой привычки.

– Что ты уродуешь свои глаза? – спрашивала она.

Но Тёма, чувствуя себя похожим в этот момент на Иванова, испытывал бесконечное наслаждение.

Иванов незаметно втянул Тёму в сферу своего влияния.

Вечно тихий, неподвижный, никого не трогавший, как-то равнодушно получавший единицы и пятёрки, Иванов почти не сходил со своего места.

– Ты любишь страшное? – тихо спросил однажды, закрывая рукою рот, Иванов во время какого-то скучного урока.

– Какое страшное? – повернулся к нему Тёма.

– Да тише, – нервно проговорил Иванов, – сиди так, чтобы незаметно было, что ты разговариваешь. Ну, про страшное: ведьм, чертей…

– Люблю.

– В каком роде любишь?

Тёма подумал и ответил:

– Во всяком роде.

– Я расскажу тебе про один случай в Испании. Да не поворачивайся же… сиди, как будто слушаешь учителя. Ну, так. В одном замке в Испании пришлось как-то заночевать одному путешественнику…

У Тёмы по спине уже забегали мурашки от предстоящего удовольствия.

– Его предупреждали, что в замке происходит по ночам что-то страшное. Ровно в двенадцать часов отворялись все двери…

У Тёмы широко раскрылись глаза.

– Опусти глаза!.. Что ты смотришь так?.. Заметят… Когда страшно сделается, смотри в книгу!.. Вот так. Ровно в двенадцать часов отворялись сами собою двери, зажигались все свечи, и в самой дальней комнате показывалась вдруг высокая, длинная фигура, вся в белом… Смотри в книгу… Я брошу рассказывать.

Тёма, как очарованный, слушал.

Он любил эти страшные рассказы, неистощимым источником которых являлся Иванов. Бывало, скажет Иванов во время рекреации: «Не ходи сегодня во двор, буду рассказывать». И Тёма, как прикованный, оставался на месте. Начнёт и сразу захватит Тёму. Подопрётся, бывало, коленом о скамью и говорит, говорит – так и льётся у него. Смотрит на него Тёма, смотрит на маленький, болтающийся в воздухе порыжелый сапог Иванова, на лопнувшую кожу этого сапога; смотрит на едва выглядывающий, засаленный, покрытый перхотью форменный воротничок; смотрит в его добрые светящиеся глаза и слушает и чувствует, что любит он Иванова, так любит, что жалко ему почему-то этого маленького, бедно одетого мальчика, которому ничего, кроме его рассказов, не надо, – что готов он, Тёма, прикажи ему только Иванов, всё сделать, всем для него пожертвовать.

– Как много ты знаешь! – сказал раз Тёма. – Как ты всё это можешь выдумать?

– Какой ты смешной, – ответил Иванов. – Разве это моя фантазия? Я читаю.

– Разве такие вещи печатают?

– Конечно, печатают. Ты читаешь что-нибудь?

– Как читаю?

– Ну, как читаешь? Возьмёшь какой-нибудь рассказ, сядешь и читаешь.

Тёма удивлённо слушал Иванова. В его голове не вмещалось, чтоб можно было добровольно, без урока, сидеть и читать.

– Ты вот попробуй, когда-нибудь я принесу тебе одну занимательную книжку… Только не порви.

Во втором классе Тёма уже читал Гоголя, Майн-Рида, Вагнера и втянулся в чтение. Он любил, придя из гимназии, под вечер, с куском хлеба, забраться куда-нибудь в каретник, на чердак, в беседку – куда-нибудь подальше от жилья, и читать, переживая все ощущения выводимых героев.

Он познакомился с Ивановым по дому и, узнав его жизнь, ещё больше привязался к нему. Добрый, кроткий с теми, кого он любил, Иванов был круглый сирота, жил у богатых родственников, помещиков, но как-то заброшенно, в стороне от всей квартиры, в маленькой, возле самой кухни, комнатке. К нему никто не заглядывал, он тоже не любил ходить в общие комнаты и всегда почти просиживал один у себя.

– Тебе он нравится, мама? – приставал Тёма по сту раз к своей матери и, получая утвердительный ответ, переживал наслаждение за своего друга. – Мама, скажи, что тебе больше всего в нём нравится?

– Глаза.

– Правда, глаза? Знаешь, мама, его мать умерла перед тем, как он поступил в гимназию. Я видел её портрет. Она казачка, мама… Такая хорошенькая… Он на груди в маленьком медальоне носит её портрет. Он мне показывал, только сказал, чтобы я никому ничего не говорил. Ты тоже, мама, никому не говори. Ах, мама, если б ты знала, как я его люблю!

– Больше мамы?

Тёма сконфуженно опускал голову и нерешительно произносил:

– Одинаково…

– Глупый ты мальчик! – улыбаясь, говорила мать.

– Мама, он говорит, чтобы летом я ехал к ним в деревню. Там у них пруд есть, рыбу будем ловить, сад большой; у него большой кожаный диван под окнами, и вишни прямо в окно висят. У дяди его пропасть книг… Мы вдвоём запрёмся и будем читать. Пустишь меня, мама?

– Если перейдёшь в третий класс – пущу.

– Ах, вот счастье будет! Я тебе привезу много вишен. Хорошо?

– Хорошо, хорошо. Пора уж заниматься.

– Так не хочется… – говорил Тёма, сладко потягиваясь.

– А в деревню хочется?

– Хочется, – смеялся Тёма.

Иногда утром, когда Тёме не хотелось вставать, когда почему-либо перспектива идти в гимназию не представляла ничего заманчивого, Тёма вдруг вспоминал своего друга, и сладкое чувство охватывало его, – он вскакивал и начинал одеваться. Он переживал наслаждение от мысли, что опять увидит Иванова, который уж будет ждать его и весело сверкнёт своими добрыми чёрными глазами из-под мохнатой шапки волос. Поздороваются друзья, сядут поближе друг к другу и радостно будут улыбаться Корневу, который, грызя ногти, насмешливо скажет:

– Сто лет не видались… Поцелуйтесь на радостях.

В такие минуты Тёма считал себя самым счастливым человеком.

IX

Ябеда

Но ничто не вечно под луною. И дружба Тёмы с Ивановым прекратилась, и мечты о деревне не осуществились, и на самое воспоминание об этих лучших днях из детства Тёмы жизнь безжалостно наложила свою гадливую печать, как бы в отместку за доставленное блаженство.

Учитель французского языка, Бошар, скромно начавший карьеру с кучера, сохранивший свою представительную фигуру, заседал на своём учительском месте так же величественно и добродушно, как в былые дни восседал на козлах своего фиакра. Как прежде, бывало, он по временам стегал свою клячу длинным бичом, так и теперь, от времени до времени, он хлопал своей широкой, пухлой ладонью и кричал громким равнодушным голосом:

– Voyons, voyons donс![6]

Однажды, по заведённому порядку, шёл урок Бошара. Очередной переводил, остальной класс был в каком-то среднем состоянии между сном и бодрствованием.

В маленькое, круглое окошко класса, проделанное в дверях, заглянул чей-то глаз.

Вахнов сложил машинально кукиш, полюбовался им сначала сам, а затем предложил полюбоваться и смотревшему в окошечко.

При всём своём добродушии Иван Иванович, который и смотрел в окошко, не вытерпел и, отворив дверь, пригласил Вахнова к директору.

Вахнов струсил и стал божиться, что это не он. В подтверждение своих слов он сослался на Бошара, будто бы видевшего, как он, Вахнов, сидел смирно.

Бошар, видевший всё и с любопытством естествоиспытателя наблюдавший сам зверька низшей расы – Вахнова, проговорил с пренебрежением удовлетворенного наблюдателя:

– Allez, allez, bête animal![7]

Вахнов скрепя сердце пошёл за Иваном Ивановичем в коридор, но, когда дверь затворилась и они остались одни с глазу на глаз, Вахнов, недолго думая, встал на колени и проговорил:

– Иван Иванович, не губите меня! Директор исключит за это, а отец убьёт меня. Честное слово, я говорю правду: вы знаете моего отца.

Иван Иванович хорошо знал отца Вахнова, который был в полном смысле слова зверь по свирепости и крутости нрава. Он славился на весь город этими своими качествами, наряду, впрочем, и с другими, признанными обществом: идеальной честностью и беззаветным мужеством.

– Встаньте скорей! – сконфуженно и растерянно заговорил Иван Иванович и сам бросился поднимать Вахнова.

Вахнов, для усиления впечатления, вставая, чмокнул надзирателя в руку. Иван Иванович, окончательно растерявшись, опрометью бросился от Вахнова, отмахиваясь и отплёвываясь на ходу. Вахнов, постояв немного в коридоре, снова вошёл в класс.

Какими-то судьбами эта история всё-таки дошла до директора, и педагогическим советом Вахнов был приговорён к двухнедельному аресту по два часа каждый день.

Убедившись, что донёс не Иван Иванович, Вахнов остановился на Бошаре как на единственном человеке, который мог донести. Это было и общее мнение всего класса. Хотя и не горячо, но почти все высказывали порицание Бошару.

«Идиот» Вахнов на мгновение приобрёл если не уважение, то сочувствие. Это сочувствие пробудило в Вахнове затоптанное сперва отцом, а потом и гимназией давно уже спавшее самолюбие. Он испытал сладкое нравственное удовлетворение, которое чувствует человек от сочувствия к нему общества. Но что-то говорило ему, что это сочувствие ненадёжное и, чтоб удержать его, от него, Вахнова, требовалось что-то такое, что заставило бы навсегда забыть его прошлое.

Бедная голова Вахнова, может быть, в первый раз в жизни, была полна другими мыслями, чем те, какие внушало ей здоровое, праздное тело пятнадцатилетнего отупевшего отрока. Его мозги тяжело работали над трудной задачей, с которой он и справился наконец.

За мгновение до прихода Бошара Вахнов не удержался, чтобы не сказать Иванову и Тёме (по настоянию Иванова они и во втором классе продолжали сидеть втроём и по-прежнему на последней скамейке) о том, что он всунул в стул, на который сядет Бошар, иголку.

Так как на лицах Иванова и Тёмы изобразился какой-то ужас вместо ожидаемого одобрения, то Вахнов на всякий случай проговорил:

– Только выдайте!

– Мы не выдадим, но не потому, что испугались твоих угроз, – ответил с достоинством Иванов, – а потому, что к этому обязывают правила товарищества. Но это такая гнусная гадость…

Тёма только взглядом ответил на так отчётливо выраженные Ивановым его собственные мысли.

Спорить было поздно. Бошар уже входил, величественный и спокойный. Он поднялся на возвышение, стал спиной к стулу, не спеша положил книги на стол, оглянул взглядом сонного орла класс и, раздвигая слегка фалды, грозно опустился.

В то же мгновение он вскочил как ужаленный, с пронзительным криком, нагнулся и стал щупать рукой стул. Разыскав иголку, он вытащил её с большим трудом из сиденья и бросился из класса.

Совершенно бледный, с провалившимися вдруг куда-то внутрь глазами, откуда они горели огнём, влетел в класс директор и прямо бросился к последней скамейке.

– Это не я! – прижатый к скамье, в диком ужасе закричал Тёма.

– Кто?! – мог только прохрипеть директор, схватив его за руку.

– Я не знаю! – ответил высоким визгом Тёма.

Рванув Тёму за руку, директор одним движением выдернул его в проход и потащил за собой.

Тёма каким-то вихрем понёсся с ним по коридору. Как-то тупо застыв, он безучастно наблюдал ряды вешалок, шинелей, грязную калошу, валявшуюся посреди коридора… Он пришёл в себя, только очутившись в директорской, когда его слух поразил зловеще щёлкнувший замок запиравшейся на ключ двери.

Смертельный ужас охватил его, когда он увидел, что директор, покончив с дверью, стал как-то тихо, беззвучно подбираться к нему.

– Что вы хотите со мной делать?! – неистово закричал Тёма и бросился в сторону.

В то же мгновение директор схватил его за плечо и проговорил быстрым, огнём охватившим Тёму шепотом:

– Я ничего не сделаю, но не шутите со мною: кто?!

Тёма помертвелыми глазами, застыв на месте, с ужасом смотрел на раздувавшиеся ноздри директора.

Впившиеся чёрные горящие глаза ни на мгновение не отпускали от себя широко раскрытых глаз Тёмы. Точно что-то, помимо воли, раздвигало ему глаза и входило через них властно и сильно, с мучительной болью вглубь, в Тёму, туда… куда-то далеко, в ту глубь, которую только холодом прикосновения чего-то чужого впервые ощущал в себе онемевший мальчик…

Ошеломлённый, удручённый, Тёма почувствовал, как он точно погружался куда-то…

И вот, как жалобный подсвист в бурю, рядом с диким воем зазвучали в его ушах и посыпались его бессвязные, слабеющие слова о пощаде, слова мольбы, просьбы и опять мольбы о пощаде и ещё… ужасные, страшные слова, бессознательно слетавшие с помертвелых губ… ах! более страшные, чем кладбище и чёрная шапка Еремея, чем розги отца, чем сам директор, чем всё, что бы то ни было на свете. Что смрад колодца?! Там, открыв рот, он больше не чувствовал его… От смрада души, охватившего Тёму, он бешено рванулся.

– Нет! Нет! Не хочу! – с безумным воплем бесконечной тоски бросился Тёма к вырвавшему у него признание директору.

– Молчать! – со спокойным, холодным презрением проговорил удовлетворённый директор и, втолкнув Тёму в соседнюю комнату, запер за ним дверь.

Оставшись один, Тёма как-то бессильно, тупо оглянулся, точно отыскивая потерявшуюся связь событий. Затихавшие в отдалении шаги директора дали ему эту связь. Ослепительной, мучительной болью сверкнуло сознание, что директор пошёл за Ивановым.

– И-и! – ухватил себя ногтями за щёки Тёма и завертелся волчком. Натолкнувшись на что-то, он так и затих, охваченный какой-то бесконечной пустотой.

В соседнюю комнату опять вошёл директор. Снова раздался его бешеный крик.

Тёма пришёл в себя и замер в томительно напряжённом ожидании ответа Иванова.

– Я не могу… – тихой мольбой донеслось к Тёме, и сердце его сжалось мучительной болью.

Опять загремел директор, и новый залп угроз оглушил комнату.

– Я не могу, я не могу… – доносился как будто с какой-то бесконечной высоты до слуха Тёмы быстрый, дрожащий голос Иванова. – Делайте со мной, что хотите, я приму на себя всю вину, но я не могу выдать…

Наступило гробовое молчание.

– Вы исключаетесь из гимназии, – проговорил холодно и спокойно директор. – Можете отправляться домой. Лица с таким направлением не могут быть терпимы.

– Что ж делать? – ответил раздраженно Иванов. – Выгоняйте, но вы всё-таки не заставите меня сделать подлость.

– Вон!!

Тёма уже ничего не чувствовал. Всё как-то онемело в нём.

Через полчаса состоялось определение педагогического совета. Вахнов исключался. Родным Иванова предложено было добровольно взять его. Карташёв наказывался на неделю оставаться во время обеда в гимназии, по два часа каждый день.

Тёме приказали идти в класс, куда он и пошёл, подавленный, униженный, тупой, чувствуя отвращение и к себе, и к директору, и к самой жизни, чувствуя одно бесконечное желание, чтобы жизнь отлетела сразу, чтобы сразу перестать чувствовать.

Но жизнь не отлетает по желанию, чувствовать надо, и Тёма почувствовал, решившись поднять наконец глаза на товарищей, что нет Иванова, нет Вахнова, но есть он, ябеда и доносчик, пригвождённый к своему позорному месту… Неудержимой болью охватила его мысль о том светлом, безвозвратно погибшем времени, когда и он был чистым и незапятнанным; охватило его горькое чувство тоски, зачем он живет, и рыдания подступили к его горлу.

Но он удержал их, и только какой-то тихий, жалобный писк успел вырваться из его горла, писк, замерший в самом начале. Что-то забытое, напомнившее Тёме Жучку в колодце, мелькнуло в его голове…

Тёма быстро, испуганно оглянулся… Но никто не смотрел на него.

Передавая дома эту историю, Тёма скрыл, что выдал товарища.

Отец, выслушав, проговорил:

– Иначе ты и не мог поступить… И без наказания нельзя было оставить; Вахнова давно пора было выгнать; Иванов, видно, за что-нибудь намечен, а ты, как меньше других виноватый, поплатился недельным наказанием. Что ж? Отсидишь.

Сердце Тёмы тоскливо ныло, и, ещё более униженный, он стоял и не смел поднять глаз на отца и мать.

Аглаида Васильевна ничего не сказала и ушла к себе.

Не дотронувшись почти до еды, Тёма тоскливо ходил по комнатам, отыскивая такие, в которых никого не было, и, останавливаясь у окон, неподвижно, без мысли, замирал, смотря куда-то. При малейшем шорохе он быстро отходил от своего места и испуганно оглядывался.

Когда наступили сумерки, ему стало ещё тяжелее, и он как-то бессознательно потянулся к матери. Он рассмотрел её возле окна и молча подошёл.

– Тёма, расскажи мне, как всё было… – мягко, ласково, но требовательно-уверенно проговорила мать.

Тёма замер и почувствовал, что мать уже догадалась.

– Всё расскажи.

Этот ласковый, вперёд прощающий голос охватил Тёму какою-то жгучей потребностью – всё до последнего передать матери.

Передав истину, Тёма горько оборвал рассказ и униженно опустил голову.

– Бедный мой мальчик, – произнесла охваченная той же тоской унижения и горечи мать.

Тёма облокотился на спинку её кресла и тихо заплакал.

Мать молча вытирала капавшие по его щекам слёзы. Собравшись с мыслями и дав время успокоиться сыну, она сказала:

– Что делать? Если мы видим свои недостатки и если, замечая их, стараемся исправиться, то и ошибки наши уже являются источниками искупления. Сразу ничего не приходит. Всё достается тяжёлой борьбой в жизни. В этой борьбе ты уже нашёл сегодня одну свою слабую сторону… Когда будешь молиться, попроси у бога, чтобы он послал тебе твёрдость и крепкую волю в минуты страха и опасности.

– Ах, мама, как я вспомню про Иванова, как вспомню… так бы, кажется, и умер сейчас.

Мать молча гладила голову сына.

– Ну, а если б ты пошёл к нему? – спросила она ласково.

Тёма не сразу ответил.

– Нет, мама, не могу, – сказал он дрогнувшим голосом. – Когда я знаю, что больше не увижу его… так жалко… я так люблю его… а как подумаю, что пойду к нему… я больше не люблю его, – тоскливо докончил Тёма, и слёзы опять брызнули из его глаз.

– Ну и не надо, не ходи. Когда-нибудь в жизни, когда ты выйдешь хорошим, честным человеком, бог даст, ты встретишься с ним и скажешь ему, что если ты вышел таким, то оттого, что ты всегда думал о нём и хотел быть таким же честным, хорошим, как он. Хорошо?

Тёма молча вздохнул и задумался. Мать тоже замолчала и только продолжала ласкать своего не устоявшего в первом бою сына.

Вечером, в кровати, Тёма осторожно поднял голову и, убедившись, что все уже спят, беззвучно спустился на пол и, весь проникнутый горячим экстазом, охваченный каким-то особенным, так редко, но с такой силой посещающим детей огнём веры, – жарко молился, прося бога послать ему силы ничего не бояться.

И вдруг, среди молитвы, Тёма вспомнил Иванова, его добрые глаза, так ласково, доверчиво смотревшие на него, вспомнил, что больше его никогда не увидит… и, как-то завизжавши от боли, впился зубами в подушку и замер в безысходной тоске…

X

В Америку

Тоскливо, холодно и неприветливо потекла гимназическая жизнь Тёмы. Он не мог выносить классной комнаты – этой свидетельницы его былого счастья и паденья, хотя между товарищами Тёма и встретил неожиданную для него поддержку. Через несколько дней после тяжёлого одиночества Касицкий, подойдя и улёгшись на скамейке перед Тёмой, подперев подбородок рукой, спросил его ласково и сочувственно, смотря в глаза:

– Как это случилось, что ты выдал? Струсил?

– Чёрт его знает, как это вышло, – заговорил Тёма, и слёзы подступили к его глазам, – раскричался, затопал, я и не помню…

– Да, это неприятно… Ну, теперь учёный будешь…

– Теперь пусть попробует, – вспыхнул Тёма, и глаза его сверкнули, – я ему, подлецу, в морду залеплю…

– Вот как… Да, свинство, конечно… Жалко Иванова?

– Эх, за Иванова я полжизни бы отдал!

– Конечно… водой ведь вас, бывало, не разольёшь. А моя-то сволочь, Яковлев, радуется.

Каждый день Касицкий подсаживался к Тёме и с удовольствием заводил с ним разговоры.

– Послушай, – предложил однажды Касицкий, – хочешь, я пересяду к тебе?

Тёма вспыхнул от радости.

– Ей-богу… у меня там такая дрянь…

И Данилов всё чаще и чаще стал оглядываться на Тёму. Данилов подолгу, стараясь это делать незаметно, вдумчиво всматривался в бледное, измученное лицо «выдавшего», и в душе его живо рисовались муки, которые переживал в это время Тёма. Чувство стыдливости не позволяло ему выразить Тёме прямо своё участие, и он ограничивался тем, что только как-то особенно сильно жал, при встрече утром, руку Тёмы и краснел. Тёма чувствовал расположение Данилова и тоже украдкой смотрел на него и быстро отводил глаза, когда Данилов замечал его взгляд.

– Ты куда? – спросил Данилов Касицкого, который с ворохом тетрадей и книг нёсся весело по классу.

– А вот, перебраться задумал…

Эта мысль понравилась Данилову; он весь урок что-то соображал, а в рекреацию, подойдя решительно к Тёме и став как-то, по своей привычке, вполуоборот к нему, спросил, краснея:

– Ты ничего не будешь иметь против, если и я пересяду к тебе?

– Я очень рад, – ответил Тёма, в свою очередь краснея до волос.

– Ну и отлично.

– И ты? – увидав Данилова, проговорил обрадованный и возвратившийся откуда-то в это время Касицкий.

И он заорал во всё горло:

– Вот мчится тройка удалая!

Один из двух старых соседей Касицкого, Яковлев, шепнул на ухо Филиппову:

– Карташёв и им удружит…

И оба весело рассмеялись.

– Моя дрянь смеется, – проговорил Касицкий, перестав петь. – Сплетничают что-нибудь. Чёрт с ними!.. Постойте, теперь надо так рассесться: ты, Данилов, как самый солидный, садись в корень, между нами, двумя сорванцами. Ты, Карташёв, полезай к стене, а я, так как не могу долго сидеть на месте, сяду поближе к проходу.

Когда всё было исполнено, он проговорил:

– Ну вот, теперь настоящая тройка! Ничего, отлично заживём.

– Ты любишь море? – спросил однажды Данилов у Тёмы.

– Люблю, – ответил Тёма.

– А на лодке любишь кататься?

– Люблю, только я ещё ни разу не катался.

Данилов никак не мог понять, как, живя в приморском городе, до сих пор ни разу не покататься на лодке. Он давно уже умел и грести, и управлять рулём. Он, сколько помнил себя, всё помнил то же безбрежное море, их дом, стоявший на самом берегу, всегда вдыхал в себя свежий запах этого моря, перемешанный с запахом пеньки, смоляных канатов и каменноугольного дыма пристани. Сколько он помнил себя, всегда его ухо ласкал шум моря, то тихий и мягкий, как шёпот, то страстный и бурный, как стон и вопли разъярённого дикого зверя. Он любил это море, сроднился с ним; любовь эту поддерживали и развили в нём до страсти молодые моряки, бывавшие у его отца, капитана порта.

Он спал и грезил морем. Он любовался у открытого окна, когда, бывало, вечером луна заливала своим чудным светом эту бесконечную водную даль со светлой серебряной полосой луны, сверкавшей в воде и терявшейся на далёком горизонте; он видел, как вдруг выплывшая лодка попадала в эту освещённую полосу, разрезая её дружными, мерными взмахами вёсел, с которых, как серебряный дождь, сбегала напитанная фосфорическим блеском вода. Он любил тогда море, как любят маленьких хорошеньких детей. Но не этой картиной море влекло его душу, вызывало восторг и страсть к себе. Его разжигала буря, в нём подымалась неизведанная страсть в утлой лодке померяться силами с рассвирепевшим морем, когда оно, взбешённое, как титан, швыряло далеко на берег свои бешеные волны. Тогда Данилов уж не был похож на мягкого, обыкновенного Данилова. Тогда, вдохновенный, он простаивал по целым часам на морском берегу, наблюдая расходившееся море. Он с какою-то завистью смотрел в упор на своих бешено набегавших врагов – волны, которые тут же, у его ног, разбивались о берег.

– Не любишь! – с наслаждением шептали его побледневшие губы, а глаза уже впивались в новый набегавший вал, который, точно разбежавшийся человек, споткнувшись с размаха, высоко взмахнув руками, тяжело опрокидывался на острые камни.

«Э-эх!» – злорадно отдавалось в его сердце.

Однажды Данилов сказал Тёме и Касицкому:

– Хотите завтра покататься на лодке?

Тёма, замирая от счастья, восторженно ответил:

– Хочу.

Касицкий тоже изъявил согласие.

– Так прямо из гимназии и пойдём. Сначала пообедаем у меня, а потом и кататься.

Вопрос у Тёмы был только в том, как отнесутся к этому дома. Но и дома он получил разрешение.

Прогулки по морю стали излюбленным занятием друзей в третьем классе. Зимой, когда море замерзло и нельзя было больше ездить, верные друзья ходили по берегу, смотрели на расстилавшуюся перед ними ледяную равнину, на тёмную полосу воды за ней, там, где море сливалось с низкими свинцовыми тучами, – щёлкали зубами, синели от холода, ёжились в своих форменных пальтишках, прятали в короткие рукава красные руки и говорили всё о том же море. Главным образом говорил Данилов; Тёма с раскрытым ртом слушал, а Касицкий и слушал, и возражал, и развлекался.

– А вот я знаю такой случай, – начинал, бывало, Касицкий, – один корабль опрокинулся…

– Килевой? – спрашивал Данилов.

– Килевой, конечно.

– Ну и врешь, – отрезывал Данилов. – Такой корабль не может опрокинуться…

– Ну, уж это дудки! Ах, оставьте, пожалуйста. Так может…

– Да понимаешь ты, что не может. Единственный случай был…

– Был же? Значит, может.

– Да ты дослушай. Этот корабль…

Но Касицкий уже не слушал; он завидел собаку и бежал доказывать друзьям, что собака его не укусит. Эти доказательства нередко кончались тем, что собака из выжидательного положения переходила в наступательное и стремительно рвала у Касицкого то брюки, то пальто, вследствие чего у него не было такого платья, на котором не нашлось бы непочиненного места. Но он не смущался и всегда находил какое-нибудь основание, почему собака его укусила. То оттого, что она бешеная, то нарочно…

– Нарочно поддразнил, – говорил снисходительно Касицкий.

– Ну да, нарочно? – смеялся Тёма.

– Дура, нарочно! – смеялся и Касицкий, надвигая Тёме на лицо фуражку.

Если ничего другого не оставалось для развлечения, то Касицкий не брезгал и колесом пройтись по панели. За это Данилов снисходительно называл его «мальчишкой». Данилов вообще был старшим в компании – не летами, но солидностью, которая происходила от беспредельной любви к морю; о нём только и думал он, о нём только и говорил и ничего и никого, кроме своего моря, не признавал. Одно терзало его, что он не может посвятить всего своего времени этому морю, а должен тратить это дорогое время и на сон, и на еду, и на гимназию. В последнем ему сочувствовали и Тёма и Касицкий.

– Есть люди с твёрдой волей, которые и без гимназии умели прокладывать себе дорогу в жизни, – говорил Данилов. Тёма только вздыхал.

Есть, конечно, есть… Робинзон… А все эти юнги, с детства попавшие случайно на пароход, прошедшие сквозь огонь и медные трубы, закалившиеся во всех неудачах. Боже мой! Чего они ни видали, где ни бывали: и пустыни, и львы, и тигры, и американские индейцы.

– А ведь такие же, как и мы, люди, – говорил Данилов.

– Конечно, такие.

– Тоже и отца, и мать, и сестёр имели, тоже, вероятно, страшно сначала было, а пересилили, не захотели избитым путём пошлой жизни жить, и что ж – разве они жалели? Никогда не жалели: все они всегда вырастали без этих дурацких единиц и экзаменов, женились всегда на ком хотели, стариками делались, и все им завидовали.

И вот понемногу план созрел: попытать счастья и с первым весенним днём удрать в Америку на первом отходящем пароходе. Мысль эту бросил Касицкий и сейчас же забыл о ней. Данилов долго вдумывался и предложил однажды привести её в исполнение. Тёма дал согласие, не думая, главным образом ввиду далёкой ещё весны. Касицкий дал согласие, так как ему было решительно всё равно: в Америку так в Америку. Данилов всё тонко, во всех деталях обдумал. Прежде всего совсем без денег ехать нельзя; положим, юнге даже платят сколько-нибудь, но до юнги надо доехать. А потому необходимо было пользоваться каждым удобным моментом, чтобы откладывать всё, что можно. Все ресурсы должны были поступать в кассу: деньги, выдаваемые на завтраки, – раз, именинные – два, случайные (вроде на извозчика), подарки дядей и пр., и пр. – три. Данилов добросовестно отбирал у друзей деньги сейчас же по приходе их в класс, так как опыт показал, что у Касицкого и Тёмы деньги в первую же рекреацию улетучивались. Результатом этого был волчий голод в компании во всё время уроков, то есть с утра до двух-трёх часов дня. Данилов крепился, Касицкий без церемонии отламывал куски у первого встречного, а Тёма терпел, терпел и тоже кончал тем, что просил у кого-нибудь «кусочек», а то отправлялся на поиски по скамьям, где и находил всегда какую-нибудь завалявшуюся корку.

Было, конечно, довольно простое средство избавить себя от таких ежедневных мук – это брать с собой из дому хоть запасный кусок хлеба. Но вся беда заключалась в том, что после утреннего чая, когда компания отправлялась в гимназию, им не хотелось есть, и с точки зрения этого настоящего они каждый день впадали в ошибочную уверенность, что и до конца уроков им не захочется есть.

– На что ты похож стал?! Под глазами синяки, щёки втянуло, худой, как скелет! – допытывалась мать.

Хуже всего, что, удерживаясь, Тёма дотягивал обыкновенно до последней рекреации, и уж когда голод чуть не заставлял его кричать, тогда он только отправлялся на фуражировку. Вследствие этого аппетит перебивался, и так основательно, что, придя домой, Тёма ни до чего, кроме хлеба и супа, не касался.

Обдумывая в подробностях свой план, Данилов пришёл к заключению, что прямо в гавани сесть на корабль не удастся, потому что, во-первых, узнают и не пустят, а во-вторых, потребуют заграничные паспорты. Поэтому Данилов решил так: узнав, когда отходит подходящий корабль, заблаговременно выбраться в открытое море на лодке и там, пристав к кораблю, объяснить, в чём дело, и уехать на нём. Вопрос о дальнейшем был решён в утвердительном смысле на том простом основании, что кому же даровых работников не надо? Гораздо труднее был вопрос о лодке. Чтоб отослать её назад, нужен был проводник. Этим подводился проводник. Если пустить лодку на произвол судьбы, – пропажа казённого имущества – отец подводился. Всё это привело Данилова к заключению, что надо строить свою лодку. Отец Данилова отозвался сочувственно, дал им лесу, руководителей, и компания приступила к работе. Выбор типа лодки подвергся всестороннему обсуждению. Решено было строить килевую и отдано было предпочтение ходу перед вместимостью.

– Весь секрет, чтобы было как можно меньше сопротивление. Чем она уже…

– Ну конечно, – перебивал нетерпеливый Касицкий.

– Понимаешь? – спрашивал Данилов Тёму.

– Понимаю, – отвечал Тёма, понимающий больше потому, что это было понятно Данилову и Касицкому: что там ещё докапываться? Уже – так уже.

– Мне даже кажется, что эта модель, самая узкая из всех, и та широка.

– Конечно, широка, – энергично поддержал Касицкий. – К чему такое брюхо?

– Отец настаивает, – нерешительно проговорил Данилов.

– Ещё бы ему не настаивать, у него живот-то, слава богу; ему и надо, а нам на что?

– А мы, чтоб не дразнить его, сделаем уже, а ему благоразумно умолчим.

– Подлец, врать хочешь…

– Не врать, молчать буду. Спросит – ну, тогда признаюсь.

Всю зиму шла работа; сперва киль выделали, затем шпангоуты насадили, потом обшивкой занялись, а затем и выкрасили в белый цвет, с синей полоской кругом.

Собственно говоря, постройка лодки подвигалась непропорционально труду, какой затрачивался на неё друзьями, и секрет этот объяснялся тем, что им помогали какие-то таинственные руки. Друзья благоразумно молчали об этом, и когда лодка была готова, они с гордостью объявили товарищам:

– Мы кончили.

Впрочем, Касицкий не удержался и тут же сказал, подмигивая Тёме:

– Мы?!

– Конечно, мы, – ответил Тёма. – Матросы помогали, а всё-таки мы.

– Помогали?! Рыло!

И Касицкий, рассмеявшись, добавил:

– Кой чёрт, мы! Ну, Данилов действительно работал, а мы вот с этим подлецом всё больше насчёт глаз. Да ей-богу же, – кончил он добродушно. – Зачем врать.

– Я считаю, что и я работал.

– Ну да, ты считаешь. Ну, считай, считай.

– Да зачем вам лодка? – спросил Корнев, грызя, по обыкновению, ногти.

– Лодка? – переспросил Касицкий. – Зачем нам лодка? – обратился он к Тёме.

Тёму подмывало.

– Свинья! – смеялся он, чувствуя непреодолимое желание выболтать.

– Чтоб кататься, – ответил Данилов, не сморгнув, что называется, глазом.

Корнев видел, что тут что-то не то.

– Мало у отца твоего лодок?

– Ходких нет, – ответил Данилов.

– Что значит – ходких?

– Чтоб резали хорошо воду.

– А что значит – чтоб резали хорошо воду?

– Это значит, что ты дурак, – вставил Касицкий.

– Бревно! – вскользь ответил Корнев, – не с тобой говорят.

– Ну, чтоб узкая была, шла легко, оказывала бы воде меньшее сопротивление.

– Зачем же вам такую лодку?

– Чтобы больше удовольствия было от катанья.

Корнев подозрительно всматривался по очереди в каждого.

– Эх ты, дура! – произнёс Касицкий полушутя-полусерьёзно. – В Америку хотим ехать.

После этого уже сам Корнев говорил пренебрежительно:

– Черти, с вами гороху наесться сперва надо, – и уходил.

– Послушай, зачем ты говоришь? – замечал Данилов Касицкому.

– Что говорю? Именно так действуя, ничего и не говорю.

– Конечно, – поддерживал Тёма, – кто ж догадается принять его слова за серьёзные.

– Все догадаются. Вас подмывает на каждом слове, и кончится тем, что вы всё разболтаете. Глупо же. Если не хотите, скажите прямо, зачем было и затевать тогда.

Обыкновенно невозмутимый, Данилов не на шутку начинал сердиться. Касицкий и Тёма обещали ему соблюдать вперёд строгое молчание. И хотя нередко на приятелей находило страстное желание подсидеть самих себя, но сознание огорчения, которое они нанесут этим Данилову, останавливало их.

Понятное дело, что тому, кто едет в Америку, никаких, собственно, уроков готовить не к чему, и время, потраченное на такой труд, считалось компанией погибшим временем.

Обстоятельства помогли Тёме в этом отношении. Мать его родила ещё одного сына, и выслушивание уроков было оставлено. Следующая треть, последняя перед экзаменами, была весьма печальна по результатам: единица, два, закон божий – три, по естественной – пять, поведение – и то «хорошего» вместо обычного «отличного». На Карташёва махнули в гимназии рукой как на ученика, который остаётся на второй год.

Тёма благоразумно утаил от домашних отметки. Так как требовалась расписка, то он, как мог, и расписался за родителей, что отметки они видели. При этом благоразумно подписал: «По случаю болезни, за мать, сестра З. Карташёва». Дома, на вопрос матери об отметках, он отделывался обычным ответом, произносимым каким-то слишком уж равнодушным и беспечным голосом:

– Не получил ещё.

– Отчего ж так затянулось?

– Не знаю, – отвечал Тёма и спешил заговорить о чём-нибудь другом.

– Тёма, скажи правду, – пристала раз к нему мать, – в чём дело? Не может быть, чтоб до сих пор не было отметок?

– Нет, мама.

– Смотри, Тёма, я вот встану и поеду сама.

Тёма пожал плечами и ничего не ответил: чего, дескать, пристали к человеку, который уже давно мысленно в Америке?

Друзья назначили свой отъезд на четвёртый день Пасхи. Так было решено с целью не отравлять родным Пасху.

Заграничный пароход отходил в шесть часов вечера. Решено было тронуться в путь в четыре.

Тёма, стараясь соблюдать равнодушный вид, бросая украдкой растроганные взгляды кругом, незаметно юркнул в калитку и пустился к гавани.

Данилов уже озабоченно бегал от дома к лодке.

Тёма заглянул внутрь их общей красавицы – белой с синей каёмкой лодки, с девизом «Вперёд», и увидел там всякие кульки.

– Еда, – озабоченно объяснил Данилов. – Где же Касицкий?

Наконец показался и Касицкий с какой-то паршивой собачонкой.

– Да брось! – нетерпеливо проговорил Данилов.

Касицкий с сожалением выпустил собаку.

– Ну, готово! Едем.

Тёма с замиранием сердца прыгнул в лодку и сел на весло.

«Неужели навсегда?» – пронеслось у него в голове и мучительно-сладко где-то далеко-далеко замерло.

Касицкий сел на другое весло. Данилов – на руль.

– Отдай! – сухо скомандовал Данилов матросу.

Матрос бросил верёвку, которую держал в руке, и оттолкнул лодку.

– Навались!

Тёма и Касицкий взмахнули вёслами. Вода быстро, торопливо, гулко заговорила у борта лодки.

– Навались!

Гребцы сильно налегли. Лодка помчалась по гладкой поверхности гавани. У выхода она ловко вильнула под носом входившего парохода и, выскочив на зыбкую, неровную поверхность открытого моря, точно затанцевала по мелким волнам.

– Норд-ост! – коротко заметил Данилов.

Весенний холодный ветер срывал с вёсел воду и разносил брызги.

– Навались!

Вёсла, ровно и мерно стуча в уключинах, на несколько мгновений погружались в воду и снова сверкали на солнце ловким движением гребцов обращённые параллельно к воде.

Отъехав версты две, гребцы, по команде Данилова, подняли вёсла и сняли шапки с вспотевших голов.

– Чёрт, пить хочется, – сказал Касицкий и, перегнувшись, зачерпнул двумя руками морской воды и хлебнул глоток.

То же самое проделал и Тёма.

– Навались!

Опять мерно застучали весла, и лодка снова весело и легко начала резать набегавшие волны.

Ветер свежел.

– К вечеру разыграется, – заметил Данилов.

– О-го, рвёт, – ответил Касицкий, надвигая чуть было не сорвавшуюся в море шапку.

– Экая красота! – проговорил немного погодя Данилов, любуясь небом и морем. – Посмотрите на солнце, как наседают тучи! Точно рядом день и ночь. Там все тёмное, грозное; а сюда, к городу, – ясное, тихое, спокойное.

Касицкий и Тёма сосредоточенно молчали.

Тёма скользнул глазами по сверкавшему вдали городу, по спокойному, ясному берегу, и сердце его тоскливо сжалось: что-то теперь делают мать, отец, сёстры?! Может быть, весело сидят на террасе, пьют чай и не знают, какой удар приготовил он им. Тёма испуганно оглянулся, точно проснулся от какого-то тяжёлого сна.

– Что, может, назад пойдём, Карташёв? – спросил спокойно Данилов, наблюдая его.

«Назад?!» – радостно рванулось было сердце Тёмы к матери. А мечты об Америке, а гимназия, экзамены, неизбежный провал…

Тёма отрицательно мотнул головой и угрюмо молча налёг на весло.

– Пароход! – крикнул Касицкий.

Из гавани, выпуская клубы чёрного дыма, показался громадный заграничный пароход.

– Пойдем потихоньку навстречу.

Лодка сделала красивый полукруг и медленно пошла навстречу.

Пароход приближался. Уже можно было разобрать толпу пассажиров на палубе!

«Через несколько минут мы уже будем между ними», – мелькнуло у каждого из друзей.

– Пора!

Всё было наготове.

Согласно законам аварий, Касицкий выстрелил два раза из револьвера, а Данилов выбросил специально приготовленный для этого случая белый флаг, навязанный на длинный шест.

Тяжёлое чудовище летело совсем близко, высоко задрав свои могучие борты, и гул машины явственно отдался в ушах беглецов, обдав их запахом пара и перегорелого масла.

Лодку закачало во все стороны.

Ура! Их заметили. Целый ворох белых платков замахал им с палубы. Но что ж это? Зачем они не останавливаются?

– Стреляй ещё! Маши платком.

Друзья стреляли, махали и кричали как могли.

Увы! Пароход уж был далеко и всё больше и больше прибавлял ходу…

Разочарование было полное.

– Они думали, – проговорил огорчённо Тёма, – что мы им хорошей дороги желаем.

– Я говорил, что всё это ерунда, – сказал Касицкий, бросая в лодку револьвер. – Ну кто, в самом деле, нас возьмёт?! Кто для нас остановится?!

Уныло, хотя и быстро было возвращение обратно. Норд-ост был попутный.

– Надо обдумать… – начал было Данилов.

– Ерунда! Ни в какую Америку я больше не поеду, – сказал Касицкий, когда лодка пристала к берегу. – Всё это чушь.

– Ну, вот уж и чушь, – ответил сконфуженно Данилов.

– Да, конечно, чушь, и пора понять это.

Тёма грустно слушал, задумчиво смотря вдаль так коварно изменившему пароходу.

– Надо обдумать…

– Как выдержать экзамены, – фыркнул Касицкий и, нахлобучив шапку, пожав наскоро руки друзьям, быстро пошёл в город.

– Духом упал. Всё ещё можно поправить, – грустно докончил Данилов.

– Прощай, – ответил Тёма и, пожав товарищу руку, тоже побрёл домой.

Да, не выгорела Америка! С одной стороны, конечно, приятно опять увидеть мать, отца, сестёр, братьев, с которыми думал уже никогда, может быть, не встретиться, но, с другой стороны, тяжело и тоскливо вставали экзамены, почти неизбежный провал, всё то, с чем, казалось, было уже навсегда покончено.

Да, жаль, – а хороший было придумали выход.

И Тёма от души вздохнул.

Когда после Пасхи в первый раз собрались в класс, всё уже перемололось, и Касицкий не удержался, чтобы в весёлых красках не передать о неудавшейся затее. Тёма весело помогал ему, а Данилов только снисходительно слушал.

Все смеялись и прозвали Данилова, Касицкого и Тёму «американцами».

XI

Экзамены

Подошли и экзамены.

Несмотря на то что Тёма не пропускал ни одной церкви без того, чтобы не перекреститься, не ленился за квартал обходить встречного батюшку, или в крайнем случае при встречах хватался за левое ухо и скороговоркой говорил: «Чур, чур, не меня!», или усердно на том же месте перекручивался три раза, – дело, однако, плохо подвигалось вперёд.

Дома тем не менее Тёма продолжал взятый раньше тон.

– Выдержал?

– Выдержал.

– Сколько поставили?

– Не знаю, отметок не показывают.

– Откуда ж ты знаешь, что выдержал?

– Отвечал хорошо…

– Ну, сколько же, ты думаешь, тебе всё-таки поставили?

– Я без ошибки отвечал…

– Значит, пять?

– Пять! – недоумевал Тёма.

Экзамены кончились. Тёма пришёл с последнего экзамена.

– Ну?

– Кончил…

Опять ответ поразил мать какою-то неопределённостью.

– Выдержал?

– Да…

– Значит, перешёл?

– Верно…

– Да когда же узнать-то можно?

– Завтра, сказали.

Назавтра Тёма принёс неожиданную новость, что он срезался по трём предметам, что передержку дают только по двум, но если особенно просить, то разрешат и по трём. Это-то последнее обстоятельство и вынудило его открыть свои карты, так как просить должны были родители.

Тёма не мог вынести пристального, презрительного взгляда матери, устремлённого на него, и смотрел куда-то вбок.

Томительное молчание продолжалось довольно долго.

– Негодяй! – проговорила наконец мать, толкнув ладонью Тёму по лбу.

Тёма ждал, конечно, сцены гнева, неудовольствия, упрёков, но такого выражения презрения он не предусмотрел, и тем обиднее оно ему показалось. Он сидел в столовой и чувствовал себя очень скверно. С одной стороны, он не мог не сознавать, что всё его поведение было достаточно пошло; но, с другой стороны, он считал себя уже слишком оскорблённым. Обиднее всего было то, что на драпировку в благородное негодование у него не хватало материала, и, кроме фигуры жалкого обманщика, ничего из себя и выкроить нельзя было. А между тем какое-то раздражение и тупая злость разбирали его и искали выхода. Отец пришёл. Ему уже сказала мать.

– Болван! – проговорил с тем же оттенком пренебрежения отец. – В кузнецы отдам…

Тёма молча высунул ему вдогонку язык и подумал: «Ни капельки не испугался». Тон отца ещё больше опошлил перед ним его собственное положение. Нет! Решительно ничего нет, за что бы уцепиться и почувствовать себя хоть чуточку не так пошло и гадко! И вдруг светлая мысль мелькнула в голове Тёмы: отчего бы ему не умереть?! Ему даже как-то весело стало от мысли, какой эффект произвело бы это. Вдруг приходят, а он мёртвый лежит. Вот тогда и сердись сколько хочешь! Конечно, он виноват – он понимал это очень хорошо, – но он умрёт и этим вполне искупит свою вину. И это, конечно, поймут и отец, и мать, и это будет для них вечным укором! Он отомстит им! Ему ни капли их не жалко, – сами виноваты! Тёма точно снова почувствовал презрительный шлепок матери по лбу. Злое, недоброе чувство с новой силой зашевелилось в его сердце. Он злорадно остановил глаза на коробке спичек и подумал, что такая смерть была бы очень хороша, потому что будет не сразу и он успеет ещё насладиться чувством удовлетворённого торжества при виде горя отца и матери. Он занялся вопросом, сколько надо принять спичек, чтоб покончить с собой. Всю коробку? Это, пожалуй, будет слишком много, он быстро умрёт, а ему хотелось бы подольше полюбоваться. Половину? Тоже, пожалуй, много. Тёма остановился почему-то на двадцати головках. Решив это, он сделал маленький антракт, так как, когда вопрос о количестве был выяснен, решимость его значительно ослабела. Он в первый раз серьёзно вник в положение вещей и почувствовал непреодолимый ужас к смерти. Это было решающее мгновение, после которого, успокоенный каким-то подавленным сознанием, что дело не будет доведено до конца, он протянул руку к спичкам, отобрал горсть их и начал потихоньку, держа под столом, осторожно обламывать головки. Он делал это очень осторожно, зная, что спичка может вспыхнуть в руке, а это иногда кончается антоновым огнём. Наломав, Тёма аккуратно собрал головки в кучку и некоторое время с большим удовольствием любовался ими в сознании, что их проглотит кто угодно, но только не он. Он взял одну головку и попробовал на язык: какая гадость!

С водой разве?!

Тёма потянулся за графином и налил себе четверть стакана. Это много для одного глотка. Тёма встал, на цыпочках вышел в переднюю и, чтоб не делать шума, выплеснул часть воды на стену. Затем он вернулся назад и остановился в нерешительности. Несмотря на то, что он знал, что это шутка, его стало охватывать какое-то странное волнение. Он чувствовал, что в его решимости не глотать спичек стала показываться какая-то страшная брешь: почему и в самом деле не проглотить? В нём уж не было уверенности, что он не сделает этого. С ним что-то происходило, чего он ясно не сознавал. Он, если можно так сказать, перестал чувствовать себя, как будто был кто-то другой, а не он. Это наводило на него какой-то невыразимый ужас. Этот ужас все усиливался и толкал его. Рука автоматично протянулась к головкам и всыпала их в стакан. «Неужели я выпью?!» – думал он, поднимая дрожащей рукой стакан к побелевшим губам. Мысли вихрем завертелись в его голове. «Зачем? Разве я не виноват действительно? Я, конечно, виноват. Разве я хочу нанести такое горе людям, для которых так дорога моя жизнь? Боже сохрани! Я люблю их…»

– Артемий Николаич, что вы делаете?! – закричала Таня не своим голосом.

У Тёмы мелькнула только одна мысль, чтобы Таня не успела вырвать стакан. Судорожным, мгновенным движением он опрокинул содержимое в рот… Он остановился с широко раскрытыми, безумными от ужаса глазами.

– Батюшки! – завопила режущим, полным отчаяния голосом Таня, стремглав бросаясь к кабинету. – Барин… барин!..

Голос её обрывался какими-то воплями:

– Артемий… Николаич… отравились!!

Отец бросился в столовую и остановился, поражённый идиотским лицом сына.

– Молока!

Таня бросилась к буфету.

Тёма сделал слабое усилие и отрицательно качнул головой.

– Пей, негодяй, или я расшибу твою мерзкую башку об стену! – закричал неистово отец, схватив сына за воротник мундира.

Он так сильно сжимал, что Тёма, чтоб дышать, должен был наклониться, вытянуть шею и в таком положении, жалкий, растерянный, начал жадно пить молоко.

– Что такое?! – вбежала мать.

– Ничего, – ответил взбешённым, пренебрежительным голосом отец, – фокусами занимается.

Узнав, в чем дело, мать без сил опустилась на стул.

– Ты хотел отравиться?!

В этом вопросе было столько отчаянной горечи, столько тоски, столько чего-то такого, что Тёма вдруг почувствовал себя как бы оторванным от прежнего Тёмы, любящего, нежного, и его охватило жгучее, непреодолимое желание во что бы то ни стало, сейчас же, сию секунду снова быть прежним мягким, любящим Тёмой. Он стремглав бросился к матери, схватил её руки, крепко сжал своими и голосом, доходящим до рёва, стал просить:

– Мама, непременно прости меня! Я буду прежний, но забудь всё! Ради бога, забудь!

– Всё, всё забыла, всё простила, – проговорила испуганная мать.

– Мама, голубка, не плачь, – ревел Тёма, дрожа, как в лихорадке.

– Пей молоко, пей молоко! – твердила растерянно, испуганно мать, не замечая, как слёзы лились у неё по щекам.

– Мама, не бойся ничего! Ничего не бойся! Я пью, я уже три стакана выпил. Мама, это пустяки, вот, смотри, все головки остались в стакане. Я знаю, сколько их было… Я знаю… Раз, два, три…

Тёма судорожно считал головки, хотя перед ним была одна сплошная, сгустившаяся масса, тянувшаяся со дна стакана к его краям…

– Четырнадцать! Все! Больше не было, – я ничего не выпил… Я ещё один стакан выпью молока.

– Боже мой, скорей за доктором!

– Мама, не надо!

– Надо, мой милый, надо!

Отец, возмущённый этой сценой, не выдержал и, плюнув, ушёл в кабинет.

– Милая мама, пусть он идёт, я не могу тебе сказать, что я пережил, но если б ты меня не простила, я не знаю… я ещё бы раз… Ах, мама, мне так хорошо, как будто я снова родился! Я знаю, мама, что должен искупить перед тобою свою вину, и знаю, что искуплю, оттого мне так легко и весело. Милая, дорогая мама, поезжай к директору и попроси его, – я выдержу передержку, я знаю, что выдержу, потому что я знаю, что я способный и могу учиться.

Тёма, не переставая, всё говорил, говорил и всё целовал руки матери. Мать молча, тихо плакала. Плакала и Таня, сидя тут же на стуле.

– Не плачь, мама, не плачь, – повторял Тёма. – Таня, не надо плакать.

Исключительные обстоятельства выбили всех из колеи. Тёма совершенно не испытывал той обычной, усвоенной манеры отношения сына к матери, младшего к старшему, которая существовала обыкновенно. Точно перед ним сидел его товарищ, и Таня была товарищ, и обе они и он попали неожиданно в какую-то беду, из которой он, Тёма, знает, что выведет их, но только надо торопиться.

– Поедешь, мама, к директору? – нервно, судорожно спрашивал он.

– Поеду, милый, поеду.

– Непременно поезжай. Я ещё стакан молока выпью. Пять стаканов, больше не надо, а то понос сделается. Понос очень нехорошо.

Мысли Тёмы быстро перескакивали с одного предмета на другой, он говорил их вслух, и чем больше говорил, тем больше ему хотелось говорить и тем удовлетворённее он себя чувствовал.

Мать со страхом слушала его, боясь этой бесконечной потребности говорить, с тоской ожидая доктора. Все её попытки остановить сына были бесполезны, он быстро перебивал её:

– Ничего, мама, ничего, пожалуйста, не беспокойся.

И снова начинался бесконечный разговор.

Вошли дети, гулявшие в саду. Тёма бросился к ним и, сказав: «Вам нельзя тут быть», – запер перед ними дверь.

Наконец приехал доктор, осмотрел, выслушал Тёму, потребовал бумаги, перо, чернила, написал рецепт и, успокоив всех, остался ждать лекарства. У Тёмы начало жечь внутри.

– Пустяки, – проговорил доктор, – сейчас пройдёт.

Когда принесли лекарство, доктор молча, тяжело сопя, приготовил в двух рюмках растворы и сказал, обращаясь к Тёме:

– Ну, теперь закусите вот этим все ваши разговоры. Отлично! Теперь вот это! Ну, теперь можете продолжать.

Тёма снова начал, но через несколько минут он как-то сразу раскис и вяло оборвал себя:

– Мама, я спать хочу.

Его сейчас же уложили, и, под влиянием порошков, он заснул крепким детским сном.

На другой день Тёма был вне всякой опасности и хотя ощущал некоторую слабость и боль в животе, но чувствовал себя прекрасно, был весел и с нетерпением гнал мать к директору. Только при появлении отца он умолкал, и было что-то такое в глазах сына, от чего отец скорее уходил к себе в кабинет. Приехал доктор, и мать, оставив Тёму на его попечении, уехала к директору.

– Я сяду заниматься, чтоб не терять времени, – заявил весело Тёма.

– Вот и отлично, – ответил доктор.

Тёма забрал книги и отправился в маленькую комнатку, а доктор ушёл в кабинет к старику Карташёву.

Когда разговор коснулся текущих событий, генерал не утерпел, чтобы не пожаловаться на жену за неправильное воспитание сына.

– Да, нервно немножко… – проговорил доктор как-то нехотя. – Век такой… Вы, однако, с сыном-то всё-таки помягче, а то ведь можно и совсем свихнуть мальчугана… Нервы у него не вашего времени…

– Пустяки, весь он в меня…

– Может, в вас он… да уж… одним словом, надо сдерживать себя.

– Пропал мальчик, – с отчаянием в голосе произнес отец.

Доктор добродушно усмехнулся.

– Славный мальчик, – заметил он и забарабанил пальцами по столу.

– Эх! – махнул огорчённо отец и зашагал угрюмо по комнате.

Приехала мать с радостным лицом.

– Разрешил?! – спросил Тёма, выскакивая с латинской грамматикой. – Мама, я вот уже сколько прошёл!

Неделя промелькнула для Тёмы незаметно. Он не мог оторваться от книг. В голову, строчка за строчкой, вкладывались страницы книги, как в какой-то мешок. Иногда он закрывал глаза и мысленно пробегал пройденное, и всё в систематическом порядке, рельефно и выпукло проносилось перед ним. Довольный опытом, Тёма с новым жаром продолжал занятия. Передержка была по русскому, латинскому и географии, но уже она сидела вся в голове. Иногда он звал сестру и говорил ей:

– Экзаменуй меня.

Зина добросовестно принималась спрашивать, и Тёма без запинки отвечал с малейшими деталями. В награду Зина говорила огорчённо:

– Стыдно с такими способностями так лениться.

– Я на будущий год буду отлично заниматься, сяду на первую скамейку и буду первым учеником.

– Ну да…

– Хочешь пари?

– Не хочу.

– А-га, знаешь, что могу!

– Конечно, можешь – да не будешь.

– Буду, если Маня меня будет любить.

Зина засмеялась.

– Будет любить?

– Не знаю… если заслужишь.

– А я знаю, что она меня любит!

– И неправда.

– А зачем не смотришь? А я знаю, что она тебе говорила в беседке.

– Ну что?

– Не скажу.

– А я скажу, если хочешь: она говорила, что ты ей надоел.

Тёма озадаченно посмотрел на Зину и потом весело закричал:

– Неправда, неправда! А зачем она мне сказала, что любит Жучку, потому что это моя собака?

– А ты и уши развесил.

– А-га! – торжествовал Тёма. – Передай ей, когда увидишь, что я влюблён в неё и хочу жениться на ней.

– Скажите пожалуйста! Так и пойдёт она за тебя.

– А почему не пойдёт?

– Так…

В день экзамена Таня разбудила Тёму на заре, и он, забравшись в беседку, все три предмета ещё раз бегло просмотрел. От волнения он не мог ничего есть и, едва выпив стакан чаю, поехал с неизменным Еремеем в гимназию. Директор присутствовал при всех трёх экзаменах. Тёма отвечал без запинки.

По исхудалому, тонкому, вытянутому лицу Тёмы видно было, что не даром дались ему его знания.

Директор молча слушал, всматриваясь в мягкие, горящие внутренним огнём глаза Тёмы и в первый раз почувствовал к нему какое-то сожаление.

По окончании последнего экзамена он погладил его по голове и проговорил:

– Отличные способности. Могли бы быть украшением гимназии. Будете учиться?

– Буду, – прошептал, вспыхнув, Тёма.

– Ну, ступайте домой и передайте вашей матушке, что вы перешли в третий класс.

Счастливый Тёма выскочил, как бомба, из гимназии.

– Еремей, я перешёл! Все экзамены выдержал, всё без запинки отвечал.

– Слава богу, – заёрзал, облегченно вздыхая, Еремей. – Чтоб оны вси тые екзамены сказылысь! – разразился он неожиданной речью. – Дай бог, щоб их вси уж покончали, да в офицеры б вас произвели, – щоб вы, як папа ваш, енералом булы.

Выговорив такую длинную тираду, Еремей успокоился и впал в своё обычное, спокойное состояние.

Тёма мысленно усмехнулся его пожеланиям и, усевшись поудобнее в экипаж, беззаботно отдался своему праздничному настроению.

– Ну? – встретила его мать у калитки.

– Выдержал.

– Слава богу, – и мать медленно перекрестилась. – Перекрестись и ты, Тёма.

Но Тёме показалось вдруг обидным креститься: за что? Он столько уже крестился и всегда, пока не стал учиться, резался.

– Я не буду креститься, – буркнул обиженный Тёма.

– Тёма, ты серьёзно хочешь вогнать меня в могилу? – спросила его холодно мать.

Тёма молча снял шапку и перекрестился.

– Ах, какой глупый мальчик! Если ты и занимался и благодаря этому и своим способностям выдержал, так кто же тебе всё дал? Стыдно! Глупый мальчик.

Но уж эта нотация была сделана таким ласкающим голосом, что Тёма, как ни желал изобразить из себя обиженного, не удержался и распустил губы в довольную, глупую улыбку.

«Да, уж такой возраст!» – подумала мать и, ласково притянув Тёму, поцеловала его в голову. Мальчик почувствовал себя тепло и хорошо и, поймав руку матери, горячо её поцеловал.

– Ну, зайди к папе и обрадуй его… ласково, как ты умеешь, когда захочешь.

Окрылённый, Тёма вошёл в кабинет и в один залп проговорил:

– Милый папа, я перешёл в третий класс.

– Умница, – ответил отец и поцеловал сына в лоб.

Тёма, тоже с чувством, поцеловал у него руку и с облегчённым сердцем направился в столовую.

Он с наслаждением увидел чисто сервированный стол, самовар, свой собственный сливочник, большую двойную просфору – его любимое лакомство к чаю. Мать налила сама в гранёный стакан прозрачного, немного крепкого, как он любил, горячего чаю. Он влил в стакан весь сливочник, разломил просфору и с наслаждением откусил какой только мог большой кусок.

Зина, потягиваясь и улыбаясь, вышла из маленькой комнаты.

– Ну? – спросила она.

Но Тёма не удостоил её ответом.

– Выдержал, выдержал, – проговорила весело мать.

Напившись чаю, Тёма хотя и нехотя, но передал всё, не пропустив и слов директора.

Мать с наслаждением слушала сына, облокотившись на стол.

В эту минуту, если б кто захотел написать характерное выражение человека, живущего чужой жизнью, – лицо Аглаиды Васильевны было бы высокоблагородной моделью. Да, она уж не жила своей жизнью, и всё и вся её заключалось в них, в этих подчас и неблагодарных, подчас и ленивых, но всегда милых и дорогих сердцу детях. Да и кто же, кроме неё, пожалеет их? Кому нужен испошленный мальчишка и в ком его глупая, самодовольная улыбка вызовет не раздражение, а желание именно в такой невыгодный для него момент пожалеть и приласкать его?

– Добрый человек директор, – задумчиво произнесла Аглаида Васильевна, прислушиваясь к словам сына.

Тёма кончил и без мысли задумался.

«Хорошо, – пронеслось в его голове. – А что было неделю тому назад?!»

Тёма вздрогнул: неужели это был он?! Нет, не он! Вот теперь это он.

И Тёма ласково, любящими глазами смотрел на мать.

XII

Отец

Сильный организм Николая Семёновича Карташёва начал изменять ему. Ничего как будто не переменилось: та же прямая фигура, то же николаевское лицо с усами и маленькими, узенькими бакенбардами, тот же пробор сбоку, с причёской волос к вискам, – но под этой сохранившейся оболочкой чувствовалось, что это как-то уже не тот человек. Он стал мягче, ласковее и чаще искал общества своей семьи.

Тёму особенно трогала перемена в отце, потому что с ним отец был всегда строже и суровее, чем с другими.

Но при всём добром желании с обеих сторон сближение отца с сыном очень туго подвигалось вперёд.

– Ну, что твое море? – спросил Тёму как-то отец во время вечернего чая, за которым, кроме семьи, скромно и конфузливо сидел учитель музыки – молодой худосочный господин.

– Да что море? – огорчённо заметила мать. – Гребут до изнеможения, вчера восемь часов не вставали с вёсел… Ездят в бурю и кончат тем, что утонут в своём море.

– Я в этом отношении фаталист, – сказал отец, исчезая в клубах дыма. – Двум смертям не бывать, а одной – как ни вертись, всё равно не миновать. За делом-то, пожалуй, и приятнее умереть, чем так сидеть да дожидаться смерти.

Глаза Тёмы сверкнули на отца.

– Ну пожалуйста, – обратилась мать к сыну. – Сначала дело своё сделай, как папа, курс кончи, обзаведись семьёй.

– Я никогда не женюсь, – ответил Тёма. – Моряку нельзя жениться, у моряка жена – море.

Он с удовольствием потянулся.

– Данилов тоже, конечно, не женится? – спросила Зина.

– Конечно, не женится, мы с ним будем всегда вместе, на одном корабле.

– Вместе и командовать будете, конечно? – пошутил отец.

Отец был в духе.

Тёма, пригнувшись к столу так, что только торчала его голова, ответил весело, сконфуженно улыбаясь:

– Ну-у, командовать…

– Не надеешься? – быстро, немного пренебрежительно спросил отец и, затянувшись, проговорил: – А не надеешься – и командовать никогда не будешь… По поводу фатализма… – обратился он к учителю музыки. – В нашей военной службе, да и во всякой службе не фаталист не может сделать карьеры… Под Германштадтом наш полк, – отец бросил взгляд на сына, – стоял на левом фланге. Я тогда был ещё командиром эскадрона, а командиром полка мой же дядя был. Я считался непокорным офицером. Никакого непокорства не было, но раздражали нелепые распоряжения. Ну-с… Так вот. Сижу я на своём Чёрте…

– Папина лошадь, – подсказала мать.

– …и говорю офицерам… А так, с косогора, нам вся картина как на ладони видна: стоит в долине авангардом каре венгерцев – человек тысяча, два орудия при них, а за ними остальной табор – тысяч четырнадцать. С этой стороны по косогору наши войска. Я и говорю: «Вот сбить бы с позиции это каре да под их прикрытием и двинуть вперёд; без одного выстрела подобрались бы». Командир и говорит: «Тут целый полк перебьёшь, пока до этого каре доберёшься только». Заспорил я с ним, что с одним своим экскадроном собью каре… конечно, в сущности, какое ж это войско было? Пушки дрянные, ружья… да и войско-то: сапожник, шарманщик, франт… так – сброд. А наши ведь: николаевские. Дядя и говорит: «Э, сумасшедший человек! Мелешь чепуху, потому что ещё пороху как следует не нюхал, а послать тебя, так тогда бы и узнал…» Как будто отрезал! Подлетает адъютант главнокомандующего и передаёт приказание выслать эскадрон против каре. Я, долго не думая, и говорю дяде на ухо: «Ну, дядя, выбирай: или дай мне возможность делом смыть твои слова с моей чести, или я должен буду выбрать другой какой-нибудь способ искать удовлетворения…» Говорю, а сам и бровью не моргну. А дядя уж был семейный, – как стоянка, сейчас жене письма… дети уж были, – какая там дуэль! Покосился он на меня вроде того, что за чёрт такой к нему привязался, плюнул и говорит, обращаясь к офицерам: «А что, господа, признаёте за ним право идти в атаку?» Неприятно, конечно: всякому хочется, ну, а действительно так ловко вышло, что право-то за мной. «Ну, говорит, будем любоваться, как ты умудришься смерти в глотку влезть да вылезть оттуда. Кстати уж скажи – куда и на сорокоуст отдать: ведь, кроме меня, за тебя-то, бешеного, и молиться некому».

Отец усмехнулся и несколько раз энергично затянулся.

Тёма так и замер на своём месте.

Раскурив трубку, отец боковым взглядом посмотрел на сына и продолжал:

– А молиться-то за меня и в самом деле некому было: я сиротой рос… Ну-с… Подскакал я к своему эскадрону: «Ребята! Милость нам – в атаку! Живы будем, от царя награда, а от меня хоть залейся водкой!» – «Хоть к чёрту в зубы веди!..» Скомандовал я, и стали мы заходить… А так: овраг кончался, и этакий холмик стоял в долине, – я и хотел было за ним выстроить эскадрон и тогда уже сразу развёрнутым фронтом ударить на каре. Тут как тут, смотрю – проклятая речушка, – не заметил, надо бы правой стороной оврага спускаться… – дрянь, сажени три, а топкая. Сунулся один, увяз, – уж по лошади пролез назад… Нечего делать, пришлось идти до мостика и уж в открытом месте переходить речку: мостик жиденький, только-только одному в поводу пройти с лошадью. Заметили… Сейчас же, конечно, огонь открыли… В движении, на ходу не чувствуешь как-то этой тоски смерти: ну, свалится лошадь, сорвётся человек с седла – не слышно. А тут упадёт и стонет. Вижу, у солдатиков уж дух не тот. Ну, и самому таки и жутко, и неловко: как-никак виноват. Нечаянно зло сделаешь, пустое, и то мучит, а здесь ведь жизнь человеческая: тут, там пятнадцать человек уложили, пока переходили, – всё на твою совесть. Повернулся я к солдатам – смотрят покорно, конечно, а тоже ведь всё понимают. Так как-то вырвалось: «Ну, братцы, виноват – оплошал! Жив буду – заслужу, а теперь не выдавайте!»

Отец затянулся.

– Встрепенулись… «Отцом был – не выдадим!» Конечно, николаевские времена: с человеком как со скотом… Ласку ценили… Ну, и меня, конечно, тронуло. Да и минута ведь какая же! Может, и сам уже стоишь перед своим смертным часом… Прямо – отец, а это твои дети: и не то, чтобы жаль, а так как-то, вот за каждого самого последнего солдата, как за самого родного, вот сейчас всю душу свою положить готов. И у всех такое же чувство… вот какое только после причастия бывает… Нет, сильнее! Ну вот, точно вдруг само небо раскрылось и сам господь благословил нас и дал нам одно тело, одну душу и сказал: идите. Куда и страх девался! Под огнём, а как на плацу выстроились. И картина же действительно! Уланы… Один к одному – красавцы на подбор!.. Чепраки малиновые… Лошади вороные… Солнце блестит, в небе ни тучки… двадцать пятое июля… наши войска как на ладони… Эх!! Нет уж того, что было, теперь нет и не будет. Впереди смерть, ад… тысячи ружей в упор, десять смертей на одного, а на душе, как тронулись, точно прямо в рай лететь собрался.

Отец остановился и опять несколько раз затянулся.

– Ну-с, так вот… Тронулись мы… Собрал я своего Чёрта и стал выпускать понемногу. А Чёртом я называл свою лошадь оттого, что не выносила она, когда её между ушами трогали, сразу освирепеет: стена не стена, огонь не огонь, – одним словом, чёрт! А так – первая лошадь. И уж сколько мне говорили: сломишь голову; жаль расстаться, хоть ты что… Ну-с, так вот… Стали забирать кони… шибче, шибче… Марш-марш, в карьер!.. И-ить!.. Весь эскадрон, как один человек… только земля дрожит… пики наперевес… Лошадь врастяжку, точно на месте стоишь… А там ждут… Да хоть бы стрелял… Ждёт… в упор хочет… Смотрит: глаз видно!.. Тошно, прямо тошно: бей, не томи! Пли!!! Всё перевернуло сразу… эскадрон как вкопанный! Пыль… лошади… люди… Каша. «Вперёд!!» Ни с места! Так секунда… Назад?! Серая шинель?! Позор?! А мои уж поворачивают коней… «Ребята, что ж вы?!» И не смотрят. Э-эх!.. За сердце схватило!.. «Па-а-длецы!» Да как хвачу меж ушей своего Чёрта…

Несколько мгновений длилось молчание.

– Уж и не помню… Так, вихрь какой-то… Весь эскадрон за мной, как один человек: врезались, опрокинули, смяли… Бойня, настоящая бойня пошла… прямо бунчуками, – перевернёт пику да бунчуком, как баранов, по голове и лупит. Люди… Что люди?! Лошади остервенели; вот где настоящий ужас был: прижмёт уши, оскалит зубы, изовьёт шею, вопьётся в тело и рванёт под себя.

Отец замолчал и потонул в облаках дыма.

Молчание длилось очень долго.

– А ты сам, папа, много убил? – спросила Зина.

– Никого, – ответил, усмехнувшись, отец. – У меня и сабля не была отточена. Да и сабля-то… Так, ковырялка. Никита, мой денщик, шельма, бывало, все ею в самоваре ковырялся.

– Папа, а как же ты Чёрта удержал? – спохватилась вдруг аккуратная Зина.

– Да уж не я его удержал… Кто-то другой… Пуля ему угодила: мне назначалась, а он мотнулся, ему прямо в лоб и влепилась. Упал он и прижал мне ногу… ну, а ведь давят, бьют, режут… только я было на локоть, чтобы рвануться, смотрю – прямо в меня дуло торчит! Глянул: батюшки, смерть, – целит какая-то образина! Ну, уж тут я… вторую жизнь прожил… а ведь всего какая-нибудь секунда… Смотрю: а уж Бондарчук, унтер-офицер – пьяница, шельма, а молодец, в плечах сажень косая – бунчуком по башке его… и не пикнул… И что значит страх?! Рожей мне показался невообразимой, а как посмотрел на него, когда уж он упал: шляпа откинулась – лежит мальчик лет пятнадцати, не больше, ребёнок! Раскидал ручонки, точно в небо смотрит… лицо тихое, спокойное… Господи! Вот уж насмотрелся… Ночью что было: не могу заснуть. Стоят перед глазами… Бондарчук, которого сейчас же после того, как он спас меня, свалили – стоит: глаза стеклянные, посинел, – стоит и смотрит, смотрит прямо в глаза! Тьфу ты! А в ушах: ая-яй! ая-яй! Открою глаза, зажгу свечку, выкурю папироску, успокоюсь, потушу… опять потянулись: венгерец весь в крови, с разорванным лицом лезет из-под лошади, солдатик Иванчук, пуля в живот попала, скрутился калачиком, смотрит на меня, качает головой и воет; лошадь с выпученными потрохами тянется на четвереньках, а головой так и ищет туда и сюда, а глаза… ну, ей-богу же, как у человека. А как дойдёт опять до Бондарчука, встанет и стоит: ну, хоть ты что хочешь делай! Смешно, а ведь хоть плачь! Вдруг слышу, Никита: «Ваше благородие, ваше благородие, чи вы спите?» – «Тебе чего?» – спрашиваю. «Бондарчук воскрес». Тьфу ты, чёрт! Я думал, что с ума сойду. Действительно: и так не знаешь, куда деваться, а тут ещё такой сюрприз! Бросился я, как был. А так, саженях в ста положили всех убитых рядышком, смотрю – действительно идёт Бондарчук; весь эскадрон уж выскочил: все любили его – пьяница, а балагур-товарищ. «Ты что ж это, с того света?» – спрашиваю. «Так точно, ваше благородие». На радостях я и пошутил. «Ты зачем же, говорю, назад пришёл». А он, мерзавец, вытянулся, руку к козырьку, да самым этак заковыристым голосом: «Опохмелиться, ваше благородие, пришёл: там не дают!» Ну, тут уж и я и солдаты прыснули. Что ж оказалось?! Он, подлец, на случай атаки с собой в манерку водки взял; пока оврагом спускались – он и нализался. А пьяного только царапни ведь: он сейчас, как мёртвый, свалится. А проснётся, встанет как ни в чём не бывало.

– Ну, что ж, дал, папа, на водку ему? – спросила Зина.

– Водки-то всем дал… А Бондарчуку, как возвратились, на стоянке, после похода, тысячу рублей ассигнациями дал… только не ему уж, а жене.

– Доволен был?

– Надо думать, – ответил отец, вставая и уходя к себе.

Однажды, вскоре после описанного рассказа, Николай Семёнович почувствовал себя так нехорошо, что должен был слечь в кровать, – слечь и уж больше не вставать. Походы, раны, ревматизм – сделали своё дело.

Теперь по наружному виду это уж был не прежний Николай Семёнович. Без мундира, в ночной рубахе, с бессильно опущенною на подушку головой, укрытый одеялом, из-под которого сквозило исхудавшее тело, – Николай Семёнович глядел таким слабым, беспомощным.

Эта беспомощность щемила сердце и вызывала невольные слёзы.

Иногда, не выдержав, Тёма спешил выйти из комнаты отца, путаясь на ходу с маленьким девятилетним Сержиком.

– Чего тебе?! – выскочив за дверь, спрашивал Тёма, всматриваясь сквозь слёзы в Сержика.

Бледное, растерянное лицо Сержика смотрело в лицо Тёмы, и дрогнувший голос делил с ним общее горе:

– Жалко папу!

«Жалко папу» – вот ясная, отчетливая фраза, которая болью охватывала сердца детей, которая, как рычажок, заставляла сбегаться в морщинки их лица, трогала клапан слёз и вызывала жалобный, тихий писк тоски и беспомощности.

– Тише, тише, – шёпотом и жестами останавливал Тёма и свои, и Сержика слёзы, и вместе с Сержиком, который судорожно удерживался, толкаясь головой в брата, они спешили куда-нибудь поскорее выбраться подальше, где не было б слышно их слёз.

Однажды, придя из гимназии, Тёма по лицам всех увидел и догадался, что что-то страшное уже где-то близко.

Наскоро поев, Тёма на носках пошёл к кабинету отца.

Он осторожно нажал дверь и вошёл.

Отец лежал и задумчиво, загадочно смотрел перед собою.

Тёму потянуло к отцу, ему хотелось подойти, обнять его, высказать, как он его любит, но привычка брала своё, – он не мог победить чувства неловкости, стеснения и ограничился тем, что осторожно присел у постели отца.

Отец остановил на нём глаза и молча, ласково смотрел на сына. Он видел и понимал, что происходило в его душе.

– Ну что, Тёма, – проговорил он мягким, снисходительным тоном.

Сын поднял голову, его глаза сверкнули желанием ответить отцу как-нибудь ласково, горячо, но слова не шли на язык.

«Холодный я», – подумал тоскливо Тёма.

Отец и это понял и, вздохнув, как-то загадочно тепло проговорил:

– Живи, Тёма.

– Вместе, папа, будем жить.

– Нет уж… пора мне собираться… – И, помолчав, прибавил: – В дальнюю дорогу…

Воцарилось тяжёлое, томительное молчание. И отец, и сын жили каждый своим. Отец весь погрузился в прошлое. Сын мучился сложным чувством к отцу и неумением его высказать.

Глаза отца смотрели куда-то вдаль долгим, каким-то преобразившимся, ясным взглядом, полным мысли и чувства всей долгой пережитой жизни.

Так глубокой осенью, когда солнце давно уже исчезло в непроглядном сером небе, когда глаз повсюду уже освоился с однообразным, оголённым, унылым видом, вдруг под вечер ворвётся в окно сноп ярко-красных лучей и, скользя, заиграет на полу, на стенах, тоскливо напомнив о прожитом лете.

– Жил, как мог… – тихо, как бы сам с собой, заговорил отец. – Всё позади… И ты будешь жить… узнаешь много… а кончишь тем же, – будешь, как я, лежать да дожидаться смерти… Тебе труднее будет, жизнь всё сложнее делается. Что ещё вчера хорошо было, сегодня уж не годится… Мы росли в военном мундире, и вся наша жизнь в нём сосредоточивалась. Мы относились к нему, как к святыне, он был наша честь, наша слава и гордость. Мы любили родину, царя… Теперь другие времена… Бывало, я помню, маленьким ещё был: идет генерал, – дрожишь – бог идёт, а теперь идёшь, так, писаришка какой-то прошёл. Молокосос натянет плед, задерёт голову и смотрит на тебя в свои очки так, как будто уж он мир завоевал… Обидно умирать в чужой обстановке… А впрочем, общая это судьба… И ты то же самое переживёшь, когда тебя перестанут понимать, отыскивая одни пошлые и смешные стороны… Везде они есть… Одно, Тёма… Если…

Отец поднялся и уставил холодные глаза в сына.

– Если ты когда-нибудь пойдёшь против царя, я прокляну тебя из гроба…

Разговор кончился.

В немом молчании, с широко раскрытыми глазами сидел Тёма, прижавшись к стенке кровати…

Начинались новые приступы болезни. Отец сказал, что желает отдохнуть и остаться один.

Вечером умирающему как будто стало легче. Он ласково перекрестил всех детей, мягко удержал на мгновение руку сына, когда тот по привычке взял его руку, чтоб поднести к губам, тихо сжал, приветливо заглянул сыну в глаза и проговорил спокойно, точно любуясь:

– Молодой хозяин.

Потрясённый непривычной лаской, Тёма зарыдал и, припав к отцу, осыпал его лицо горячими, страстными поцелуями.

В комнате все стихло, и только глухо, тоскливо отдавалось рыдание сиротевшей семьи.

Не выдержал и отец… Волна тёплой, согретой жизни неудержимо пахнула и охватила его… Дрогнуло неподвижное, спокойное лицо, и непривычные слёзы тихо закапали на подушку… Когда все успокоились и молча уставились опять в отца – на преображённом лице его, точно из отворённой двери, горела уже заря новой, неведомой жизни. Спокойный, немного строгий, но от глубины сердца сознательный взгляд точно мерял ту неизменную бездну, которая открывалась между ним, умирающим, и остающимися в живых, между тем светлым, бесконечным и вечным, куда он уходил, и страстным, бурливым, подвижным и изменчивым – что оставлял на земле. Голосом, уже звучавшим на рубеже двух миров, он тихо прошептал, осеняя всех крестом:

– Благословляю… живите…

В половине ночи весь дом поднялся на ноги. Началась агония…

Тихо прижавшись к своим кроваткам, сидели дети с широко раскрытыми глазами, в тоскливом ожидании прочесть на каждом новом появлявшемся лице о чем-то страшном, ужасном, неотвратимом и неизбежном.

К рассвету отца не стало.

Вместо него на возвышении в гостиной, в массе белого, в блеске свечей, утопало что-то, перед чем, недоумевая, замирало всё живое, что-то и вечное, и тленное, и близкое, и чужое, и дорогое, и страшное, вызывая одно только определённое ощущение, что общего между этим чем-то и тем, кто жил в этой оболочке, – ничего нет. Тот папа, суровый и строгий, но добрый и честный, тот живой папа, с которым связана была вся жизнь, который чувствовался во всём и везде, который проникал во все фибры существования, – не мог оставаться в этом немом, неподвижном «чём-то». Он оторвался от этого, ушёл куда-то и вот-вот опять войдёт, сядет, закурит свою трубку и, весёлый, довольный, опять заговорит о походах, товарищах, сражениях…

Ярко горят и колеблются свечи, сверкает катафалк и вся длинная, нарядная процессия; жжёт солнце, сквозь духоту и пыль мостовой пробивается аромат молодой весны, маня в поле на мягкую, свежую мураву, говоря о всех радостях жизни, а из-под катафалка безмолвно и грозно несётся дыхание смерти, безжизненно мотается голова, протяжно разносится погребальное пение, звучит и льётся торжественный погребальный марш, то тоскливо надрывающий сердце, то напоминающий о том, что скоро скроется навсегда в тесной могиле дорогое и близкое сердцу, то примиряющий, говорящий о вечности, о смертном часе, неизбежном для каждого пришедшего на землю. А слёзы льются, льются по лицу молодого Карташёва; жаль отца, жаль живущих, жаль жизни. Хочется ласки, любви – любить мать, людей, любить мир со всем его хорошим и дурным, хочется жизнью своею, как этим ясным, светлым днём, пронестись по земле и, совершив определённое, скрыться, исчезнуть, растаять в ясной лазури небес…

Николай Позня́ков

1856–1910

Товарищ

Новичок

– Новичок! Новичок!.. Смотри, новичка привели!.. Господа, глядите – к нам новенький поступает…

Такими возгласами гимназисты встретили мальчика, который только что вошёл в коридор. Рядом с ним стоял инспектор, положив руку ему на плечо.

– Вот, мой друг, – сказал он ему, – ваши будущие товарищи. Желаю вам сойтись с ними и жить в мире и согласии. Да вы, наверно, сойдётесь: тут много очень добрых мальчиков, и сами вы, кажется, также хороший. Да?

– Не знаю. Не могу хвалить себя.

Мальчик, отвечая инспектору, вскинул на него свои большие, ясные глаза, и по его полному лицу расплылась улыбка.

– Ну, вот и хорошо, что не хвалите себя, – засмеялся инспектор. – Modestia ornat iuvenesque senesque. А как это будет по-русски?

– Скромность украшает юношей и стариков, – перевёл мальчик неторопливо, как бы ощупью, и покраснел: он не ожидал такого вопроса.

– О! Да он латинист! Так, так! Совершенно верно! Отлично перевёл, – говорил инспектор, потрёпывая новичка по плечу. – Однако, мой друг, мне некогда, я пойду. А вы пока до урока познакомьтесь со своими товарищами. И вы также, господа, – обратился он к толпившимся перед ним гимназистам, – познакомьтесь с ним; да смотрите – не обижать! Если обидите, да я узнаю, – Боже вас сохрани! Вы знаете, как я не терплю, когда воспитанники ссорятся… Кто сегодня дежурный воспитатель?

– Николай Андреич, – ответили ученики.

– Подите кто-нибудь из вас, скажите ему, что я новичка привёл.

Сказав это, инспектор торопливо пошёл вдоль коридора. Гимназисты же обступили новичка и закидали его вопросами, а некоторые и насмешками:

– Как твоя фамилия? Ты где раньше учился? Буланов? Господа, его фамилия Буланов! В который класс поступаешь? Ты дома учился? А! В деревне! Деревенская Булашка!.. Ха-ха-ха… Господа, он к нам, во второй класс… Отчего ты такой толстый? Помещик?.. Твой отец кто? Ах, у вас имение!.. Вот как! То-то и толстый!.. Ха-ха! Ты пансионером будешь или приходящим? А! Пансионером! Отчего ты в русской рубашке, а не в костюме? Сейчас видно, что деревенщина!.. Ха-ха!..

Таким образом, гимназисты вовсе позабыли о поручении инспектора сказать дежурному воспитателю о новичке. Буланов стоял в их толпе. Они плотно окружили его. Он еле успевал отвечать на их вопросы. Он не понимал, почему всё это им так интересно. Его удивляло и то, за что они насмехались над ним и почему его назвали деревенскою Булашкой. Вообще он чувствовал себя обиженным ни за что ни про что; но он крепился и не высказывал им этого, помня, как его дома ещё предупреждали, что новичков иногда обижают и даже бьют. Он решил перетерпеть, не плакать, не жаловаться и вообще не показывать, что всё это ему неприятно и обидно.

Но случилось иначе. К толпе приближался небрежною походкой, с развальцем, высокий гимназист. Все те, что стояли тут, были ниже его: это были всё второклассники и первоклассники, а он был из четвёртого класса. Увидев его, многие примолкли, а некоторые не без почтения оповестили: «Угрюмов идёт, Угрюмов!» И расступились, давая ему дорогу.

Этот Угрюмов был совершенно особенное существо. Чтобы дать понятие о нём, достаточно рассказать про него следующее. Однажды зимою воспитатель повёл пансионеров по окончании уроков на каток. Ученики очень любили ходить туда. Кто умел – катался на коньках, а кто не умел – те бегали по льду, возили друг друга на санках или катались с гор, которые были устроены рядом с катком. Обыкновенно ученики сами платили за вход на каток, а у кого не было денег, за того вносили товарищи, или же платил воспитатель, лишь бы только доставить им удовольствие и дать возможность быть на катке вместе с другими. Прогуливаясь по льду, воспитатель заметил, что ученик по фамилии Шушарин подошёл к нему и что-то хочет ему сказать, но не решается, очевидно, чего-то стесняется. «Вы что?» – спросил его воспитатель. «Иван Фаддеич, я к вам с маленькой просьбицей…» – «А именно?» – «Не можете ли вы мне дать пять копеек?» – «С удовольствием. А зачем вам? Небось, гостинца покупать станете? Семечки? Наедитесь всякого сору, а вернёмся в гимназию – обедать не захотите…» – «Нет, Иван Фаддеич, мне за вход заплатить…» – «Извольте, извольте, с удовольствием. Как же вы прошли без денег? Что ж вы мне раньше не сказали? Я бы вам ещё до катка дал бы…» – «Да мы, Иван Фаддеич, с Угрюмовым так прошли», – признался Шушарин чистосердечно и замялся на месте, сконфуженно улыбаясь. «Как же это так? Т. е. без денег прошли?» – «Да, Иван Фаддеич…» – «Ай, господа, что вы делаете! Ведь это же всё равно, что украсть…» – «Да мы, Иван Фаддеич, думали, что не заметят…» – «Ну? И ошиблись?» – «Да, Иван Фаддеич… Уж извините… Так это нехорошо вышло!.. Просто, страсть как стыдно… Сейчас сторож подходит и говорит: „С вас, молодчики, за вход, – говорит, – получить надо…“ Простите, ради Бога, Иван Фаддеич: это я по глупости… Ей-богу, по глупости…» – «Ну, да уж что же с вами делать. Спасибо, что хоть сами сознаёте, как это скверно. А позовите-ка мне сюда Угрюмова». Пока Шушарин ходил за Угрюмовым, Иван Фаддеич стоял сам не свой: ему стыдно было за своих учеников, которые проделали такую некрасивую штуку; он удивлялся, как им могла прийти такая мысль, и был уверен, что во всём тут виноват Угрюмов, а Шушарин, действительно, только по глупости послушался его выдумки. Стоя в ожидании, Иван Фаддеич видел, как Угрюмов шёл к нему по льду медленно, с развальцем, нисколько, по-видимому, не смущённый, а напротив – совсем спокойный. Угрюмов подошёл и спросил, в упор глядя в лицо Ивану Фаддеичу: «Что прикажете-с?» – «Знаете, Угрюмов, скажу я вам – жаль мне вас!..» – начал Иван Фаддеич. Он заметно горячился, но сдерживал голос, чтобы посторонние не слышали этих неприятных объяснений. – «Почему-с?» – спросил его Угрюмов так же спокойно, как и в первый раз. Иван Фаддеич не выдержал и чуть не криком сказал ему: «Почему? А потому, что вы низкий и грязный мальчишка!» Угрюмов отступил на шаг и оглянул себя, как будто для того, чтобы убедиться, действительно ли он низок ростом и не запачкан ли грязью. Иван Фаддеич заметил это и возмутился ещё больше. Еле сдерживая голос, он проговорил: «Вы, батенька мой, не юродствуйте! Вы всё понимаете, отлично понимаете… а притворяетесь сиротой казанской…» На это Угрюмов плаксиво заметил: «Я и есть сирота… только не казанская, а саратовская…» – «Вы как сюда прошли?» – «Куда?» – «Куда, куда!.. Сюда, на каток – вот куда?» – «Ах, сюда-то? – прикинулся Угрюмов недогадливым. – Сюда? Да очень просто: насчёт индейского богдыхана…» Иван Фаддеич всплеснул руками, плечи вскинул и отступил назад. «Вот беспримерная наглость! – прошептал он. – Не понимаю я вашего собственного языка. Вы мне говорите попросту, без затей… Что это значит? Как вы сюда прошли? Даром? А?.. Даром?» – «Даром». – «Ну, так сейчас же подите в кассу и заплатите там за вход. Слышите?» – «Зачем это?» – «А! Так? Ну, так я сам пойду и внесу за вас… Гадость, низость, позор!.. Фу!» – Иван Фаддеич даже плюнул. А Угрюмов, спокойно улыбаясь, посмотрел ему вслед и пошёл с развалочкой по катку. В гимназии, когда воспитанники вернулись туда, поднялась целая история. Иван Фаддеич не нашёл возможным оставить поступок Угрюмова безнаказанным. Угрюмов за обман и дерзость был оставлен на воскресенье без отпуска и посажен в отдельный класс на хлеб и на воду. Но и досталось же от него Шушарину за то, что тот проболтался! Прошла после того воскресенья ещё неделя, и Угрюмов попал наконец в отпуск. Возвратившись из дому в гимназию, он пошёл явиться дежурному воспитателю и сдать ему отпускной билет. Дежурным в тот день был Иван Фаддеич. Отдав ему билет, Угрюмов вынул из кармана кошелёк, достал оттуда рублёвую бумажку, развернул её и, держа пальцами за края, поднёс к самому носу Ивана Фаддеича. «Что это такое?» – спросил тот. «Руп-с… Позвольте сдачи», – сказал Угрюмов, глядя ему в лицо нагло, с вызывающею усмешкой. «С чего сдачи? Зачем?» – удивился Иван Фаддеич. «А это должок мой». – «Какой должок? Вы мне ничего не должны». – «Как же! А помните, на катке-то за меня пятачок отдали? Позвольте сдачи». – «Подите вы, пожалуйста, с вашим должком. Вам бы стыдиться надо было, а вы всё ещё продолжаете дерзничать», – сказал Иван Фаддеич и начал читать Угрюмову длинную нотацию о том, как ему необходимо раскаяться и исправиться, – тем более что он круглый сирота, что ему надеяться не на кого, что его только поэтому ещё терпят в гимназии, и что если его выгонят, то его дальний родственник, к которому он теперь ходит в отпуск, вряд ли станет много заботиться о нём.

Итак, вот какой ученик подошёл к толпе мальчиков, окружившей Буланова. Немудрено, что его многие побаивались, а некоторые, видя в его дерзком поведении молодечество и удальство, относились к нему даже с почтением и считали коноводом в разных проделках.

– Что за шум, а драки нет? – строгим тоном спросил он, оглядывая всех.

Его карие глаза смотрели спокойно, с уверенностью. На толстых, красных как малина губах едва заметна была улыбка. Нехорошая это была улыбка, недобрая.

– Угрюмов, смотри: к нам новичок поступает, – сказали ему и раздвинулись, давая ему дорогу.

– А, новичок. Ну-ка-сь, покажите-ка мне его. Что за птица такая?

Он подошёл к Буланову и протянул ему руку.

– Здравствуй, душечка. Ну, как поживаешь? Дай лапку.

– У меня лапы нет: я не собака, – спокойно возразил Буланов.

– Нет лапы? А что же у тебя есть?

– Рука у меня есть, а лапы нет.

– Рука? А! Рука. Ну, пожалуйте ручку.

Буланов протянул ему руку. Тот взял её и, не выпуская, стал пожимать, как будто был рад встрече, но жал так крепко, что Буланов сразу присел и начал морщиться и увёртываться.

– Здравствуй, милый мой… здравствуй, дорогой… Как я рад, что ты наконец к нам поступаешь, – говорил Угрюмов, тесня его руку в своей и спокойно любуясь, как тот пожимался, морщился и вертелся.

Кругом все притихли. Кто смотрел на Буланова с жалостью, а кто с удовольствием любовался, как он тужился и вздыхал. Наконец кто-то из толпы сказал:

– Угрюмов, оставь.

– Ну, ну! Ты! Помалкивай… Что ж я? И поздороваться нельзя разве?

И он продолжал с прежнею спокойною жестокостью жать Буланову руку и приговаривал:

– Здравствуй, милашка… Будем друзьями… Закажем тебе курточку форменную… И будешь ты настоящий гимназист. Будем друзьями? А? Будем?

Буланов сначала ещё улыбался, т. е., вернее, старался улыбаться, думая, что Угрюмов шутит и что скоро оставит его. Но тот не унимался. Буланову становилось всё больнее и больнее. Рука горела и ныла. Он опять-таки не мог понять, за что и зачем мучит его теперь этот высокий, рослый мальчик со спокойными, но злыми глазами и толстыми губами. Несправедливость всё больше и больше выяснялась. Он не боялся Угрюмова; он знал, что должно же это когда-нибудь кончиться. Но обида и досада росли в нём. И он наконец сказал:

– Оставьте меня, пожалуйста… Мне больно.

– А! Запросил…

– Угрюмов! Да оставь же его! – крикнули опять из толпы. – Ведь ему больно…

Эти слова ободрили Буланова: он увидел, что и другие возмущаются и хотят за него заступиться. Досада вскипела в нём ещё сильней. Весь красный от натуги и боли, он что было мочи рванулся правою рукой, но, неловко повернувшись, задел левою Угрюмова по плечу. Тогда случилось нечто, чего он никак не ожидал.

– А? Так ты вот как? – сказал Угрюмов и толкнул его в грудь кулаком.

Буланов пошатнулся, голова его откинулась назад, в глазах у него побежали красные круги, спиною он натолкнулся на стоявших за ним мальчиков, те расступились, и он упал навзничь на пол.

Вдруг кругом всё затихло. По коридору быстрыми шагами подходил к ним дежурный воспитатель.

– Что там? Что такое? Драка? – громко спрашивал он.

Когда он приблизился, Буланов успел уж подняться с пола. Он был красен, – кажется, краснее той рубашки, что была надета на нём. Вид у него был растерянный.

– Что такое? Что случилось? – спрашивал воспитатель встревоженно и, наклонившись к Буланову, бережно положил ему руку на плечо.

Буланов молчал. Но другие ученики заговорили:

– Ничего, Николай Андреич, не было. Так. Пустяки…

– Какие пустяки?.. Его, кажется, уронили, ударили? Скажите, вас ударил кто-нибудь?

Буланов хотел сказать правду, что его действительно ударили и что он поэтому упал. Но кто-то дёрнул его сзади за рубашку, и он понял, что ему не велят говорить. Он опять промолчал. Однако ласковый тон воспитателя произвёл на него действие. Теперь уж он не мог удержаться, и слёзы заволокли ему глаза.

– Так и есть… наверно, так, – сказал воспитатель и покрутил бороду. – Это новичок? Я его первый раз вижу, – обратился он к ученикам.

– Да, новичок. Николай Андреич, его фамилия Буланов… Он из деревни, Николай Андреич… У него, Николай Андреич, имение есть собственное…

Гимназисты уже вновь увлеклись новостью и забыли, кажется, о чём только что шло дело.

– Это всё прекрасно… Пусть у него имение, пусть он из деревни, но обижать-то его всё же не следовало. Ах, господа, от вас нельзя ни на минуту отойти. Просто безобразие, что такое! Я пошёл в четвёртый класс: там меня просили объяснить им. А уж у вас тут драка… И как я не знал, что он здесь? Как мне никто не сказал?

– Нам Антон Антонович велел сказать вам, да мы, Николай Андреич, забыли. Мы стали с новичком разговаривать, да и забыли.

– Ах, как нехорошо, господа. Ну, кто же это его обидел?

Николай Андреич обвёл глазами всех и, заметив стоявшего тут же Угрюмова, высказал своё предположение:

– Наверно, уж тут без Угрюмова дело не обошлось?

Угрюмов только улыбнулся. Но в это время раздался резкий звонок, призывавший учеников в классы, и Николай Андреич не стал разбирать дела.

– После разберём, – сказал он, – теперь некогда. По классам, господа! А вы, – обратился он к Буланову, – пойдёмте со мной. Я вам сейчас найду место. Вы как поступили к нам? Пансионером или приходящим?

– Пансионером.

– В который класс?

– Во второй.

– Ну, вот и пойдём во второй. Я вас сведу и посажу. А потом скажу господину инспектору, чтобы он выдал вам книги и тетради.

Когда они проходили мимо Угрюмова, тот шепнул Буланову:

– Молодчина, что не сказал. Люблю!

– Николай Андреич! Николай Андреич! – вдруг прошипел за ними торопливый шёпот, когда они уж подходили ко второму классу.

Николай Андреич обернулся. Его догонял маленький, худенький ученик, с чёрными, юркими глазками и заискивающею улыбкой. В знак того, что он желает говорить с воспитателем, рука у него была поднята кверху, над головой.

– Вам что, Корженевский? – спросил его Николай Андреич.

– Я знаю, кто его ударил: это Угрюмов.

Худенький мальчик был, видимо, очень доволен тем, что нажаловался на товарища. Его глаза блестели, и лицо было оживлено. Услышав это, Николай Андреич нахмурился и призадумался ненадолго.

– Угрюмов?.. Хм… – сказал он и качнул головой. – Ну, позовите-ка мне его.

Корженевский отправился в четвёртый класс за Угрюмовым, а Николай Андреич с Булановым остались в коридоре ждать их. Вскоре подошли те, и воспитатель обратился к худенькому гимназисту:

– Ну, Корженевский, повторите ещё, что вы мне только что сказали.

Но тот никак не ожидал, что дело повернётся так. Сконфуженный и удивлённый, он посматривал то на Угрюмова, то на Николая Андреевича.

– Ну, что ж вы? Говорите, говорите, – предлагал воспитатель, – не бойтесь. Честные люди никогда не боятся своих слов. Честные люди всегда говорят прямо и открыто то, что знают и думают.

– Сфискалил, небось? – догадался Угрюмов.

– Идите-ка вы оба на свои места. Оба вы, я вижу, хороши: один дерётся, другой доносит, – сказал Николай Андреич и повёл Буланова в класс.

Когда они отошли и когда воспитатель искал свободной скамьи для новичка, им слышно было, как Угрюмов в коридоре дразнил Корженевского:

– Фискал! Фискал!

Из прежней жизни

Итак, первое впечатление, которое произвёл при своём появлении Боря Буланов, было такое, что он будет хорошим товарищем. Очень может быть, что он произвёл бы и совсем иное впечатление, если бы его случайно не дёрнули сзади за рубашку и если бы он сразу рассказал Николаю Андреевичу, как Угрюмов обидел его. Он сам понимал это. Он был настолько догадливый и наблюдательный мальчик, что сразу заметил, как его поступок понравился товарищам. Он понимал, что много зависит от того, как поставить себя с другими с самого начала. А раз первое впечатление было заметно-благоприятное, Боря был уж доволен. Вот только зачем подумали о нём, что он также ударил Угрюмова, хотя он вовсе и не хотел его бить. Это вот не очень-то приятно. Ещё раньше, когда он только что ехал, чтобы поступить в гимназию, он немало заботился о том, произведёт ли он хорошее впечатление или нет. Он много наслышался о гимназии, о разных порядках, о строгости и о том, как часто и больно попадает тем, кто не ладит с товарищами, кто жалуется или «фискалит» на них.

Рос он в совершенно иной среде; у него никогда ещё не было товарищей. Жил он с отцом и с матерью в деревне. Знакомых у них было мало, да и с ними они виделись редко. Отец был всегда страшно занят по хозяйству и по службе. Бывая дома, он постоянно разъезжал по полям или запирался в своём кабинете, где читал книги или писал статьи о сельском хозяйстве. Но и дома-то он бывал редко, как-то налётом: иногда раза по два в неделю он выезжал в уезд по делам службы и не возвращался ночевать; иногда же целыми неделями оставался в городе. Так что с отцом Боря видался не постоянно, но уважал его и любил: детскою душою он постигал, что отец трудится, работает без устали, и что именно таким-то и должен быть человек. Боря видел, что даже зимою, когда нет полевых работ, и когда вообще в хозяйстве настаёт затишье, отец всё-таки не знал отдыха. У него был крахмальный завод, где тёрли картофель и где вырабатывалась тысячами пудов крахмальная мука. Борин отец во всё вникал сам. Он часто проводил на заводе целые дни, переходя из тёрочного отделения в сушилку, оттуда к водокачке, отсюда на мельницу; десятки людей, работавших на заводе, любили и слушались Бориного отца, как можно любить только хорошего человека. И Боря, замечая это, нередко задумывался о том, какой хороший и добрый папа, если его все так любят и слушаются. Он смотрел на папу, как тот серьёзно и озабоченно раскладывал в столовой на столе и разминал пробы новой муки, принесённые с завода; он вглядывался в его сосредоточенное лицо, окаймлённое светло-русою бородой; он любил следить за папой, как тот производил в кабинете химический анализ… И хоть иногда у папы то или другое, бывало, не удаётся, он ни за что не рассердится, только пожмёт плечом, что-то шепнёт, нахмурит ещё более морщину на лбу и сядет в кресло, и думает, долго думает, откинув голову на спинку, или схватит с полки какую-то книгу, начнёт скоро-скоро перелистывать её и вдруг радостно вскрикнет: «А! Вот она штука-то в чём!» Даже Боре, бывало, станет радостно, когда он увидит, что папа наконец нашёл, чего искал. И ему всякий раз подумается: «Экий папа, право, умный!» И сильно хотелось Боре сделаться таким же добрым и умным, как папа.

А случалось и так, что смотрит-смотрит Боря, как занимается отец, следит-следит за его работой, сначала с интересом, внимательно следит за каждым движением, а потом и утомится. Поздний час возьмёт своё, и начинает в глазах у Бори колоть и резать словно мелкими песчинками, и голова клонится к столу… Заметит это Боря, встряхнёт головой, протрёт глаза рукой и старается опять смотреть, как папа переливает и пересыпает какие-то жидкости и порошки из склянки в склянку, с блюдечка на весы, как он что-то кипятит в реторте над спиртовою лампочкой, заглядывает то в одну книгу, то в другую, то в газету или в журнал… И всё думает Боря: «Какой папа умный, как он много знает, и как бы хорошо сделаться таким же». Но опять у Бори песчинки режут в глазах, и одна мысль перегоняет другую и где-то теряется, и голова клонится на локоть, которым Боря упёрся в стол… Вот уж она лежит на локте, глаза у Бори закрыты, дыхание тяжелей… Он задремал. Он спит крепко…

Но папа, занимаясь, нескоро замечает, что его сынишка уж не следит за его работой. Отвлекает его от занятий сам Боря, тяжело всхрапнув. Папа вскидывает голову и видит, что сынишка лежит головой на локтях, а локтями на краю стола.

– Э! Да он спит! – говорит папа и, улыбнувшись, тихонько идёт к двери. Осторожно приотворив её, он просовывает голову в щель и произносит полушёпотом: – Соня, возьми-ка Борю. Как бы он не свалился.

– А что? Заснул?

– Да, спит.

Мама, поднявшись с дивана, где она при свете лампы что-то вышивала, идёт торопливо, но бесшумно из гостиной в кабинет. Она наклоняется над сыном, бережно кладёт свою руку ему на плечо и, слегка потряхивая его, говорит ласковым, кротким голосом:

– Боря, Боречка… Вставай, милый… Боба, проснись…

У него голова легонько покачивается; но не сразу открывает он глаза и, растаращив их, удивлённо смотрит на маму и на папу.

– Что! Заснул, милый? Устал? Вот, как сладко задремал, даже слюнки потекли. Дай-ка я оботру.

У Бори, действительно, уголок рта и щека мокрые. Мама своим платком помогает ему в этой беде; потом поднимает Борю с табуретки и ведёт из кабинета, обняв за плечи, потому что он со сна жмурится, пошатывается и клюёт носом. Вот уж они и в детской, вот Боба лежит в своей кроватке, и свежесть белья, охватывая его своею прохладой, заставляет его дрожать и кутаться, и на минуту прогоняет от него сон… Боба лежит и видит, как мама наклоняется над кроваткой, как она заботливо крестит его и шепчет:

– Огради нас, Господи, силою честного и животворящего Твоего креста и сохрани нас от всяких бед.

Материнская ласка! Как Боря привык к ней! А здесь, в гимназии, его никто не поцелует, не перекрестит: тут надо всё больше заботиться о том, как бы со всеми поладить, как бы никого не обидеть, да и самого чтобы не обидели. Впрочем, Боря привык к ласке не только потому, что папа и мама были к нему нежны: его никогда никто не обижал; он даже дурного слова, косого взгляда ни от кого не встречал.

В доме у них жили ещё няня Акулина Степановна, которая ходила за Борей с самого дня его рожденья, и гувернантка Madame[8] Mélinnet. Обе они были старушки, очень старые старушки. К ним Боря так же привык, как к родным, и любил их обеих очень. Мама занималась с ним русским языком, арифметикой и немецким. Она кончила своё ученье в Петербурге на педагогических курсах и очень хорошо, понятно умела объяснять грамматику и арифметику. А Закону Божию обучал Борю священник, отец Христофор. Боря был замечательно способный и старательный мальчик. К поступлению в гимназию (а был он определён во второй класс) у него было пройдено даже больше того, что требовалось: он знал уж дроби – и простые, и десятичные – и прекрасно умел делать разбор – и по частям предложения, и по частям речи, с разными подробностями и тонкостями; под диктовку он писал почти без ошибок, даже запятые расставлял довольно верно, и бойко говорил по-немецки и по-французски. Хотя мама Борина и знала французский язык (говорила она на нём очень недурно и много переводила с французского из журналов для мужа, который в нём часто затруднялся), но она не решилась сама обучать Борю по-французски, и для того, чтобы мальчик освоился с языком пораньше, была приглашена M-me Mélinnet.

Добрая это была старушка, безобидная и неприхотливая. Единственная слабость её была – рассказывать про своего покойного мужа. Она уверяла, что муж её, le général[9] Mélinnet, очень знаменит, что он одержал много побед и что вообще его заслуги для французской армии и для всей Франции неоценимы. И хотя никто не помнил такого генерала и не слыхал про его победы, однако ей охотно верили, т. е. не то чтобы верили, а просто ей не возражали, не желая разуверять и раздражать старушку, ведь это было такое невинное, безвредное хвастовство… Зато заслуги Madame Mélinnet, оказанные ею Боре, были, действительно, неоценимы. Во-первых, мальчик говорил по-французски безукоризненно, так что прямая обязанность Madame Mélinnet была выполнена в точности. Во-вторых, она прекрасно влияла на Борю нравственно: благодаря во многом ей, характер ребёнка развивался правильно и в добрую, хорошую сторону. Она поступила гувернанткой к Боре, когда ему шёл ещё только пятый год. Прежде няня Акулина Степановна баловала мальчика; действительно, она крепко любила его, но по-своему, слепо и неразумно: любя, она нередко исполняла его капризы. Мама не всегда имела возможность замечать это: у неё, конечно, бывали хлопоты по хозяйству, приходилось ей иногда уезжать в гости и принимать визиты – словом, она не могла быть при Боре безотлучно; поэтому в её наблюдениях за ним случались порою пропуски. Но приехала Madame Mélinnet – и дело пошло иначе. Надо заметить, что она была женщина образованная; поселившись у Булановых и найдя в их домашней библиотеке несколько детских книг на французском языке, она забраковала их, сказав, что эти книги она знает и что, по её мнению, читать их с Борей не стоит; одну из них она назвала даже прямо вредною и горячо доказывала, почему считает её такою. Булановы сразу увидели, какой человек поступил к ним, и порадовались тому, что за Борей будет хороший надзор. С первых же дней они исполнились уважения и доверия к Madame Mélinnet; между ними установились дружеские отношения. По её желанию и указанию было выписано из Парижа несколько журналов и книг, так что чтения ей с Борей хватило надолго; а когда и оно иссякло, Madame Mélinnet выписала себе журнал для родителей и воспитателей и уж по нему выбирала, какие книги покупать для Бори. Обыкновенно она читала ему, когда он сам ещё не научился грамоте; потом они шли гулять в сад, или в поле, или в лес. За садом был прелестный, молодой ещё лесок, который обыкновенно называли «поповой рощей», потому что он рос на церковной земле. Они часто садились на опушке, на краю спуска к оврагу, в глубине которого, осенённый седоватыми ивами и вётлами, извивался студёный ручеёк, пробиваясь между большими серыми камнями. И M-me Mélinnet всякий раз говорила Боре, что это место очень напоминает ей такой же пейзаж на её родине, во Франции, где она жила ещё девочкой и где любила сидеть подолгу, прислушиваясь к пенью птиц, к стрекотанию насекомых и смотря на синее небо и зелёную траву… «Admirant le ciel bleu et l’herbe verte, et priant le bon Dieu»[10], – заканчивала она свои воспоминания. И всякий раз Боря замечал, что её чёрные глаза были полны слёз. Он удивлялся, почему она плакала, и спрашивал её не однажды, что с нею: здорова ли она, какое у неё горе… Но она всякий раз отвечала ему грустным тоном: «Ah, mon petit ami! Laissons celà! Tout est passé, rien ne reviendra… Maintenant vous et votre famille – voilà tout ce que j’ai et ce que j’aime…»[11] Она прикладывала к влажным глазам платок, от которого всегда пахло духами Violette de Parme, и, наклонившись к Боре, целовала его в лоб сухими, бледными губами…

Раз как-то Боря рассказал маме, что Madame часто о чём-то плачет, и спросил, что это с нею такое.

– Должно быть, это у неё тоска по родине, – ответила ему мама, – ведь если и тебя бы запрятать куда-нибудь в дальние края…

– От тебя, и от папы, и от Madame Mélinnet? – перебил Боря в испуге.

– Да. Ведь ты очень соскучился бы?

Вместо ответа Боря кинулся к маме, обвил руками её шею, прижался щекою к её щеке и долго пробыл так. И чувствовал он, как у него у самого слёзы выступили на глазах и медленно потекли по щекам…

Тогда ещё Боря не знал, что время разлуки с папой и мамой и со всем домом понемногу пододвигается, и что не за горами тот день, когда его повезут в гимназию! Его родители не хотели слишком рано говорить ему об этом; им и самим жаль было отпускать его от себя. А пока он был при них, хорошо ему жилось. Правильные и аккуратные занятия уроками, чтением, затем прогулки, гимнастика (на дворе нарочно для него были установлены и повешены шесты, лестницы, трапеции и разбита площадка для крокета) и, кроме того, постоянный пример на глазах, пример людей, неустанно занятых, умеющих и отдохнуть, но в меру, без лени, зевков и потягивания, – всё это развило в нём мальчика трудолюбивого, здорового и бодрого. С другой стороны, и характер его мало-помалу выровнялся: Боря стал мальчиком добрым, вдумчивым и уступчивым. Когда только ещё приехала к ним жить Madame Mélinnet и заметила его капризы, она и не подумала потворствовать ему. Сильно невзлюбила за это старая няня Акулина Степановна «новую мадаму» (так она называла приехавшую к Булановым гувернантку). Души не чая в Боре, старушка-няня готова была сделать всё, чего бы он ни потребовал, и сердилась на Madame Mélinnet, и даже не раз пробовала грубо отвечать ей при Боре. Madame Mélinnet видела, что так нельзя продолжать. Она пошла к его родителям и объяснилась с ними. Конечно, те немедленно согласились с нею в том, что никакого толка не будет, если одна запрещает что-либо мальчику, а другая всё-таки делает для него то, что ему не позволено. Они очень благодарили Madame Mélinnet за то, что она открыла им глаза. Призвали няню и объяснили ей, в чём дело; ей сказали, что её очень любят, что все хорошо знают, как она сама любит Борю, что на неё никто не сердится и не жалуется, – но только для Бори пришла уже другая пора, ему скоро надо будет учиться и вся власть теперь у Madame Mélinnet: как она приказывает, так и должно быть, и никаких споров с нею не полагается, а тем более грубостей, потому что в доме Булановых никто никогда и никому не грубил. Всё это было сказано Акулине Степановне самим Павлом Ивановичем Булановым. Он говорил спокойно и серьёзно; голос его был строг и сух; по голосу уже было слышно, что тут каждое слово обдумано и веско, и что спорить и возражать на его слова не приходится. Сказав это всё, Павел Иваныч поднялся с места, подошёл к Акулине Степановне и, положив ей на плечо руку, прибавил, но уже мягким тоном и даже с дрожью в голосе:

– Но помните, няня дорогая: мы вас очень любим. Вы очень хорошо ходили за нашим Борей. И мы это вполне ценим. Вы оставайтесь у нас, никто вас не гонит. Но только не балуйте нам Борю, не портите его. Если будете жить у нас так, как мы требуем, то доживайте у нас свой век: пока мы живы, у вас есть приют, а если помрём – Боря вас приютит…

– Что вы, что вы, барин? – испуганно перебила его Акулина Степановна. – Не грешите, барин. Зачем вам помирать! Рано вам помирать… Это нам, старым, пора на покой…

И, невнятно лепеча ещё что-то, старуха со слезами схватила руку Павла Иваныча, чтобы её поцеловать. Но тот вовремя отнял её.

Вернувшись в свою комнату, Акулина Степановна долго плакала и ворчала:

– Вот… пять лет нянчила… и всё хорошо было… А приехала эта… мадам-то… и нехороша стала… Ну ладно, ладно!.. Ещё посмотрим, что будет-то… Цыплят-то ведь по осени считают… Посмотрим!.. А с чего кичится? Что у неё нос-то совком, так она и кичится… Знаем!.. Тоже начнёт по-своему, по-хранцузскому: хон, хон! мон, мон! сье, сье!.. мусье да мусье… Вот ещё поглядим, что будет… Как бы ещё самоё со двора не погнали… Тогда послушаем, как запоёшь…

Няня отлично знала, что Павел Иваныч никого не прогонял со двора. Но она была недовольна, что её отстраняли и сбавляли её власть, – так была недовольна и обижена этим, что долго ещё дулась на «мадаму», хотя уж не смела больше грубить ей и даже идти наперекор. Но прошли годы, и Акулина Степановна мало-помалу свыклась и смирилась, – тем более что она дурного слова никогда от Madame Mélinnet не слышала. Да и питомец её, Боря, любил её по-прежнему, относился к ней даже лучше прежнего: если раньше он ей зачастую грубил, сердился и топал на неё ногами, то теперь его обхождение со старою няней стало ровным и мягким.

Такая перемена произошла в нём, конечно, не сразу. И произошла она благодаря главным образом Madame Mélinnet. Минуты грусти, когда она плакала и делала какие-то неясные намёки на своё прошлое, когда картины русской природы напоминали ей виды её родины и загоняли в её сердце тоску о прожитом детстве, о далёкой молодости, – такие минуты случались у Madame Mélinnet хотя и часто, но ненадолго: очевидно, она скоро утешалась мыслью, что живёт она у добрых людей и что, не будь Булановых, она не знала бы, куда ей деться. Вообще же характер Madame Mélinnet был замечательно ровный: ко всем она была приветлива, добродушна, постоянно и одинаково добра; настроение духа её было всегда весёлое, но и весёлость её была ровная, словно знающая себе меру, – это была только весёлость, но не веселье. Немудрено, что, видя пред собой ежедневно, в течение нескольких лет, человека, который ни разу не вспылил, не вышел из себя, никому не сказал хотя бы только колкого слова, – Боря и сам незаметно для себя самого приобрёл ту же ровность характера, сделался добрым, уступчивым, приветливым.

Всё это, конечно, видели Борины родители. Они высоко уважали и ценили Madame Mélinnet. Их отношения к ней были точно как к родной. Недаром Павел Иваныч часто называл её ma tante[12]. Действительно, она жила у них в доме точно старая и любимая тётенька. Случалось, что с нею пошучивали; но шутки эти всегда были самые добродушные и потому ничуть не обидные.

Вот подают за обедом гречневую кашу. Лежит она на широком блюде рассыпчатою горой. Подносят её Павлу Иванычу. Он берёт ложку, подставляет свою тарелку к блюду и прямо через край его ссыпает на неё кашу, так что у него на тарелке образуется также порядочная горка. Madame Mélinnet в удивлении. Всплеснув руками, она восклицает:

– Sapristi, Monsieur Boulanoff! Comment pourrez vous manger tout celà?[13]

– Крестись, крестись, француз! А кашу-то я всё-таки съем, – говорит Павел Иваныч себе под нос.

Все хохочут. Не смеётся одна только Madame Mélinnet: она ни слова не знает по-русски, не поняла она и того, что только что сказал Павел Иваныч. В удивлении она спрашивает, чему все смеются. Ей объясняют – и она принимается хохотать вместе с другими. И всё-таки уверяет, что у неё, когда она поест русской каши, всегда болят челюсти.

– А вот если бы вы, Madame Mélinnet, побыли с пяти часов утра на поле, да ещё под дождём, наверно тогда съели бы столько же, и челюсти бы не болели, да ещё бы попросили… Иван, подай-ка мне ещё кашки, – говорит Павел Иваныч.

– Encore[14]?! – с ужасом восклицает Madame Mélinnet, увидев, что Иван опять подаёт блюдо Павлу Иванычу.

– Анкор, анкор, – подтверждает шутливым тоном Павел Иваныч.

И на его тарелке опять уже образуется горка.

В это время недоумевающей Madame Mélinnet переводят, что Павел Иваныч только что сказал по-русски относительно поля, пяти часов утра, дождя и челюстей. Буланов вообще не любил говорить по-французски, хоть и умел немножко; но он часто затруднялся в оборотах и отдельных словах и поэтому предпочитал говорить с Madame Mélinnet по-русски, но чтобы кто-нибудь переводил его слова. Услышав о поле и дожде, Madame Mélinnet начала восхвалять Павла Иваныча и Софью Егоровну, уверяя, что она нигде не видала такого образцового хозяйства, хоть и много лет уж прожила на свете.

– Mais vous n’êtes pas encore vieux, Madame[15], – вдруг выпаливает Павел Иваныч.

– Vieux? Vielle, Monsieur[16], – поправляет его старушка.

– Да, да, да… Вот дёрнет нелёгкая!.. Скажешь два слова, и те переврёшь…

Сказав это, Павел Иваныч взял со стола бутылку с хересом, на которой был ярлык с надписью: «Xéres, très – vieux»[17]. Он отлепил ярлык и оторвал название вина, так что на бумажке осталось только «très – vieux»[18]. Живо лизнув обратную сторону ярлыка, он прилепил его себе ко лбу. Не все сразу заметили это. Madame Mélinnet первая увидела надпись на лбу «très – vieux» и долго от души хохотала этой шутке.

– Вот, ma tante, – сказал Павел Иваныч, – je, действительно, vieux, но vous нет[19].

– «Je – vieux»[20] не говорят, Monsieur, – «je suis vieux»[21], – поправила старушка и, налив себе в стакан немного красного вина, разбавила его водой.

– Ну, а теперь пора и за дело приниматься. Иван, скажи-ка, чтоб мне бегунки поскорей запрягли, – говорит Павел Иваныч, вставая из-за стола, – а я пойду с полчасика вздремну. Благодарю, Сонечка, за обед.

Поцеловав руку Софьи Егоровны, он отправляется отдохнуть, пока ему запрягут лошадь. А когда подадут ему беговые дрожки, он сядет на них и опять до позднего вечера уедет в поле; потом вернётся и до поздней ночи просидит у себя в кабинете над книгой, журналом или над каким-нибудь научным опытом.

Так, в постоянной работе и неизменных хлопотах, а иногда в скромных удовольствиях и шутках, протекала жизнь в Булановке. Боря подрастал. Стукнуло ему уже десять лет. День рождения его как раз приходился в день именин, т. е. 24 июля. Этого числа он, конечно, уж не учился. Его с утра принарядили в голубую шёлковую рубашку с серебряным позументом на вороте и рукавах, в плисовые шаровары и новые козловые сапоги. Папа не поехал ни в уезд, ни в поле.

– Сегодня твой день, – сказал он Боре, когда тот пришёл к нему поздороваться, – твой десятилетний юбилей. И тебе посвящаю я всё своё время сегодня. Мы пробудем весь день вместе.

– Мерси, папочка, – сказал Боря, весь просияв, и поцеловал отца.

Очень шла голубая рубашка к его полному, здоровому личику с ясными голубыми глазами. Павел Иваныч невольно залюбовался им. Потом, помолчав, сам поцеловал его в щёку и стал перечислять ему, сколько он для него удовольствий придумал на этот день.

– Прежде всего, несомненно, помолимся Богу. Я просил отца Христофора отслужить обедню. А когда вернёмся из церкви, будем праздновать и веселиться.

С радостью слушал Боря, что обещал ему папа. За обедом будет шампанское, а когда начнут его пить, выстрелит пушка. Папа нарочно купил в городе маленькую пушку. После обеда – катание. Все поедут в колясках и долгушах, а Боря – верхом. Отправятся они в Сытинскую рощу и будут там пить чай. К обеду приглашено много гостей: все соседи, с детьми. Вечером будут фрукты, мороженое (любимое Борино – ананасное); но что всего интереснее – будет фейерверк. Боря ни разу в жизни ещё не видал фейерверка, а сегодня увидит. Вот и все удовольствия. Впрочем, есть и ещё какое-то, но про него папа сказал, что это секрет, и что он откроет его за обедом, потому что ему раньше надо повидаться и поговорить кое с кем.

Интересно знать, что это за секрет?

На новый путь

Секрет открылся за обедом. Надо заметить, что когда только ещё съезжались гости, Павел Иваныч подошёл к учителю, жившему у его соседей, Засецких, и спросил его:

– Лев Львович, не могу ли я вас попросить в кабинет на пару слов?

– Сделайте одолжение, – ответил Лев Львович.

И они удалились. Пробыли они там, может быть, с четверть часа; но о чём говорили, Боря не знал.

Начался обед. Вкусные блюда следовали одно за другим. Вокруг длинного стола пестрелось множество платьев и весёлых лиц. Общество оживлённо разговаривало. Над Борей то и дело подшучивали. Кто-то сказал, что он сегодня doppelt[22] -юбиляр, потому что он не только новорождённый, но ещё и именинник. После жаркого хлопнула пробка, и шампанское полилось в бокалы, искрясь и пенясь. Даже Иван, которого в Булановке все называли Иван-Парик, потому что он прикрывал свою лысину рыжим, выцветшим париком, – даже Иван, обыкновенно сумрачный и необщительный, имел в этот день вид торжественный, праздничный, в новом фраке, в белых вязаных перчатках и с гладковыбритым подбородком. Наливая Боре в бокал шампанское, он шепнул ему:

– Будьте здоровы, сударь.

Боря был и удивлён, и тронут всем тем, что приготовили для него папа и мама: в этом он видел, как они его любят, а удивлялся он потому, что ещё первый раз в жизни для него устроили столько удовольствий и пригласили столько гостей.

Но вот шампанское налито, бокалы у всех полны. Папа встаёт и говорит. В столовой затихло, и слышен только его голос.

Говорит отец о том, как он и мама любят Борю, как они им довольны; он так хвалит сына, что тот даже краснеет от смущения. Затем отец заводит речь о том, о чём ни он, ни мама никогда ещё не говорили с Борей: он говорит, что десять лет – это такой возраст, когда обыкновенно отдают детей в школу, и что пора уж и им подумать об этом.

– Но, друг мой, – добавляет Павел Иваныч, – откровенно сказать, для нас с мамой это было бы слишком тяжело. Нам жаль расстаться с тобой, и мы решили устроить пока иначе. Я говорил сейчас со Львом Львовичем, и он был так любезен, что не отказал исполнить мою просьбу. Так как он готовит деточек Засецких в институт и в гимназию, то пробудет в наших краях ещё с лишком год. Этим-то обстоятельством мы и воспользуемся. Тут недалеко – всего каких-нибудь три версты. За Львом Львовичем четыре раза в неделю будет посылаться лошадь, и он будет приезжать к нам в Булановку, чтобы заниматься с тобою латынью.

– О! – послышались голоса вокруг. – Молодчина! Пора!

– Бедненький! И его начнут мучить!..

– Пустяки!.. Здоровая голова всё одолеет…

– Ну и к чему эта латынь?..

– Да-с… Но, однако, без неё гимназию нельзя пройти…

А пока раздавались эти возгласы и замечания, Боря думал: «Вот он какой секрет-то!.. И правда: за обедом открылся…»

– Таким образом, в год ты пройдёшь курс первого класса и будешь подготовлен ко второму, – продолжал Павел Иваныч, – а мы с мамой будем рады, что ты при нас, наш добрый дружок. Теперь же, господа, я предлагаю тост за нашего маленького юбиляра! Ура!

Итак, Боря с этого дня сделался латинистом. Аккуратно четыре раза в неделю за Львом Львовичем посылалась лошадь. Он приезжал и занимался с Борей, который его очень полюбил. С латинским языком Боря справлялся без особенной трудности. Он вообще был мальчик способный и трудолюбивый, на уроках сидел внимательно и поэтому легко постигал начала латинской грамматики. И Лев Львович также полюбил своего нового ученика. Иногда он оставался после урока посидеть у Булановых и много рассказывал Боре о гимназии, о гимназических порядках и обычаях. Он и сам ещё недавно окончил курс гимназии, и воспоминания о ней были у него ещё свежи. По ним у Бори невольно составлялось понятие об этой жизни, как о чём-то чуждом ему, очень от него далёком и неприветливом… Правда, у его учителя рассказы о гимназии были далеко не мрачные: он с благодарностью отзывался о своих наставниках, с удовольствием вспоминал о товарищах, о совместных играх, сборищах и проказах; но для Бори всё это веяло чем-то неизведанным и не привлекало его… И мудрено ли? Он так свыкся с Булановкой! В ней он родился, в ней прожил свои первые годы, здесь познал прелесть любви родительской, материнской ласки, тут были ему все так милы… Ещё бы ему не любить Булановки!..

В занятиях время мчалось незаметно. Дни летели за днями, недели за неделями, как будто догоняя и проглатывая друг дружку. Приближалась осень следующего года. Было решено везти Борю в гимназию в последних числах августа. Но Павел Иваныч не мог сам ехать с ним в Петербург: у него как раз в то время случились какие-то дела в уезде, которые не позволяли ему отлучиться. Так что отправиться с Борей пришлось Софье Егоровне.

Настал наконец и день отъезда. Был уж девятый час утра; но мама ещё не вставала, потому что накануне она легла спать очень поздно: ей было много возни со сборами и с укладкой в дорогу. Боря же проснулся и встал очень рано: ему не давали спать мысли о предстоявшей разлуке, поездке и вообще о новой, ещё неиспытанной им жизни. Одевшись, он пошёл к Madame Mélinnet. Он знал, что она уже, наверно, пьёт свой café-au-lait[23]: она всегда рано была на ногах. Он не ошибся. Madame Mélinnet сидела в кресле у окна; перед нею стоял маленький столик, на котором блестел кофейник, и белелись чашка, молочник, корзинка с сухарями. Боря поздоровался со старушкой и сел на табуретку. Он молчал, и она долго и слова не говорила. Он глядел на неё. Грустно ему было: очень он любил Madame Mélinnet, жаль было расстаться с нею; она всегда так ласково к нему относилась, она была ему как родная… Где же она будет теперь, когда он уедет? Неужели он сегодня расстанется с нею навсегда? Неужели в последний раз видит её влажные чёрные глаза, её жёлтое, точно высохший лимон, худощавое лицо с большим орлиным носом и с двумя крупными папильотками на висках? С папой и с мамой он разлучается, но не навеки же… А с Madame Mélinnet неужели навеки? Он так свыкся с нею, так любит смотреть, как она в своём просторном утреннем капоте с широкими рукавами пьёт с удовольствием кофе. Он знает, что и она к этому привыкла; он думает теперь, что, наверно, и она грустит и размышляет, куда ей деваться.

Несколько минут длилось молчание. Наконец Madame Mélinnet спросила своего воспитанника, о чём он задумался, – должно быть, о том, как не хочется уезжать от родителей, из родного дома? Боря признался ей, что он думал теперь о ней. Но старушка, к его удивлению, возразила ему. Вот что сказала она по-французски:

– О, мой добрый друг, обо мне не заботьтесь! Что я? Я уж стара. Мои дни сосчитаны. Я одной ногой в гробу… Мне всё равно, куда бы меня судьба ни толкнула…

– Madame, Madame! Что вы говорите! – воскликнул Боря и кинулся к ней.

Он схватил её сухую, костлявую руку и горячо прильнул к ней губами. Потом, не отпуская её руки из своих ладоней, прижался к ней щекою и, стоя на коленках у её ног, долго оставался так. Он глядел куда-то вдаль, в окно, и слушал, что она говорила. Старушка говорила долго. Это были всё знакомые ему речи. Но он всё-таки упивался ими, и ему больно было думать, что он слышит их в последний раз. Madame Mélinnet напоминала Боре, что с этих пор он будет жить в новой обстановке, с другими людьми; она повторяла ему, что он мальчик добрый, и что от него никто зла до настоящего времени не видал, но надо остаться таким же и на будущее время. В гимназии (она называла гимназию collège) ему, наверно, придётся иногда наталкиваться на дурные примеры, но избави его Бог следовать им; напротив, он должен и других предостерегать от них, должен стараться исправлять дурных товарищей, подавать им добрые советы – и тогда его будут любить все; он станет прекрасно учиться, всегда будет честным, справедливым и добрым, с умом и знаниями он соединит в себе честность и великодушие и со временем сделается знаменитым…

– Vous deviendrez célèbre comme mon mari, Monsieur le général Mélinnet[24], – добавила старушка, а выше этой мечты, лучше такого пожелания у неё уж ничего не было.

Почти то же самое пришлось Боре выслушать в то утро и от родителей. Папа заперся с ним в кабинете, потом пришла туда же и мама, и долго беседовали они с сыном дружески, при чём Павел Иваныч не раз повторял:

– А главное – люби людей, уважай их. Помни, что даже в дурном человеке тлеет искра Божия. Надо только дать ей разрастись в настоящий огонь. И огонь этот необходимо поддерживать, чтобы он горел в людских сердцах и согревал их.

Словом, много добрых напутствий выслушал Боря. И, слушая их, он как-то сказал отцу:

– Я, папочка, уж много раз думал про себя, буду ли я такой же, как ты. Я очень хотел бы сделаться такой, как ты.

– То есть, каким же именно?

– А вот… Я всегда на тебя смотрю, какой ты добрый, и как ты много работаешь… Мне очень хочется быть таким же умным.

– Видишь ли, дружочек мой, – заметил Павел Иваныч, – хвалить себя я не смею. Я не могу сказать про себя, что я действительно очень уж добр и умён. Но одно могу сказать и скажу смело, что я всегда старался и стараюсь быть порядочным человеком. На себя я никогда не надеюсь и, напротив, всегда считаю, что у меня много есть недостатков. Но скажу, положа руку на сердце: я постоянно стараюсь подмечать свои недостатки и их искоренять. Я работаю над собой и думаю, что всякий человек, который над собой работает, приближается к тому, чем он в конце концов должен быть. То же самое скажу тебе и про маму. Смотри: она всегда занята, постоянно работает, всегда ровна, всегда вежлива со всеми: и с Акулиной Степановной, и с Madame Mélinnet… Ты, я в этом уверен, не слыхал, чтобы она хоть раз обошлась с ними грубо или резко…

– Ах да, кстати! – подхватила Софья Егоровна. – Извини, Павлуша, я тебя перебью… Да ты меня очень-то не хвали: не стою я этого. – Она улыбнулась, взглянув на мужа вскользь, и продолжала: – А вот о чём я хочу сказать Бобе. Так как зашла речь о няне и о Madame, надо кстати вот что сказать. Ты, Бобочка милый, никогда не забывай тех, кто тебя воспитывал. Няня тебя знает с самых пелёнок, а Madame Mélinnet взяла тебя под своё крылышко, когда ты ещё сюсюкал. Благодаря им, ты, Бог даст, человеком будешь хорошим. Не забывай же их, помни всегда…

Боря глядел на маму и не знал, как понять её слова.

– Как? – спросил он. – Разве они…

– Что?

– Останутся у нас? – досказал Боря.

– Конечно, голубчик! Пусть их живут. Куда же им деваться? Обе они уже стары, работать не могут, да и привыкать им где-нибудь в другом месте и к другим людям теперь трудно. А к нам они привыкли. Пускай у нас и доживают век.

– А мне сегодня Madame Mélinnet сказала, что она уж одной ногой стоит в гробу, и что ей всё равно, куда ехать, – сообщил Боря.

– Ну, это она, положим, сочиняет: никуда она не поедет, не пустим мы её никуда. Как знать! Может быть, она ещё и нас переживёт… А ты, Боба, помни вот что, заруби это себе на носу хорошенько: Бог знает, что с нами может случиться… Ведь не вечные же мы люди… Если бы случилось, что нас не станет…

– Ой, мамочка!.. Что ты! – шепнул Боря, вскинув на неё глаза.

– Нет, ты, дорогой, не думай, что я вот сейчас ложусь да помираю. Я это только к тому говорю, что ведь на всё воля Божья, вперёд нам ничего нельзя знать… Так вот, дружочек, помни, что их забывать не следует… Это было бы грешно, очень грешно… Необходимо успокоить их старость. Если, Бог даст, мы будем живы – мы это сделаем, дадим им приют, они будут сыты, одеты, обуты, в тепле и ласке… А не станет нас – сделаешь ты.

Только что Боря собирался уверять маму, что он уж и не знает, как рад этому, и т. д., и т. д.; но в это время в дверь кабинета кто-то постучался.

– Кто там? – спросил Павел Иваныч громко.

– C’est moi[25], Monsieur, – отозвалась M-me Mélinnet.

– Entrez[26].

Услышав голос M-me Mélinnet, Боря бойко вскочил с места и кинулся ей навстречу. Дверь отворилась.

– Madame, savez vous? Vous restez chez nous![27] – крикнул ей Боря радостно.

Он обхватил её руками, припал щекой к её локтю, и голова его закачалась и затряслась… Он не выдержал: он плакал, но хорошими слезами радости и счастья…

А старушка, положив руку на его волосы, стояла на пороге, смертельно-бледная, удивлённая. Она ещё не понимала, в чём дело. Она и не воображала, что ей предложат остаться в Булановке. Она не поняла и Бориных слёз: ей просто казалось, что он плачет потому, что ему скучно уезжать из дому. Видя, что она стоит и ничего не понимает, Софья Егоровна вывела её из недоумения, сказав ей по-французски:

– Да, да… Уж это кончено, решено… Вы остаётесь у нас навсегда…

– Pour toujours?[28] – медленно переспросила Madame Mélinnet, вся подавшись вперёд.

Глаза её были широко раскрыты, лицо казалось совершенно худым и бледным.

– Да, да, навсегда… Как же иначе-то? Вы воспитали нашего сына… Вы его так любите… Наконец вы, Madame, pardon[29] – уж… не молодая женщина… и вы очень… очень хорошая женщина… Мы вас уважаем, любим… мы вам благодарны… Как же иначе? Словом, наш дом, если позволите, к вашим услугам… навсегда… Oui, pour toujours, Madame![30] – закончила Софья Егоровна с чувством.

Но Madame Mélinnet всё ещё молчала. Её глаза растерянно блуждали по стенам комнаты; на щеках румянец выступил багровыми, неровными пятнами; губы нервно подёргивались. Медленно опустив дрожащую руку в карман, она достала оттуда платок и поднесла его к глазам. И по кабинету ясно пронёсся её шёпот:

– Oh! Qu’ils sont généreux, ces Russes![31]

Потом она молча подала руку Софье Егоровне и шагнула к Павлу Иванычу. Но, подавая ему руку и увидев его бодрое, здоровое лицо, она не могла удержаться, чтобы не пошутить:

– Et mon Paris… Monsieur.[32]

– Votre Paris?[33] – пошутил и он в свою очередь. – Ну, уж, матушка… Laissez вы этот Paris[34], оставайтесь-ка лучше chez nous, à Boulanowka[35]. Будем мы тут кушать du gruau, et vous aurez mal aux[36]… Как это называется-то?

Павел Иваныч постукал себя пальцем по челюсти, и Madame Mélinnet закончила эту сцену весёлым смехом.

Смеялся и Боря, стоя между мамой и Madame Mélinnet и обхватив их обеими руками за талии. Но вдруг он вспомнил:

– Ах, надо пойти сказать няне, что она у нас остаётся!..

Он кинулся опрометью из кабинета и мигом был уже в горенке Акулины Степановны. Но, выслушав его, няня нисколько не удивилась этой новости, а по обыкновению добродушно заворчала:

– Ну, и чего ты, таранта, тарантишь? Вестимо дело! Наши господа всем господам господа… Нешто они бы допустили до такого греха, чтобы старых на улицу выгнать?.. Я у них как у Христа за пазухой, дай Бог им здоровья и енаральский чин… Век проживу – всё буду за них Бога молить… А ты чего? Ну, чего прибежал?.. Только спужал меня, старуху… Я уж думала – невесть что! А он… на-ка-сь вот, поди… новость какая!.. Это уж само собой… Это нам заместо пенциону… за то, что мы тебя выходили да выхолили да по-хранцузскому тебя научили… Вишь, брюхан какой вырос, в добрый час сказать, чтоб не сглазить… А ведь ма-эленький был… Во какой!.. Во!.. Такой вот… Ну, чего стоишь? Глазан! Смотришь, что стара стала? Зубов-то нет уж… То-то… Только никак парочка и осталась… Сиротки двое стоят… Пенцион выслужили… Э-эх ты, глупыш!.. Как был глупыш – так и есть глупыш.

Вдоволь наслушавшись на прощанье няниной воркотни, Боря вернулся в кабинет. Он был далеко уже не так печален, как утром. Его разлуку с родным домом скрасила мысль, что, вернувшись в Булановку на Рождество, он опять найдёт в ней всё по-прежнему, снова встретит людей, горячо любимых и дорогих сердцу…

Иные люди – иные и нравы

Боря вошёл в класс вместе с другими учениками. Вошёл с ними и Николай Андреевич.

– Погодите немножко, голубчик, надо вам место приискать, – сказал он ласково Боре, положив ему руку на плечо, – дайте всем сесть на свои места. Я хочу и вас посадить. Как зовут-то вас, дружок?

– Борей.

– Нет, мне не имя надо, мне фамилию: у нас, знаете, голубчик, мальчиков тут не по именам называют, а по фамилиям. Как фамилия-то ваша?

– Буланов.

– Буланов. Ну, как бы не забыть… Буланов, Буланов, Буланов… Авось не забуду…

Боря, взглянув кверху на весёлое лицо этого господина, которого он в жизни первый раз видел, заметил, что тот приветливо улыбался, глядя на него. И тут Боре подумалось: «Какой он добрый! Должно быть, он очень хороший, этот господин». Много раз приходилось Боре слышать и читать раньше о школах, о гимназиях, о злых мальчиках, которые бьют новичков, и о строгих гувернёрах и учителях, которые любят ставить нули да единицы и стараются обходиться с воспитанниками грубо, наказывают их и бранят. Он даже где-то вычитал стишки, из которых ему запомнилось несколько грубых строк:

Ай, люли! Ай, люли!

Единицы да нули…

Вот как учимся мы славно!

И секут за то исправно:

На скамейку нас кладут,

Лихо розгами дерут…

Раз, два, три! Раз, два, три…

Хоть Боря раньше никому не поверял своих мыслей, но (надо правду сказать) он частенько подумывал и побаивался, что, поступив в гимназию, он подвергнется разным строгостям и неприятностям. Случай с Угрюмовым, происшедший при первом же вступлении Бори в среду гимназистов, подкрепил в нём эти опасения: действительно, на первых же порах ему пришлось столкнуться с грубым и сильным товарищем, который, очевидно, привык встречать новичков совсем не по-товарищески. Но когда Боря посмотрел на Николая Андреича и почувствовал у себя на плече прикосновение его руки, ласковое и покровительственное, то сейчас же заметил, что эти опасения обманывают его, и подумал, что в этом добром господине он, наверно, найдёт себе защиту.

– Вот, кажется, здесь свободно, – говорил между тем Николай Андреич, ища глазами по классу. – Путилин, около вас ведь никто не сидит?

– Нет, Николай Андреич, – ответил Путилин, маленький, чёрненький гимназист со смуглым, впадавшим в жёлтый цвет лицом и густыми, коротко остриженными волосами, чёрными как вороново крыло.

Отвечая Николаю Андреичу, он поднялся с места, потом вышел в проход между партами и пропустил Буланова к пустому месту. Когда Боря протискивался мимо него, Путилин следил за ним своими острыми чёрными глазами, словно хотел что-то поймать в его лице и сразу разгадать своего нового товарища.

– Ну вот, здесь вам будет хорошо, – сказал Николай Андреевич. – Садитесь вот тут, у стенки. А на доску вам видно?

– Видно.

– Хорошо видно? Прочитайте.

Николай Андреевич написал очень мелко на доске мелом слово.

Боря прочитал:

– Буланов.

– Ну, значит, хорошо видите, – удостоверился Николай Андреич и вышел из класса.

В дверях ему встретился другой господин, также во фраке со светлыми пуговицами. Это был учитель. Он шёл в класс давать урок. Когда он сел на кафедре на стул и стал проверять по журналу, кого из учеников не было в классе налицо, кто-то из гимназистов сказал ему:

– Константин Петрович, у нас новичок есть.

– Новичок? Кто?

– Буланов. Вот он, на третьей скамейке у стены.

– А! Ну, познакомимся, – сказал учитель, обратившись к новичку.

Боря не знал, что нужно вставать при разговоре с начальниками, и продолжал сидеть. Поднялся он только тогда, когда Путилин, удивлённый его неведением, толкнул его в бок и шепнул ему:

– Встань, встань!..

– Вы откуда к нам поступили? Дома учились до сих пор? – спросил Константин Петрович Буланова.

– Да, дома.

– Где? Здесь, в Петербурге?

– Нет, в деревне.

– Должно быть, в пансионеры поступили?

– Да.

– А в журнал ваша фамилия вписана?

– Не знаю.

Константин Петрович заглянул в журнал.

– Нет ещё. Надо вписать. Ну, садитесь, – разрешил он, занося в список фамилию новичка. – Учиться будете хорошо?

– Постараюсь.

Боря почувствовал, что он краснеет, конфузится.

– Да, да… Надо стараться. В классе будьте внимательны, уроки готовьте прилежно… Задаём мы немного: всегда можно поспеть справиться с уроками. Стоит только захотеть – и будете хорошим учеником. Ну, садитесь. А мы начнём урок.

Опускаясь на скамейку, Буланов почувствовал вдруг сильную боль в ноге. Лицо его вдруг сморщилось. Он не выдержал, и у него вырвалось невольное «ой!». С задней скамейки ему подставили карандаш, на который он и наткнулся, так что тот, переломившись, упал на пол и застучал по нему. Константин Петрович услышал это «ой», поднял голову и воззрился вдаль:

– Что там такое? Должно быть, баловство какое-нибудь?

Боре и больно-то было, да и страшно сделалось. Он испугался, что учитель недоволен им. Он ничего не ответил Константину Петровичу, но от боли продолжал морщиться.

– Не фискаль, не фискаль!.. – послышался ему шёпот с задней парты.

Тогда Константин Петрович спустился с кафедры и подошёл к нему.

– Что тут?

– Не знаю, – ответил Боря.

Он действительно не знал хорошенько, что такое произошло и от чего ему вдруг сделалось так больно.

– Как не знаете? Ведь это вы сейчас крикнули?

– Я.

– Почему же вы крикнули?

Боре не хотелось жаловаться, хотя он был уверен, что не сам он виноват. И солгать ему не хотелось. Словом, он не знал, как ему извернуться. А сказать что-нибудь надо было непременно: учитель стоял подле и ждал ответа.

– Должно быть, это… карандаш…

– Ну?.. Карандаш?..

– Я… кажется… наткнулся…

– Как же вы наткнулись?

– Не знаю…

– Подставил кто-нибудь? – догадался Константин Петрович и пытливо окинул взорами соседей Буланова.

Буланов же, испугавшись, что может выйти какая-нибудь неприятность для его соседей, предпочёл солгать, чтобы только выгородить их, и заговорил торопливо:

– Нет, не подставил… Я его сам держал… в руке держал… Только он у меня… выскользнул…

– Выскользнул? И вы наткнулись на него, когда садились?

– Да, – подтвердил Боря, всеми силами стараясь смотреть Константину Петровичу прямо в глаза и чувствуя, что это стоило ему немалых усилий.

– Очень жаль, – сказал учитель, поверив ему, – вы бы, голубчик, как-нибудь осторожнее. А то, небось, больно? А?

– Ничего, пройдёт.

– А теперь пора и за дело приниматься, – начал Константин Петрович. – Кто у вас сегодня дежурный?

– Я, – отозвался Путилин, вскочив на ноги.

– Что я задал к сегодняшнему уроку?

– Полцаря лесного.

– Как это – полцаря?

В классе засмеялись. Засмеялся и Путилин.

– Т. е. половину этого стихотворения.

– Э-э, голубчик! – пристыдил его Константин Петрович. – Во втором классе, большой уж мальчик, а не умеете выражаться.

Начался урок. Ученики отвечали первую половину стихотворения «Лесной царь», учитель поправлял их, сам показывал им, как надо читать стихи, чтобы было выразительнее; потом принялись разучивать вторую половину; сначала прочитали её несколько раз по книге, затем стали пробовать читать наизусть; некоторые, вставая с мест, задавали Константину Петровичу вопросы, а он им объяснял непонятные слова, и опять продолжалось чтение.

Боря внимательно слушал ответы и объяснения. Новая обстановка интересовала его. Кто учился в гимназии или в школе, тому, конечно, хорошо знакома эта обстановка: парты в несколько рядов, с проходами посредине; впереди – кафедра; на передних стенах – чёрные доски; с левой стороны несколько окон с простыми шторами и с матовыми стёклами в нижнем переплёте, чтобы воспитанники во время занятий не глазели на улицу; стены выкрашены светлою краской и местами (где ж этого не бывает!) забрызганы чернилами; с потолка висят три лампы, не очень фасонистые; в переднем углу – образ, а в одном из задних – большая, неуклюжая печка, у которой обыкновенно так любят сидеть и греться, а подчас и вздремнуть некоторые ученики (те, которые поленивее). Кому же из образованных людей незнакома эта обстановка, среди которой почти все они выросли, воспитались и вышли в люди?.. Но на первых порах каждый из них, как и наш Боря, не мог ещё сразу оглядеться, привыкнуть к ней и почувствовать себя в этом новом положении как дома. Однако дети скоро привыкают к ней. Боря Буланов также в первый же день, так сказать, обсиделся в новой обстановке, и его уже стала интересовать не столько она, сколько люди, с которыми ему предстояло жить. Он приглядывался к товарищам, приглядывался и к учителям, которые также знакомились с ним. В этот день у них было пять уроков, и каждый из них начинался тою же рекомендациею, как начался и первый. Когда учитель входил в класс и усаживался на кафедре, кто-нибудь из учеников считал долгом доложить ему о новичке. Начинались расспросы, кто этот новичок, откуда, как фамилия, вписана ли в алфавит в журнале и проч. Потом урок шёл своим чередом, а когда звонок прекращал его и ученики выходили в коридор и в залу, Боря держался в стороне, всё больше где-нибудь у стенки, ещё не зная хорошенько, куда ему деваться.

В первую перемену, которая следовала за уроком русского языка, Константин Петрович, выйдя из класса и дождавшись, когда выйдет оттуда и Боря, наклонился к нему и тихо спросил:

– Скажите, мой друг, вас обидел кто-нибудь?

Боря опять собрался с духом, вскинул глаза на Константина Петровича и таким тоном, каким обыкновенно люди божатся, отважно солгал:

– Нет, никто, господин учитель… Это я сам…

– Ну… а я думал… может быть, – процедил сквозь зубы Константин Петрович, пожав плечом, и пошёл в курительную комнату, куда сходились преподаватели в перемены для отдыха.

В это время к Буланову подошёл высокий, худощавый ученик. В нём он признал того самого, который в классе сидел сзади него. И Буланов услышал похвалу себе:

– Молодец, Булашка, что не выдал! Хороший будешь товарищ. Руку, коллега!

И долговязый протянул Боре руку. Но похвала была только с его стороны; а Путилин отнёсся иначе. Он стоял тут же и неодобрительно отозвался:

– Уж и молодец! Был бы молодец – не запищал бы на весь класс…

И он передразнил Борю:

– Ой! Ой!

И добавил:

– А по-моему, просто баба… Карандаша испугался!

– Ты, Путька, молчи, – перебил его долговязый, – карандаш-то карандаш, а запиявил-то я всё-таки здорово…

– Ну так что ж! А он сейчас: «Ой! Ой!» Вот и вышло, что выдал… Как никак – а всё-таки выдал…

– Кого выдал-то? Чего врать? Он всё на себя принял. А ты – выдал! Тебе бы так – ты бы белки выпучил… Э!..

Долговязый махнул рукой с пренебрежением, как бы желая этим показать, что с Путилиным и говорить не стоит, и, обращаясь к Боре, продолжал:

– Ты его не слушай: врёт он всё. А ты меня всегда слушай. Понимаешь? Будешь меня слушать? А? Ну что ж? Будешь?

Хотя Буланов и понял уж теперь, кто подставил карандаш и что шутник именно и есть этот долговязый, и хотя боль ещё отдавалась у него в ноге, однако в этом сухопаром понравилось ему то, что он сейчас вступился за него. И уж это подкупило его в пользу сухопарого: Буланов почувствовал нечто вроде благодарности к нему; новичку понравилась эта справедливость, и он невольно уже подчинялся своему обидчику.

– Буду, – ответил ему Боря и тут же спросил: – А как твоя фамилия?

– Моя-то? Оленин. Будем друзьями?

Оленин протянул Буланову руку. Тот подал ему свою.

– У тебя родители есть? – спросил Оленин Борю.

Боря обрадовался. Ему вдруг так приятно стало вспомнить о своих, так сладко сделалось у него на сердце… Он с оживлением ответил:

– Как же! Есть!

– И отец, и мать?

– Да, и папа, и мама.

– Оба живы?

– Да, как же… живы оба!

– Ым-гм! Это хорошо.

– Ещё бы! Даже очень хорошо… Я их так люблю!

– Ну и что ж? Они тебя сюда как следует снарядили?

– Т. е. как?

– Ну, т. е. гостинцев дали и денег?

– Нет ещё… Т. е. мама обещала… Это ещё всё в отеле. Она сегодня придёт в пять часов и принесёт.

– Ым-гм! – подтвердил Оленин. – Значит, попотчуешь?

– С удовольствием, – согласился Боря сконфуженно.

– То-то же. Не забудь, смотри.

– Ах, конечно!

Боря был рад, что может доставить удовольствие товарищу. А Оленин, заручившись его обещанием, отошёл от него и направился вдоль коридора, не оставляя в покое никого из встречных: кого щипнёт, кому даст подзатыльник, а кому ножку подставит. Такая уж у него самого была беспокойная натура, что он это своё беспокойство старался передавать другим.

Раза два во время перемен к новичку подходил воспитатель и, наклоняясь к нему, заботливо спрашивал его:

– Ну что? Как вам? Нравится здесь? Хорошо у нас?

– Очень, – хвалил Буланов.

– Ну вот и отлично, что нравится. А привыкнете – ещё будет лучше. И никто вас не обижает?

– Никто.

– А если кто будет приставать, вы не обращайте внимания – тогда сами отстанут.

– Хорошо.

В одну из перемен, после звонка, когда ученики уже сидели в классах по своим местам, во второй класс вошёл инспектор. Ученики с шумом встали при его появлении. В руках у него были книги, тетради, бумага.

– Где здесь Буланов? – спросил он.

Ему указали.

– Вот вам, милый мой, разные необходимые принадлежности, – обратился к нему инспектор, кладя перед ним на стол всё, что принёс с собою, и потом, перебирая вещь за вещью, стал перечислять: – Вот книги: по Закону Божию, по русскому языку, грамматика и хрестоматия Поливанова, вот вам учебник географии Янчина и атлас к нему, вот латинская грамматика, латинская же книжка для упражнения в переводах, арифметический задачник Евтушевского, часть вторая, вот французский – Марго и немецкий лезебух… Ну, кажется, всё… А вот вам ещё тетрадки для всех предметов и общая… Ещё вот дневник; в него заданные уроки будете записывать… Берите ещё перья, бумагу, линейку, клякс-папир и резинку… Ах да! Ещё карандаш и вставочку…

Видно, инспектору частенько приходилось выдавать все эти принадлежности: давая их Буланову, он перечислял их словно по заученному. Точно так же он, как заученный урок, прочитал ему и наставление, как следует обращаться с ними:

– Берегите всё это, мой милый. Растеряете – мы новых не выдаём. Напишите на всём свою фамилию. Держите опрятно, зря по столам не бросайте, не рвите, не марайте. У хорошего ученика и книги всегда в порядке. Ну-с, а теперь пойдёмте: я вам отведу шкафик.

Инспектор повёл Буланова по коридору. Там, рядом с тою комнатой, где помещалась библиотека, стояло несколько шкафиков, состоявших из многих отдельных ящиков, в которых ученики прятали свои книги и вещи.

– Вот ваш этот будет ящик, – указал инспектор. – Берите ключик. Сюда потом, после уроков, запрёте всё, что я вам сейчас выдал. Да берегите его. Потеряете – я нового не дам. Тогда вам на свои деньги придётся ключ покупать.

Буланов стоял, слушал и старался принять всё к сведению и запомнить. Когда инспектор отпустил его и он очутился снова в классе, то сознавал себя уже настоящим гимназистом: у него было уж и учебное достояние. Оставалось только приняться за ученье. Впрочем, оставалось ещё облечься в форму, – и Боря уже мечтал о тёмной рубашке с беленькими пуговками, ибо этою оболочкой закончилось бы его превращение в гимназиста.

– Послушай, Булаша, тебе инспектор сколько перьев дал? – услышал Боря знакомый голос, между тем как сам он разбирал свои новые книжки и укладывал их в стол.

Буланов обернулся и увидел над своим плечом лицо Оленина, склонившегося к нему с задней парты.

– А не знаю. Вот сосчитаю сейчас, – ответил он, – раз, два… полдюжины дал!

– Полдюжины? Куда тебе так много?

– Писать, должно быть? – удивился Буланов.

– Писать! Конечно, писать! Об этом и спора нет. Только зачем тебе такая пропасть? Куда? Ведь он каждую неделю перья выдаёт. Тебе и двух перьев за глаза хватит.

– Что ж, я остальные сохраню. Когда-нибудь пригодятся.

– Ым-гм! Это хорошо, – одобрил сухопарый Оленин, но не без оттенка насмешки в голосе. – Значит, ты запасливый. И я ведь тоже запасливый! А знаешь что, Булаша?

– Ну?

– Оставь себе парочку. С тебя и парочки будет. А мне отдай четыре.

– На что тебе?

– А в пёрышки играть.

– Как в пёрышки? Разве играют в перья?

– Как же! А ты не знал? Отличная игра! Хочешь, я тебя научу?

– Хорошо.

– А пёрышки мне отдашь?

– Изволь.

Буланов достал из парты и отдал Оленину четыре пёрышка.

– Вот спасибо! Молодец! – одобрил Оленин. – Сейчас видно, что из тебя хороший товарищ выйдет.

И голос его прозвучал поощрительно и вместе с тем покровительственно.

Прощание и утешитель

В половине третьего уроки кончились. Приходящие ученики живо собрали свои книги и тетрадки, уложили их в ранцы и шумно разбрелись по домам. Но шума в гимназии если и убавилось, то немного. От двух сотен пансионерских ног порядочно доставалось полам. Натёртые без воска, одною мастикою, они давали столько пыли, что она висела в воздухе тонким, щекотавшим в носу туманом и садилась на столы, на скамьи и подоконники, так что у всех пансионеров руки были жёлтые, точно намазанные охрой. День был ясный, и воспитанникам позволили выйти на двор. Они не только вышли, но и выбежали. Выбежали шумно и весело. Там они разбились на группы. Кто играл в лапту, кто просто в мячик; некоторые исчертили песок и, прыгая на одной ноге, выбивали камешек из котла; двое-трое гонялись в пятнашки, ловко извёртываясь и удирая друг от друга как точно вьюны. Широкий и гладкий двор вместил всех желающих поразмять кости после уроков и порезвиться и оглашался звонкою перекличкой игравших и бегавших, словно поле в ясное июньское утро, когда проносится над ним перекличка проснувшихся пернатых. Николай Андреевич сидел на подоконнике открытого окна, и весь двор был виден ему со второго этажа. День был тихий и тёплый, так что Николаю Андреевичу не нужно было одеться в пальто: он сидел, как был раньше, в вицмундире с открытым жилетом, не боясь озябнуть и простудиться. С удовольствием смотрел он на двигавшиеся пред его глазами толпы мальчиков; нравился ему и этот шум, и их бодрые крики, исполненные здоровья и веселья. Он глядел на молодёжь и вспоминал свои, сравнительно недавние детские годы (он был ещё молодой человек), собственные свои резвости и шалости, собственное беззаботное время… Вдруг он почувствовал, что к нему кто-то ласкается. Он догадался, кто это должен быть. Он знал, что, повернув голову, увидит маленького девятилетнего Воинова. Так и есть: это Воинов. Глядя грустными глазами в окно, мальчик доверчиво, ласково прислонился щекой к руке своего воспитателя и ждал от него приветливого слова. И дождался. Николай Андреевич, увидев его, положил ему руку на голову и спросил:

– Что, Володя? Что скажешь, голубчик?

– Скучно…

– Знаю, милый. Да что ж поделать-то? Надо тут жить, если мама отдала тебя в гимназию.

– Николай Андреич, как теперь там хорошо!..

– Знаю!

Николай Андреевич нарочно произнёс это «знаю» твёрдым голосом, стараясь придать ему даже оттенок досады. Он думал, что таким образом заставит Володю замолчать и мальчик перестанет раздражать себя излишними воспоминаниями. Но Володя не унимался и ныл:

– Там теперь молотьба идёт… цепами стучат, солому возят… дымком пахнет…

– Знаю, милый, знаю… Да ведь не ты один. Вот, посмотри, ещё такой же, как ты: также из деревни приехал…

Николай Андреевич указал Воинову на Буланова, проходившего мимо в своей цветной рубашечке. Захватив Борю рукою, он притащил его к себе.

– Видишь, дружок, вот и этот… Он первый день здесь – и то не скучает… А ты уж вторую неделю всё не можешь привыкнуть…

Володя мотнул головой и тоскливо заныл:

– Не могу я, не могу… Там теперь дымком пахнет… А тут…

И, не досказав, он залился горькими слезами. И вот под рукою Николая Андреевича очутились два новичка, прижавшиеся к нему головами: вместе с Володей Воиновым плакал и Боря Буланов. Он также вспомнил о своей деревне, о своих близких: и там теперь шла молотьба, возили солому, заготовляли хлеб на зиму… и там, наверно, папа хлопочет с утра до ночи, и цепы стучат вперемежку, и дымком пахнет… И его также потянуло на родину, к милым и дорогим, оставленным далеко людям. Тоска защемила ему сердце. И оба они горько плакали, прижавшись к своему воспитателю. А он нежно обнял их обоих, растерявшись от неожиданности и не зная, как их утешить…

Резкий звонок, призывавший пансионеров к обеду, прервал эту сцену. Двор живо опустел. Воспитанники с разных концов здания собирались в коридор и строились в пары. Николай Андреевич встал впереди этой длинной колонны в пятьдесят слишком пар, а другой воспитатель – в конце. Так спустились по лестнице в столовую и врассыпную разбрелись к своим местам. Буланову ещё за завтраком было отведено место недалеко от воспитателя. Впереди, против образа, освещённого лампадою, которая теплилась в гимназической столовой и день, и ночь, встали певчие (те же самые ученики, которые пели и в церкви), регент дал тон, и раздалось стройное пение: «Очи всех на Тя, Господи, уповают…» Затем все заняли места, застучали тарелками, ложками. В конце или во главе каждого стола сидел ученик старшего класса и разливал суп. Вообще за столом был порядок, хотя – надо правду сказать – некоторые воспитанники слишком торопливо и настойчиво добивались своей порции. Когда подавали лоток с хлебом, они даже поднимались на своих местах, чтобы получить хлеба поскорее и притом побольше кусков; некоторые брали сразу куска по четыре. Не очень-то понравилось это Боре Буланову, привыкшему под руководством M-me Mélinnet сидеть за столом смирно и чинно. Он удивлялся, зачем это они так торопятся; и ещё больше удивился он, заметив, что некоторые клали хлеб себе по карманам. Николай Андреевич, глядя на это, нисколько не удивлялся; он знал хорошо, что молодой аппетит прихотлив и требователен, и что другому через час после обеда опять уж хочется есть. А нельзя сказать, чтобы обед был скудный. Можно было накушаться вдосталь. Правда, приготовлен он был не так вкусно, как дома тот обед, который разносил Иван Парик; но ведь где же на сто человек приготовить так же аккуратно, как на четверых? И к тому же это был стол казённый – в учебном заведении, где многие учатся на счёт казны, не платя за себя ничего; а ведь казна разве имеет возможность содержать множество детей так же, как богатый отец содержит свою семью? Тогда Боря этого не соображал; он понял это впоследствии, когда стал поразвитее и кое-что уже знал. Но, сидя первый раз за казённым обедом, он невольно сравнивал его с тем, к чему привык с малых лет. Когда обед кончился, инспектор, который прохаживался всё время по столовой, громко сказал:

– Вставать!

Все сразу поднялись, певчие отделились, прошли вперёд, пропели: «Благодарим Тя, Христе Боже наш…» Потом ученики выстроились в пары и опять в том же порядке пошли из столовой. Проходя по швейцарской, Буланов услышал, что кто-то тронул его за рукав. Это был швейцар.

– К вам маменька пришли, пожалуйте в приёмную.

Обрадовавшись, Боря хотел было выйти из пары, но швейцар остановил его и шепнул ему наставительно:

– Нет, допрежь у губернёра спроситься надо. А то попадёт, зачем не спросясь в приёмную пошёл.

И опять Боря, торопясь догнать Николая Андреевича, выскочил из пары.

– Господин учитель, можно мне к маме? – чуть не крикнул он, дёрнув его за рукав.

– К вам ваша мама пришла?

– Да… Можно?

– Хорошо, идите.

Боря кинулся назад, думая, что мама ждёт его у подъезда, где остановил его швейцар.

– Куда же вы? – окликнул его Николай Андреевич. – Приёмная ведь наверху, на втором этаже. Пойдёмте со мною.

И он свёл его в приёмную. Он видел, как радостно Боря кинулся к маме, как она обняла его, нежно прижала к себе и осыпала поцелуями его лицо и голову. И подумал при этом: «Какой хороший мальчик, с добрым сердцем. Точно Володька Воинов». Потому пришёл Николаю Андреевичу на память маленький Володя Воинов, что он и его видел, как тот нежно прощался с матерью перед её отъездом из Петербурга.

– Вы надолго оставите мне его здесь? – спросила Софья Егоровна Николая Андреевича.

– О да. Теперь у них много свободного времени. Теперь рекреация до шести часов. Он целых два часа может с вами быть.

– О нет! Мне столько самой нельзя. Я сегодня должна ехать с курьерским поездом…

Больно заныло у сына сердце при этих словах матери.

– Так что, если позволите, я бы полчаса с ним побеседовала, – добавила она, – а потом мне надо торопиться. У меня ещё вещи не уложены.

– О, это с удовольствием.

– Позвольте вас на пару слов, – сказала она, отходя к окну.

– К вашим услугам.

Тогда она заговорила тихо, так что Боре не было слышно их разговора; он мог только заметить, что лицо её было озабочено. Если кому угодно знать, о чём они говорили у окна, это не секрет. Софья Егоровна спрашивала Николая Андреевича, как он нашёл Борю, понравился ли ему её сын; а тот расхваливал ей мальчика и отвечал, что первое впечатление он получил от него прекрасное.

– Однако прошу извинить, – спохватился он, – у меня ведь там детвора… Как бы чего не натворили без меня.

– Ах, простите, я вас задержала…

– Немножко-то ничего…

– А всё-таки у меня к вам просьба… самая убедительная, самая нижайшая. Будьте добры, поберегите его… Ведь он у нас единственный, вся наша отрада…

И она приложила платок к глазам.

– О, будьте уверены, сударыня, что все наши старания, все заботы направлены к тому, чтобы всем им было у нас хорошо. В этом уж будьте уверены…

– Благодарю вас, благодарю! – горячо прошептала она, крепко пожимая его руку. – Однако простите… Я вас опять задерживаю.

Николай Андреевич, откланявшись, поспешно вышел из приёмной. А Боря остался с мамой. Кроме них, никого не было там, и они могли свободно беседовать. Недолго тянулась их беседа, но переговорили они о многом. Боря сообщил маме все впечатления дня и, вспомнив решительно обо всех домашних, всем посылал поклоны, а папе множество поцелуев. Мама же всё твердила ему, чтобы он учился и вёл себя хорошо, чтобы не поддавался дурным влияниям, держался бы больше воспитателей, спрашивал бы их совета во всём…

– Ведь они у вас здесь такие добрые, хорошие, – добавила она, – с первого взгляда видно.

Потом она дала Боре целых два десятка почтовых марок и просила, чтоб он чаще писал ей и папе; подарила стопку красивой почтовой бумаги со штемпелем «Б» и две пачки конвертов, и ещё дала рублёвую бумажку.

– Это если когда захочется чего-нибудь сладенького купить, – объяснила мама. – А когда это выйдет, то попроси у инспектора: я ему оставила для тебя двадцать рублей. Почём знать, может быть, понадобятся на что-нибудь деньги. А вот это тебе теперь от меня. И сам покушай, и товарищей своих угости.

Посидев ещё немного, мама собралась уезжать. Много слёз пролили они оба при прощании. Много раз перекрестила мать своего дорогого сына, благословляя его на долгую разлуку с нею. Когда же они расстались, Боря поднялся по лестнице с заплаканными глазами и с большущею корзиной, увязанною сверху синею бумагою.

Он искал Оленина, так как не забыл своего обещания попотчевать его. Оленин скоро подвернулся ему.

– А, Булаша! Ну, что? Была твоя мамаша?

– Была. А я тебя ищу.

– Ым-гм, это хорошо. Что это, дружище, ты, кажется, ревел?

Боря усмехнулся, стараясь принять весёлый вид.

– Да… Немножко…

– Нехорошо, любезный друг, nicht gut[37], не хвалю… А я-то, простофиля, ещё тебя молодцом назвал. Какой же ты после этого молодец? Нюня!

Буланов почувствовал себя немножко виноватым и попробовал сказать в своё оправдание:

– Жалко ведь… До Рождества не увидимся.

– Ну вот! До Рождества! Ерунда! Пустяки это всё…

И, приложив руку к сердцу, Оленин пропел альтом:

Успокойся: всё минует,

Время исцеляет всё…

– Это из «Русалки». Ты видал «Русалку»?

– Какую русалку?

– Какую? Ах ты, профан! Ничего-то ты не знаешь. Учить тебя, как я вижу, надо. Ничего, не унывай: сходим, сходим. И в оперу сходим, и в оперетку сходим. Везде побываем.

И он покровительственно похлопал его по плечу. Потом махнул рукой и позвал:

– Робя?! Пожалуйте… Посмотрим, что нашему Булаше досталось от мамаши…

Корзинка очутилась на столе. Живо собралась вокруг неё целая толпа пансионеров. Нашлось много помощников развязывать её. Тут были ученики разных классов. Явились сюда и такие, которых Боря раньше ещё не приметил в лицо.

– Что за шум, а драки нет? – сострил кто-то.

– Это новичок угощает, – объявили ему.

Десяток рук потянулся к развязанной корзине. Кто тащил из неё виноград, кто пирожное, кто яблоко.

– А вот тут ещё коробка. Вероятно, конфеты.

Вскрыли и коробку, почали и конфеты. Боря стоял в стороне; он не торопился протискаться к своим гостинцам, желая попотчевать прежде товарищей. Когда же он, погодя немного, просунул руку между стоявшими около корзинки, то нащупал на дне её только две виноградинки и, взяв их, отошёл в сторону.

– Что здесь за сборище? – спросил Николай Андреевич, подходя к ним, и, увидев на столе корзинку, догадался. – А! Это ваши лакомства?

– Да, это… которые мне мама принесла, – отвечал Буланов.

– Глядите, не всё сразу раздавайте, а то на завтра ничего не останется.

– Мне всё равно, господин учитель… Я очень рад… Пусть кушают, сколько угодно…

– Да наконец и то скверно: объестся кто-нибудь, а там, глядишь, придётся в лазарет лечь. Пожалуйста, господа, осторожнее кушайте.

– Мы осторожно, Николай Андреич.

– Ну, то-то же.

Он отошёл. И тут с разных сторон посыпались остроты и разные выражения неудовольствия:

– И чего ему надобно?

– Точно его гостинцы едим.

– Удивительно!

– А у тебя, Булашка, хорошие яблоки. Это из собственных садов?

– В лазарет! Он говорит – в лазарет! Нет, брат, у нашего доктора не больно-то полежишь в лазарете…

– Говорят, в других местах везде можно полежать так, что febris catarrhalis…

– От урока притворялись, – дополнил кто-то.

– А у нашего доктора не полежишь. Он сейчас фельдшеру прохрипит: «Максимыч, дай ему сель-де-гендры стаканчик…» Извольте-ка здоровому человеку этакую гадость глотать…

– С неё и больного вырвет.

– Нет, я что заметил! – добавил другой. – Он как увидит, что здоровый в лазарет забрался, от уроков, значит, утече, – он сейчас ему касторки закатит или хины… Да ведь как? Касторку-то прямо с ложки, так, без капсюль, а хину без облаток… Брр… Подумать скверно…

Говорившего даже передёрнуло всего. Кругом остальные засмеялись, и кто-то подшутил над ним:

– Да, Евлаха, это не то, что Булашкины бомбошки.

Евлаха облизнулся и прищёлкнул языком:

– Хороши, да мало. Только уста подсластил… Так, замарал чуть-чуть…

Когда Буланов заглянул на стол, он увидел на нём пустую корзинку и пустую коробку. Он никак не ожидал, что товарищи уплетут это всё так живо. В это время кто-то взял его за руку. Буланов обернулся. Это был Оленин.

– Знаешь, Булаша, у меня к тебе маленькая просьбица… Так, самая малюпасенькая…

– А что? – спросил Боря.

– Поди-ка сюда, дружище.

Они отошли в сторону. Оленин нагнулся к его уху и шепнул:

– Тебе мама дала денег?

– Да.

– Ну, я так и думал. Твоя мама ведь очень добрая.

– Ах, она очень-очень…

– Видишь ли, мне нужно сорок копеек до завтра… Я тебе завтра отдам… Можешь?

– С удовольствием… Но только у меня рубль… Мелочи нет…

– Это всё равно… У меня завтра будут деньги, мне принесут. Я тебе рубль и отдам.

Боря достал свой кошелёчек, который связала ему M-me Mélinnet, вынул из него рубль и отдал Оленину.

– Вот молодец! – поощрил его тот. – Я уж ведь решил, что ты молодец… Хороший из тебя выйдет товарищ. Это с первого дня видно.

– Что ж, я очень желаю, чтоб… – начал было Буланов, довольный похвалой.

– Ым-гм, это хорошо. Старайся! – произнёс Оленин покровительственно, кивнув свысока головой, и, ускользнув от него, пошёл по коридору, причём задевал по дороге почти всех встречных.

Боря, посмотрев направо, вновь увидел на столе корзинку и коробку. Около них никого уж не было. Он заглянул в них. Там только на донышках валялось несколько мелких крошек. И жалко стало Боре… не гостинцев жалко, из которых ему досталось только две виноградинки, а жаль того, что это было принесено ему мамой, и что всё, что она ему подарила – и гостинцы, и рубль – он так скоро раздал, тогда как она, конечно, заботилась о нём, а не о тех, кого он угощал. А также стало ему досадно на себя за то, что он так легко поддался на скорую похвалу. И грустно сделалось… Он чувствовал себя одиноким в этом большом и людном доме – одиноким, как Володя Воинов. Тянуло его опять в тишь деревенскую – к дорогим липам и местам. Хотелось быть дома, среди людей, к которым он так привык и привязан душой… Хотелось говорить с ними, смеяться, рассказывать им…

– Ах, вот что! – сказал он сам себе и, обрадовавшись пришедшей ему мысли, направился к своему шкафику, достал оттуда почтовой бумаги, конверт и сел писать письмо маме.

Ещё кое-что об иных людях и нравах

Пока Буланов доставал бумагу, грустил над ней и проливал первую слезинку над первым своим письмом к маме; пока он вкривь и вкось (он не привык писать без линеек или без транспаранта) выводил: «Милая мама! Как мне грустно, что ты уехала, и что все твои гостинцы съели гимназисты», между Угрюмовым, Олениным и Лазаревым, которого товарищи обыкновенно звали Евлахой, потому что имя его было Евлампий, происходил разговор. Лазареву казалось мало того, что он только что перед тем съел; он уверял, что только раздразнил аппетит и что, если бы ему дали ещё двенадцать дюжин кондитерских пирожков, он и их съел бы теперь же.

– Эк, тоже! Махнул! – усмехнулся Угрюмов.

– Ну, это, конечно, гипербола, – прихвастнул Евлаха словом, которое недавно узнал из учебника.

– Чудодей! Соврёт и уверяет, что это какая-то гипербола.

– Нет, в самом деле, двадцать пять штук съем…

– Куда тебе!

– Съем! Только подавай!

– Полно врать-то!

– Пари!

– Изволь.

– На сколько?

– Да ещё на столько же – на двадцать пять.

– Идёт! Только чур одно условие: чтобы трёхкопеечные были пирожные, а не пятикопеечные.

– Ладно! Но воды чтоб не пить. Всё чтобы всухомятку слопать!

– Нет, это, брат, трудно. Пожалуй, не одолеть.

– Ты ставишь своё условие – а я своё. А не хочешь – не стану пари держать.

– Тише! Николай Андреич идёт!

Они примолкли. Николай Андреич прошёл мимо, но скоро вернулся назад и снова удалился в залу.

– Теперь надо классного подговорить.

– Пожалуй, не сходит…

– Я жертвую четвертак. Дать ему на чай – так и сходит.

– А который классный сегодня дежурит?

– Херимон.

– Этот не пойдёт: он без разрешения воспитателя ни шагу.

– Ну, другого найдём. Оленин, катай, ищи Антипку. На тебе рубль, – командовал Угрюмов. – На семьдесят пять копеек пускай пирожных возьмёт разных, по три копейки, а четвертак ему за проход. Понял?

– Ещё бы!

– Ну, катай!

Классный сторож Антип, шустрый и юркий малый, любил угодить воспитанникам за четвертачок. Как-то так случалось, что он не попадался воспитателям: ловко умел пронесть запрещённое и передать ученикам. Особенно любил он проделывать это в дежурство Херимона, чтобы подозрение, в случае если воспитанники попадутся, падало не на него, а на другого сторожа. И на этот раз он живо принёс им пирожных, пряча корзиночку под полой своего мундира; отворив один из классов, он сунул её в парту и пошёл сообщить Оленину, что исполнил его поручение.

– Ым-гм, это хорошо! Молодец, Антипка! – похвалил Оленин. – Вот и отлично! – обратился он к товарищам. – Мы там же, в классе, и засядем. А тут – где же?

– Конечно, тут как раз Николаю Андреичу попадёмся.

– Идём!

– Эй, Булаша, ты куда? – остановил Оленин Борю, который в ту минуту проходил мимо них.

– Я в свой ящик, перо новое взять: моё плохо пишет.

– Что ты там пишешь? Не успел ещё поступить – и уж писать!

– Я письмо к маме…

Оленин отступил на шаг, развёл руками и весело, звонко закатился:

– Ха-ха-ха! Письмо к маме!.. Она только полчаса тому у него была, а он уж письмо к ней строчит! Ай да Булаша!

Другие тоже засмеялись. Боря немного сконфузился, но при этом начал сердиться. Ему казалось вполне естественным, что он пишет маме письмо именно теперь, когда ему так грустно по ней и когда так хочется с нею поговорить. Наверно, он рассердился бы ещё больше и высказал бы товарищам своё неудовольствие, если бы они продолжали смеяться. Но вышло иначе. Оленин совсем уж другим тоном – не насмешливым, а приятельским – сказал ему:

– Брось! Успеешь ещё до Рождества вдоволь написаться. Времени ещё четыре месяца. Лучше пойдём-ка посмотрим, как Евлаха будет пирожные на пари уплетать. Брось, в самом деле… Идём.

Этот тон подкупил Борю. Чувство обиды уже миновало, и он довольно охотно спросил:

– А куда идти?

– В седьмой класс. Там мы за стенку спрячемся и устроим состязание.

– Хорошо. Только я сейчас сбегаю за письмом: надо положить его в ящик.

Когда он удалился, Угрюмов сказал Оленину с досадой.

– И зачем ты его позвал?

– А что?

– Ну его к чёрту! Мелкота… Ещё, пожалуй, сфискалит…

– Вот тоже! Сфискалил[38] он на тебя утром сегодня, когда ты его взлупил? А? А на меня сфискалил? За уроком я ему карандаш подставил, он на него и сел… Трах! Карандаш в куски… А он – ничего! Нет, он хороший парень; это сейчас видно. И глаза большие такие, глядит прямо… Видно, что совесть чиста…

– Да… Должно быть, глупость толста.

– Он всё своё! – продолжал Оленин спорить. – Говорят же тебе, сейчас видно, что хороший он будет товарищ.

– Да ты что за него так заступаешься? Должно быть, денег уж успел занять?

– Ну, вот ещё что выдумал!

– Сознайся… Перехватил? А? Успел?

– Поди ты!

Оленин опустил глаза, отвернулся и сделал несколько шагов в сторону. Угрюмов лукаво подмигнул на него Лазареву. Тот усмехнулся. В это время к ним приблизился Буланов.

– Я готов. Идёмте.

Они вошли в седьмой класс, плотно притворили за собою дверь, достали из парты корзинку с пирожными и уселись в заднем углу, у стены, так что в дверное стекло их не видно было из коридора. Угрюмов развязал корзинку, сбросил бумагу и подставил Лазареву пирожные:

– Ну, Евлаха, начинай.

– Что ж! И начну… Очень просто.

Лазарев нагнулся над корзинкой, окинул взглядом пирожные, поморщился и шепнул:

– Песочных много!

– Что? Не по вкусу? Жирны больно? – поддразнивал Угрюмов язвительным тоном.

– Помалкивай. Одолею.

Выбрав меренгу, Лазарев широко разинул рот и опрокинул в него пирожное целиком, не кусая. Рассыпчатое и нежное, оно быстро растаяло во рту; он глотнул, слегка кивнул головой и промолвил хвастливо:

– Fertig![39]

Потом протянул руку за другим, выбрал опять лёгкое безе и сказал:

– Здравствуй, безешка!

И, отправив его в рот таким же образом, добавил с тою же хвастливостью:

– И прощай!

И пошли скакать ему в рот пирожные одно за другим. Сначала он выбирал самые лёгкие – меренги, безе, битые сливки; затем принялся за яблочные и другие фруктовые, в которых теста было мало, только снизу. Но с этими он справлялся уже не с тою лёгкостью и быстротою: они во рту не таяли, и недостаточно было прижать их языком к нёбу, чтобы проглотить, – приходилось жевать их. А когда вышли и эти, пора было взяться за слоёные и песочные.

– Ну что? Эти как? Нравятся? – съязвил Угрюмов.

– Ничего, хороши и эти, – отозвался Лазарев, стараясь придать себе равнодушный и спокойный вид.

Но нельзя было не заметить, что чем дальше, тем ленивее брался он за пирожные. Боря следил молча и, глядя на Евлаху, дивился. Никогда ещё не приходилось ему видеть такой прожорливости. В какую-нибудь четверть часа исчезло около полутора десятка пирожных – сладких, жирных, липких. Даже смотреть-то на него – и то как-то приторно становилось. Сам толстый и жирный как слоёная булка, Лазарев заметно начинал страдать над жертвами своего обжорства, когда очередь стала подходить к концу второго десятка. Его большие серые глаза, и без того выпуклые, казалось, становились ещё больше; на широком, плоском лбу выступили капли пота; ноздри раздувались и издавали сопение, тяжёлое и неровное, перемежавшееся с чмоканьем языка и зубов, врезавшихся в жирное печенье. С видимым усилием делал он глотки, движения его становились всё ленивее, и наконец, когда ему оставалось только доесть четыре штуки, он тяжело вздохнул и вскинул на Угрюмова посоловелые глаза, умолявшие и усталые как у человека, заваленного долгодневною, непосильною работой.

– Что? Пардону просишь? Э? – подметил Угрюмов.

– Нет, отчего же… Дай только вздохнуть… Я доем…

И на лице Лазарева мелькнула гримаса, показавшая, с каким отвращением думал он об остальных пирожных. Он даже икнул.

– Недурно бы теперь водички? – опять съязвил Угрюмов.

– Да, хорошо бы…

– Не хочешь ли?

– Нет, не стану: хочу выиграть.

– Посмотрим. А ты, малыш, гляди, ни слова! Понимаешь? – обратился Угрюмов к Буланову. – А коли разболтаешь – попадёт тогда от всех нас. Понюхай-ка, хорошо пахнет?

И, сложив кулак, он поднёс его Боре к самому носу. Буланов попятился и промолчал.

– Нет, он не скажет, он не таковский, – опять вступился за него Оленин, – он хороший малый.

На этот раз Боря, однако, не размяк как раньше: ему вспомнились точно такие же похвалы, которые расточал новичку один испорченный школьник, изображённый в какой-то французской книжке, которую он читал дома с M-me Mélinnet. Ему показалось, что тот французский школьник должен был говорить непременно так же, как Оленин. И у него стала слагаться невольная недоверчивость к Оленину: слишком уж расточителен тот был на поощрение и похвалы. Угрюмов же, который уже давно и отлично знал Оленина, опять спросил его:

– Сколько перехватил?

На это Оленин опять не нашёлся ответить ему и поспешил замять вопрос, обратившись к Лазареву:

– Что ж, Евлаха, валяй последние!

– Тебе-то что? Ведь я не с тобой пари держу! – огрызнулся Лазарев.

Но им и не удалось окончить пари. Отворилась дверь, и показался Николай Андреевич. Стоя у порога, он говорил:

– А! Вот они где!.. А я-то их ищу! Что за честная компания? Пожалуйте-с, пожалуйте, пожалуйте, пожалуйте, – твердил он недовольным, почти сердитым тоном, показывая рукою к двери. – Очень мило, забрались, да ещё новичка с собой взяли! – упрекал он их, когда они, от смущения красные и улыбавшиеся, тихими шагами пробирались мимо него в коридор.

Начались тотчас же расспросы, зачем они туда забрались, что там делали и для чего увели с собой и Буланова. По их рассказам оказывалось, что они зашли туда поболтать, а в том, что новичок очутился с ними, они не виноваты, потому что он будто бы сам зашёл в класс и просился посидеть около них; они же не хотели его гнать от себя – пускай посидит: ведь он, кажется, хороший мальчик. Всё это было рассказано довольно правдоподобно, и Николай Андреевич хоть и не поверил им вполне, однако перестал расспрашивать; только в заключение строго запретил им расходиться по классам далеко от него.

В шесть часов новый звонок призвал всех на репетицию. На приготовление уроков полагалось два часа: от шести до восьми. Занятия эти происходили в двух обширных залах, уставленных столами и называвшихся камерами. Сюда собирались ученики всех классов, кроме двух старших: этим последним позволялось сидеть и готовить свои уроки отдельно от воспитателя, в своих классах. А начиная с приготовительного класса и кончая шестым, ученики собирались в камеры, приносили туда географические карты из особой комнатки, где они хранились, собирали из шкафиков книги и рассаживались по своим местам на целых два часа.

Некоторым эти два часа доставляли истинное наслаждение: они с удовольствием приготовляли урок за уроком, решали задачи, выискивали слова в лексиконе и делали переводы; кто чуть не вслух заучивал наизусть стихи, мешая соседям и получая от них замечания то и дело; кто корпел над заданным сочинением, описывая минувшие каникулы или какую-нибудь прогулку по живописным местам, чиркая и перечёркивая, надписывая сверху и сбоку, и, сочинив, принимался за переписку; несколько учеников, столпившись около карты, разыскивали на ней города, реки и озёра; потом, приготовив урок географии, шли к своим местам и принимались за латынь или за греческий язык; приготовлен и этот урок – берутся за третий; а там глядишь – и всё готово. Тогда попросят воспитателя позволить им почитать книжку, уже не учебную, или раскрашивать картинки, или написать письмо; и он охотно позволяет это прилежным и способным ученикам, если увидит, что у них всё уже приготовлено к следующему дню. И они со спокойною совестью, беззаботно проводят конец репетиции за посторонними занятиями.

Но не для всех воспитанников репетиция проходит так же приятно. Для некоторых она – чистое мучение: не до работы им; в голове копошится совсем другое, – а тут изволь учиться. Удивительно приятно! Теперь бы в пёрышки поиграть…

– Булашка, хочешь в пёрышки научу? – предложил Оленин, подсев к Боре.

– Погоди: вот уроки прежде выучу, тогда поучи…

– Эх ты, голова! Нашёл, чем заниматься…

– Да немного и задано… География… Что там такое? Австралия. Я Австралию хорошо знаю: я её уже дома проходил. Потом ещё французский перевод…

Буланов раскрыл учебник Марго, нашёл в нём заданные фразы для перевода и сделал его прямо начисто.

– Э! Да ты у нас француз! – заметил Оленин.

– Я ведь говорю по-французски…

– Ым-гм! Это хорошо. Дай-ка списать.

Оленин потихоньку вытянул у него из руки тетрадку, достал свою и переписал туда его перевод. Возвращая её Буланову, он даже не поблагодарил его, а только похвалил опять за то, что он будет хорошим товарищем, и добавил:

– Я ведь тоже говорю по-французски. Хорошо говорю… как в Париже… и даже хуже. Портмоне, силь ву плэ, тре журавле… ком или фо, лёмпопо, тру-ля-ля…

А дальше он начал городить в рифму, без всякого смысла, разные слова, которых Боря отчасти не понял; но так как некоторые всё-таки понял, то покраснел, опустил глаза и старался не слушать их.

– А теперь давай в пёрышки играть, – снова предложил тот.

– Оленин, отчего это вы не на своём месте? – остановил его вдруг Николай Андреевич, подойдя к ним.

– Я уроки приготовил.

– Хоть бы и приготовили, надо на своём месте быть. Что за разгуливание? Разве не знаете порядков?

– Я, Николай Андреич, так…

– Ах, да полноте, пожалуйста, дурака-то валять! Строите из себя какого-то шута горохового. И всё лезете к новичку. Глядите! Я уже не первый раз замечаю, что вы всё с ним. Совсем вы ему не компания. Идите на место.

– Николай Андреич, я ему ничего…

Но Николай Андреевич, не дав ему договорить, повторил настойчиво, с раздражением:

– Идите на место, я вас прошу!

Оленин поплёлся к своему месту. Но и там он не унялся, точно также как и его приятели, Угрюмов и Лазарев. Все они вели себя хуже прочих: сами ничего не делали, не давали покоя соседям, мешали им заниматься и задирали то одного, то другого. Особенно доставалось от них троим.

Угрюмов без конца приставал к Любовицкому, который учился прилежно и даже как-то горячо, торопливо. Любовицкого Боря приметил ещё раньше. Это был ученик четвёртого класса. Как только окончились уроки, он взял книгу, уселся в камере на скамейке, поджав под себя ногу и положив голову на локоть, и сидел так сплошь до обеда, не отрываясь от книги, читая с какою-то жадностью… Он был весь какой-то нескладный, с угловатою головою, на которой волосы торчали в разные стороны вихрами, бледный, истощённый и болезненный на вид, с широкими скулами, синеватыми подтёками под глазами, с костлявыми руками и ногами, на которых, когда он двигался, платье болталось как на вешалке. С недовольным лицом, с раздражительным криком встречал он каждого, кто подходил к нему, когда он читал или учился. И этим пользовались: видя, что он не умеет сдерживать своего гнева и способен вспылить каждую минуту, любили дразнить его и злить, а потом, когда он вспылит, вскрикнет или даже кинется на насмешника, готовый, кажется, вцепиться в лицо и выцарапать глаза, – над ним смеялись и потешались в ожидании, до чего наконец разрастётся его вспышка. Его часто называли фискалом, потому что он не стеснялся жаловаться на товарищей, когда они его выводили из терпения. «Отстань!» и «Не лезь!» были его постоянные возгласы. За репетицией Угрюмов то и дело подтрунивал над Любовицким. То проведёт у него под самым носом рукой.

– Чего тебе? – раздражённо удивляется Любовицкий.

– Мне-то?

– Да, тебе?..

– Ничего.

– Чего ж ты лезешь ко мне?

– Я не лезу. Видишь, я сижу.

– Как не лезешь?

– Да ведь я же тебя не трогал…

– А это что?

Любовицкий провёл пальцем у себя под носом, показывая, как это сделал тот.

– Ну так что ж? – спокойно спросил Угрюмов как ни в чём не бывало.

– А то, что лезешь…

– Да ведь я же тебя не тронул. По воздуху можно: воздух казённый.

– Глупо! – фыркнул Любовицкий и нагнулся к столу.

Угрюмов же опять направил палец к его носу. Любовицкий откинулся. Глаза его сверкнули гневом, и в камере раздался резкий, раздражённый крик:

– Угрюмов! Отстань!

– Что там? Что там? – спросил Николай Андреевич издали. – И опять Угрюмов! Пожалуйста, не мешайте другим заниматься.

– Я ничего, Николай Андреич: он ошибся.

Угрюмов сделал вид, будто он учится, наклонился над книгой, а сам своим тихим баском передразнивал Любовицкого:

– Эт-стэнь!

Тот попробовал отмолчаться.

– Эт-стэнь! – повторял Угрюмов.

Любовицкий не выдержал и обругался:

– Дрянь!

– Дррэнь!

– Дрянь!

– Дрянь да из дворян, а ты из моих крестьян.

– Угрюмов, не лезь! Николай Андреевич, что Угрюмов не даёт учиться!.. Всё лезет!

Николай Андреевич тоже потерял терпение и пересадил Угрюмова подальше от Любовицкого.

– А если и тут не прекратите ваших безобразий, то мне придётся иметь с вами особый разговор, – сказал он ему строго.

Но Угрюмов не унимался и на новом месте. Дождавшись, когда Николай Андреевич отошёл подальше от него, он сложил руки у губ трубою и пускал ясным шёпотом по направлению к Любовицкому:

– Фискал[40], фискал! Кишки по Невскому таскал, никто не покупал, сам все поедал…

В другом месте шла другая травля. Там Лазарев травил Доброго. Эту странную фамилию носил еврейчик, которого некоторые считали своим долгом преследовать именно за то, что он был еврей. Тяжело приходилось ему от них. Его называли жидом; но чтоб он не мог придраться лишний раз, Лазарев звал его чуфтом, что по-татарски и значит еврей, а иногда вместо «чуфт» произносил только «чшу»… Не было на дню, кажется, ни одного раза, чтобы Лазарев, Угрюмов и Оленин, встречаясь с Добрым, не сказали ему «Чуфт!» или «Чшу-у-у!..». Когда же он, теряя терпение, шёл к воспитателю жаловаться на них за то, что «они всё чукают», они старались уверить, что они вовсе не бранили его жидом, а если они и говорили чшу-у, так это ничуть не относится к нему. Он защищался, спорил и, продолжая жаловаться, плакал. Доставалось им из-за него от всех воспитателей и от инспектора: много раз приходилось им оставаться на воскресенье без отпуска и сиживать в отдельном классе, потому что Добрый, раздражаемый ими, не желал уступать им и беспрестанно на них жаловался, хотя, в сущности, мальчик он был действительно добрый и сам никого не затрагивал и не обижал. Пристававшие к нему, однако, не смущались: даже наказания не унимали их. Им нравилось спорить с ним, потому что спорил он, надо сознаться, смешно: говорил он быстро-быстро, чуть ли не на каждом слове божился, уверяя, что не он обидел, а его затронули; маленькие чёрные глаза его бойко перескакивали с одного предмета на другой, моргая и подёргиваясь; весь он как ртуть ходил ходуном, пожимал плечами, вертел руками; голос его трещал без умолку, и с губ от быстрой болтовни слюни слетали брызгами.

Как травили третьего, Буланов увидел после чая. Утомлённый впечатлениями пережитого дня, он бродил по камерам и по коридору. Ему хотелось спать. В камерах у столов ещё сидели некоторые над уроками, которых они не успели приготовить во время репетиции. Николай Андреевич не раз подходил к одному, по фамилии Панафидину, у которого (Буланов слышал это хорошо) он ещё за репетицией несколько раз осведомлялся: «Ну, Панафидин, как дела?» Панафидин всякий раз вставал и отвечал: «Кажется, хорошо». Николай Андреевич начинал спрашивать его, но тот не мог ответить ни слова, тупо глядя на воспитателя исподлобья. Странный какой-то был этот Панафидин: что-то скрытное таилось в нём, как будто на душе у него было что-то невысказанное. Нельзя сказать, чтобы лицо его глядело глупо, но и ума не светилось в нём. Казалось, что он остановился на какой-то одной мысли и не может сдвинуться с неё дальше. Бывало, подолгу сидит он над книгой и, кажется, глядит в неё, а между тем не замечает, что она перевёрнута, как выражались ученики, «кверху ногами». В журнале его графа была испещрена единицами и нулями, за леность его постоянно оставляли на воскресенье без отпуска. Но, глядя на него почаще, нельзя было сказать, что Панафидин ленив: никому не приходилось напоминать ему об уроках, он всегда сам, без всякого принуждения, брался за дело; но оно у него не клеилось. Николай Андреевич, обращавший на него особенное внимание и старавшийся постоянно спрашивать его и объяснять ему, когда он молчал по несколько минут, – пришёл наконец к той мысли, что Панафидин не может учиться. И тем не менее он всё-таки подходил к нему беспрестанно, осведомлялся, как его дела, и вновь, и вновь принимался объяснять ему одно и то же.

Постояв около них и подивившись на Панафидина, Буланов опять пошёл в коридор. В библиотеке, в тёмном углу, он увидел нескольких пансионеров и повернул к ним. Оказалось, что там травили третьего, которого прозывали «земским ярыжкой». Он был весь странный, начиная от фамилии Ша и кончая наружностью, которою он немного напоминал Панафидина. Так же, как и тот, Ша смотрел исподлобья, был такого же роста и сложения, так же неповоротлив и неуклюж. Лицо его было усыпано крупными веснушками, которые местами даже сливались в жёлтые пятна; а густые и коротко остриженные волосы были редкостного рыжего цвета, какого-то блестящего, медно-красного. Маленький рот, длинный нос и острый подбородок придавали его лицу такой вид, как будто оно хотело всё собраться книзу, в одну точку. Все считали его глупым и не ошибались: Ша действительно был глуп, к ученью неспособен, ленив, прожорлив. За обедом у него было только три просьбы, которые он повторял ежеминутно: «побольше!», «погуще!» и «послаще!». Словом, он подавал много поводов смеяться над собой. Этими поводами шалуны и пользовались весьма старательно. Трунили беспрестанно над его происхождением: он был немец, и ему очень часто приходилось слышать от товарищей обращаемую к нему песенку:

Немец, перец, колбаса,

Купил лошадь без хвоста.

Трунили и над его неповоротливостью, и над наружностью, и над аппетитом; словом, на каждом шагу он встречал только насмешки; но, незлобивый по натуре, не обижался, не сердился на них и не жаловался на товарищей. Он покорно подчинялся даже их приказаниям. Однажды, когда он отправлялся из гимназии в отпуск, кто-то из товарищей попросил его зайти в аптеку и купить там выволочки на гривенник; он и зашёл, и спросил себе на гривенник выволочки, так как не знал этого слова, владея русским языком ещё не совсем свободно. В другой раз дали ему сорок копеек и послали его в фруктовый магазин, чтобы он купил верблюжьих пяток. «А это что такое?» – осведомился он. – «Это такое печенье, очень вкусное, с миндалём», – объяснили ему, и у него уж слюнки потекли… Он удивился этому названию, но его сейчас же уверили: «Так что ж такое! Ведь есть же в аптеках девичья кожа… Знаешь, от кашля… Продаётся же!.. Ну, а тут – верблюжьи пятки!» Он поверил, отправился и попал на смех приказчикам… Трудно объяснить, почему его прозвали «земским ярыжкой»: как-то кто-то назвал его так, присутствовавшие засмеялись, подхватили это прозвище, и с тех пор оно утвердилось за ним прочно.

В ту минуту, когда Буланов подошёл к Ша и к остальным, Угрюмов, сидевший на стуле, держал Ша перед собой, крепко стиснув его ногами, и допрашивал, стараясь придать своему голосу побольше строгости:

– Ну, земский ярыжка, говори: что ты сегодня ел?

– Немножко, Алексей Саввич, чуточку…

Ша говорил глуповатым тоном, с расстановкой, с лёгкою дрожью в голосе.

– А что же именно?

– Тарелочку супцу…

– Ну?

– Да ещё тарелочку супцу…

– Ну?

– Да ещё тарелочку супцу…

– Ну?

– Всего, значит, Алексей Саввич, три тарелочки супцу…

– Верно! Знаешь арифметику. А ещё что?

– А ещё говядинки кусочек…

– Один?

– Один, Алексей Саввич, один…

И в голосе Ша послышалось как будто сожаление.

– Странно! А хлеба сколько?

– Хлебца? Немножко: всего семь ломоточков…

– А пирожное ел?

– И пирожное ел, Алексей Саввич! – вспомнил Ша не без радости.

– Значит, сколько же тебе щелчков полагается сегодня?

– Щелчков-то? Три, да один, да семь, да ещё один… – Ша считал по пальцам. – Одиннадцать, Алексей Саввич.

– Врёшь!.. Один отжилить хочешь.

– Ах, да! Простите, Алексей Саввич. Три да семь – десять… да один, да ещё один… Двенадцать всего, Алексей Саввич…

– То-то же! Ну-с, Herr Ша, не хотите ли ерша?

Ша принагнулся, выставил вперёд лоб и прищурился, ожидая щелчка. А когда Угрюмов сильным пальцем щёлкнул его над самой переносицей, он вздрогнул, чмокнул, и невольно сорвалось у него:

– Ух!

– Что? Нравится? – спросил Угрюмов.

– Нет, не нравится! – раздалось вдруг около них.

Это был голос Буланова…

Боря стоял тут уже несколько минут и, слушая допрос, дивился на Угрюмова, дивился и на податливого Ша и досадовал на эту сцену; но, когда дело дошло до щелчков и Боря увидел покорную физиономию Ша, подставлявшего лоб своему насмешнику, его взяла не только досада на Угрюмова, – зло взяло его. Внутри у него словно что-то заходило, закипело… Он почувствовал непреодолимое желание остановить эту сцену и освободить рыжего гимназиста. Ему хотелось сделать Угрюмову неприятность, сказать ему прямо в глаза, как это скверно, жестоко, обругать его, – сейчас же сказать!.. Никогда ещё не чувствовал он ничего подобного. Тихий и спокойный, он до сих пор не знал ещё, что такое злоба и ненависть. Но вот они появились в нём и сразу наполнили его сердце каким-то неясным, подмывавшим клокотанием.

– Тебе-то что? Чего ты-то суёшься?

– Я?.. Если вы ещё раз посмеете…

– Да ты чего лезешь-то? – спокойно спросил Угрюмов. – Того же захотелось?

Рука его протянулась, и сильный щелчок в лоб ошарашил Буланова. Тот не стал продолжать начатую драку, не кинулся на Угрюмова; но побледнел как смерть, похолодел весь и задрожал всем телом. Глаза его заискрились. Собравшись с духом, он наконец произнёс прерывавшимся голосом:

– Вот… попробуйте… Я посмотрю… Но только, если вы его тронете, я пойду и скажу… господину учителю…

Он отошёл в сторону, прислонился к библиотечному шкафу и, скрестив руки на груди, упорно глядел на Угрюмова. Он сторожил Ша, чтобы Угрюмов не тронул его вновь. И, по-видимому, Угрюмов его опасался. Разжал ноги и выпустил свою жертву, которая, однако, осталась стоять тут же, боясь нарушить волю своего мучителя.

– Знаешь, братец, ведь это не по-товарищески – это фискальством называется. Я от тебя этого никак не ожидал, – упрекнул Буланова Оленин.

– Нет, он думает, что гостинцами попотчевал, так уж может командовать, – вставил Угрюмов. – Эка! Гостинцы! Важное кушанье!.. У, фискалятина, кишки таскалятина…

Угрюмову не удалось продолжить свою проделку над Ша: звонок призвал пансионеров на молитву. Таким образом, Боря отстоял-таки товарища и в душе радовался своему успеху. Ещё более обрадовался он, когда, проходя мимо Ша, получил от него благодарность. Между тем в пансионе уже разлетелась весть о том, что Буланов поспорил с Угрюмовым, и что Угрюмов, очевидно, побоялся новичка, сдался ему. «Ай да новичок! – говорили некоторые. – Угрюмова одолел! Это не шутка!» – «Да, но как? Обещался сфискалить!» – возражали им. «Ну, да ведь Угрюмов так пристаёт к ярыжке, что странно, как ярыжка только терпит». – «Действительно! Это просто невозможно!» Во всяком случае, то, что новичок устрашил Угрюмова, который привык только сам устрашать других, почему его вообще и недолюбливали, расположило многих в пользу новичка: хоть он устрашил Угрюмова угрозой сфискалить на него, а фискальство ни в каком случае не одобрялось товарищами, однако многим нравилось то, что в новичке сказалось чувство справедливости и жалости к обиженному. В первый же день своего пребывания в гимназии он зарекомендовал себя мальчиком с добрым сердцем и к тому же, осмелившись поднять голос против Угрюмова, заявил себя не трусом.

В спальне Николай Андреевич отвёл Буланову свободную кровать между Любовицким и Яковенко.

– Тихие у вас будут соседи, – сказал он ему, – а в головах спит Ша, тоже смирный… Спите спокойно. Любовицкий, а вы, кажется, сегодня весь день, не отрываясь от книги, просидели? Ведь это же нездорово, голубчик.

– Ах, Николай Андреич, какая прелестная книга! Кажется, если бы только можно, всю ночь бы прочитал!..

– Ого! Так я вам и позволил!

– Ярыжка! Покойной ночи, приятных блох! – крикнул Лазарев издали.

– Хи, хи, хи!

В это время с разных сторон послышалось:

– Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

– Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

Говорившие приостанавливались после слова «доброй». Это сердило Доброго; даже такими пустяками можно было раздосадовать его… Он и тут не упустил случая пожаловаться:

– Николай Андреич, чего они пристают? Пожалуйста, скажите им, чтоб они не лезли.

– Мы не лезем: мы лежим. Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

– Спокойной ночи, господа. Довольно! Ламповщик, опусти свет.

Сразу в спальне настала полная тишина. Лампы, висевшие с потолка, заливали неясным полумраком длинную-предлинную комнату. Стройный ряд кроватей, составленных головами, терялся в дальнем конце её. В простенке темнелась фигура дежурного дядьки. Не прошло и пяти минут, как в спальне начало разноситься храпение, изредка прерывавшееся бредом. Но Боря долго не мог уснуть. Он всё думал о проведённом дне. Многое, что он видел, ему не нравилось; о многом же он не мог решить, хорошо ли это или дурно. Видел он, как его сосед Яковенко, воспользовавшись тишиной, встал на кровати на колени и долго молился. Прошло ещё немало времени. Наконец Боря начал дремать и вдруг вздрогнул: кто-то дотронулся рукой до его головы. В испуге Боря поднялся. Оказалось, что руку протянул к нему Ша; приподняв лицо, Ша глядел на Буланова.

– Благодарю! – шепнул он.

И даже в этом полумраке от Бори не укрылось, что на глазах Ша блестели слёзы. Боря пожал его руку и сам не удержался – заплакал…

Вахлак и форсило

Кто живал на даче по Финляндской железной дороге, тот, наверно, знает Шувалово, потому что это одна из ближайших к Петербургу и наиболее людно заселённых станций. Летом мимо неё то и дело шныряют поезда, возящие дачников в город и доставляющие их обратно очень скоро и удобно. Но с наступлением сентября и даже уже в конце августа поезда всё больше пустеют: публика оставляет дачи и перебирается в город, убегая от осенней грязи, темноты и от холода, которым славятся летние домики, хоть и красивые на вид, но выстроенные по большей части небрежно, на скорую руку. Сбавляется пассажиров – сбавляется и поездов, и ходят они уж не каждые полчаса, а всего на всего, кажется, раза четыре в день. Выйдя из вагона в Шувалово и взяв немного влево от платформы, приходишь через какие-нибудь две минуты к так называемому Суздальскому озеру. Это довольно обширное озеро; по крайней мере, из всех трёх озёр, лежащих вправо и влево от Шувалово, Суздальское или, как его ещё называют, Третье озеро – самое большое. Чтобы обойти его пешком, пришлось бы употребить добрых два часа. По берегу его, противоположному станции, тянется большая деревня, которую зовут Первое Парголово. Ничего похожего на настоящие русские деревни нет в этом Парголово. Крестьянские избы и прочие строения в нём хоть и есть, но они почти теряются во множестве дач, которые крестьяне понастроили вдоль шоссе, и к полю, и на берегу озера, и отдают их внаймы городским жителям на лето.

Не все дачи, однако, отдаются только на летние месяцы; многие сданы в аренду на несколько лет и устроены гораздо лучше, чем временные помещения, – так что в них можно жить и зимою. Одну из таких дач занимали уж несколько лет подряд двое старичков – муж и жена Можайские.

Получив генеральский чин и выйдя в отставку с хорошею пенсиею, Иван Пафнутьевич Можайский желал провести последние годы жизни на покое. Он и его жена, Агнесса Никандровна, мечтали оба уехать куда-нибудь подальше от Петербурга и поселиться в одном из захолустных уездных городков; они утомились от шумной столичной жизни, он – от тяжёлой службы, которую ревностно нёс более сорока лет, она – от постоянных и притом больших хлопот по хозяйству, по приёму знакомых, которых у них как у людей очень радушных было много, – и хотелось им пожить на старости для самих себя, в полном покое. Но мечтам их не суждено было осуществиться. Как раз в то время, когда Иван Пафнутьевич вышел в отставку, скончалась их единственная дочь, а вскоре за нею и её муж. Кому же было взять на воспитание их восьмилетнего сынишку Колю? Кому, как не дедушке с бабушкой, позаботиться о своём единственном внуке? Взяли они его к себе, стали учить и уж не поехали далеко от Петербурга, а сняли в аренду дачу в Парголово, перестроили её так, что в ней и зимой хорошо стало жить, а через два года отдали внука пансионером в гимназию, в ту самую, куда потом поступил и Боря Буланов.

Коля Быстриевский попал в первый класс, просидел в нём два года, так как был и ленив, и слабо подготовлен, во втором пробыл год, а в третьем опять зазимовал. Так что к тому времени, как определился в гимназию Боря, Быстриевский был в ней уже пятый год. Не радовал внук деда и бабушку. К тому, что он был ленив и мало способен к ученью, прибавилось ещё то, что в нём, четырнадцатилетнем мальчике, развилась наклонность к франтовству. Летом он сошёлся с несколькими мальчиками и, пользуясь от добродушных стариков своих полною свободой, болтался со своими новыми знакомцами где попало – и в Шуваловском парке, и в Озерковском саду на музыке, и на станционном дебаркадере; ни одной книжки не прочитал он за всё лето, ни одного учебника даже в руки не взял, а когда дед напоминал ему об этом, он старался уверить старика, что так как он остался в третьем классе на второй год, то ему незачем заниматься летом, – он-де это всё и так, ещё от прошлого года, знает. «Ничего, Иван Пафнутьич, дай ребёнку вздохнуть хоть летом-то немножко», – уговаривала мужа Агнесса Никандровна и нежно прижимала голову внука к морщинистой щеке своей. «И то, – соглашался дед, – пускай его отдохнёт: придёт время – успеет ещё назубриться». И четырнадцатилетний «ребёнок» отдыхал… Отдыхал настолько, что за всё лето ни разу не занялся с Frulein Bertha[41], которая нарочно была приглашена для него на время летних вакаций, чтобы заниматься с ним только немецким разговором и немножко чтением, так как Коля французскому языку в гимназии не обучался вовсе, а в немецком был так слаб, что круглый год получал за ответы двойки, а за письменные переводы – «колы» и «колятины» (так назывались у них единицы). «Вот ещё! Стану я с бабой учиться! – хвастливо говаривал Коля своим летним знакомым. – Лучше давай-ка покурим». Он вынимал из кармана портсигар и спичечницу, которые купил тайком от своих стариков, и преважно затягивал папиросу, стараясь пускать дым через нос и кольцами. Старики Можайские хоть и не видели его ни разу курящим, однако предполагали, что он покуривает, потому что он не раз затевал при них разговор, что курить вообще не вредно, и что плох тот мужчина, который не курит. С прискорбием замечали они в Коле значительную перемену к худшему; но остановить этого не могли: в высшей степени добродушные и уступчивые по натуре, они к Коле относились с особенною уступчивостью. Поступить с ним круто и сразу лишить его того общества, которое он себе сам избрал и которое очень любил, было бы для них немыслимо: каждое желание внука было для них законом, который они спешили исполнить в угоду мальчику. Они просто баловали своего единственного внука и, сами того не сознавая, приносили ему вред, потакая ему решительно во всём. Следя за ним с заботой и беспокойством, они молили Бога только об одном, чтобы скорее кончилось лето, когда Колины приятели должны переехать с дачи в город, и компания их расстроилась бы таким образом сама собою. Они надеялись, что с наступлением учебного времени Коля займётся в гимназии делом, забудет своих летних друзей и будет на праздники приезжать в Парголово; заранее уж радовались старички этим мирным приездам внука, которого они любили со всею нежностью, какая может теплиться в добрых, старческих сердцах.

В гимназии Быстриевского недолюбливали. Франтовство вовсе не было там распространено, и всякого, кто любил пофрантить, приодеться и задать шику, товарищи обыкновенно прозывали «форсуном» или «форсилой». Эта кличка очень метко подходила к Быстриевскому, потому что он не только был франтом, но и любил «пофигурять» и «пофорсить», т. е. прихвастнуть своим костюмом, манерами, тоном, старался выделить себя из среды товарищей и показать им, что он умнее, красивее и вообще лучше их. Кроме того, у него ещё было прозвище «малолетний»; он вообще любил разыгрывать из себя «большого» и раз как-то сказал одному ученику, который всего только одним классом был моложе его: «Уходи, уходи: я не разговариваю с малолетними»; – с тех пор его самого прозвали «малолетним», и ничем нельзя было бы обидеть и рассердить его больше, как назвав его именно так.

Вернувшись после каникул в гимназию и привыкнув за лето проводить время в компании, Коля Быстриевский страшно проскучал первые три праздника, на которые приезжал из гимназии в опустевшее Парголово; а перед четвёртым праздником прислал домой следующее письмо:

«Милая бабушка! Две недели тому назад к нам поступил новичок. Он очень хороший человек. Он поступил во второй класс. Я его пригласил на воскресенье к нам. Но его не пустят, так как он не может ходить без провожатого. Пожалуйста, приезжай за ним сама, потому что с тобой отпустят. Он очень образованный, он хорошо говорит по-французски. Мы с ним друзья. Пожалуйста, приезжай, бабушка. Мы будем стрелять.

Н. Быстриевский»

Фамилия была подписана с большим крючком. Агнесса Никандровна дочитала письмо, с недоверием и сокрушением покачала головой и сказала:

– Ох уж эти образованные! И из чего они будут стрелять?..

Однако, посоветовавшись с Иваном Пафнутьевичем, она в субботу отправилась из Парголово в Петербург. Приехав в гимназию, Агнесса Никандровна вызвала внука в приёмную. Он явился к ней несколько сконфуженный.

– Ну, где же твой образованный? – спросила она, предварительно расцеловав внука.

– Бабушка, он… наказан…

– Вот те на? Что же ты, милый, мне раньше-то не написал, чтобы я не приезжала понапрасну?

– Да его, бабушка, только сегодня наказали… Бабушка, знаешь что! Ты попроси инспектора. Может быть, он отпустит.

– Это неловко, мой милый.

– Бабушка, ты не показывай виду, что знаешь, что он без отпуска… Попроси, бабушка… милая…

– Ну, пожалуй, – решила она после некоторого колебания.

Вызвали в приёмную инспектора. Тот, выслушав, покачал головой, улыбнулся и сказал:

– Знаете, не следовало бы… В пёрышки в классе играет во время урока… Мальчик-то он хороший… только, знаете, нельзя пропустить такого случая. А то, чего доброго, разлакомится на единицы. Ведь единицу получил за невнимание – за то, что в пёрышки-то играл.

Агнесса Никандровна, стоя перед инспектором, смотрела ему в глаза умильно. «Пустит или не пустит? – думала она. – Ой, кажется, пустит!..» И чрезвычайно хотелось ей, чтобы исполнилось желание Коли. Инспектор постоял, подумал, поглядел в сторону и покрутил пальцами цепочку от часов. Потом вдруг решительно кивнул и произнёс:

– Ну!.. Разве только для первого раза… Пускай едет!

И Боря отправился. Это был его первый отпуск, и первый раз ещё он шёл по улице в гимназическом пальто. С непривычки ему неловко было: оно подпирало ему подбородок. Он шёл и бодрился; но не мог преодолеть невольного смущения: ему казалось, что все глядят на него, всматриваются в значок на его фуражке, желая разглядеть, из которой гимназии этот ученик. Совсем не то думал Быстриевский, шагая рядом с ним по улице: этот, напротив, сам старался обратить на себя внимание прохожих. Набросив на себя пальто внакидку, заломив фуражку набекрень, отвернув полу мундирчика, причём обнаружилась белая шёлковая подкладка, он как бы хотел показать встречным, какой у него мундир, какие узкие брюки, какая модная цепочка висит из кармана… Не было сомнения, что он именно это и думал; иногда же, чтобы проверить, как это всё на нём красиво сидит и блестит, он опускал голову и, вскользь окинув себя взором, останавливал его с удовольствием на узеньких носочках своих ботинок, которые, благодаря именно этим узким носкам, походили не то на лыжи, не то на лодки. Когда же взоры его перешли на соседа, он подумал про него: «Какой вахлак[42]!» Но, испугавшись, чтобы Буланов как-нибудь не угадал его мысли, он вслух похвалил его:

– А ты теперь настоящий гимназист: форма и всё такое…

И, немного помолчав, добавил с хвастливым смехом:

– И уж колятину успел схватить, и чуть без отпуска не остался… Бабушка, отчего же ты извозчика не нанимаешь? – обратился он к Агнессе Никандровне.

– А мы сейчас, милый друг, в конку сядем; втроём неудобно на дрожках.

Быстриевский поморщился. Конка! По его понятиям, конка… Что такое конка? – Mauvais genre![43]

Что же так привязывало Быстриевского к Буланову? Что влекло его к этому новичку? Он, видавший виды, умевший уж курить, любивший разыгрывать из себя «большего» и даже серьёзно воображавший себя большим, и новичок, ещё не осмотревшийся и не пообтёршийся в гимназии, без всяких наклонностей к задаванию шика, простой и спокойный, – неправда ли, какая разница? Разгадку этого секрета, кажется, найти нетрудно. Во-первых, Быстриевскому хотелось сойтись с Булановым потому, что Буланова товарищи полюбили, и он уж успел (хоть об этом и не старался ничуть) приобрести в их среде вес. Быстриевскому, тщеславному и самолюбивому, был прямой расчёт подружиться с тем учеником, которого уважали другие; он надеялся, что чрез это и сам повысится во мнении товарищей и таким образом избавится от их постоянных насмешек, коловших и оскорблявших его. Во-вторых, была у него ещё надежда, что хоть на этого, свежего ещё, ученика могут подействовать его манеры, его разговор, и что Буланов перейдёт на его сторону и поддержит его, станет таким же, как и он, франтом. Буланова же ничто не привлекало к Быстриевскому, он ехал к нему потому, что тот очень уж приглашал его, да ещё потому, что сама бабушка за ним приехала. Не зная ни Финляндской дороги, ни Шувалово, он отправлялся далеко не так охотно, как предполагал Быстриевский. Глядя на Быстриевского, Буланов думал: «Вот и этот, кажется, не лучше. Оленин… Нет, Бог с ним: с Олениным надо всё покончить… Из-за Оленина сколько уж неприятностей было. Он первый назвал себя другом, а только вредит: благодаря ему уж и единица получена, и без отпуска хотели оставить, даже в отдельный класс хотели посадить. И потом это как-то странно… Когда же он отдал рубль? Положительно, он не отдавал! Нет уж… Бог с ним…» Боре вспомнилось, как он, собираясь в дорогу и подумав, что ему нужны деньги, напомнил Оленину о рубле, который тот взял у него ещё в первый день. «Какой рубль?» – удивился Оленин. «А который ты у меня взял, когда мне мама принесла». – «Когда это?» – «Да когда мы гостинцы-то ели… Ты у меня до завтра взял». Оленин вспыхнул, смутился, но постарался отшутиться: «Вот тоже! Вспомнила бабушка про девичий вечер, это называется… Да ведь я же тебе его отдал». – «Когда?» – «Когда! На другой же день! Как обещался, так и отдал! Ты ещё его, чтобы не потерять, положил в грамматику Сидорова и Кесслера… Разве забыл?» Пошли к шкафу, достали грамматику, перелистали её, – рубля там не оказалось. Оленин поспешил вновь высказать удивление: «Вот!.. Чудеса в решете! Корова чёрная, а молоко белое! Пфф… Не знаю, дражайший… Я тебе отдал, как обещал… Это уж не моя вина…» – «Может быть», – согласился Буланов и побежал к инспектору, попросить у него рубль из своих денег. Сидя в вагоне, он вспомнил этот разговор и всё ещё удивлялся; и не верилось ему, что Оленин возвратил рубль.

«С кем же тогда подружиться? – допрашивал себя Буланов, продолжая раздумывать. – Воинов мал ещё. Вот Яковенко – хороший, такой добрый, тихий… Но только от него слова не добьёшься… Всё молчит…»

– О чём это вы так задумались, мой дружочек? – ласково спросила Борю Агнесса Никандровна.

Боря очнулся.

– Я? Да так… О разном… Всё о гимназии.

Действительно, в эти две с половиною недели Боря всё больше думал о гимназии. О доме, о своих близких он вспоминал как-то мало, а когда и вспоминал, то ему казалось, что это было что-то такое давным-давно прошедшее, очень далёкое. Домой он написал только одно письмо, тогда как обещал маме писать каждую неделю хоть по разу. И вот теперь, когда он очутился в вагоне, уносившем их к Шувалово; когда затем, взяв у станции таратайку и усевшись на ней втроём, они быстро понеслись в гору по Софийской улице; когда Боря заслышал бойкое побрякивание бубенчиков и увидел по сторонам сады, хотя почти уж опавшие, и за ними светлый уголок озера, облитый яркою позолотою солнца, спускавшегося к горизонту, а на высоком берегу церковь, выделявшуюся красною громадой на тёмно-зелёном фоне густых сосен; когда кругом запахло свежестью, сырою землицей и опавшим, перепревшим листом, – всё это напомнило Боре осень на его родине, и сердце его заныло, охваченное тихою, приятною грустью…

Купальщики, курильщики и застрельщики

Хорошо показалось Боре в Парголово. Хоть оно очень мало напоминало собою его родные места, но всё-таки, приехав туда, он был уже не в огромном городе и не в шумной, людной гимназии, к которым ещё не успел привыкнуть, а в тихом, уютном домике с небольшими окнами и низкими потолками, у радушных и ласковых старичков, которые приняли его и угощали как родного, как давно им знакомого. За обедом, который длился целый час, Агнесса Никандровна то и дело подбавляла ему на тарелку то новую порцию какого-нибудь блюда, то соуса, то зелени. Давно уж не ел Боря так вкусно и много; он еле встал от стола, когда кончился обед. Потом мальчики пошли прогуляться к Шуваловскому парку. Когда они вышли из дома, уже темнело; солнце только что спряталось за противоположным берегом озера.

– Вот жаль, что темно, – сказал Быстриевский, – нельзя пострелять.

– Как пострелять? Из чего? Где? – удивился Боря.

– Это секрет, завтра узнаешь, – сообщил Быстриевский значительным тоном и, подмигнув товарищу, достал из кармана портсигар. – Хочешь? – предложил он Боре.

– Что ты! Разве я курю! Разве можно?.. А ты куришь?

– Как видишь.

– Да ведь это же нельзя, не позволяется…

– В самом деле? – спросил тот и, чиркнув спичку, закурил. – Ты думаешь?

– Не только думаю – знаю.

– Ну и знай. А я советую покурить. Отличные папиросы: дюбёк, от которого сам чёрт убёг…

– Ты думаешь, что это остроумно? – спросил Буланов, глядя на Быстриевского, как тот заливался смехом, в восторге от этой шутки.

– Нет, в самом деле, отлично. Попробуй. Видишь? – Коля пустил дым носом. – Не хочешь ли? На.

– Не хочу.

– Чудак, ваше благородие, – опять блеснул Коля не собственною, а где-то слышанною шуткой.

А пока они гуляли, между Агнессой Никандровной и Иваном Пафнутьевичем происходил маленький разговор. Сначала, занявшись уборкой со стола, заперев в буфет серебро и отпустив прислугу обедать, Агнесса Никандровна села отдохнуть в кресло. Иван Пафнутьевич полулежал на диване в своём толстом, тёплом пиджаке и шитых туфлях и попыхивал сигарой, разливавшею по комнате синеватый дым. Помолчав немного, Агнесса Никандровна спросила его:

– Как тебе нравится этот мальчик?

– Что же… Ничего… Кажется, хороший мальчик. А впрочем, Господь его ведает…

– Такой деликатный, воспитанный, – продолжала она, – простой такой… Вот кабы он полюбил нашего Колю!.. Хорошо бы…

– Да, на Колю нужно бы хорошее влияние. Совсем он стал не тот, что прежде. Откуда-то гонор у него взялся какой-то. Фу ты, ну ты… Не подступись… Сам-то всего от горшка два вершка, а тоже… тону задаёт… С форсом!

Иван Пафнутьевич ещё поворчал, покашливая и попыхивая сигарой. Агнесса Никандровна сидела, устремив печальные взоры в сторону, и, кажется, не слушала мужа. Глубокое раздумье охватило её. Они жили теперь только для этого мальчика; на старости лет они забыли собственный покой и посвятили все свои заботы, все помыслы внуку, – а он подавал им такие нерадостные надежды…

– Вот уж, кажется, они и вернулись, – встрепенулась она, услыхав из сада голоса.

Войдя в комнату, мальчики сели было в столовой со стариками; но Боря, помявшись на месте, спросил Быстриевского:

– А где мы будем уроки готовить?

– Где? В моей комнате. А что?

– Да пора уж.

– Не стоит: и завтра успеем. А теперь сыграем в шашки.

– Нет, лучше теперь поучиться, – сорвалось у Бори.

– Конечно, лучше, – подтвердил дедушка, – тогда у вас, по крайности, завтрашний день свободный. Гуляйте себе весь день без заботушки.

– Верно, верно, – подхватила и бабушка.

– Ну что же, идём, – торопил Буланов.

Быстриевский сделал недовольную гримасу, нетерпеливо повёл плечами и неохотно направился в свою комнату. Пошёл за ним и Буланов, не заметив, с какою благодарностью и любовью посмотрела вслед ему Агнесса Никандровна. Там они уселись к разным столам и принялись за дело. Колина комната была довольно большая. Устроена и обставлена она была как у взрослого. Видно, что много заботы было приложено и немало трудилась умелая рука, чтобы поддерживать чистоту и красивый порядок в комнате; да и денег на неё было потрачено немало. Письменный стол и стол у дивана; резной шкаф с книгами в блестящих переплётах; мраморный умывальник и на нём целый прибор для мыла, порошка, воды, щёток; на стенах картины и портреты в массивных рамках, две лампы – одна фарфоровая, перед диваном, другая – бронзовая, висячая; на письменном столе множество разных безделушек; в углу, за портьерой, железная, с вычурными фигурами кровать; на подушках вышитая накидка; ковёр на стене, ковёр у стола, ковёр у дивана; – всё это показывало, как заботились дедушка и бабушка об удобствах своего внука. А он, развалившись небрежно у письменного стола и заломив себе локоть чуть не за самый затылок, позёвывал над книгой и уж через какие-нибудь полчаса махнул рукой и сказал:

– Ну, чёрт с ним! Надоело… Завтра доучу…

Буланов засмеялся и добродушно произнёс:

– Morgen, morgen, nur nicht heute! sagen alle faulen Leute.

– Это что такое?

– Не понял? Это значит: «Завтра, завтра, не сегодня, – так ленивцы говорят».

– Нет, я не потому. А просто не стоит. Я ведь это всё помню с прошлого года.

Но и «завтра» Быстриевский не взялся за уроки. Встал он в двенадцатом часу, когда Боря успел уж обойти всё Парголово, простоять обедню в церкви и вернуться к завтраку. Потом – завтрак, кофе; потом – гулять.

Они пошли в Шуваловский парк. Выйдя из дому, Коля сказал:

– Сейчас постреляем.

– Из чего?

– А вот!

Он вынул из кармана маленький револьвер, а из другого – коробку. Боря раскрыл её и увидел множество патронов с пульками.

– А ты умеешь? – спросил он недоверчиво.

– Ещё бы!

– Откуда это у тебя?

– Купил… Летом у одного приятеля… Ему деньги были нужны – я и купил. Дёшево: за пять рублей.

– И дедушка позволил? – опять недоверчиво спросил Боря.

– Дедушка? Что же я, дурак, что я ему сказал бы? За кого ты меня принимаешь?

Качнул Буланов головой и ничего не сказал на это, только подумал: «Какие мальчики бывают на свете».

В парке, забравшись в самую глубь, Быстриевский стал выпускать заряд за зарядом. Револьвер был маленький монтекристо, и выстрелов почти не было слышно. Буланов смотрел на товарища, но не принимал участия в стрельбе. Только разок сдался он на просьбы его: взял револьвер, вытянул руку, прищурился на берёзу и дёрнул пальцем; курок спустился, щёлкнул… А Боре совестно стало: он подумал при этом, что ему дома, наверно, не позволили бы стрелять. Вдосталь натешившись, Быстриевский предложил ему:

– Ну, довольно, а то все патроны выйдут. Теперь знаешь, что? Пойдём, на лодке покатаемся.

Пошли к озеру, наняли лодку. Боря не умел грести и сел на руль. Быстриевский объяснил ему, за которую верёвочку надо дёргать, чтобы лодка шла вправо или влево. Буланов уразумел без труда эту нехитрую науку. Быстриевский сел на вёсла и стал грести. Лодка мягко и плавно пошла от берега. Погода была тёплая и тихая. Вода блестела своею гладью, отражая яркие лучи солнца; глазам даже больно становилось смотреть на неё. Боря, щурясь, отвёртывался и любовался на северный берег озера, где тянулся пёстрый ряд крыш, прерываемый побуревшею зеленью садов, и заканчивался высокою горою с песчаным обрывом и красивою группою густых, высоких сосен, окружавших церковь и осенявших кладбище. Быстриевский грёб очень недурно. Скоро они отъехали на середину озера. Вдруг Коля сразу налёг на вёсла и отпустил их. После сильного толчка лодка хотя ещё и продолжала подвигаться вперёд, но мало-помалу ход её стихал. Быстриевский достал из кармана портсигар и сказал:

– А теперь и покурить не грех после трудов праведных. Хочешь?

– Нет.

– Ну вот! Опять своё! Попробуешь – не то заговоришь.

– Да зачем мне пробовать? Какая надобность?

Вновь началось уговаривание, и вновь Боря сдался. Он взял папиросу в губы, зажёг её, втянул в себя дым. Дым защекотал в горле и в носу. Буланов поперхнулся и кашлянул.

– Не понимаю, что за удовольствие, – сказал он, морщась.

– Нет, ты попробуй… Затянись раз, другой, и увидишь, как это хорошо.

Буланов ещё несколько раз потянул в себя дым, но удовольствия ни малейшего не получил. Горечь стояла у него во рту, слюни накапливались; он сплюнул в сторону, но ещё раз взял папиросу в губы.

– А ты никогда не грёб? – спросил Быстриевский.

– Нет, никогда.

– Не хочешь ли попробовать? Говорят, это очень полезно – всё равно как гимнастика. Иди на вёсла, а я сяду на руль.

Боря поднялся на ноги, чтобы перейти на другое место. Лодка немного подалась на бок. Качнуло также и его.

– Легче, легче! – крикнул Быстриевский.

Боря стоял, стараясь удержать равновесие, и чувствовал, как у него кружилась голова; его тошнило, под ложечкой словно сосало что-то, в глазах стало зелено, и всё перед ним путалось – и берега, и озеро, и церковь – всё точно старалось сменить, перегнать друг друга; ноги еле держали его, дрожали…

– Ну что ж! Иди же! – сказал Быстриевский.

Буланов занёс ногу, чтобы перешагнуть скамью, но зацепился, пошатнулся и мигом вывалился через борт в воду. Мельком услышал он сердитый, отчаянный голос Быстриевского:

– Что ты делаешь!?

И заметил также мельком, как тот с испуганным лицом ухватился руками за края лодки. Сразу, с шумом охватила Борю холодная вода; дух у него захватило от этого ощущения, от испуга и неожиданности. Погрузившись в воду и барахтаясь, он слышал опять повелительный крик Быстриевского:

– Держись за лодку! Ну… Ну! Хватайся… Скорей!..

А он всё ещё барахтался, ища руками край лодки. И, наконец, уцепился за него и стиснул его крепко пальцами, боясь выпустить из рук. Коля, перегнувшись за борт, подхватил его под руку, взялся за кушак и приподнял. Буланов протянул руку, ухватился за скамейку и влез в лодку. Запыхавшись, еле переводя дух, весь дрожащий, бледный, сел он на скамью и готов был плакать. У него зуб на зуб не попадал. Лицо его как будто даже похудеть успело. Намокшие брюки и куртка облепили тело. Вода, бежавшая ручьями с его платья и волос, перемочила скамейки и дно лодки. Боря чувствовал, что и руки, и ноги его коченеют, что их даже ломит.

– Голубчик… милый… домой… поскорей! – шептал он.

Быстриевский грёб, как только мог, сильно, и уж не к пристани, а прямо к берегу, потому что от пристани было бы далеко бежать до дому.

– Милый… поскорей… ради Бога… Ой-ой-ой! Как холодно!

– Пожалуйста, не погоняй! Знаю и без тебя! Наделал беды, да ещё погоняет!..

– Я-то чем же виноват? – жалобно произнёс Боря. – Ведь ты же меня научил курить…

– Сказал бы спасибо, что я тебя спас!

– У меня закружилась голова от этого дыма…

– Об этом ни гу-гу! Насчёт курения дома ни слова! Слышишь?

Делать нечего, Буланов должен был покориться своему благодетелю и прошептал сквозь зубы:

– Слышу.

С нетерпением смотрел он на берег, к которому приближалась лодка. Наконец она сильно врезалась килем в ил и остановилась.

– Скачи! – скомандовал Быстриевский.

Буланов вскочил на ноги, спрыгнул на берег; а за ним и Быстриевский, и, оставив лодку, они опрометью кинулись бежать к даче Можайских.

– Бабушка! С Булановым несчастье! Я ему жизнь спас! – кричал Коля, поднимаясь на крыльцо и ведя за собою мокрого и продрогшего товарища.

Старики испугались. Начался переполох. Свели Борю в Колину комнату, раздели его, натёрли водкой с уксусом и закутали в несколько тёплых одеял, а сверху прикрыли шубой, чтоб он согрелся и пропотел. Коля всё время особенно подчёркивал то, что он спас Боре жизнь. Но когда первый испуг миновал, платье было отослано в кухню сушиться над плитой и всё, казалось, уладилось благополучно, – бабушка наконец не вытерпела и упрекнула внука:

– Знаешь, Николенька, ты бы лучше уж молчал. Я тебя сколько раз просила не кататься на лодке, а ты всё нас, стариков, не слушаешься. И вот наконец гостя заманил и чуть его не утопил…

– Ах, бабушка! Напротив: я его спас… Если б не я, он бы, наверно, ко дну пошёл…

– Полно, пожалуйста, нас морочить! Если бы не ты, вы бы, во-первых, на лодке не поехали бы. А поехали – тут уж всего ждать можно… Нехорошо, Николенька: ты нас всё чаще и чаще огорчаешь… Что-то дальше будет из тебя…

Внук сделал свою обычную гримасу и, положив ногу на ногу, замурлыкал под нос песенку.

– И потом, – продолжала старушка, – что это такое ты там приписал в письме, что вы стрелять будете?

Коля не замедлил вновь солгать с прежнею отвагой:

– Ах, бабушка! Клюквой и горохом… У меня такой самострел есть… Отлично стреляет…

Бабушка пристально посмотрела внуку прямо в глаза и, качнув головой, вышла из комнаты с тяжёлым вздохом.

К обеду Боря успел не только согреться и пропотеть, но и выспаться на славу; а его платье и бельё успели высохнуть в жаркой кухне. Он оделся и вышел в столовую, когда обед был уже подан. Старички встретили его очень приветливо и опять кормили гостя точно на убой. Он им всё больше и больше нравился. Перед обедом Агнесса Никандровна съездила в Шувалово и накупила там множество сластей и фруктов. Часть их была подана после обеда, но большая часть увязана в особый пакет, который старушка вручила Боре, когда гимназисты стали собираться на поезд, чтобы явиться в гимназию. Отпуская их из дому, старики вышли проводить их до извозчика, прощались с Борей несколько раз, пожелали ему не простудиться от своего сентябрьского купанья и взяли с него слово, что он будет приезжать к ним часто по воскресеньям и другим праздникам.

Всё это, однако, не нравилось их внуку. Заговорила ли в нём зависть, что они так много внимания уделили едва знакомому им мальчику, или же он увидел, что ему не перетянуть Буланова на свою сторону, – только он с неудовольствием слушал, как дедушка и бабушка прощались с Борей, торопил гостя садиться в таратайку и ворчал себе под нос:

– С ним дружить-то дружи, а только дубинку за пазухой держи.

Боря слышал эти слова. Такое недоверие и пренебрежение обидело его, и он подумал: «Ну, в таком случае я сюда больше никогда не поеду». Правда, ему понравилось у Можайских; но он видел, что с Колей Быстриевским ему никогда не сойтись дружески: Коле нравилось всё то, что не нравилось Боре; Коля на каждом шагу лгал, хвастался и «фигурял»; Коля ленился, Коля был горяч и горд… Боря всё это подметил и решил, что им не быть друзьями. Однако жила в Буланове какая-то жажда дружбы и тёплых отношений. Вдали от близких и дорогих сердцу людей он хотел той ласки, того сердечного привета, к которым привык от ранних дней своих, – и не находил человека, с которым мог бы сойтись по душе. Вот почему между прочим так понравилось ему в Парголово: тут, в уютном домике старичков Можайских, на него повеяло этим приветом. Но ненадолго. Возвращаясь от них, он сидел в вагоне с товарищем, с которым не сошёлся и не сойдётся. Тот углубился в уголок и дулся. Буланов же хоть и не дулся, но не вступал с ним в беседу. Он всё думал свою думу о том неведомом, но столь желанном для его сердца товарище. И всё спрашивал себя: «Кто же, кто будет моим другом?..»

Как быть?

Буланов и Быстриевский возвратились из отпуска в девятом часу. Когда они поднялись по лестнице и шли по площадке, им навстречу из коридора вышел Оленин и с торжествующим видом сообщил:

– Робя, новость! Знаете?

– Какая новость?

– Фей Феич орден получил.

– Ну так что же? – спросил Быстриевский таким тоном, как будто его ничем не удивишь.

– А как же! Надо поздравить. Устроим ему сегодня бенефис… Ха-а-ррроший бенефис!

В восторге, предвкушая новую шалость, Оленин даже пальцами прищёлкнул.

– Глупости! Вовсе не надо! – послышался слабый голосок.

Это был голос Яковенко, стоявшего на площадке, прислонившись к перилам.

– Глупости! – передразнил его Оленин дрожащим, дряблым голосом. – У тебя всё глупости, что другие думают и делают. Сам-то больно умён. Умница-разумница!

Оленин прицелился, чтобы схватить Яковенко за нос; но тот увернулся вовремя и промолчал.

– Что такое бенефис? Я не понимаю, какой бенефис ты хочешь устроить Фей Феичу, – осведомился Буланов.

– А вот увидишь… Скоро звонок спать, а там и бенефис. А это что у тебя такое?

Он ткнул рукой в свёрток, который держал Буланов.

– Это гостинцы. Быстриевского бабушка дала.

– Ым-гм, это хорошо. Значит, добрая старушка. Попотчуешь?

– Конечно.

– Ну-ка, давай.

Буланов развернул пакет, но прежде всех предложил Яковенко. Впрочем, доедать гостинцы им пришлось уже наверху, в спальне. Когда они раздевались, Оленин обошёл весь дортуар и подговаривал шёпотом на все стороны:

– Ребята, бенефис! Слышите, бенефис сегодня… Фей Феичу бенефис…

В это время Быстриевский подошёл к Ша, и Буланову ясно послышался голос его:

– Ярыжка, хочешь застрелю?

Страшный испуг охватил Борю, и он второпях громко, чуть не криком, остановил Быстриевского:

– Что ты? Что ты?.. Быстриевский! Что ты?

Тот посмотрел на него и с пренебрежением сказал:

– Дурак! Ведь я шучу. Неужели ты думаешь, что я серьёзно?

– Такими вещами не шутят… Это очень плохие шутки.

– Что такое? – осведомился Яковенко.

– Как же, помилуй! Привёз с собой револьвер. Мы там у него дома… в парке стреляли… А он его зачем-то сюда привёз… Да ещё в Ша уставился: «Хочешь, – говорит, – застрелю?»

Яковенко качнул головой.

– Да, Быстриевский, этим не шути.

– Да нет! – горячился Буланов. – Зачем он его сюда привёз?.. Какая надобность? Ну, случится что-нибудь… Это так глупо, так глупо, что и сказать нельзя…

– Молчи, пожалуйста… Я тебе сегодня жизнь спас, а ты ещё фордыбачишь[44].

– Жизнь спас? А что случилось? – послышался слабенький голосок Яковенко.

– Да, жизнь!.. Кабы не я, он бы потонул…

– Знаешь, Быстриевский, это нехорошо, – защищался Буланов. – Это очень нехорошо! Отчего я в воду свалился?

– Ну? Отчего?

– Оттого, что накурился этих папирос… У меня закружилась голова – я и упал… А кто меня научил? Кто меня упрашивал покурить?

Может быть, ещё долго проспорили бы они, если бы не раздался голос Фёдора Фёдоровича:

– Спать, спать! Kinderchen, es ist schon Zeit[45].

Улёгшись по своим постелям, они, однако, ещё продолжали спорить шёпотом.

– А знаешь, Быстриевский, ты всего умнее сделал бы, если бы теперь же отдал этот револьвер, – предложил Яковенко.

– Кому? Зачем?

– Да хоть Фёдору Фёдорычу…

– Вот те! Ещё новости!..

– А то беда может случиться.

– Какая беда?

– Мало ли что… Избави Бог… Сколько бывает случаев.

– Вот тоже совет! – ворчал Быстриевский. – Отдай воспитателю! А он ещё отнимет совсем, не возвратит. Да ещё накажут… Да за такую вещь, пожалуй, ещё исключат…

– Зачем же ты её с собой принёс, если думаешь, что за это могут исключить?

– Пожалуйста, без нотаций!

– Как знаешь, а только мы его у тебя отнимем.

– Ну-ка, попробуйте! Это уж в будущий раз! Так я и отдал!

– Придётся – отдашь. И назад не получишь.

– Как же это так?

– Не захочешь сам отдать, мы воспитателю скажем, чтобы отнял.

– Ну, значит, фискал.

– Может быть, и фискал. Я никогда и ни на кого не фискалил, а тут придётся: тут дело серьёзное…

– Очень!

– Как знаешь, но я…

– Конечно, отдай, а то ты меня застрелишь, – послышался глухой голос Ша.

– И отдашь, – подтвердил Буланов уверенно, – мы настоим.

– Я настою, даю слово, – прибавил Яковенко.

За всё время спора он ни разу не погорячился, голос его ни разу не повысился. Он так ровно, спокойно возражал Быстриевскому на его запальчивые замечания, что видно было, как глубоко он был убеждён в своей правоте.

– На! На! Не больтать! Спать! А савтра вставать путет трудно, – раздалось недалеко от них.

Это был голос Фёдора Фёдоровича. Старичок стоял на ковре, тянувшемся вдоль всей спальни. Он успел уже одеться в свой серый ватный шлафрок и обуть ноги в пантофли, как он называл халат и туфли.

Добрый это был старичок; но многие из учеников не ценили его доброты и снисходительности, смеялись над ним, вышучивали его, на его дежурствах баловались и иногда выводили его из терпения. Пользуясь тем, что он плохо говорил по-русски, его научали говорить как раз неправильно, как будто поправляя его неверный говор. Утром, когда он будил воспитанников и торопил их на молитву, мерно раздавался его голос: «Коспота! Вставайте, вставайте!» Ему говорили: «Фей Феич! Неверно, вы не так». – «А как ше нато?» – осведомлялся он. «Надо говорить – вставляйте». – «Ну, вставляйте, вставляйте». – «Не так, Фей Феич: надо – вставьте». – «Ну, вставьте». Он верил им и удивлялся тому, что они смеялись. Редко выходил он из себя, иногда сам смеялся проделкам шалунов и принимал строгий тон только в шутку. «Фей Феич, нет ли у вас, пожалуйста, спичечки?» – «Сашем тепе?» – «Как зачем? А закурить! Как же я без спички-то закурю?» – «На! На! Dummer Kerl![46]» – «Нет, в самом деле, Фей Феич, позвольте…» – «На! На! Ти не путешь перестать?» Фамилия его была Шлиммахер, что также подавало повод к шуткам и насмешкам. Он служил в гимназии уж тридцать пять лет и, кроме воспитательства, давал в нескольких классах уроки немецкого языка. Никому никогда не делал он и не говорил никакой неприятности, и зато его товарищи по службе очень любили и ценили его: так, они добровольно распределили на себя его будничные дежурства и оставили ему только воскресные, когда учеников в гимназии бывает меньше, вследствие чего и воспитателю легче смотреть за ними. Очень любили его и ученики, и только по легкомыслию позволяли себе потешаться над его странностями. Они называли его Фей Феичем вместо Фёдора Фёдоровича, и это имя так вошло в общую привычку, что никому уж не казалось странным. Его наружность – и та привлекала к нему: такой он был чистенький, румяненький на вид, что приятно было смотреть на его гладковыбритое, моложавое ещё лицо, высокий, открытый лоб, гладко зачёсанные назад волосы с сильною проседью, голубые глаза, светившиеся с той ясностью, которая красит собою только добрых и честных людей, – на всю его фигуру, дышавшую добротой и весёлою бодростью.

В тот день, о котором идёт речь, Фей Феич был особенно хорошо настроен: ему стало известно, что он получил орден, и его радовало, что его труды замечены и награждены. Известно это стало и пансионерам, и когда они поздравляли его, он говорил им: «О, да! Это по заслюгам: я много трутился и ошень старался. Нашальство тоброе, нашальство сё витит и сё самешает… и таёт накрад, кому нушно». Но Оленин и некоторые другие не могли-таки, чтобы не испортить ему и этого дня: они устроили ему «бенефис»…

Фей Феич, напомнив ученикам о том, что пора спать, дошёл до конца спальни и прилёг на свою постель. Когда всё затихло, вдруг раздался громкий крик Оленина:

– Чахотка!

И вот вдруг словно по команде в спальне поднялся страшный гвалт. Все (впрочем, наверно, не все, но весьма многие) закашляли, застонали, засморкались… Это должно было изображать собою чахотку. И в эти сплошные стоны и кашлянье врывался дикий, злорадный смех. Бенефис начался…

Фей Феич приподнялся на кровати, облокотился на подушки, полежал так немного, потом встал и медленно пошёл вдоль спальни. Всё сразу стихло. Когда он отдалился на противоположный конец её, Оленин сунул руку под свою кровать и начал потихоньку ударять костяшками пальцев в доску, на которую кладётся тюфяк. В спальне полная тишина, и только в одном конце её слышно мерное постукивание. Фей Феич прокрадывается к этому концу; тогда здесь затихает и начинается в другом конце: тук-тук-тук… тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук… И так несколько раз. Наконец кому-то стало смешно: не выдержал, засмеялся. Засмеялся ещё кто-то, засмеялся и третий. И вот уже вся спальня хохочет, и общий смех сливается в какой-то гул, сплошной и дикий.

– На! На! Путет ли конец? – раздался вопрос, и в голосе Фёдора Фёдоровича слышно раздражение.

Мало-помалу смех затихает. Кажется, ученики испугались строгого голоса и решили прекратить шалости. Боря никогда ещё не слыхал ничего подобного. Теперь он уж узнал, что такое бенефис. Он и удивлён, и Фёдора Фёдоровича ему жалко, и в то же время смешно: хоть это всё и скверно, однако как не посмеяться этому постукиванию среди полной тишины – постукиванию, которого никак не подметишь со стороны, потому что тот, кто стучит, лежит себе смирно, не шевелится и ничем не выдаёт себя, а когда к нему приближаются, перестаёт стучать до более удобной минуты… Боре это так понравилось, что он сам сунул руку под кровать и стукнул разок в доску ногтями; но в этот миг он заметил, что на него смотрит Яковенко, и в этом взгляде ему показался упрёк… И так сделалось ему вдруг стыдно, что он сейчас же поднял руку и закутался с головой в одеяло. Больше он уже не покушался присоединиться к кричавшим и только слушал и удивлялся. Не прошло и двух минут после того, как в спальне затихло, а Оленин уж опять скомандовал:

– Птичий двор!

И новый гвалт поднялся дружно: кто пел петухом, кто кудахтал курицей, кто болтал языком, подражая индейскому петуху, кто свистал и щёлкал по-соловьиному.

– Schauderhaft![47] – сорвалось наконец у Фёдора Фёдоровича досадливое замечание. – Что ж, я путу накасать. Ви клюпые тети… Ви не понимайте вашей долг…

– Ку-ка-ре-ку-у-у!

– Бл-бл-бл-бл…

Фёдор Фёдорович пошёл по спальне и остановился около дежурного дядьки.

– Зольдат, кто кришаль?

– Не могу знать-с.

– Как ти не мошешь снать? Ти тольшен снать! Пати схоти са Иван Фатеич.

Иван Фаддеич был ещё внизу, так как дежурил при учениках старшего возраста, которые приходили спать часом позже младших. Когда дядька ушёл, по спальне пронеслась команда Оленина.

– Вразнос!

– Оленин, ти? – окликнул Фёдор Фёдорович.

– Нет, это не я, Фей Феич.

– Ну, гляди!.. Halunke![48]

– Фей Феич, вы, пожалуйста, не ругайтесь. Я директору скажу.

А по спальне между тем в разных сторонах раздавались крики на разные голоса:

– Селёдки голландские, селёдки!

– Ситцу, коленкору[49]!

– Полусапожки, туфли!

– Окуни, ерши, сиги, лососина, форель…

– Зелени, зелени! Зелени кому угодно? Зелени!

– Морожено!

– Яблочков не пожелаете-с?

– Вот спички хороши!

И вдруг в дверях послышалось:

– А вот и Угрюмова голос!

И все при этом замечании узнали голос Ивана Фаддеича. Сразу всё затихло в спальне. Иван Фаддеич шутить не любил – это хорошо знал каждый воспитанник.

– Угрюмов, пожалуйте-ка сюда.

Угрюмов выскочил из-под одеяла и направился к Ивану Фаддеичу. Фигура его выделялась длинным белым пятном на тёмной стене.

– Что прикажете-с? – спросил он своим обычным спокойным тоном, в котором, однако, нельзя было не уловить резкой нотки.

– Что прикажу? А вот что. Так как вы сейчас кричали…

– Иван Фаддеич, что вы? Я не кричал вовсе…

– Так как вы, Угрюмов, сейчас кричали, – повторил Иван Фаддеич, несколько повысив голос, – и так как вы здесь старший, то если повторится или продолжится что-нибудь подобное, вы будете отвечать… Вы один… Слышите?

– Слышу-с.

– Вот и всё. Можете идти спать.

Угрюмов повернулся и пошёл к своей кровати.

– Вот! Другие кричат, а я отвечай! – ворчал он тоном человека, пострадавшего за правду.

Иван Фаддеич ушёл вниз, а Фёдор Фёдорович, постояв недолго на месте, отправился к своей кровати и с горьким упрёком, с дрожью в голосе произнёс:

– Плаготару вам… Сивойня моя праздник, мой светлий день… А ви как мине опидели… как проздравляли! Пфуй!.. В один слёв – пфуй!..

Больше уж не повторялось ничего подобного. Товарищи не хотели, чтоб Угрюмов был наказан из-за них. Буланов, думая об этом нелепом «бенефисе» и устыдившись своего намерения примкнуть к шалунам, сказал сам себе: «Странное какое товарищество! Они старика обидели и не подумали, как это ему тяжело… Они не остановились; а подвести Угрюмова не хотят… Того не пожалели, а этого жалеют… Странно!» Скоро Буланов уснул, утомлённый за день парголовскими прогулками и купаньем, а за вечер этим «бенефисом», заставившим его волноваться, смеяться, ждать, что дальше будет… И все в спальне затихли.

Не спалось только Быстриевскому. Он трусил. Он не мог понять, за что так рассердились на него Яковенко и другие. Револьвер! Вот пустяки! Быстриевский считал себя таким хорошим стрелком, что странно ему было, как про него думали, будто он не умеет обращаться с оружием. Не мог он также понять, что за преступление принести револьвер в гимназию? Однако он предвидел, что за это будет строго взыскано с него, если начальство узнает. Но узнает ли оно? А если товарищи скажут? Да нет, не скажут: ведь это фискальство… Отдать разве самому револьвер?.. Ни за что! Он так любил эту вещицу, она доставляла ему столько удовольствия! И вдруг – расстаться с нею!.. Он доставал револьвер из-под подушки, вертел его в руках, любовался им, целовал и плакал… Он, любивший разыгрывать из себя «большего», плакал, глядя на свою забаву и боясь, что придётся расстаться с нею… И брала его досада, брала злость на Буланова. «Неблагодарный! – восклицал он мысленно. – Я его пригласил в гости, доставил ему удовольствие, наконец, жизнь ему спас… Бабушка дала ему гостинцев… А он поднял эту историю… У! Неблагодарный!» Уже глубокою ночью заснул Быстриевский и не успел выспаться к утру. Голова у него сильно болела. Когда ученики начали вставать, он попросил Фёдора Фёдоровича, чтоб ему было позволено остаться в спальне. Фёдор Фёдорович разрешил, и Быстриевский не пошёл вниз. Но ему не удалось уснуть вновь. Его опасения возобновились. Он думал, как поступят Буланов и Яковенко, и сильно опасался за то, что они скажут воспитателю. Тогда он решил скрыть револьвер и, ещё раз простившись с ним, запрятал его под тюфяк.

Тем временем внизу, после молитвы, Фёдор Фёдорович вместо того, чтобы прямо вести воспитанников к чаю, встал в дверях и заступил дорогу ученикам. Они остановились и столпились перед ним. Растроганный, он начал говорить слегка дрожавшим голосом:

– Друсья мои! Вот што я хошу вам скасайт. Я на вас не сершусь. Ich ärgere mich nicht…[50] Нет… Но я вот што скашу. Ношью, когта ви спаль, то я сё тумаль… я не спаль… Also[51]… я тумаль… я вспоминаль… Я тоже бул школи… в Gymnasium[52]… Я тоже бул малылик, молотой мальшик… И я шалиль… и я ушаствоваль вот такой консерт… как вшера… Also… wie gestern… ja…[53] Ну, и когта я виросталь… und als ich[54]… когта я вспоминаль, мине стидно було… и я краснель… Я тоже ушаствоваль консерт… Aber, bei Gott[55], я на вас не сершусь… В один слёв – не сершусь…

Фёдор Фёдорович хотел ещё что-то сказать, начал было: «Der liebe Gott…»[56] Но вдруг, круто повернувшись, позвал:

– Also… Идём шай пить.

В 8 часов Фёдора Фёдоровича сменил Николай Андреич. В это время несколько воспитанников, человек двенадцать, забравшись в четвёртый класс, горячо разговаривали там. Их зазвал туда Яковенко; тут были и наши знакомые. Начались пересуды, как поступить относительно Быстриевского. Когда Яковенко только ещё начал сообщать о револьвере, Угрюмов остановил его:

– Ну так что же? И пускай.

– Как что? А ты ручаешься за то, что ничего не случится? Почём ты знаешь, хороший он стрелок, умеет ли он обращаться с револьвером? Вот он уже вчера…

– Меня чуть не убил, – вставил Ша.

– Тебя? Как? – стали расспрашивать его.

– Прицелился: «Хочешь, – говорит, – застрелю?»

– Ну а ты что же, ярыжка? Струсил?

– У… ужасно!

Ша содрогнулся и затряс головой.

– Нет, ребята, шутки шутками, а этого дела нельзя так оставить, – начал Угрюмов, – помирать-то кому охота…

– Но как от него выцарапать револьвер?

– Надо Николаю Андреичу сказать, – предложил кто-то.

– Зачем! Прежде надо самим, – поправил Яковенко, – пускай нам отдаст. А не отдаст – тогда уж в крайнем случае к Николаю Андреичу.

– Конечно, так, – подтвердил Буланов.

– И это не ладно, – возразил Угрюмов, – фискальство!

Тогда Яковенко не вытерпел и вспылил. Его узнать было трудно. Маленький, худенький, слабенький, он весь как-то выпрямился, вытянулся, замахал руками. Серые глазки его забегали, заискрились; дряблый голосок, напрягаясь, выкрикивал высокие нотки; на бледных, худых щеках пятнами выступил румянец.

– Фискальство!.. Разве это фискальство?.. Что такое фискал? Фискал – это, когда доносит, что до него не касается… А тут – серьёзное дело… и может несчастье произойти… Тогда уже поздно будет плакать, что вовремя не подумали, не предупредили… По-моему, мы сами должны пойти… должны потребовать, чтоб он отдал… Ну, а если не отдаст, тогда уж пускай самого себя винит… Тогда необходимо Николаю Андреичу сказать. Что это? Разве виданное дело, чтоб такие вещи сюда носить? Ну, случится что-нибудь – тогда кто же виноват? Он один разве? Нет, и он, да и мы: потому что мы знали, и мы должны были… Мы все меры должны… Да! Какое же это фискальство?

– Кто же пойдёт к нему? – спросили его, когда он замолчал.

– Это всё равно… Лишь бы отдал… Иди хоть ты, Угрюмов.

– Ну ладно. Я да ты.

– Хорошо, и я пойду.

– Да надо ещё третьего прихватить… Кого бы?

– Да вот друг его, Булаша, – указал Оленин.

– Что? Перехватил? – поддразнил его Угрюмов.

Буланов поморщился: ему не понравилось, что его назвали другом Быстриевского. Но идти согласился.

– Надо у Николая Андреича спроситься, – предупредил Яковенко.

– Ну, вот ещё! И так скатаем.

– Нет, зачем же? Ты знаешь: не позволяется.

– Ладно, умница-разумница.

Пошли. Спросились.

– Втроём? Зачем? – удивился Николай Андреич.

– Нужно, Николай Андреич… Только это секрет. Позвольте вам не сказать.

Тот пожал плечами и отпустил; но всё-таки попросил:

– Только не накуролесьте чего-нибудь.

– Нет, мы всё отлично… Не беспокойтесь, Николай Андреич.

И понеслись они стремглав вверх по лестнице, ободряемые сознанием совершаемого подвига. Спальня ещё не была убрана. Постели были разбросаны и сбиты. Двое дядек мели пол. Затопленная печь потрескивала. Вентилятор уныло пищал.

Быстриевский лежал на своей кровати. Увидав входивших товарищей, он в испуге широко раскрыл глаза и покраснел. Он догадался, что они пришли к нему. «Ну, сейчас начнётся!» – сказал он сам себе.

– А мы к тебе, Быстриевский, – заговорил Яковенко.

– Вижу. Зачем?

– Тебе пожалована медаль за спасение погибающих, – торжественно объявил Угрюмов, – мы тебе её принесли.

– Ну, глупости! Нет, в самом деле, не шутя, зачем вы ко мне?

– За револьвером, – коротко и спокойно отрезал Яковенко.

– За каким?

– Сам знаешь: за твоим.

– Вот те фунт! Где же я вам его достану, когда я его уж домой отослал?

– Отослал? Когда?

– Сейчас.

Все трое переглянулись между собой.

– А с кем отослал? – спросил Угрюмов.

– Да какое вам дело до чужого тела? Отстаньте вы от меня, – попробовал было отшутиться Быстриевский чужою шуткой.

– Видно, есть дело. Ну? С кем же? С дядькой?

– Да… С дядькой…

– А с которым именно?

Быстриевский запнулся на секунду, но, собравшись с духом, сказал:

– С Онуфрием.

– С Онуфрием! Эва! Врёшь, малолетний! Посмотри назад: Онуфрий там постели убирает.

– Ну так он потом отправится, когда уберётся.

– Онуфрий, поди-ка сюда.

Оказалось, что Онуфрий про револьвер и не слыхал ничего. Как ни подмигивал ему Быстриевский, он ничего не понимал и уверял, что его никто и никуда не посылал. Тогда товарищи принялись уговаривать Быстриевского отдать им револьвер, уверяя его, что в противном случае им остаётся только сказать про всё воспитателю. Он отговаривался, отнекивался, вертелся и так, и сяк, пробовал и отшучиваться, и сердиться, называл их фискалами, просил их, плакал… Но они стояли на своём, и кончился их разговор тем, что Быстриевский запустил руку под тюфяк, вытащил оттуда револьвер и коробку с патронами и отдал товарищам. На этот раз пошутил и Угрюмов:

– И куда тебе, малолетний, с такими вещами возиться? Ведь ты малолетний: тебе ещё только в лошадки играть, стулья запрягать… Онуфрий, поди-ка сюда. Свези-ка это к дедушке вот его… – он кивнул головой на Быстриевского; тот крикнул было: «Зачем?», но Угрюмов продолжал серьёзно: – Скажи там, что начальство ничего не знает, и ничего ему за это не будет, а что отняли товарищи… Скажи, что мы отняли. Понимаешь? И ещё можешь прибавить, что он дурак и форсило…

Посмеялись. Разошлись. Начались уроки.

Вечером швейцар вызвал Буланова в приёмную. Удивлённый, Боря побежал туда и увидел Агнессу Никандровну. Так встревожила стариков эта посылка, что бабушка не утерпела, чтобы не съездить в гимназию и не разузнать, в чём дело. Поэтому она и вызвала Борю. Он рассказал ей всё, как было, по правде. Слушая его, старушка покачивала головой, ахала и приговаривала ежеминутно:

– Вот он какой самострел!.. Вот он, горох-то… Вот клюква… Ах, Коля, Коля!.. Сколько мы от него горя видим.

Потом она принялась благодарить Буланова за то, что он не оставил этого дела так и принял участие в её внуке. Она просила, умоляла Борю, чтоб он держался ближе к Быстриевскому, оберегал бы его, поддерживал бы советами. Узнав, что Коля расстроен и остался с головною болью в спальне, она не пожелала к нему зайти. Горячо попрощавшись с Борей и расцеловав его, старушка уехала домой печальная, почти больная.

Боря же, оставшись один и думая обо всей этой истории, чувствовал, что во многом ему оказал поддержку Яковенко. К этому мальчику, кроткому и правдивому, Боря привязывался с каждым часом всё сильней и сильнее. Взгляд, один только взгляд! Он удержал Борю от такой шалости, о которой даже вспомнить было противно… Не взгляни на него так Яковенко – он вчера присоединился бы к тем, которые так обидели доброго Фёдора Фёдоровича. А за что? Так, просто… ради шалости, – но какой злой шалости!

Сближение

Случай с Быстриевским сблизил пансионеров. Хоть они сами этого не замечали и не пускались в рассуждения по поводу происшедшей в них перемены, но со стороны нельзя было бы не заметить, что в их жизни и в их отношениях некоторая перемена, действительно, произошла. Правда, нельзя сказать, чтоб они все вдруг совсем изменились к лучшему, – не так уж это было сильно и резко, – но по многому можно было судить, что общее товарищеское дело сблизило их, внушило им некоторое уважение друг к другу, дало им понять, что такой способ действий лучше, умнее, справедливее; что решать дела насмешками, щелчками да тычками вовсе не так остроумно, как решать их с общего обсуждения и согласия. Выразилась эта перемена в них тем, что они лучше, как-то мягче стали в обращении друг с другом: убавилось этих постоянных приставаний, этого вышучивания… Некоторым зажилось легче: Ша уж не считал Угрюмову съеденных блюд и кусков хлеба. Любовицкий меньше кричал «отстань» и «не лезь», Доброму не так часто приходилось защищаться и жаловаться на товарищей за то, что они на него «чукают». Этому сближению помогли ещё несколько случаев, следовавших один за другим.

История с Панафидиным… Это была таинственная и длинная история… Рассказать о ней недолго, но тянулась она долго, несколько месяцев. Началась она ещё до каникул, весною. Панафидин, который всегда воображал, что хорошо всё знает, а на самом деле ничего не знал и доставлял своею непонятливостью и вялостью только мучения воспитателям, следившим за его занятиями, – был ученик третьего класса. Вернувшись домой после одного из письменных экзаменов, он на вопрос отца ответил, что выдержал экзамен.

– Хорошо написал, – сказал он.

– Да хорошо ли? Ты учителя-то спросил?

– Как же, он сказал: «Ничего, так себе».

Отец поверил. На самом же деле было не так. Когда Панафидин подал работу, учитель посмотрел на неё: первая фраза была написана порядочно; он отложил листок в сторону.

– Хорошо? – спросил Панафидин.

– Я начало только видел, – ответил учитель, – ничего, так себе. А что дальше, не знаю, дома посмотрю.

На следующем экзамене то же самое, буквально то же… И всякий раз Панафидин, приходя домой, сообщал отцу, что выдержал. Он не хотел лгать; он вообще никогда не лгал, а если и говорил, что знает урок, то потому, что сам был вполне уверен в этом. Да он и не решился бы солгать отцу, которого очень любил. К тому же отец его был человек болезненный, раздражительный, и, любя отца, Панафидин, насколько мог и умел, берёг его. И вдруг – неожиданность!.. Когда по окончании экзаменов Панафидин явился в гимназию за свидетельством, классный наставник выдал ему листок, в котором между немногими тройками значились четыре двойки и одна единица, а внизу было написано: «Оставляется на второй год». Панафидин обомлел… Продолжая смотреть на своё свидетельство, он стоял неподвижно с минуту, потом поднял глаза на классного наставника и прерывающимся голосом спросил его:

– Как же?.. Антон Григорьич… А я думал…

– Что ты думал?

– Я думал, что… я выдержал…

– Зачем же думать было? Надо было узнать поверней.

– Антон Григорьич… помогите…

– Голубчик мой, теперь уже поздно. Совет был… До экзаменов, голубчик, надо было учиться, заниматься хорошенько…

– Я учился, Антон Григорьич… ей-Богу, учился…

– Что же поделаешь? Теперь уже поздно. Ничего не поделать…

– Антон Григорьич… как же быть теперь?

– Одно осталось: остаться на второй год.

В горе и в ужасе, сразу охвативших сердце холодом, Панафидин пошёл в камеру, сел на скамью и плакал, долго плакал… К нему подходили, спрашивали его; но он молчал, заливаясь слезами и всхлипывая. Потом спустился вниз, надел пальто и отправился домой. Что ему сделать? Как быть? Сказать отцу прямо? Это его страшно обидит, огорчит, раздосадует… Сердце сжималось у Панафидина при мысли, что он наделал… Отец и без того постоянно нездоров, кашляет, раздражается, а тут вдруг новая неприятность… И кто виноват? Он, он!.. Не кто иной, как он! Что будет с отцом теперь? А вдруг умрёт? И кто тогда будет виноват? Опять же он, он!.. И он решил, что не скажет правды отцу и свидетельства ему не покажет. Так и сделал.

Время шло. Как-то раз на каникулах отец вспомнил и спросил сына:

– А что? Ты за свидетельством заходил в гимназию?

– Нет… Да зачем же? Всё равно известно: перешёл.

– Так-то так… Но всё-таки… приятно бы взглянуть… А впрочем, не в свидетельстве суть…

Отец оставил его в покое и больше уже не спрашивал о свидетельстве. Однако на душе мальчика не было покоя: над нею тяготел обман, на который он решился только ради того, чтобы не огорчить отца. Теперь он, по возможности, отдалялся от отца, избегал его общества, чтобы как-нибудь случайно не открылась его ложь. Весь он холодел всякий раз, когда его взгляд встречался с отцовским; а когда отец заговаривал с ним, он старался отвечать короче и отделываться молчанием. И больно ему было и совестно, когда отец отличал его от прочих его братьев, ставя им в пример Федю. Странная какая-то была эта семья: все шестеро были какие-то вялые, неспособные, учились туго, оставались на второй год в классе и постоянным горем ещё более раздражали своего болезненного отца. «Сведёте вы меня в могилу, приятели!» – кричал он им жёлчно, кашляя и отхаркиваясь, когда они приносили ему свои свидетельства с ужасными отметками. Только поведение у них было хорошее. Отец в раздражении объяснял это тем, что они и шалить-то неспособны…

А вот теперь один из них, Федя, и в поведении сплоховал. Про свой обман знал он только один; никому не хотел он поверить свою тайну и всё лето провёл в мучительном раздумье, как ему быть дальше. Он надеялся, что и на будущее время ему удастся скрыть свою неудачу, и что только когда-нибудь, со временем, когда он будет уже в предпоследнем классе, должно будет выясниться, что ему нужно пробыть в гимназии ещё год; а тогда (так он мечтал) ему всё простят, потому что он будет уже взрослый юноша и сумеет объяснить, что всё это он наделал ради отца, чтоб только не огорчить его… Бывают же иногда фантазии! Задумано – сделано. Первая ложь повлекла за собою новые и новые обманы. После каникул Федя Панафидин начал учиться не лучше, хотя был второй год в классе. Гнетущая мысль не выходила из головы и мешала, всё не давала заниматься. Приходилось изобретать что-нибудь новое, разыскивать новый нечистый путь, чтобы скрыть старое. И он нашёл такой путь. Наконец, отцу пришла следующая повестка:

«Инспектор гимназии покорнейше просит Вас, Милостивый Государь, пожаловать завтра к двум часам для переговоров о слабых успехах сына Вашего, Фёдора, пансионера III класса».

– Вот те на! – удивился отец. – Третьего класса… Как же это так?.. И какие такие слабые успехи, когда всё четвёрки да тройки, и даже одна пятёрка? Только одна двойка была… а то всё хорошие баллы… Нет, тут что-то неладно.

На следующий день он явился в гимназию к назначенному часу, захватив с собой недельное свидетельство Феди, которое лежало у него на столе. Дело сейчас же выяснилось; у Панафидина были два свидетельства: одно – настоящее, которое он получал от классного наставника и, подписывая сам за отца, возвращал наставнику, а другое – поддельное, которое он сам сочинял, выставляя себе тройки и четвёрки как ученику четвёртого класса, сам подписывался за классного наставника и показывал отцу, прося его расписаться в прочтении.

– Нет, это невозможно!.. Невозможно!.. – говорил инспектор, похаживая по приёмной и волнуясь. – У нас ещё ничего подобного никогда не бывало… Вам придётся взять вашего сына от нас. Я не могу этого потерпеть…

– Позвольте, господин инспектор, позвать его сюда… Позвольте его выслушать… Может быть, что-нибудь и выяснится, – просил отец Панафидина покорным тоном человека, сконфуженного и чувствующего себя в неловком положении.

– Что же тут выяснять? Дело и так ясно. Скверно… – начал было инспектор, но прибавил: – А впрочем, пусть… Послушаем, что он скажет.

Вызвали Федю. Встревоженный, вбежал он в приёмную и остановился перед ними. Инспектор дал ему настоящее свидетельство и спросил:

– Это что такое?

– Это… моё свидетельство.

– А это?

– Ах!

Как-то тихо сорвалось это ах; оно было похоже скорее на лёгкий вздох, как будто Федя захлебнулся. Он стоял перед ними молча и неподвижно, и глаза его были тупо устремлены на это злосчастное поддельное свидетельство. Опять его охватил тот же знакомый ему холод; мысли путались, он понимал только одно, что он попался и что всё теперь известно… И затем страх, страх и страх… и больше никакого чувства, ни одной мысли. Его спрашивали, старались узнать от него, как пришло ему такое намерение, откуда достал он это свидетельство, чтобы выставлять на нём свои фантастические отметки; но он молчал – упорно молчал, словно не мог ничего ответить, точно воды в рот набрал… Наконец отец, выйдя из себя, задыхаясь от злости, скрипя зубами, стал попрекать его:

– Хороши!.. Вас кормят, поят, обувают, одевают… а вы вот как благодарите! В гроб вы меня уложите… вот что!

Но тут Федя уж не мог удержаться. Схватившись за его рукав, он вскрикнул:

– Нет!.. Папаша… Нет! Не говорите так… Зачем?.. Папаша… ведь это я всё для вас, папашенька… милый… дорогой… Зачем в гроб?

Припав лицом к руке отца, он замолк. Голова его встряхивалась судорожно, рыдания не давали ему говорить. Но отца не покинуло раздражение. Он отдёрнул руку и продолжал упрекать сына:

– Для меня!.. Хорошо для меня… Делают пакости, да ещё уверяют, что это для меня… Что же? Прикажете взять его сейчас же? – обратился он к инспектору.

– Нет, ещё совет будет. Там потолкуем…

– Вот! Гонят тебя!.. И это, скажешь, для меня?.. Уродится же такой олух!.. – и опять он обратился к инспектору. – Вот, батюшка мой, наградил меня Царь Небесный; шестеро таких олухов у меня… да-с, шестеро…

Он махнул рукой и вдруг закатился долгим, мучительным кашлем.

Весть об этом случае живо облетела пансионеров. Панафидин сидел в камере, уставившись взглядом куда-то в стену. К нему подходили, начинали его расспрашивать, но так и отходили, ничего не узнав, потому что он молчал, и ни словечка нельзя было от него добиться. За обедом он также не проронил ни слова. Но после обеда, мало-помалу успокоившись, он разговорился:

– Видит Бог, это я для папашеньки, чтоб только его не расстроить… Он у нас такой больной… Мне не хотелось, чтоб он сердился… Я думал, что он рассердится и умрёт… Видит Бог, это я всё для папашеньки придумал, чтоб он только не умер…

Сидя на подоконнике и рассказывая подробно всю эту историю, Панафидин поминутно божился и клялся. Около него собралась толпа товарищей. С сожалением смотрели они на него, слушая его рассказ и божбу. Подошёл к ним и Николай Андреевич, слушал и верил Панафидину. Чутким сердцем своим он понимал горе этого мальчика, – понимал, что тот заварил всю эту кашу сначала по неосторожности, а потом, действительно, из боязни раздражить и огорчить отца. Все понимали, что положение Панафидина очень опасное, но не знали, как помочь горю, терялись…

– Да, Панафиша, плохо твоё дело: попал ты в исключительное положение… раньше меня… нежданно, негаданно, – подшутил Угрюмов, больше, впрочем, над собою, чем над Панафидиным.

Быть «в исключительном положении» у пансионеров значило быть исключённым из гимназии. Некоторым, однако, будущее Панафидина не представлялось столь опасным. Так, например, Шушарин успокаивал, что всё устроится и уладится.

– А как?

– Простят.

– Ну, это ещё вилами писано на прошлогоднем снегу.

– А вот что, – начал Любовицкий, – вы вот, господа, такие хорошие товарищи, вы мне добро сделали…

– Американец! – шепнул кто-то из толпы.

– Ну, американец!.. И отлично… И не лезь! – огрызнулся Любовицкий. – Это вовсе к делу не относится.

– Да говори же, что такое ты хочешь!.. Колпинский.

– Не могу же я сразу… Не торопи…

– Собирается, как точно Исакиевский собор строится…

– Отстань!

– Ну, не сердись. Я ведь правду: американцы ведь всё скоро делают, а ты мямлишь…

– Потому, что он не настоящий, а колпинский!

– Эх!

Любовицкий нетерпеливо махнул рукой, прорвался сквозь толпу и зашагал по камере прочь от товарищей. Его остановили и уговорили вернуться. Тогда он, освободившись понемногу от нахлынувшей на него досады, начал излагать свой план; но, как всегда рассеянный, он мямлил, путался в словах, забывал, что хотел сказать, и, припоминая, ерошил волосы, и без того встрёпанные. Он предлагал пойти к директору и попросить его за Панафидина.

Так и сделали. Выбрали Яковенко, Угрюмова и Буланова, помня, что эти трое действовали уже с успехом. Но Лазарев остановил их:

– Нет, братцы, вы Угрюмова не берите: он вам всё дело испортит.

– А что?

– Да кто ему поверит? Тут нужно, чтобы все были умники-разумники. А на Угрюмова стоит только посмотреть…

Все обратились глазами на Угрюмова. Он улыбался, по-видимому, нисколько не обижаясь на Евлаху за его откровенность. Общий смех был ответом на эту улыбку.

– Давайте я пойду, – вызвался было Добрый.

– Нет, тебе не следует.

– Отчего?

– Не годишься.

– Почему?

– Потому, что не годишься.

– Вот причина! Не годишься, потому что не годишься!

– Нет, в самом деле, тебя неловко к директору пустить.

– Да почему же?

– От тебя чесноком воняет.

– Умно! Нечего сказать – очень умно! Дурак!

– Душа моя! Ругательство не есть доказательство…

– Да будет вам спорить-то, – остановил их кто-то, – только ссорятся, а дело не двигается…

Тогда Угрюмов предложил выбрать вместо него Любовицкого, так как и американца считали «умником-разумником».

– Американцу кстати, – подмигнул он на Любовицкого.

– Почему это?

– Ведь ты любишь путешествовать – вот и прогуляйся к директору.

Попросились у Николая Андреевича, и он охотно отпустил их. Когда они вошли в кабинет директора, там никого не было. Директор ещё обедал. Из столовой доносился стук тарелок и ножей. Воспитанники стояли долго, переминаясь на одном месте в ожидании. Никто не выходил к ним.

– Покашлять разве?

– Ну вот ещё! Не надо.

– Я кашляну.

– Оставь.

Но Любовицкий всё-таки кашлянул. Буланову стало смешно; сдерживаясь, он приложил кулак ко рту, отвернулся и захихикал в руку. Любовицкий кашлянул ещё.

– Кто там? – послышалось из столовой.

– Это мы, – ответил Яковенко.

– А кто вы?

– Буланов, Любовицкий и я.

– Сейчас, господа, я к вам выйду. А вы присядьте там пока.

Вскоре директор вышел к ним, вытирая рот и дожёвывая. Это был сухощавый, высокий господин с гладко обритым, серьёзным лицом, в золотых очках.

– Что скажете? – спросил он их. – Да! Первый вопрос: у господина воспитателя спросились?

– Да, нас Николай Андреич отпустил.

– Ну-с, что скажете хорошенького?

– Мы к вам, Смарагд Исаич.

Директор улыбнулся.

– Вижу, что ко мне. Не смею спорить. Но что именно угодно вам?

– Смарагд Исаич… мы насчёт… Панафидина попросить… – робко начал Яковенко дряблым голоском.

– Насчёт Панафидина? Знаю, знаю… слыхал… Что же, друзья мои, по-вашему, может быть, это хороший поступок?

– Нет, Смарагд Исаич, это очень-очень нехороший… Но только… тут…

Яковенко замялся и замолчал.

– Смарагд Исаич, он не виноват! – подхватил Любовицкий смело.

Директор повёл бровями. Видно было, что он не верил, хотя он этого и не высказывал.

– Это он всё для своего папы сделал, – добавил Буланов, – мы всё знаем.

Смарагд Исаич велел им рассказать, в чём дело. Торопясь и перебивая друг друга, они сообщили ему всё, что сами слышали от Панафидина. Он выслушал их молча, потом отпустил их и велел позвать Панафидина. С дрожью под жилками, с холодом в сердце, весь бледный, даже зелёный, явился Панафидин к директору и опять начал рассказывать всю историю с начала до конца, и опять плакал, сморкался, божился и клялся. Вечером все учителя и воспитатели собрались на совет; призывали туда и Панафидина, расспрашивали его… И опять он рассказывал, божился и плакал. Пансионеры с нетерпением ожидали окончания совета и, когда он кончился, узнали, что Панафидина не исключили. Когда же пришла суббота, оказалось, что он не оставлен без отпуска – его даже не наказали… В следующий понедельник пришёл в гимназию его отец и вызвал в приёмную Любовицкого, Яковенко и Буланова. Горячо благодарил он их и просил передать благодарность его и остальным товарищам. А в заключение не мог не добавить:

– Что же прикажете делать, коли у меня шестеро таких вот олухов? Вот наградил Господь! Да-с, шестеро!..

Быть может, читатели удивились и недоумевают, почему Любовицкого товарищи стали называть «колпинским американцем» и намекать на какую-то его любовь к путешествиям? Это была также одна из «историй». С ним тоже был случай – один из тех случаев, которые способствовали сближению товарищей.

Как уже известно, Любовицкий любил читать. Чтение было его любимым занятием, которому он отдавался всецело, забывая ради него решительно всё на свете. Оно ещё более помогало его природной рассеянности: занявшись какою-нибудь книжкой, он так увлекался всем, что в ней описывалось, что в это время жил как бы в другом мире – в том, куда вводила его эта книжка. Особенно любил он читать описания путешествий с приключениями и разными похождениями. Он часто сам воображал себя героем таких похождений. Его теснила гимназическая обстановка, раздражали постоянные звонки, досадовала необходимость идти с другими то в класс, то в столовую, то в камеру и приниматься за уроки или ложиться спать, когда ему вовсе не до того было. И вот, начитавшись путешествий, он сам задумал путешествовать, вознамерился бежать из гимназии, бежать в Америку.

Как и всякий человек, отдающийся охватившему его увлечению, Любовицкий больше мечтал, чем обдумывал своё намерение, или же его предварительное обдумывание было устремлено только на некоторые части плана, но оставались в его плане ещё такие части, такие уголки, которых мечтатель не предусматривал и даже не предугадывал. Так, например, он тщательно обдумывал, какие вещи ему необходимо взять с собой: компас и нож – вот главные предметы, которыми он хотел запастись… Компас должен был указывать ему путь, нож всегда нужен путешественнику в дороге для защиты от нападения, для того, чтобы разрезать пищу, да, наконец, мало ли для чего ещё нужен нож… Платье Любовицкий намеревался оставить на себе казённое: пальто было довольно лёгкое и в пути необременительное, чёрная будничная рубашка просторна и для движений не стеснительна; не мешало бы заручиться ещё высокими сапогами, но их можно заменить и казёнными, засучив в них брюки, так как казённые сапоги были достаточно высоки и несколько напоминали собою охотничьи. На случай мороза и ненастья предполагалось захватить с собой башлык и рукавицы. Денег у Любовицкого было три рубля восемь гривен, это он считал вполне достаточным на первое время. В дороге нужен спутник: он ободряет, с ним веселее путь, не так страшны опасности… Но кого выбрать, не будучи ни с кем в тесной дружбе? Любовицкий, однако, больше всех расположен был к Шушарину – вероятно, потому, что Шушарин, добрый и деликатный по натуре своей, никогда не задевал его и не дразнил, так что Любовицкому не приходилось кричать на Шушарина «отстань» и «не лезь». Правда, не лезли к Любовицкому и некоторые другие, например Яковенко и Буланов; но их он не считал подходящими для того, чтобы ему поделиться с ними своими планами: они были солиднее, самостоятельнее в своих мнениях, и он не рассчитывал, что ему удалось бы склонить их на свою сторону. Шушарин же казался ему вполне подходящим для этого: он известен был всему пансиону за доброго малого, мягкого и уступчивого характером, которого легко можно уговорить и подбить на что угодно. С ним-то Любовицкий и поделился своими мечтами, ему-то он и поведал свои планы. Любовицкий не принял в соображение только одного свойства, которым славился Шушарин, – про Шушарина у пансионеров сложилось такое мнение: «Ему только скажи – сейчас же всему Петербургу известно будет»; иногда над ним подшучивали и так: «Сказал петух курице, а курица – всей улице…»

Надо ещё заметить, что Шушарин, при всех своих прочих свойствах, слыл в гимназии ещё и за чудака. Он ловко копировал учителей и товарищей, перенимая их тон, манеры; он сочинял целые комические сцены и, представляя в лицах того или другого учителя, часто смешил ими своих друзей; он потешал пансионеров анекдотами, на которые у него была удивительная память – далеко не такая, как на ученье. «Что касается научных познаний, то я есмь профан, а что касательно насчёт того, чтобы ежели, так это можно-с, во всякое время-с!..» – заявлял о себе Шушарин, делая ужимки лицом, усиленно моргая глазами, приседая и вообще стараясь насмешить и развеселить. Он говорил, что со временем будет актёром, очень любил ходить в театр, знал биографии многих известных артистов, собирал фотографические карточки знаменитостей, охотно заучивал наизусть и декламировал с выражением стихи, причём уверял, что занимается «декламарацией». У Байрона в его поэме «Чайльд Гарольд» есть следующие строки:

Природа-мать! Ты нам дороже

Всего: меняя часто вид,

Ты каждый раз встаёшь моложе,

И образ твой к себе манит…

Шушарин вычитал, запомнил эти строки и пользовался ими для своего шутовства всякий раз, когда почему-либо приходил в восторг. А в восторг он приходил довольно часто, – от всякого пустяка. Бывало, насмешит товарищей каким-нибудь потешным анекдотом и, придя немедленно в восторг, размахнёт руками, вспрыгнет на окно, высунет голову в форточку и орёт, глядя на небо: «Природа ма-а-ть…» И сам же откликается, но уже другим голосом, как будто ему отвечает природа: «Что-о-о?» – «Ты нам дороже!» – кричит он опять своим голосом и спрашивает за природу: «Чего?» – «Всего!» – «О-о-о…» Итак, Шушарин был добряк и весельчак, болтлив и простоват; товарищами был любим, но не уважаем, потому что все его считали шутом и пустомелей, хотя и «славным парнем» (а «славный парень» на гимназическом языке – похвала большая).

Когда Любовицкий, отозвав Шушарина в полутёмный уголок библиотеки, поведал ему свои намерения и планы, они долго шептались там. Любовицкий развивал свои мечтания, а Шушарин восхищался. Он сразу согласился на его предложение, в котором не находил никакой несообразности.

– Вот только денег мало, – пожалел Любовицкий. – Положим, на первое время хватит… А у тебя есть деньги?

– У меня семь гривен… Да это ничего! Когда мы доберёмся до Берлина, или до Лондона, или до Парижа, я устрою литературное чтение, и мы сразу заработаем кучу… Иностранцы так и повалят слушать… Ведь это, понимаешь ли, очень любопытно: там теперь мода на всё русское, только русского и жаждут… И вдруг приехали двое русских и устраивают чтение… понимаешь, декламарацию!.. Ты распорядитель, я чтец… Зал полный… Денег куча!.. Сразу нагремим на весь свет… Телеграммы… во всех газетах!.. Тут наши читают с удовольствием, с благодарностью, как мы прославили свою Россию… А мы на корабль – и в Америку!..

Прозвеневший звонок, звавший на репетицию, прервал их разговор. Тогда Шушарин, перебежав через библиотеку, вскочил на окно, отворил форточку и в восторге закричал:

– «Природа-мать!» – «Что-о-о?» – «Ты нам дороже!» – «Чего?» – «Всего!..» – «О-о-о!»

– Что такое? Что с тобой, Мартынов? – спросили его. (Шушарина товарищи обыкновенно называли именами знаменитых актёров.)

– Эх, братцы, хорошо!.. Вот ловко-то! Прощайте!.. Скоро прощайте… навсегда!..

Его спрашивали ещё. Но он удержался – не сказал сразу. За репетицией же он уж несколько раз порывался разболтать новую выдумку. Сидя над книгой, он не мог учиться, ничего не видел в ней и время от времени восклицал, щёлкая пальцами:

– Чёрт побирай! Важно!.. Славно прокатимся!

– Куда это ты собираешься, Щепкин? На гастроли? – осведомились у него.

– Помалкивай. Не твоё дело! – подмигивал Шушарин. – Когда-нибудь узнаешь… Скоро!

Хоть он и сдерживался, чтобы не разболтать, но ему не терпелось. Достав атлас и раскрыв черновую тетрадь, он стал срисовывать карты разных стран и чиркал имена знаменитых путешественников: Пржевальский, Норденшельд, Стэнли, Юнкер, Елисеев… Да так и забыл тетрадь раскрытою в камере, когда позвонили к чаю. После чая, проходя по камере, он увидел, что Лазарев и Быстриевский разглядывали его тетрадь.

– Вы чего? Ах, вы! – припугнул он их в шутку.

– Да вот глядим, каким ты, Самойлов, стал географом.

– Подождите, ещё не то будет!

– Что же? А сцена? А комедии?

– И сцена будет, и комедии будут… только не здесь.

– Мудрено сотворено!.. Где же?

– Ах!

Шушарин отмахнулся рукой. Это должно было означать, как ему мучительно скрывать, и как вертелась у него на языке эта тайна, просясь наружу. Потом, подсев к ним и нагнувшись, он начал шёпотом:

– Ну… пожалуй… скажу!.. Только, братцы, чур секрет!

– По секрету всему свету?

– Нет, робя, только вам… по дружбе. А вы никому ни-ни… Слышите?

– Слышим.

– Обещаете?

– Да говори же!

– Клянитесь!

– Фу ты, Господи! Да говори же наконец!

– Нет, нет, клянитесь.

– Ну ладно, Сазонов. «Клянусь я первым днём творенья…»

И он рассказал им всё. Они ахали от удивления, улыбались, подталкивали лукаво друг друга, и, глядя на него, как он восторгался, Лазарев наконец сказал:

– Вот дурак-то!

– Почему так?

– А подумай.

Не прошло и четверти часа, как уж весь пансион знал о задуманном побеге. Общий хохот стоял в камерах и коридоре. Около Шушарина и Любовицкого толпились пансионеры, потешаясь над их замыслами. Шушарин, вообще легко поддававшийся чужому мнению, склонился скоро и в этот раз и, убеждённый доводами товарищей, смеялся вместе с остальными. Но не так-то легко было разубедить Любовицкого. Он злился прежде всего на Шушарина, выдавшего их тайну, потом на Евлаху Лазарева, разболтавшего про неё, а там уж и на всех, кто трунил над ним. Сначала он попробовал было притвориться, стал уверять, будто ничего не было, и будто всё это выдумали Шушарин и Лазарев. Потом он принялся защищать свою мысль, доказывать, что ничего в ней нет нелепого. Так его в этот вечер и не убедили. Согласился он с ними только тогда, когда ему после воскресенья кто-то из товарищей принёс из отпуска книжку, разосланную когда-то при журнале «Нива». В книжке этой был помещён рассказ И. Ясинского «Американцы», где в смешном виде изображены такие же гимназисты, задумавшие побег в Америку. Любовицкий неохотно взялся за этот рассказ, а когда прочитал его, то согласился с товарищами, что, однако, не мешало ему злиться на них и кричать «отстань» и «не лезь», когда они в шутку называли его «колпинским американцем».

– Эх, ты! – говорили они. – Дошёл бы до Колпино или до Лигово: там бы тебя и поймали и привели бы назад с городовым… У-у… Колпинский!

– Не лезь!

– Чего – не лезь? Ведь сам же нас благодарил, что мы тебя удержали.

– Ну и благодарил… и отлично… и прекрасно! А всё-таки не лезь!

Друзья

Не только Буланов привязался к Яковенко – Яковенко тоже привязался к Буланову. Случилось это не сразу и не по заказу, но очень просто это произошло. Никто из них не говорил другому: «Будем друзьями»; а между тем сближение несомненно состоялось. И сближение их было очень крепкое, прочное; они сошлись душевно и мало-помалу образовали собою дружескую парочку, очень нежную и надёжную. Само положение сблизило их: оба они были в одном классе, и вскоре Буланов пересел от Путилина к Яковенко, да и на репетициях в камере он также переменил место, перебравшись в соседство к своему другу; в спальне же их кровати с самого дня поступления Буланова в гимназию стояли рядом. Так что они целые дни и ночи были неразлучны. Правда, это было только внешнее сближение; однако и оно уже указывает на существование внутреннего, так как произошло именно вследствие того, что Буланова и Яковенко тянули друг к другу чувства приязни и взаимного уважения.

Мягкий и спокойный, добродушный и уступчивый, Буланов в первые дни, не успев ещё хорошенько оглядеться в гимназии, начал было поддаваться некоторым из товарищей (например, Оленину), хотя они ему, в сущности, и не нравились; отчасти происходило это и потому, что он опасался, как бы товарищи не составили о нём дурного мнения на первых же порах и как бы они не повредили ему на будущее время. Он понимал, что поддаётся Оленину, Быстриевскому, Шушарину и некоторым другим; он сознавал, что они ему не нравились; он даже знал, чем именно они должны были не нравиться, что именно было в них дурное, – и всё-таки подчинялся им, соглашался играть в пёрышки во время урока, с первого же слова отдавал им всё, что у него было, способен был склоняться на то, чтоб и пострелять, и покурить, хотя знал, что ему запретили бы это отец и мать, и готов был примкнуть к общей злой шалости, хотя сам совестился своей слабости… И в то же время что-то подсказывало ему, что такое подлаживание под их поведение для него совершенно излишне и не нужно: от него не укрылось и было ему ясно, что с первого же дня поступления его в гимназию о нём сложилось у товарищей небезвыгодное для него мнение. Благодаря тому, что он не пожаловался ни на Угрюмова, ни на Оленина, когда первый обидел его, а второй подставил ему в классе при Константине Петровиче карандаш; благодаря тому, что он распотчевал пансионерам все гостинцы, которые принесла ему мама, и не выказал при этом ни жадности, ни зависти; благодаря тому, что он возмутился поступком Угрюмова и сумел вовремя и смело вступиться за Ша, покорно принимавшего щелчки от Алексея Саввича, – словом, благодаря первым своим шагам, при которых Буланов выказал себя добродушным и незлопамятным мальчиком, готовым простить за себя самого, но заступиться за другого, к нему в первый же день товарищи отнеслись не враждебно и даже с некоторым уважением. А затем такое отношение к нему укрепилось и усилилось, потому что он никому не делал зла, ни к кому даже не приставал, со всеми был ровен и хорош; охотно при занятиях помогал товарищам, чем мог, особенно во французском языке, в котором сам был сильнее всех остальных; если его кто-нибудь задевал, он не жаловался на своего противника, не раздражая его таким образом и не восстановляя его дальше против себя, и не кричал на него «отстань» и «не лезь», не вызывал его на дальнейшие насмешки, а чаще всего спокойно и молча отходил в сторону, чем и прекращал затевавшуюся ссору. Главное же, что привлекало товарищей к Буланову, было то, что во всякое общее дело он вступался охотно и горячо. Он принимал живое участие в каждом обсуждении общего дела; тут уж его покидало обычное его спокойствие: он спорил и горячился, ревниво слушал и возражал, или же поддерживал того, с кем соглашался. Обыкновенно случалось так, что он был в числе тех, на чьей стороне являлся перевес, а впоследствии оказывалась и правда. Происходило это потому, что Боре очень надоело наблюдать все эти приставания, задевания, задирания, насмешки, которые он видел с первого дня и в которых сказывалось взаимное неуважение товарищей; ему казалось гораздо лучше и проще жить в мире и согласии, а если что случится, относиться к этому серьёзно, а не с тем хихиканьем, не с тою грубостью, не с тем самоуправством, которые так сильно бывают развиты вообще у школьников и которыми школьники любят часто решать всякие вопросы и дела в своей пансионской жизни.

Многое в этой жизни и во взглядах товарищей казалось Буланову странным и даже нелепым… Сообщить воспитателю, что такой-то ученик принёс с собой в гимназию револьвер, и тем предупредить опасность, а может быть (почём знать?) и несчастный случай; обратиться к воспитателю с просьбою о защите, когда какой-нибудь шалун исподтишка донимает тебя, не даёт тебе работать, не даёт читать, не даёт покоя, изводит тебя без жалости и без зазрения совести; воззвать к воспитателю о защите, когда тебя бьют злые и более сильные; указать воспитателю, что такой-то ученик хочет бежать в Америку с компасом, ножом и несколькими рублями в кармане, – всё это донос, фискальство, всё это не по-товарищески… А бранить, дразнить, бить, всячески изводить товарищей; встречать новичков грубою не то пыткой, не то дракой; делать людям всевозможные неприятности с целью испытания их терпения и стойкости; принижать в них человеческую личность и человеческое достоинство смешивать с грязью; обирать и объедать неведущих; насмехаться над стариком-гувернёром, никому и никогда не делавшим зла, не сказавшим даже обидного слова; сплотиться для этого в гогочущую гурьбу, прячущуюся в полумраке едва освещённой спальни; объедаться взапуски; набирать за обедом хлеба по карманам, а потом, не доев, швырять его за печку и по полу; городить разные пакости и хвастаться уменьем быстро подбирать рифмы к сальным словам; обманывать воспитателей с единственною целью солгать и потом прихвастнуть своею ложью, – всё это по-товарищески, всё это принято, не подвергается осуждению и даже считается благородным удальством… Нет, очевидно, тут есть какая-то фальшь, тут что-то не то… Что же называется истинным товариществом, и что нужно для того, чтобы быть храбрым товарищем? Где же граница между фискальством и жалобой? Что следует считать фискальством и чего должно остерегаться? И, наоборот, что позволительно и чего именно надо держаться? Вот вопросы, которые осаждают каждого воспитанника, если только он способен задавать себе какие-либо вопросы, если он умеет хоть сколько-нибудь наблюдать, видеть и понимать то, что совершается у него перед глазами, и, при всём том, если пожелает стать хорошим товарищем, хорошим членом той среды, куда судьба поместила его учиться и проводить детские и юношеские годы.

Такие же мысли (может быть, не в тех же самых выражениях) приходили не раз и Боре Буланову, когда ему не спалось после какой-нибудь истории, встревожившей его вновь. Он вертелся с боку на бок, желая успокоиться и заснуть; но не мог, так как подробности волновавших его событий вставали в его памяти и никак не вязались с его представлениями о товариществе. И всякий раз, когда он так лежал и раздумывал, он замечал, что его сосед, Яковенко, пользуясь наставшею в спальне тишиной, накидывал на себя одеяло, поднимался на кровати, становился на колени и долго молился. Боре и самому хотелось следовать его примеру, и если он не делал того же, то единственно только для того, чтоб Яковенко не подумал, будто он хочет «обезьянить». Боря очень дорожил его мнением и предпочитал молиться лёжа, крестясь под одеялом. Когда же Яковенко, окончив, ложился вновь, Боря всякий раз его спрашивал тихим шёпотом:

– Что? Не спится?

– Да, не могу заснуть… Так это всё неприятно…

– Я и сам вот лежу да думаю. Отчего это всё так?

– Они какие-то злые… Господи! Неужели надо непременно быть злым, чтобы доказать своё мнение? – вздыхал Яковенко.

Итак, Буланов не один раздумывал. У него был единомышленник. Пошептавшись немного, они замолкали. С этих коротеньких бесед и началось их сближение. Яковенко был вообще неразговорчив, да и Буланов не принадлежал к особенно болтливым. Впрочем, им и не нужно было расплываться в длинных рассуждениях: они и так понимали друг друга, и ясно становилось им обоим, что они сходились в мыслях и желаниях.

Так, вполне естественным путём, началась и крепла их дружба. Мало-помалу, под влиянием невольного влечения к Яковенко, а также под влиянием писем отца, Буланов стал отстраняться от прежних своих близких, и то, с чем он ещё незадолго находил возможность примиряться, стало уж казаться ему в них неприятным и не заслуживающим не только подражания, но и поддержки. Он даже удивлялся себе, как он мог раньше заглядываться на них, и как могло у него время от времени являться намерение примкнуть к ним. А к Яковенко его уж тянуло всё больше и сильнее. Однажды Яковенко, уйдя в отпуск, захворал дома и после воскресенья дня три не являлся в гимназию. Буланов эти дни бродил как тень; он чувствовал, что ему недостаёт чего-то существенного, необходимого, и тосковал: тосковал и по серым глазам своего друга, и по его слабеньком голоске, и по грустной улыбке; он так привык видеть и слышать их ежедневно и по ним угадывать каждое желание, каждую мысль Яковенко, – и велика была его радость, его даже в жар бросило и сердце у него сильно забилось, когда на четвёртый день его друг явился в классы…

Правда, были среди пансионеров ещё такие, с которыми можно было бы сойтись приятельски. В первое время, не удовлетворяясь знакомством с Олениным, Буланов всё искал себе друга: видя, что близкие отношения с Олениным к добру не поведут, он желал сблизиться с кем-нибудь, кто ему сочувствовал бы, с кем бы он мог поделиться своими воспоминаниями о доме, о деревне, о родных… И тогда его привлекал к себе Володя Воинов, с которым у Бори было немало общего: оба они были дальние, оба деревенские, у обоих родители были далеко. Но Воинов был гораздо моложе его; он так тосковал по своей деревне и по своим родителям, что не слушал Буланова, когда тот начинал рассказывать ему о своих и изливать ему свою тоску по ним. Заглядывался Боря и на Любовицкого; но этот, хоть и душевный, и добрый, невольно как-то отталкивал своею раздражительностью. Мечтательный, впечатлительный и увлекающийся, вечно о чём-нибудь задумавшийся, иногда неспособный вслушаться в то, что говорили ему, с лицом недовольным, блуждающими глазами и частым резким криком раздражения, Любовицкий вскоре надоедал всякому, у кого даже и являлось расположение к нему; в его обществе становилось скучно, потому что он охотно говорил лишь о том, что интересовало только его, а на всё прочее у него было два ответа: «отстань» и «не лезь». Очень нравились Буланову ещё два ученика – Фёдоров и Иванов, и он рад был бы подружиться с ними потесней. Но это оказывалось невозможным, потому что они уж были заняты друг другом – до такой степени заняты, что, кажется, невозможно было бы увидеть кого-нибудь из них одного без другого; трудно было бы даже представить себе их в разлуке: куда Иванов – туда и Фёдоров, где Фёдоров – там и Иванов… Оба богомольные, чрезвычайно прилежные, скромные, молчаливые, они и по наружности, и по манерам были похожи друг на друга. По случайности, у них даже имя было одно и то же – Гавриил, и пансионеры называли их «гаврилки-зубрилки», указывая этим прозвищем на их прилежание и трудолюбие. Держались они всё больше в стороне, удовлетворяясь собственным своим обществом: парочкой, взявшись под-руку, ходили по коридору; парочкой готовили уроки, уткнувшись в одну общую книгу; парочкой шли к столу и от стола; парочкой стояли на молитве, делая частые земные поклоны и торопливо крестясь; парочкой шли в класс и перед уроком крестились усердно, крестили и книжку, по которой учились; парочкой же уходили они и в отпуск. Итак, сдружиться с ними, при всём желании, было невозможно: они были всецело заняты друг другом.

Немного времени прошло с начала учебного года – и в гимназии образовалась ещё новая дружеская парочка, столь же тесная, как и та, но только с тою значительною разницей, что товарищи не подмечали в ней ничего смешного. Кто затрудняется отгадать, из кого состояла эта парочка, тому мы можем подсказать: из Яковенко и Буланова. Они сделались закадычными друзьями, а как именно началась их дружба – об этом было уже сказано. Но что сблизило их? Вот это интересно, хотя в этом не было ничего особенного, ничего громкого. Наблюдая и приглядываясь один к другому на первых порах, они не находили в себе чего-либо дурного, а если и находили, то достаточно было одного молчаливого взгляда, чтобы это дурное немедленно прекратилось и исчезло. Не раз такой взгляд тяготел на Буланове и каждый раз заставлял его сконфузиться и прекратить начатую шалость. От Яковенко не укрылось, что он имел влияние на Буланова; чутким сердцем он понимал это и стерёг своего товарища, когда тот увлекался какою-нибудь общею каверзой, и каждый раз останавливал его без лишних слов. Ему нравились в Буланове и эта совестливость, и это уважение к нему, сказывавшееся в молчаливом подчинении ему Буланова. Немудрено, что и сам Яковенко стал уважать Борю, убеждаясь всё чаще и чаще в его порядочности. Отсюда же недалеко и до дружбы: стоило только малообщительному Яковенко поговорить с Булановым пооткровеннее один разок – Буланов уж, как говорится, размяк и весь отдался ему всеми помыслами, всеми чувствами своими. Они стали неразлучны. Яковенко вскоре знал всю прошлую жизнь Буланова, знал в подробности, как зовут всех его домашних, сколько комнат в доме в имении Булановых, как они расположены, как распланирована их усадьба – словом, всё-всё, что касалось его друга. Буланов же, со своей стороны, считал Яковенко за родного. Теперь уж на воскресенье и праздничные дни он отправлялся в отпуск к нему – и новую, ещё невиданную дотоле жизнь наблюдал он в той комнате, где жила мать Яковенко.

У его друга не было отца; отец Яковенко умер рано. Он был учителем и зарабатывал очень мало, хотя мог бы получить много уроков и зарабатывать порядочно. Но он сам этого не хотел. «Учитель, пока молод, должен сам больше учиться, чтобы больше знать», – говорил он; и работал – работал без устали, не давая себе ни одного дня для отдыха. Однако здоровье его не выдержало неустанного труда: оно рано подкосилось, и молодой учитель сошёл в могилу, оплакиваемый полюбившими его учениками. Остались после него вдова и маленький сын Всеволод, которому тогда только что исполнилось пять лет. Что было делать ей одной? Надо было что-нибудь придумать, за что бы взяться для того, чтоб существовать и воспитывать сынишку. После мужа ей достался маленький капитал в 4 000 рублей: осторожный и предусмотрительный, он застраховал свою жизнь, чтобы семья, в случае его смерти, не осталась без гроша; благодаря этому вдова его получила после его смерти эти деньги из страхового общества, и они очень помогли ей в первое время: ей не пришлось бедствовать. Но нельзя было рассчитывать жить на эти деньги; проценты с этого капитала, которые она получала из банка, куда положила его на хранение, не превышали двухсот рублей в год; а такой суммы ей не хватало на прожитьё. Необходимо было подумать о будущем серьёзно. Если этих денег ей не хватало, пока Воля (так она называла Всеволода) был ещё мал и находился при ней, то не могло бы доставать их и со временем, когда пришлось бы отдать Волю в гимназию и платить за его обучение в ней. Марья Милиевна предвидела это, и забота о будущем не покидала её ни на минуту. Она перебирала в уме множество профессий, которыми могла бы заняться. Приняться за кройку и шитьё, а тем более за вышивание, она опасалась, хотя вообще была хорошей рукодельницей: глаза у неё были слабы, и она боялась испортить зрение, посвятив себя мелкой работе, требующей постоянного и усиленного напряжения глаз. Поступить куда-нибудь в контору ей не удавалось: хоть она и искала себе такого места, но места не находилось. Искала она и уроков, так как была хорошо образована и могла бы с успехом учить детей, но у неё было слишком мало знакомств, а без них не было и рекомендаций, которые так нужны бывают всякому, кто желает получить уроки. Пока Марья Милиевна раздумывала да ждала, кто-то из знакомых рассказал ей, что есть в Петербурге институт врачебной гимнастики, где можно обучиться и потом зарабатывать хорошие деньги массажем. Марья Милиевна навела справки, и действительно, такой институт в Петербурге оказался. Она поступила туда, слушала там лекции, ознакомилась с анатомией и другими науками, которых раньше не знала, а через год сдала при этом институте экзамен и получила диплом. «Вот! – говорила она, смеясь. – Пришлось на старости лет за ум взяться». При этом она порядочно клеветала на себя, потому что ей не было ещё и тридцати лет: она просто этими словами указывала на то, что ей пришлось приняться за ученье несвоевременно – тогда, когда она вовсе уж не рассчитывала учиться. Прилежание Марьи Милиевны не прошло для неё даром: скоро она получила уроки гимнастики в женском институте и, кроме того, постоянно получала приглашения к больным, которых доктора лечили массажем. Работы у неё стало так много, что она была занята с восьми часов утра до девяти вечера и в некоторые зимние месяцы зарабатывала до двухсот рублей. Едва поспевая из одного места в другое, забегая домой только мимоходом, чтобы наскоро пообедать или позавтракать, Марья Милиевна всю зиму трудилась без устали, но и без ропота. Напротив, она радовалась тому, что у неё было много работы; и будь у неё работы ещё больше, она и то не отказывалась бы: она постоянно помнила и думала лишь об одном – о том, что ей необходимо обеспечить Волю, необходимо дать ему воспитание и образование, о том, что всё это лежит на её обязанности, так как у него отца нет. Она без души, без ума любила сына. Для него она жертвовала собой – всеми своими силами, всем своим временем и покоем: для него она не жалела ничего. Она считала достаточным для себя отдыхом каникулы, которые у неё были, действительно, длинные: начинались они в начале мая и оканчивались в половине сентября. Этим временем она и пользовалась, чтобы отдохнуть от тяжкого зимнего труда. Она нанимала небольшой домик в деревне, близ станции Веребье, за двадцать рублей в лето и перебиралась туда с Волей и с его учительницей, которую Марья Милиевна пригласила обучать Волю, как только ему пошёл восьмой год, так как сама она, заваленная зимой по горло собственною работой, не имела времени заниматься с сыном. И тут, уединившись в деревенской тиши, Марья Милиевна действительно отдыхала и поправляла здоровье, расшатанное за зиму.

Так, год за годом, протекала её скромная труженическая жизнь. Все излишки, которые оставались от её зимних заработков, она аккуратно откладывала, присоединяя их к своему небольшому капитальцу, который, благодаря такой бережливости, понемногу увеличивался. Не деньги радовали Марью Милиевну – радовала её мысль, что она будет иметь возможность дать сыну образование и собственными силами выведет его в люди.

Время подвигалось. Воле пошёл десятый год. Марья Милиевна отдала его в гимназию, в приготовительный класс, пансионером. Платить за него приходилось 360 рублей в год. Благодаря сделанным сбережениям, суммы этой хватало из процентов с лежавшего в банке капитала; но на прожитьё Марье Милиевне оставалось довольствоваться заработком. И вот она стала жить ещё экономнее прежнего. Нельзя сказать, чтоб она жила скупо, – нет, но она тщательно соблюдала расчёт во всём, отказывая себе в том, что она считала излишнею роскошью. Отпустив учительницу, которая с поступлением Воли в гимназию больше уж была не нужна, Марья Милиевна оставила квартиру, распродала мебель и поселилась в меблированной комнате, так как за неё надо было платить только пятнадцать рублей, а раньше за квартиру тридцать. Из громоздких вещей она оставила себе только пианино, потому что очень любила музыку и знала, что Воля любит слушать её игру. Пианино помещалось у стенки, между кроватью и окном; в простенке между окнами стоял письменный стол; было в комнате ещё два стола: один – обеденный, около печки и входной двери, другой – посреди комнаты, перед диваном; около дивана, с обеих сторон его, стояло по креслу; кровать и умывальник с платяным шкафом были отгорожены ширмами; ещё три-четыре стула были расставлены в разных местах комнаты, в углу, под образом, ютилась этажерка с книгами; на окнах висели тюлевые занавески и стояло несколько горшков с цветами. Высокая фарфоровая лампа на переддиванном столе, два альбома с фотографическими карточками на письменном, зеркало на стене, да вокруг него несколько портретов в резных рамках – вот немногие украшения скромной комнатки бедной труженицы. Когда Воля приходил к матери в отпуск из гимназии, Марья Милиевна устраивала ему постель на диване, и ему там было довольно удобно, потому что он был роста небольшого и мог уместиться свободно даже на коротеньком диване. Но когда Воля подружился с Борей Булановым, и мать заметила, что сыну очень хотелось приглашать его на праздники, она затруднялась поместить у себя чужого мальчика так, по-домашнему. Но отказать Воле ей не хотелось – тем более что Буланов нравился ей самой, и она была очень довольна тем, что Воля подружился с ним. Стали думать – и придумали.

По тому же коридору снимал меблированную комнату один секретарь сената, Емельянов. Жил он чрезвычайно бедно: почти всё своё жалованье он отсылал своей семье, которая не могла жить с ним в Петербурге, потому что состояла из болезненных детей, не переносивших петербургского климата и постоянно сильно хворавших, как только им приходилось прожить в Петербурге некоторое время. Решив отправить семью на свою родину, в Тамбовскую губернию, Емельянов нанял себе крошечную, дешёвенькую комнатку и, уделяя себе для своего прожитья очень незначительную часть жалованья, как-то умудрялся довольствоваться им, урезая себя решительно во всём, недоедая и недопивая, отказывая себе ради семьи своей нередко в самом необходимом, не говоря уж об удовольствиях. Он был давнишний знакомый Марьи Милиевны; с покойным мужем её он был ещё товарищем по гимназии и закадычным приятелем. Он же и указал ей на эти меблированные комнаты, где он сам жил уже давно, и где, как он уверил её, она могла квартировать безопасно и спокойно. Поселившись здесь, Марья Милиевна надеялась, что в случае какой-нибудь неприятности она всегда может найти защиту и поддержку в Сергее Михайловиче Емельянове. Он-то и давал в своей комнатке приют Боре Буланову, когда тот приходил в отпуск с Яковенко. Заметив затруднение Марьи Милиевны, он сам предложил ей это. Она долго стеснялась, отговаривалась, боясь, как бы её гость не обеспокоил Сергея Михайловича; но Емельянов настоял на своём, и каждую субботу в его комнате для Бори устраивалась постель совершенно необыкновенного вида. Комнатка была так мала, что в ней, кроме кровати самого Сергея Михайловича, не помещалось ни кровати, ни дивана. Не желая класть маленького гостя своего на пол, Сергей Михайлович делал следующее: он доставал с полок толстые переплетённые тома законов и укладывал их посреди комнаты столбиками, сверху на эти столбики клал две гладильные доски, на них тюфяк и подушки, и приглашал Борю:

– Пожалуйте, молодой человек, спите на законном основании.

Утром же в воскресенье у него всякий раз хватало терпения разобрать это городище и расставить тома законов на их прежние места, причём он говорил Боре в шутку:

– Разрушается, молодой человек, ваше законное основание до следующей субботы.

Хорошо, чрезвычайно хорошо чувствовал себя Боря, когда приходил по субботам к этим людям, которые обращались с ним так ласково, так радушно… У них ему было точь-в-точь как у родных, да и они полюбили его как родного. Когда он и Яковенко являлись сюда из гимназии, Марьи Милиевны обыкновенно ещё не было дома, и они обедали одни; она же возвращалась домой поздно, усталая, измученная.

С особенным уважением смотрел Боря на её лицо с большими, глубокими глазами и худыми, впавшими щеками; он понимал, что эта женщина трудится и зарабатывает хлеб свой в поте лица, и казалось ему, что её работа ей не под силу. С жалостью сжималось его сердце, когда он замечал, как она, усевшись на диване, откидывала голову на спинку и закрывала глаза. «Вот так, должно быть, люди умирают», – думал Боря, никогда ещё не видавший покойников. К поданному ей обеду она еле прикасалась: по-видимому, усталость отбивала у неё аппетит.

– Скажи-ка, Волечка, чтобы самовар подавали, – говорила она сыну, – да зайди к Сергею Михайловичу: может быть, пожелает чайку с нами напиться.

Вскоре появлялся на столе самовар, распевая на все лады; потом из коридора слышался стук в дверь.

– Войдите! – было ответом на этот стук.

И входил Сергей Михайлович. И маленькое общество, рассаживаясь у стола в уютной комнатке, попивало чаёк с булками и вареньем и пускалось в беседу. Мальчики рассказывали о гимназии, а Сергей Михайлович рассказывал о тех временах, когда ещё он учился с Волиным папой. И хоть лицо его, с низко нависшими широкими бровями и густою, облепившею щёки чёрной бородою, казалось серьёзным, но от его рассказов мальчикам всегда смешно бывало: так умел он живо и остроумно рассказывать.

– Да, дружочки мои, – говорил он обыкновенно в дополнение, – вот какие мы штуки проделывали в былые времена… А теперь и стыдненько становится, как вспомнишь все эти проделки…

Или же Сергей Михайлович приносил с собой какую-нибудь книгу и читал её вместе с мальчиками. Читал он замечательно хорошо, на разные голоса, как актёр. Слушая его, можно было хохотать до упаду, а порой и плакать без удержу. Благодаря ему Боря узнал такие книги, о которых раньше и не слыхал; благодаря ему он пристрастился к чтению. Бывало, Сергей Михайлович прочитает им две-три сценки, а мальчики сами уж дочитают книжку. Много рассказов Гоголя, Тургенева, Григоровича знали они вскоре чуть ли не наизусть, так как перечитывали по несколько раз то, что им нравилось; много заучили они прекрасных стихотворений, наслушавшись, как их декламировал Емельянов. Сергей Михайлович стал любимцем обоих мальчиков. В свой свободный день, в воскресенье, он посвящал им немало времени. Утром они отправлялись к обедне в гимназическую церковь, а вернувшись домой и позавтракав, ходили с Сергеем Михайловичем в Эрмитаж осматривать картины, или в публичную библиотеку, или в какой-нибудь музей. Словом, у них и воскресенье не пропадало без пользы: благодаря Сергею Михайловичу даже их прогулки не были простым шатанием по улицам, а имели всякий раз какую-нибудь цель.

После обеда в уютной комнатке Марьи Милиевны наставала тишина на часок, а иногда и дольше: мальчики садились повторять уроки, выученные с вечера накануне. В восьмом часу подавался чай, а в девятом они отправлялись в гимназию. Прощаясь с Марьей Милиевной, Боря каждое воскресенье повторял одно и то же:

– Благодарю вас, я так хорошо провёл у вас время… Но за то летом, помните, вы у нас?

– Непременно, мой милый, очень буду рада. И уж теперь мечтаю об этом.

И, путешествуя в гимназию, мальчики вперёд загадывали, как хорошо они проведут лето вместе, как рады будут всем им Борины папа и мама, как отдохнёт в деревне Марья Милиевна и как они выпишут в деревню Сергея Михайловича хоть на недельку.

– Нельзя же без него! Мы без него соскучимся, – уверял Боря. – Ах, как он понравится папе! Папа любит таких хороших!.. Папа ведь и сам хороший…

Неожиданные происшествия

Время подвигалось. Дни летели за днями, похожие один на другой. Как-то ровно протекала пансионерская жизнь; ничего особенного давно не происходило в ней. Но в последних числах ноября тревожная весть облетела гимназию, и разве только немногим не повеяла она грустью в душу: Фёдор Фёдорович Шлиммахер скончался скоропостижно… Смерть застала его ночью, во сне: утром его нашли в постели мёртвым… В гимназию эта новость пришла в одиннадцатом часу, во время первой перемены. Живо разнеслась она между учениками, переходя из уст в уста. Многие не хотели верить ей: до того она была неожиданна и необычайна. К Фёдору Фёдоровичу все так привыкли, что трудно было представить себе гимназию без него. Некоторые, с изумлением встречая эту новость, крестились и говорили: «Царствие небесное!» У всех на лицах было написано сожаление. Началась подписка на венок. Начались толки и расспросы, когда и где будут хоронить, сколько у него детей осталось, будут ли в тот день классы, получит ли вдова пенсию, дадут ли ей пособие на погребение мужа – и много ещё вопросов волновало гимназистов… Вечером пансионеров повели на панихиду. Но квартира покойного оказалась так мала, что войти в неё могли едва человек тридцать, остальным же пришлось стоять на лестнице. Хотя Фёдор Фёдорович был лютеранин, но законоучитель гимназии, с разрешения пастора, отслужил по нему русскую панихиду как по своём сослуживце и постарался обставить её торжественнее, пригласив дьякона и певчих. Буланову и Яковенко не удалось попасть в гостиную, где лежало тело усопшего; им пришлось стоять в прихожей. Никогда ещё раньше Боря не слыхал похоронного пения, и печальные напевы, доносившиеся к ним из другой комнаты, навевали в его сердце грусть. Ему хотелось плакать, и невольно думалось, как гадко поступали гимназисты с этим старичком, которого теперь так жалели. Похороны были назначены через день, и классы в тот день были отменены; вся гимназия – и начальство, и воспитанники – должны были присутствовать при погребении. Накануне дня похорон тело Фёдора Фёдоровича, по лютеранскому обычаю, было перенесено из квартиры в Петропавловскую церковь и поставлено на ночь в склеп. Но так как это перенесение происходило вечером, в девятом часу, учеников не повели туда. На следующий день воспитанники встали, по обыкновению, рано. За чаем произошло неприятное для многих обстоятельство. Разговоры, конечно, всё вертелись на предстоявших проводах покойного; и вот среди этих разговоров послышался басок Угрюмова, говорившего с обычным своим спокойствием и насмешливостью:

– Сегодня будет вынос воспитательских мощей.

Тем, кто слышал эту шутку, она сильно не понравилась. Сразу раздалось несколько голосов:

– Угрюмов, что за свинство! – возмутились товарищи.

– Нет, в самом деле, – продолжал Угрюмов. – И ведь какой, право, хитрый: за пять минут до смерти ещё жив был!..

– Угрюмов! Да перестань же! Как тебе не стыдно?.. Фу! Свинство какое!.. – опять раздалось несколько голосов, звучавших упрёком и досадой.

Иван Фаддеич, сидевший в конце стола, слышал всё это; но тут же, за чаем, ничего не сказал, сделав вид, как будто ничего не заметил. Когда же пансионеры поднялись наверх, он отозвал Угрюмова в сторону и сказал ему:

– Угрюмов, когда мы все пойдём на похороны, вы останетесь в гимназии.

– Почему? – удивился Угрюмов, принимая вид человека, ничего не понимающего и ничего не знающего.

– А потому, что вам незачем идти на похороны Фёдора Фёдоровича после того, как вы над ним глумились! Провожать покойника идут обыкновенно только те, которые его уважают.

Угрюмов пожал плечами и отошёл в сторону.

В десятом часу пансионеры оделись и отправились в Петропавловскую церковь, выстроившись на улице попарно, по росту. Впереди шли маленькие, сзади – большие. Во главе этой длинной колонны шёл Николай Андреевич, а на другом конце – Иван Фаддеич. Войдя в церковь, ученики разместились по скамейкам, перед которыми возвышался чёрный гроб, уже перенесённый сюда из склепа. На нём лежало несколько венков – от сослуживцев, от пансионеров, от учеников VIII класса. К десяти часам в церковь стали собираться преподаватели гимназии; приехали директор, инспектор. На хорах заиграл орган, и вошла семья покойного, в трауре, с заплаканными лицами. Когда она поместилась на передней скамье, на кафедру взошёл пастор. Служба длилась больше часа. Пение псалмов, проповедь, заунывные звуки органа – всё это производило торжественно-печальное впечатление. Когда окончилась служба, семейство стало прощаться с усопшим. В церкви затихло как в гробу. И в эту тишину врывались зловещими кликами рыдания вдовы Фёдора Фёдоровича, сгорбленной старушки. Она склонилась на колени перед гробом и, припав к нему головой, не могла подняться. Её поддерживали с обеих сторон сын и дочь и, подняв её под руки, перевели к скамье. Бессильно опустилась она на неё. Между тем гроб окружили учителя, воспитатели и некоторые из старших учеников. Сняв его с катафалка, они вынесли его из церкви, но не поставили на дроги: ученики вызвались нести гроб на руках до самого кладбища. Так и сделали: когда уставали одни, их сменяли новые, – и таким образом пронесли гроб чрез весь город, до Волкова кладбища. Остальные же воспитанники, выстроившись колонной, по шести человек в ряд, следовали за семьёй покойного и другими лицами, провожавшими его. Когда гроб опустили в могилу, и пастор ещё раз сказал небольшую проповедь в виде напутствия отходившему в иную жизнь, к директору подошёл пансионер восьмого класса, худенький, рыженький Пресняков, с маленькими усиками на бледном, веснушчатом лице, и попросил его:

– Смарагд Исаевич, разрешите мне, пожалуйста, сказать несколько слов… маленькую речь.

Директор, по-видимому, немножко удивился, повёл бровью как-то странно, но позволил. И немудрено ему было удивиться: Пресняков был известен за человека молчаливого и не обладавшего даром слова; писал он хорошо, но говорил замечательно плохо; представляя учителю русского языка такие сочинения, которые всякий раз заслуживали большие похвалы, он у того же учителя за устные ответы никак не мог получить больше тройки, потому что всегда конфузился, сбивался, путался… И в этот раз к Преснякову красноречие не пришло на помощь. Приблизившись к могиле и став в изголовье её, он снял фуражку, вскинул голову и воскликнул:

– Господа!..

Затем последовало молчание. Пресняков обвёл глазами вокруг и, собравшись с силами, вновь воскликнул:

– Господа!.. Сегодня мы… Кого мы хороним сегодня?..

Сказав это, он почувствовал, что сделал совершенно излишний вопрос, потому что всем было, конечно, известно, кого они хоронили. Но, выйдя, надо уж было говорить во что бы то ни стало – надо было собраться с мыслями, которые, как назло, путались, и продолжать.

– Господа!.. Эта могила… заключает в себе… В ней лежит человек, который… человек, который… который нас воспитывал… человек, которому… Ведь мы, господа, ему обязаны очень многим… Господа! Пусть не осудят меня за то, что я… Хоть я вот не умею говорить, а я вот… вышел говорить речь… Но пусть я скажу мало… и я скажу, наверно, плохо… Но я не мог так вот пропустить и ничего не сказать… Да, я должен был сказать… Так уж позвольте одну мысль… Я хочу, господа, одну мысль высказать…

Пресняков приостановился, вздохнул, обвёл глазами присутствовавших и смотревших на него и, не заметив, чтобы у кого-нибудь на лице была написана насмешка над ним, продолжал уже бодрее:

– Господа! Я вот уж девятнадцатый год живу на свете, а право, я… я, право, не знал человека добрее Фёдора Фёдоровича… Господа! Он нам пример… Он труженик, он в высшей степени честный человек… Здесь, на этой свежей могиле… господа, здесь… вот над его гробом… здесь как раз место вспомнить о его… обо всех его качествах… И здесь, господа… Сколько раз мы-то, мы-то виноваты перед ним… Здесь как раз место раскаяться и хоть у мёртвого… он уже мёртв… а всё-таки не поздно просить у него прощения… Хоть мысленно… хоть у мёртвого… да, прощения!.. Я помню, было время… когда я был ещё в младших классах… и я также… да, и я также не раз издевался над ним… Господа! А за что? Не знаю, как другим, а мне теперь, господа… я чувствую, что я очень виноват… Я бы желал вернуть то, старое… Но, господа, уж поздно…

И вдруг, смахнув рукой слезинку с ресницы, Пресняков громким голосом воскликнул, глядя вниз, в открытую могилу:

– Мир твоему праху, честный труженик! Спи мирно, добрый человек!.. Твоя жизнь будет нам уроком… И наши отношения к тебе будут также уроком… Господа, простите, если я не так что-нибудь сказал… Я не знаю, как надо говорить… Я знаю, что я плохо говорю… Но я… Dixi et animam levavi…[57]

И, махнув рукой, он повернулся и начал было отходить, надевая фуражку. В это время ему послышался женский голос:

– Danke sehr, danke…[58]

Он посмотрел вправо: там стояла вдова Фёдора Фёдоровича. Когда Пресняков отошёл в сторону, к нему приблизился Смарагд Исаевич и, крепко пожав ему руку, сказал:

– Очень хорошо, очень…

– Плохо, Смарагд Исаевич… говорить-то я не умею.

– Это всё равно. Важно – не как, а что вы сказали. Очень человечно и честно.

Пока они говорили, могильщики начали уж засыпать гроб. Комья мёрзлой земли, стуча, падали на его крышку; лопаты с визгом скребли по ним. Скоро вырос могильный холм, и в головах водружён был белый крест с надписью. Вокруг ещё толпились гимназисты, убирая могилу венками. Странно было видеть эту свежую зелень в пасмурный и холодный ноябрьский день… Она напоминала о свежести и чистоте души старика, скрытого под этою насыпью. Мало-помалу собравшиеся начали расходиться; приходящие ученики отправились по домам, а пансионеры опять в парах вернулись в гимназию. Нерадостно было им возвращаться: похоронив своего воспитателя и выслушав покаянную речь Преснякова, каждый сознавал в душе, как был прав Пресняков, и как виноваты многие из них перед покойным и перед собственною совестью…

Когда пансионеры, поднявшись по лестнице, шли по коридору, им встретился Угрюмов.

– А! Угрюмов! Ты разве не ходил? Разве тебя не было на похоронах? – обращались к нему с вопросами.

Он ничего не отвечал им. Он смотрел вперёд, ждал кого-то. И когда с ним поравнялся Иван Фаддеич, он, опустив глаза, тихо сказал ему:

– Иван Фаддеич, позвольте вас на минутку…

– Что прикажете-с?

– Иван Фаддеич, пожалуйста, извините меня…

– Что? Подумали? Сами поняли, как это нехорошо?

– Да, – проронил Угрюмов чуть слышно.

– Ну, лучше поздно, чем никогда. Хорошо, что вы хоть теперь поняли, как это… Идите. Радуюсь за вас.

Так как была суббота, многие обратились к Ивану Фаддеичу за отпускными билетами, желая идти домой. Отправились, собрав предварительно книжки, и Яковенко с Булановым. Когда они пришли домой, Марьи Милиевны ещё не было в своей комнатке; они заглянули к Сергею Михайловичу – тот уж вернулся из сената и сидел за обедом. Мальчики присели около него.

– Что это вы, Волечка, какой-то странный? – спросил Сергей Михайлович, пристально вглянувшись в лицо Яковенко.

– Я? Ничего… Так, немножко как-то…

Яковенко передёрнул плечами. Заметно было, что дрожь пробежала у него по спине.

– Вы на похоронах озябли, должно быть? – опять спросил его Сергей Михайлович.

– Да, очень ноги и руки озябли. А потом, когда шли назад в гимназию, я согрелся.

– Но у вас, душа моя, глазки какие мутные… Вы здоровы ли, дружочек?

– Здоров, кажется, – сказал Яковенко, и опять его передёрнуло ещё сильнее. – Глотать только немножко больно… Это ничего.

– Ну, глядите! – погрозил ему пальцем Сергей Михайлович и с шутливою строгостью глянул на него из-под чёрных, нависших бровей. – Глядите! Мы этого не любим.

– Пустяки!.. Пройдёт…

– Господа, вам кушать подано, – доложила мальчикам прислуга, заглянув в комнату.

Мальчики отправились обедать. Яковенко налил себе тарелку супа, глотнул – и невольно скорчил лицо: в горле у него стало очень больно. Он попробовал глотнуть ещё и ещё раз – и опять с тою же болью.

– Нет, не могу, – сказал он и, отодвинув от себя тарелку, прислонился к стенке дивана.

Ему то холодно, то жарко становилось, по телу разливалась истома, во рту было сухо, глаза и щёки горели. Буланов, прихлёбывая суп, поглядывал на своего друга с беспокойством.

– Ты смотри… не заболей, – начал он робко.

– Нет… ничего… это так… пустяки, – произнёс Воля и закрыл глаза.

Боря продолжал есть молча. Когда он принялся за пирожное, то предложил Воле:

– Попробуй хоть сладенького.

– Не хочется.

– Эх, ты! Евлаха бы с удовольствием съел.

Он думал этим напоминанием развеселить товарища сколько-нибудь. Но Яковенко даже не улыбнулся. Ещё с большим беспокойством стал Боря посматривать на него. После обеда он предложил Воле:

– Что же, поучим уроки?

– Не хочется, я лучше прилягу.

Он вытянул ноги и приложил голову к ручке дивана. Тогда Боря достал с кровати подушку и поднёс её к Яковенко. Тот охотно поднял голову, подложил под неё подушку и сказал:

– Спасибо.

Настало молчание. Яковенко лежал, закрыв глаза и засунув руки в рукава. Его трясло так, что даже слышно было, как дрожало его дыхание.

– Не покрыть ли тебя? – спросил Буланов.

– Покрой.

Боря снял с кровати тёплое одеяло и закутал им Волю. И опять тот поблагодарил его и опять лежал молча, закрыв глаза и тяжело дыша. На его худеньком лице играл румянец. Боря пытался взяться за книжки, но не мог учиться: он всё следил за своим другом – следил с беспокойством и страхом. Когда ему показалось, что Яковенко уснул, он осторожно отворил дверь и пошёл к Емельянову.

– Сергей Михайлыч, к вам можно?

– Можно. А что?

– Посмотрите-ка на Волю. Он, кажется, заболел.

– Не смеет! – сказал Сергей Михайлович шутливо и пошёл с ним к Яковенко.

Через несколько времени, когда они сидели около больного, стараясь напоить его горячим чаем, чтоб он согрелся и пропотел, отворилась дверь и в комнату вошла Марья Милиевна. Увидев сына на диване под одеялом, а около него Борю и Сергея Михайловича, она с удивлением остановилась и, широко раскрыв глаза, спросила:

– Это что значит?

– Немножко мы прихворнули, – отвечал Сергей Михайлович.

– Что с ним?

– А не знаю… Жар. Говорит, что горло болит. Вот вас ждём, что вы прикажете…

– Надо за доктором…

– Хорошо, я съезжу.

– Голубчик, пожалуйста, будьте добры. Вот не было печали! Подойти-то не могу: я с холода…

Она скинула шляпу и смотрела на сына издали. Он тоже смотрел на неё печальными глазами и сказал ей ещё более ослабевшим голоском:

– Ничего, мамочка… Ты не беспокойся. Пройдёт.

– Нет, за доктором всё-таки надо. Почём знать, что у тебя такое…

Потом, взглянув на Буланова, она добавила:

– А вас, мой друг, я попрошу отправиться в гимназию. Хоть это и очень негостеприимно с моей стороны, но я не могу, не смею вас оставить.

– Мамочка! – взмолился Воля.

– Нет, Воля… нет, голубчик мой… Я не знаю, что у тебя начинается: может быть, какая-нибудь заразительная болезнь, избави Бог… И не смею оставлять у нас Борю ни на одну минуту. Надо быть благоразумным, хоть и очень неприятно нам всем не видеть Бори. Уж извините меня, мой друг, – обратилась она к Буланову.

– Конечно, конечно! – подтвердил Сергей Михайлович. – Надо делать, как следует, как умней, а не так, как хочется… Мало ли что нам нравится! Поедем, – сказал он Боре, – я по дороге завезу вас в гимназию.

Буланов молча покорился: собрав свои книжки, связал их, надел пальто и, простившись с Марьей Милиевной и с другом своим, отправился в гимназию.

Скучно, пусто казалось ему здесь без Яковенко: он так сроднился с ним… Как-то неохотно принялся он за уроки, медленно приготовил их; потом взял книгу почитать, но чтение не шло: всё думалось о том, что-то теперь там, в уютной меблированной комнатке, что сказал доктор, скоро ли поправится Воля, скоро ли они опять увидятся и заживут вместе… Думалось и о лете – как отдохнёт в деревне Марья Милиевна от своих тяжких трудов и как приедет к ним хоть ненадолго бородатый добряк Сергей Михайлович…

Но это были всё мечты, и не суждено им было осуществиться. Для Буланова протянулись пять дней томительного одиночества и скуки, а на шестой ему стало известно, что его друг умер от дифтерита… Эта весть точно иглой пронзила его сердце. Он словно остолбенел, когда услышал её… Он долго стоял неподвижно, ничего не видя пред собой. Потом он почувствовал, что что-то подкатывает ему к горлу точно клубок какой-то, и давит горло и мучительно теснит сердце… А в сердце какая-то пустота, тоска, что-то ноет, тянет… Никогда ещё не испытывал он ничего подобного… Ему стало легче только тогда, когда слёзы выступили на глаза и хлынули по щекам. И долго сидел он на окне, тупо глядя на широкий гимназический двор, но ничего не видя на нём, – сидел с тою же болью в сердце, с тою же тоской, чувствуя, что от него оторвалось что-то для него необходимое, что он потерял кого-то, очень ему близкого, дорогого…

– Что? Жалко? – услышал он вопрос у себя над ухом.

Он обернулся. Около него стоял Быстриевский и глядел на него сочувственным, добрым взглядом. При виде его Буланов почувствовал к нему что-то вроде благодарности. Он ничего не ответил Быстриевскому, а тот продолжал утешать его:

– Не горюй. Ничего. Теперь мы будем друзьями. Хочешь?

И опять Буланов ничего ему не ответил. Глядя на него, он только подумал, какое же сравнение между ним и Волей, и может ли Быстриевский заменить ему Яковенко.

– В самом деле, будем друзьями? – приставал Коля.

– Может быть… Не знаю…

– Мне бабушка и дедушка всё твердят, чтоб я с тобой подружился… чтоб непременно… Я и сам знаю, что ты хороший парень. Ты им очень понравился. Бабушка вышивает тебе закладку для книжки…

– Благодарю.

– В субботу едем в Парголово? Они будут очень рады.

– Может быть… Впрочем, не знаю, можно ли будет…

– Можно! Тебя не накажут: тебя никогда не наказывают, ведь ты умница-разумница. А у меня пока колятины ни одной нет и, надеюсь, не будет. Так что и меня пустят. Поедем?

– Может быть… не знаю.

Собственно, теперь Буланову вовсе не хотелось этого. Не до того ему было. Ему и говорить было трудно. Он с усилием слушал, что говорил ему Быстриевский, и напрягался, чтобы ловить его слова и понимать их. Мысли его были заняты другим: он думал о том, что делается в меблированной комнатке, где он оставил своего друга на диване, и где тот должен теперь лежать уж на столе… Только туда его и тянуло… Он улучил минуту, когда Быстриевский отошёл от него, и направился к Николаю Андреевичу.

– Николай Андреич, позвольте мне пойти… – протянул он жалобно.

– Куда, мой друг?

– Туда… к Яковенко…

– Ой, нет, голубчик, нельзя! Что вы это выдумали? К дифтеритному разве можно? Там теперь вся квартира заражена. Сами можете заболеть.

– Что же это такое!? Ах, как мне туда хочется!.. – тоскливо заныл Буланов, отходя от Николая Андреича.

И потянулось для него время ещё скучней, ещё томительней. Пойти к Яковенко, проститься с ним – не позволяли. А это было единственное, чего хотелось теперь Буланову: хотелось взглянуть на этого милого, доброго мальчика, на черты его лица, на его глаза, улыбку… хотелось поделиться своим горем с людьми, которым оно так близко должно быть, которые и сами горюют, наверно, так же, как и он.

И он ушёл туда…

Он ушёл утром того дня, на который были назначены похороны Яковенко. Когда пансионеры шли из столовой, от чая, Буланов отстал в швейцарской и спрятался за вешалкой. Так как было рано, всего восьмой час в начале, швейцар был ещё в своей комнатке. Убедившись, что никого нет, Буланов пробрался к шкафикам, в которых хранились пансионерские пальто, достал дрожавшею рукою второпях своё, схватил фуражку и башлык и, кое-как накинув на себя всё это, направился к дверям подъезда. Вдали послышались чьи-то шаги. Буланов кинулся быстрее вперёд, рванул дверь, проскользнул в неё и был уж на улице. Сердце его сильно билось и стучало. Пробежав до угла, Буланов оглянулся. У подъезда никого не было: значит, никто не догонял его, его не заметили… «Может быть, не заметят и потом, – утешал себя Буланов. – Вернусь так же, как и ушёл, потихоньку…» Нащупав в кармане двугривенный, он нанял извозчика, который скоро доставил его к тому дому, где жили Сергей Михайлович и Марья Милиевна. Сунув извозчику деньги, Боря бегом поднялся по лестнице. На площадке он увидел крышку гроба, обитую белым глазетом. Она стояла, прислонённая к стене. Вид её заставил его вздрогнуть. Запыхавшись, весь дрожа, он взялся за ручку звонка и дёрнул… Ему отворила горничная девушка, но заслонила ему дорогу собой, когда он хотел пройти в коридор.

– Вас не велено пущать, барин, – сказала она.

– Как не велено?

Борю даже досада взяла. Он не мог представить себе, чтоб его не пустили к Воле, к его другу.

– Так вот, не велено… Никого не велено пущать: потому – дегтярит… опасно.

– Не может быть! Позовите сюда барыню или Сергея Михайловича…

– Уходите, Боря, отсюда! Уходите сейчас же! Слышите? – послышался из коридора строгий голос.

То был голос Марьи Милиевны. Он звучал настойчиво, не допускал возражений. Но Боря возразил. Капризным тоном требовал он:

– Но отчего же?.. Я хочу видеть Волю… Я хочу видеть Волю!.. Я хочу проститься с ним… Пустите меня к нему!

– Не могу и не пущу! Я знаю, что вы добрый, милый, хороший, что вы очень любили Волю… Но не могу вас пустить. Не смею.

– Но отчего же? Нет, я войду.

– Что вы! Вы сами можете заболеть!.. Сергей Михайлыч! – кликнула она громко.

Явился Сергей Михайлыч, взял Борю за плечи и выпроводил его легонько на площадку лестницы. Притворив за ним дверь, он сказал ему через неё:

– Друг мой, прошу вас, будьте благоразумны, уходите скорей. Нам уж и то тяжко потерять Волечку… Что же, вы хотите, чтоб мы и вас потеряли?

Буланов ничего не ответил. Им овладело какое-то упрямство. Он не хотел понять, даже допустить не хотел, чтобы ему было опасно проститься с покойным другом своим. Ему казалось, что его не хотели пустить просто, без всякой причины. И обидно было ему… А когда у него мелькнула мысль, что все его старания были тщетны и что ему больше никогда не увидать Волю, тоска снова словно буравом засосала у него в груди, и слёзы скорби, слёзы обиды, слёзы злости ручьями полились из глаз. Он припал лицом к стоявшей тут крышке гроба и рыдал долго, неудержимо…

Когда прилив горя и обиды поулёгся в нём, он спустился вниз и остался ждать на улице. Он хотел видеть, как его друга вынесут и повезут; он намеревался проводить его до кладбища. Холодно было ему стоять; ветер выл, метался и рвал с него башлык. Но он всё-таки не уходил: он твёрдо решился проводить Волю. Это он считал своим долгом – долгом верного товарища и друга.

Стоя на улице, Буланов видел, как приближались к подъезду похоронные дроги, запряжённые парой кляч. На дрогах сидели четыре факельщика в обтрёпанных чёрных плащах с капюшонами и в измятых цилиндрах. Боря догадался, за кем приехали они. Остановившись у подъезда, они слезли с дрог, сняли чёрные попоны и нарядили в них лошадей; потом взяли фонари и зажгли в них свечи. Видел также Боря, как приехал священник. Он думал: неужели не приедет никто из гимназии на вынос покойника, неужели дифтерит так опасен, что его следует так бояться? И он не ошибся: никто не приехал. И жалко было ему своего друга, которого провожали и хоронили так бедно, которого боялись… боялись этого тихого, слабенького мальчика, который никогда и никому не сделал зла, не сказал даже обидного слова!.. Грустно и больно было ему за своего друга…

Вскоре с лестницы послышалось пение. Заунывно звучал голос псаломщика: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!» И звуки печального напева надрывали сердце. К ним присоединялся шум шагов по лестнице. Боря заглянул в дверь подъезда. В глазах у него мелькнуло лицо Сергея Михайловича, осторожно спускавшегося вниз; за ним мелькнуло что-то белое… То был гроб… Боря кинулся вперёд, слабый крик вырвался из его уст, в глазах мутилось, что-то давило, душило… Он обхватил руками Волину маму, когда она поравнялась с ним, и, припав к ней головой, горько плакал… И она также рыдала, наклонившись к нему и покрывая поцелуями его голову…

Боря не помнил, как поставили гроб на дроги и как похоронная процессия двинулась с места. Он очнулся только тогда, когда они приближались к гимназии. Тут он вспомнил, что его могут увидеть и задержать, а потом могут и наказать за самовольный уход. Но ему было всё равно, только бы позволили проводить Яковенко до кладбища…

Перед гимназией ученики были выстроены в ряд в ожидании, когда провезут покойника. Так как опасно было провожать его, то хотели помолиться за него только издали. Поравнявшись с подъездом гимназии, дроги остановились. Гимназисты обнажили головы. Священник отслужил литию. Боря ничего не замечал, что происходило вокруг него: услышав заунывное пение, он уже вновь погрузился мыслями в своё горе. А между тем если бы он обратил внимание на то, что делалось по сторонам, он заметил бы среди учеников волнение: на него кивали, указывали, перешёптываясь. Как только окончилась лития и дроги двинулись дальше, к нему подошёл Иван Фаддеич и сказал:

– Вот вы где, Буланов! А я-то вас ищу.

Боря поднял глаза на Ивана Фаддеича и взмолился:

– Иван Фаддеич, позвольте… Я только проводить…

– Нет, нельзя, идите в гимназию.

– Пожалуйста, Иван Фаддеич!..

– Нельзя, нельзя.

Буланов попробовал было не послушаться и сделал шага два вперёд, к дрогам. Но Иван Фаддеич взял его за рукав. Буланов рванул руку. Тогда Иван Фаддеич взял его уж не за рукав, а за руку и повёл с собой к подъезду.

– Господи! Что же это такое?.. Отчего же? – жалобно ныл Буланов, нехотя подвигаясь за воспитателем.

Начались расспросы, каким образом он ушёл, входил ли в квартиру, да неужели он не знал, что это не позволяется, да как он не подумал, что может и сам заболеть, и в гимназию занести дифтерит. Он на всё отвечал неохотно: ему было всё равно… Одна только мысль тяготела над ним, давила его как тяжёлый кошмар… Через час ему сообщил Иван Фаддеич:

– Буланов, идите к директору. Он видел, что вы шли за гробом, и желает знать, как вы попали туда… Хочет сам с вами поговорить.

Буланов пошёл в кабинет директора. Там, кроме Смарагда Исаевича, он застал и инспектора.

– Скажите, пожалуйста, Буланов: вам известно, что пансионеры не могут отлучаться из гимназии без спроса и без отпускного билета? Знаете вы это?

– Знаю.

– Ну, а вы как же ушли? Без спроса?

– Да.

– И без отпускного билета?

– Да.

– Как же это так? Разве это хорошо?

– Может быть, и не хорошо… Только я…

Буланов запнулся на секунду, заморгал глазами и, уже в слезах, продолжал:

– Я так любил его…

– Да, да… Мы знаем: вы добрый мальчик, вы хороший мальчик… Вы любили покойного. Но сами-то о себе вы не подумали. Во-первых, вы потихоньку, обманным образом убежали. Разве это хорошо?

– Нет, не хорошо, – прошептал Буланов.

– Ну вот видите. Затем пошли вы в заражённую квартиру и не подумали, что можете заразиться и сюда занести болезнь…

– Нет, я знал… Только я… я так любил его…

– Смотрю я на вас: добрый вы мальчик, хороший мальчик… – сказал вдруг Смарагд Исаевич дрожащим голосом, – только ещё глупенький… – прибавил он, смеясь, и слегка ущипнул Борю за щеку. – Идите. Да помните, что и добрый всегда должен быть благоразумным.

Ласка ободрила Буланова, и он уже смелее признался:

– Да меня туда не пустили!

– И хорошо сделали. По крайней мере, вы теперь безопасны и для самого себя, и для других товарищей.

Когда Буланов вернулся в класс, его стали расспрашивать, что говорил с ним директор, и очень удивились, когда узнали, что за такой крупный проступок, как самовольный уход из гимназии, Буланов не наказан.

– Это, должно быть, за то, что ты хороший товарищ, – высказал своё предположение Путилин.

– Как? Не ты ли говорил, что он нехороший товарищ? – удивился Оленин.

– Когда это?

– А когда он только что поступил.

– Ну да, – вспомнил Путилин, – тогда я думал так, а теперь этак.

– Ым-гм, это хорошо: сегодня Фёкла, а завтра свёкла?

– Молчи, не твоё дело!

– Нет, что и говорить, Булаша ха-аррроший парень! Это уж всему миру известно.

– Что? Перехватил? – осведомился Угрюмов.

Вдруг все встрепенулись и рассыпались по своим местам: в класс направлялся учитель.

Для Буланова уроки шли как-то вяло. Время тянулось медленно. Скучно было, тоскливо. Голова болела. Мысли удалялись всё к недавно пережитому. Он не мог вслушаться, вникнуть в то, что говорилось в классе. После уроков голова у него разболелась ещё сильней. Его клонило ко сну. Плохо проведённые ночи и частый плач давали себя знать. Он уселся в камере на скамейке и, вытянув локти на стол, склонил на них голову.

– Э-э-э, голубчик мой, да вы, кажется, нездоровы? – осведомился Иван Фаддеич, подойдя к нему. – Не хотите ли вы в лазарет?

– Мне что-то спать хочется, глаза очень режет, – ответил Буланов, поднимаясь на ноги.

– Сидите, сидите. Не простудились ли вы сегодня, голубчик? Утро было такое холодное… и ветрено было.

– Нет, Иван Фаддеич, я, кажется, просто устал.

– Знаете что? Идите-ка в лазарет, полежите. Может быть, ничего не окажется – тогда выспитесь хорошенько и выйдете. Вы ещё в лазарете ни разу не были?

– Нет ещё.

– Ну вот, надо и этого удовольствия отведать, – усмехнулся Иван Фаддеич.

Однако оказалось, что в лазарете удовольствия не было никакого. Ещё тоскливее стало там Буланову. Пустые кровати стояли чисто убранные, с дощечками в изголовьях. Часы мерно выстукивали секунды. Никого не было в той комнате, где фельдшер положил Буланова. Посмотрев ему горло и пощупав пульс и голову, Савелий Максимыч сказал:

– Нет, кажется, ничего нет серьёзного. Так, просто утомление. Плакали много – вот и разболелась голова. Полежите, поспите. Отдохнёте – авось и пройдёт. Да туда, в ту вот комнату, пожалуйста, не ходите: там Воинов, у него свинка, а свинка заразительна. Ну, до свиданья.

Буланов остался один, но заснуть не мог. Здесь, в одиночестве, когда его уже не развлекали разговоры и лица товарищей, он почувствовал себя ещё более одиноким, ещё сиротливее. Мысли его улетали туда, в уютную меблированную комнатку Марьи Милиевны; ему вспоминались дни, которые он проводил там, и не верилось, что тем дням больше уж не вернуться…

Вдруг скрипнула дверь. Буланов повернул к ней лицо. На пороге стоял Воинов в сером халате и туфлях. Левая щека у него была обложена ватой и завязана.

– Ты что, Воинов? – спросил Буланов.

– Скучно… – пропищал тот.

– И мне, брат, тоже скучно, – вздохнул Боря.

Воинов подошёл к его кровати и сел на неё. Буланов не отослал его от себя. Он рад был поговорить, поделиться своим горем, своею тоской.

– Где-то моя мама? Скучно мне без мамы… Вдруг, если я умру… – заныл Володя и заплакал.

Плакал и Буланов. Оба они плакали – каждый о своём, но обоим им вместе как-то было легче.

Последние дни

«Милый Боба!

Очень порадовались мы с мамой твоему письму, в котором ты извещаешь нас, что поправился и вышел из лазарета. А прежде твоё письмо, присланное неделю тому назад, порядком напугало нас всех. Госпожа Мелине плакала несколько дней, сидя в своей комнате, и даже немного прихворнула; только теперь она успокоилась и стала чуть-чуть веселее. Нервная астма – очень неприятная болезнь; видно, ты очень тревожился, не спал ночи, плакал, – вот она и посетила тебя. Держи нервы покрепче, не давай им воли, не унывай. Что же делать? На всё воля Божья. Конечно, жаль твоего друга. Я хоть его не знал лично, но уж по твоим рассказам он очень нравился мне. Но подумай: слезами горю не помочь. Бог даст, сойдёшься с кем-нибудь так же и будешь иметь нового друга. Впрочем, нового друга ты будешь искать себе уж не в Петербурге, а в Москве. Мы решили переехать на зиму в Москву и перевести тебя в которую-нибудь из московских гимназий. Мама что-то всё прихварывает, ей необходимо перебраться поближе к докторам. Да и по тебе она сильно скучает, не может привыкнуть без тебя. Итак, лето мы будем проводить в Булановке, а на зиму станем переезжать в Москву. Ты будешь учиться в гимназии, жить будешь дома: поместим мы тебя в число приходящих учеников. Я буду уезжать в деревню раньше вашего, к началу полевых работ, немедленно после Пасхи, а возвращаться в Москву буду в конце сентября или в начале октября, по окончании картофельной копки. Словом, всё устроится по-новому. Скоро, числа 22, я приеду в Петербург и возьму тебя из гимназии. Рождественские праздники проведём вместе в деревне; а между Новым годом и Крещением займёмся укладкой, уборкой и переездом в Москву. Больше не пишу. Надо оставить местечко для M-me Мелине: она хочет приписать тебе. До свиданья, мой дорогой. Целую тебя крепко и благословляю от себя и от мамы. Будь здоров и не горюй.

Твой отец

П. Буланов»

После этой подписи следовала приписка дрожащим старческим почерком:

«Mon cher petit ami! Gardez votre santé. N’oubliez jamais: la santé s’en va au galop et revient au pas.

Toute à vous

J. M.»[59]

Боря прочитал это письмо и – странное дело! – в первые минуты он не радовался тому, что скоро будет жить вместе с отцом и с матерью. Он подметил это и старался пристыдить себя, старался принудить себя посмотреть радостно навстречу предстоявшей ему в жизни перемене – но не мог… Ему жаль было гимназии: он так уж привык к ней. Здесь он пережил сладость первой дружбы и горе вечной разлуки с любимым товарищем; здесь его все полюбили; здесь ему всё близко как родное… Он стоял у своего шкафика, перечитывая письмо несколько раз; потом он хотел положить его в пачку, в которую были связаны все письма, полученные им от родителей, и, развязав её, стал перебирать их. Вот первое письмо отца. Боря развернул его и перечитал:

«Дорогой сын мой, Боря!

Вот уж четвёртая неделя, как ты уехал от нас, а я только теперь в первый раз собрался написать тебе. Извини, друг мой. Дел было по горло: сначала молотьба, потом копка картофеля… Замотался совсем. С раннего утра до позднего вечера всё по хозяйству. Иногда даже обед мне привозили в поле или в ригу. Больше никаких новостей у нас здесь нет. А вот твои новости не очень-то нас порадовали, из второго твоего письма мы видим, что ты склонен сойтись с мальчиками, которые, как ты сам видишь, тебе вовсе не компания. Зачем ты поехал к Быстриевскому, когда сам же признаёшь, что он франт и вообще испорченный мальчик? И делал у него то, чего не следовало: курил, стрелял, катался на лодке. Мог бы потонуть или простудиться. Хорошо ещё, что всё прошло благополучно. От Оленина также надо держаться подальше. Что же касается того рубля, который он у тебя взял, то ты лучше ему не поминай про этот рубль: может быть, он когда-нибудь сам устыдится и отдаст тебе свой долг. Я не понимаю, почему тебе так нравится Шушарин. Может быть, он и добрый человек, не спорю, – но всё-таки у него голова пустая, один только ветер в голове. И его слово „декламарация“ вовсе не остроумно. Ничего также нет остроумного в том, что он склоняет tamen, taminis[60] по образцу flumen, fluminis[61], потому что других, незнающих, он только сбивает этим. Ты восторгаешься поступком Сычёвского. Ты пишешь мне, что он нарочно сбрил себе всю голову догола для того, чтобы ему нельзя было ходить в отпуск и чтобы сидеть в гимназии и учиться. По-моему, это просто глупо и только доказывает его бесхарактерность. Что за странное, вынужденное прилежание? Неужели нельзя оставаться в гимназии и учиться, не уродуя себя для этого нарочно! Порадовало меня, однако, то, что ты удержался и не присоединился к остальным безобразникам, когда они устроили бенефис вашему „Фей Феичу“, как вы его называете. „Над старостью смеяться грех“, – говорится в знаменитой комедии „Горе от ума“, которую ты со временем будешь изучать. Но и над „молодостью“ смеяться также не хорошо. Ты отлично сделал, что заступился за Ша, когда его вышучивал и щёлкал Угрюмов. Чем, в самом деле, виноваты такие чудаки как Ша, Добрый, Любовицкий, что они наделены от рождения тою или другою особенностью или странностью? Истинные основы товарищества заключаются во взаимном уважении, во взаимной любви товарищей; все между собой равны, величаться не должно друг перед другом. Раздражительность, рыжие волосы, веснушки, принадлежность к еврейской нации – разве всё это поводы к насмешкам и унижению? Добрый для тебя и для всякого другого ученика – прежде всего не еврей, он прежде всего товарищ; Ша – прежде всего не рыжий, он прежде всего такой же воспитанник, как и другие. Поступили они в гимназию за тем же, за чем и остальные – т. е. учиться; вместе с остальными живут, едят, пьют, спят; платятся за них такие же деньги, как и за прочих. В чём же заключаются преимущества этих прочих? Какие такие привилегии дают им право мучить, изводить тех несчастных? Да, положительно несчастных. Мне даже больно думать о них; а тебе, Боря, полагаю я, и подавно должно быть жаль их, если ты видишь воочию их страдания. Друг мой, прошу тебя, береги их и сам устраняйся от дурных примеров и дурных товарищей. Не делай им зла, но и не сближайся с ними очень, а сам, напротив, старайся добрыми примерами влиять на них благотворно. Из всех, кого ты описываешь, очень понравились нам: Любовицкий, Воинов, „гаврилки-зубрилки“, а в особенности Яковенко. Вот к этим держись поближе: от них не увидишь и не услышишь ничего дурного. В этом я уверен. Во всяком случае, хорошо то, что ты в письме своём подробно описал, как тебе живётся. Пиши почаще и побольше. Мы очень интересуемся каждой твоей строчкой. Пиши вполне откровенно всё. Если расскажешь хорошее – похвалим, а дурное что – пожурим, дадим совет от чистого, любящего сердца. Благословляет тебя и целует крепко, крепко твой отец

П. Буланов»

«Вот и я припишу тебе несколько строк, милый, дорогой, ненаглядный мой Бобочка! Первый и главный мой совет: молись. Молись, дитя моё, чаще и усерднее. Помни Бога. Он помощник и покровитель во всех делах. Он наставит тебя на добрые мысли, Он вселит мир и радость в твою душу. Из товарищей твоих мне особенно нравится Яковенко именно потому, что любит молиться. А кто молится, у того и душа чиста. Очень буду рада, если ты, моя крошка, подружишься с ним. Целую тебя несчётное число раз. Да благословит тебя Господь Бог.

Твоя мама»

Перечитывая это письмо, Боря почувствовал, что ему стало совестно. Потому совестно, что в нём за несколько минут до того не было радости, что он скоро поедет к родителям и будет жить с ними. Столько любви к нему, столько заботы светилось в этих строках, папа и мама так пеклись, молились о нём, а он – стоило ему пожить три месяца в чужих людях – он уже стал привыкать к ним, к этим чужим людям, и так привык, что своё, родное казалось ему чем-то отдалённым, чем-то давно минувшим… Перебирая письма, он мысленно журил себя; он поймал себя на холодности к отцу и к матери и, поймав, не хотел простить себе этого равнодушия. Но вдруг он покраснел до ушей и впился глазами в одно из писем. Оно было порядочно помято: видно, долго носил его Боря в кармане, прежде чем переложил в общую пачку. Написано оно было к нему в середине октября. В этом письме отец укорял его именно в равнодушии:

«Письмо твоё, Боря, которое я только что получил, немало огорчило нас. Ты сообщаешь мне, что у вас товарищи, играя, ставили друг другу баллы по любви, и что тебе наставили пятёрок, один только Угрюмов оценил тебя тройкой. И так восторгаешься ты этим успехом, так обрадовался ты, узнав, что тебя товарищи любят, так много думаешь о себе самом и так сильно радуешься за самого себя, что забыл про мать: ты в письме даже поклона матери не послал. Это нехорошо, Боря. Такого легкомыслия я от тебя не ожидал. Мама так расстроена, у неё разболелась голова, и она не может, да и не хочет сегодня приписать тебе в моём письме. Пиши, не забывай нас.

P. S. Новость, и очень неприятная: на прошлой неделе умерла твоя кормилица и няня Акулина Степановна. Ходила в баню, день был ветреный, она простудилась и через несколько дней умерла. Похоронили её у самой церкви, под берёзой».

Перечитав это с неприятным, тяжёлым чувством, Боря спрятал связку писем в шкафик, но нового, последнего письма не положил в пачку, а взял его с собой и пошёл по камере. Он хотел поделиться своею новостью с другими.

– Николай Андреич, знаете, я от вас уезжаю, – сказал он.

– В самом деле? Куда?

– Вот.

Буланов подал Николаю Андреевичу письмо; тот развернул, прочитал и с сожалением посмотрел на ученика:

– А! В Москву! – сказал он. – Жаль… А я думал, курс у нас кончать будете… Нечего делать, отпустим вас в Москву. Только чтоб оттуда чаю и калач мне прислали… Согласны? Говорят, в Москве чай и калачи очень хороши… Слышали, господа? Наш… Боря-то… в Москву от нас улепётывает!..

Немедленно около Николая Андреевича и Буланова столпились гимназисты. Стали спрашивать, высказывали сожаление, шутили, но в этих шутках звучала нотка грусти. И вдруг раздался плаксивый голос Воинова.

– Милый! Когда ты поедешь… если увидишь мою маму, поцелуй её от меня.

Некоторые засмеялись на эту наивную просьбу.

– С удовольствием бы, – ответил Буланов, – но я твоей мамы никогда не видал. Как же я её узнаю?

– Ах, да… Жаль! – догадался Володя.

Известие о том, что Буланова скоро возьмут из гимназии, немедленно облетело пансион. А на следующее утро об этом знали уж и приходящие. Не было, кажется, человека, который бы не пожалел об этом. Боря слышал их разговоры, и приятно ему было, что он полюбился товарищам. Приятно – и вместе с тем грустно, потому что он вспоминал, что точно так же жалели они и о его друге, о Яковенко. Неужели же и он, Буланов, больше уже никогда не увидится с товарищами? Неужели это время, которое он прожил с ними, должно пропасть бесследно?

– Нет, ни за что, господа! Ни за что! – говорил Буланов горячо. – Когда мы вырастем и сделаемся большими, мы и тогда будем товарищами, мы будем помнить друг друга и, как вот теперь помогаем в переводах и в задачах, мы будем тогда помогать друг другу в делах… Мало ли что будет! Я буду, как папа, сельским хозяином…

– Колпинский будет командовать русским флотом, – подсказал Оленин.

– Не лезь! – отозвался Любовицкий.

– И откроет шестую часть света, – добавил Угрюмов.

– Угрюмов! Не лезь!

– Да полно вам, – остановили их в один голос «гаврилки-зубрилки».

– А Евлаха будет трактир держать…

– А я тогда буду… – начал Шушарин.

– Клоуном в цирке… – подсказали ему сбоку.

– Нет, зачем клоуном… Актёром буду! Меня крупными буквами на афишах печатать будут! Вот какими!.. У-о! Природа-мать!..

Шушарин привскочил на месте и развёл руками во всю ширь.

– А ты, Булаша, нас лихом не поминай, – начал Угрюмов.

– За что же лихом-то поминать?

– Мало ли, всего ведь было…

– Эх, полно! Стоит ли об этом говорить?..

Буланов махнул рукой.

– Нет, в самом деле, откровенно сказать, я частенько бываю порядочной свиньёй! – пустился Угрюмов в признания. – Да что же я с собой поделаю, коли зудит? – Он поднял кулак кверху и потряс им в воздухе. – Вот, бывало, Яковенко… удивительный был какой-то!.. Только, бывало, посмотрит… ничего не скажет, – а уж как-то совестно сделается… Ну, и перестанешь. Вот и Булаша тоже такой же… Тоже умница-разумница…

– А ты сделай так, чтоб не зудело, – посоветовал Буланов.

– Не могу!

– Ну, вот! Стоит только удержаться раз, другой… рука и отвыкнет от зуда…

Вдруг из класса с шумом и смехом выбежало несколько пансионеров.

– Ребята! Ребята! Где Булашка? – спрашивали они.

– Вот он.

– Булашка, милашка… Ты от нас уезжаешь, нас покидаешь, ёлки нашей не увидишь. У нас ведь в гимназии для пансионеров будет ёлка устроена, а тебя уж не будет. Поэтому мы для тебя особую ёлку устроили… там, в классе… нарочно для тебя…

– Наверно, какая-нибудь каверза? – усмехнулся Буланов и пошёл в класс.

Товарищи гурьбой последовали за ним. Из толпы слышался сдержанный смех. И вдруг, когда Буланов вошёл в класс и, улыбаясь, остановился посредине, смех этот разросся в здоровый, весёлый хохот. К скамейке была привязана швабра мочалом кверху; на ней висели тряпочки, цветные бумажки, кусочки мелу, губки, а наверху торчала зажжённая сальная свечка.

– Ну, ну, господа, вот ещё что выдумали!.. Вы ещё мне, чего доброго, гимназию спалите, – заметил, входя, Николай Андреевич.

– Нет, мы осторожно… Это мы Булаше на прощанье ёлку устроили… Булаша, ты не сердись: мы ведь любя… чтоб тебя посмешить, а то ты такой всё невесёлый…

Посмеялись. Разошлись. Вечером Буланову предложил Быстриевский:

– Знаешь что, Булаша? У меня к тебе есть просьба.

– С удовольствием. Какая?

– Ведь завтра будет последняя суббота перед твоим отъездом. Поедем к моим старикам в Парголово, проведи у нас воскресенье. Они так будут рады тебе!

– Благодарю. Поедем.

Но утром Буланову пришло по городской почте письмо. Почерк на конверте был незнакомый. Буланов распечатал, посмотрел на подпись и прочитал: «С. Емельянов». Радостно забилось его сердце. Он принялся читать письмо:

«Дорогой друг, если Вы желаете повидаться с нами (а я не сомневаюсь в том, что Вы этого желаете), то в настоящее время Вы можете придти к нам без всякого опасения за своё здоровье. Квартира дезинфицирована, вещи, какие нужно было сжечь, сожжены – словом, опасности для Вас нет ни малейшей. Так как наступает суббота, которою, быть может, Вы надумаетесь воспользоваться, чтобы придти к нам, я и довожу об этом до Вашего сведения. Могу опять устроить вам постель на законном основании. Марья Милиевна будет Вам очень рада. Ей хочется благодарить Вас за Ваши добрые отношения к её сыну. Сильно она, бедная, горюет по нему. Жму Вашу руку. До свиданья.

С. Емельянов».

Боря тут же решил, что он этого визита не променяет на поездку в Парголово. «Лучше совру что-нибудь Быстриевскому, а уж последней субботой воспользуюсь, как следует!» И он, действительно, соврал:

– Вот, получил письмо от папы. Он приезжает сегодня с утренним поездом, а после уроков придёт за мной. Так что ты меня уж, пожалуйста, извини.

– Жаль… Бабушка очень была бы рада…

Выждав, когда Быстриевский после классов собрал книжки и отправился в отпуск, Буланов поспешил туда, куда его ещё так недавно не пускали, а теперь ждали как родного. Когда раздался его звонок и отворилась перед ним дверь, Марья Милиевна и Сергей Михайлович уж стояли в прихожей. Только Боря переступил порог, она кинулась к нему, обхватила его руками и осыпала его голову поцелуями, а сама плакала горько, безутешно… У неё не было сына, но остался его друг – друг верный, любящий, искренний. Она это понимала и проливала над ним слёзы благодарности и слёзы скорби безысходной. Трудно было узнать её – так она изменилась, исхудала, так измучило её горе, налетевшее столь нежданно и похитившее у неё беспощадно всю отраду её трудовой жизни…

Они пошли все в комнату Марьи Милиевны. Начали обедать. Темнело. Пришлось зажечь лампу. Емельянов и г-жа Яковенко очень удивились, когда Боря сообщил им новость относительно себя, и жалели, что видятся с ним, быть может, в последний раз.

– Так всё разрушается на свете, – грустно заметила Марья Милиевна, – и не ждёшь, как вдруг рухнет… и всё пойдёт по-новому… Вот, к примеру, теперь: на что мне все эти мои службы, и уроки, и массажи? Не для кого теперь больше трудиться… Вот и ещё: единственное было утешение, что друг-то Волечкин при нас будет, – и он уезжает…

После обеда стали пить чай. Самовар на столе пускал пар и напевал пискливую песенку.

– Гостей зазывает, – усмехнулся на него Сергей Михайлович. – Говорят, у простонародья такая примета есть, будто, если самовар поёт, значит, что гости будут…

– Какие уж теперь гости? – вздохнула Марья Милиевна…

Разговор как-то не клеился, тянулся монотонно, вращаясь всё на одном, без шуток, без смеха. Как-то пусто чувствовалось теперь Буланову в этой уютной комнатке: не было у стола ещё одного собеседника, при котором беседа прежде лилась так задушевно и весело.

– Барыня, вас спрашивают, – объявила коридорная прислуга, просунув голову в дверь.

– Меня? – удивилась Марья Милиевна и выпрямилась, вглядываясь в даль.

– Вас.

– Кто такой?

– Не могу знать. Говорит – вас надоть. Мужчина какой-то.

Марья Милиевна направилась к двери. Из коридора навстречу к ней шагнул высокий, красивый мужчина, с бородой, средних лет, русый.

– Папа! – крикнул Боря радостно и, сорвавшись с места, опрометью бросился к Павлу Ивановичу.

Долгим поцелуем впился он в губы отцу, наклонившемуся к нему. В первые минуты он от нежданной радости не мог произнести ни слова. Отец также, охваченный приятным чувством нового свидания, только глядел на сына и молча целовал его. Марья Милиевна и Сергей Михайлович стояли поодаль, не мешая их нежной встрече.

– Ну что? Здоров теперь? – спросил наконец Павел Иванович.

– Да, папа, – прошептал Боря.

– Ну слава Богу!

– А ты? А мама? Здоровы? А M-me Mélinnet?

– Все здоровы… Маме лучше… Однако что же это я! На радостях с хозяевами-то и не поздоровался. Рекомендоваться мне вам незачем: сами догадались, кто я такой? – обратился он к Марье Милиевне. – Позвольте мне первым делом поблагодарить вас за моего сына; он у вас был принят совсем как родной. Большое вам спасибо и от меня, и от жены! Извините, что я так, без церемонии прямо к вам приехал за ним…

– Ах, помилуйте! Что за церемонии?..

– Приезжаю в гимназию – мне говорят, что он к вам отправился на всё воскресенье… Ну, я, знаете, с ним уж слишком три месяца не виделся: хотелось найти его поскорей.

– Конечно, конечно. Садитесь, пожалуйста… Вот позвольте вам представить: наш общий друг, Сергей Михайлович Емельянов, секретарь сената. Да… был ещё друг… но оставил нас… покинул…

– Слышал, слышал… Писал мне Боря…

– Покинул… Видно, у Бога лучше, чем здесь: к Нему захотел…

Наступило общее молчание. Всем сделалось вдруг грустно: все сознавали, что недоставало среди них ещё одного любимого человека… Боря первый прервал молчание:

– Папа, как же ты мне писал, что приедешь 22-го? А сегодня только ещё 20-е, а ты уж тут?

– А ты этим недоволен? – пошутил Павел Иванович.

– Нет, очень доволен…

– Это самоварчик зазвал, – подмигнул Боре Сергей Михайлович.

– Так, голубчик мой, сложились обстоятельства, что я мог освободиться на два дня раньше. А мне это и кстати: я в Петербурге давно уже не был. Знакомых навещу, да есть ещё два-три дельца, их надо сделать. А сегодня, друг мой, не станем утруждать Марью Милиевну. Поедем ко мне, в отель. Напьёмся там чаю. А потом, так как тебе надо развлечься после твоей болезни и всего, что ты перетерпел за это время, поедем куда-нибудь… Да! Сегодня суббота – театров, значит, нет… Ну, поедем в цирк…

– А как же законное-то основание? – спросил Боря Сергея Михайловича.

– Это когда-нибудь со временем, когда вы приедете из Москвы к нам погостить.

– Непременно приеду! Папа и мама, наверно, позволят.

– А когда вы думаете отправиться в деревню, Павел Иваныч?

– Во вторник с почтовым поездом.

– Мы придём проводить нашего друга. Желаете, Боря?

– Конечно! Даже очень желаю!

По лицу Бори видно было, что его не радовало предстоявшее ему удовольствие. Он как будто хотел сказать что-то, но стеснялся. Сергей Михайлович и Марья Милиевна заметили это и подтвердили в один голос:

– И отлично, и отлично! Боречке непременно надо развлечься.

Два дня Боря пробыл с отцом, рассказывая ему всё, что он пережил за эти месяцы. Вечером в субботу они ездили в цирк, а в воскресенье были в театре. 22-го Боря провёл в гимназии, а во вторник, 23 декабря, к двенадцати часам за ним приехал Павел Иваныч, чтобы взять его с собой: в этот час был назначен роспуск воспитанников на рождественские праздники. Боря простился со всеми, сходил к директору и к инспектору, обоих застал дома. Все осыпали его самыми лучшими пожеланиями, тёплыми напутствиями, сожалели о том, что он выходит из их гимназии, пожимали ему руку, просили не забывать, писать письма, шутили на прощанье, но шутили ласково, приветливо… Он оставлял гимназию, унося в сердце грустное чувство разлуки с людьми, которых он любил и которые его также полюбили…

Когда в начале третьего часа они приехали на вокзал с чемоданами и подушками, Сергей Михайлович и Марья Милиевна были уж там. Потом (странное дело! Боря никак этого не ожидал) стали сходиться сюда некоторые другие. Пришёл Николай Андреевич и, познакомившись с отцом Буланова, присел в сторонку, на скамеечку. Потом видно стало, как болталась, размахивая руками, чья-то знакомая сухопарая фигура, приблизилась – это был Оленин. Вскоре за ним появился гимназист в белых перчатках, с pince-nez[62], с величественным видом – словом, со всеми признаками взрослого франта: нетрудно было узнать в нём «малолетнего» Быстриевского.

– Ты как сюда? А в Парголово? – удивился Буланов.

– Тебя проводить. А в Парголово потом поеду.

И, стоя около провожавших, он с беспокойством посматривал вдоль платформы. Заметив тут же воспитателя, он сдёрнул pince-nez и сунул его в карман. Ещё собралось несколько человек, среди которых были и пансионеры, и приходящие. Кто шутил, кто молчал, невесело поглядывая на отъезжавшего товарища. Шушарин, по обыкновению, балагурил. Оленин держался в стороне, переминаясь на месте. В глазах его было написано беспокойство. Он всё посматривал на Буланова, точно хотел сказать ему что-то. Наконец он шагнул к нему и шепнул, взяв его за рукав:

– Булаша, мне тебе два словечка надо…

Они отошли к стене. Оленин ещё помялся. Вид у него был сконфуженный. Очевидно, ему трудно было решиться начать разговор.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Буланов.

– Булаша… я ведь тогда тебе… рубль-то…

Он усмехался, стесняясь досказать.

– Что?

– Рубль-то ведь я тебе не отдал… Ты меня извини, Булаша… Вот он…

Оленин тихонько сунул ему в ладонь кредитку.

– Не надо, не надо! Зачем же? – зашептал Боря конфузливо.

– Нет уж… возьми.

– Оставь себе лучше… на память… Купишь чего-нибудь сладенького.

– Ым-гм, это… – начал было Оленин, но спохватился и вовремя удержался. Он схватил рубль, просунул его Буланову в карман и, хлопнув по карману, сказал решительно: – Вот он! Там!

Раздался второй звонок.

– Чёрт знает, что такое! Что же это значит! – шепнул Быстриевский досадливо про себя, услыхав звонок.

– О чём это ты? – осведомился Буланов.

– Нет… ничего… так…

Стараясь придать себе равнодушный тон и вид, Быстриевский, однако, продолжал посматривать вдоль платформы с беспокойством и порой делал нетерпеливые движения. Время шло, подвигаясь к третьему звонку. Тогда Павел Иванович напомнил сыну:

– Ну, Боречка, пора. Прощайся, да сядем. А то придётся торопиться.

– Постойте! Погодите! – крикнул вдруг Быстриевский, и глаза его радостно засветились. – Булаша, смотри-ка… вот!

Он указал рукой вдоль платформы, по которой поспешно, неровною походкой, чуть не бегом шли его дедушка и бабушка. Боря кинулся им навстречу, удивлённый и обрадованный.

– А! Уезжает наш купальщик… наш милый мальчик, – говорили старики, обнимая и целуя Борю.

– Как же это вы так?.. Откуда вы узнали, что я уезжаю?

– Коля телеграмму дал.

– Вот я вам, дружочек, сама… Возьмите от меня на память… Сама вышила… Еле вижу, а вышила, постаралась для вас…

Агнесса Никандровна подала ему хорошенькую закладку для книги, вышитую шёлком, и, отдуваясь, заметила Павлу Ивановичу шутливо-строгим голосом:

– Нехорошо, что вы его берёте от нас… Вы его папаша? Да?.. Фу, устала… Торопилась… Он нам очень был нужен…

– Вот для этого, – прибавил Иван Пафнутьич, покашливая и кивнув головой на внука. – С тех пор, как они познакомились, наш куда лучше стал.

Быстриевский поморщился. Он не ожидал столь откровенных признаний и слегка отвернулся.

– Боря, Боря, пора… – опять напомнил отец.

Начались рукопожатия, поцелуи, объятия…

Боря чувствовал, что слёзы подступали, душили его, но сдерживался, не давал себе плакать. Когда он уж заносил ногу в вагон, раздался третий звонок. Боря поспешил к окну. Свистнул кондуктор, прогудел локомотив, поезд тронулся. Боря смотрел, как ему махали платками, фуражками; некоторые шли по платформе вровень с вагоном, стараясь не отстать. Боря сам усиленно кланялся им. Прибавляя ходу, поезд вышел из-под навеса вокзала, миновав платформу. В вагоне посветлело. Боря сел на диванчик против отца и молчал. Расставшись с дорогими сердцу людьми, он мысленно был всё ещё с ними. Прошло несколько минут. Боря сидел, устремив глаза в какую-то точку; потом улыбнулся и сказал:

– Ым-гм, это хорошо…

– Что хорошо? – спросил Павел Иванович.

– Это у Оленина такая поговорка. Выдумает какую-нибудь штуку и непременно прибавит: «Ым-гм, это хорошо». Папа, знаешь? Он ведь мне рубль-то отдал.

– Когда?

– Сейчас. Тут, в вокзале.

– Вот видишь. Я ведь тебе писал.

Боря сунул руку в карман, чтобы достать рубль и показать его отцу. В кармане, кроме рубля, лежало ещё что-то. Он достал. Это была закладка, вышитая Агнессой Никандровной, и ещё конверт. Боря удивился, раскрыл его. И вдруг не то радость, не то грусть, не то даже некоторый испуг наполнили его сердце… Он никак не ожидал этого. Марья Милиевна ведь ничего не сказала ему… Значит, она положила ему этот конверт потихоньку…

– Папа, посмотри! Это Яковенко, Воля… Ах!.. Как похож… Вот на этой карточке ещё живой… а тут в гробу… Весь в цветах… Ах, как он исхудал! Бедный, бедный!..

Боря задыхался. Теперь слёзы уже неудержимо струились по его щекам… Поезд летел, гремел… По сторонам мелькали телеграфные и верстовые столбы, сторожевые будки, фабрики, заводы, с грохотом проносились встречные поезда, слышались разговоры соседей, кондуктор осматривал билеты… А Боря ничего не замечал. Он сидел в глубоком раздумье, прислонившись в уголок дивана и глядя на два портрета, которые у него были в руке… На обороте одного из них было написано:

«Милый друг! Вот вам это на память от меня. Это, кажется, лучший подарок, который я могу сделать вам на прощанье. Спасибо, дорогой, вечное спасибо вам за то, что вы так любили моего Волечку».

Боря смотрел на эту подпись, смотрел на черты лица своего друга и, стараясь воскресить их в своём воображении, думал горькую, безнадёжную думу…

Павел Иваныч видел печаль и тоску своего сына и не удивлялся: он понимал их.

* * *

Да и мне (признаться вам, читатель, по правде) как-то грустно расстаться с героями моих очерков. Рассказывая про них, я так с ними свыкся, так сжился, что теперь, заканчивая свою повесть, я не оставляю надежды вернуться к ним когда-нибудь ещё – если не ко всем, то, быть может, к некоторым из них. Были у них странности, случались нелепые и прямо дурные поступки и разговоры; но, сознайтесь, были и хорошие черты, которым дай Бог развиться в прекрасные под влиянием истинного, честного товарищества. Это и заставляет меня сказать им только – до свиданья!

Антоний Погорельский

1787–1836

ЧернаЯ курица, или Подземные жители

Лет сорок тому назад в С.-Петербурге, на Васильевском острову, в Первой линии, жил-был содержатель мужского пансиона, который ещё и до сих пор, вероятно, у многих остался в свежей памяти, хотя дом, где пансион тот помещался, давно уже уступил место другому, нисколько не похожему на прежний. В то время Петербург наш уже славился в целой Европе своею красотою, хотя и далеко ещё не был таким, как теперь. Тогда на проспектах Васильевского острова не было весёлых тенистых аллей: деревянные подмостки, часто из гнилых досок сколоченные, заступали место нынешних прекрасных тротуаров. Исакиевский мост – узкий в то время и неровный – совсем иной представлял вид, нежели как теперь; да и самая площадь Исакиевская вовсе не такова была. Тогда монумент Петра Великого от Исакиевской церкви отделён был канавою; Адмиралтейство не было обсажено деревьями; манеж Конногвардейский не украшал площади прекрасным нынешним фасадом; одним словом, Петербург тогдашний не то был, что теперешний. Города перед людьми имеют, между прочим, то преимущество, что они иногда с летами становятся красивее… впрочем, не о том теперь идет дело. В другой раз и при другом случае я, может быть, поговорю с вами пространнее о переменах, происшедших в Петербурге в течение моего века, – теперь же обратимся опять к пансиону, который, лет сорок тому назад, находился на Васильевском острову, в Первой линии.

Дом, которого теперь – как уже вам сказывал – вы не найдёте, был о двух этажах, крытый голландскими черепицами. Крыльцо, по которому в него входили, было деревянное и выдавалось на улицу… Из сеней довольно крутая лестница вела в верхнее жильё, состоявшее из осьми или девяти комнат, в которых с одной стороны жил содержатель пансиона, а с другой были классы. Дортуары, или спальные комнаты детей, находились в нижнем этаже, по правую сторону сеней, а по левую жили две старушки, голландки, из которых каждой было более ста лет и которые собственными глазами видали Петра Великого и даже с ним говаривали. В нынешнее время вряд ли в целой России вы встретите человека, который бы видал Петра Великого: настанет время, когда и наши следы сотрутся с лица земного! Всё проходит, всё исчезает в бренном мире нашем… Но не о том теперь идет дело!

В числе тридцати или сорока детей, обучавшихся в том пансионе, находился один мальчик, по имени Алёша, которому тогда было не более девяти или десяти лет. Родители его, жившие далеко-далеко от Петербурга, года за два перед тем привезли его в столицу, отдали в пансион и возвратились домой, заплатив учителю условленную плату за несколько лет вперёд. Алёша был мальчик умненькой, миленькой, учился хорошо, и все его любили и ласкали; однако, несмотря на то, ему часто скучно бывало в пансионе, а иногда даже и грустно. Особливо сначала он никак не мог приучиться к мысли, что он разлучён с родными своими; но потом, мало-помалу, он стал привыкать к своему положению, и бывали даже минуты, когда, играя с товарищами, он думал, что в пансионе гораздо веселее, нежели в родительском доме. Вообще дни учения для него проходили скоро и приятно; но когда наставала суббота и все товарищи его спешили домой к родным, тогда Алёша горько чувствовал своё одиночество. По воскресеньям и праздникам он весь день оставался один, и тогда единственным утешением его было чтение книг, которые учитель позволял ему брать из небольшой своей библиотеки. Учитель был родом немец, а в то время в немецкой литературе господствовала мода на рыцарские романы и на волшебные повести – и библиотека, которою пользовался наш Алёша, большею частию состояла из книг сего рода.

Итак, Алёша, будучи ещё в десятилетнем возрасте, знал уже наизусть деяния славнейших рыцарей, по крайней мере так, как они описаны были в романах. Любимое его занятие в длинные зимние вечера, по воскресеньям и другим праздничным дням, было мысленно переноситься в старинные, давно прошедшие веки… Особливо в вакантное время – как, например, об Рождестве или в Светлое Христово Воскресенье, – когда он бывал разлучён надолго со своими товарищами, когда часто целые дни просиживал в уединении, – юное воображение его бродило по рыцарским замкам, по страшным развалинам или по тёмным дремучим лесам.

Я забыл сказать вам, что к дому этому принадлежал довольно пространный двор, отделённый от переулка деревянным забором из барочных досок. Ворота и калитка, кои вели в переулок, всегда были заперты, и потому Алёше никогда не удавалось побывать в этом переулке, который сильно возбуждал его любопытство. Всякий раз, когда позволяли ему в часы отдохновения играть на дворе, первое движение его было – подбегать к забору. Тут он становился на цыпочки и пристально смотрел в круглые дырочки, которыми усеян был забор. Алёша не знал, что дырочки эти происходили от деревянных гвоздей, коими прежде сколочены были барки, и ему казалось, что какая-нибудь добрая волшебница нарочно для него провертела эти дырочки. Он всё ожидал, что когда-нибудь эта волшебница явится в переулке и сквозь дырочку подаст ему игрушку, или талисман, или письмецо от папеньки или маменьки, от которых не получал он давно уже никакого известия. Но, к крайнему его сожалению, не являлся никто даже похожий на волшебницу.

Другое занятие Алёши состояло в том, чтобы кормить курочек, которые жили около забора в нарочно для них выстроенном домике и целый день играли и бегали на дворе. Алёша очень коротко с ними познакомился, всех знал по имени, разнимал их драки, а забияк наказывал тем, что иногда несколько дней сряду не давал им ничего от крошек, которые всегда после обеда и ужина он собирал со скатерти. Между курами он особенно любил одну чёрную хохлатую, названную Чернушкою. Чернушка была к нему ласковее других; она даже иногда позволяла себя гладить, и потому Алёша лучшие кусочки приносил ей. Она была нрава тихого; редко прохаживалась с другими и, казалось, любила Алёшу более, нежели подруг своих.

Однажды (это было во время вакаций между Новым годом и Крещеньем – день был прекрасный и необыкновенно тёплый, не более трёх или четырёх градусов морозу) Алёше позволили поиграть на дворе. В тот день учитель и жена его в больших были хлопотах. Они давали обед директору училищ, и ещё накануне, с утра до позднего вечера, везде в доме мыли полы, вытирали пыль и вощили красного дерева столы и комоды. Сам учитель ездил закупать провизию для стола: белую архангельскую телятину, огромный окорок и из Милютиных лавок киевское варенье. Алёша тоже, по мере сил, способствовал приготовлениям: его заставили из белой бумаги вырезывать красивую сетку на окорок и украшать бумажною резьбою нарочно купленные шесть восковых свечей. В назначенный день рано поутру явился парикмахер и показал своё искусство над буклями, тупеем и длинной косой учителя. Потом принялся за супругу его, напомадил и напудрил у ней локоны и шиньон и взгромоздил на её голове целую оранжерею разных цветов, между которыми блистали искусным образом помещённые два бриллиантовые перстня, когда-то подаренные мужу её родителями учеников. По окончании головного убора, накинула она на себя старый изношенный салоп и отправилась хлопотать по хозяйству, наблюдая притом строго, чтоб как-нибудь не испортилась причёска; и для того сама она не входила в кухню, а давала приказания свои кухарке, стоя в дверях. В необходимых же случаях посылала туда мужа своего, у которого причёска не так была высока.

В продолжение всех этих забот Алёшу нашего совсем забыли, и он тем воспользовался, чтоб на просторе играть на дворе. По обыкновению своему, он подошёл сначала к дощатому забору и долго смотрел в дырочку; но и в этот день никто почти не проходил по переулку, и он со вздохом обратился к любезным своим курочкам. Не успел он присесть на бревно и только что начал манить их к себе, как вдруг увидел подле себя кухарку с большим ножом. Алёше никогда не нравилась эта кухарка – сердитая и бранчивая чухонка; но с тех пор, как он заметил, что она-то была причиною, что от времени до времени уменьшалось число его курочек, он ещё менее стал её любить. Когда же однажды нечаянно увидел он в кухне одного хорошенького, очень любимого им петушка, повешенного за ноги с перерезанным горлом, – то возымел он к ней ужас и отвращение. Увидев её теперь с ножом, он тотчас догадался, что это значит, – и чувствуя с горестию, что он не в силах помочь своим друзьям, вскочил и побежал далеко прочь.

– Алёша, Алёша! Помоги мне поймать курицу! – кричала кухарка.

Но Алёша принялся бежать ещё пуще, спрятался у забора за курятником и сам не замечал, как слёзки одна за другою выкатывались из его глаз и упадали на землю.

Довольно долго стоял он у курятника, и сердце в нём сильно билось, между тем как кухарка бегала по двору – то манила курочек: «Цып, цып, цып!», то бранила их по-чухонски.

Вдруг сердце у Алёши ещё сильнее забилось… ему послышался голос любимой его Чернушки!

Она кудахтала самым отчаянным образом, и ему показалось, что она кричит:

Кудах, кудах, кудуху,

Алёша, спаси Чернуху!

Кудуху, кудуху,

Чернуху, Чернуху!

Алёша никак не мог долее оставаться на своём месте… он, громко всхлипывая, побежал к кухарке и бросился к ней на шею в ту самую минуту, как она поймала уже Чернушку за крыло.

– Любезная, милая Тринушка! – вскричал он, обливаясь слезами. – Пожалуйста, не тронь мою Чернуху!

Алёша так неожиданно бросился на шею к кухарке, что она упустила из рук Чернушку, которая, воспользовавшись этим, от страха взлетела на кровлю сарая и там продолжала кудахтать. Но Алёше теперь слышалось, будто она дразнит кухарку и кричит:

Кудах, кудах, кудуху,

Не поймала ты Чернуху!

Кудуху, кудуху,

Чернуху, Чернуху!

Между тем кухарка вне себя была от досады!

– Руммаль пойс! (Глупый мальчик!) – кричала она. – Вотта я паду кассаину и пошалюсь. Шорна курис нада режить… Он леннива… он яишка не делать, он сыплатка не сижить.

Тут хотела она бежать к учителю, но Алёша не допустил её. Он прицепился к полам её платья и так умильно стал просить, что она остановилась.

– Душенька, Тринушка! – говорил он. – Ты такая хорошенькая, чистенькая, добренькая… Пожалуйста, оставь мою Чернушку! Вот посмотри, что я тебе подарю, если ты будешь добра!

Алёша вынул из кармана империал, составлявший всё его имение, который берёг он пуще глаза своего, потому что это был подарок доброй его бабушки… Кухарка взглянула на золотую монету, окинула взором окошки дома, чтоб удостовериться, что никто их не видит, – и протянула руку за империалом… Алёше очень, очень жаль было империала, но он вспомнил о Чернушке – и с твёрдостию отдал чухонке драгоценный подарок.

Таким образом Чернушка спасена была от жестокой и неминуемой смерти.

Лишь только кухарка удалилась в дом, Чернушка слетела с кровли и подбежала к Алёше. Она как будто знала, что он её избавитель: кружилась около него, хлопала крыльями и кудахтала весёлым голосом. Всё утро она ходила за ним по двору, как собачка, и казалось, будто хочет что-то сказать ему, да не может. По крайней мере, он никак не мог разобрать её кудахтанья.

Часа за два перед обедом начали собираться гости. Алёшу позвали вверх, надели на него рубашку с круглым воротником и батистовыми манжетами с мелкими складками, белые шароварцы и широкий шёлковый голубой кушак. Длинные русые волосы, висевшие у него почти до пояса, хорошенько расчесали, разделили на две ровные части и переложили наперёд по обе стороны груди. Так наряжали тогда детей. Потом научили, каким образом он должен шаркнуть ногой, когда войдёт в комнату директор, и что должен отвечать, если будут сделаны ему какие-нибудь вопросы. В другое время Алёша был бы очень рад приезду директора, коего давно хотелось ему видеть, потому что, судя по почтению, с каким отзывались о нём учитель и учительша, он воображал, что это должен быть какой-нибудь знаменитый рыцарь в блестящих латах и в шлеме с большими перьями. Но на тот раз любопытство это уступило место мысли, исключительно тогда его занимавшей, – о чёрной курице. Ему всё представлялось, как кухарка за нею бегала с ножом и как Чернушка кудахтала разными голосами. Притом ему очень досадно было, что не мог он разобрать, что она ему сказать хотела, – и его так и тянуло к курятнику… Но делать было нечего: надлежало дожидаться, пока кончится обед!

Наконец приехал директор. Приезд его возвестила учительша, давно уже сидевшая у окна, пристально смотря в ту сторону, откуда его ждали. Всё пришло в движение: учитель стремглав бросился из дверей, чтоб встретить его внизу у крыльца; гости встали с мест своих, и даже Алёша на минуту забыл о своей курочке и подошёл к окну, чтоб посмотреть, как рыцарь будет слезать с ретивого коня. Но ему не удалось увидеть его, ибо он успел уже войти в дом; у крыльца же вместо ретивого коня стояли обыкновенные извозчичьи сани. Алёша очень этому удивился! «Если бы я был рыцарь, – подумал он, – то никогда бы не ездил на извозчике – а всегда верхом!»

Между тем отворили настежь все двери, и учительша начала приседать в ожидании столь почтенного гостя, который вскоре потом показался. Сперва нельзя было видеть его за толстою учительшею, стоявшею в самых дверях; но, когда она, окончив длинное приветствие своё, присела ниже обыкновенного, Алёша, к крайнему удивлению, из-за неё увидел… не шлем пернатый, но просто маленькую лысую головку, набело распудренную, единственным украшением которой, как после заметил Алёша, был маленький пучок! Когда вошёл он в гостиную, Алёша ещё более удивился, увидев, что, несмотря на простой серый фрак, бывший на директоре вместо блестящих лат, все обращались с ним необыкновенно почтительно.

Сколь, однако ж, ни казалось всё это странным Алёше, сколь в другое время он бы ни был обрадован необыкновенным убранством стола, на котором также парадировал и украшенный им окорок, – но в этот день он не обращал большого на то внимания. У него в головке всё бродило утреннее происшествие с Чернушкою. Подали десерт: разного рода варенья, яблоки, бергамоты, финики, винные ягоды и грецкие орехи; но и тут он ни на одно мгновение не переставал помышлять о своей курочке, и только что встали из-за стола, как он с трепещущим от страха и надежды сердцем подошёл к учителю и спросил, можно ли идти поиграть на дворе.

– Подите, – отвечал учитель, – только недолго там будьте; уж скоро сделается темно.

Алёша поспешно надел свою красную бекешь на беличьем меху и зелёную бархатную шапочку с собольим околышком и побежал к забору. Когда он туда прибыл, курочки начали уже собираться на ночлег и, сонные, не очень обрадовались принесённым крошкам. Одна Чернушка, казалось, не чувствовала охоты ко сну: она весело к нему подбежала, захлопала крыльями и опять начала кудахтать. Алёша долго с нею играл; наконец, когда сделалось темно и настала пора идти домой, он сам затворил курятник, удостоверившись наперед, что любезная его курочка уселась на шесте. Когда он выходил из курятника, ему показалось, что глаза у Чернушки светятся в темноте как звездочки и что она тихонько ему говорит:

– Алёша, Алёша! Останься со мною!

Алёша возвратился в дом и весь вечер просидел один в классных комнатах, между тем как на другой половине часу до одиннадцатого пробыли гости и на нескольких столах играли в вист. Прежде, нежели они разъехались, Алёша пошёл в нижний этаж в спальню, разделся, лёг в постель и потушил огонь. Долго не мог он заснуть; наконец сон его преодолел, и он только что успел во сне разговориться с Чернушкою, как, к сожалению, пробуждён был шумом разъезжающихся гостей. Немного погодя, учитель, провожавший директора со свечкою, вошёл к нему в комнату, посмотрел, всё ли в порядке, и вышел вон, замкнув дверь ключом.

Ночь была месячная, и сквозь ставни, неплотно затворявшиеся, упадал в комнату бледный луч луны. Алёша лежал с открытыми глазами и долго слушал, как в верхнем жилье, над его головою, ходили по комнатам и приводили в порядок стулья и столы. Наконец всё утихло…

Он взглянул на стоявшую подле него кровать, немного освещённую месячным сиянием, и заметил, что белая простыня, висящая почти до полу, легко шевелилась. Он пристальнее стал всматриваться… ему послышалось, как будто что-то под кроватью царапается, – и немного погодя показалось, что кто-то тихим голосом зовёт его:

– Алёша, Алёша!

Алёша испугался!.. Он один был в комнате, и ему тотчас пришло на мысль, что под кроватью должен быть вор. Но потом, рассудив, что вор не называл бы его по имени, он несколько ободрился, хотя сердце в нём дрожало. Он немного приподнялся в постеле и ещё яснее увидел, что простыня шевелится… ещё внятнее услышал, что кто-то говорит:

– Алёша, Алёша!

Вдруг белая простыня приподнялась, и из-под неё вышла… чёрная курица!

– Ах! Это ты, Чернушка! – невольно вскричал Алёша. – Как ты зашла сюда?

Чернушка захлопала крыльями, взлетела к нему на кровать и сказала человеческим голосом:

– Это я, Алёша! Ты не боишься меня, не правда ли?

– Зачем я тебя буду бояться? – отвечал он. – Я тебя люблю; только для меня странно, что ты так хорошо говоришь: я совсем не знал, что ты говорить умеешь!

– Если ты меня не боишься, – продолжала курица, – так поди за мною; я тебе покажу что-нибудь хорошенькое. Одевайся скорее!

– Какая ты, Чернушка, смешная! – сказал Алёша. – Как мне можно одеться в темноте? Я платья своего теперь не сыщу; я и тебя насилу вижу!

– Постараюсь этому помочь, – сказала курочка.

Тут она закудахтала странным голосом, и вдруг откуда ни взялись маленькие свечки в серебряных шандалах, не больше как с Алёшин маленький пальчик. Шандалы эти очутились на полу, на стульях, на окнах, даже на рукомойнике, и в комнате сделалось так светло, как будто днём. Алёша начал одеваться, а курочка подавала ему платье, и таким образом он вскоре совсем был одет.

Когда Алёша был готов, Чернушка опять закудахтала, и все свечки исчезли.

– Иди за мною, – сказала она ему, и он смело последовал за нею. Из глаз её выходили как будто лучи, которые освещали всё вокруг них, хотя не так ярко, как маленькие свечки. Они прошли чрез переднюю…

– Дверь заперта ключом, – сказал Алёша; но курочка ему не отвечала: она хлопнула крыльями, и дверь сама собою отворилась…

Потом, прошед чрез сени, обратились они к комнатам, где жили столетние старушки-голландки. Алёша никогда у них не бывал, но слыхал, что комнаты у них убраны по-старинному, что у одной из них большой серый попугай, а у другой серая кошка, очень умная, которая умеет прыгать чрез обруч и подавать лапку. Ему давно хотелось всё это видеть, и потому он очень обрадовался, когда курочка опять хлопнула крыльями и дверь в старушкины покои отворилась. Алёша в первой комнате увидел всякого рода странные мебели: резные стулья, кресла, столы и комоды. Большая лежанка была из голландских изразцов, на которых нарисованы были синей муравой люди и звери. Алёша хотел было остановиться, чтоб рассмотреть мебели, а особливо фигуры на лежанке, но Чернушка ему не позволила. Они вошли во вторую комнату – и тут-то Алёша обрадовался! В прекрасной золотой клетке сидел большой серый попугай с красным хвостом. Алёша тотчас хотел подбежать к нему. Чернушка опять его не допустила.

– Не трогай здесь ничего, – сказала она. – Берегись разбудить старушек!

Тут только Алёша заметил, что подле попугая стояла кровать с белыми кисейными занавесками, сквозь которые он мог различить старушку, лежащую с закрытыми глазами: она показалась ему как будто восковая. В другом углу стояла такая же точно кровать, где спала другая старушка, а подле неё сидела серая кошка и умывалась передними лапами. Проходя мимо неё, Алёша не мог утерпеть, чтоб не попросить у ней лапки… Вдруг она громко замяукала, попугай нахохлился и начал громко кричать: «Дурррак! дурррак!» В то самое время видно было сквозь кисейные занавески, что старушки приподнялись в постеле… Чернушка поспешно удалилась, Алёша побежал за нею, дверь вслед за ними сильно захлопнулась… и ещё долго слышно было, как попугай кричал: «Дурррак! дурррак!»

– Как тебе не стыдно! – сказала Чернушка, когда они удалились от комнат старушек. – Ты, верно, разбудил рыцарей…

– Каких рыцарей? – спросил Алёша.

– Ты увидишь, – отвечала курочка. – Не бойся, однако ж, ничего, иди за мною смело.

Они спустились вниз по лестнице, как будто в погреб, и долго-долго шли по разным переходам и коридорам, которых прежде Алёша никогда не видывал. Иногда коридоры эти так были низки и узки, что Алёша принуждён был нагибаться. Вдруг вошли они в залу, освещённую тремя большими хрустальными люстрами. Зала была без окошек, и по обеим сторонам висели на стенах рыцари в блестящих латах, с большими перьями на шлемах, с копьями и щитами в железных руках. Чернушка шла вперёд на цыпочках и Алёше велела следовать за собою тихонько-тихонько… В конце залы была большая дверь из светлой жёлтой меди. Лишь только они подошли к ней, как соскочили со стен два рыцаря, ударили копьями об щиты и бросились на чёрную курицу. Чернушка подняла хохол, распустила крылья… Вдруг сделалась большая-большая, выше рыцарей, – и начала с ними сражаться! Рыцари сильно на неё наступали, а она защищалась крыльями и носом. Алёше сделалось страшно, сердце в нём сильно затрепетало – и он упал в обморок.

Когда пришёл он опять в себя, солнце сквозь ставни освещало комнату, и он лежал в своей постеле: не видно было ни Чернушки, ни рыцарей. Алёша долго не мог опомниться. Он не понимал, что с ним было ночью: во сне ли всё то видел или в самом деле это происходило? Он оделся и пошёл вверх, но у него не выходило из головы виденное им в прошлую ночь. С нетерпением ожидал он минуты, когда можно ему будет идти играть на двор, но весь тот день, как нарочно, шёл сильный снег, и нельзя было и подумать, чтоб выйти из дому.

За обедом учительша между прочими разговорами объявила мужу, что чёрная курица непонятно куда спряталась.

– Впрочем, – прибавила она, – беда невелика, если бы она и пропала; она давно назначена была на кухню. Вообрази себе, душенька, что с тех пор, как она у нас в доме, она не снесла ни одного яичка.

Алёша чуть-чуть не заплакал, хотя и пришло ему на мысль, что лучше, чтоб её нигде не находили, нежели чтоб попала она на кухню.

После обеда Алёша остался опять один в классных комнатах. Он беспрестанно думал о том, что происходило в прошедшую ночь, и не мог никак утешиться о потере любезной Чернушки. Иногда ему казалось, что он непременно должен её увидеть в следующую ночь, несмотря на то что она пропала из курятника; но потом ему казалось, что это дело несбыточное, и он опять погружался в печаль.

Настало время ложиться спать, и Алёша с нетерпением разделся и лёг в постель. Не успел он взглянуть на соседнюю кровать, опять освещённую тихим лунным сиянием, как зашевелилась белая простыня – точно так, как накануне… Опять послышался ему голос, его зовущий: «Алёша, Алёша!» – и немного погодя вышла из-под кровати Чернушка и взлетела к нему на постель.

– Ах! Здравствуй, Чернушка! – вскричал он вне себя от радости. – Я боялся, что никогда тебя не увижу; здорова ли ты?

– Здорова, – отвечала курочка, – но чуть было не занемогла по твоей милости.

– Как это, Чернушка? – спросил Алёша, испугавшись.

– Ты добрый мальчик, – продолжала курочка, – но притом ты ветрен и никогда не слушаешься с первого слова, а это нехорошо! Вчера я говорила тебе, чтоб ты ничего не трогал в комнатах старушек, – несмотря на то, ты не мог утерпеть, чтобы не попросить у кошки лапку. Кошка разбудила попугая, попугай старушек, старушки рыцарей – и я насилу с ними сладила!

– Виноват, любезная Чернушка, вперёд не буду! Пожалуйста, поведи меня сегодня опять туда. Ты увидишь, что я буду послушен.

– Хорошо, – сказала курочка, – увидим!

Курочка закудахтала, как накануне, и те же маленькие свечки явились в тех же серебряных шандалах. Алёша опять оделся и пошёл за курицею. Опять вошли они в покои старушек, но в этот раз он уже ни до чего не дотрогивался. Когда они проходили чрез первую комнату, то ему показалось, что люди и звери, нарисованные на лежанке, делают разные смешные гримасы и манят его к себе, но он нарочно от них отвернулся. Во второй комнате старушки-голландки, так же как накануне, лежали в постелях, будто восковые; попугай смотрел на Алёшу и хлопал глазами; серая кошка опять умывалась лапками. На уборном столе перед зеркалом Алёша увидел две фарфоровые китайские куклы, которых вчера он не заметил. Они кивали ему головою, но он помнил приказание Чернушки и прошёл не останавливаясь, однако не мог утерпеть, чтоб мимоходом им не поклониться. Куколки тотчас соскочили со стола и побежали за ним, всё кивая головою. Чуть-чуть он не остановился – так они показались ему забавными; но Чернушка оглянулась на него с сердитым видом, и он опомнился.

Куколки проводили их до дверей и, видя, что Алёша на них не смотрит, возвратились на свои места.

Опять спустились они с лестницы, ходили по переходам и коридорам и пришли в ту же залу, освещённую тремя хрустальными люстрами. Те же рыцари висели на стенах, и опять – когда приблизились они к двери из жёлтой меди – два рыцаря сошли со стены и заступили им дорогу. Казалось, однако, что они не так сердиты были, как накануне; они едва тащили ноги, как осенние мухи, и видно было, что они чрез силу держали свои копья… Чернушка сделалась большая и нахохлилась; но только что ударила их крыльями, как они рассыпались на части, – и Алёша увидел, что то были пустые латы! Медная дверь сама собою отворилась, и они пошли далее. Немного погодя вошли они в другую залу, пространную, но невысокую, так что Алёша мог достать рукою до потолка. Зала эта освещена была такими же маленькими свечками, какие он видел в своей комнате, но шандалы были не серебряные, а золотые. Тут Чернушка оставила Алёшу.

– Побудь здесь немного, – сказала она ему, – я скоро приду назад. Сегодня был ты умен, хотя неосторожно поступил, поклонясь фарфоровым куколкам. Если б ты им не поклонился, то рыцари остались бы на стене. Впрочем, ты сегодня не разбудил старушек, и оттого рыцари не имели никакой силы. – После сего Чернушка вышла из залы.

Оставшись один, Алёша со вниманием стал рассматривать залу, которая очень богато была убрана. Ему показалось, что стены сделаны из Лабрадора, какой он видел в минеральном кабинете, имеющемся в пансионе; панели и двери были из чистого золота. В конце залы, под зелёным балдахином, на возвышенном месте, стояли кресла из золота.

Алёша очень любовался этим убранством, но странным показалось ему, что всё было в самом маленьком виде, как будто для небольших кукол.

Между тем как он с любопытством всё рассматривал, отворилась боковая дверь, прежде им не замеченная, и вошло множество маленьких людей, ростом не более как с пол-аршина, в нарядных разноцветных платьях. Вид их был важен: иные по одеянию казались военными, другие – гражданскими чиновниками. На всех были круглые с перьями шляпы, наподобие испанских. Они не замечали Алёши, прохаживались чинно по комнатам и громко между собою говорили, но он не мог понять, что они говорили. Долго смотрел он на них молча и только что хотел подойти к одному из них с вопросом, как отворилась большая дверь в конце залы… Все замолкли, стали к стенам в два ряда и сняли шляпы. В одно мгновение комната сделалась ещё светлее; все маленькие свечки ещё ярче загорели – и Алёша увидел двадцать маленьких рыцарей, в золотых латах, с пунцовыми на шлемах перьями, которые попарно входили тихим маршем. Потом в глубоком молчании стали они по обеим сторонам кресел. Немного погодя вошёл в залу человек с величественною осанкою, на голове с венцом, блестящим драгоценными камнями. На нём была светло-зелёная мантия, подбитая мышьим мехом, с длинным шлейфом, который несли двадцать маленьких пажей в пунцовых платьях. Алёша тотчас догадался, что это должен быть король. Он низко ему поклонился. Король отвечал на поклон его весьма ласково и сел в золотые кресла. Потом что-то приказал одному из стоявших подле него рыцарей, который, подошед к Алёше, объявил ему, чтоб он приблизился к креслам. Алёша повиновался.

– Мне давно было известно, – сказал король, – что ты добрый мальчик; но третьего дня ты оказал великую услугу моему народу и за то заслуживаешь награду. Мой главный министр донёс мне, что ты спас его от неизбежной и жестокой смерти.

– Когда? – спросил Алёша с удивлением.

– Третьего дня на дворе, – отвечал король. – Вот тот, который обязан тебе жизнию.

Алёша взглянул на того, на которого указывал король, и тут только заметил, что между придворными стоял маленький человек, одетый весь в чёрное. На голове у него была особенного рода шапка малинового цвета, наверху с зубчиками, надетая немного набок; а на шее был платок, очень накрахмаленный, отчего казался он немного синеватым. Он умильно улыбался, глядя на Алёшу, которому лицо его показалось знакомым, хотя не мог он вспомнить, где его видал.

Сколь для Алёши ни было лестно, что приписывали ему такой благородный поступок, но он любил правду и потому, сделав низкий поклон, сказал:

– Господин король! Я не могу принять на свой счёт того, чего никогда не делал. Третьего дня я имел счастие избавить от смерти не министра вашего, а чёрную нашу курицу, которую не любила кухарка за то, что не снесла она ни одного яйца…

– Что ты говоришь? – прервал его с гневом король. – Мой министр – не курица, а заслуженный чиновник!

Тут подошёл министр ближе, и Алёша увидел, что в самом деле это была его любезная Чернушка. Он очень обрадовался и попросил у короля извинения, хотя никак не мог понять, что это значит.

– Скажи мне, чего ты желаешь? – продолжал король. – Если я в силах, то непременно исполню твое требование.

– Говори смело, Алёша! – шепнул ему на ухо министр.

Алёша задумался и не знал, чего пожелать. Если б дали ему более времени, то он, может быть, и придумал бы что-нибудь хорошенькое; но так как ему казалось неучтивым заставить дожидаться короля, то он поспешил с ответом.

– Я бы желал, – сказал он, – чтобы, не учившись, я всегда знал урок свой, какой бы мне ни задали.

– Не думал я, что ты такой ленивец, – отвечал король, покачав головою. – Но делать нечего: я должен исполнить своё обещание.

Он махнул рукою, и паж поднес золотое блюдо, на котором лежало одно конопляное семечко.

– Возьми это семечко, – сказал король. – Пока оно будет у тебя, ты всегда знать будешь урок свой, какой бы тебе ни задали, с тем, однако, условием, чтоб ты ни под каким предлогом никому не сказывал ни одного слова о том, что ты здесь видел или впредь увидишь. Малейшая нескромность лишит тебя навсегда наших милостей, а нам наделает множество хлопот и неприятностей.

Алёша взял конопляное зерно, завернул в бумажку и положил в карман, обещаясь быть молчаливым и скромным. Король после того встал с кресел и тем же порядком вышел из залы, приказав прежде министру угостить Алёшу как можно лучше.

Лишь только король удалился, как окружили Алёшу все придворные и начали его всячески ласкать, изъявляя признательность свою за то, что он избавил министра. Они все предлагали ему свои услуги: одни спрашивали, не хочет ли он погулять в саду или посмотреть королевский зверинец; другие приглашали его на охоту. Алёша не знал, на что решиться. Наконец министр объявил, что сам будет показывать подземные редкости дорогому гостю.

Сначала повёл он его в сад, устроенный в английском вкусе. Дорожки усеяны были крупными разноцветными камышками, отражавшими свет от бесчисленных маленьких ламп, которыми увешаны были деревья. Этот блеск чрезвычайно понравился Алёше.

– Камни эти, – сказал министр, – у вас называются драгоценными. Это всё бриллианты, яхонты, изумруды и аметисты.

– Ах, когда бы у нас этим усыпаны были дорожки! – вскричал Алёша.

– Тогда и у вас бы они так же были малоценны, как здесь, – отвечал министр.

Деревья также показались Алёше отменно красивыми, хотя притом очень странными. Они были разного цвета: красные, зелёные, коричневые, белые, голубые и лиловые. Когда посмотрел он на них со вниманием, то увидел, что это не что иное, как разного рода мох, только выше и толще обыкновенного. Министр рассказал ему, что мох этот выписан королём за большие деньги из дальних стран и из самой глубины земного шара.

Из сада пошли они в зверинец. Там показали Алёше диких зверей, которые привязаны были на золотых цепях. Всматриваясь внимательнее, он, к удивлению своему, увидел, что дикие эти звери были не что иное, как большие крысы, кроты, хорьки и подобные им звери, живущие в земле и под полами. Ему это очень показалось смешно, но он из учтивости не сказал ни слова.

Возвратившись в комнаты после прогулки, Алёша в большой зале нашёл накрытый стол, на котором расставлены были разного рода конфекты, пироги, паштеты и фрукты. Блюда все были из чистого золота, а бутылки и стаканы выточенные из цельных бриллиантов, яхонтов и изумрудов.

– Кушай что угодно, – сказал министр, – с собою же брать ничего не позволяется.

Алёша в тот день очень хорошо поужинал, и потому ему вовсе не хотелось кушать.

– Вы обещались взять меня с собою на охоту, – сказал он.

– Очень хорошо, – отвечал министр. – Я думаю, что лошади уже осёдланы.

Тут он свистнул, и вошли конюхи, ведущие в поводах – палочки, у которых набалдашники были резной работы и представляли лошадиные головы. Министр с большою ловкостью вскочил на свою лошадь; Алёше подвели палку гораздо более других.

– Берегись, – сказал министр, – чтоб лошадь тебя не сбросила: она не из самых смирных.

Алёша внутренно смеялся этому, но когда он взял палку между ног, то увидел, что совет министра был небесполезен. Палка начала под ним увёртываться и манежиться, как настоящая лошадь, и он насилу мог усидеть.

Между тем затрубили в рога, и охотники пустились скакать во всю прыть по разным переходам и коридорам. Долго они так скакали, и Алёша от них не отставал, хотя с трудом мог сдерживать бешеную палку свою… Вдруг из одного бокового коридора выскочило несколько крыс, таких больших, каких Алёша никогда не видывал. Они хотели пробежать мимо, но когда министр приказал их окружить, то они остановились и начали защищаться храбро. Несмотря, однако, на то, они были побеждены мужеством и искусством охотников. Восемь крыс легли на месте, три обратились в бегство, а одну, довольно тяжело раненную, министр велел вылечить и отвесть в зверинец.

По окончании охоты Алёша так устал, что глазки его невольно закрывались… при всём том ему хотелось обо многом поговорить с Чернушкою, и он попросил позволения возвратиться в залу, из которой они выехали на охоту.

Министр на то согласился; большою рысью поехали они назад и по прибытии в залу отдали лошадей конюхам, раскланялись с придворными и охотниками и сели друг подле друга на принесённые им стулья.

– Скажи, пожалуйста, – начал Алёша, – зачем вы убили бедных крыс, которые вас не беспокоят и живут так далеко от вашего жилища?

– Если б мы их не истребляли, – сказал министр, – то они вскоре бы нас выгнали из комнат наших и истребили бы все наши съестные припасы. К тому же мышьи и крысьи меха у нас в высокой цене, по причине их лёгкости и мягкости. Одним знатным особам позволено их у нас употреблять.

– Да скажи мне, пожалуй, кто вы таковы? – продолжал Алёша.

– Неужели ты никогда не слыхал, что под землёю живет народ наш? – отвечал министр. – Правда, не многим удается нас видеть, однако бывали примеры, особливо в старину, что мы выходили на свет и показывались людям. Теперь это редко случается, потому что люди сделались очень нескромны. А у нас существует закон, что если тот, кому мы показались, не сохранит этого в тайне, то мы принуждены бываем немедленно оставить местопребывание наше и идти – далеко-далеко в другие страны. Ты легко представить себе можешь, что королю нашему невесело было бы оставить все здешние заведения и с целым народом переселиться в неизвестные земли. И потому убедительно тебя прошу быть как можно скромнее, ибо в противном случае ты нас всех сделаешь несчастными, а особливо меня. Из благодарности я упросил короля призвать тебя сюда; но он никогда мне не простит, если по твоей нескромности мы принуждены будем оставить этот край…

– Я даю тебе честное слово, что никогда не буду ни с кем об вас говорить, – прервал его Алёша. – Я теперь вспомнил, что читал в одной книжке о гномах, которые живут под землёю. Пишут, что в некотором городе очень разбогател один сапожник в самое короткое время, так что никто не понимал, откуда взялось его богатство. Наконец как-то узнали, что он шил сапоги и башмаки на гномов, плативших ему за то очень дорого.

– Быть может, что это правда, – отвечал министр.

– Но, – сказал ему Алёша, – объясни мне, любезная Чернушка, отчего ты, будучи министром, являешься в свет в виде курицы и какую связь имеете вы с старушками-голландками?

Чернушка, желая удовлетворить его любопытству, начала было рассказывать ему подробно о многом; но при самом начале её рассказа глаза Алёшины закрылись и он крепко заснул. Проснувшись на другое утро, он лежал в своей постеле.

Долго не мог он опомниться и не знал, что ему думать… Чернушка и министр, король и рыцари, голландки и крысы – всё это смешалось в его голове, и он насилу мысленно привел в порядок всё, виденное им в прошлую ночь. Вспомнив, что король подарил ему конопляное зерно, он поспешно бросился к своему платью и действительно нашёл в кармане бумажку, в которой завернуто было конопляное семечко. «Увидим, – подумал он, сдержит ли слово своё король! Завтра начнутся классы, а я ещё не успел выучить всех своих уроков».

Исторический урок особенно его беспокоил: ему задано было выучить наизусть несколько страниц из Шрековой «Всемирной истории», и он не знал ещё ни одного слова! Настал понедельник, съехались пансионеры, и начались классы. От десяти часов до двенадцати преподавал историю сам содержатель пансиона. У Алёши сильно билось сердце… Пока дошла до него очередь, он несколько раз ощупывал лежащую в кармане бумажку с конопляным зернышком… Наконец его вызвали. С трепетом подошёл он к учителю, открыл рот, сам ещё не зная, что сказать, и – безошибочно, не останавливаясь, проговорил заданное. Учитель очень его хвалил, однако Алёша не принимал его хвалу с тем удовольствием, которое прежде чувствовал он в подобных случаях. Внутренний голос ему говорил, что он не заслуживает этой похвалы, потому что урок этот не стоил ему никакого труда.

В продолжение нескольких недель учители не могли нахвалиться Алёшею. Все уроки без исключения знал он совершенно, все переводы с одного языка на другой были без ошибок, так что не могли надивиться чрезвычайными его успехами. Алёша внутренно стыдился этих похвал: ему совестно было, что поставляли его в пример товарищам, тогда как он вовсе того не заслуживал.

В течение этого времени Чернушка к нему не являлась, несмотря на то что Алёша, особливо в первые недели после получения конопляного зёрнышка, не пропускал почти ни одного дня без того, чтобы её не звать, когда ложился спать. Сначала он очень о том горевал, но потом успокоился мыслию, что она, вероятно, занята важными делами по своему званию. Впоследствии же похвалы, которыми все его осыпали, так его заняли, что он довольно редко о ней вспоминал.

Между тем слух о необыкновенных его способностях разнёсся вскоре по целому Петербургу. Сам директор училищ приезжал несколько раз в пансион и любовался Алёшею. Учитель носил его на руках, ибо чрез него пансион вошёл в славу. Со всех концов города съезжались родители и приставали к нему, чтоб он детей их принял к себе, в надежде, что и они такие же будут учёные, как Алёша. Вскоре пансион так наполнился, что не было уже места для новых пансионеров, и учитель с учительшею начали помышлять о том, чтоб нанять дом, гораздо пространнейший того, в котором они жили.

Алёша, как сказал я уже выше, сначала стыдился похвал, чувствуя, что вовсе их не заслуживает, но мало-помалу он стал к ним привыкать, и наконец самолюбие его дошло до того, что он принимал, не краснеясь, похвалы, которыми его осыпали. Он много стал о себе думать, важничал перед другими мальчиками и вообразил себе, что он гораздо лучше и умнее всех их. Нрав Алёшин от этого совсем испортился: из доброго, милого и скромного мальчика он сделался гордый и непослушный. Совесть часто его в том упрекала, и внутренний голос ему говорил: «Алёша, не гордись! Не приписывай самому себе того, что не тебе принадлежит; благодари судьбу за то, что она тебе доставила выгоды против других детей, но не думай, что ты лучше их. Если ты не исправишься, то никто тебя любить не будет, и тогда ты, при всей своей учёности, будешь самое несчастное дитя!»

Иногда он и принимал намерение исправиться; но, к несчастию, самолюбие так в нём было сильно, что заглушало голос совести, и он день ото дня становился хуже, и день ото дня товарищи менее его любили.

Притом Алёша сделался страшный шалун. Не имея нужды твердить уроков, которые ему задавали, он в то время, когда другие дети готовились к классам, занимался шалостями, и эта праздность ещё более портила его нрав. Наконец он так надоел всем дурным своим нравом, что учитель серьёзно начал думать о средствах к исправлению такого дурного мальчика – и для того задавал ему уроки вдвое и втрое большие, нежели другим; но и это нисколько не помогало. Алёша вовсе не учился, а всё-таки знал урок с начала до конца, без малейшей ошибки.

Однажды учитель, не зная, что с ним делать, задал ему выучить наизусть страниц двадцать к другому утру и надеялся, что он, по крайней мере, в этот день будет смирнее. Куды! Наш Алёша и не думал об уроке! В этот день он нарочно шалил более обыкновенного, и учитель тщетно грозил ему наказанием, если на другое утро не будет он знать урока. Алёша внутренно смеялся этим угрозам, будучи уверен, что конопляное зёрнышко поможет ему непременно. На следующий день, в назначенный час, учитель взял в руки книжку, из которой задан был урок Алёше, подозвал его к себе и велел проговорить заданное. Все дети с любопытством обратили на Алёшу внимание, и сам учитель не знал, что подумать, когда Алёша, несмотря на то что вовсе накануне не твердил урока, смело встал со скамейки и подошёл к нему. Алёша нимало не сомневался в том, что и этот раз ему удастся показать свою необыкновенную способность: он разинул рот… и не мог выговорить ни слова!

– Что ж вы молчите? – сказал ему учитель. – Говорите урок.

Алёша покраснел, потом побледнел, опять покраснел, начал мять свои руки, слёзы у него от страха навернулись на глазах… всё тщетно! Он не мог выговорить ни одного слова, потому что, надеясь на конопляное зерно, он даже и не заглядывал в книгу.

– Что это значит, Алёша? – закричал учитель. – Зачем вы не хотите говорить?

Алёша сам не знал, чему приписать такую странность, всунул руку в карман, чтоб ощупать семечко… но как описать его отчаяние, когда он его не нашёл! Слёзы градом полились из глаз его… он горько плакал и всё-таки не мог сказать ни слова.

Между тем учитель терял терпение. Привыкнув к тому, что Алёша всегда отвечал безошибочно и не запинаясь, ему казалось невозможным, чтоб он не знал по крайней мере начала урока, и потому приписывал молчание его упрямству.

– Подите в спальню, – сказал он, – и оставайтесь там, пока совершенно будете знать урок.

Алёшу отвели в нижний этаж, дали ему книгу и заперли дверь ключом.

Лишь только он остался один, как начал везде искать конопляное зёрнышко. Он долго шарил у себя в карманах, ползал по полу, смотрел под кроватью, перебирал одеяло, подушки, простыню – всё напрасно! Нигде не было и следов любезного зёрнышка! Он старался вспомнить, где он мог его потерять, и наконец уверился, что выронил его как-нибудь накануне, играя на дворе. Но каким образом найти его? Он заперт был в комнате, а если б и позволили выйти на двор, так и это, вероятно, ни к чему бы не послужило, ибо он знал, что курочки лакомы на коноплю, и зёрнышко его, верно, которая-нибудь из них успела склевать! Отчаявшись отыскать его, он вздумал призвать к себе на помощь Чернушку.

– Милая Чернушка! – говорил он. – Любезный министр! Пожалуйста, явись мне и дай другое зёрнышко! Я, право, вперёд буду осторожнее…

Но никто не отвечал на его просьбы, и он наконец сел на стул и опять принялся горько плакать.

Между тем настала пора обедать; дверь отворилась, и вошёл учитель.

– Знаете ли вы теперь урок? – спросил он у Алёши.

Алёша, громко всхлипывая, принужден был сказать, что не знает.

– Ну так оставайтесь здесь, пока выучите! – сказал учитель, велел подать ему стакан воды и кусок ржаного хлеба и оставил его опять одного.

Алёша стал твердить наизусть, но ничего не входило ему в голову. Он давно отвык от занятий, да и как вытвердить двадцать печатных страниц! Сколько он ни трудился, сколько ни напрягал свою память, но когда настал вечер, он не знал более двух или трёх страниц, да и то плохо. Когда пришло время другим детям ложиться спать, все товарищи его разом нагрянули в комнату, и с ними пришёл опять учитель.

– Алёша! Знаете ли вы урок? – спросил он.

И бедный Алёша сквозь слёзы отвечал:

– Знаю только две страницы.

– Так видно и завтра придётся вам просидеть здесь на хлебе и на воде, – сказал учитель, пожелал другим детям покойного сна и удалился.

Алёша остался с товарищами. Тогда, когда он был доброе и скромное дитя, все его любили, и если, бывало, подвергался он наказанию, то все о нём жалели, и это ему служило утешением; но теперь никто не обращал на него внимания: все с презрением на него смотрели и не говорили с ним ни слова. Он решился сам начать разговор с одним мальчиком, с которым в прежнее время был очень дружен, но тот от него отворотился, не отвечая. Алёша обратился к другому, но и тот говорить с ним не хотел и даже оттолкнул его от себя, когда он опять с ним заговорил. Тут несчастный Алёша почувствовал, что он заслуживает такое с ним обхождение товарищей. Обливаясь слезами, лёг он в свою постель, но никак не мог заснуть.

Долго лежал он таким образом и с горестию вспоминал о минувших счастливых днях. Все дети уже наслаждались сладким сном, один только он заснуть не мог! «И Чернушка меня оставила», – подумал Алёша, и слёзы вновь полились у него из глаз.

Вдруг… простыня у соседней кровати зашевелилась, подобно как в первый тот день, когда к нему явилась чёрная курица. Сердце в нём стало биться сильнее… он желал, чтоб Чернушка вышла опять из-под кровати; но не смел надеяться, что желание его исполнится.

– Чернушка, Чернушка! – сказал он наконец вполголоса… Простыня приподнялась, и к нему на постель взлетела чёрная курица.

– Ах, Чернушка! – сказал Алёша вне себя от радости. – Я не смел надеяться, что с тобою увижусь! Ты меня не забыла?

– Нет, – отвечала она, – я не могу забыть оказанной тобою услуги, хотя тот Алёша, который спас меня от смерти, вовсе не похож на того, которого теперь перед собою вижу. Ты тогда был добрый мальчик, скромный и учтивый, и все тебя любили, а теперь… я не узнаю тебя!

Алёша горько заплакал, а Чернушка продолжала давать ему наставления. Долго она с ним разговаривала и со слезами упрашивала его исправиться. Наконец, когда уже начинал показываться дневной свет, курочка ему сказала:

– Теперь я должна тебя оставить, Алёша! Вот конопляное зерно, которое выронил ты на дворе. Напрасно ты думал, что потерял его невозвратно. Король наш слишком великодушен, чтоб лишить тебя оного за твою неосторожность. Помни, однако, что ты дал честное слово сохранять в тайне всё, что тебе о нас известно… Алёша! К теперешним худым свойствам твоим не прибавь ещё худшего – неблагодарности!

Алёша с восхищением взял любезное своё семечко из лапок курицы и обещался употребить все силы свои, чтоб исправиться!

– Ты увидишь, милая Чернушка, – сказал он, – что я сегодня же совсем другой буду…

– Не полагай, – отвечала Чернушка, – что так легко исправиться от пороков, когда они уже взяли над нами верх. Пороки обыкновенно входят в дверь, а выходят в щёлочку, и потому, если хочешь исправиться, то должен беспрестанно и строго смотреть за собою. Но прощай!.. Пора нам расстаться!

Алёша, оставшись один, начал рассматривать своё зернышко и не мог им налюбоваться. Теперь-то он совершенно спокоен был насчёт урока, и вчерашнее горе не оставило в нём никаких следов. Он с радостию думал о том, как будут все удивляться, когда он безошибочно проговорит двадцать страниц, – и мысль, что он опять возьмёт верх над товарищами, которые не хотели с ним говорить, ласкала его самолюбие. Об исправлении самого себя он хотя и не забыл, но думал, что это не может быть так трудно, как говорила Чернушка. «Будто не от меня зависит исправиться! – мыслил он. – Стоит только захотеть, и все опять меня любить будут…»

Увы! Бедный Алёша не знал, что для исправления самого себя необходимо должно начать тем, чтоб откинуть самолюбие и излишнюю самонадеянность.

Когда поутру собрались дети в классы, Алёшу позвали вверх. Он вошёл с весёлым и торжествующим видом.

– Знаете ли вы урок ваш? – спросил учитель, взглянув на него строго.

– Знаю, – отвечал Алёша смело.

Он начал говорить и проговорил все двадцать страниц без малейшей ошибки и остановки. Учитель вне себя был от удивления, а Алёша гордо посматривал на своих товарищей.

От глаз учителя не скрылся гордый вид Алёшин.

– Вы знаете урок свой, – сказал он ему, – это правда, – но зачем вы вчера не хотели его сказать?

– Вчера я не знал его, – отвечал Алёша.

– Быть не может, – прервал его учитель. – Вчера ввечеру вы мне сказали, что знаете только две страницы, да и то плохо, а теперь без ошибки проговорили все двадцать! Когда же вы его выучили?

Алёша замолчал. Наконец дрожащим голосом сказал он:

– Я выучил его сегодня поутру!

Но тут вдруг все дети, огорчённые его надменностию, закричали в один голос:

– Он неправду говорит; он и книги в руки не брал сегодня поутру!

Алёша вздрогнул, потупил глаза в землю и не сказал ни слова.

– Отвечайте же! – продолжал учитель. – Когда выучили вы урок?

Но Алёша не прерывал молчания: он так поражён был сим неожиданным вопросом и недоброжелательством, которое оказывали ему все его товарищи, что не мог опомниться.

Между тем учитель, полагая, что он накануне не хотел сказывать урока из упрямства, счёл за нужное строго наказать его.

– Чем более вы от природы имеете способностей и дарований, – сказал он Алёше, – тем скромнее и послушнее вы должны быть. Не для того Бог дал вам ум, чтоб вы во зло его употребляли. Вы заслуживаете наказание за вчерашнее упрямство, а сегодня вы ещё увеличили вину вашу тем, что солгали. Господа! – продолжал учитель, обратясь к пансионерам. – Запрещаю всем вам говорить с Алёшею до тех пор, пока он совершенно исправится. А так как, вероятно, для него это небольшое наказание, то велите подать розги.

Принесли розги… Алёша был в отчаянии! В первый ещё раз с тех пор, как существовал пансион, наказывали розгами, и кого же – Алёшу, который так много о себе думал, который считал себя лучше и умнее всех! Какой стыд!..

Он, рыдая, бросился к учителю и обещался совершенно исправиться…

– Надо было думать об этом прежде, – был ему ответ.

Слёзы и раскаяние Алёши тронули товарищей, и они начали просить за него; а Алёша, чувствуя, что не заслужил их сострадания, ещё горше стал плакать! Наконец учитель приведен был в жалость.

– Хорошо! – сказал он. – Я прощу вас ради просьбы товарищей ваших, но с тем, чтоб вы пред всеми признались в вашей вине и объявили, когда вы выучили заданный урок?

Алёша совершенно потерял голову… он забыл обещание, данное подземельному королю и его министру, и начал рассказывать о чёрной курице, о рыцарях, о маленьких людях…

Учитель не дал ему договорить…

– Как! – вскричал он с гневом. – Вместо того чтобы раскаяться в дурном поведении вашем, вы меня ещё вздумали дурачить, рассказывая сказку о чёрной курице?.. Этого слишком уже много. Нет, дети! Вы видите сами, что его нельзя не наказать!

И бедного Алёшу высекли!!

С поникшею головою, с растерзанным сердцем, Алёша пошёл в нижний этаж, в спальные комнаты. Он был как убитый… стыд и раскаяние наполняли его душу! Когда чрез несколько часов он немного успокоился и положил руку в карман… конопляного зёрнышка в нём не было! Алёша горько заплакал, чувствуя, что потерял его невозвратно!

Ввечеру, когда другие дети пришли спать, он также лёг в постель, но заснуть никак не мог! Как раскаивался он в дурном поведении своём! Он решительно принял намерение исправиться, хотя чувствовал, что конопляное зёрнышко возвратить невозможно!

Около полуночи пошевелилась опять простыня у соседней кровати… Алёша, который накануне этому радовался, теперь закрыл глаза… он боялся увидеть Чернушку! Совесть его мучила. Он вспомнил, что ещё вчера ввечеру так уверительно говорил Чернушке, что непременно исправится, – и вместо того… Что он ей теперь скажет?

Несколько времени лежал он с закрытыми глазами. Ему слышался шорох от поднимающейся простыни… Кто-то подошёл к его кровати – и голос, знакомый голос, назвал его по имени:

– Алёша, Алёша!

Но он стыдился открыть глаза, а между тем слёзы из них выкатывались и текли по его щекам…

Вдруг кто-то дернул за одеяло… Алёша невольно проглянул, и перед ним стояла Чернушка – не в виде курицы, а в чёрном платье, в малиновой шапочке с зубчиками и в белом накрахмаленном шейном платке, точно как он видел её в подземной зале.

– Алёша! – сказал министр. – Я вижу, что ты не спишь… Прощай! Я пришёл с тобою проститься, более мы не увидимся!..

Алёша громко зарыдал.

– Прощай! – воскликнул он. – Прощай! И, если можешь, прости меня! Я знаю, что виноват перед тобою, но я жестоко за то наказан!

– Алёша! – сказал сквозь слёзы министр. – Я тебя прощаю; не могу забыть, что ты спас жизнь мою, и всё тебя люблю, хотя ты сделал меня несчастным, может быть, навеки!.. Прощай! Мне позволено видеться с тобою на самое короткое время. Ещё в течение нынешней ночи король с целым народом своим должен переселиться далеко-далеко от здешних мест! Все в отчаянии, все проливают слёзы. Мы несколько столетий жили здесь так счастливо, так покойно!..

Алёша бросился целовать маленькие ручки министра. Схватив его за руку, он увидел на ней что-то блестящее, и в то же самое время какой-то необыкновенный звук поразил его слух…

– Что это такое? – спросил он с изумлением.

Министр поднял обе руки кверху, и Алёша увидел, что они были скованы золотою цепью… Он ужаснулся!..

– Твоя нескромность причиною, что я осуждён носить эти цепи, – сказал министр с глубоким вздохом, – но не плачь, Алёша! Твои слёзы помочь мне не могут. Одним только ты можешь меня утешить в моем несчастии: старайся исправиться и будь опять таким же добрым мальчиком, как был прежде. Прощай в последний раз!

Министр пожал Алёше руку и скрылся под соседнюю кровать.

– Чернушка, Чернушка! – кричал ему вслед Алёша, но Чернушка не отвечала.

Во всю ночь не мог он сомкнуть глаз ни на минуту. За час перед рассветом послышалось ему, что под полом что-то шумит. Он встал с постели, приложил к полу ухо и долго слышал стук маленьких колёс и шум, как будто множество маленьких людей проходило. Между шумом этим слышен был также плач женщин и детей и голос министра Чернушки, который кричал ему:

– Прощай, Алёша! Прощай навеки!..

На другой день поутру дети, проснувшись, увидели Алёшу, лежащего на полу без памяти. Его подняли, положили в постель и послали за доктором, который объявил, что у него сильная горячка.

Недель через шесть Алёша, с помощию Божиею, выздоровел, и всё происходившее с ним перед болезнию казалось ему тяжёлым сном. Ни учитель, ни товарищи не напоминали ему ни слова ни о чёрной курице, ни о наказании, которому он подвергся. Алёша же сам стыдился об этом говорить и старался быть послушным, добрым, скромным и прилежным. Все его снова полюбили и стали ласкать, и он сделался примером для своих товарищей, хотя уже и не мог выучить наизусть двадцать печатных страниц вдруг – которых, впрочем, ему и не задавали.

Аркадий Аверченко

1881–1925

Рассказы

Учитель Бельмесов

За длинным столом, покрытым синим сукном, сидело пятеро. Посредине любезный старик с белой звездой, а справа от него торжественный, свеженакрахмаленный Бельмесов, Иван Демьяныч. Я вскользь осмотрел остальных и скромно уселся сбоку на стул.

Солнце бегало золотыми зайчиками по столу, по потолку и по круглым стриженым головёнкам учеников. В открытое окно заглядывали тёмно-зелёные ветки старых деревьев и приветливо, ободрительно кивали детям: «Ничего, мол. Всё на свете перемелется – мука будет. Бодритесь, детки…»

– Кувшинников Иван, – сказал Бельмесов. – А подойди к нам сюда, Иван Кувшинников… Вот так. Сколько будет пятью шесть, Кувшинников, а?

– Тридцать.

– Правильно, молодец. Ну, а сколько будет, если помножить пять деревьев на шесть лошадей?

Мучительная складка перерезала загорелый лоб Кувшинникова Ивана.

– Пять деревьев на шесть лошадей? Тоже тридцать.

– Правильно. Но тридцать – чего?

Молчал Кувшинников.

– Ну, чего же тридцать? Тридцать деревьев или тридцать лошадей?

У Кувшинникова зашевелились губы, волосы на голове и даже уши тихо затрепетали.

– Тридцать… лошадей.

– А куда же девались деревья? – иронически прищурился Бельмесов. – Нехорошо, тёзка, нехорошо… Было всего шесть лошадей, было пять деревьев и вдруг – на тебе! – тридцать лошадей и ни одного дерева… Куда же ты их дел?.. С кашей съел или лодку себе из них сделал?

Кто-то на задней парте печально хихикнул. В смехе слышалось тоскливое предчувствие собственной гибели.

Ободрённый успехом своей остроты, Иван Демьяныч продолжал:

– Или ты думаешь, что из пяти деревьев выйдут двадцать четыре лошади. Ну, хорошо: я тебе дам одно дерево – сделай ты мне из него четыре лошади. Тебе это, очевидно, легко, Кувшинников Иван, а? Что же ты молчишь, Иван, а? Печально, печально. Плохо твое дело, Иван. Ступай, брат.

– Я знаю, – тоскливо промямлил Кувшинников. – Я учил.

– Верю, милый. Учил, но как? Плохо учил. Бессмысленно. Без рассуждения. Садись, брат Иван! Кулебякин, Илья! Ну… ты нам скажешь, что такое дробь.

– Дробью называется часть какого-нибудь числа.

– Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дробью, это будет часть какого числа?

– То дробь не такая, – улыбнулся бледными губами Кулебякин. – То другая.

– Откуда же ты знаешь, о какой дроби я тебя спросил. Может быть, я тебя спросил о ружейной дроби. Вот если бы ты был, Кулебякин, умнее, ты бы спросил: о какой дроби я хочу знать – о простой или арифметической… И на мой утвердительный ответ, что о последней – ты должен был ответить: «арифметической дробью называется – и так далее»… Ну, теперь скажи ты нам, какие бывают дроби.

– Простые бывают дроби, – вздохнул обескураженный Кулебякин, – а также десятичные.

– А ещё? Какая ещё бывает дробь, а? Ну, скажи-ка!

– Больше нет, – развел руками Кулебякин, будто искренно сожалея, что не может удовлетворить ещё какой-нибудь дробью ненасытного экзаменатора.

– Да? Больше нет? А вот если человек танцует и ногами дробь выделывает – это как же? По-твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый… Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка – нашего великого, разнообразного и могучего русского языка – ты не знаешь. И это нам всем печально. Ступай, брат Кулебякин, и на свободе кое о чём подумай, брат Кулебякин. Лысенко! Вот ты, Лысенко Кондратий, скажешь нам, что тебе известно о цепном правиле. Ты знаешь цепное правило?

– Знаю.

– Очень хорошо-с. Ну, а цепное исключение тебе известно?

Лысенко метнул в сторону товарищей испуганным глазом и, повесив голову, умолк.

– Ну, что же ты, Лысенко? Ведь говорят же: нет правила без исключений. Ну, вот ты мне и ответь: есть в цепном правиле цепное исключение?

Стараясь не шуметь, я отодвинул стул, тихонько встал и, сделав общий поклон, направился к выходу.

Любезный директор с белой звездой тоже встал, догнал меня в передней и сказал, подмигивая на экзаменационную комнату:

– Ну, как?.. Не говорил ли я, что дока. Так и хапает, так и режет. Орёл. Да только жалко, не жилец он у нас… Переводят с повышением в Харьков. А жалко… Я уж не знаю, что мы без него и делать будем… Без орла-то.

Экзаменационная задача

Когда учитель громко продиктовал задачу, все записали её, и учитель, вынув часы, заявил, что даёт на решение задачи двадцать минут, – Семён Панталыкин провёл испещрённой чернильными пятнами ладонью по круглой головёнке и сказал сам себе:

– Если я не решу эту задачу – я погиб!.. У фантазёра и мечтателя Семёна Панталыкина была манера – преувеличивать все события, все жизненные явления и, вообще, смотреть на вещи чрезвычайно мрачно.

Встречал ли он мальчика больше себя ростом, мизантропического сурового мальчика обычного типа, который, выдвинув вперёд плечо и правую ногу и оглядевшись – нет ли кого поблизости, – ехидно спрашивал: «Ты чего задаёшься, говядина несчастная?», – Семён Панталыкин бледнел и, видя уже своими духовными очами призрак витающей над ним смерти, тихо шептал:

– Я погиб.

Вызывал ли его к доске учитель, опрокидывал ли он дома на чистую скатерть стакан с чаем – он всегда говорил сам себе эту похоронную фразу:

– Я погиб.

Вся гибель кончалась парой затрещин в первом случае, двойкой – во втором и высылкой из-за чайного стола – в третьем.

Но так внушительно, так мрачно звучала эта похоронная фраза: «Я погиб», – что Семён Панталыкин всюду совал её.

Фраза, впрочем, была украдена из какого-то романа Майн-Рида, где герои, влезши на дерево по случаю наводнения и ожидая нападения индейцев – с одной стороны и острых когтей притаившегося в листве дерева ягуара – с другой, – все в один голос решили:

– Мы погибли.

Для более точной характеристики их положения необходимо указать, что в воде около дерева плавали кайманы, а одна сторона дерева дымилась, будучи подожжённой молнией.

* * *

Приблизительно в таком же положении чувствовал себя Панталыкин Семён, когда ему не только подсунули чрезвычайно трудную задачу, но ещё дали на решение её всего-на-всё двадцать минут.

Задача была следующая:

«Два крестьянина вышли одновременно из пункта А в пункт Б, при чём один из них делал в час четыре версты, а другой пять. Спрашивается, насколько один крестьянин придет раньше другого в пункт Б, если второй вышел позже первого на четверть часа, а от пункта А до пункта Б такое же расстояние в верстах, – сколько получится, если два виноторговца продали третьему такое количество бочек вина, которое дало первому прибыли сто двадцать рублей, второму восемьдесят, а всего бочка вина приносит прибыли сорок рублей».

Прочтя эту задачу, Панталыкин Семён сказал сам себе:

– Такую задачу в двадцать минут? Я погиб!

Потеряв минуты три на очинку карандаша и на наиболее точный перегиб листа линованной бумаги, на которой он собирался развернуть свои «математические способности, Панталыкин Семён сделал над собой усилие и погрузился в обдумывание задачи.

Бедный Панталыкин Семён! Ему дали отвлечённую математическую задачу в то время, как он сам, целиком, весь, с головой и ногами, жил только в конкретных образах, не постигая своим майн-ридовским умом ничего абстрактного.

Первым долгом ему пришла в голову мысль:

– Что это за крестьяне такие: «первый» и «второй»? Эта сухая номенклатура ничего не говорит ни его уму, ни его сердцу. Неужели нельзя было назвать крестьян простыми человеческими именами?

Конечно, Иваном или Василием их можно ине называть (инстинктивно он чувствовал прозаичность, будничность этих имён), но почему бы их не окрестить – одного Вильямом, другого Рудольфом.

И сразу же, как только Панталыкин перекрестил «первого» и «второго» в Рудольфа и Вильяма, оба сделались ему понятными и близкими. Он уже видел умственным взором белую полоску от шляпы, выделявшуюся на лбу Вильяма, лицо которого загорело от жгучих лучей солнца… А Рудольф представлялся ему широкоплечим мужественным человеком, одетым в синие парусиновые штаны и кожаную куртку из меха речного бобра.

И вот – шагают они оба, один на четверть часа впереди другого…

Панталыкину пришёл на ум такой вопрос:

– Знакомы ли они друг с другом, эти два мужественных пешехода? Вероятно, знакомы, если попали в одну и ту же задачу… Но если знакомы – почему они не сговорились идти вместе? Вместе, конечно, веселее, а что один делает в час на версту больше другого, то это вздор – более быстрый мог бы деликатно понемногу сдерживать свои широкие шаги, а медлительный мог бы и прибавить немного шагу. Кроме того, и безопаснее вдвоём идти – разбойники ли нападут или дикий зверь…

Возник ещё один интересный вопрос:

– Были у них ружья или нет?

Пускаясь в дорогу, лучше всего захватить ружья, которые даже в пункте Б могли бы пригодиться, в случае нападения городских бандитов – отрепья глухих кварталов.

Впрочем, может быть, пункт Б – маленький городок, где нет бандитов?..

Вот опять тоже – написали: пункт А, пункт Б… Что это за названия? Панталыкин Семён никак не может представить себе городов или сел, в которых живут, борются и страдают люди, – под сухими бездушными литерами. Почему не назвать один город Санта-Фе, а другой – Мельбурном?

И едва только пункт А получил название Санта-Фе, а пункт Б был преобразован в столицу Австралии, как оба города сделались понятными и ясными… Улицы сразу застроились домами причудливой экзотической архитектуры, из труб пошёл дым, по тротуарам задвигались люди, а по мостовым забегали лошади, неся на своих спинах всадников – диких, приехавших в город за боевыми припасами, вакеро и испанцев, владельцев далёких гациенд…

Вот в какой город стремились оба пешехода – Рудольф и Вильям…

Очень жаль, что в задаче не упомянута цель их путешествия. Что случилось такое, что заставило их бросить свои дома и спешить, сломя голову, в этот страшный, наполненный пьяницами, карточными игроками и убийцами, Санта-Фе?

И ещё – интересный вопрос: почему Рудольф и Вильям не воспользовались лошадьми, а пошли пешком? Хотели ли они идти по следам, оставленным кавалькадой гверильясов, или просто прошлой ночью у их лошадей таинственным незнакомцем были перерезаны поджилки, дабы они не могли его преследовать, – его, знавшего тайну бриллиантов Красного Носорога?…

Всё это очень странно… То, что Рудольф вышел на четверть часа позже Вильяма, доказывает, что этот честный скваттер не особенно доверял Вильяму и в данном случае решил просто проследить этого сорви голову, к которому вот уже три дня подряд пробирается ночью на взмыленной лошади креол в плаще.

…Подперев ручонкой, измазанной в мелу и чернилах, свою буйную, мечтательную, отуманенную образами голову, сидит Панталыкин Семён.

И постепенно вся задача, весь её тайный смысл вырисовывается в его мозгу.

* * *

Задача:

…Солнце ещё не успело позолотить верхушек тамариндовых деревьев, ещё яркие тропические птицы дремали в своих гнёздах, ещё чёрные лебеди не выплывали из зарослей австралийской кувшинки и желтоцвета, когда Вильям Блокер, головорез, наводивший панику на всё побережье Симпсон-Крика, крадучись шёл по еле заметной лесной тропинке… Делал он только четыре версты в час – более быстрой ходьбе мешала больная нога, подстреленная вчера его таинственным недругом, спрятавшимся за стволом широколиственной магнолии.

– Каррамба! – бормотал Вильям. – Если бы у старого Биля была сейчас его лошадёнка…

Но… пусть меня разорвёт, если я не найду негодяя, подрезавшего ей поджилки. Не пройдёт и трёх лун!

А сзади него в это время крался, припадая к земле, скваттер Рудольф Каутерс, и его мужественные брови мрачно хмурились, когда он рассматривал, припав к земле, след сапога Вильяма, отчётливо отпечатанный на влажной траве австралийского леса.

– Я бы мог делать и пять вёрст в час (кстати, почему не «миль» или «ярдов?»), – шептал скваттер, – но я хочу выследить эту старую лисицу.

А Блокер уже услышал сзади себя шорох и, прыгнув за дерево, оказавшееся эвкалиптом, притаился…

Увидев ползшего по траве Рудольфа, он приложился и выстрелил.

И, схватившись рукой за грудь, перевернулся честный скваттер.

– Хо-хо! – захохотал Вильям. – Меткий выстрел. День не пропал даром, и старый Биль доволен собой…

* * *

– Ну, двадцать минут прошло, – раздался, как гром в ясный погожий день, голос учителя арифметики. – Ну что, все решили? Ну, ты, Панталыкин Семён, покажи: какой из крестьян первый пришёл в пункт Б.

И чуть не сказал бедный Панталыкин, что, конечно, в Санта-Фе первым пришёл негодяй Блокер, потому что скваттер Каутерс лежит с простреленной грудью и предсмертной мукой на лице, лежит, одинокий, в пустыне, в тени ядовитого австралийского «змеиного дерева»!..

Но ничего этого не сказал он. Прохрипел только: «Не решил… не успел…»

И тут же увидел, как жирная двойка ехидной гадюкой зазмеилась в журнальной клеточке против его фамилии.

– Я погиб, – прошептал Панталыкин Семён. – На второй год остаюсь в классе. Отец выдерет, ружья не получу, «Вокруг Света» мама не выпишет…

И представилось Панталыкину, что сидит он на развалине «змеиного дерева»… Внизу бушует разлившаяся после дождя вода, в воде щёлкают зубами кайманы, а в густой листве прячется ягуар, который скоро прыгнет на него, потому что огонь, охвативший дерево, уже подбирается к разъярённому зверю…

Я погиб!

Дмитрий Григорович

(1822–1900)

Гуттаперчевый мальчик

I

Метель! Метель!! И как это вдруг. Как неожиданно!!! А до того времени стояла прекрасная погода. В полдень слегка морозило; солнце, ослепительно сверкая по снегу и заставляя всех щуриться, прибавляло к весёлости и пестроте уличного петербургского населения, праздновавшего пятый день масленицы. Так продолжалось почти до трёх часов, до начала сумерек, и вдруг налетела туча, поднялся ветер, и снег повалил с такою густотою, что в первые минуты ничего нельзя было разобрать на улице.

Суета и давка особенно чувствовались на площади против цирка. Публика, выходившая после утреннего представления, едва могла пробираться в толпе, валившей с Царицы на Луга, где были балаганы. Люди, лошади, сани, кареты – всё смешалось. Посреди шума раздавались со всех концов нетерпеливые возгласы, слышались недовольные, ворчливые замечания лиц, застигнутых врасплох метелью. Нашлись даже такие, которые тут же не на шутку рассердились и хорошенько её выбранили.

К числу последних следует прежде всего причислить распорядителей цирка. И в самом деле, если принять в расчёт предстоящее вечернее представление и ожидаемую на него публику, – метель легко могла повредить делу. Масленица бесспорно владеет таинственной силой пробуждать в душе человека чувство долга к употреблению блинов, услаждению себя увеселениями и зрелищами всякого рода; но, с другой стороны, известно также из опыта, что чувство долга может иногда пасовать и слабнуть от причин, несравненно менее достойных, чем перемена погоды. Как бы там ни было, метель колебала успех вечернего представления; рождались даже некоторые опасения, что если погода к восьми часам не улучшится – касса цирка существенно пострадает.

Так или почти так рассуждал режиссёр цирка, провожая глазами публику, теснившуюся у выхода. Когда двери на площадь были заперты, он направился через залу к конюшням.

В зале цирка успели уже потушить газ. Проходя между барьером и первым рядом кресел, режиссёр мог различить сквозь мрак только арену цирка, обозначавшуюся круглым мутно-желтоватым пятном; остальное всё: опустевшие ряды кресел, амфитеатр, верхние галереи – уходили в темноту, местами неопределённо чернея, местами пропадая в туманной мгле, крепко пропитанной кисло-сладким запахом конюшни, амьяка, сырого песку и опилок. Под куполом воздух так уже сгущался, что трудно было различать очертание верхних окон; затемнённые снаружи пасмурным небом, залепленные наполовину снегом, они проглядывали вовнутрь, как сквозь кисель, сообщая настолько свету, чтобы нижней части цирка придать ещё больше сумрака. Во всём этом обширном тёмном пространстве свет резко проходил только золотистой продольной полоской между половинками драпировки, ниспадавшей под оркестром; он лучом врезывался в тучный воздух, пропадал и снова появлялся на противоположном конце у выхода, играя на позолоте и малиновом бархате средней ложи.

За драпировкой, пропускавшей свет, раздавались голоса, слышался лошадиный топот; к ним время от времени присоединялся нетерпеливый лай учёных собак, которых запирали, как только оканчивалось представление. Там теперь сосредоточивалась жизнь шумного персонала, одушевлявшего полчаса тому назад арену цирка во время утреннего представления. Там только горел теперь газ, освещая кирпичные стены, наскоро забелённые известью. У основания их, вдоль закругленных коридоров, громоздились сложенные декорации, расписные барьеры и табуреты, лестницы, носилки с тюфяками и коврами, свёртки цветных флагов; при свете газа четко обрисовывались висевшие на стенах обручи, перевитые яркими бумажными цветами или заклеенные тонкой китайской бумагой; подле сверкал длинный золочёный шест и выделялась голубая, шитая блёстками, занавеска, украшавшая подпорку во время танцевания на канате. Словом, тут находились все те предметы и приспособления, которые мгновенно переносят воображение к людям, перелетающим в пространстве, женщинам, усиленно прыгающим в обруч с тем, чтобы снова попасть ногами на спину скачущей лошади, детям, кувыркающимся в воздухе или висящим на одних носках под куполом.

Несмотря, однако ж, что всё здесь напоминало частые и страшные случаи ушибов, перелома рёбер и ног, падений, сопряжённых со смертью, что жизнь человеческая постоянно висела здесь на волоске и с нею играли, как с мячиком, – в этом светлом коридоре и расположенных в нём уборных встречались больше лица весёлые, слышались по преимуществу шутки, хохот и посвистыванье.

Так и теперь было.

В главном проходе, соединявшем внутренний коридор с конюшнями, можно было видеть почти всех лиц труппы. Одни успели уже переменить костюм и стояли в мантильях, модных шляпках, пальто и пиджаках; другим удалось только смыть румяна и белила и наскоро набросить пальто, из-под которого выглядывали ноги, обтянутые в цветное трико и обутые в башмаки, шитые блёстками; третьи не торопились и красовались в полном костюме, как были во время представления.

Между последними особенное внимание обращал на себя небольшого роста человек, обтянутый от груди до ног в полосатое трико с двумя большими бабочками, нашитыми на груди и на спине. По лицу его, густо замазанному белилами, с бровями, перпендикулярно выведенными поперек лба, и красными кружками на щеках, невозможно было бы сказать, сколько ему лет, если бы он не снял с себя парика, как только окончилось представление, и не обнаружил этим широкой лысины, проходившей через его голову.

Он заметно обходил товарищей, не вмешивался в их разговоры. Он не замечал, как многие из них подталкивали друг друга локтем и шутливо подмигивали, когда он проходил мимо.

При виде вошедшего режиссёра он попятился, быстро отвернулся и сделал несколько шагов к уборным; но режиссёр поспешил остановить его.

– Эдвардс, погодите минутку; успеете ещё раздеться! – сказал режиссёр, внимательно поглядывая на клоуна, который остановился, но, по-видимому, неохотно это сделал, – подождите, прошу вас; мне надо только переговорить с фрау Браун… Где мадам Браун? Позовите её сюда… А, фрау Браун! – воскликнул режиссёр, обратясь к маленькой хромой, уже не молодой женщине, в салопе, также не молодых лет, и шляпке, ещё старше салопа.

Фрау Браун подошла не одна: её сопровождала девочка лет пятнадцати, худенькая, с тонкими чертами лица и прекрасными выразительными глазами.

Она также была бедно одета.

– Фрау Браун, – торопливо заговорил режиссёр, бросая снова испытующий взгляд на клоуна Эдвардса, – господин директор недоволен сегодня вами – или, всё равно, вашей дочерью; очень недоволен!.. Ваша дочь сегодня три раза упала и третий раз так неловко, что перепугала публику!

– Я сама испугалась, – тихим голосом произнесла фрау Браун, – мне показалось, Мальхен упала на бок…

– А, па-па-ли-па! Надо больше репетировать, вот что! Дело в том, что так невозможно; получая за вашу дочь сто двадцать рублей в месяц жалованья…

– Но, господин режиссёр, бог свидетель, во всём виновата лошадь; она постоянно сбивается с такта; когда Мальхен прыгнула в обруч – лошадь опять переменила ногу, и Мальхен упала… вот все видели, все то же скажут…

Все видели – это правда; но все молчали. Молчала также виновница этого объяснения; она ловила случай, когда режиссёр не смотрел на неё, и робко на него поглядывала.

– Дело известное, всегда в таких случаях лошадь виновата, – сказал режиссёр. – Ваша дочь будет, однако ж, на ней ездить сегодня вечером.

– Но она вечером не работает…

– Будет работать, сударыня! Должна работать!.. – раздражённо проговорил режиссёр. – Вас нет в расписании, это правда, – подхватил он, указывая на писаный лист бумаги, привешенный к стене над доскою, усыпанной мелом и служащей артистам для обтирания подошв перед выходом на арену, – но это всё равно; жонглёр Линд внезапно захворал, ваша дочь займёт его номер.

– Я думала дать ей отдохнуть сегодня вечером, – проговорила фрау Браун, окончательно понижая голос, – теперь масленица: играют по два раза в день; девочка очень устала…

– На это есть первая неделя поста, сударыня; и, наконец, в контракте ясно, кажется, сказано: «Артисты обязаны играть ежедневно и заменять друг друга в случае болезни…» Кажется, ясно; и, наконец, фрау Браун: получая за вашу дочь ежемесячно сто двадцать рублей, стыдно, кажется, говорить об этом: именно стыдно!..

Отрезав таким образом, режиссёр повернулся к ней спиною. Но прежде чем подойти к Эдвардсу, он снова обвёл его испытующим взглядом.

Притуплённый вид и вообще вся фигура клоуна, с его бабочками на спине и на груди, не предвещали на опытный глаз ничего хорошего; они ясно указывали режиссёру, что Эдвардс вступил в период тоски, после чего он вдруг начинал пить мёртвую; и тогда уже прощай все расчёты на клоуна – расчёты самые основательные, если принять во внимание, что Эдвардс был в труппе первым сюжетом, первым любимцем публики, первым потешником, изобретавшим чуть ли не каждое представление что-нибудь новое, заставлявшее зрителей смеяться до упаду и хлопать до неистовства. Словом, он был душою цирка, главным его украшением, главной приманкой.

Боже мой, что мог бы сказать Эдвардс в ответ товарищам, часто хваставшим перед ним тем, что их знала публика и что они бывали в столицах Европы! Не было цирка в любом большом городе от Парижа до Константинополя, от Копенгагена до Палермо, где бы не хлопали Эдвардсу, где бы не печатали на афишах его изображение в костюме с бабочками! Он один мог заменять целую труппу: был отличным наездником, эквилибристом, гимнастом, жонглёром, мастером дрессировать – учёных лошадей, собак, обезьян, голубей – а как клоун, как потешник, – не знал себе соперника. Но припадки тоски в связи с запоем преследовали его повсюду.

Всё тогда пропадало. Он всегда предчувствовал приближение болезни; тоска, овладевавшая им, была ничего больше, как внутреннее сознание бесполезности борьбы; он делался угрюмым, несообщительным. Гибкий, как сталь, человек превращался в тряпку, – чему втайне радовались его завистники и что пробуждало сострадание между теми из главных артистов, которые признавали его авторитет и любили его; последних, надо сказать, было немного. Самолюбие большинства было всегда более или менее задето обращением Эдвардса, никогда не соблюдавшего степеней и отличий: первый ли сюжет, являвшийся в труппу с известным именем, простой ли смертный тёмного происхождения, – для него было безразлично. Он явно даже предпочитал последних.

Когда он был здоров, его постоянно можно было видеть с каким-нибудь ребёнком из труппы; за неимением такого, он возился с собакой, обезьяной, птицей и т. д.; привязанность его рождалась всегда как-то вдруг, но чрезвычайно сильно. Он всегда отдавался ей тем упорнее, чем делался молчаливее с товарищами, начинал избегать с ними встреч и становился все более и более сумрачным.

В этот первый период болезни управление цирка могло ещё на него рассчитывать. Представления не успевали ещё утрачивать над ним своего действия. Выходя из уборной в трико с бабочками, в рыжем парике, набелённый и нарумяненный, с перпендикулярно наведёнными бровями, он видимо ещё бодрился, присоединяясь к товарищам и приготовляясь к выходу на арену.

Прислушиваясь к первым взрывам аплодисментов, крикам «браво!», звукам оркестра, – он постепенно как бы оживал, воодушевлялся, и стоило режиссёру крикнуть: «Клоуны, вперёд!..» – он стремительно вылетал на арену, опережая товарищей; и уже с этой минуты, посреди взрывов хохота и восторженных «браво!» – неумолкаемо раздавались его плаксивые возгласы, и быстро, до ослепления, кувыркалось его тело, сливаясь при свете газа в одно круговое непрерывное сверкание…

Но кончалось представление, тушили газ – и всё как рукой сымало! Без костюма, без белил и румян Эдвардс представлялся только скучающим человеком, старательно избегавшим разговоров и столкновений. Так продолжалось несколько дней, после чего наступала самая болезнь; тогда ничего уже не помогало: он всё тогда забывал; забывал свои привязанности, забывал самый цирк, который, с его освещённой ареной и хлопающей публикой, заключал в себе все интересы его жизни. Он исчезал даже совсем из цирка; всё пропивалось, пропивалось накопленное жалованье, пропивалось не только трико с бабочками, но даже парик и башмаки, шитые блёстками.

Понятно теперь, отчего режиссёр, следивший ещё с начала масленицы за возраставшим унынием клоуна, поглядывал на него с таким беспокойством. Подойдя к нему и бережно взяв его под руку, он отвёл его в сторону.

– Эдвардс, – произнёс он, понижая голос и совершенно дружественным тоном, – сегодня у нас пятница; остались суббота и воскресенье – всего два дня! Что стоит переждать, а?.. Прошу вас об этом; директор также просит… Подумайте, наконец, о публике! Вы знаете, как она вас любит! Два дня всего! – прибавил он, схватывая его руку и принимаясь раскачивать её из стороны в сторону. – Кстати, вы что-то хотели сказать мне о гуттаперчевом мальчике, – подхватил он, очевидно более с целью развлечь Эдвардса, так как ему было известно, что клоун в последнее время выражал особенную заботливость к мальчику, что служило также знаком приближавшейся болезни, – вы говорили, он стал как будто слабее работать. Мудрёного нет: мальчик в руках такого болвана, такого олуха, который может только его испортить! Что же с ним?

Эдвардс, не говоря ни слова, тронул себя ладонью по крестцу, потом похлопал по груди.

– И там, и здесь нехорошо у мальчика, – сказал он, отводя глаза в сторону.

– Нам невозможно, однако ж, от него теперь отказаться; он на афишке; некем заменить до воскресенья; два дня пускай ещё поработает; там может отдохнуть, – сказал режиссёр.

– Может также не выдержать, – глухо возразил клоун.

– Вы бы только выдержали, Эдвардс! Вы бы только нас не оставили! – живо и даже с нежностью в голосе подхватил режиссёр, принимаясь снова раскачивать руку Эдвардса.

Но клоун ответил сухим пожатием, отвернулся и медленно пошёл раздеваться.

Он остановился, однако ж, проходя мимо уборной гуттаперчевого мальчика, или, вернее, уборной акробата Беккера, так как мальчик был только его воспитанником. Отворив дверь, Эдвардс вошёл к крошечную низкую комнату, расположенную под первой галереей для зрителей; нестерпимо было в ней от духоты и жары; к конюшенному воздуху, разогретому газом, присоединялся запах табачного дыма, помады и пива; с одной стороны красовалось зеркальце в деревянной раме, обсыпанной пудрой; подле, на стене, оклеенной обоями, лопнувшими по всем щелям, висело трико, имевшее вид содранной человеческой кожи; дальше, на деревянном гвозде, торчала остроконечная войлоковая шапка с павлиньим пером на боку; несколько цветных камзолов, шитых блёстками, и часть мужской обыденной одежды громоздились в углу на столе. Мебель дополнялась ещё столом и двумя деревянными стульями. На одном сидел Беккер – совершенное подобие Голиафа. Физическая сила сказывалась в каждом его мускуле, толстой перевязке костей, коротенькой шее с надутыми венами, маленькой круглой голове, завитой вкрутую и густо напомаженной. Он казался не столько отлитым в форму, сколько вырубленным из грубого материала, и притом грубым инструментом; хотя ему было на вид лет под сорок, – он казался тяжеловесным и неповоротливым – обстоятельство, нисколько не мешавшее ему считать себя первым красавцем в труппе и думать, что при появлении его на арене в трико телесного цвета он приводит в сокрушение женские сердца. Беккер снял уже костюм, он был ещё в рубашке и, сидя на стуле, прохлаждал себя кружкою пива.

На другом стуле помещался, тоже завитой, но совершенно голый, белокурый и худощавый мальчик лет восьми. Он не успел ещё простыть после представления; на тоненьких его членах и впадине посреди груди местами виднелся ещё лоск от испарины; голубая ленточка, перевязывавшая ему лоб и державшая его волосы, была совершенно мокрая; большие влажные пятна пота покрывали трико, лежавшее у него на коленях. Мальчик сидел неподвижно, робко, точно наказанный или ожидающий наказания.

Он поднял глаза тогда только, как Эдвардс вошёл в уборную.

– Чего надо? – неприветливо произнес Беккер, поглядывая не то сердито, не то насмешливо на клоуна.

– Полно, Карл, – возразил Эдвардс задобривающим голосом, и видно было, что требовалось на это с его стороны некоторое усилие, – ты лучше вот что: дай-ка мне до семи часов мальчика; я бы погулял с ним до представления… Повел бы его на площадь поглядеть на балаганы…

Лицо мальчика заметно оживилось, но он не смел этого явно выказать.

– Не надо, – сказал Беккер, – не пущу; он сегодня худо работал.

В глазах мальчика блеснули слёзы, взглянув украдкой на Беккера, он поспешил раскрыть их, употребляя все свои силы, чтобы тот ничего не приметил.

– Он вечером лучше будет работать, – продолжал задобривать Эдвардс. – Послушай-ка, вот что я скажу: пока мальчик будет простывать и одеваться, я велю принести из буфета пива…

– И без того есть! – грубо перебил Беккер.

– Ну, как хочешь; а только мальчику было бы веселее; при нашей работе скучать не годится; сам знаешь: весёлость придает силу и бодрость…

– Это уж моё дело! – отрезал Беккер, очевидно бывший не в духе.

Эдвардс больше не возражал. Он взглянул ещё раз на мальчика, продолжавшего делать усилия, чтобы не заплакать, покачал головою и вышел из уборной.

Карл Беккер допил остаток пива и приказал мальчику одеваться. Когда оба были готовы, акробат взял со стола хлыст, свистнул им по воздуху, крикнул: «Марш!» и, пропустив вперёд воспитанника, зашагал по коридору.

Глядя, как они выходили на улицу, воображению невольно представлялся тщедушный, неоперившийся цыплёнок, сопровождаемый огромным откормленным боровом…

Минуту спустя цирк совсем опустел; оставались только конюхи, начинавшие чистить лошадей для вечернего представления.

II

Воспитанник акробата Беккера назывался «гуттаперчевым мальчиком» только в афишах; настоящее имя его было Петя; всего вернее, впрочем, было бы назвать его несчастным мальчиком.

История его очень коротка; да и где ж ей быть длинной и сложной, когда ему минул всего восьмой год!

Лишившись матери на пятом году возраста, он хорошо, однако ж, её помнил. Как теперь видел бы перед собою тощую женщину со светлыми, жиденькими и всегда растрёпанными волосами, которая то ласкала его, наполняя ему рот всем, что подвёртывалось под руку: луком, куском пирога, селёдкой, хлебом, – то вдруг, ни с того ни с сего, накидывалась, начинала кричать и в то же время принималась шлёпать его чем ни попало и куда ни попало. Петя тем не менее часто вспоминал мать.

Он, конечно, не знал подробностей домашней обстановки. Не знал он, что мама его была ни больше ни меньше, как крайне взбалмошная, хотя и добрая чухонка, переходившая из дома в дом в качестве кухарки и отовсюду гонимая, отчасти за излишнюю слабость сердца и постоянные романтические приключения, отчасти за неряшливое обращение с посудой, бившейся у неё в руках как бы по собственному капризу.

Раз как-то удалось ей попасть на хорошее место; она и тут не выдержала. Не прошло двух недель, она неожиданно объявила, что выходит замуж за временно-отпускного солдата. Никакие увещания не могли поколебать её решимости. Чухонцы, говорят, вообще упрямы. Но не меньшим упрямством отличался, должно быть, также и жених – даром что был из русских. Побуждения с его стороны были, впрочем, гораздо основательные. Состоя швейцаром при большом доме, он мог уже считать себя некоторым образом человеком осёдлым, определённым. Помещение под лестницей не отличалось, правда, большим удобством: потолок срезывался углом, так что под возвышенной его частью с трудом мог выпрямиться человек рослый; но люди живут и не в такой тесноте; наконец, квартира даровая, нельзя быть взыскательным.

Размышляя таким образом, швейцар всё ещё как бы не решался, пока не удалось ему случайно купить за очень дешёвую цену самовара на Апраксином дворе. Колебания его при этом начали устанавливаться на более твёрдую почву. Возиться с самоваром, действительно, было как-то не мужским делом; машина, очевидно, требовала другого двигателя; хозяйка как бы сама собою напрашивалась.

Анна (так звали кухарку) имела в глазах швейцара то особенное преимущество, что, во-первых, была ему уже несколько знакома; во-вторых, живя по соседству, через дом, она в значительной степени облегчала переговоры и сокращала, следовательно, время, дорогое каждому служащему.

Предложение было сделано, радостно принято, свадьба сыграна, и Анна переселилась к мужу под лестницу.

Первые два месяца жилось припеваючи. Самовар кипел с утра до вечера, и пар, проходя под косяком двери, клубами валил к потолку. Потом стало как-то ни то ни сё; наконец дело совсем испортилось, когда наступило время родов и затем – хочешь не хочешь – пришлось справлять крестины. Швейцару как бы в первый раз пришла мысль, что он поторопился несколько, связав себя брачными узами. Быв человеком откровенным, он прямо высказывал свои чувства. Пошли попрёки, брань, завязались ссоры. Кончилось тем, что швейцару отказали от места, ссылаясь на постоянный шум под лестницей и крики новорождённого, беспокоившие жильцов.

Последнее, без сомнения, было несправедливо. Новорождённый явился на свет таким тщедушным, таким изнурённым, что мало даже подавал надежд прожить до следующего дня; если б не соотечественница Анны, прачка Варвара, которая, как только родился ребёнок, поспешила поднять его на руки и трясла его до тех пор, пока он не крикнул и не заплакал, – новорождённый действительно мог бы оправдать предсказанье. К этому надо прибавить, что воздух под лестницей не имел в самом деле настолько целебных свойств, чтобы в один день восстановить силы ребёнка и развить его лёгкие до такой уже степени, что крик его мог кого-нибудь обеспокоить. Вернее всего дело заключалось в желании удалить беспокойных родителей.

Месяц спустя швейцара потребовали в казармы; в тот же вечер всем стало известно, что его вместе с полком отправляют в поход.

Перед разлукой супруги снова сблизились; на проводах много было пролито слёз и ещё больше пива.

Но ушёл муж – и снова начались мытарства по отысканию места. Теперь только труднее было; с ребёнком Анну никто почти не хотел брать. Так с горем пополам протянулся год.

Анну вызвали однажды в казармы, объявили, что муж убит, и выдали ей вдовий паспорт.

Обстоятельства её, как каждый легко себе представит, нисколько от этого не улучшились. Выпадали дни, когда не на что было купить селёдки и куска хлеба для себя и для мальчика; если б не добрые люди, совавшие иногда ломоть или картошку, мальчик наверное бы зачах и преждевременно умер от истощения. Судьба наконец сжалилась над Анной. Благодаря участию соотечественницы Варвары она поступила прачкой к хозяевам пробочной фабрики, помещавшейся на Чёрной речке.

Здесь действительно можно было вздохнуть свободнее. Здесь мальчик никому не мешал; он мог всюду следовать за матерью и цепляться за её подол, сколько было душе угодно.

Особенно хорошо было летом, когда под вечер деятельность фабрики останавливалась, шум умолкал, рабочий люд расходился, оставались только женщины, служившие у хозяев. Утомлённые работой и дневным жаром, женщины спускались на плот, усаживались по скамейкам, и начиналась на досуге нескончаемая болтовня, приправляемая прибаутками и смехом.

В увлечении беседы редкая из присутствующих замечала, как прибрежные ветлы постепенно окутывались тенью и в то же время всё ярче и ярче разгорался закат; как нежданно вырывался из-за угла соседней дачи косой луч солнца; как внезапно охваченные им макушки вётел и края заборов отражались вместе с облаком в уснувшей воде и как, одновременно с этим, над водою и в тёплом воздухе появлялись беспокойно движущиеся сверху вниз полчища комаров, обещавшие такую же хорошую погоду и на завтрашний день.

Время это было бесспорно лучшим в жизни мальчика – тогда ещё не гуттаперчевого, но обыкновенного, какими бывают все мальчики. Сколько раз потом рассказывал он о Чёрной речке клоуну Эдвардсу. Но Петя говорил скоро и с увлеченьем; Эдвардс едва понимал по-русски; отсюда выходил всегда целый ряд недоразумений. Думая, что мальчик рассказывает ему о каком-то волшебном сне, и не зная, что отвечать ему, Эдвардс ограничивался тем обыкновенно, что ласково проводил ему ладонью по волосам снизу вверх и добродушно посмеивался.

И так Анне жилось изрядно; но прошёл год, другой, и вдруг, совершенно опять неожиданно, объявила она, что выходит замуж. «Как? Что? За кого?» – послышалось с разных сторон. На этот раз жених оказался подмастерьем из портных. Каким образом, где сделано было знакомство, – никто не знал. Все окончательно только ахнули, увидев жениха – человека ростом с наперсток, съёженного, с лицом жёлтым, как испечённая луковица, притом ещё прихрамывающего на левую ногу, – ну, словом, как говорится, совершенного михрютку.

Никто решительно ничего не понимал. Всех меньше, конечно, мог понять Петя. Он горько плакал, когда его уводили с Чёрной речки, и ещё громче зарыдал на свадьбе матери, когда в конце пирушки один из гостей ухватил отчима за галстук и начал душить его, между тем как мать с криком бросилась разнимать их.

Не прошло нескольких дней, и наступила уже очередь Анны пожалеть о торопливости связать себя брачными узами. Но дело было сделано; каяться было поздно. Портной проводил день в мастерской; к вечеру только возвращался он в свою каморку, сопровождаемый всегда приятелями, в числе которых лучшим другом был тот, который собирался задушить его на свадьбе. Каждый приносил поочередно водки, и начиналась попойка, оканчивавшаяся обыкновенно свалкой. Тут доставалось всегда Анне, попадало также мимоходом на долю мальчика. Сущая была каторга! Худшим для Анны было то, что муж почему-то невзлюбил Петю; он косил на него с первого дня; при каждом случае он изловчался зацепить его и, как только напивался, грозил утопить его в проруби.

Так как портной пропадал по нескольку дней сряду, деньги все пропивались и не на что было купить хлеба, Анна, для прокормления себя и ребёнка, ходила на подённую работу. На это время поручала она мальчика старушке, жившей в одном с нею доме; летом старуха продавала яблоки, зимою торговала на Сенной варёным картофелем, тщательно прикрывая чугунный горшок тряпкой и усаживаясь на нём с большим удобством, когда на дворе было слишком холодно. Она всюду таскала Петю, который полюбил её и называл бабушкой.

По прошествии нескольких месяцев муж Анны совсем пропал; одни говорили – видели его в Кронштадте; другие уверяли, что он тайно обменял паспорт и переселился на жительство в Шлиссельбург, или «Шлюшино», как чаще выражались.

Вместо того чтобы свободнее вздохнуть, Анна окончательно тогда замоталась. Она сделалась какою-то шальною, лицо её осунулось, в глазах явилось беспокойство, грудь впала, сама она страшно исхудала; к жалкому её виду надо ещё то прибавить, что вся она обносилась; нечего было ни надевать, ни закладывать; её покрывали одни лохмотья. Наконец, однажды и она вдруг исчезла. Случайно дознались, что полиция подняла её на улице в обессиленном от голода состоянии. Её свезли в больницу. Соотечественница её, прачка Варвара, навестив её раз, сообщила знакомым, что Анна перестала узнавать знакомых и не сегодня-завтра отдаст богу душу.

Так и случилось.

В числе воспоминаний Пети остался также день похорон матери. В последнее время он мало с ней виделся и потому отвык несколько; он жалел её, однако ж, и плакал, – хотя, надо сказать, больше плакал от холода. Было суровое январское утро; с низменного пасмурного неба сыпался мелкий сухой снег; подгоняемый порывами ветра, он колол лицо, как иголками, и волнами убегал по мёрзлой дороге.

Петя, следуя за гробом между бабушкой и прачкой Варварой, чувствовал, как нестерпимо щемят пальцы на руках и на ногах; ему, между прочим, и без того было трудно поспевать за спутницами; одежда на нём случайно была подобрана: случайны были сапоги, в которых ноги его болтались свободно, как в лодках; случайным был кафтанишко, которого нельзя было бы надеть – если б не подняли ему фалды и не приткнули их за пояс, случайной была шапка, выпрошенная у дворника; она поминутно сползала на глаза и мешала Пете видеть дорогу. Ознакомясь потом близко с усталостью ног и спины, он всё-таки помнил, как уходился тогда, провожая покойницу.

На обратном пути с кладбища бабушка и Варвара долго толковали о том, куда теперь деть мальчика. Он, конечно, солдатский сын, и надо сделать ему определенье по закону, куда следует; но как это сделать? К кому надо обратиться? Кто, наконец, станет бегать и хлопотать? На это могли утвердительно ответить только досужие и притом практические люди. Мальчик продолжал жить, треплясь по разным углам и старухам. И неизвестно, чем бы разрешилась судьба мальчика, если б снова не вступилась прачка Варвара.

III

Заглядывая к «бабушке» и встречая у неё мальчика, Варвара брала его иногда на несколько дней к себе.

Жила она на Моховой улице в подвальном этаже, на втором дворе большого дома. На том же дворе, только выше, помещалось несколько человек из труппы соседнего цирка; они занимали ряд комнат, соединявшихся тёмным боковым коридором. Варвара знала всех очень хорошо, так как постоянно стирала у них бельё. Подымаясь к ним, она часто таскала с собою Петю. Всем была известна его история: все знали, что он круглый сирота, без роду и племени. В разговорах Варвара не раз выражала мысль, что вот бы хорошо было, кабы кто-нибудь из господ сжалился и взял сироту в обученье. Никто, однако, не решался; всем, по-видимому, довольно было своих забот. Одно только лицо не говорило ни да ни нет. По временам лицо это пристально даже посматривало на мальчика. Это был акробат Беккер.

Надо полагать, между ним и Варварой велись одновременно какие-нибудь тайные и более ясные переговоры по этому предмету, потому что однажды, подкараулив, когда все господа ушли на репетицию и в квартире оставался только Беккер, Варвара спешно повела Петю наверх и прямо вошла с ним в комнату акробата.

Беккер точно поджидал кого-то. Он сидел на стуле, покуривая из фарфоровой трубки с выгнутым чубуком, увешанным кисточками; на голове его красовалась плоская, шитая бисером шапочка, сдвинутая набок; на столе перед ним стояли три бутылки пива – две пустые, одна только что начатая.

Раздутое лицо акробата и его шея, толстая как у быка, были красны; самоуверенный вид и осанка не оставляли сомнения, что Беккер даже здесь, у себя дома, был весь исполнен сознанием своей красоты. Товарищи, очевидно, трунили над ним только из зависти!

По привычке охорашиваться перед публикой, он принял позу даже при виде прачки.

– Ну вот, Карл Богданович… вот мальчик!.. – проговорила Варвара, выдвигая вперёд Петю.

Надо заметить, весь разговор происходил на странном каком-то языке. Варвара коверкала слова, произнося их на чухонский лад; Беккер скорее мычал, чем говорил, отыскивая русские слова, выходившие у него не то немецкими, не то совершенно неизвестного происхождения.

Тем не менее они понимали друг друга.

– Хорошо, – произнес акробат, – но я так не можно; надо раздевать малшик…

Петя до сих пор стоял неподвижно, робко поглядывая на Беккера; с последним словом он откинулся назад и крепко ухватился за юбку прачки. Но когда Беккер повторил своё требование и Варвара, повернув мальчика к себе лицом, принялась раздевать его, Петя судорожно ухватился за неё руками, начал кричать и биться, как цыплёнок под ножом повара.

– Чего ты? Экой, право, глупенький! Чего испугался? Разденься, батюшка, разденься… ничего… смотри ты, глупый какой! – повторяла прачка, стараясь раскрыть пальцы мальчика и в то же время спешно расстёгивая пуговицы на его панталонах.

Но мальчик решительно не давался; объятый почему-то страхом, он вертелся, как вьюн, корчился, тянулся к полу, наполняя всю квартиру криками.

Карл Богданович потерял терпенье. Положив на стол трубку, он подошёл к мальчику и, не обращая внимания на то, что тот стал ещё сильнее барахтаться, быстро обхватил его руками. Петя не успел очнуться, как уже почувствовал себя крепко сжатым между толстыми коленами акробата. Последний в один миг снял с него рубашку и панталоны; после этого он поднял его, как соломинку, и, уложив голого поперёк колен, принялся ощупывать ему грудь и бока, нажимая большим пальцем на те места, которые казались ему не сразу удовлетворительными, и посылая шлепок всякий раз, как мальчик корчился, мешая ему продолжать операцию.

Прачке было жаль Петю: Карл Богданович очень уж что-то сильно нажимал и тискал; но, с другой стороны, она боялась вступиться, так как сама привела мальчика и акробат обещал взять его на воспитанье в случае, когда он окажется пригодным. Стоя перед мальчиком, она торопливо утирала ему слёзы, уговаривая не бояться, убеждая, что Карл Богданович ничего худого не сделает, – только посмотрит!..

Но когда акробат неожиданно поставил мальчика на колена, повернул его к себе спиною и начал выгибать ему назад плечи, снова надавливая пальцами между лопатками, когда голая худенькая грудь ребёнка вдруг выпучилась ребром вперёд, голова его опрокинулась назад и весь он как бы замер от боли и ужаса, – Варвара не могла уже выдержать; она бросилась отнимать его. Прежде, однако ж, чем успела она это сделать, Беккер передал ей Петю, который тотчас же очнулся и только продолжал дрожать, захлебываясь от слёз.

– Полно, батюшка, полно! Видишь, ничего с тобою не сделали!.. Карл Богданович хотел только поглядеть тебя… – повторяла прачка, стараясь всячески обласкать ребёнка.

Она взглянула украдкой на Беккера; тот кивнул головою и налил новый стакан пива.

Два дня спустя прачке надо уже было пустить в дело хитрость, когда пришлось окончательно передавать мальчика Беккеру. Тут не подействовали ни новые ситцевые рубашки, купленные Варварой на собственные деньги, ни мятные пряники, не убеждения, ни ласки. Петя боялся кричать, так как передача происходила в знакомой нам комнате; он крепко припадал заплаканным лицом к подолу прачки и отчаянно, как потерянный, цеплялся за её руки каждый раз, когда она делала шаг к дверям с тем, чтобы оставить его одного с Карлом Богдановичем.

Наконец всё это надоело акробату. Он ухватил мальчика за ворот, оторвал его от юбки Варвары и, как только дверь за нею захлопнулась, поставил его перед собою и велел ему смотреть себе прямо в глаза.

Петя продолжал трястись, как в лихорадке; черты его худенького, болезненного лица как-то съёживались; в них проступало что-то жалобное, хилое, как у старичка.

Беккер взял его за подбородок, повернул к себе лицом и повторил приказание.

– Ну, малшик, слуш, – сказал он, грозя указательным пальцем перед носом Пети, – когда ты хочу там… (он указал на дверь), – то будет тут!! (он указал несколько ниже спины), – und fest! und fest![63] – добавил он, выпуская его из рук и допивая оставшееся пиво.

В то же утро он повёл его в цирк. Там всё суетилось и торопливо укладывалось.

На другой день труппа со всем своим багажом, людьми и лошадьми перекочевывала на летний сезон в Ригу.

В первую минуту новость и разнообразие впечатлений скорее пугали Петю, чем пробуждали в нём любопытство. Он забился в угол и, как дикий зверёк, глядел оттуда, как мимо него бегали, перетаскивая неведомые ему предметы. Кое-кому бросилась в глаза белокурая головка незнакомого мальчика; но до того ли было! И все проходили мимо.

Последнее это обстоятельство несколько ободрило Петю; наметив глазами тот или другой угол, он уловлял минуту, когда подле никого не было, и скоро-скоро перебегал к намеченному месту.

Так постепенно достиг он конюшен. Батюшки, сколько было там лошадей. Спины их, лоснясь при свете газа, вытягивались рядами, терявшимися в сгущённой мгле, наполнявшей глубину конюшенных сводов; Петю особенно поразил вид нескольких лошадок, таких же почти маленьких, как он сам.

Все эти впечатления были так сильны, что ночью он несколько раз вскрикивал и просыпался; но, не слыша подле себя ничего, кроме густого храпенья своего хозяина, он снова засыпал.

В течение десяти дней, как труппа переезжала в Ригу, Петя был предоставлен самому себе. В вагоне его окружали теперь не совсем уже чужие люди; ко многим из них он успел присмотреться; многие были веселы, шутили, пели песни и не внушали ему страха. Нашлись даже такие, как клоун Эдвардс, который мимоходом всегда трепал его по щеке; раз даже одна из женщин дала ему ломтик апельсина. Словом, он начал понемногу привыкать, и было бы ему даже хорошо, если б взял его к себе кто-нибудь другой, только не Карл Богданович. К нему никак он не мог привыкнуть; при нём Петя мгновенно умолкал, весь как-то съёживался и думал о том только, как бы не заплакать.

Особенно тяжело стало ему, когда началось ученье. После первых опытов Беккер убедился, что не ошибся в мальчике; Петя был лёгок, как пух, и гибок в суставах; недоставало, конечно, силы в мускулах, чтобы управлять этими природными качествами; но беды в этом ещё не было. Беккер не сомневался, что сила приобретётся от упражнений. Он мог отчасти даже теперь убедиться в этом на питомце. Месяц спустя после того, как он каждое утро и вечер, посадив мальчика на пол, заставлял его пригибаться головою к ногам, Петя мог исполнять такой манёвр уже сам по себе, без помощи наставника. Несравненно труднее было ему перегибаться назад и касаться пятками затылка; мало-помалу он, однако ж, и к этому стал привыкать. Он ловко также начинал прыгать с разбегу через стул; но только, когда после прыжка Беккер требовал, чтобы воспитанник, перескочив на другую сторону стула, падал не на ноги, а на руки, оставляя ноги в воздухе, – последнее редко удавалось; Петя летел кувырком, падал на лицо или на голову, рискуя свихнуть себе шею.

Неудача или ушиб составляли, впрочем, половину горя; другая половина, более веская, заключалась в тузах, которыми всякий раз наделял его Беккер, забывавший, что упражнениями такого рода он скорее мог содействовать к развитию собственных мускулов, которые и без того были у него в надёжном порядке.

Мускулы мальчика оставались по-прежнему тощими. Они, очевидно, требовали усиленного подкрепления.

В комнату, занимаемую Беккером, принесена была двойная раздвижная лестница; поперёк её перекладин, на некоторой высоте от пола, укладывалась горизонтально палка. По команде Беккера Петя должен был с разбегу ухватиться руками за палку и затем оставаться таким образом на весу, сначала пять минут, потом десять, – и так каждый день по нескольку приёмов. Разнообразие состояло в том, что иногда приходилось просто держать себя на весу, а иногда, придерживаясь руками к палке, следовало опрокидываться назад всем туловищем и пропускать ноги между палкой и головою. Цель упражнения состояла в том, чтобы прицепиться концами носков к палке, неожиданно выпустить руки и оставаться висящим на одних носках. Трудность главным образом заключалась в том, чтобы в то время, как ноги были наверху, а голова внизу, – лицо должно было сохранять самое приятное, смеющееся выражение; последнее делалось в видах хорошего впечатления на публику, которая ни под каким видом не должна была подозревать трудности при напряжении мускулов, боли в суставах плеч и судорожного сжимания в груди.

Достижение таких результатов сопровождалось часто таким раздирающим детским визгом, такими криками, что товарищи Беккера врывались в его комнату и отнимали из рук его мальчика.

Начиналась брань и ссора, – после чего Пете приходилось иногда ещё хуже. Иногда, впрочем, такое постороннее вмешательство оканчивалось более миролюбивым образом.

Так было, когда приходил клоун Эдвардс. Он обыкновенно улаживал дело закуской и пивом. В следовавшей затем товарищеской беседе Эдвардс старался всякий раз доказать, что метод обучения Беккера никуда не годится, что страхом и побоями ничего не возьмёшь не только с детьми, но даже при обучении собак и обезьян; что страх внушает несомненно робость, а робость – первый враг гимнаста, потому что отымает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать шею или перебить позвонки на спине.

В пример приводился часто акробат Ризлей, который так напугал собственных детей перед представленьем, что, когда пришлось подбросить их ногами на воздух, – дети раза два перекувыркнулись в пространстве, да тут же прямёхонько и шлепнулись на пол.

– Бросились подымать, – подхватывал Эдвардс, делая выразительные жесты, – подняли, глядь, оба fertig![64] готовы! У обоих дух вон! Дурак Ризлей потом застрелился с горя, – да что ж из этого? Детей своих всё-таки не воскресил: fertig! fertig!..

И странное дело: каждый раз как Эдвардс, разгорячённый беседой и пивом, принимался тут же показывать, как надо делать ту или другую штуку, Петя исполнял упражнение с большей ловкостью и охотой.

В труппе все уже знали воспитанника Беккера. В последнее время он добыл ему из гардероба костюм клоуна и, набеливая ему лицо, нашлепывая румянами два клякса на щеках, выводил его во время представленья на арену; иногда, для пробы, Беккер неожиданно подымал ему ноги, заставляя его пробежать на руках по песку. Петя напрягал тогда все свои силы; но часто они изменяли ему; пробежав на руках некоторое пространство, он вдруг ослабевал в плечах и тыкался головою в песок, – чем пробуждал всегда весёлый смех в зрителях.

Под руководством Эдвардса он сделал бы, без сомнения, больше успехов; в руках Беккера дальнейшее развитие очевидно замедлялось. Петя продолжал бояться своего наставника, как в первый день. К этому начинало примешиваться другое чувство, которого не мог он истолковать, но которое постепенно росло в нём, стесняло ему мысли и чувства, заставляя горько плакать по ночам, когда, лежа на тюфячке, прислушивался он к храпенью акробата.

И ничего, ничего Беккер не делал, чтобы сколько-нибудь привязать к себе мальчика. Даже в тех случаях, когда мальчику удавалась какая-нибудь штука, Беккер никогда не обращался к нему с ласковым словом; он ограничивался тем, что снисходительно поглядывал на него с высоты своего громадного туловища.

Прожив с Петей несколько месяцев, он точно взял его накануне. Завиваясь тщательно каждый день у парикмахера цирка, Беккеру, по-видимому, всё равно было, что из двух рубашек, подаренных мальчику прачкой Варварой, – оставались лохмотья, что бельё на теле мальчика носилось иногда без перемены по две недели, что шея его и уши были не вымыты, а сапожишки просили каши и черпали уличную грязь и воду. Товарищи акробата, и более других Эдвардс, часто укоряли его в том; в ответ Беккер нетерпеливо посвистывал и щёлкал хлыстиком по панталонам.

Он не переставал учить Петю, продолжая наказывать каждый раз, как выходило что-нибудь неладно. Он хуже этого делал.

Раз, по возвращении труппы уже в Петербург, Эдвардс подарил Пете щенка. Мальчик был в восторге; он носился с подарком по конюшне и коридорам, всем его показывал и то и дело учащённо целовал его в мокрую розовую мордочку.

Беккер, раздосадованный во время представленья тем, что его публика не вызвала, возвращался во внутренний коридор; увидев щенка в руках Пети, он вырвал его и носком башмака бросил в сторону; щенок ударился головкой в соседнюю стену и тут же упал, вытянув лапки.

Петя зарыдал и бросился к Эдвардсу, выходившему в эту минуту из уборной.

Беккер, раздражённый окончательно тем, что вокруг послышалась брань, одним движеньем оттолкнул Петю от Эдвардса и дал ему с размаху пощёчину.

– Schwein![65] Швынья!.. тьфу!.. – сказал Эдвардс, отплевываясь с негодованием.

Но что уж дальше рассказывать!

Несмотря на лёгкость и гибкость, Петя был, как мы сказали выше, не столько гуттаперчевым, сколько несчастным мальчиком.

IV

Детские комнаты в доме графа Листомирова располагались на южную сторону и выходили в сад. Чудное было помещение! Каждый раз, как солнце было на небе, лучи его с утра до заката проходили в окна; в нижней только части окна завешивались голубыми тафтяными занавесками для предохранения детского зрения от излишнего света. С тою же целью по всем комнатам разостлан был ковёр также голубого цвета и стены оклеены были не слишком светлыми обоями.

В одной из комнат вся нижняя часть стен была буквально заставлена игрушками; они группировались тем разнообразнее и живописнее, что у каждого из детей было своё особое отделение.

Пёстрые английские раскрашенные тетрадки и книжки, кроватки с куклами, картинки, комоды, маленькие кухни, фарфоровые сервизы, овечки и собачки на катушках – обозначали владения девочек; столы с оловянными солдатами, картонная тройка серых коней, с глазами страшно выпученными, увешанная бубенчиками и запряжённая в коляску, большой белый козёл, казак верхом, барабан и медная труба, звуки которой приводили всегда в отчаяние англичанку мисс Блике, – обозначали владения мужского пола. Комната эта так и называлась «игральной».

Рядом была учебная; дальше спальная, окна которой всегда были закрыты занавесами, приподнимавшимися там только, где вертелась вентиляционная звезда, очищавшая воздух. Из неё, не подвергая себя резкой перемене воздуха, можно было прямо пройти в уборную, выстланную также ковром, но обшитую в нижней её части клеёнкой; с одной стороны находился большой умывальный мраморный стол, уставленный крупным английским фаянсом; дальше блистали белизною две ванны с медными кранами, изображавшими лебединые головки; подле возвышалась голландская печь с изразцовым шкапом, постоянно наполненным согревающимися полотенцами. Ближе, по клеенчатой стене, висел на тесёмках целый ряд маленьких и крупных губок, которыми мисс Блике каждое утро и вечер обмывала с головы до ног детей, наводя красноту на их нежное тело.

В среду, на масленице, в игральной комнате было особенно весело. Её наполняли восторженные детские крики. Мудрёного нет; вот что было здесь между прочим сказано: «Деточки, вы с самого начала масленицы были послушны и милы; сегодня у нас среда, если вы будете так продолжать, – вас в пятницу вечером возьмут в цирк!»

Слова эти были произнесены тётей Соней, – сестрой графини Листомировой – девушкой лет тридцати пяти, сильной брюнеткой, с пробивающимися усиками, но прекрасными восточными глазами, необыкновенной доброты и мягкости; она постоянно носила чёрное платье, думая этим хоть сколько-нибудь скрыть полноту, начинавшую ей надоедать. Тётя Соня жила у сестры и посвятила жизнь её детям, которых любила всем запасом чувств, не имевших случая израсходоваться и накопившихся с избытком в её сердце.

Не успела она проговорить своё обещанье, как дети, слушавшие сначала очень внимательно, бросились со всех ног осаждать её; кто цеплялся за её платье, кто усиливался влезть на её колена, кто успел обхватить её шею и осыпал лицо поцелуями; осада сопровождалась такими шумными овациями, такими криками радости, что мисс Блике вошла в одну дверь, в другую вбежала молодая швейцарка, приглашённая в дом как учительница музыки для старшей дочери; за ними показалась кормилица, державшая новорождённого, укутанного в одеяло с ниспадавшими до полу кружевными обшивками.

– What is going on here?..[66] – удивлённо осведомилась мисс Блике.

Она представляла из себя чопорную высокую даму с непомерно выдающеюся грудью, красными щеками, как бы закапанными сургучом, и красною шеей свекловичного оттенка.

Тётя Соня объяснила вошедшим причину радости.

Раздались опять возгласы, опять крики, сопровождаемые прыжками, пируэтами и другими более или менее выразительными изъявлениями радости. В этом порыве детской весёлости всех больше удивил Паф – пятилетний мальчик, единственная мужская отрасль фамилии Листомировых; мальчик был всегда таким тяжёлым и апатическим, но тут, под впечатлением рассказов и того, что его ожидало в цирке, – он вдруг бросился на четвереньки, поднял левую ногу и, страшно закручивая язык на щёку, поглядывая на присутствующих своими киргизскими глазками, – принялся изображать клоуна.

– Мисс Блике! – подымите его, подымите скорее, – ему кровь бросится в голову! – проговорила тётя Соня.

Новые крики, новое скаканье вокруг Пафа, который ни за что не хотел вставать и упорно подымал то одну ногу, то другую.

– Дети, дети… довольно! Вы, кажется, не хотите больше быть умными… Не хотите слушать, – говорила тётя Соня, досадовавшая главным образом за то, что не умела сердиться. Ну, не могла она этого сделать – не могла решительно!

Она обожала «своих детей», как сама выражалась. Действительно, надо сказать, дети были очень милы.

Старшей девочке, Верочке, было уже восемь лет; за нею шла шестилетняя Зина, мальчику было, как сказано, – пять. Его окрестили Павлом; но мальчик получал одно за другим различные прозвища: Бёби, Пузырь, Бутуз, Булка и, наконец, Паф – имя, которое так и осталось. Мальчик был пухлый, коротенький, с рыхлым белым телом, как сметана, крайне флегматического, невозмутимого нрава, с шарообразною головою и круглым лицом, на котором единственною заметною чертою были маленькие киргизские глазки, раскрывавшиеся вполне, когда подавалось кушанье или говорилось о еде. Глазки, смотревшие вообще сонливо, проявляли также оживленье и беспокойство по утрам и вечером, когда мисс Блике брала Пафа за руку, уводила его в уборную, раздевала его донага и, поставив на клеёнку, принималась энергически его мыть огромной губкой, обильно напитанной водою; когда мисс Блике при окончании такой операции возлагала губку на голову мальчика и, крепко нажав губку, пускала струи воды по телу, превращавшемуся тотчас же из белого в розовое, – глазки Пафа не только суживались, но пропускали потоки слёз, и вместе с тем раздавался из груди его тоненький-тоненький писк, не имевший ничего раздражённого, но походивший скорее на писк кукол, которых заставляют кричать, нажимая им живот. Этим невинным писком, впрочем, все и оканчивалось. С исчезновением губки Паф умолкал мгновенно, и уже потом мисс Блике могла обтирать его сколько угодно согретым шершавым полотенцем, могла завёртывать ему голову, могла мять и теребить его, – Паф выказывал так же мало сопротивления, как кусок сдобного теста в руках пекаря. Он часто даже засыпал между тёплыми шершавыми полотенцами, прежде чем мисс Блике успевала уложить его в постель, обтянутую вокруг сеткой и завешенную кисейным пологом с голубым бантом на маковке.

Нельзя сказать, чтобы мальчик этот был особенно интересен; но нельзя было не остановиться на нём, так как он представлял теперь единственную мужскую отрасль фамилии графов Листомировых и, как справедливо иногда замечал его отец, задумчиво глядя вдаль и меланхолически свешивая голову набок: «Мог – кто знает? – мог играть в будущем видную роль в отечестве?!»

Предрешать будущее вообще трудно, но, как бы там ни было, с той минуты, как обещано было представленье в цирке, старшая дочь, Верочка, вся превратилась во внимание и зорко следила за поведением сестры и брата.

Едва-едва начинался между ними признак разлада, – она быстро к ним подбегала, оглядываясь в то же время на величавую мисс Блике, принималась скоро-скоро шептать что-то Зизи и Пафу, и, поочередно целуя то того, то другую, успевала всегда водворить между ними мир и согласие.

Эта Верочка была во всех отношениях прелестная девочка; тоненькая, нежная и вместе с тем свежая, как только что снесённое яичко, с голубыми жилками на висках и шее, с лёгким румянцем на щеках и большими серо-голубыми глазами, смотревшими из-под длинных ресниц как-то всегда прямо, не по летам внимательно; но лучшим украшением Верочки были её волосы пепельного цвета, мягкие, как тончайший шёлк, и такие густые, что мисс Блике долго билась по утрам, прежде чем могла привести их в должный порядок. Паф мог, конечно, быть любимцем отца и матери, как будущий единственный представитель именитого рода, – но Верочка, можно сказать, была любимицей всех родных, знакомых и даже прислуги; помимо её миловидности, её любили за необыкновенную кротость нрава, редкое отсутствие капризов, приветливость, доброту и какую-то особенную чуткость и понятливость. Ещё четырех лет она с самым серьёзным видом входила в гостиную и, сколько бы ни было посторонних лиц, прямо и весело шла к каждому, давала руку и подставляла щёку. К ней даже особенно как-то относились, чем к другим детям. Вопреки давно принятому обычаю в семье графов Листомировых давать различные сокращённые и более или менее фантастические прозвища детям, Верочку иначе не называли, как её настоящим именем. Верочка была – Верочкой и осталась.

Что говорить, у неё, как у всякого смертного, были свои слабости, вернее, была одна слабость; но и она как бы скорее служила гармоническим дополнением её характеру и наружности. Слабость Верочки, заключавшаяся в сочинении басен и сказок, проявилась первый раз, как ей минул шестой год. Войдя однажды в гостиную, она при всех неожиданно объявила, что сочинила маленькую басню и тут же, нимало не смущаясь, с самым убеждённым видом принялась рассказывать историю про волка и мальчика, делая очевидные усилия, чтобы некоторые слова выходили в рифму. С тех пор одна басня сменяла другую и, несмотря на запрещение графа и графини возбуждать рассказами сказок воображение и без того уже впечатлительной и нервной девочки, Верочка продолжала делать свои импровизации. Мисс Блике не раз должна была ночью приподыматься с постели, заслышав какой-то странный шёпот, исходивший из-под кисейного полога над постелью Верочки. Убедившись, что девочка, вместо того чтоб спать, произносит какие-то непонятные слова, англичанка делала ей строгий выговор, приказывая заснуть немедленно, – приказание, которое Верочка тотчас же исполняла со свойственной ей кротостью.

Словом, это была та самая Верочка, которая, вбежав как-то в гостиную и застав там сидевшего с матерью известного нашего поэта Тютчева, ни за что не хотела согласиться, что седой этот старичок мог сочинять стихи; напрасно уверяли мать и сам Тютчев, – Верочка стояла на своём; поглядывая недоверчиво на старика своими большими голубыми глазами, она повторяла:

– Нет, мама, это не может быть!..

Заметив наконец, что мать начинает сердиться, Верочка взглянула ей робко в лицо и проговорила сквозь слёзы:

– Я думала, мама, что стихи сочиняют только ангелы…

С самой среды, когда обещано было представленье в цирке, до четверга благодаря нежной заботливости Верочки, её уменью развлекать сестру и брата оба вели себя самым примерным образом. Особенно трудно было справиться с Зизи – девочкой болезненной, заморённой лекарствами, в числе которых тресковый жир играл видную роль и служил всегда поводом к истерическим рыданьям и капризам.

В четверг на масленице тётя Соня вошла в игральную комнату. Она объявила, что, так как дети были умны, она проездом в город желает купить им игрушек.

Радостные восклицания и звонкие поцелуи опять наполнили комнату. Паф также оживился и заморгал своими киргизскими глазками.

– Ну, хорошо, хорошо, – сказала тётя Соня, – все будет по-вашему, тебе, Верочка, рабочий ящик, – ты знаешь, папа и мама не позволяют тебе читать книг; тебе, Зизи, куклу…

– Которая бы кричала! – воскликнула Зизи.

– Которая бы кричала! – повторила тётя Соня. – Ну, а тебе, Паф, тебе что? Что ты хочешь?..

Паф задумался.

– Ну, говори же, что тебе купить?..

– Купи… купи собачку – только без блох!.. – добавил неожиданно Паф.

Единодушный хохот был ответом на такое желание. Смеялась тётя Соня, смеялась кормилица, смеялась даже чопорная мисс Блике, обратившаяся, впрочем, тотчас же к Зизи и Верочке, которые начали прыгать вокруг брата и, заливаясь смехом, принялись тормошить будущего представителя фамилии.

После этого все снова повисли на шее доброй тёти и докрасна зацеловали её шею и щёки.

– Ну, довольно, довольно, – с ласковой улыбкой произнесла тётя, – хорошо; я знаю, что вы меня любите; и я люблю вас очень… очень… очень!.. Итак, Паф, я куплю тебе собачку; будь только умён и послушен; она будет без блох!..

V

Наступила, наконец, так нетерпеливо ожидаемая пятница.

За четверть часа до завтрака тётя Соня вошла в «маленькую» столовую, так называемую для отличия её от большой, где давались иногда званые обеды. Ей сказали, что граф и графиня уже прошли туда из своих уборных.

Графиня сидела в больших креслах, придвинутых к столу, заставленному на одном конце серебряным чайным сервизом с шипевшим самоваром. Старый буфетчик, важный, как разжиревший банкир, но с кошачьими приёмами утончённого дипломата, тихо похаживал вокруг стола, поглядывая, всё ли на нём в порядке. Два другие лакея, похожие на членов английского парламента, вносили блюда, прикрытые серебряными крышками.

Граф задумчиво прогуливался в отдалении подле окон.

– Хорошо ли мы, однако, делаем, что посылаем детей в цирк? – произнесла графиня, обращаясь после первых приветствий к тёте Соне и в то же время украдкою поглядывая на мужа.

– Отчего же? – весело возразила тётя, усаживаясь подле самовара, – я смотрела афишку: сегодня не будет выстрелов, ничего такого, что бы могло испугать детей, – наши детки были, право, так милы… Нельзя же их не побаловать! К тому же удовольствие это было им обещано.

– Всё это так, – заметила графиня, снова поглядывая на мужа, который подошёл в эту минуту к столу и занял обычное своё место, – но я всегда боюсь этих зрелищ… Наши дети особенно так нервны, так впечатлительны…

Последнее замечание сопровождалось новым взглядом, направленным на графа. Графине, очевидно, хотелось знать мнение мужа, чтобы потом не вышло привычного заключения, что всё в доме творится без его совета и ведома.

Но граф и тут ничего не сказал.

Он вообще не любил терять праздных слов. Он принадлежал скорее к числу лиц думающих, мыслящих, – хотя, надо сказать, трудно было сделать заключение о точном характере его мыслей, так как он больше ограничивался намёками на различные идеи, чем на их развитие. При малейшем противоречии граф чаще всего останавливался даже на полумысли и как бы говорил самому себе: «Не стоит!» Он обыкновенно отходил в сторону, нервно пощипывая жиденькие усы и погружаясь в грустную задумчивость.

Задумчивое настроение графа согласовалось, впрочем, как нельзя больше с его внешним видом, замечательно длинным-длинным, как бы всегда расслабленным и чем-то недовольным. Он нарочно носил всегда панталоны из самого толстого трико, чтобы хоть сколько-нибудь скрыть худобу ног, – и напрасно это делал; по справедливости ему следовало бы даже гордиться худобою ног, так как она составляла одно из самых характерных, типических родовых отличий всех графов Листомировых.

Наружность графа дополнялась чертами его худощавого бледного лица, с носом, несколько сдвинутым на сторону, и большими дугообразными бровями, усиленно как-то подымавшимися на лбу, странно уходившем между сплюснутыми боками головы, большею частью склонённой набок.

Совершенно несправедливо говорили, будто граф тоскует от бездействия, от недостатка случая выказать свои способности. Случаи эти представлялись чуть ли ещё не в то время, когда ему минуло девятнадцать лет и дядя-посланник открыл перед ним дипломатическую карьеру. В жизни графа случаи блестящей карьеры искусно были расставлены, как версты по шоссейной дороге; – ничего только из этого не вышло.

На первых порах граф принимался как бы действовать и даже много говорил; но тут же нежданно умолкал и удалялся, очевидно чем-то неудовлетворённый. Мысли ли его были не поняты как следует или действия не оценены по справедливости, – только он переходил от одного счастливого случая к другому, не сделав себе в конце концов, что называется, карьеры, – если не считать, конечно, нескольких звёзд на груди и видного придворного чина.

Несправедливо было также мнение, что граф, всегда тоскующий и молчаливый в свете, был дома крайне взыскательный и даже деспот.

Граф был только аккуратен. Прирождённое это свойство доходило, правда, до педантизма, но, в сущности, было самого невинного характера. Граф требовал, чтобы каждая вещь в доме оставалась неприкосновенною на том месте, где была однажды положена; каждый мельчайший предмет имел свой определённый пункт. Если, например, мундштучок для пахитос, уложенный на столе параллельно с карандашом, отодвигался в сторону, граф тотчас же замечал это, и начинались расспросы; кто переставил? зачем? почему? и т. д.

Целый день ходил он по дому, задумчиво убирая то один предмет, то другой; время от времени прикасался он к электрическому звонку и, подозвав камердинера, молча указывал ему на те места, где, казалось ему, встречался беспорядок. Деспотом граф также не мог быть по той простой причине, что дома молчал столько же, сколько в свете. Даже в деловых семейных разговорах с женою он чаще всего ограничивался тремя словами: «Tu penses? Тu crois? Quelle idee!..»[67] – и только.

С высоты своих длинных ног и тощего длинного туловища граф постоянно смотрел тусклыми глазами в какой-то далёкий туманный горизонт и время от времени вздыхал, усиленно подымая на лбу то одну бровь, то другую. Меланхолия не покидала графа даже в тех случаях, когда главный управляющий над конторой вручал ему в конце каждого месяца значительные денежные суммы. Граф внимательно сосчитывал деньги, нетерпеливо всегда переворачивал бумажку, когда номер был кверху или книзу и не подходил с другими, запирал пачку в ящик, прятал ключ в карман и, приблизившись к окну, пощипывая усики, произносил всегда с грустью: «Ох-хо-хо-хо-хо!!» – после чего начинал снова расхаживать по дому, задумчиво убирая всё, что казалось ему лежащим неправильно.

Граф редко высказывался даже в тех случаях, когда дело касалось важных принципов и убеждений, всосанных, так сказать, с молоком. Не допуская, например, возможности быть за обедом иначе, как во фраке и белом галстуке, даже когда оставался вдвоём с женою, – и находя это необходимым потому, что это… это всегда поддерживает – именно поддерживает… – но что поддерживает, – это граф никогда не досказывал.

– Tu crois? Tu penses? Quelle idee!.. – Этими словами, произносимыми не то вопросительно, не то с пренебрежением, оканчивались обыкновенно все объяснения с женою и тётей Соней. После этого он отходил к окну, глядел в туманную даль и выпускал из груди несколько вздохов, – из чего жена и тётя Соня с огорчённым чувством заключали всегда, что граф не был согласен с их мнением.

Тогда обыкновенно наступала очередь тёти Сони утешать сестру – когда-то весьма красивую, весёлую женщину, но теперь убитую горем после потери четверых детей и страшно истощённую частыми родами, как вообще бывает с женами меланхоликов.

На больших булевских часах столовой пробило двенадцать.

С последним ударом граф придвинулся к столу, хотел как будто что-то сказать, но остановился, вздохнул и тоскливо приподнял сначала одну бровь, потом другую.

– Отчего же детей нет? – торопливо спросила графиня, поглядывая на мужа, потом на тётю Соню, – мисс Блике знает, что граф любит, чтобы дети всегда завтракали ровно в двенадцать часов; скажите мисс Блике, что завтрак давно готов! – обратилась она к буфетчику.

Но в эту самую минуту один из лакеев растворил настежь двери, и дети, сопровождаемые англичанкой и швейцаркой, вошли в столовую.

Завтрак прошёл, по обыкновению, очень чинно.

Расслабленные нервы графини не выносили шума. Граф вообще не любил, чтобы дети бросались на шею, громко играли и говорили; сильные изъявления каких бы то ни было чувств пробуждали в нём всегда неприятное ощущение внутреннего стеснения и неловкости.

На этот раз по крайней мере граф мог быть довольным. Зизи и Паф, предупреждённые Верочкой, не произнесли слова; Верочка не спускала глаз с сестры и брата; она заботливо предупреждала каждое их движение.

С окончанием завтрака мисс Блике сочла своею обязанностью заявить графине, что никогда ещё не видала она, чтобы дети вели себя так примерно, как в эти последние дни. Графиня возразила, что она уже слышала об этом от сестры и потому распорядилась, приказав взять к вечеру ложу в цирке.

При этом известии Верочка, так долго крепившаяся, не могла больше владеть собою. Соскочив со стула, она принялась обнимать графиню с такою силой, что на секунду совершенно заслонила её лицо своими пушистыми волосами; таким же порядком подбежала она к отцу, который тотчас же выпрямился и из предосторожности поспешил отвести левую руку, державшую мундштук с пахитоской. От отца Верочка перебежала к тёте Соне, и тут уже пошли поцелуи без разбору, и в глаза, в щёки, в подбородок, в нос – словом, всюду, где только губы девочки могли встретиться с лицом тётки. Зизи и Паф буквально проделали тот же манёвр, но только, надо сказать, – далеко не с таким воодушевлением.

Верочка между тем подошла к роялю, на котором лежали афишки; положив руку на одну из них, она обратила к матери голубые глаза свои и, вся замирая от нетерпения, проговорила нежно вопрошающим голосом:

– Мама… можно?.. Можно взять эту афишку?..

– Можно.

– Зизи! Паф! – восторженно крикнула Верочка, потрясая афишкой, – пойдёмте скорее!.. Я расскажу вам всё, что мы сегодня увидим в цирке; всё расскажу вам!.. Пойдёмте в наши комнаты!..

– Верочка!.. Верочка! – слабо, с укором, проговорила графиня.

Но Верочка уже не слышала; она неслась, преследуемая сестрою и братом, за которыми, пыхтя и отдуваясь, едва поспевала мисс Блике.

В игральной комнате, освещённой полным солнцем, стало ещё оживлённее.

На низеньком столе, освобождённом от игрушек, разложена была афишка.

Верочка настоятельно потребовала, чтобы все присутствующие: и тётя Соня, и мисс Блике, и учительница музыки, и кормилица, вошедшая с младенцем, – все решительно уселись вокруг стола. Несравненно труднее было усадить Зизи и Пафа, которые, толкая друг друга, нетерпеливо осаждали Верочку то с одного боку, то с другого, взбирались на табуреты, ложились на стол и влезали локтями чуть не на середину афишки. Наконец с помощью тёти и это уладилось.

Откинув назад пепельные свои волосы, вытянув шею и положив ладони на края афишки, Верочка торжественно приступила к чтению.

– Милая моя, – тихо произнесла тётя Соня, – зачем же ты читаешь нам, в каком цирке, в какой день, какого числа; всё это мы уже знаем; читай лучше дальше: в чём будет заключаться представленье.

– Нет уж, душечка тётя; нет уж, ты только не мешай мне, – убедительно и с необыкновенною живостью перебила Верочка, – ангельчик тётя, не мешай!.. Уж я всё прочту… всё, всё… что тут напечатано… Ну, слушайте: «Парфорсное упражнение на неосёдланной лошади. Исполнит девица…» Тётя, что такое парфорсное?

– Это… это… Вероятно, что-нибудь очень интересное… Сегодня сами увидите! – сказала тётя, стараясь выйти из затруднения.

– Ну, хорошо, хорошо… Теперь все слушайте; дальше вот что: «Эквилибристические упражнения на воздушной трапеции…» Это, тётя, что же такое трапеция?.. Как это будет? – спросила Верочка, отрываясь от афишки.

– Как будет? – нетерпеливо подхватила Зизи.

– Как? – произнёс в свою очередь Паф, посматривая на тётю киргизскими глазками.

– Зачем же я буду всё это вам рассказывать! Не лучше ли будет, когда сами вы увидите…

Затруднение тёти возрастало; она даже несколько покраснела.

Верочка снова откинула назад волосы, наклонилась к афишке и прочла с особенным жаром:

– «Гуттаперчевый мальчик. Воздушные упражнения на конце шеста вышиною в шесть аршин!» Нет, душечка тётя, это уж ты нам расскажешь! Это уж расскажешь!.. Какой же это мальчик? Он настоящий? живой?.. Что такое: гуттаперчевый?

– Вероятно, его так называют потому, что он очень гибкий… наконец, вы это увидите…

– Нет, нет, расскажи теперь, расскажи, как это он будет делать на воздухе и на шесте?.. Как это он будет делать?..

– Как будет он делать? – подхватила Зизи.

– Делать? – коротко осведомился Паф, открывая рот.

– Деточки, вы у меня спрашиваете слишком уж много… Я, право, ничего не могу вам объяснить. Сегодня вечером всё это будет перед вашими глазами. Верочка, ты бы продолжала; ну, что ж дальше?..

Но дальнейшее чтение не сопровождалось уже такою живостью; интерес заметно ослаб; он весь сосредоточивался теперь на гуттаперчевом мальчике; гуттаперчевый мальчик сделался предметом разговоров, различных предположений и даже спора.

Зизи и Паф не хотели даже слушать продолжение того, что было дальше на афишке; они оставили свои табуреты и принялись шумно играть, представляя, как будет действовать гуттаперчевый мальчик. Паф снова становился на четвереньки, подымал, как клоун, левую ногу и, усиленно пригибая язык к щеке, посматривал на всех своими киргизскими глазками – что всякий раз вызывало восклицание у тёти Сони, боявшейся, чтоб кровь не бросилась ему в голову.

Торопливо дочитав афишку, Верочка присоединилась к сестре и брату.

Никогда ещё не было так весело в игральной комнате.

Солнце, склоняясь к крышам соседних флигелей за садом, освещало группу играющих детей, освещало их радостные, весёлые, раскрасневшиеся лица, играло на разбросанных повсюду пёстрых игрушках, скользило по мягкому ковру, наполняло всю комнату мягким, тёплым светом. Всё, казалось, здесь радовалось и ликовало.

Тётя Соня долго не могла оторваться от своего места. Склонив голову на ладонь, она молча, не делая уже никаких замечаний, смотрела на детей, и кроткая, хотя задумчивая улыбка не покидала её доброго лица. Давно уже оставила она мечты о себе самой; давно примирилась с неудачами жизни. И прежние мечты свои, и ум, и сердце – всё это отдала она детям, так весело играющим в этой комнате, и счастлива она была их безмятежным счастьем…

Вдруг показалось ей, как будто в комнате стемнело. Обернувшись к окну, она увидела, что небо заслонилось большой серой тучей и мимо окон полетели пушистые снежные хлопья. Не прошло минуты, из-за снега ничего уже нельзя было видеть; метель ходила по всему саду, скрывая ближайшие деревья.

Первое чувство тёти Сони – было опасение, чтобы погода не помешала исполнить обещания, данного детям. Такое же чувство, вероятно, овладело и Верочкой, потому что она мгновенно подбежала к тёте и, пристально поглядывая ей в глаза, спросила:

– Это ничего, тётя?.. Мы в цирк поедем?..

– Ну, конечно… конечно! – поспешила успокоить тётя, целуя Верочку в голову и обращая глаза к Зизи и Пафу, которые вдруг перестали играть.

Но уже с этой минуты в миловидных чертах Верочки явно стало проступать больше внутреннего беспокойства, чем беззаботной весёлости. Она поминутно заглядывала в окно, переходила из комнаты в другую, расспрашивая у каждого входившего о том, долго ли может продолжаться такая метель и может ли быть, чтобы она не утихла во весь вечер. Каждый раз, как тётя Соня выходила из детских комнат и спустя несколько времени возвращалась назад, она всегда встречалась с голубыми глазами племянницы; глаза эти пытливо, беспокойно допрашивали и как бы говорили ей: «Ты, тётя, ты ничего, я знаю; а вот что там будет, что папа и мама говорят…»

Худенькая Зизи и неповоротливый Паф были гораздо доверчивее: они также высказывали беспокойство, но оно было совсем другого рода. Перебегая от одних часов к другим и часто влезая на стулья, чтобы лучше видеть, они поминутно приставали к тёте и мисс Блике, упрашивая их показать им, сколько времени на их собственных часах. Каждый входивший встречаем был тем же вопросом:

– Который час?

– Пятый в начале.

– А скоро будет семь?

– Скоро: подождите немножко.

Детский обед прошёл в расспросах о том, какая погода и который час.

Тётя Соня напрасно употребляла все усилия, чтобы дать мыслям детей другое направление и внести сколько-нибудь спокойствия, Зизи и Паф хотя и волновались, но ещё верили; что ж касается Верочки, – известие о том, что метель все ещё продолжается, заметно усиливало её беспокойство. По голосу тётки, по выражению её лица она ясно видела, что было что-то такое, чего тётя не хотела высказывать.

Все эти тревожные сомнения мигом, однако ж, рассеялись, когда тётя, исчезнувшая снова на четверть часа, возвратилась на детскую половину; с сияющим лицом объявила она, что граф и графиня велели одевать детей и везти их в цирк.

Вихрем всё поднялось и завозилось в знакомой нам комнате, освещённой теперь лампами. Пришлось стращать, что оставят дома тех, кто не будет слушаться и не даст себя как следует закутать.

– Пойдёмте теперь; надо проститься с папа и мама, – проговорила тётя, взяв за руку Верочку и пропуская вперёд Зизи и Пафа.

Мисс Блике и учительница музыки закрывали шествие.

Церемония прощанья не была продолжительна.

Вскоре детей вывели на парадную лестницу, снова внимательно осмотрели и прикутали и, наконец, выпустили на подъезд, перед которым стояла четырёхместная карета, полузанесённая снегом. Лакей величественного вида, с галунами на шляпе и на ливрее, с бакенами a l’anglaise[68], побелевшими от снега, поспешил отворить дверцы. Но главная роль в данном случае предоставлена была, впрочем, старому, седому швейцару; он должен был брать детей на руки и передавать их сидевшим в карете трём дамам; и надо сказать, он исполнил такую обязанность не только с замечательной осторожностью, но даже выразил при этом трогательное чувство умиленного благоговения.

Дверцы кареты захлопнулись, лакей вскочил на козлы, карета тронулась и тут же почти исчезла посреди метели.

VI

Представление в цирке ещё не начиналось. Но на масленице любят веселиться, и потому цирк, особенно в верхних ярусах, был набит посетителями. Изящная публика, по обыкновению, запаздывала. Чаще и чаще, однако, у главного входа показывались господа в пальто и шубах, офицеры и целые семейства с детьми, родственниками и гувернантками. Все эти люди при входе с улицы в ярко освещённую залу начинали в первую минуту мигать и прищуриваться, потом оправлялись, проходили – кто направо, кто налево вдоль барьера, и занимали свои места в бенуарах и креслах.

Оркестр гремел в то же время всеми своими трубами. Многие, бравшие билеты у кассы, суетились, думая уже, что началось представление. Но круглая арена, залитая светом с боков и сверху, гладко выглаженная граблями, была ещё пуста.

Вскоре бенуары над ковровым обводом барьера представили почти сплошную пёструю массу разнообразной публики. Яркие туалеты местами били в глаза. Но главную часть зрителей на первом плане составляли дети. Точно цветник рассыпался вокруг барьера.

Между ними всех милее была всё-таки Верочка!

Голубая атласная стёганая шляпка, обшитая лебяжьим пухом, необыкновенно шла к её нежно-розовому лицу с ямочками на щеках и пепельным волосам, ниспадавшим до плеч, прикрытых такою же стёганой голубой мантильей. Стараясь сидеть перед публикой спокойно, как большая, она не могла, однако ж, утерпеть, чтобы не наклоняться и не нашёптывать что-то Зизи и Пафу и не посматривать весёлыми глазами на тётю Соню, сидевшую позади, рядом с величественной мисс Блике и швейцаркой.

Зизи была одета точь-в-точь как сестра, но подле неё она как-то пропадала и делалась менее заметной; к тому же при входе в цирк ей вдруг представилось, что будут стрелять, и, несмотря на увещания тёти, она сохраняла на лице что-то кислое и вытянутое.

Один Паф, можно сказать, был невозмутим; он оглядывал цирк своими киргизскими глазками и раздувал губы. Недаром какой-то шутник, указывая на него соседям, назвал его тамбовским помещиком.

Неожиданно оркестр заиграл учащённым темпом. Занавес у входа в конюшню раздвинулся и пропустил человек двадцать, одетых в красные ливреи, обшитые галуном; все они были в ботфортах, волосы на их головах были круто завиты и лоснились от помады.

Сверху донизу цирка прошёл одобрительный говор.

Представление началось.

Ливрейный персонал цирка не успел вытянуться, по обыкновению, в два ряда, как уже со стороны конюшен послышался пронзительный писк и хохот, и целая ватага клоунов, кувыркаясь, падая на руки и взлетая на воздух, выбежала на арену.

Впереди всех был клоун с большими бабочками на груди и на спине камзола. Зрители узнали в нём тотчас же любимца Эдвардса.

– Браво, Эдвардс! Браво! Браво! – раздалось со всех сторон.

Но Эдвардс на этот раз обманул ожидания. Он не сделал никакой особенной шутки: кувыркнувшись раз-другой через голову и пройдясь вокруг арены, балансируя павлиньим пером на носу, он быстро скрылся. Сколько потом ему ни хлопали и ни вызывали его, он не являлся.

На смену ему поспешно была выведена толстая белая лошадь и выбежала, грациозно приседая во все стороны, пятнадцатилетняя девица Амалия, которая чуть не убилась утром, во время представления.

На этот раз все прошло, однако ж, благополучно.

Девицу Амалию сменил жонглёр; за жонглёром вышел клоун с учёными собаками; после них танцевали на проволоке; выводили лошадь высшей школы, скакали на одной лошади без седла, на двух лошадях с сёдлами, – словом, представление шло своим чередом до наступления антракта.

– Душечка тётя, теперь будет гуттаперчевый мальчик, да? – спросила Верочка.

– Да; в афише сказано: он во втором отделении… Ну что, как? Весело ли вам, деточки?

– Ах, очень, очень весело!.. О-че-нь! – восторженно воскликнула Верочка, но тут же остановилась, встретив взгляд мисс Блике, которая укоризненно покачала головою и принялась поправлять ей мантилью.

– Ну, а тебе, Зизи?.. Тебе, Паф, – весело ли?..

– А стрелять будут? – спросила Зизи.

– Нет, успокойся; сказано: не будут!

От Пафа ничего нельзя было добиться; с первых минут антракта всё внимание его было поглощено лотком с лакомствами и яблоками, появившимся на руках разносчика.

Оркестр снова заиграл, снова выступили в два ряда красные ливреи. Началось второе отделение.

– Когда же будет гуттаперчевый мальчик? – не переставали спрашивать дети каждый раз, как один выход сменял другой, – когда же он будет?..

– А вот, сейчас…

И действительно. Под звуки весёлого вальса портьера раздвинулась, и показалась рослая фигура акробата Беккера, державшего за руку худенького белокурого мальчика.

Оба были обтянуты в трико телесного цвета, обсыпанное блёстками. За ними два прислужника вынесли длинный золочёный шест, с железным перехватом на одном конце. За барьером, который тотчас же захлопнулся со стороны входа, сгруппировались, по обыкновению, красные ливреи и часть циркового персонала. В числе последнего мелькало набелённое лицо клоуна с красными пятнами на щеках и большою бабочкою на груди.

Выйдя на середину арены, Беккер и мальчик раскланялись на все стороны, после чего Беккер приставил правую руку к спине мальчика и перекувыркнул его три раза в воздухе. Но это было, так сказать, только вступление.

Раскланявшись вторично, Беккер поднял шест, поставил его перпендикулярно, укрепил толстый его конец к золотому поясу, обхватывавшему живот, и начал приводить в равновесие другой конец с железным перехватом, едва мелькавшим под куполом цирка.

Приведя таким образом шест в должное равновесие, акробат шепнул несколько слов мальчику, который влез ему сначала на плечи, потом обхватил шест тонкими руками и ногами и стал постепенно подыматься кверху.

Каждое движение мальчика приводило в колебание шест и передавалось Беккеру, продолжавшему балансировать, переступая с одной ноги на другую.

Громкое «браво!» раздалось в зале, когда мальчик достиг, наконец, верхушки шеста и послал оттуда поцелуй.

Снова всё смолкло, кроме оркестра, продолжавшего играть вальс.

Мальчик между тем, придерживаясь к железной перекладине, вытянулся на руках и тихо-тихо начал выгибаться назад, стараясь пропустить ноги между головою и перекладиной; на минуту можно было видеть только его свесившиеся назад белокурые волосы и усиленно сложенную грудь, усыпанную блёстками.

Шест колебался из стороны в сторону, и видно было, каких трудов стоило Беккеру продолжать держать его в равновесии.

– Браво!.. Браво!.. – раздалось снова в зале.

– Довольно! Довольно! – послышалось в двух-трёх местах.

Но крики и аплодисменты наполнили весь цирк, когда мальчик снова показался сидящим на перекладине и послал оттуда поцелуй.

Беккер, не спускавший глаз с мальчика, шепнул снова что-то. Мальчик немедленно перешёл к другому упражнению. Придерживаясь на руках, он начал осторожно спускать ноги и ложиться на спину. Теперь предстояла самая трудная штука: следовало сначала лечь на спину, уладиться на перекладине таким образом, чтобы привести ноги в равновесие с головою, и потом вдруг неожиданно сползти на спине назад и повиснуть в воздухе, придерживаясь только на подколенках.

Всё шло, однако ж, благополучно. Шест, правда, сильно колебался, но гуттаперчевый мальчик был уже на половине дороги; он заметно перегибался всё ниже и ниже и начинал скользить на спине.

– Довольно! Довольно! Не надо! – настойчиво прокричало несколько голосов.

Мальчик продолжал скользить на спине и тихо-тихо спускался вниз головою…

Внезапно что-то сверкнуло и завертелось, сверкая в воздухе; в ту же секунду послышался глухой звук чего-то упавшего на арену.

В один миг всё заволновалось в зале. Часть публики поднялась с мест и зашумела; раздались крики и женский визг; послышались голоса, раздражённо призывавшие доктора. На арене также происходила сумятица; прислуга и клоуны стремительно перескакивали через барьер и тесно обступали Беккера, который вдруг скрылся между ними. Несколько человек подхватили что-то и, пригибаясь, спешно стали выносить к портьере, закрывавшей вход в конюшню.

На арене остался только длинный золочёный шест с железной перекладиной на одном конце.

Оркестр, замолкнувший на минуту, снова вдруг заиграл по данному знаку; на арену выбежало, взвизгивая и кувыркаясь, несколько клоунов; но на них уже не обращали внимания. Публика отовсюду теснилась к выходу.

Несмотря на всеобщую суету, многим бросилась в глаза хорошенькая белокурая девочка в голубой шляпке и мантилье; обвивая руками шею дамы в чёрном платье и истерически рыдая, она не переставала кричать во весь голос: «Ай, мальчик! мальчик!!»

Положение тёти Сони было очень затруднительно. С одной стороны, сама она была крайне взволнована; с другой – надо было успокаивать истерически рыдавшую девочку, с третьей – надо было торопить мисс Блике и швейцарку, копавшихся с Зизи и Пафом, наконец, самой надо было одеться и отыскать лакея.

Всё это, однако ж, уладилось, и все благополучно достигли кареты.

Расчёты тёти Сони на действие свежего воздуха, на перемещение в карету нисколько не оправдались; затруднения только возросли. Верочка, лёжа на её коленях, продолжала, правда, рыдать, по-прежнему вскрикивая поминутно: «Ай, мальчик! мальчик!!» – но Зизи стала жаловаться на судорогу в ноге, а Паф плакал, не закрывая рта, валился на всех и говорил, что ему спать хочется… Первым делом тёти, как только приехали домой, было раздеть скорее детей и уложить их в постель. Но этим испытания её не кончились.

Выходя из детской, она встретилась с сестрой и графом.

– Ну что? Как? Как дети? – спросили граф и графиня.

В эту самую минуту из спальни послышалось рыданье, и голос Верочки снова прокричал: «Ай, мальчик! мальчик!..»

– Что такое? – тревожно спросил граф. Тётя Соня должна была рассказать обо всём случившемся.

– Ah, mon Dieu![69] – воскликнула графиня, мгновенно ослабевая и опускаясь в ближайшее кресло.

Граф выпрямился и начал ходить по комнате.

– Я это знал!.. Вы всегда так! Всегда!! – проговорил он, передвигая бровями не то с видом раздражения, не то тоскливо, – всегда так! Всегда выдумают какие-то… цирк; гм!! очень нужно! quelle idee!![70] Какой-то там негодяй сорвался… (граф, видимо, был взволнован, потому что никогда, по принципу, не употреблял резких, вульгарных выражений), – сорвался какой-то негодяй и упал… какое зрелище для детей!!. Гм!! наши дети особенно так нервны, Верочка так впечатлительна… Она теперь целую ночь спать не будет.

– Не послать ли за доктором? – робко спросила графиня.

– Tu crois? Tu penses? Quelle idee![71] – подхватил граф, пожимая плечами и продолжая отмеривать пол длинными своими ногами…

Не без труда успокоив сестру и графа, тётя Соня вернулась в детскую.

Там уже наступила тишина.

Часа два спустя, однако ж, когда в доме все огни были погашены и всё окончательно угомонилось, тётя Соня накинула на плечи кофту, зажгла свечку и снова прошла в детскую. Едва переводя дух, бережно ступая на цыпочках, приблизилась она к кровати Верочки и подняла кисейный полог.

Разбросав по подушке пепельные свои волосы, подложив ладонь под раскрасневшуюся щёчку, Верочка спала; но сон её не был покоен. Грудь подымалась неровно под тонкой рубашкой, полураскрытые губки судорожно шевелились, а на щеке, лоснившейся от недавних слёз, одна слезинка ещё оставалась и тихо скользила в углу рта.

Тётя Соня умилённо перекрестила её; сама потом перекрестилась под кофтой, закрыла полог и тихими, неслышными шагами вышла из детской…

VII

Ну… А там? Там в конце Караванной…

Там, где ночью здание цирка чернеет всей своей массой и теперь едва виднеется из-за падающего снега, – там что?..

Там также всё темно и тихо.

Во внутреннем коридоре только слабым светом горит ночник, прицепленный к стене под обручами, обтянутыми бумажными цветами. Он освещает на полу тюфяк, который расстилается для акробатов, когда они прыгают с высоты; на тюфяке лежит ребёнок с переломленными рёбрами и разбитою грудью…

Ночник освещает его с головы до ног; он весь обвязан и забинтован; на голове его также повязка; из-под неё смотрят белки полузакрытых, потухающих глаз.

Вокруг: направо, налево, под потолком – всё окутано непроницаемою темнотою и всё тихо.

Изредка раздаётся звук копыт из конюшни или доходит из отдалённого чулана беспокойное взвизгивание одной из учёных собак, которой утром во время представления придавили ногу.

Время от времени слышатся также человеческие шаги… Они приближаются… Из мрака выступает человек с лысой головою, с лицом, выбеленным мелом, бровями, перпендикулярно выведенными на лбу, и красными кружками на щеках; накинутое на плечи пальто позволяет рассмотреть большую бабочку с блёстками, нашитую на груди камзола; он подходит к мальчику, нагибается к его лицу, прислушивается, всматривается…

Но клоун Эдвардс, очевидно, не в нормальном состоянии. Он не в силах выдержать до воскресенья обещания, данного режиссёру, не в силах бороться против тоски, им овладевшей, его настойчиво опять тянет в уборную, к столу, где едва виднеется почти опорожнённый графин водки. Он выпрямляется, потряхивает головою и отходит от мальчика нетвёрдыми шагами. Облик его постепенно затушёвывается окружающею темнотою, пропадает, наконец, вовсе, – и снова всё вокруг охватывается мраком и тишиною…

На следующее утро афишка цирка не возвещала упражнений «гуттаперчевого мальчика». Имя его и потом не упоминалось; да и нельзя было: гуттаперчевого мальчика уже не было на свете.

Примечания

1

Глупый мальчик!.. (от нем. dummer Knabe).

2

Оставьте его (от нем. lassen sie ihn).

3

Очень хорошо (от нем. sehr gut).

4

Abs – отсутствует (от лат. absens).

5

Мистер (от фр. Monsieur).

6

Эй, вы, потише! (фр.)

7

Пошёл, пошёл, глупое животное! (фр.)

8

Мадам (фр.).

9

Генерал (фр.).

10

Любуясь голубым небом и зеленой травой, и молясь доброму Господу (фр.).

11

Ах, мой маленький друг! Отпусти его! Всё прошло, ничего не вернуть… Теперь ты и твоя семья – это все, что у меня есть и что я люблю… (фр.)

12

Моя тётя (фр.).

13

Извините, месье Буланофф! Как вы можете есть всё это? (фр.)

14

Снова, опять (фр.)

15

Но вы ещё не стары, мадам (фр.).

16

Старый? Старая, месье (фр.).

17

Херес, очень старый (фр.).

18

Очень старый (фр.).

19

Je – я, vieux – старый, vous – ты (фр.).

20

Я – старый (фр.).

21

Я (есть) старый (фр.).

22

Двойной (фр.)

23

Кофе с молоком (фр.).

24

Вы станете таким же знаменитым, как мой муж, генерал Мелинне (фр.).

25

Это я, месье (фр.).

26

Входите (фр.).

27

Мадам, вы знаете? Вы останетесь у нас! (фр.)

28

Навсегда? (фр.)

29

Прошу прощения (фр.).

30

Да, навсегда, мадам! (фр.)

31

О, как великодушны русские! (фр.)

32

И мой Париж… Месье (фр.).

33

Ваш Париж? (фр.)

34

Оставьте… Париж (фр.).

35

Дома, в Булановке (фр.).

36

Овсянку, и вам станет плохо… (фр.)

37

Плохо (нем.).

38

Сфискалить – наябедничать, донести.

39

Готово! (нем.)

40

Фискал – доносчик, ябеда.

41

Фроляйн Берта (нем.).

42

Вахлак – неповоротливый, невоспитанный, необразованный человек.

43

Дурные манеры! (фр.)

44

Фордыбачить – противоречить, упрямиться, дерзко отвечать.

45

Дети, время пришло (нем.).

46

Ха-ха! Глупый парень! (нем.)

47

Ужасно! (нем.)

48

Негодяй! (нем.)

49

Коленкор – плотная хлопчатобумажная ткань.

50

Я не сержусь… (нем.)

51

Также (фр.).

52

В гимназии… (нем.)

53

Итак… вчера… да… (фр.)

54

И когда я… (нем.)

55

Но клянусь Богом… (нем.)

56

Милостивый Господь… (нем.)

57

Я сказал и облегчил свою душу… (лат.)

58

Большое спасибо, спасибо… (нем.)

59

Мой дорогой маленький друг! Оставайся здоровым. Никогда не забывай: здоровье бежит галопом и возвращается бегом. Весь ваш J. M. (фр.).

60

Пруд, пруды (лат.).

61

Река, реки (лат.).

62

Очки без заушных душек (фр.).

63

И сильно! И сильно! (нем.)

64

Готовы! (нем.)

65

Свинья! (нем.)

66

Что здесь происходит? (англ.)

67

Ты думаешь? Ты полагаешь? Какая мысль!.. (фр.)

68

На английский манер (фр.).

69

Ах, боже мой! (фр.)

70

Какая идея! (фр.)

71

Ты думаешь? Вы думаете? Какая идея! (фр.)

Content

Николай Гарин-Михайловский, Николай Позняков, Антоний Погорельский, Аруадий Аверченко, Дмитрий Григорович
Гимназисты: истории о мальчиках XIX века

Николай Гарин-Михайловский 1852–1906 Детство Тёмы

Николай Позня́ков 1856–1910 Товарищ

Антоний Погорельский 1787–1836 ЧернаЯ курица, или Подземные жители

Аркадий Аверченко 1881–1925 Рассказы

Учитель Бельмесов

Экзаменационная задача

Дмитрий Григорович (1822–1900) Гуттаперчевый мальчик

Примечания